Лев Гурский

НИКТО, КРОМЕ ПРЕЗИДЕНТА

Убить человека стоит денег. Спасти человека стоит денег. И лишь сам человек – если он, конечно, не Рокфеллер – не стоит и цента.

Нельсон Рокфеллер

Не спрашивай о том, что президент может сделать для тебя. Лучше подумай о том, что ты можешь сделать для президента.

Ричард Никсон

Автор считает своим долгом предупредить: все события, описанные в романе, вымышлены. Автор не несет никакой ответственности за возможные случайные совпадения имен, портретов, названий учреждений и населенных пунктов, а также какие-либо иные случаи непредсказуемого проникновения чистого вымысла в реальность.

ПРОЛОГ

Здешние богатые особняки относились к морю, словно к дворовому хулигану, от которого приличным людям следует держаться подальше. Стоять вблизи от берега, вне охраняемой зоны, на самом краю дачного поселка осмеливались одни лишь деревянные коттеджи аборигенов, а все, кто ценил респект и безопасность, предпочитали отгородиться от возможного буйства стихий большой лагуной, соединявшейся с морем узким горлышком пролива. Даже когда снаружи штормило, на поверхности лагуны царил штиль. Тут можно было купаться почти без риска утонуть. Тут можно было подставлять бока и спины южному солнцу, лениво дрейфуя на пузатых надувных матрасах. Тут, наконец, можно было мирно расслабиться с удочкой – благо зажравшаяся рыбная мелочь пренебрегала хлебным мякишем и не утомляла элитных отдыхающих назойливым клевом.

Но в этом мире, представьте, находились и упорные рыбаки. Те, кому результат ловли был дорог не менее, чем сам процесс.

Один из таких, остроносый и белокурый милиционер средних лет в расстегнутой голубой рубашке и закатанных до колен серых форменных брюках, еще с пяти утра занял позицию неподалеку от проливчика. Он укрепил среди камней спиннинг, положил рядом сачок, неподалеку пристроил увесистый снаряд двухлитрового термоса. Фуражка, портупея и полбуханки черного хлеба в прозрачном пакете легли тут же – на заботливо расстеленную газетку. Пара сапог приютилась поодаль, но тоже в пределах двух-трех шагов.

Сам милиционер неподвижно сидел на плоском камне, глядя на воду. Он знал, чего хочет. Он умел ждать. И дождался. Солнце еще не начало жарить с дневным остервенением, когда рыбак приметил свою добычу, тускло блеснувшую в воде.

– Плыви сюда, милая, плыви, моя хорошая, ну давай, давай… – негромко проговорил он, зависая над расщелиной пролива. В правой руке милиционера уже трепетал в предвкушении сачок. – Шевелись, сволочь паскудная, не зли дядю…

Еще пара секунд – и результат рыболовных усилий сам прыгнул в объятия сачка.

– Умница, – похвалил милиционер и выудил свежий улов.

Это была не рыба. Это была всего лишь обычная «чебурашка», которую кто-то, избавив от пива, старательно закупорил вручную и отправил в плаванье налегке.

Рыбак, похоже, нисколько не огорчился. Он лишь хмыкнул, отложил сачок и посмотрел свою находку на просвет. Под слоем бурого стекла явно проглядывал… ага-а-а…

Сзади раздался царапающий нервы скрежет: так обычно трется полированными боками зажатая в тесном плену стеклотара.

Милиционер стремительно обернулся на звук – всем корпусом, словно по команде «кругом». Низкорослая старушка, нагруженная двумя плотно набитыми клетчатыми сумками, опытным глазом выцеливала новый трофей.

– Мужчина, очень извиняюсь, – со скромным достоинством начала она, – вам бутылочка не нуж… Ой, бля! – бабка вдруг заметила милицейскую фуражку на газете.

Хозяин фуражки нагнулся, поднял с земли крупный камень-голыш и угрожающе взвесил на ладони.

– Еще разок, мать, твои сумки здесь увижу, – без выражения произнес он, – я тебя, манда старая, даже в отделение не поведу. Я тебя просто на месте порву, как Тузик грелку, а клочки рыбам скормлю, на хер… Н-н-ну, быстро, свалила отсюда!

Бабка мелко-мелко закивала и тотчас же испарилась. Еще на пару мгновений в окрестном воздухе задержался стеклянный скрежет ее сумок. Потом истаял и он.

Лишь тогда милиционер наклонился над газетой, локтем сдвинул к краю фуражку, портупею и хлеб, а на освободившееся место положил бутылку. Найденным голышом тюкнул по размокшей пивной этикетке с надписью «Три толстяка» – резко, но без замаха, чтобы осколки не улетали далеко.

Внутри оказался сложенный в несколько раз тетрадный листок. Милиционер развернул его, прочел, ухмыльнулся. Одним движением смял листок в бумажный шарик, а вслух пробормотал:

– Робинзон, ну епт…

После чего вынул из кармана форменных брюк матовую коробочку мобильника и сделал три звонка.

Первый был самым кратким.

– Геннадий, – задушевно сказал милиционер, – ты придурок. Тебе же сто раз объясняли: ни-ко-го. В другой раз, если пропустишь на территорию хоть родную тещу, не посмотрю, что племяш. Ноги в жопу тебе засуну и с горы скину. А пока в этом месяце кукуй без премиальных. Да радуйся, что Собаковод наш в город отъехал…

Второй звонок был адресован какому-то Новикову. С ним говорящий церемонился еще меньше, чем с Геннадием. Минут пять он изводил собеседника затейливым, глумливым и потому особенно обидным матом. И лишь затем перешел к сути дела.

– Пиво ему, мудило, – сказал он, – ты должен подавать только дорогое – раз и только баночное – два. Ну какого хера ты ему дал «Три толстяка»? Из экономии?.. Оттуда я знаю, оттуда!.. Чего-чего? Он, говоришь, тебя сам попросил? А если бы он у тебя попросил пулемет или водолазный костюм?.. Короче, Новиков, как вернется Собаковод, ты ему лично доложишь. А ты не доложишь – я стукну… Никаких «но»! Оборзели тут все, я гляжу. Курортники, епт… Один, понимаешь, местную бабульку на территорию пустил, другой с пивной тарой напортачил… Да ни хера это не «мелочь»! И на меньшей ерунде люди сгорали… Во-во, заткнись и исполняй.

К третьему своему телефонному собеседнику милиционер обращался уже совсем иначе – вежливо, почти без мата и по имени-отчеству.

– Николай Сергеевич, он опять это сделал, – сообщил он в трубку. – Да, уже вторая попытка за лето… Да, я пресек. Но в следующий раз могу и не успеть… Какие мои соображения? Увозить его отсюда, а перед тем намылить холку – вот какие мои соображения… Шучу я, шучу. Сам знаю, что бить нельзя… Ну тогда по обычной схеме: палатку какую-нибудь там… Да не подлодку, а палатку. Или там базарчик какой, не в самом центре. Главное, чтоб погромче и чтоб носом его ткнуть в это дерьмо. Нагадил – получи… Именно… Харч ему, понимаешь, дают по высшему разряду, выгул ежедневный, подстилки меняют, а он вон чего творит… Ага… Но насчет увозить – я серьезно. Скажите Соба… то есть Фокину скажите, как вернется, что сваливать отсюда пора. Хватит с паршивца каникул. На обычном месте фиксировать его проще, и расходов меньше… Ну да… А вот за это спасибо… Нет, ничего, можно и в баксах, мы пересчитаем по курсу… Доброго здоровья.

Поговорив, милиционер сунул мобильник обратно в карман, поднял с газеты портупею. И до того, как надеть, машинально понюхал кожаные ремни. Портупея уже слегка прогрелась на солнце и издавала полузабытый запах добротного собачьего ошейника.

Прежняя работа была куда как приятнее, подумал милиционер. Правда, и ценилась она намного дешевле. Гавкать за копейки – поищите дурачков.

Он достал со дна фуражки пачку лондонского «Данхилла», щелкнул позолоченным «Ронсоном» и не торопясь закурил.

ЧАСТЬ I. ЖМУРКИ

1. МАКС ЛАПТЕВ

Непрофессионализма на дух не выношу. Не перевариваю. Едва только его чую, как сразу начинаю заводиться и тихо свирепеть – словно я не капитан ФСБ с десятилетним стажем оперработы, а древний дедок-правдоискатель, контуженный в голову пенсионной реформой: кошмар собеса, ужас ДЭЗа, гроза кошатниц и рок-н-ролла. На лице я умею хранить невозмутимость, хотя внутри кипит-бурлит паровой котел. Коллеги привыкли к моей маленькой слабости, но этот молодой парень в модной белой рубашке был, похоже, новым пополнением и не успел узнать капитана Лаптева с плохой стороны.

– Что это, по-вашему? – Я показал ему на бурое пятно размером с десятикопеечную монету.

– Где? – переспросило это чудо в белом, бездарно притворяясь близоруким. – Где? Не вижу.

– Вот здесь. Вот. Рядом с моим пальцем.

Парень выкатил глаза, наклонился и сделал вид, что старательно приглядывается к пальцу. Я поборол искушение ухватить его за молодой нос, а потом слегка поводить вправо-влево.

– Ах, здесь! – произнес тип преувеличенно бодрым голосом. – Действительно, легкое пятнышко. Как же я не обратил внимания? Соком томатным, наверное, капнул кто-нибудь. Ничего серьезного.

– Это не сок, – сказал я с нажимом. – И меня крайне удивляет, что вы его не заметили.

– Значит, красное вино. Тоже пустяки.

– Нет, не вино.

– Клюквенный морс?

– Нет.

– Вишневый сироп?

– Нет.

– Масляная краска?

– Нет.

– Все, сдаюсь, – сказал парень, как будто он находился не на службе, а участвовал в телевизионной «Угадайке». – И что это такое? Мне уже самому любопытно.

Ему, видите ли, лю-бо-пыт-но! Ладно, приятель. Пеняй на себя.

– Есть у вас тут какой-нибудь железный предмет? – спросил я этого наглеца самым беспечным тоном, чтоб раньше времени не напугать. – Потоньше.

– А зачем вам?

– Фокус покажу.

Парень пошарил на полках и извлек из какой-то коробки большой гвоздь – очень ржавый и довольно острый. Прекрасно. То, что доктор прописал.

– Такой сгодится?

– Более чем. – Я взял гвоздь правой рукой, а левой внезапно перехватил ладонь этого типа и с силой прижал к крышке стола.

– Эй, вы чего? – занервничал парень и попытался вырваться.

Хо-хо, парниша: я этот захват проводил в своей жизни раз пятьсот. Практики воз и маленькая тележка.

– Хочу обогатить вас полезным опытом, – мягко объяснил я. – Человеку вашей профессии не помешает знать, откуда берутся такие пятна… Рукой не дергайте, я ведь могу и промахнуться. Тогда будет хуже.

– Не надо, – зашептал парень. Его лицо сделалось белее модной рубашки. – Я… я уже понял…

– А по-моему, нет. Глядите сюда. Это будет быстро. Раз!

– Ох! – выдохнул парень. – Ух! – Теперь на его белоснежной манжете образовалось такое же пятно. Только большое и свежее.

У меня в кармане телефон сыграл мелодию из «Генералов песчаных карьеров».

– Ты где? – спросил Голубев. – Опять дрессируешь экспертов из техотдела?

– Никак нет, товарищ генерал, – доложил я шефу. – Я на первом этаже, в нашей новой химчистке. Бьюсь за права потребителя. Неделю назад отнес им куртку, а они сегодня возвращают ее мне с моим же пятном от ржавчины, которое я посадил, когда перебирал лодочный мотор. Вычистили, называется…

Перед тем как открыть у нас внизу ведомственную химчистку, штатным сотрудникам Управления клятвенно наобещали, что возьмут туда одних асов из химвойск, способных вернуть любой ветоши кондицию свадебной фаты. Экспресс-методом, всего за сутки. По новой супертехнологии, украденной у японцев орлами из Службы внешней разведки. Под это великое дело из наших зарплат автоматом удержали по пять процентов. А грязь и ныне там. Полагаю, хваленый метод был украден у японцев еще Рихардом Зорге. Просто рассекретили его только сейчас.

– Так, может, они пока не умеют отчищать эти пятна? – заинтересовался генерал. – Ну, типа, квалификацию еще не набрали?

– Может, – согласился я, поглядывая на парня в белой рубашке, сердито колдующего над своей испачканной манжетой. На столике перед ним сразу выросла разноцветная гора склянок. В воздухе уже пованивало чем-то едким. – Думаю, теперь у них появится стимул. Так что, товарищ генерал, если у вас в гардеробе найдется что-нибудь ржавое…

– Этого добра, Макс, навалом, – завздыхал в трубке Голубев. – Думаешь, у одного тебя есть старый лодочный мотор? Я когда свой первый «Вихрь» брал, в шестьдесят четвертом… Тьфу ты, Лаптев, совсем задурил мне башку своей химчисткой! – спохватился вдруг шеф. – Бросай все и чтобы через десять минут был у меня в кабинете! Мухой! И разработку по Нагелю с собою бери!

«Десять минут» – это уж старик загнул. Даже если бы наши лифты работали не в аварийном, как всегда, а в редчайшем штатном режиме, я все равно никак не успевал за такое короткое время обежать половину здания, взять из своего сейфа дело Нагеля, вернуться в главное крыло, взвиться на генеральский этаж, пройти там на входе радиометрический контроль и муторную процедуру сканирования радужки (вдруг под маской Лаптева скрыт Усама Бен Ладен с атомной бомбой в жилетном кармане?) и лишь после этого попасть в приемную, где секретарша генерала Сонечка Владимировна еще трижды подумает, пускать тебя сразу к шефу или помариновать для порядка. Я давно смекнул, что Голубев нарочно назначает нереальные сроки: пусть, мол, подчиненный, опаздывая на доклад, заранее чувствует себя виноватым. А раз так, зачем мне гнаться за олимпийским рекордом? Семь бед – один ответ.

– Почему так долго, капитан Лаптев? – исподлобья буркнул шеф, завидев меня в дверях. – Спишь на ходу, что ли?

– Так точно, – бодрым тоном отрапортовал я. – Синдром хронической усталости, товарищ генерал. Чума ХХI века. Лечится отдыхом. Американский госдеп, я слышал, своим сотрудникам отпуска уже увеличил.

– С чего бы это ты устал? – Мой тонкий намек насчет отпуска Голубев, разумеется, пропустил мимо ушей. – Уж с делом Нагеля ты не перетрудился, не ври.

Генерал был прав, как никогда. Многолетнюю головную боль ЦРУ, МИ-5, Сепо и нашей Конторы, международного террориста Карла Нагеля в последний раз сцапали в России, но без моего участия. Я курировал операцию лишь на первом этапе, а потом инициатива плавно перетекла к Владику Хазанову из санкт-петербургского Управления. Ребята у него грамотные, ничего не скажешь. С некоторых пор они взяли на баланс хиреющее издательство «Пигмалион» и сделали из него отменную ловушку-липучку.

Впервые «Пигмалион» провел эффектную акцию года три назад, когда какие-то безголовые идиоты выбросили на рынок «Кулинарную книгу диверсанта» – толстый том с полусотней нешуточных рецептов изготовления бомбочек в домашних условиях. На наше счастье, книга вышла маленьким тиражом, стоила дорого и расходилась так себе. Тупо изымать том из продажи означало бы немедленно подогреть к нему интерес. Хазанов поступил умнее. «Пигмалион» быстро наводнил рынок своей «Записной книжкой диверсанта», которая стоила в три раза дешевле и содержала целых сто опасных рецептов с красочными иллюстрациями. Вот только читатели, пожелавшие всерьез изготовить взрывчатку способом Владика Хазанова, могли бы с таким же успехом пытаться сделать нитроглицерин по описанию Жюля Верна.

Другое крупное достижение Хазанова было, по сути, отдано американцам – ума не приложу, в обмен на что. До сих пор мало кто в курсе, что «пигмалионы» приложили руку к пленению Саддама Хусейна. Под конец второй войны в заливе они выпустили роскошное издание лирических стихов иракского диктатора и перечислили ему довольно приличный гонорар. Саддам купился, как мальчик. И дело было вовсе не в сумме: просто от денег, заработанных – возможно, впервые в жизни! – порядочным путем, диктатор физически не смог отказаться. Ну а дальше оставалось только проследить извилистый путь платежа и спокойно брать поэта в его землянке вместе с роковым банковским чеком, прижатым к груди.

Карла Нагеля тоже подловили на мелком авторском тщеславии. Люди Хазанова тиснули его хвастливые «Мемуары» и посулили ударную раскрутку книги во всей Европе. Требовался пустяк: приезд самого мемуариста, всего на один день, – для раздачи автографов и поедания икры. В Москве светиться лишний раз осторожный сукин сын, наверное, не решился бы. Но к презентации в северной столице, родном городе российского президента Волина, он отнесся трепетно. Там, на берегах Невы, его и повязали. Даже не дали сфотографироваться на фоне Александрийского Столпа…

– Так точно, – пришлось мне сознаться. – С Нагелем я не переработал, товарищ генерал. Это чистая победа Хазанова, ему и закрывать дело. Разрешите доложить о последней фазе?

Последняя, самая приятная фаза состояла во вторичной экстрадиции Нагеля обратно к шведам, чья Секретная полиция вновь доблестно лопухнулась полгода назад, когда средь бела дня потеряла голубчика в шхерах. Гуннар Ларсен, толстый хитрюга из Сепо, сделал много мелких подлянок нашим ребятам с Северо-Запада. Умыть его было давней мечтой всего петербургского Управления.

– Питерцам, ты говоришь, закрывать… – будто бы в раздумье протянул шеф, взяв у меня папку с делом. И по той небрежности, с какой он пролистывал бумаги, я понял, что вызвал он меня совсем не ради террориста Карла Нагеля. Чихать он уже хотел на Карла Нагеля. Справились, и ладно.

Я браво выпятил грудь и щелкнул каблуками, всем своим видом показывая, что готов к новому заданию Родины. Генерал догадался, что я догадался, и не стал тянуть ведомственного кота за хвост.

– Займешься другой работенкой, – приказал он. – Тебе, конечно, известен Звягинцев… Ну этот, резиновый олигарх.

– Известен, товарищ генерал, – кивнул я.

Олигархи сегодня измельчали – как земная фауна после ледникового периода. Прошли времена, когда по Руси бродили, важно переступая огромными лапами-тумбами, нефтяные динозавры, алюминиевые бронтозавры и прочая непуганая тварь юрского периода нашей демократии. Последнего такого былинного великана, хозяина контрольного пакета «Пластикса», наш самый гуманный в мире суд окончательно выпотрошил месяцев восемь назад. Гиганты пали – и теперь до звания олигархов приходится подтягивать всякую живность крупнее циркового пони. Тех, кто лишь мечтать мог о звездных рейтингах «Форбса» и довольствовался скромными сотнями или даже десятками миллионов вместо миллиардов. Звягинцев был именно из таких. Он ковал свои главные бабки на выпуске презервативов. Реклама хвастливо уверяла, что они втрое прочней индийских аналогов. Если так, то делали их, наверное, из той же резины, что и покрышки для КамАЗов.

– Тогда без предисловий. Сразу к делу. – Генерал отправил пухлое досье Нагеля в нижний ящик стола, а из верхнего достал тоненькую картонную папочку. – По нашим данным, – объявил он, – этого самого Звягинцева похитили. Возможно, с целью получения выкупа. Тебе поручено разобраться и доложить. Первый рапорт представишь через неделю… Ну, Макс, какой вопрос ты обязан мне сейчас задать?

Дурак я был, если бы его не задал.

– Почему мы, товарищ генерал? Почему не МВД? Презервативы, насколько я помню, не входят в реестр стратегической продукции. То есть мотив экономбезопасности страны отпадает.

– Верно мыслишь, Макс, – одобрил шеф. – Ты прав, это прямое дело ментов. Но есть одна закавыка. Жена его, Сусанна Звягинцева – до замужества, кстати, Эдельман – с ходу дала интервью журналисту из «Фигаро». И там, между прочим, клеветнически намекнула, будто бы к пропаже имеет отношение ФСБ. Сегодня эту байду перепечатал у французов наш «Московский листок». Теперь вонь пойдет по всей Москве. Чтобы пресечь слухи, нам, то есть уже тебе, надо будет по-быстрому разрулить ситуацию. На одном киднэппинге особо не зацикливайся. То ли похитили его, то ли просто грохнули, хрен теперь разберешь. Могли подгадить конкуренты, кредиторы и вообще все те, кому он здорово насолил. Такие наверняка есть. И по женской линии толково пройдись. Сусанна – та еще штучка… Короче, не мне тебя учить.

Примерно к середине генеральского монолога у меня на языке завертелся подлый вопросик, озвучивать который мне ужасно не хотелось. Ну совершенно никак. Однако он так сильно просился наружу, что шеф, должно быть, заметил следы борений на моем лице.

– Еще что-то интересует? – добродушным тоном осведомился он. – Выкладывай, Макс, не стесняйся.

Мысленно я втянул голову в плечи, представив, как разнесутся сейчас по кабинету громовые голубевские матюки. А, была не была! Пролетариям ГБ нечего терять. Майорство мне все равно не светит, а из капитанов не попрут. Рабочими лошадками вроде меня даже генералы не бросаются – иначе кто им пахать будет?

Я выдохнул, преданно посмотрел шефу в глаза и спросил:

– А мы, товарищ генерал, правда не причастны к похищению?

2. BASIL KOSIZKY

Когда мне стукнуло пятнадцать, сестра моей матери Степанида Кондратьевна разложила карты и нагадала юному Василю дальнюю дорогу и светлое будущее: карьера должна была привести меня в кресло генерального секретаря – ни больше, ни меньше. Я, конечно же, не поверил доброй тетке и засмеялся. Генеральным секретарем был еще крепкий Брежнев, и это казалось на века.

Второй раз я припомнил с улыбкой теткино пророчество уже в 91-м, много лет спустя, когда навернулась КПСС вместе с ее генсеком, и следом за ней рассыпался Союз. Москва стала заграницей, мой Киев – столицей государства, а клерк республиканского Министерства закордонных справ Василь Козицкий уверенно попер в гору и без малого пятилетку пробыл на завидной должности посла в России. Затем я почти два года, между Тарасевичем и Самойленко, нес тяжкий груз премьерства, а после наступило томительное затишье – хоть мемуары сочиняй. Однако едва я уверился, что так и закончу трудовую биографию на посту зицпредседателя среднего канадо-украинского банчонка, меня вдруг двинули в структуры ООН. Да так швыдко, что последующие полтора года жизнь моя больше всего смахивала на полет мячиков для гольфа под ударами клюшки опытного игрока. От лунки к лунке, только ветер в ушах свистит. Вжжжик! – и я второе лицо делегации Украины на Генассамблее ООН. Вжжжик! – и я уже Первый секретарь постпредства Украины при Отделении ООН в Женеве. Вжжжик! – и меня перемещают в Нью-Йорк, послом и постпредом Украины при ООН. Вжжжик! – и освобождается вакансия первого зама Гектора Ангелопулоса, главной шишки ООН, а у нашей страны как раз поспевает обещанная квота на это место.

На непыльной должности первого зама я бы застрял надолго, поскольку осторожный Гектор не делал резких движений ни в какую сторону и оттого нравился странам большой пятерки Совбеза. Но тут невидимый игрок в гольф нанес еще один точный удар. Во время визита на Кипр вертолет, где находились Ангелопулос со свитой, потерпел катастрофу: лопасть задела за флагшток. Если бы Гектор погиб, то на его место, поскорбев месяцок-другой, отыскали бы равную замену; так уже было в 61-м, после аварии Дага Хаммаршельда. Но Ангелопулос, весь переломанный, остался жив. И пока его собирали по косточкам в центральном военно-морском госпитале США, пока заживляли ожоги и штопали порванную селезенку, заведовать Объединенными Нациями поручили мистеру Basil Kosizky. На время. До выздоровления главного лица. Подсиживать босса было не в моих правилах, поэтому я честно надеялся на возвращение Гектора. Вышло, однако, по-иному. В верхах рассудили, что лечение затягивается на непонятный срок и пора думать о преемнике. К тому моменту m-r Kosizky уже полгода де-факто руководил ООН, вполне устраивая большинство стран-участников. А от добра добра не ищут.

В общем, две недели назад я получил предложение, от которого не смог отказаться, – и при этом сразу вспомнил о давнем карточном раскладе моей незабвенной тетушки Степаниды. Все сходится. В ООН есть должность Генерального секретаря. И ее действительно могу занять я, Василь Козицкий. Не смешно ли?

Из пяти постоянных членов Совбеза, способных наложить на меня вето, четыре уже проявили лояльность к мистеру Kosizky. Штаты – потому что альтернативой мне был сириец. Соединенное Королевство – потому что «за» были американцы. Китай – потому что ждал от Штатов тарифных уступок и не хотел ссориться по мелочам. Франция – сам не знаю почему. Видимо, из-за моего неплохого прононса. Или, может, в имени моем нашли нечто галльское? Базиль де Кози. В родословной у меня определенно не без француза.

Оставалась Россия. Первые жесты Смоленской площади вроде бы обнадеживали, но Старая площадь, хоть и не обозначала своего категорического «нет», не говорила пока и уверенного «да». Требовалась личная разведка. Визит в Москву и.о. генсека ООН стал необходимостью. Официальный повод для поездки я отыскал минут за десять, на перекройку моего графика встреч и согласование с Протокольным отделом Кремля ушло трое суток. Остальное было делом техники. Двенадцать часов назад реактивный «Боинг» с нашим фирменным веночком на фюзеляже взлетел из аэропорта имени Кеннеди, и вот я уже любуюсь водами Москвы-реки из окна своей временной – на ближайшие три дня – резиденции возле Крымского моста. Да будет благословенна память первого генсека Трюгве Ли, который, говорят, лично выбрал этот чудный домик в стиле модерн. Три этажа, высокие потолки, дюжина балкончиков с видом на реку. Правда, ни на один из них мне выйти нельзя: Сердюк не пустит.

– Ну что, пан Сердюк, – подначил я своего начальника охраны, – выйдем покурим на балконе перед ужином?

Сердюк нехотя оторвался от горы макулатуры, которую накупил в «Шереметьево-2», желая насладиться кириллицей. В Нью-Йорке ему ежедневно перепадало всего две-три газеты на русском, а тут в одном киоске их было штук пятьдесят. С картинками, анекдотами, жареными сплетнями и его любимыми кроссвордами для троечников.

– Василь Палыч, я же объяснял вам тыщу раз, – скучным голосом проговорил он. – Вы прям как дитя малое. Там ведь заграждение не сплошное, не бронированное. Выше диафрагмы – вообще открытое пространство. Любой снайпер влезет на высотку на той стороне реки, а для прицельной стрельбы в ясную погоду… Эй, вы чего, опять шутите, что ли?

– Просто проверяю вашу бдительность. Все хорошо. Во! – Я показал ему большой палец, и умиротворенный начальник охраны тут же снова зарылся в свои газеты.

Сердюк охранял и посла Козицкого, и премьера Козицкого, и даже банкира Козицкого. Только перетащить в Штаты мне его удалось не сразу: американская бюрократическая машина и такая же украинская двигались навстречу друг другу со скоростью улитки. Пока полз рутинный документооборот между департаментом Внутренней безопасности ООН и кадровым подразделением киевской Безпеки, Сердюк был прикомандирован к оборонному ведомству Республики Украина, где томился в Отделе перевооружения. Вопреки вывеске, занимались там не заменой старых танков на новые, но реформой названий. Изгоняли москальский дух из военных терминов. Мой охранник внес ценный вклад в обороноспособность страны, переименовав «пiдлодку» в «субмарiну», – после чего с великой радостью присоединился ко мне в своей привычной должности.

Если не считать его тяги к бульварным изданиям и нехватку юмора, Сердюк был идеальным бодигардом. В его присутствии из всех возможных видов смерти гибель от рук террориста мне грозила в последнюю очередь. Да и террористы сегодня предпочитают выбирать в мишени граждан попроще, без оружия и охраны. Во времена своего банкирства я больше опасался не за себя и не за супругу Олесю Ивановну, а за клиентов. Легче рвануть операционный зал, чем директорский «Мерседес». К счастью, бог и Сердюк упасли меня от эксцессов…

– Василь Палыч, а вы Звягинцева знаете? – Сердюк выглянул из газет, прерывая мою медитацию.

– Какого, режиссера? – машинально спросил я.

У меня в мозгу иногда застревают не относящиеся к делу фамилии. Около года назад, когда дипломат Козицкий еще кантовался в Европе, его занесло на какой-то кинофестиваль. Помню фильм ужасов про двух пацанов и робота, который зачем-то притворялся их отцом. Когда этот терминатор шмякнулся с верхотуры и из него посыпались шестеренки, я сбежал из зала.

– Зачем режиссера? Олигарха, – уточнил мой охранник. – Крупного, тут написано, производителя…

В этом месте Сердюк слегка замялся: так уже не раз бывало, когда ему попадалось неподобающее для моего уха словечко. Он вытащил из кармана затрепанный словарик, перелистал, молча шевеля губами, и с облегчением нашел приличную замену:

– …контра-цеп-тивов. Тут пишут, что этого чудака сперли. Баба его места себе не находит. Чуть ли не лимон предлагает за помощь в розысках. Теперь контра… цептивы подскочат в цене, наверняка.

– Там так написано?

– Нет, это я своим умом прикинул, – солидно ответил Сердюк. – Закон экономики, Василь Палыч, вы же лучше меня знаете… Эх, черт, надо мне было в аэропорту затовариться упаковкой штук на сто, про запас.

Мечтатель-хохол не переставал меня удивлять. Личная жизнь Сердюка протекала на моих глазах и, ввиду серьезного его отношения к службе, интенсивностью не отличалась. При нынешних темпах разврата этой упаковки хватило бы ему лет на пять.

– Неужели больше ничего интересного вы здесь не вычитали? – Я счел нужным перевести разговор на другую тему.

– Много, много интересного, – заверил меня Сердюк, – даже и про нас есть. Пишут… где это я находил?.. Ага, в новостях, вот пожалуйста, читаю: «Исполняющий обязанности Генерального секретаря ООН Василий Пэ Козицкий прибыл в Москву с трехдневным рабочим визитом»… Слушайте, а почему «рабочим»? Они намекают, что вам здесь работать придется? А я-то думал, у нас в Москве одна протокольная мелочовка, щадящий режим охраны, П-4. Я потому и взял с собою только троих: Дюссолье, Палинку и австрияка этого, Шрайбера…

– Нет-нет, газетчики перепутали, – успокоил я всполошившегося Сердюка. – Рядовой протокол. Сейчас вот отсижу в президиуме культурной конференции, завтра отмечусь в Кремле, послезавтра совместное посещение синтез-балета в Большом. И домой.

Бывший мой босс Гектор любил повторять: «Был бы визит, а рабочим я его сделаю сам». Чистым протоколом была только сегодняшняя конференция – мой запоздалый долг ЮНЕСКО. Главной же целью поездки были, естественно, обе встречи с президентом Волиным, причем на вторую, неформальную, я возлагал особые надежды. За три часа сидения в одной театральной ложе нетрудно выяснить, имеет ли Москва что-нибудь против меня, а если да, то как с этим справиться. Давным-давно, когда я еще был послом Украины, мне случилось мельком законтачить с Волиным – тогда еще некрупным чиновником кремлевской администрации. В ту пору он производил благоприятное впечатление. Деликатный парень, исполнительный, без признаков гонора. Но фиг его знает, какой он сейчас. Высокие посты, всем известно, портят людей. Может, и я, сделавшись генсеком, сосредоточу в своих руках огромную власть и превращусь в натурального крокодила.

– Василь Палыч, а что такое синтез-балет? – подал голос Сердюк.

– Это новое изобретение, вроде солянки, – важно объяснил я своему бодигарду. Благо мне самому растолковали эту премудрость на прошлой неделе, и я еще не успел забыть. – Будут и танцы, и пантомима, и лазерное шоу – все в одном флаконе… Между прочим, роль Марфы станцует твоя разлюбезная Светлана Васильчикова.

– Шутите! – Сердюк всплеснул руками, роняя газеты. – Честное слово?

Этой весной мадам Васильчикова одарила Штаты гастролью в составе сборной труппы «Bolshoy в Нью-Йорке». Одно представление этой дикой халтуры в кокошниках и соболях мне, скрепя сердце, пришлось высидеть вместе с президентом Индонезии. Тот был в восторге от русской экзотики, а в еще большем восторге был Сердюк – от Васильчиковой. Он искренне считал эту брунгильду в пуантах 44 размера образцом женской красоты и грации.

– Честное ооновское, – поклялся я. – Станцует. Зуб даю. Мне программу прислали по факсу.

– Тогда я возьму с собой стереотрубу… – в радостном оживлении сообщил мне Сердюк. Но тут же, покраснев, добавил с преувеличенной деловитостью: – …в смысле чтобы зрительный зал сверху осмотреть. На предмет снайперов.

3. ШКОЛЬНИК

– …Нет, Федя, это не Жванецкий! Напоминаю, что до третьего раунда можно было не спешить называть имя гостя. К сожалению, наш Федор Петрович Кашинцев, сектор номер три, поторопился и не угадал. Но! Его идея была интересной и остроумной. Давайте же поаплодируем Федору Петровичу. На сегодня он выбывает из игры, а мы с вами уходим на пять минут рекламы!

На мониторах пошла веселенькая компьютерная заставка. Дети с поросячьим визгом устремились кто в туалет, кто к автоматам с бесплатной «Пепси» и леденцами. Я же утер трудовой пот и поплелся из студийного павильона на лестницу – курить и расслабляться.

Расслабиться не вышло. Едва я запалил свою «Яву», как услышал сверху:

– Добрый ве-е-е-чер, Лев Абрамович!

По лестнице спускались Миша Леонтьев вместе с каким-то болотным хмырем полузнакомого вида. То ли социологом, то ли сексологом, то ли астрологом – вечно я путаю этих довольных жизнью дуремаров, перебегающих с канала на канал. Миша, как всегда, был со мною барственно-приветлив, зато полузнакомый хмырь не церемонился. Проходя мимо, он похлопал меня по плечу и хихикнул: «Привет, Школьник!» А на середине лестничного пролета обернулся и дурашливо продекламировал: «Учиться, учиться и учиться!»

Скотина, уныло подумал я. Еще один фигляр хренов – какой, интересно, по счету у меня? Стотысячный, наверное. Ну почему, скажите на милость, мне не быть хотя бы Рабиновичем? Достойная фамилия. Откровенная и прямая. С отчасти криминальным – что сегодня небесполезно – намеком на того самого Рабиновича, который ходил на дело. Ладно, пусть не Рабинович. Я даже готов носить неразгрызаемую, как старая слежавшаяся вобла, фамилию Каценеленбоген и с затаенным ехидством наблюдать за муками кадровиков. Но не повезло. Наш еврейский бог оказался таким же чертовым юмористом, как и его скандинавский кореш, глумливый пакостник Локи. В результате я родился Школьником.

С этим клеймом более-менее терпимо было только в школе. Уже в Гнесинке, где я постигал теорию музыки, каждый третий баритон и каждый второй бас считали необходимым гыгыкнуть при встрече и сморозить какую-нибудь глупость про школьника, забывшего дома дневник. В армии сержант-молдаванин, кряжистый, как старый бук, и такой же башковитый, упорно считал меня второгодником, которого выпихнули на срочную из последнего класса. В музыкальном журнале, куда я после армии пришел в отдел критики, меня держали за малыша лет двадцать и продолжали посылать за пивом и сигаретами, даже когда я приблизился к сороковнику и стал ответсеком. «Эй, Школьник, сгоняй по-быстрому в магазин! Ну не упрямься, коллектив ждет, давай-давай!» Одно время я был близок к тому, чтобы сдать бастион и взять фамилию жены. Но та, как назло, носила старинную поповскую фамилию. От превращения в Льва Абрамовича Крестовоздвиженского меня удержало природное чувство гармонии.

При совке я был приговорен до старости ходить в юношах. Моя фамилия настраивала всех на легкомысленный лад. Таких не выдвигали на большие посты – что, мол, еще за Школьник в нашем взрослом учреждении? Не смешите серьезных людей. Началом своей карьеры в правительстве я был обязан путчу и недолгому демократическому разброду в кадрах, когда на должности ставили кого ни попадя – лишь бы не идиот и не красный. В своем Минкульте я поднимался по ступенечкам, не пропустив ни одной: референт, ведущий специалист, завотделом, завсектором, замминистра, первый замминистра и, наконец… Ура-ура. Школьник стал начальником. Удивительно, что из министров меня турнули лишь при Волине, и то далеко не сразу, а когда премьером поставили Клычкова. В прежних правительствах, где тон задавали аспиранты и завлабы, был уместен и Школьник. В новом кабинете министров, очень похожем на старый партхозактив, Школьнику места, само собой, не нашлось. Вместо меня на культуру бросили Колюню Соловьева, моего однокашника по институту Гнесиных и не то двоюродного, не то троюродного племянника «Подмосковных вечеров». Номенклатурный зад анкетно безупречного Колюни за три секунды овладел моим бывшим креслом. Я в нем хотя бы ерзал. Теперь оттуда не слышны даже шорохи…

– Лев Абрамыч! – На лестницу высунулась очкастая голова моего режиссера Татьяны. – Рекламный блок закругляют через полторы минуты, детей мы уже согнали. Я иду за пульт, и вы не задерживайтесь.

– Да-да, – сказал я, – докуриваю.

Не надо думать, что я не страховался и заранее не подстелил себе соломки. Подстелил, аж целую копну. Мой всегдашний пессимизм сделал меня осмотрительным. Еще за полгода до финального пинка я зарезервировал себе проект на главном федеральном канале. Прямой эфир дважды в неделю, прайм-тайм, развлекательно-познавательное шоу «Угадайка» для всей семьи. Кому, как не Школьнику, работать с детьми? Я вписался. Нет шоу, кроме «Угадайки», и Лев Абрамыч – пророк ее! Две дюжины сопляков от пяти до пятнадцати за час сорок, минус реклама, должны сообразить, что за гость прячется под маской. Моя задача – отвечать на их наводящие вопросы. Задача гостя – молчать в тряпочку, но быть готовым к шестиминутному монологу в конце, когда его разоблачат. Несложно. Даже детсадовец поймет…

– Лев Абрамыч! Время!

– Иду, господи, иду.

На полпути я попался в руки гримеру, обсыпавшему мне пудрой нос, лоб и одну щеку, а затем возник на подиуме – в то мгновение, когда рекламщики убрали заставку.

– Итак, друзья, мы открываем заключительную часть игрового шоу «Угадайка». Напоминаю, что у каждого игрока осталось право всего на один вопрос ко мне, потом им придется дать свой ответ… Та-ак, вижу. Поднесите микрофон к сектору один. Всем внимание: вопрос задает Иван Васильевич Коновалов!

Иван Васильевич, белесый клоп лет пяти, напрягся от волнения и выдал:

– Лев Абламыч, он подалки любит далить?

Я скосил глаз в свою шпаргалку. Хм. Ничего такого о нашем госте там не говорилось. Но, с другой стороны, кто же не любит делать подарки близким? В моем бегунке нигде не сказано, что он – патологический жмот. Значит, импровизируем в пользу клиента.

– Думаю, Ванечка, что любит.

– Тогда у меня есть ответ. Это… это… это Дед-Молоз!

Весь первый сектор, где подобрались такие же клопы, довольно зааплодировал, убежденный в победе своего Вани. Из крайнего, шестого сектора, где давно не верили ни в Деда-Мороза, ни в деда Мазая, ни даже в Шварценеггера, наоборот, раздались свистки и дружное улюлюканье. Сектор номер три состорожничал и промолчал: ровесники Феди Кашинцева в существовании нашего Мороза уже сомневались, но импортный Санта-Клаус был для них пока непреложной реальностью.

– К сожалению, это не Дед-Мороз. – Я развел руками. – Иван Васильевич Коновалов на сегодня выбывает из игры. Но его смелая версия достойна специального приза «Угадайки». Аплодисменты! Сектор шесть, присоединяйтесь. Будете свистеть, засчитаю вам поражение.

Детские ладошки не могли отбить нужных децибел, и Татьяна с пульта прибавила к ним пару слоев «фанеры». Под коллективные звуки оваций Ванечку утешили огромной, в половину его роста, красной пожарной машиной. А я тем временем уже направлялся к новому игроку, который рвался в бой.

– Микрофон – в сектор четыре. Вопрос задает Дмитрий Дмитриевич Ванюков. Слушаем тебя, Дима.

Дмитрий Дмитриевич, весь состоящий из кудряшек и длинного острого носа, припал к микрофону и требовательно спросил:

– Лев Абрамыч, он – умный?

Даже не будь у меня в шпаргалке длинного списка книг и статей гостя, я бы не затруднился с ответом. Мужик, способный обаять мое начальство, не мог быть дураком по определению. В среднем у нашей «Угадайки» восемь выходов в месяц, и шесть кандидатур из восьми мне спускают сверху. Господин Желтков – такой вот назначенец. Обычно мне навязывают пергидрольных кинодив, чьих-то любовниц. Или раскрученных дам-беллетристок, чье-то обеденное чтиво. А этот вдруг оказался экспертом-аналитиком. Спецом по акулам капитализма, мамочки родные! Наверное, акулы из руководства канала поощряют тех, кто верно их сосчитал. Или чего-то у них мудро не досчитался.

– Умный, – подтвердил я. – Ого-го какой умный.

– Тогда я могу дать ответ. Это – президент России Волин!

Все секторы, с первого по шестой, без напоминаний заплескали бурными аплодисментами. Условный рефлекс на имя. Я закусил губу, чтобы не фыркнуть прямо в камеру. Эх, ребятки, и всыпят же дяде Леве в понедельник на планерке! Упало каменное слово, всуе! Ужас, потрясение основ! Дитя задело Его Величество! Опять Ленц будет ругаться: баловство с прямым эфиром пора кончать, у нас нет гарантий от… у нас нет уверенности в… у нас нет оснований для… Ля-ля-ля. Как же начальство не допрет, что две трети рейтинга «Угадайки» держится на детском лепете? Мы ведь последняя на ТВ программа, где на всю страну еще могут ляпнуть наивную ересь. Остальные шоу трижды подчищают до полной стерильности. Вот они и собирают свои три процента.

– Увы, Дмитрий Дмитриевич тоже не угадал и выбывает из игры. Думаю, у президента России много государственных дел. Ему, наверное, сегодня некогда.

– Может, он придет к нам в другой раз? – Димин нос поник.

– Все возможно, – не стал я спорить, обеспечив себе еще один втык от начальства. Мы-то, взрослые, знаем, что президенты у нас никогда не приходят на ТВ. Иногда они разрешают телевидению самому прийти к ним.

Многоопытная Таня в аппаратной врубила запись рукоплесканий, а мне издали махнули картинкой с силуэтом рояля. Это был наш условный знак: рояль в кустах. Если время поджимало и детки киксовали, в дело вступал засланный казачок. Уже вторично за сегодня мне приходилось выдвигать «рояль». Утром, когда программа шла на Сибирь и Дальний Восток, команда-один тоже споткнулась на этой кочке. Тогда выручила рыжая Светик из сектора четыре, дочь звукооператора Бочарова. Она знала ответ. Теперь пробил час для сына нашего помрежа. Данилку Черногуза внедрили в шестой сектор. Парень имел внешность типичного «ботаника», поэтому его всезнайство не должно было вызвать подозрений. Та-ак, он уже руку тянет. Я перенес микрофон к шестерке, Данилка отбарабанил свой вопрос и дальше все пошло по сценарию. Мой ответ – его игра в задумчивость – имя – аплодисменты – срывание маски – финальный монолог гостя – опять аплодисменты – музыкальный отыгрыш – титры. Уфф!

После эфира маленький сутулый Желтков, сам похожий на вопросительный знак в чехле пиджака, вышел со мною на лестницу. И довольно сухо спросил:

– Последний парень, Данила, опять был подставным?

Мне с трудом удалось спрятать раздражение. Мало ему акул. Ему хочется, чтобы и дети узнавали его великую персону.

– А как же иначе? Вы ведь, извините, не Кристина Орбакайте.

Желтков кольнул меня острым неприязненным взглядом. Или мне померещилось? Ведь миг спустя он уже вздыхал: «Понимаю, Лев Абрамович, понимаю…» – да при этом так жалобно кривил личико, что мое раздражение сразу иссякло. И чего я, в самом деле, цепляюсь к бедолаге с круглой спиной и яичной фамилией? В школе его наверняка дразнили Желтком. А он был безответно влюблен в первую красавицу класса и дарил ей гранатовый браслет…

Я чуть не сунул ему напоследок какой-нибудь утешительный приз от программы «Угадайка», но вовремя вспомнил, что у меня остались одни пожарные машины.

Покурить в одиночестве мне, конечно, снова не удалось. Едва-едва я расстался с Желтковым, как по лестнице шумно затопал, поднимаясь, жизнерадостный Буба Кудасов, ведущий ток-шоу «Щедрость».

– Салют педофилам! – деловито пропыхтел он. – В Большой послезавтра идешь на «Марфу-посадницу»? Темка Кунадзе, гений, все там перевернул по последнему писку. Стрельцов с боярами и куполами оставил, типа для патриотизма, но прибамбасы – чисто хайтековские: свет, голограммы, па-де-де на выносной платформе и все такое. Мусатов билеты уже распределяет, имей в виду. Дают строго по два на редакцию, потому что спектакль пафосный – будет полно випов, включая Самого в царской ложе… Ну, идешь?

– Не-а, – ответил я. – У меня послезавтра эфирный день. И к патриотизму с боярами на платформе я, знаешь, не очень…

– Лева-Лева, ты не русский, – погрозил мне пальцем Кудасов и, заговорщицки мигнув, добавил густым шепотом: – А Волина ты сейчас шикарно подколол, ребята из новостей со стульев упали. Молодчина! «У президента много дел», «президенту некогда»… Ясен перец, где намек. Информационщики уж забыли, когда их в Кремле за людей считали. Им теперь суют в рыло минуту протокольной туфты – и крутись, как хочешь…

– Не было никаких намеков, – разозлился я, но Кудасов уже пыхтя одолевал новые ступеньки и, победив очередной пролет, крикнул сверху: «Будь здоров, школяр!»

После общения с Бубой у меня зверски заныла башка, от переносицы и выше. Вот гады, недовольно подумал я, вот партизаны кухонные. Нашли себе пионера-героя Львиное Сердце. Теперь рядовым втыком мне уже не отделаться. Мистер-твистер, бывший министер, схлопочет по полной – практически ни за что. Ну какой я, к чертям собачьим, Лев? Такой же ягненок, как и все.

Я спустился на лифте за анальгином в аптечный киоск внизу, где бессменно царствовал высокий жилистый старик в белом халате – Мих Саввич. Он и сейчас был на посту. Расплачиваясь с ним за таблетки, я вдруг увидел, что цена на пачке отечественных презервативов криво зачеркнута от руки и указана новая, раза в три выше. Забавно. Не прохлопал ли я демографический взрыв? Или залежи латекса в мире пошли на убыль? Я, правда, бросил большой секс, но спортивный интерес во мне не угас. Потому я полюбопытствовал, отчего взлетели цены.

– Ха! Вы что, молодой человек, не знаете? – Мих Саввич строго уставился на меня. – Вас в школе не научили газеты читать?

И я тут же ощутил себя второгодником, забывшим дома дневник.

4. МАКС ЛАПТЕВ

Самый сильный голос – у бывшего президента России. Я своими глазами видел, как с потолка сыпались хрустальные подвески люстр. Но и наш генерал Голубев орать умеет неслабо.

Минут пять в кабинете шефа буйствовал настоящий ураган. Дрожали стеклопакеты в окнах, ходуном ходили большие напольные часы, нервно подпрыгивали коллекционные зажигалки на полках, бутылка шотландского виски сама выглянула из-за кожаных корешков юбилейного многотомника «История ВЧК – КГБ». Даже привычная ко всему голубевская секретарша Сонечка Владимировна пару раз отвлекалась от свежего номера «Каравана историй» и заглядывала в кабинет с веником и совком: не пора ли сметать в кучку то немногое, что осталось от капитана Лаптева, испепеленного грозным шефом?

Генерал припомнил мне все. Мою развязность. Мое неуважение к старшим по званию. Мою нечуткость к интересам Конторы. Мои не сданные в 1989 году нормы ГТО. И, разумеется, мое обыкновение злостно опаздывать, когда срочно вызывают с рапортом. Дважды капитанские звездочки готовы были с мясом вырваться у меня из погон и дважды опасный вихрь проносился мимо. В конце концов шеф устал. От громового тона он перешел к укоризненному. Полтергейст его завершился почти мирной репликой:

– И не стыдно тебе, Макс, сомневаться в нашей работе?

– Ой как стыдно, товарищ генерал, – соврал я, устремляя глаза на «Историю ВЧК – КГБ». – Но…

– Молчи, лучше молчи, – утомленно отмахнулся от меня Голубев. – Ну хорошо, злодей. Официально заявляю тебе, что наше Управление не причастно к пропаже Звягинцева. Просто нет, усек?

– Так точно, – ответил я.

Теперь генералу можно было верить, хотя гримаса благородного укора на его лице сама по себе стоила недорого. Давно общаясь с шефом, я усвоил, что есть три разных вида голубевского «нет». Самый скверный – третий вариант: «Я такого приказа не отдавал». Это надо понимать так, что импульс шел с самого верха и, хотя нам все не нравится, механизм запущен. Второй вариант – отрицание уклончивое: «Насколько мне известно, нет». Это значит, что кто-то проявил рвение снизу, но Голубев пока не выбрал, на пользу это Конторе или во вред. Сейчас, однако, прозвучал вариант номер раз – отрицание категорическое, безо всяких оговорок. То есть мы тут совсем не при делах. Уже легче.

– Значит, хамить мне больше не будешь? – Шеф вытащил из кармана безразмерный платок в крупную синюю клетку и стал промокать лысину. Жест означал: вали, пока цел.

– Никак нет, товарищ генерал. Да я вообще-то…

– Кру-гом!

Голубев жахнул с размаху кулаком по столу. Ударной волной меня вышибло за дверь, протащило по коридору и трем лестницам, внесло в мой собственный кабинетик и шмякнуло в рабочее кресло. Картонная папка с материалами по Звягинцеву, влетевшая одновременно со мной, спланировала ко мне на рабочий стол. Деваться некуда: начнем мозговой штурм.

В папке оказалось полдесятка целлофановых файлов со скудными бумажками внутри – в основном, компьютерными распечатками и тусклыми ксерами с изначально бледных оригиналов. Перво-наперво я убедился, что уголовное дело о похищении резинового олигарха никакая прокуратура еще не возбуждала. Так я и думал. Славно, славно. Жена Сусанна успела перебаламутить французов и обозлить моего шефа, но с элементарным заявлением в органы не поспешила. А дела такого рода у нас открывают по инициативе родных и близких. Пора бы знать, госпожа Звягинцева. Реагировать на каждый газетный чих, не оформленный в виде официальной заявы, прокуроры не обязаны. Редко-редко бывает, когда им положено шевелиться самим. По факту. Это если, допустим, ниндзи в масках вломятся в офис резинщика, стрельнут в потолок, разрубят шкаф самурайским мечом, уронят клетку с попугаем, положат охрану мордами в ковер и утащат хозяина в неизвестном направлении. Состав преступления налицо, материальный ущерб нанесен, птичку жалко… Имело место такое? Зафиксирован факт выноса господина олигарха? Есть свидетели? Нет. Нет. Нет. Стало быть, побоку официоз. Пока я избавлен от необходимости заполнять стандартные формы, комплектовать следственную бригаду и садиться на короткую цепь оговоренных в законе сроков делопроизводства. Я – свободный художник. Гоген от ГБ. Моя миссия – приватная, ознакомительная. Я могу обо всем спрашивать и ни за что не отвечать. Эх, всегда бы так!..

После беглого просмотра я отложил на край стола три файла. Один – с аннотированным списком предпринимателей, кому Звягинцев так или иначе мог перейти дорогу. Другой – с развернутым перечнем тех, кому он не люб по каким-то иным причинам. И еще один файл – краткое досье госпожи Сусанны на четырех страницах. Все это мы тщательно изучим, но немного позже.

Сперва базис. Вот профильные активы Звягинцева: резина такая, резина сякая, резина крученая, резина верченая, цеха переработки, цеха утилизации, сеть складов, сеть аптек, вспомогательный транспорт. И так далее. Угу. Нарушений не замечено. Перед Минприродой – чист, перед СЭС – чист, перед Пенсионным фондом – чист. На десятое число текущего месяца налоговых задолженностей опять-таки ноль целых ноль десятых. Последнее, впрочем, ничего не значит. ФНС – такое странное место, вроде Зоны у Стругацких, где законы имеют обратную силу. Стоит там вылупиться паре свежих поправок к Кодексу, как господам бизнесменам врубают счетчик за все дела минувших дней. Правда, тикает у всех, а дань взимают выборочно. Дернешься – тебя будут показательно трясти дважды в сутки. Проявишь лояльность – и царские мытари позволят тебе утечь меж пальцев гражданки Фемиды. Сдается мне, Звягинцев из породы лояльных. И щедрая Родина платит ему той же монетой.

Теперь поглядим на непрофильные активы. Тоже все как будто в рамках. Контрольный пакет Калининградской верфи. Блокирующий пакет в «Бридж-банке». Фабрика надувной игрушки в Нижнем плюс региональная сеть игрушечных магазинов «Ежик резиновый». Завод автомобильных свечей в Самаре. Завод пластмассового литья в Воронеже. Два разреза – точнее, мелких разрезика – в Якутии, оба законсервированы с конца 90-х; надо понимать, и выработки нет, и выбросить жалко. Еще что? Завод прохладительных напитков в Саратове. Цветочный бизнес в Орле. Торговый центр в московском Митино, вместе с прилегающим базаром под открытым небом… Постойте, не с ним ли рядом рвануло в конце августа?

Дело было громкое – в буквальном смысле. Но почти бескровное, несмотря на лунный пейзаж, образовавшийся вокруг воронки. И раз никого из прохожих всерьез не задело, наша отважная милиция быстро списала ба-бах на бытовое хулиганство. Удобная статья! Фонарь кому поставили – она, ларек подломили – она же, бомбу взорвали – опять юные хулигангстеры, ничего больше… А вдруг то было Звягинцеву предупреждение? Положи под крыльцо Донского монастыря конверт с миллионом долларов, иначе вдругорядь грохнем чего поближе. Подпись: Фантомас… Э нет, в Москве так глупо давно не наезжают. Это примерно то же, что с берданкой и на кляче затеять погоню за «Красной Стрелой» с целью грабежа. Для порядка я, конечно, проверю, не откинулся ли недавно с зоны какой-нибудь патриарх рэкета. Эдакий, знаете ли, ветеран эпохи первоначального беспредела. Отмотал свою пятнашку, выкопал в огороде мешок с динамитом и… и почему я не писатель? Целую историю уже сочинил. В жанре ненаучной фантастики.

Вернемся, однако, к нашему Звягинцеву. Где я остановился? Вот. Девятая строчка сверху, торговый комплекс в Митино. Десятая строчка и ниже – пошла одна Москва: доля в матрешечной торговле на Арбате, пай в казино «Вишенка», видеопрокат на Маросейке… Стоп, а это еще что за зверь? «Sulico International» на углу Большой Якиманки и Хвостова переулка. Место помню, а «Sulico» там – нет. Хотел бы я знать, как читается первое слово? Залико? Маленький зал? Зал и компания?

Минут пять я ломал голову и уже собирался искать разгадку в Интернете, как вдруг меня осенило. Господи, да это же «Сулико»! Ну да! Отличный ресторанчик грузинской кухни, где мы с Ленкой не раз тратили мои премиальные. Лобио там на уровне, хотя не более того, зато хинкали и особенно шашлык, по-моему, первые в городе. Интересно, часто ли хозяин навещал свое заведение? Лучше бы реже, а то в неволе его пригнет желудочная ностальгия. Похитители редко балуют жертв разносолами. Те, что позлее, могут и баландой накормить. Те, что погуманнее, принесут фаст-фуд из «Макдональдса». Но уж, конечно, таких блюд, как в «Сулико», Звягинцеву не видать.

Я сглотнул голодную слюну и решительно полез в сейф, где меня ждал брусок китайской лапши.

5. ПАВЕЛ ПЕТРОВИЧ

Баланда в этот раз была черепаховой – с хрустящими поджаристыми тостами, с горкой аппетитной зелени на отдельной тарелке и ломтиками пикантного французского сыра. На второе мне подали филе карпа в кляре с печеным картофелем, полпорции шашлыка с колечками сладкого лука и брокколи под грибным соусом. Голодом, по крайней мере, они меня не морят. И на том спасибо.

– Добавки, Павел Петрович? – Новиков был сама любезность.

Среди моих тюремщиков были грубияны, вроде Фокина-Собаковода и его жлобов-питбулей, а были люди пообходительнее, но помельче, – типа того же Новикова. Первые обращались ко мне «Паша» или «Эй!», хамски «тыкая». Вторые не хамили, звали по имени-отчеству, на вы. Но и те, и другие не признавали моей фамилии, тщательно убирая ее из обихода. Это, как я понимаю, делалось нарочно – такая разновидность психологического прессинга. Мне давали понять, что я теперь никто. Ноль без палочки. Графа в статье расходов. Просто человек, которому разрешают прилично одеться и вкусно пожрать.

– Спасибо, мне хватит, – покачал я головой и, не удержавшись, спросил эдак небрежно: – А пиво сегодня какое?

– «Хайникен»… Баночное, – ответил Новиков, вложив во второе слово чуть заметную долю злорадства.

На душе у меня потеплело – не из-за марки пива или наличия банки. «Хайникен» мне нравился не более и не менее «Трех толстяков». Радовался я иному: скрытому от тюремщиков напоминанию, что в жизнь претворяется мой план. Мой, а не их. Его формула, подсказанная мне обрывком газеты, была сложна и потому могла рассыпаться на любом этапе. Однако начальный мы уже, по счастью, проехали.

Случилось это в тот день, когда меня без объяснений переместили с югов обратно в Москву – сперва везли на яхте, затем на гидросамолете, а финальную часть пути я проделал в автомобиле, упрятанном внутрь рычащей кавалькады. Судя по звуку, Собаковод организовал не менее четырех машин сопровождения. Ленинградский проспект мы проскочили со скоростью тайфуна «Бетти», с ревом мотобанды байкеров и с грозной помпой президентского кортежа. Такой выезд никто не рискнул бы притормозить. Никакому бы гаишнику даже в голову не ударило, что эти свист шин, рык моторов и сиянье проблесковых маячков прикрывают тюрьму на колесах. Впрочем, я и не рассчитывал, что моим спасителем может стать спятивший сотрудник ГАИ, вооруженный радаром. Уповать приходилось только на себя. До самого дня Икс.

Еще на борту яхты мне дали ноутбук с записью новостного телесюжета: взрыв у Митинского базара. Жертв нет, воронка пять на пять. «Ты, Паша, думаешь, я с тобою в игры играю? – спросил тогда Собаковод. – Ты, Паша, наверное, забыл, какими мы бываем плохими? За твою дурацкую бутылку с письмом ребята в Митино лишь слегка размялись. Не начинай снова. Не заставляй их опять сработать в полную силу». Я убитым голосом прошептал: «Нет, нет, не надо!» – при этом даже особо не притворяясь. Сила была на их стороне; на мою долю оставались ум и терпение.

После нашего разговора мы с Собаководом оба расстались удовлетворенные. Он – тем, что пресек на корню попытку мятежа. Я – тем, что в дебютной части партии обошлось без жертв. Мне по горло хватит и тех, кто невольно поплатился за мои прежние бунты против ублюдков. Отныне никаких истерик, все строго по плану. Конечно же, я не собирался по-настоящему доверять свое спасение пивной бутылке – ни первый, ни второй раз. Потерпевшим кораблекрушение можно полагаться на авось, пленники этого права лишены. У меня хватило зоркости, чтобы в окно разглядеть на дальней кромке залива фигуру рыбака и узнать в нем подручного Собаковода. Они были обязаны найти мое послание. И поверить, что именно море обострило мою тягу к свободе. Хотя как раз там, на море, шанса не было вовсе. Теперь же он у меня возник – спасибо глупенькому сканворду…

– Приятного аппетита, Павел Петрович, – сказал Новиков, составляя грязную посуду на сервировочный столик. – Минут через двадцать я принесу диетколу и орешки.

– Спасибо, – сказал я. – Можно не спешить, я все равно сейчас пойду к своим снарядам.

Поев, человек хочет полежать или поспать. Однако я, лени вопреки, заставил себя переодеться в спортивный костюм и заняться ежедневным ритуалом разминки. Не сразу и не просто, но я выбил себе право на велотренажер, баскетбольный мяч с сеткой, штангу, канат и боксерскую грушу. «Или спортивные снаряды, – сказал я Собаководу, – или принесите мне телевизор и дайте газеты. Должен я хоть чем-то себя отвлечь».

Двое суток они пытались сломить мою волю, насильно пичкая бабскими детективами в ярких обложках; но когда я отказался сперва от завтрака, потом от обеда, Фокин пошел на попятную, и спорт был дозволен в соседнем помещении. Конечно, под присмотром таких же, как у меня, камер слежения. Но мне к телеглазам не привыкать с молодости. Все плюсы электронных соглядатаев знакомы. Во-первых, даже две камеры, повешенные в двух противоположных углах комнаты, все равно допускают сегмент, где изображение теряет четкость. Вроде картинка видна, но важные мелочи ускользают. Во-вторых, я и не собирался в спортивной комнате заниматься чем-то секретным. Все открыто. Вот я, смотрите, бросаю мяч в сетку. А вот я накручиваю педали, сжигая калории. Наблюдайте, не жалко! А теперь я из лежачего положения жму 120 кэгэ. Ну и под занавес: сорок ударов по груше левой, сорок – правой. И еще преодоление двух метров вертикального каната. Один раз при помощи ног, другой – без.

Наверное, они все же допускают, что хорошая форма нужна мне для побега. Так и надо. Пусть видят, как я трепетно люблю грушу и канат. Пусть воображают, что в моих тайных замыслах нокаутировать разом всю ночную смену охранников – пятерых качков и двух рослых псин, – а затем по канату вылезти в окно. Там, правда, решетка, но я уже нанес ей пару показательных царапин самым тупым из обеденных ножиков. Моя игра в Робинзона их рассердила, а игра в Рэмбо, если и будет замечена, только их потешит. У каждого охранника вместо пистолета – инъектор. Любая попытка устроить с ними бокс закончится для меня ударной дозой собачьей дури кетамина, который даже боксера Тайсона сделает послушным и беспамятным. На начальном этапе они вкололи в меня той дряни немерено. До сих пор представить боюсь, что со мной вытворяли под этим муторным кайфом…

Когда я вернулся в свою комнату, она же спальня, она же камера, Новиков был там. Он принес жестянку колы и блюдце с орешками и протирал стол – а на самом деле проверял: не завелось ли у меня чего недозволенного? Но если ты не знаешь, что искать, то можешь пропустить мелочь по-настоящему важную. Как тот бумажный клинышек со сканвордом на одной стороне и газетным текстом – на другой.

– Еще что-нибудь желаете? – спросил Новиков, завидев меня.

Чтоб вы все провалились в тартарары, мысленно пожелал я. А вслух попросил:

– Брикет жевательной резинки.

– Какой именно?

– Все равно. Лишь бы хорошо прилипала.

Второй фразы я, конечно, не произнес. Подумал. Из всех знакомых видов резины мне был нужен только бабл-гам. Липкий комочек жвачки должен стать важной деталью плана спасения.

Но тюремщикам про это знать совсем не обязательно. Пускай думают, что я озаботился борьбой с кариесом – этим единственным врагом, который Павлу Петровичу сегодня по зубам.

6. ФЕРДИНАНД ИЗЮМОВ

Живые боги просыпаются так: сперва отверзается левое око бога и наполняет мир его неизбывной мудростью. Следом размыкается правое око бога и впускает в мир его безграничное великодушие. Потом бог откидывает белоснежные покровы и распахивает миру сладостные объятья. Чтобы затем воздвигнуться во весь рост и погрузить свои натруженные ступни в мягкое тепло… А, ч-ч-черт! Проклятые смертные могут загубить даже простенькую церемонию!

– Марта! – завопил я. – Мария! Где мои тапки, дуры окаянные?!

Стуча деревянными подошвами сабо, Мария и Марта вбежали в мою дневную опочивальню, пали ниц и расползлись на поиски с таким фанатизмом, что перевернули ореховую оттоманку и едва не снесли ампирный столик вместе с телевизором. Мои шлепанцы были обнаружены там же, под кроватью – чуть глубже, чем я сам доставал пятками наощупь.

– Налагаю на обеих епитимью, – сурово сказал я. – По тридцать раз прочитать вслух «Нектария Заступника», отбить по пятнадцать глубоких поклонов и еще каждой два наряда по кухне. Вне очереди. В другой раз, сестры, будете прилежней.

Допустим, подумал я, тапки под кровать задвинуты мною. Допустим. Но в любом случае виноваты эти дурынды. Почему именно я должен помнить о том, где что лежит? Почему не эти сестрички-невелички, ответственные за божий быт? На кой хрен мне куча бездельников, раз сам вечно отвлекаешься на мелочовку? Может, и за продуктами самому прикажете ходить? И посуду мыть? Так легко дойти до полного самоотрицания. Помнится, усатый таракан Ницше в припадке пьяного негативизма однажды раструбил о смерти бога – и что же? Всю оставшуюся жизнь сам искал свои тапки. Нет уж, майн либер герр Фридрих, такой глупости мы нихт ферштеен…

Сестры обули меня и благоговейно отступили, путаясь в золотистых балахонах на два размера больше. Дизайн хламиды для адептов первого уровня подсказал я. Пришлось творчески соединить летнюю коллекцию Армани с артикулом 25-10-17 «Мешок упаковочный дерюжный» швейной фабрики города Мытищи. Несколько свободных линий низа я добавил от униформы американского Ку-Клукс-Клана. Общий ансамбль, доложу без лишней скромности, получился божественным. Я соблюл модный стиль унисекс, лишив его при этом малейших намеков на секс. В результате одеяния прекрасно скрывали любые половые признаки: даже мне с моим все еще чутким либидо требовалось от двадцати минут до получаса, чтобы по ходу бдений мысленно отделить телок от козлищ в толпе малознакомых адептов. Бесформенные балахоны помогали пастве смирять желания и сохранять должный уровень полового аскетизма.

В прошлой жизни писатель Фердинанд Изюмов вовсе не был врагом хорошей групповухи; один раз я даже срежиссировал в закрытом зале бассейна «Москва» настоящую римскую оргию с участием трех нимфоманок, трех лесбиянок, полкового оркестра и группы дрессированных дельфинов. Но моя нынешняя ипостась, Нектарий Светоносный, противилась непотребству. «Человек не кролик, – внушал я адептам. – Истребляя похоть, мы приобщаемся к Свету».

Не скрою, главным тут был тактический мотив. Высокие отношения внутри стада были сильным козырем в позиционной схватке с Минюстом и Советом по нетрадиционным культам. Те мечтали закрыть меня так же, как раньше закрыли Христофора, Мусю Цвигун, Валентина Понтифика и группу плакунов-шестидесятников. Но тех подловили на трахе, а нектарианцев хрен поймаешь. Все стерильно. Дух свободен, руки прочь. Ни Муся, ни Валя, ни даже Сияющий Лабриола – то есть проныра Клюев, зажавший у меня штукарь баксов, – не имели моей зарубежной известности и моего опыта художественного нытья.

Еще с парижских времен я сохранил корешков в Еврокомиссии по правам человека, друзей на Радио Либерти и подружек в «Эмнести Интернэшл». Едва Фердика брали за яйца, Европа поднимала хай и последовательно вступалась то за писателя-нонконформиста, то за радикала-диссидюгу, то за идейного лидера сексуал-меньшинств. Сейчас я проходил по графе меньшинств конфессиональных. Даже живым богам надо уметь прикрывать задницу. А я бог сообразительный, и даже о-о-очень…

– О-о-о! – хором простонали Марта с Марией, которых охватывал религиозный экстаз всякий раз, когда я погружался в мысли.

Они считали, будто я таким манером подключаюсь к Мировому Свету. Ну типа врубаю свой лампешник в общую розетку с Христом, Буддой и прочими компаньонами. В отличие от многих, Нектарий терпим к иным конфессиям, не упорствуя в эксклюзивности. Я не лошадь, у нас не гандикап. Пусть расцветает сто цветов и побеждает дружба. Аз есмь, чего и другим желаю.

Между тем обе дурочки в дружном порыве восторга ухитрились чуть не уронить мою резную, тисового дерева, скамеечку для ног. Это не телки, это целые коровы, разозлился я. С такими тупицами бесполезняк строить Град небесный. Обязательно завалят процесс: кирпичей вовремя не привезут, раствора не приготовят или трубы припрут не того диаметра…

– Несите ужин, что ли, – сварливым тоном приказал я. – Ну чего стоите? Видите, ваше божество проголодалось.

Марта с Марией, обгоняя друг друга, кинулись за дверь и явились с подносами. Вечерний прасад, извольте кушать: разноцветные шарики, кубики, пирамидки и прочая хрень, в которой не было ни грамма мяса. Даже внешне все смахивало не на жратву, а на детский конструктор. Ведическая традиция предписывала готовить пищу в состоянии духовной сосредоточенности, думая о том, что блюда будут предложены богу. Но что делать, если пустоголовые адепты думать не обучены в принципе? Что? А, собратья? На таком вопросике даже ты, о премудрый Кришна, поплыл бы наверняка.

Безо всякого удовольствия я съел несколько гороховых пакоров, затем еле-еле изжевал большой липкий расагул в вишневом сиропе. На соевые бургеры сил не хватило. Какая же гадость эта ваша ведическая кухня! Нет, с вегетарианством пора кончать, твердо решил я. С первого числа позволю адептам – а главное, себе – мясоедение. Объясню, что делаю поблажку по многочисленным просьбам тру… да ни хрена не стану объяснять! Бог я или не бог? Сам ввел пост, сам и отменю. И точка. Скажу, что немного свинины только укрепит карму. Аллаху с Иеговой – тысячу извинений.

Отослав сестричек за дверь, я забил на Полезный Энергетический Коктейль из сухофруктов с медом и вытащил из заначки банку джин-тоника. Надо было включать ящик – скоро начиналось это прикольное шоу с мальчиками-угадайчиками. Пока же по ТВ гоняли караоке. Прыщавая девица и длинноволосый урод, косясь на монитор, тянули бодягу про опавший клен. Оба громко фальшивили, отставали на два такта, зато были крайне довольны собой.

Ох уж эти караоке, вздохнул я. Ох уж все эти суши, фукуямы, мураками и прочие гримасы Восходящего Солнца. Не то мы берем у япошек. Взять того же Асахару. Сучонок был редкостный, но какую дисциплину у своих навел! Спросит адепта: «Отчего сакэ не нагрето?» – и все, может больше не беспокоиться. Тот сам все поймет и бросится точить ножик, чтобы выпускать себе кишки. А наши адепты будут лупать глазами, не разумея всей глубины своего ничтожества. Их даже на конюшне пороть, наверное, неинтересно. Хотя… как только заведу себе конюшню, ради эксперимента попробую. У меня и плетка где-то валяется – осталась со времен краткого увлечения Захер-Мазохом.

На экране уже нарисовалось пацанье со своим шоу, пора добавлять звук. Я люблю смотреть, как припрягают деток: такое нарочно не выдумаешь. Вот и сегодня пара их версий меня посмешили. А после слов олигофрена в кудряшках о том, что под маской – сам президент Волин, я аж захрюкал от удовольствия. Как же, дождешься эту публику в прямом эфире! Щас. Держи карман шире.

В бытность мою кандидатом в президенты России я один явился на теледебаты; прочие, в том числе и действовавший, со страху наложили в штаны. И покушением на себя, кстати, похвастать могу тоже только я. Настоящим взрослым терактом – не какой-нибудь паршивой китайской пиротехникой. Уж взорвалось так взорвалось. Новенький, едва растаможенный «линкольн» – на кусочки. Царство небесное шоферу и охраннику Кораблеву. Если б подлые скупердяи вроде Звягинцева не обломили мне кредит, мое израненное тело точно вышло бы во второй тур. Но меня не избрали, и другого раза не будет: с политикой я завязал. Все, амбец. Когда хирурги сшили мою плоть, а реаниматоры вдохнули в нее немножко духа, я очнулся просветленным. Фердинанд умер, да здравствует Нектарий. Я избран без голосования, живые боги выше мирской суеты. За это их не взрывают в их собственных машинах.

У изголовья кровати пискнул телефон. Поскольку Марту с Марией я сам же отослал из комнаты, мне ничего не оставалось, как приглушить телек и ответить лично. Хоть не божеское это дело.

– Кто? Чего надо?

– Это мы, Учитель! – восторженно булькнуло в трубке. – Мы на сегодня тако-о-о-е придумали! Всех на уши поставим!..

– Не называйте меня Учителем! – заорал я в ответ. – Сколько раз вам говорил: забудьте мой номер, дебилы! Я теперь не ваш Учитель, поняли?!

В сильнейшей досаде я швырнул трубку на стол и чуть не кокнул экран телевизора. Как же меня достали эти голоса из прошлого! Совсем юные кретины из партии национал-возрождения, которую я раньше возглавлял, теперь выросли в молодых кретинов, но по-прежнему хотят поведать о своих подвигах их бывшему дуче… А еще мне порой звонят гомики и тихо рыдают в трубку. Их партией я тоже когда-то руководил.

Господи Иисусе, мысленно воззвал я к коллеге, отчего же жизнь такая длинная?!

7. КАХОВСКИЙ

Нарисованная летучая мышь взмахнула черными крыльями на желтом фоне и очистила «Outbox». Свежий обзор Сергея Иванова ушел в редакцию «Бизнес-новостей», где и выйдет в завтрашнем номере. Главный редактор, надеюсь, будет им доволен. А почему б ему, собственно, не быть им довольным? Серега Иванов – неплохой аналитик, с опытом как минимум трех удачных прогнозов колебаний российского рынка ценных бумаг и без неудачного опыта сидения в российской тюрьме. Что немаловажно.

Когда я условно-досрочным путем обменял четырехместные хоромы в Бутырке на однокомнатную конуру в хрущевке, три газеты подряд не захотели брать на службу кандидата экономических наук Сергея Каховского. «Свободная» дипломатично сослалась на нехватку вакансий. «Курьер» объявил, что уже полгода как упразднил у себя отдел экономики, но если я захочу поработать репортером светской хроники… «Телеграф» ответил длинными гудками: тамошний редактор Ветлугин, думаю, увидел мой номер на определителе и забоялся даже словечком перемолвиться с врагом народа. Только «Бизнес-новости» дали мне место обозревателя, да и те попросили о псевдониме. Я не стал капризничать. Бога ради, вот вам безобидный товарищ Иванов. Устроит? О’кей.

Брать погоняло с хитрым намеком, вроде Бестужева или Муравьева, не хотелось до тошноты. Мне хватило по горло бульварного романа «В объятьях олигарха». У главного героя этой книжки была моя внешность, похожий бизнес, декабристская фамилия. Пока я парился в Бутырке, изучая свое неподъемное «дело», мой двойник Серж Рылеев перепрыгивал от одной девки к другой, на лету делая пиф-паф соперникам по гешефту и койкам. Под конец родная жена ухлопывала его метким броском гранаты-«лимонки». Авторша романа, массивная бабища в тоненьких очечках, оказалась – по случайному, конечно же, совпадению! – родной сестрой гособвинителя на моем процессе: оба жирные, сытые, холеные. С такими круглыми рожами очень хорошо радеть о бедном народе, ограбленном проклятыми олигархами. Одна половина этого родственного дуэта обобрала меня до нитки в пользу государства и навесила срок во славу его же. А вторая, выходит, еще и наварила на мне приличные бабки. Да потом у мадам хватило наглости прислать мне в камеру книжку с коробкой конфет и письмом: мерси, дорогой друг, вы вдохновили меня на литературный шедевр. Письмо я тут же использовал в сортире. Конфеты не глядя подарил вертухаю. Но романчик оставил и храню до сих пор. Полезная книжка! После Бутырки талисман этот не раз превращал мою безнадегу в холодную ненависть, спасая от жгучего желания сдохнуть. Я, значит, пульну себе в висок, а эта толстая парочка будет кушать фуа-гра и запивать шабли? Не дождетесь! Я поживу, господа, вас не спросясь.

Выражение про пулю и висок не было, кстати, простой фигурой речи. Пистолет наличествовал, системы «стечкин», и я его даже не шибко прятал от ментов. Знал, что обыски у нас они проводили спустя рукава. Главным для них было – посильней изгадить грязными сапогами наше дорогущее ковровое покрытие, очистить наши сейфы от любых бумаг и унести в свою ментовскую берлогу винчестеры наших персоналок. Личные шмотки их совсем не волновали, а приказа подкладывать куда-то в цветочный горшок кулечек с героином от начальства не поступало. Делать из Каховского еще и драгдилера – чересчур явная лажа. Запад поморщится. Довольно и того, что я ворюга в особо крупных, с особым цинизмом и при отягчающих.

Вдобавок ко всему документы на «стечкин» были – не подкопаться. И ежу понятно, что любое разрешение менты могли объявить липой, а оружие засвеченным в стародавней мокрухе. Однако имелась одна тонкость. Я владел не каким-нибудь там левым шпалером, купленным у чечена из-под полы на Троекуровском рынке. Это был абсолютно легальный сертифицированный дар Министерства внутренних дел – что называется, их стволы к нашему столу. Мне дали «стечкин», эстет Вова Гусинский испросил себе «беретту», а все прочие удовлетворились «макарами» с эмвэдэшной гравировкой: спасибо-де за неоценимый вклад в борьбу с преступностью.

Вклад – вот точное слово. Мы вкладывались. В конце 90-х у нас в Большом Бизнесе завелась веселенькая мода меж собой, перешедшая чуть ли не в соревнование, – кто лучше проспонсирует тюряги и внутренние органы. «Русский уголь» Гриша Аранович, помню, отправил в морской круиз полсотни заслуженных участковых Москвы. Стальной Теянов с нефтяным Папаниным и банкиром Петей Кайлем, сбросившись, оплатили капремонт комплекса зданий на Петровке, 38. Алик Дерикоза от никелевых щедрот учредил именные премии для оперов-ударников. Я передал в собственность ГУВД Москвы шесть новеньких «Фордов» с мигалками. Медийный столп Гусинский даром поменял всю сантехнику в бутырских СИЗО. Даже скупой Береза кряхтя отстегнул малую копеечку на рекламный сериал об удалой ментуре. Все это было вроде и баловством пополам с бравадой, а вроде и какой-никакой отмазкой. Не от органов, конечно. Не от Кремля. От Того, кто круче ментов и выше Кремля. «Все мы под Тобою ходим, Отец Небесный. В гордыне не коснеем, в выси не заносимся, понятия знаем, от сумы да тюрьмы не зарекаемся. Ну и Ты, Всеблагой и Всемогущий, не гноби нас по возможности. Аминь».

Хрен эти реверансы кому помогли! Когда пробил час, Всеблагой начхал с облаков на наши взятки. Вова с Березой еле ноги унесли за бугор, сохранив буквально крохи. Оставшимся было еще фиговей. Папанину вчетверо урезали бизнес, отняли газету, да еще заставили мерзко каяться на всю страну. В личный кошелек Пети Кайля уже с ногами забралась кремлевская партия. Стальной король Теянов после пятнадцати налоговых шмонов в месяц свалился в кому и лежит теперь с принудвентиляцией легких овощ овощем. А вот Сергей Каховский был выбран для показательного процесса – явить свету гнусную личину олигарха. Туточки враг, люди добрые!

Одна из подаренных мной машин была, между прочим, среди авто, на которых меня забирали. Уйма всякой твари слетелась тогда в Жуковку на шабаш. Воздух вокруг дачи сгустился до того, что почти уже искрил: мат-перемат, пороховая вонь, камуфляжный азарт, вой окрестных шавок, вспышки блицев. Словно не фирмача взяли, а скрутили в честном бою аж самого Гамаля Асланбекова. Пока чины перед телекамерами распускали павлиньи хвосты, меня два часа продержали на заднем сиденье «Форда». Руки в стальных браслетах, нос разбит, но язык свободен. Скуки ради я спросил у сержанта-водителя, как ему карбюратор, как подвески, удобен ли руль, а водитель, мучительно покраснев, стал вдруг зачем-то оправдываться передо мной: он ни при чем, он не виноват, у него служба такая херовая… Как будто я винил его за то, что пробил час науськать цепную Фемиду на меня!

Сигнал был дан в сферах – это я понял по собачьей тоске в глазах адвокатов. По суетливости ментов. По мертвому молчанию номеров замгенпрокурора, с которым только вчера мы были вась-вась. Никто, кроме президента, не мог бы раскрутить маховик до таких оборотов. Уже в камере, куда мне принесли телевизор, я посмотрел вечерние новости. Спикер Думы, став во фрунт, радостно пел о громком успехе органов. Лидер оппозиции в отведенные ему десять секунд эфира мямлил про беззаконие и при этом заглядывал куда-то за кадр. Крепкие, как свеколки, ветеранши труда дружно одобряли и поддерживали. Коровы-рекордистки мычали: «Су-у-у-уд!» Скрюченная мразь, названная политологом, минут пять распиналась о светлом завтра, куда страна гордой поступью войдет без олигархов. Совесть нации, писатель Долгопрудников, копаясь в бороде-лопате (блохи его, что ли, одолели?), бубнил про то, как большие деньги вредны для соборности и духовности.

Страшней всего было видеть душку-президента России. С ним случилось то, что бывает со свежей ягодой при мгновенной заморозке: внешне как живая, но на ощупь и вкус – стылое стекло. Я и заметить не успел, в какой исторический момент улыбчивый дядька, позволявший нам ругаться и спорить, смерзся в ледяного богдыхана с прозрачными рыбьими глазами… Той же ночью в камере, ворочаясь на шконке, я узнал великий кайф Одиночества. Эти суки могли сколь угодно измываться надо мной, думал я, закручивать гайки, рушить мой бизнес. Но в одном я был неуязвим. Давить на меня, взяв в заложники моих близких, они не могли. Впервые в жизни я порадовался, что разведен, бездетен, а мои бедные папа с мамой уже умерли. У меня не было даже собаки…

Тихонько прогудел невидимый паровозик: в мой электронный ящик упало письмо. Кто бы это мог быть? Или спам, или робот. Других вариантов нет, живые здесь не ходят. Я пододвинулся к компу и кликнул послание. Точно, робот: автоматическая программа газеты «Бизнес-новости» уведомляла абонента <Kakhovsky>, что его письмо с приаттаченным файлом Obzor-new.doc дошло до адресата. Ну и славненько. Вечер у нас свободен, пойдем гулять. Я вошел в Яndex и первым делом наткнулся в новостях на знакомую фамилию Звягинцев. Ну-ка, ну-ка, двинемся по ссылке… Опаньки!

На сайте «Московского листка», оказывается, уже с обеда висел дивный текст. Суска Звягинцева извещала страну и мир, что ее супруг, один из капитанов – ха-ха! – российского бизнеса, некоторое время назад исчез и, возможно, похищен с целью выкупа. Дальше мадам пускалась в рассужденья о том, кто мог украсть ее суженого, чечены или чекисты, но это было уже неинтересно.

Есть же, черт возьми, в жизни справедливость, ухмыльнулся я, блаженно откидываясь на спинку кресла. И ты, Звяга, получил свое, физкультурник долбаный. И тебя, Брут резиновый, тоже сделали – не эти, так другие, не пятые, так десятые. Вертухаи у нас разные, итог один: раньше гнил на киче я, нынче очередь твоя. Потомись и покумекай, каково это, дружок. Умный – поймешь.

На том процессе меня закладывали многие. Кто из страха, кто из равнодушия. Но ты прогибался с готовностью. Прокурорские рта не успевали раскрыть, как ты уже нес меня по кочкам. А после был среди тех, кто заглатывал, не жуя, куски моего мира. Тут тебе пофартило за гроши взять мой заводик в Воронеже. И не оттого обидно, что я там все отстроил своими руками, а ты отхавал готовенькое. Заводик давно числился в третьем эшелоне, приносил чепуховую маржу, но я его держал как память. Потому что он был первый! С него родился и рос весь мой мир, который теперь скукожился до этой хрущевки с Интернетом, вот этого шкафа книг, этого «стечкина» в столе, этой вытертой шкуры тигра на полу да еще дачи в Жуковке, по документам – арендованной у м-ра Джорджа Кьюкора. Прокурорские оттого и не смогли ее отнять: формально она была собственностью моего американского партнера, переданною мне в пользование сроком на 99 лет. Выдергивать имущество из-под янки не решились даже мордатые законники.

Я посмаковал первый абзац воплей Сусы и не без сожаления закрыл сайт. Эх, взгрустнулось мне, почему же никто не украл моего обвинителя? И его писучую сестричку – до кучи: пусть бы настрогала в неволе «Олигарха-2». А еще к ним в компанию нашего бы Генпрокурора, объявившего меня вором. И Верховного судью, подмахнувшего ордер на арест. А заодно с ними со всеми – примороженного гаранта, который выдумал эту хренотень.

Увлеченный приятной мыслью, я попытался представить Волина в тюрьме – в какой-нибудь средневековой камере пыток, с палачом в капюшоне, дыбой и ржавыми кандалами. Но фантазии хватило лишь на образ, знакомый до боли: мою четырехместную камеру в Бутырках с тремя соседями – тихим провинциальным ректором-взяточником, брачным аферистом-грузином и еще одним скользким типом из Москонцерта, явной «наседкой», всю дорогу канифолившим мне мозги. Шконки, стол, умывальник, толчок и одуряющая духота.

Шут с вами, господин президент, сказал я про себя, обойдемся без кандалов и дыбы. Я не кровожаден. Даже не настаиваю на душной четырехместной камере. Одиночка с кондиционером подойдет?

8. МАКС ЛАПТЕВ

Генерал ошибся. Евреи в ее роду даже не ночевали. Эдельман она была не с рождения, а по одному из супругов. Всего же фамилий на счету у дамочки имелось так много, что опытный рецидивист позеленел бы от зависти. Каждый новый муж – новая страница биографии, новый цвет волос, новый адрес, новый паспорт. Полное обновление жизненного цикла. Змеи и те линяют значительно реже.

Первым официальным спутником рыжеволосой Сусанны был литовец по фамилии Сабонис – дальний родственник Того Самого, причем тоже спортсмен. Правда, бобслеист. Следующий, Эдельман, муж брюнетки Сусанны, был художником – мастером цветных граффити. Третий, историк Сергиенко, взял в жены соломенную блондинку Сусанну. Историк изучал каких-то древних норвежцев и по этому поводу не вылезал из загранки. Там он в конце концов и осел. Без жены. Нашему Звягинцеву, таким образом, выпал номер четыре. Последней фотографии дамочки в досье не нашлось, но я почти не сомневался, что ныне гражданка Звягинцева – шатенка. Привычек не меняют.

А вот девичья ее фамилия оказалась простейшей, как амеба, – Горохова. Сусанна Евгеньевна Горохова. Проживала она на даче в Усково, куда я легко доехал по пустой Рублевке. С обеда и до вечера жизнь на этом шоссе впадает в глубокую спячку, чтобы проснуться ближе к полуночи, когда местный бомонд потянется в «Царскую Охоту», «Кабанчика», «Дворянское гнездо» и прочие элитные кабаки. Один раз нелегкая судьба чекиста занесла меня в жуковский ресторан «Веранда». Хотя я был там строго по службе, в бухгалтерии нашей Конторы больше месяца упирались рогом, отказываясь оплатить мне счет: говорили, что либо я тайком накормил вместо одного информатора целую роту, либо приписал к счету пару лишних нулей.

Недавно отстроенный дачный кондоминиум «Усково-3» внешне мало чем отличался от рублево-успенских ветеранов, вроде Николиной Горы, Краснопольского или Ромашкова. Тот же глухой забор красного кирпича, увитый поверху буйными зарослями колючей проволоки. Те же телекамеры, выставленные по периметру. То же неприятное жужжание из динамика автомагнитолы при повороте к поселку: во всю дурную силушку работают дорогие генераторы радиопомех, якобы страхующие здешние дома от прослушки извне. На самом деле наведенные помехи есть защита сугубо психологическая. Вселяет уверенность. Успокаивает нервы. Если же вас кто-то очень захочет прослушать, это влетит кому-то в копеечку, но никакие барьеры вас не спасут. Современная техника может записать ваш шепот под тремя семейными одеялами. Про телефонию – хоть сотовую, хоть проводную, хоть ВЧ – и говорить нечего. Игрушки!

О своем визите я заранее известил Сусанну Евгеньевну, а она – неулыбчивую охрану на воротах. Однако позже, в темное время суток, всякий желающий мог бы, пожалуй, обойтись и без звонка: я не поленился для начала обследовать периметр «Ускова-3» и нашел с тыльной стороны забора пролом, халтурно замаскированный кустиками. Толстому обжоре Винни-Пуху там придется попотеть, но поджарые Пятачок, Кролик и даже ослик Иа-Иа протиснутся без напряга. Младшее поколение усковцев имеет, как видно, огромную тягу к свободе выхода. А заодно к свободе трясти родительский пластик в клубе «Подсолнух» или фитнес-центре «World Class». Не дергать же любимых предков из-за сотни-другой евробаксов?

У Сусанны Евгеньевны, правда, дети отсутствовали.

То есть не вообще их не было, а именно здесь, в Усково. Старшего ее сына Сабонис увез к себе в Клайпеду. Младший, Боря Эдельман, давно обитал в Хайфе. Дочка от Сергиенко жила с отцом в Тронхейме, на родине древних конунгов. Мужа номер четыре этот нулевой вариант, как я понимаю, очень устраивал. Для презервативного магната выводок детей, пусть и чужих, стал бы антирекламой: те могли бы подорвать у потребителя веру в качество его продукции…

– Итак, сколько вы хотите? – с ходу завелась госпожа Звягинцева вместо ответа на мое мирное «Добрый вечер!». Здоровенный лохматый пес, уловив интонацию хозяйки, недовольно заворчал.

Шатенкой она не была. Ее шевелюра над бордовым халатом отливала серебром ненастоящей седины. Но все равно ее принцип менять масть с каждым новым замужеством я угадал правильно.

Обстановка прихожей, дальше которой меня не пустили, удивляла сочетанием богатства и беспорядка. Из горлышка большой антикварной китайской вазы торчал выцветший рулон обоев. Несколько вазочек поменьше – но едва ли подешевле – толпились вдоль стены, словно утиная семья на обочине автобана. Стенные полки были плотно набиты дорогим, чуть ли не мейсенским, фарфором вперемежку с какими-то алюминиевыми поварешками. Два индейских томагавка висели на гвоздиках, как простые связки лука. А рядом с вешалкой приткнулась початая бутылка. Черт меня побери, если это не пятизвездный «Курвуазье».

Образцовым порядком тут не пахло. Скорее уж пованивало живописным арт-хаосом. Не будь я так уверен в последовательности ее супругов, я бы решил, что под номером четыре идет не капиталист Звягинцев, а творческая натура Эдельман.

– Сколько чего? – встречно полюбопытствовал я. – И за что?

– Денег. За мужа. – Хозяйка заранее настроила себя на конфронтацию.

Вот и глупо. Полаяться мы всегда успеем. Зачем с этого начинать?

– Федеральная Служба Безопасности не брачная контора, – мягко и нравоучительно заметил я. – Мы не торгуем мужьями. К тому же, если не ошибаюсь, один у вас еще остался. По фамилии как будто Звягинцев. А иметь больше одного мужа одновременно российскими законами запрещено.

– Кончайте кривляться! Чекист проклятый! – в гневе топнула ножкой Сусанна.

Пес зарычал на меня еще громче, и я понял, что друг другу мы не нравимся. Зато ножка хозяйки была на высоте. «Но тощая», – поправила бы моя ревнивая жена Ленка.

– А вы кончайте топать, кричать и пугать меня собакой, – спокойным тоном сказал я. – Я вам кто, Феликс Эдмундыч? Лаврентий Палыч? Мы с вами, Сусанна Евгеньевна, не в редакции газеты «Фигаро», и благодарной публики вокруг нет. Или мы закрываем, ну хоть на время, тему зверств Лубянки и поговорим без истерик, или я буду считать, что мужа вы сами убили, труп в саду закопали, а теперь наводите тень на плетень… Ваш выбор.

Моя взвешенная речь погасила боевой настрой хозяйки. Более того: Сусанна изволила мне улыбнуться. Смена гнева на милость прошла быстрее, чем обмен валюты на рубли в «Бридж-банке». Щелк-щелк окошечком лица – и передо мной уже горка приветливости в мелких купюрах. Я пока не гость желанный, но уже не Берия.

– Ладно, – сказала она почти дружелюбно и поправила серебряную прядь. – Чего я, в самом деле, на вас разоралась? Это все нервы. Проходите за мной, в гостиную. Только, бога ради, обувь не снимайте, здесь уже три дня не убрано. Прислуга наша, как нарочно, загрипповала…

Прежде чем скрыться среди портьер, хозяйка элегантным жестом подхватила коньяк с полу, а другой рукой уцепила пса за ошейник. Вторая ее ножка, мелькнувшая в разрезе халата, выглядела не хуже первой. Интересно, я их случайно увидел или мне их намеренно показали? Цэ дило трэба розжуваты, как любил говорить Сердюк, корча глубокомысленную мину.

С Сердюком, заводным хлопцем из Донецка, мы вместе закончили Высшую школу КГБ, но после наши пути пересекались редко. На миг я остро позавидовал бывшему одногруппнику. Ну и повезло же ему! Из всего выпуска он отхватил самое теплое местечко: перебрался из Киева в Нью-Йорк, охраняет сейчас какую-то ооновскую бонзу – и горя не знает. Сроду я не слыхивал, чтоб на шишек из ООН хоть кто-нибудь когда-нибудь нападал, кроме мух и комаров…

– Эй, куда вы там пропали? – раздалось из-за портьеры. – Идите смело, я уже заперла собаку в чулане.

Я двинулся на голос, осторожно переступая через выводок старинных ваз и вазочек. Если я опрокину хоть одну, наша бухгалтерия меня измордует. Ну разве что я убедительно совру, будто упрямый антик разбился при попытке к бегству.

Гостиная встретила меня еще большим беспорядком, чем прихожая. Однако в море хаоса, где почтенные музейные вещи, громоздясь там и тут, вступали в противоестественные связи с новейшей бытовой электроникой, отыскалось-таки три островка стабильности. Два кресла, ничем не заваленных, плюс голый обеденный стол. Центр стола украшала все та же бутылка «Курвуазье». Ага.

– Располагайтесь, – предложила Сусанна и дополнила пейзаж на столе парой рюмок темного хрусталя. – Коньяк будете?

– Увы, я за рулем.

Мое «увы» было непритворным, а вот причина отказа – липовой. Граммов пятьдесят мне бы не повредило. Автоинспекторов я тоже не боюсь. Но есть одно хорошее правило: пить с дамой на первом допросе – все равно что не пить с дамой на первом свидании.

– Тогда и я не буду. Считайте, из солидарности. – Госпожа Звягинцева с явным сожалением отодвинула себя от бутылки коньяка и устроилась в кресле напротив моего, поджав под себя ногу. – Вы хотели поговорить со мной без истерик? Валяйте, начинайте, я готова.

9. BASIL KOSIZKY

Прав был Гектор: сила не нуждается в фейерверках. Окрас льва сливается с саванной, а самые яркие существа на планете – безобидные тропические бабочки. Чем больше мы надуваем щеки, тем сильней показываем слабость. По своей нелепости фраза «Литература против терроризма» сравнима только с «Литературой против геморроя». Понятно, что единственная литература против терроризма – Уголовный Кодекс. Ему и следуйте, господа!..

Досадливо крякнув, я обругал себя старым циником и пробежал глазами последние полторы фразы своего приветствия: «…эта литературная конференция станет важной вехой в деле борьбы с терроризмом – самым большим злом текущего столетия. Спасибо за внимание». Все. Сойдет. Соберусь с духом и прожую эту жвачку от и до. Потом час сидения в президиуме, десять минут журналистам, а на обратном пути горилка с перцем отобьет вкус силоса во рту.

Без комплексов, m-r Kosizky, приказал я себе. Все равно в речи главы ООН не принято вслушиваться. Их издавна сочиняют у нас в пресс-службе древние бабули, которые еще помнят генсека У Тана. Говорят, невозмутимый бирманец требовал, чтобы его спичи были похожими на него самого. Небольшими по размеру и плоскими, как блин. Когда меня утвердят – если меня утвердят! – на Совбезе, я выбью для каждой из бабулек по медальке, повышенной пенсии и отправлю их на заслуженный отдых. И начну заказывать тексты речей Милораду Павичу и Умберто Эко. Слушать меня, конечно, не будут, понимать – тем более. Но хоть во время чтения почувствую себя умником, а не силосоуборочным комбайном…

– Подъезжаем, – предупредил шофер. За окном нарисовалась серая громадина Библиотеки иностранной литературы, составленная из огромных каменных спичечных коробков.

– Главное, не забудьте, Сердюк, – строго напомнил я начальнику охраны. – Если они поднесут хлеб-соль, не надо вырывать его у меня из рук и первым надкусывать самому.

– А вдруг отравлено? – буркнул Сердюк, но без привычной убежденности в голосе. Больше по инерции.

Эпизод с хлебом имел место во время визита в Сомали и чуть не скомкал всю приветственную церемонию. Мне едва удалось заверить хозяев, что мой бодигард происходит из племени, где Пробование Еды Первым – святая обязанность воина…

В вестибюле библиотеки нас, однако, встретили без хлеба-соли. Скорее уж с кнутом-пряником.

Мне, по старшинству, перепал пряник в виде давней знакомой, миниатюрной Женевьевы Кулиевой, которая проскользнула под локтем у одного из охранников, черного великана Дюссолье, и кинулась ко мне обниматься. Баба Женя, наверное, лет пятьдесят уже как занималась оргработой во всяких фондах и комитетах и не провалила ни одного крупного мероприятия. При ней микрофоны не фонили, телесуфлеры не зависали, фрукты в вазах были свежими, а время официального протокола не вылезало за грань разумного. Подозреваю, что бабу Женю, вопреки морским приметам, взял бы в свою команду капитан всякого корабля – за ее отважную готовность затыкать собой любую пробоину. «Гюнтер Грасс нас кинул, – затараторила она после взаимных приветствий, – Долгопрудников с Коэльо успевают только на закрытие. Поэтому я перетасовала президиум. Из буйных там, правда, остается Савел Труханов, но мы его усадим с краю, ближе к трибуне. Остальные трое мирные: исторический романист, драматург, детективщица…»

Стоящему рядом Сердюку повезло куда меньше моего. Кнутиком по его самолюбию прошелся квадратный лысеющий крепыш, присланный вместе с командой от имени Службы Безопасности Президента России для охраны нашего великого сборища. Крепыш имел твердую фамилию Железов и немалый ранг зампреда СБ. По такому случаю всю ооновскую четверку оттеснили на вторые роли. Внутренности зала заседаний и проходы туда доставались хозяевам поля. А наши могли хоть до посинения нести наружный дозор.

Мой главный бодигард встретил этот расклад с тихим смирением. Оно обмануло бы кого угодно, только не меня. Едва баба Женя умчалась прочь – рассаживать гостей и прессу, – как Сердюк потеребил мой рукав и зашептал в ухо, кивая на эсбэшников: «Вот дурни! Гонору навалом, а фэйс-контроль на нуле… Я бы на их месте вон тех троих попридержал – сопливы для журналюг и бэджи у них слепые, смахивают на новоделы… И вон ту девку тоже, с сись… с грудью, в розовой кофточке… не нравится мне, как она сумку несет, больно бережно… Рамку они прошли, но что сейчас рамка? Злыдни такой фарфор насобачились лить – целый “глок” в два счета можно собрать… Вы, короче, ступайте в зал, а я потом туда же аккуратно подлезу. Одну дверь не зафиксировали, олухи!»

Сердюк был верен себе: лучше перебдеть. Меня же среди многолюдья всегда тревожила не столько молодежь, сколько кадры постарше – мужчины и женщины с кривыми лицами сутяг. Гораздо чаще, чем в Африке, они попадались в странах бывшего Союза. Вот этих психов я боялся по-настоящему. У каждого таились за пазухой густо исписанные листы с петициями, челобитными или кляузами, и эти тяжкие каракули они норовили всучить мне из рук в руки. Как будто ООН и Базиль Козицкий могли вернуть им квартиру, жену, детей, работу, рассудок…

Зал был заполнен до отказа. Люстры наяривали, как цирковые прожектора. По проходам двигались телеоператоры с камерами на плечах, напоминающие торговцев колой и сахарной ватой. Сам я чувствовал себя ученым слоном, на которого явились посмотреть из вежливости, зная, что особых чудес он не сотворит: пошевелит ушами, тряханет башкой под музыку, разок протрубит – ну и молодец, похлопаем. В президиуме баба Женя села поближе, чтобы руководить овациями, когда и.о. слона Basil Kosizky закруглится.

Я не подкачал. Вместо пяти минут уложился в три, по ходу зверски выкинув всю середину дежурно-позорной речи. Плевать.

После меня трибуной овладел сероглазый кудрявчик с родимым пятном во всю щеку, похожим на след детского ботинка, – тот самый буйный Труханов. Говорил он горячо, но до того невнятно, что почти сразу я потерял нить и лишь выхватывал отдельные фразы: «…от Перми до Тавриды ди фюнфте колонне марширт… сознание наступательное первично, бытие оборонное вторично… немец думал, что война, сделал пушку… корень империи горек, оплот ее сладок… лед-лед-лед не знает компромиссов…» Вскоре я понял, что проваливаюсь в дрему. Мерещилось мне, как из Шангри-Ла, сердца Гималаев, летит в осиное гнездо мирового терроризма противоракета из чистого Мирового Льда. Долго летит. До-о-о-олго. Не долетит, так согреется…

Еще мгновение, и я бы постыдно клюнул носом, уронив голову – и авторитет ООН – в блюдо с фруктами. Чтобы не дать себе заснуть, я переключил внимание на соседей по президиуму. И сразу уловил, что полная детективщица и равновеликий ей по объему исторический романист перебраниваются тихим шепотом, а маленькая баба Женя пытается погасить склоку. Я раньше считал, что толстые люди дружелюбны к себе подобным. Когда штаны – полная чаша, чего друг с другом делить? Но этим нашлось. «Вы с вашими книжками – абсолютное зло!» – шипел романист. «Нет, вы со своими!» – «Я с вами на одном поле не сяду!» – «Да я первая не сяду!» – «Господа, господа, умоляю вас, заткнитесь оба!..»

Отдохнуть взором мне удалось лишь на соседе справа, драматурге с модной небритостью на продолговатых щеках. Вот уж кто не боялся спать в президиуме! И, вероятно, сны его были слаще яви, поскольку в те редкие секунды, когда драматург открывал глаза, он разом мрачнел и принимался беспокойно озираться по сторонам с видом Святого Антония, не понимающего, как его вообще сюда занесло и что за неприятные адские рожи его окружают. Впрочем, обнюхав манжету своей белой рубашки, он быстро успокаивался и вновь закукливался от кошмаров реальности в уютный кокон дремы.

Я подумал, что сосед справа так счастливо и продрыхнет весь официоз, но ошибся. В сценарий бабы Жени вкрался вирус.

Минуте на двадцатой трухановские камлания прервались визгом: с пятого, кажется, ряда вопил один из юношей, отмеченных Сердюком.

– Тебе чего, отрок? – спросил недовольный оратор, делая паузу и снисходя с Гималаев на московскую землю.

– Россия! Нация! ГУЛАГ! – истошно заголосил отрок.

– Ну в общем, почти правильно, – с некоторым сомнением одобрил его Труханов. – Только орешь зачем? Если уваровскую триаду воссоздать на новом этапе…

– Россия! Нация! ГУЛАГ! Россия! Нация! ГУЛАГ! – В том же ряду выросли фигуры двух других парней.

Никто в зале толком еще ничего не понял, а Сердюк уже возник из боковой двери и теперь огромными прыжками мчался к президиуму, выкрикивая на ходу: «Василь Палыч! На пол! Все – на пол!»

Меня охватило оцепенение. Это бывает со всяким в душном ночном кошмаре: прямо на тебя несется грузовик, или оскаленный тигр, или огромный черный волк, а ты намертво приклеен к земле, не можешь не только шевельнуться, но и прикрыть глаза… Сейчас я с таким же отстраненным любопытством наблюдал, как к вопящим парням присоединяется их командирша, та самая девушка в розовой кофте, и быстро раздает им из сумки какие-то белые и красные снаряды.

Залп! Красно-белые молнии влетели в президиум.

Писатель Труханов удивленно потрогал голову, на которой образовался яркий яичный потек.

По толстым романисту и детективщице промазать с пятого ряда было трудно. Одинаковые блямбы помирили парадные костюмы спорщиков.

– Моя любимая рубашка! – простонал драматург, с ужасом разглядывая огромное желтое пятно у себя на плече. – Я ее только три дня назад постирал!

Мне самому достался бы помидор в лицо, кабы не отважная баба Женя, заслонившая честь ООН блюдом из-под фруктов. Сама она при этом была задета другим помидорным снарядом.

Охранники от президентской СБ показали себя редкостными недоумками. Возможно, им хватило бы сноровки нейтрализовать настоящих террористов, но перед яично-помидорными они были бессильны. Мордовороты и их железный начальник не нашли ничего лучшего, чем судорожно метаться вдоль прохода, махать пистолетами, бессмысленно вопя: «Стоять на месте!»

А те и стояли на месте – самая удобная поза для броска.

Хулиганская четверка, в отличие от охраны, прекрасно все продумала: места они выбрали в центре ряда, куда добраться можно было только по головам зрителей. Стрельба в человеческой каше стала бы безумием, к тому же никакая инструкция, полагаю, не прописывала отвечать на помидоры с яйцами пулями из боевого оружия – а что-то иное секьюрити СБ не удосужились захватить.

Метателям хватило бы времени еще на несколько прицельных залпов.

Если бы не Сердюк.

Он влетел в президиум секунды за две до повторного обстрела и успел сгрести на пол всех, кто сидел за столом. Даже пригнуть под защиту трибуны оскорбленного судьбой Труханова.

– Целы, Василь Палыч? – отрывисто спросил он меня. – Вижу, порядок. Не высовывайтесь, пока я с ними не разберусь.

От одного звука его голоса ко мне вернулась способность шевелить руками и ногами. Это могло означать одно: опасность позади, и запрет не высовываться я могу слегка нарушить. Очень мне хотелось посмотреть, как Сердюк будет разбираться.

И я выглянул. И не прогадал. Это надо было видеть.

Принято восхищаться теннисистами-профи, которые в прыжке отбивают ракетками сложные мячи противника. Но тогда Сердюк, вскочивший на стол, достоин восхищения в квадрате. В кубе. Потому что у него не было никакой ракетки. У него была свободная правая рука и блюдо из-под фруктов – в левой.

Он не просто принял на себя второй залп метателей. Он каким-то чудом смог поймать прилетевшие снаряды неповрежденными – чтобы затем отправить их вспять. Как бумеранги.

Бац! Бац! Шлеп! Шлеп!

Два яйца и две помидорины улетели обратно к их хозяевам и разбились на них в красно-желтые брызги.

Не думаю, что это было больно. Но, уверен, это было чертовски обидно: гадкие молодчики, задумав выставить нас на посмешище, сами превратилась в разноцветных коверных клоунов. А борцы за возрождение нации никак не имеют права выглядеть смешно. Даже если ТВ покажет в новостях их выходку, ничего героического в облике метателей теперь не будет. Что для них самих, подозреваю, много хуже ареста и штрафа.

– Так нечестно! – с обидой крикнула моему охраннику розовая (теперь уже розово-желтая) кофточка. – Так нельзя!

– Ай донт андестенд, – нагло ответил ей Сердюк единственной вызубренной им английской фразой. И лихо отбил чечетку на столе президиума. – Мир! Дружба! Жувачка!..

Если бы не Женевьева со своим могучим организационным даром, на конференции про литературу и терроризм можно было ставить крест. Но баба Женя не подвела. Еле дождавшись, когда деморализованных юнцов вынесут из зала, она звонко объявила перерыв и пригласила на фуршет. Всегдашняя любовь к халяве победила стресс. Народ дружно потянулся в соседнее помещение, где уже стояли накрытые столы и где можно было запить-заесть случившийся конфуз.

Конференц-зал опустел. Я хотел командовать отбой, но выяснилось, что мой бодигард сделал еще не все. Плох был бы Сердюк, кабы не сумел отрезать от чужого свинства свой кусочек ветчины. Он поманил указательным пальцем Железова, выглядевшего бледно, и заявил, твердо впечатывая ему в уши каждое слово:

– Значит, теперь токо так. С этого дня и до конца визита у нас с вами паритет. Сколько ваших работает на внутреннем прикрытии, столько и наших. И завтра в Кремле, и послезавтра в Большом. Ваших двое – наших двое, ваших четверо – значит, и у нас четыре. Наружку берите на себя, мы не гордые… Усек, нет?

– Не положено, – тускло возразил Железов.

– А вот это – положено? – Сердюк сунул ему под нос кулак. В кулаке было зажато надтреснутое яйцо. – Видишь, оно крутое. Давай-давай, щупай сам. И чего это значит? Это значит, при попадании в голову оно могло причинить самому Генеральному – ты понял? – секретарю ранение, не совместимое с жизнью. А это уже не хулиганство, а прямой теракт, оранжевый уровень угрозы. И его прокакал ты лично. Мой босс сейчас запросто стукнет вашему, и тебе хана – дворником не возьмут. Но мы готовы забыть, если вы сделаете по-моему… Ну, все еще не положено или как?

Лицо Железова пошло ржавыми пятнами, и он выдавил: «Или как…»

Едва наша кавалькада отъехала от Библиотеки, я с чувством пожал руку своему главному охраннику и произнес:

– Спасибо, выручили. Эти стервецы могли ведь и вправду мне череп раскроить.

– Да нет, не могли бы, – успокоил Сердюк. – Це дурны диты, факт, но не паскуды. Яйца у них все были сырые, скорлупа тонюсенькая. Максимум синяк.

– Но как же то, крутое? – с удивлением спросил я.

– А-а, – отмахнулся Сердюк. – Так я его с собой вчера из дому взял. Думал облупить в самолете и съесть, да замотался и забыл. После гляжу, оно уж пахнет. Хотел выкинуть его к бесу, но чего-то пожалел: вдруг, думаю, еще сгодится?

10. БЫВШИЙ РЕДАКТОР МОРОЗОВ

Маяковский – подлый поэт. «Моя милиция меня…» Фу, продолжать противно! Глупость. Мерзость. Так и столкнул бы рифмоплета с пьедестала на Маяковке, прямо в лапы окрестных ментов. Вот бы он покрутился, объясняя им, чего он такой дылда, чего такой каменный, чего ошивается у станции метрополитена. Представляю их разговор. Он им, значит, гордо: я поэт, зовусь я Цветик. А они ему: нам по барабану, поэт или ассенизатор. Скажи-ка, дядя, не шахидам ли ты знак подаешь, где фугас закладывать? Точно нет? А чем докажешь, что нет? Ну-ка, похрусти доказательствами. Не имеешь? Ни веского, цвета морской волны? Ни пожиже, цвета вишни? Ни самого пустякового, желтенького, с Большим театром? Ах, у тебя одна паспортина в кармане – древняя, краснокожая? Да, мужик, припух ты капитально: нарушать паспортный режим никому не позволено… Ба-а-а, а это еще что? Сто томов партийных книжек? Где лицензия на торговлю? Где накладная? Нет? И штраф платить не хотим? Тогда мы сейчас тебя вместе хорошенько по-бе-ре-жем…

Я осторожно выглянул из-за угла и с облегчением увидел, что путь свободен. «Мой» мент перешел дорогу и отыскал себе другую жертву – испуганное лицо кавказской национальности, состричь с которого можно втрое больше, чем с бедного продавца прессы.

Кажется, пронесло. Но толку-то? Непродуктивный выдался денек. Глянец совсем плохо идет. Еще не взяли ни одной «Атмосферы», ни одной «Мансарды», ни одного паршивого «Каравана историй» – одни только газеты разбирают: «Листок», «Новый Курьер», «Вечерку». Притом два подлеца утром опять корчили гримасы, узнав, что «Свободной» я не держу. А еще трое поскандалили, что, мол, пресса мятая. Но как же ей быть не мятой, когда я ее на животе ношу! Будто мать твоя Ниловна – листовки. Если вам не нравятся мои газеты – пожалуйста, выписывайте свои на дом. Или поищите среди газетных автоматов в метро хоть один несломанный. Или вон делайте крюк в полкилометра от метро, бредите к киоску, но едва ли в утренний и вечерний наплывы киоскер будет на месте. Зря мы, что ли, Галине Борисовне сбрасываемся?..

– Виктор Ноич, «Московский листок» есть? Остался?

Мой постоянный покупатель подошел. Знает, как меня зовут. Знает, что спрашивать надо вполголоса. На полтинник сдачи может махнуть рукой. Идеальный клиент, таких мало.

– Для вас – всегда есть. Сейчас вытащу, только заслоните меня, а то мент вроде смотрит. Вот, держите.

– Ой и нам «Листок», и нам! Мы тихонько.

Две примелькавшиеся тетки-работяги, обе уже ученые, молодцы, встали правильно. Я-то прикидывал, что вечерний клиент кончился, однако идет еще, родимый! Ползет, шевелится. Наверное, где-то в центре пробка была или метропоезд взял внеплановый тайм-аут. Рано мне сворачиваться. Глядишь – я и норму свою сегодня наверстаю. Нил десперандум, как говорили древние латиняне. Не надо отчаиваться. Эх, хоть бы еще «Elle» кто взял! Таскаю его на пузе уже третий день, спасибо, что в пластик закатан…

– «Листок» есть, батя?

Бритый качок. Смотришь на таких и умиляешься: с этакой мордой, с этакими бицепсами, а ведь буквы знает! Жива, Самая Читающая.

– «Вечерка» осталась, молодой человек?

Пенсионерка в очках. Интеллигентная. Кефирчиком пожертвует, но свою вечернюю газету купит и вместе с соседкой изучит, от логотипа до прогноза погоды. А потом кошке подстелит.

– «Московский листок» не кончился?

Солидный господин в белом пиджаке. Такие обычно «Коммерсантом» интересуются. И, если вокруг никого нет, «Пентхаусом».

– «Советская Россия» есть?

Дед с орденскими планками и суровыми желваками на щеках: все вокруг – предатели, мир – бардак. Атлантида давно пошла ко дну, но «Вестник Атлантиды» еще берут. А вдруг она всплывет назло законам физики? Сильна же в народе вера в невидимый град Китеж, ничего не скажешь. Верят! И при этом все знают: всплывают обычно трупы или оторвавшиеся морские мины.

– Есть сегодняшний «Листок», мужчина?

Бальзаковская дама, от тридцати до пятидесяти. Из всех искусств важнейшим является макияж.

Спокойно, господа и товарищи, по одному, не толпитесь. В Греции все есть, кроме «Свободной газеты». Ее не ношу принципиально. Остальное – в наличии, даже «Вести» и «Совраска»… А «мой» мент, слава те, Господи, еще одного гостя отловил, теперь прижал его к стене и доит; на меня – ноль внимания. Что бы коренные москвичи делали, не будь у нас громоотводов в виде Дагестана, Азербайджана, Грузии? Менты бы наверняка взялись назначать кавказцами русских. По принципу Геринга: «Кто у нас еврей, решаю я!» И двигались бы люди по Москве короткими перебежками: глаза в землю, голову в плечи, в кармане стольник; ты ничего не сделал, но кругом виноват. «Граждане, при наезде ментов эта сторона улицы наиболее опасна!..»

– «Elle» есть?

Девушка, вы чудо! Есть, конечно, для вас со скидкой. Что еще? «Московский листок»? Конечно, о чем речь! Вот он, берите, даже не мятый для вас найду!

– «Листок» есть? – Дама с собачкой.

– «Листок» есть? – Мужик с портфелем.

– «Вечерка» осталась? – Еще одна бабушка.

– «Листок» есть? – Еще одни бицепсы.

Что-то сегодня «Московский листок» хорошо разбирают – я уже раза три бегал за ним на базу. Не иначе, убили кого. Или у Расторгуева в бане фанатки нательный крестик сперли. Или, может, Кристина Орбакайте опять разводится с Киркоровым. А вдруг в горах Памира отыскался снежный олигарх, задолжавший казне со времен русско-японской войны? Пора бы уж. После Каховского у нас давно никого не раздевали, народ соскучился… Да, надо будет, пожалуй, один экземпляр «Листка» себе заныкать и почитать за чаем. Когда я был главным редактором «Свободной газеты», то каждое утро начинал с чтения прессы. И красным цветом отмечал те материалы, где другие обогнали нас. А синим – где мы обставили их. «Листок» я в ту пору презирал за желтизну, зато теперь его почти люблю, кормильца. Если у меня снова будет своя газета, я расширю палитру: добавлю к строгости «Independent» немного развязности «СПИД-Инфо». Кто бы мне еще денег на газету дал?..

– «Листок» продадите? – Очкарь-технарь.

– Есть у вас «Московский листок»? – Женщина с двумя кошелками.

Эх, были бы у меня деньги! Когда Шкурович растратил миллион из бюджета «Обскуранта» на брильянты для певички Глаши Колчак, я чуть не заболел с горя. Не «Обскуранта» мне было жаль: мусорная газетенка, без стиля, без линии. Но чтобы газетные деньги так, дуриком, просадить на цацки! Будь у меня миллион, я бы…

– «Листок» есть, дяденька? – Пацан лет восьми.

– Мне «Московский листок»… и еще «Караван историй». – Студентка. Красавица. Умница.

– Дайте «Листок». – Дородная мамаша с огромной коляской.

Ее коляска отлично прикрыла меня от мента. Но он и так смотрит в другую сторону: кто из брюнетов еще ходит, не заплатив ему?

– «Свободная газета» есть? – Банковский клерк, наверное.

Нет у меня «Свободной газеты»! Нет и не будет! Пусть теперь как хочет, так и живет без меня, – даже в руки не возьму. Когда меня выкинули из редакторского кабинета, я месяц ждал, что вернут обратно. Весь месяц каждое утро надевал галстук и сидел у телефона. Не позвонили. Еще месяц отказывался от любых предложений, хотя меня звали замредактором в «Курьер» и обещали свою колонку в «Российской». Но я уперся: либо все, либо ничего. Либо главным редактором газеты, либо газеты в метро продавать. Третьего не хочу. Сперва было забавно – Виктор Морозов прессой торгует! Через полгода даже втянулся: чтобы пересидеть – место спокойное, тихое. Но тут какие-то бедолаги имели несчастье отравиться купленными в метро беляшами. Санэпиднадзор, не будь дурак, вколотил мэрии космических размеров штраф. И мэрия, найдя повод, моментально изгнала торгующих из подземного храма имени бывшего Кагановича. Причем турнули всех без разбора. А отдельным постановлением нам, «ручникам», запретили на полкилометра подходить к метро. Как хочешь, так крутись. И эта страна дураков еще борется за звание империи!..

– «Московский листок» есть? – Парень в спецовке.

На, отдаю предпоследний, последний – себе. Всех прочих тоже осталось по одной, плюс два глянца в целлофане. Их на завтра.

– Эй ты, «Листок» есть?

А вот и «мой» мент подвалил! Встал напротив и ухмыляется. Надеется сейчас и меня подоить. Я уверен, нас выперли из-под земли, чтобы ментам не повышать зарплат. Вместо нала им платят указиками-векселями. Что мэрия, что Госдума. Вот вам, служивые, дивные правила регистрации приезжих. Вот вам, соколики, запрет на распитие пива в общественных местах. А уж как обращать в деньги эти бумажки, вы знаете. Чай, не первый год замужем…

– Извините, не понимаю вас, товарищ милиционер, – сказал я.

С тех пор как стал продавцом-ручником, я усвоил: с ментами надо разговаривать вежливо и спокойно. Как будто у тебя есть серьезная «крыша». Проявишь страх – ты пропал. Фортес фортуна адьюват, что называется. Смелым помогает судьба.

– Новые правила торговли с рук тебе зачитать, а?

«Мой» мент еще не въехал, что сегодняшняя мзда ему обломилась. Если я уж кому и отстегну, так это регулярному патрулю. От него не спрячешься. А тот, кто вышел на разовую охоту подкормиться – перетопчется.

– Не понимаю, – с достоинством повторил я. – Я приобрел в газетном киоске несколько изданий, по одному экземпляру каждое. Для себя. С каких пор это преследуется?

– По одному? – Мент еще не верил в облом.

Из-за пазухи я вытащил один «Листок», одну «Совраску», одну «Вечерку» и по одному пакету с «Атмосферой» и «Мансардой». А из кармана – ламинированный прямоугольник Союза журналистов России. Взносы я до сих пор аккуратно плачу.

– Я работник прессы, – вежливо добавил я. – Может, пройдемте к вашему начальству?

– Свободен… – сквозь зубы, как плевок, уронил мент и, больше не говоря мне ни слова, метнулся через дорогу: на той стороне замаячил некто чернявый с носом, с полосатой сумкой.

А я прошел метров пятнадцать, бзынькнул входной дверью и оказался в заведении под названием «Горячий чай». Чай тут подавали не только горячий, но и вкусный, и сравнительно недорогой. Вместе с большой булкой я укладывался в полбакса. Вдобавок тут можно было сколько угодно занимать отдельный столик, читая газеты. Отиум пост неготиум – отдых после работы.

По обыкновению, я начал с последней полосы «Листка». И сразу же уперся взглядом в три слова – «Звягинцев», «миллион», «долларов». Потом я, разумеется, многократно обчитал все слова вокруг этих трех – и сверху вниз, и слева направо, и даже по диагонали. Но сперва были эти три. Звягинцев. Миллион. Долларов. Звя-Ми-До. Очень знакомая музыка!

Мне вспомнилось, как после увольнения я пробился к этому презервативщику с идеей новой газеты. С анализом рынка, с расчетом по кварталам, с наиподробнейшим бизнес-планом, который я составлял пять вечеров подряд. План вышел дешевле не бывает. Я экономил на всем – на своей зарплате, на офисе, на гонорарах, – но уложился в один миллион долларов и через год мог выйти на прибыль. Даже маленькая серебристая змейка Сусанна назвала мой план «любопытным». Однако этот еж резиновый не стал вникать. Он с непроницаемой рожей перебрал костяные четки и спросил у меня: «Газета – это для вас что?» Я ответил честно: «Страсть всей жизни» – и подставился, пень усатый, как малый ребенок! Потому что Звягинцев, весело хохоча, пропел мне в лицо: «И стрррасть Морррозова схватила своей безжжжжалостной рукой!..» Не знаю, кого я в этот миг сильнее ненавидел: себя за искренность, его за смех или Окуджаву за дурацкую песенку про моего однофамильца, полюбившего глупую циркачку. «Денег, Морозов, я вам не дам, – отхохотав свое, подвел баланс презервативщик. – Решение окончательное. Против истории я не попру. На Руси повелось, что Третьяковы, Мамонтовы, Морозовы не клянчили деньги, а сами давали. Кто я такой, чтобы ломать национальную традицию?» Подлец. Подлец. Можно подумать, что, окажись я Пупкин или Тютькин, он бы мне сразу открыл кредитную линию!..

Я бережно разгладил ладонью мятую газетную страницу. Допрыгался, юморист, подумал я. Дохохотался, свистун. Смерти я ему не желаю, по-христиански, но и без моих пожеланий-непожеланий дела его швах: заложников у нас обычно живыми не отпускают, хотя деньги за них иногда берут. А порой и денег не берут. За помощь в поиске мужа Сусанна обещает миллион, но вряд ли она выкинет деньги за труп. Эмоции схлынут, денежки останутся, а она – полная им хозяйка. Тогда возникаю я с печальной мордой и готовым бизнес-проектом газеты. Который, кстати, ей уже и понравился.

Только бы меня не опередили, внезапно испугался я. Проектов у людей навалом, важно быть первым. А то налетят, околпачат, наврут ей с три короба. Послезавтра… да нет, прямо завтра нанесу ей рабочий визит. Без предупреждения. Приор темпоре – потиор юре. Кто первый, тот и прав. Главное, продумать распорядок действий. Сперва выражаю сочувствие, затем прошу денег. Утром – сочувствие, днем – миллион. Не наоборот!

11. МАКС ЛАПТЕВ

Разговор заладился и без коньяка. Когда на обратном пути я стал прокручивать его в голове, то поразился, до чего ж наша беседа походила на партию в настольный теннис! Не на ту, что наспех играешь в обеденный перерыв, еле уговорив приятеля из соседнего отдела отпасовать тебе разок-другой. А на чистую партию двух полупрофи с правильно поставленным ударом. Собеседница, уловив мою манеру, быстро подстроилась под нее. Потому общаться нам было так же приятно, как перебрасываться мячиком с игроком своего уровня. Без напряжения. Без раздражения. За один спортивный интерес. Я ей – пинг, она мне – понг. Удары не гасим, подачи не упускаем, очков не считаем, на лицах – сплошное понимание.

Исходя из моего опыта, эта легкость дается только в двух случаях, которые взаимоисключают друг друга. Случай первый: у человека, сидящего напротив тебя, далеко в шкафу припрятан тако-о-о-ой здоровенный скелетище, что для его сокрытия выстроено множество эшелонов обороны – сквозь них и полиграф-полиграфычу не пробиться. Случай второй: человеку напротив тебя просто нечего скрывать – и все тут.

Первые минуты беседы мы с хозяйкой разбирались, как друг к другу обращаться. Ледяных «господина» и «госпожу» исключили сразу. «Гражданку Звягинцеву» и «гражданина Лаптева», посмеявшись, оставили милиции. Попробовали зайти с имени-отчества, но затем сравнили даты, прикинули, что могли бы учиться в параллельных классах, и сговорились на «Сусанне» и «Максиме». При этом дистанцию между нами сохраняло корректное «вы». То, что надо. Даже моя Ленка не бросила бы в меня камень. Еще минут несколько мы потоптались на берегу вязкой темы участия (неучастия) органов ВЧК—ФСБ в деле исчезновения главы семейства Звягинцевых. И договорились, что это болото мы обойдем по кромке. Или – того лучше – заморозим. Иначе вместе утонем в претензиях, которые, строго говоря, ею уже были выплеснуты, а мною отведены. Я не требовал от Сусанны раз и навсегда исключить подозрения в адрес Лубянки: сильный нажим с моей стороны сам по себе смотрелся бы уже подозрительно. Мы только решили на время перевести версию из первостепенных во второй ряд. Дабы сосредоточиться на иных идеях. Поплодотворнее.

Для разминки я проверил крепость краеугольной темы киднэппинга. Быть может, спросил я, супруг и не похищен вовсе, а – тысяча извинений! – добровольно выпал из семейного гнезда? Юридическая литература такие прецеденты описывает, художественная – тоже. У Чехова хотя бы, в «Шведской спичке». Искали труп, нашли бабника. Вдруг и Звягинцев сейчас где-то на Канарах с новой подругой? А?

– Поглядите на меня, Максим, – Сусанна на кресле переменила позу. В просвете халата блеснула аппетитная белая коленка. Теперь точно: мне ее продемонстрировали. Мастерский пас. – Я что, по-вашему, уже вышла в тираж? Я похожа на женщин, которых добровольно бросают?

– Нет, конечно, – честно оценил я колено и прочее. – Все на уровне, более чем. Вы похожи на ту, которая сама бросит кого угодно… если не брать во внимание историю с третьим мужем.

– С третьим? – приподняла удивленную бровь Сусанна. – Почему же с третьим? С какого края третьим?

– Сергиенко, – уточнил я. – Разве он не был номером три?

– Ах, ну да! – сообразила хозяйка. – Вы же считаете только юридических мужей, у меня-то другая арифметика. Тут вы правы. Сергиенко – моя единственная ошибка. Поразительно красивый и умный дурак. Так и не научился любить меня больше, чем свои древности. Для него я всегда была тенью какой-то там мифической королевы Гудрун. Я ему родила дочь, и догадайтесь: как он ее назвал? То есть чего я спрашиваю – Лубянка ведь знает все.

– Не все, – раскрыл я служебную тайну. – Этого нет в вашем досье.

Там только ее инициалы.

– Сванхильдой! Сванхильда Сергиенко, убиться можно! Я сама это имя еле-еле заучила наизусть. Бедная девочка совсем уже не помнит русского. Шлет мне иногда е-мейлы на старонорвежском, ни с каким словарем их не разберешь…

Я тактично выдержал паузу и лишь затем послал новый мячик:

– Выходит, всех прочих мужей первой оставляли вы?

– Это звучит так печально… – Сусанна потупилась, но секунду спустя вскинула свою серебристую головку. Ни следа печали на лице ее я не обнаружил. – Хотя какого черта придуриваться? Все верно. Я – их – бросала – первой. И что такого? Пока мы относительно молоды, у всех наших любовей короток поводок. Едва в сторону отвернешь, ошейник уже душит. Вот и сбрасываем его без спросу… Вы сами-то, Максим, сколько раз были женаты?

– Всего один, – сознался я. В сегодняшней игре этот мячик был наиболее простым. – До сих пор женат.

– Ну конечно! – Сусанна понимающе подмигнула. – Я и забыла, откуда вы. В вашей организации не забалуешь. Чуть что, и жена бежит к генералу, сообщать про пошатнувшийся моральный облик. И вам задерживают очередное звание… Угадала?

– В жизни всякое бывает… – обтекаемо сказал я. Моя Ленка скорее жабу съест живьем, чем пойдет плакаться по начальству. Впрочем, я ей и повода не даю. А новые звания мне тормозят немножечко за другое. – …Но возвращаясь к бывшим мужьям: разве не могло так быть, чтобы кто-то из них затаил недоброе? На вас или на соперника?

– Морды друг другу они били почти всегда, – не без гордости, как мне почудилось, объявила Сусанна. – Скандалы друг другу устраивали. Подробностей я уж не помню, хотя скандалы были качественные… Но вы ведь, надеюсь, не думаете, что Сабонис с Эдельманом или, допустим, Давтян с Сеноженским… этих двух, эпизодических, у вас наверное нет в досье… что они все взяли и объединились в банду, чтобы из-за меня расквитаться с Звягинцевым? Все они крайне приличные люди… ну кроме Пяста, конечно, но тому еще гарантированно сидеть лет восемь…

– Значит, подытожим. – Мысленно я переварил несколько новых для себя фамилий. Надо бы осторожно собрать их полные ФИО, но это после, не убежит. – Версию о причастности ваших бывших супругов и близких друзей вы категорически отметаете?

– На все сто, – подтвердила Сусанна. – Поверьте, Максим, моему вкусу, моему женскому чутью… моему красному диплому музыковеда, наконец… Я бы никогда не выбрала какого-нибудь тупого рэкетира. Все мои избранники – люди с изюминкой, своеобычные, легкие, поэтичные… ну если не брать в расчет старого дегенерата Резеду, который, впрочем, давно умер…

– Все? То есть Звягинцев тоже – легкий и поэтичный? – с некоторым сомнением уточнил я.

На фотографии в папке пропавший резиновый олигарх выглядел плечистым молотобойцем с литыми мускулами и гранитным лицом. В голливудских фильмах такие актеры изображают, в лучшем случае, отрицательных шерифов. В худшем – отрицательных киборгов.

– Все, – упрямо повторила Сусанна. – Сабонис был звонким и куртуазным, Эдельман – забавным и щедрым, у Пеклеванова открылось тонкое чувство цвета… ах, если бы он еще рисовать умел!.. А вот у Звягинцева я оценила отменный юмор и память на бардовские песни. Я забываю строку, он сразу подсказывает. Это было бесподобно. «Лыжи у печки стоят, гаснет закат за горой…»

– «…Месяц кончается март, скоро нам ехать домой», – машинально закончил я куплет Визбора. – Намек понял: мне пора закругляться. Не бойтесь, я вас помучаю еще совсем мало-мало. Пройдем еще один вопросик, ладно?

– Валяйте, Макс, сколько требуется. – Хозяйка изобразила смиренную мину. – Мы, русские, по природе своей мазохисты. Мучиться нам только в кайф. Вы, небось, хотите узнать про миллион – не клюнул ли уже по-настоящему? Отвечаю как на духу: не клюнул. С утра позвонили несколько явных шизоидов и еще одна тетка, которая назвала себя экстрасенсом. Та пообещала найти Звягинцева всего за полмиллиона, но потребовала себе, для точности поисков, его перстень или браслет, долларов так на столько же… Я их всех отфутболила далеко-далеко…

– Очень интересно, – признал я, – но только жуликами и психами с некоторых пор наша Контора не занимается. Лучше скажите самое простое: вы сами подозреваете кого-то конкретно? Ну, кроме ФСБ и чеченцев…

Сусанна поерзала в кресле, перетасовала коленки, чуть взъерошила крашеную седину и задумчиво проговорила:

– Не то чтобы подозреваю, это слишком громко сказано… Хотя не исключаю – это да. Память у меня, уж простите, не очень хорошая, но две фамилии я вам назову. Первый – это Сергей Каховский. У него с мужем пересекался бизнес, и вышли кое-какие трения… Не знаю нюансов и, честно говоря, знать не хочу, кто из них двоих больше смухлевал, но в результате мой Звягинцев выступил на том суде против него. А Каховский в перерыве сказал ему, что такое не прощают…

– Ясно, – кивнул я. – А кто второй?

– Зовут его, если не ошибаюсь, Фердинандом. Фердинанд Изюмов. Такое вот немузыкальное сочетание. Мой Звягинцев спонсировал его выборы, но почему-то не до конца, передумал, наверное… После там была темная история со взрывом машины, с покушением, потом Изюмов лежал в реанимации… Мне кажется, этот человек уверен, что все его беды – исключительно из-за мужа.

– Так и запишем, – я черкнул на бумажке. – Каховский и Изюмов. Обещаю, мы проверим обоих. А вы еще подумайте над моим вопросом – может, кого и вспомните…

Она хорошо держалась, думал я, выруливая по Рублевке. Очень непринужденно. Почти доверительно. И всего один раз при упоминании о пропавшем муже употребила словечко «был», – когда говорила про бардовские песни. Вот отсюда мы начинаем считать разные варианты. Самый невинный – женщина оговорилась, с кем не бывает? Вариант второй, тоже безгрешный, – Звягинцев, как и жена, растерял память на цитаты, отсюда и прошедшее время. Раньше мог продолжить про лыжи у печки, теперь нет. Случается. Теперь вообразим, что это не оговорка. Тогда, выходит, она уже записала его в бывшие. Здесь тоже развилка. Или она его просто разлюбила, что для Сусанны – вещь привычная. Или мысленно уже похоронила. Тут опять варианты: она не верит в возвращение Звягинцева или она точно знает, что муж не вернется. Самая перспективная для работы – последняя версия, а самое вероятное в таком раскладе вот что: похитители уже вышли с ней на контакт и уже назвали сумму. Но больше миллиона. Поэтому она сочла их предложение завышенным. Зачем переплачивать за старого мужа, если можно бесплатно завести нового? Это, кстати, объясняет, зачем она переводит стрелки на нас: если Звягинцева убьют, во всем будет виновата Лубянка.

Логично? Да. Но пока не более доказательно, чем версия с Изюмовым, которую, кстати, тоже надо проверить. Я не стал говорить Сусанне про то, что другая фамилия, Каховский, и без ее совета оказалась в досье. Я наметил встречу с бывшим олигархом прямо на завтрашнее утро.

Не стал я тревожить Сусанну информацией и о том, что уже поручил поднять завещание Звягинцева – много ли получит вдова в случае чего? – и заодно выяснить, не было ли в последние дни каких-либо внезапных движений его активов.

И уж тем более я не стал раздражать Сусанну вестью о том, что с 17 часов сегодняшнего дня все ее домашние средства связи – и стационарный телефон, и оба сотовых, и спутниковый, и выделенка Интернета, – нами взяты на контроль. Когда люди сильно верят, что их линии защищены, они начинают проявлять поразительную беспечность при разговорах…

Моя родная жена Ленка, демократ без берегов, часто ведет со мной политические споры: все, мол, наши гэбэшные прослушки-подглядки есть ущемление гражданских свобод. Я ей обычно возражаю в том духе, что пусть она не беспокоится: их в России как не было, так и нет. Потому и ущемлять нам нечего. Сколько ни советовал доктор Чехов выдавливать из себя раба, его пациенты не вняли. Некоторых граждан буквально тошнит при мысли о свободе. Один такой дядька, к примеру, возле нашего метро торгует из-под полы прессой. Иногда, забывшись, я спрашиваю у него для Ленки «Свободную газету»… и вы бы видели, какую рожу он корчит при одном только слове «свободный»!

12. ЖЕЛТКОВ

Правительству я отдал бы первое место, Кремлю присудил бы второе, а Госдуме досталось бы третье, самое последнее.

Дума гаже всех.

Особенно она омерзительна перед началом утренних пленарных заседаний. Люстры включают через одну, и ты блуждаешь в полумраке. В переходах можешь наткнуться на зевающих полотеров, которые, жужжа, испакостят тебе штанины. В киоске тебе подсунут вчерашнюю газету. Про буфеты об эту пору и говорить нечего: с ними в Думе – особая скверность. Верхний, народный, либо совсем еще заперт, либо тетки в бело-сине-красных колпаках только запихивают в витрины тарелки с разложенными порциями. Выглядят они ужасно холодными и несъедобными. Порции, я имею в виду. Впрочем, тетки тоже. И уж эти – независимо от времени суток.

У Кремля атмосфера иная. Обслуга приветлива без холуйства. В Кремле не надо жить, Береза прав, но вот жуется там неплохо. Потому как удобно. Весьма выгодно. Вкусно. Здешние официантки, чья униформа проста и эргономична, не делят публику на чистую и нечистую. Раз ты внутри, так надо. Значит, тебе положено кушать за мраморным столом под огромной, четыре на шесть, репродукцией картины Нестерова «Ночь отрока Варфоломея». Уже с шести утра к твоим услугам десяток первых блюд, дюжина вторых, а десертов – без счета. Правда, есть «но»: роспись калорий у каждого блюда. Дурацкая мода. В Кремле следят за здоровьем, но мне эти цифры отбивают аппетит. Словно добрая Маша причитает у медведя над ухом: «Не ешь этот пирожок! Не пей эту кока-колу!» А если я хочу? Если я мечтаю умереть от избытка калорий?

На Краснопресненской, в Доме Правительства, приятнее всего. Калории в меню не указаны, кресла в столовой очень хороши – не утонешь, но и задницу не отсидишь. Можешь есть в общем зале, а надо – тебе накроют в отдельном кабинете. Цены тут еще демократичнее, чем в Кремле, а ассортимент примерно на том же уровне. Плюс несколько приятных чисто местных ноу-хау, в том числе фирменные блинчики с икрой (не только на Масленицу!) и горизонтальные телеэкраны, вмонтированные в столешницы: не надо задирать голову, как в Думе, рискуя пронести ложку мимо рта; можешь спокойно есть и ронять крошки на голову диктора…

Короче говоря, завтракать умному человеку рекомендую в Кремле, ужинать лучше на Краснопресненской. Ну а дневной голод, если уж приспичит, можно утолить в Государственной Думе на Охотном ряду.

Однако сегодня меня занесло спозаранку именно на Охотный ряд, и я отхватил почти весь набор утренних удовольствий.

Бог упас меня от полотеров, зато верхний буфет был безнадежно закрыт. Никого и ничего. Ругнувшись черными словами, я поплелся в вип-столовую, предвидя грядущее хамство: даже когда депутатская кормушка пустовала, здешние тетки обслуживали публику с гостевыми картами до того неприязненно, что кусок не лез в горло. Если же у касс возникала хоть малейшая очередь, тетки начинали и вовсе глядеть сквозь нас, а замечать лишь людей с депутатскими висюльками… Думаете, я не мог бы сделать себе пластик высокого ранга, чтобы эти дряни передо мной стелились? Я – и не мог бы? Мог бы! Мог. Хоть президентский. Просто не люблю высовываться из толпы по ерунде. «Мы неизвестны, но нас узнают. Нас почитают умершими, но мы живы в великом терпении…» Золотые слова. Терпи, Желтков. По части терпения ты всегда был великим мастером. У тебя есть то, чего у них нет и не будет. Лик твой ужасен, путь твой высок, да пребудет с тобой сила…

– Что вы мне суете? Нет у меня девяноста копеек сдачи, – буркнула тетка на кассе.

Оттого, что на моем лацкане отсутствовал депутатский значок, мегера со мною не церемонилась.

– Не надо мне ваших копеек. – Я постарался сдержать себя, не расплескав силу. – Просто выбейте мне салат из свежих помидоров, вот этого заливного угря и чашку кофе.

– Я не имею права отпустить вас без сдачи, – нервно ответила кассирша. – У нас не городской общепит, у нас Государственная Дума России. Возьмите что-нибудь еще на эти деньги.

– Да что тут можно взять – на 90 копеек?

– Хлеб можно, девять кусков. Хороший хлеб, свежий.

– Зачем мне его столько? Я хлеба почти не ем. Что я с ним, по-вашему, буду делать?

– А я откуда знаю? Что хотите. Голубей покормите… Ну так мне выбивать или вы отойдете от кассы? За вами уже два депутата!..

В результате я унес за свой столик целый поднос с большой горой хлеба. Чтобы не приниматься за нежного угря сразу после склоки – половины вкуса не почувствуешь, – я насадил на вилку помидорную дольку, окунул ее в лужицу сметаны, отправил в рот и развернул с тыла «Московский листок». Курс доллара, погода, визит в Москву и.о. генсека ООН, автомобильная пробка на Новом Арбате, вышел двенадцатый «Гарри Поттер», жена Звягинцева обвиняет ФСБ… Что за День Сурка? Я про все про это уже читал!

Я заглянул на первую страницу. Так и есть! Опять! Мне снова всучили вчерашний номер! Ну, Дума, погоди, разозлился я. Придет час. Рано или поздно тебя разгонят вместе с твоими кассиршами, твоими киоскершами, твоими полотерами и твоими полузасохшими цветочками демократии. По моим наметкам, Россию вскоре ждет сильная рука с большой вертикальной метлой власти. А при наличии метлы зачем нам еще веник? Архитектурное излишество. Кстати, это неплохая метафора, надо запомнить и вставить в новую статью. Может, даже в заголовок. «Метла верзус веник»? Нет, бестолочи не знают языков. «Метла против веника»? «Метла вместо веника»?

– А, привет, Гоголь-моголь! – прозвучало над ухом.

Полоскин, кто же еще? Консультант-кремленолог с вечным пончиком в руке. Всем придумывает клички, и сам же над ними первый хихикает. Премьер у него почему-то Борман, спикер Думы – Унтер, президент – Волька-ибн-Хоттаб, а из желтка моей фамилии он еще лет сто лет назад сбил себе гоголь-моголь.

– Привет, Штаны в полоску! – традиционно ответил я.

– Видел тебя вчера по ящику, – шутовски поклонился кремленолог. – Ну прямо звезда экрана. Я смотрю, тебя к малолеткам потянуло.

– Так ты разве не знал? Гумберт – мое второе имя, – парировал я. – Гэ Гэ Желтков.

– А как твой джихад? Все ли олигархи уже на нарах?

Полоскин намекал на последний цикл моих статей, имевший немалый резонанс. Ко всем толстосумам, мною задетым, Генпрокуратура стала подбирать ключики. Меня начали сравнивать со Слепым Пью из «Острова Сокровищ».

– Маленечко оставил, на развод, – в тон ему проговорил я. – Надо же хоть кому-то за нас платить.

– Разумно, дружище, архиразумно. – Полоскин пожевал пончик и кивнул на газету. – А может, это ты Звягинцева… того-с? Колись, старичок, ведь ты? Перешел от теории к практике? Небось выкрал его, обчистил и на его доллары жрешь теперь своего угря?

– Для меня это не слишком радикально, – помотал я головой. – Обижаешь. Если уж переходить, так сразу к индивидуальному террору. Ледорубом их по башке и – в светлое будущее!

– А потом и до нас, консультантов, доберешься?

– Обещаю, что тебя убью последним, – заверил я Полоскина, и тот, весело ухмыляясь, отбежал вместе со своим пончиком.

Иногда кремленолог злил меня настолько, что я уже был готов его сглазить. Но всякий раз останавливался: он был чересчур полезной балаболкой, из его трепа я извлекал правильные интенции. Пусть погуляет. Вот уж кого я сглазил с наслаждением, так это вчерашнего телевизионщика. Он меня не на шутку унизил. Опустил ниже плинтуса. Он дал мне понять, что в глазах молодежи я стою дешевле, чем какая-то поп-звездочка третьей свежести. За это я кинул в него плохим взглядом и скрестил в кармане средний палец с указательным. Теперь с ним обязательно случится что-нибудь дрянное. Что – не знаю, но случится…

– Доброе утречко! К тебе можно подсесть?

У моего стола в позе суслика замер с подносом Мотя Апфельгауз, директор Координационного Центра По Экономической Стратегии Оборонной Политики. Центр с таким длинным названием состоял из самого Моти, двух его помощников, компьютера и закутка на верхнем этаже Госдумы. Считалось, будто Мотя обслуживает думских випов, Старую площадь и МВД. Он и на самом деле рассылал свои электронные цидульки по важным мейлам, но я был уверен: его прогнозы уничтожаются сразу по приходу вместе с другим спамом.

Впрочем, Апфельгауза я не обижал. Тот был в числе немногих, кому я внушал страх. Древний иудейский инстинкт самосохранения в долговязом, словно антенна, Моте был развит до невероятной степени. Он потрохами чувствовал во мне ток силы. Большинство знакомых меня лишь ненавидели, но этот – боялся. И ухитрялся, несмотря на рост, смотреть на меня снизу вверх.

– Садись, – разрешил я. – Какие новости в Экономической Стратегии? Инвестиционный климат планово ухудшается?

– Не так быстро, как ты предсказывал, но все же динамика именно в ту сторону, – с готовностью подтвердил Мотя. – Социологи фиксируют всплеск имперской идеи, а экономика провисает в той же пропорции. После раскулачивания «Пластикса» все стабильно ползет на минусах. Мы еще не Уганда, но сильно ниже Чехии. По-моему, америкосы даже в дохлую Румынию вкладывают больше.

– А чему ты удивляешься? – Я пожал плечами. – Элементарно, Мотя. Румыния – признанный центр мирового вампиризма. Дракула оттуда, Чаушеску оттуда, Носферату тоже оттуда. Пол-Голливуда работает на этом топливе. Страна теней, чего ты хочешь?..

– Ой! – вздрогнул Апфельгауз.

Над нашим столом нависла тень.

Это был хотя и не Дракула, но такая же нежить: кулакастый и насупленный депутат Денис Ларягин. Еще один минус думских едален – здесь чаще можно столкнуться нос к носу с каким-нибудь монстром. Ларягин был из тех, кто не желал принимать новые правила и тихо переписывать свою недвижимость на родных. Он продолжал настаивать, что богатство не порок, что слово «олигарх» придумали мы, политологи. В нынешней Думе таких уродов мизер, а в новой – не будет совсем. Либо не будет самой Думы.

– Желтков! – В мой кофе бултыхнул его смачный плевок. – Ты маленькая чернильная тварь! Пока жалишь ты, но когда-нибудь достанут и тебя, помяни мое слово… Доберутся и раздавят, как таракана. Как тухлое яйцо.

Я промолчал. Я стерпел. Лишь сильно-сильно скрестил под столом пальцы на двух руках и послал в него самый пронзительный из своих плохих взглядов. Со злости я заклеймил его не простым сглазом, а двойным проклятием.

Так сильно я не метил даже наглеца Каховского, когда полтора года назад он – высокий, красивый, самоуверенный и очень-очень богатый – прошагал мимо меня на приеме в Спаса-Хаузе. Я для него был меньше, чем пустое место… а уже через шесть месяцев от самого Каховского осталась только пустая шкурка. Мой дурной глаз сработал. Где ты теперь, хозяин «Пластикса»? Где ты, миллиардер, меценат, любимец публики? Я сглазил – и нет тебя. И Ларягина, этой скотины, не будет. Причем уже совсем и никак.

Я молчал до тех пор, пока громила не отошел от стола. А затем приказал Моте, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

– Забудь про то, что видел. Вот тебе червонец, сходи-ка, выбей мне другой кофе. Только хлеба не бери, у меня его и так много.

– По-по-понял… – Апфельгауз вдруг начал заикаться. Наверное, он оказался в зоне интерференции двух ненавистей, ларягинской и моей. – А по-по-почему хлеба у тебя так много?

От чужого страха мне всегда становится легче. И веселей.

– Сухари сушить, – на полном серьезе сказал я. – Такова, Мотя, нынче тенденция. Можешь отметить ее в ближайшем прогнозе.

13. ШКОЛЬНИК

У нас на телевидении есть выражение, которым обычно сбивают спесь с неофитов, – «Эффект ОZ». Имеется в виду не сказочная Страна Оз, а сокращение от «ослиной задницы». Выражение это запустил в обиход патриарх российского ТВ, телезубр, телеволк, телегуру и живой телеклассик Вадим Вадимыч Позднышев. Однажды в приступе пессимизма, усугубленного жестоким похмельем, он объявил молодым коллегам: «Не обольщайтесь, детки, вся наша популярность – говно. Если месяц подряд показывать на экране ослиную задницу, то она тоже будет популярной и ее точно так же, как и вас, будут узнавать везде».

Полностью согласен. Я, Лев Абрамович Школьник, – лишь задняя часть осла, каковую Его Суетность Царь-Эфир ненароком вывел на свет и в момент задвинет обратно. К счастью или к несчастью, телезвездой я стал поздно. Воображать себя пупом Вселенной хорошо в юности. Ближе к пятидесяти тебя не радуют, а сильно напрягают узнающие взгляды прохожих на улицах и проезжих в метро. Когда незнакомые люди начинают с тобой непринужденно общаться или приглашают немедленно выпить, ты поневоле завидуешь фонарному столбу и парковой скамейке.

Пока я был министром культуры, меня тоже частенько брали за пуговицу. Но брали мягко, жалобно, в специально отведенных для того местах и спрашивали при этом о чем-нибудь культурном: скажем, о гниющих сельских клубах или о провинциальных театрах, куда заросла народная тропа. А я в ответ говорил им что-нибудь не менее культурное: про остаточный принцип финансирования или про видную балерину Васильчикову, которой, знаете, тоже трудно. Которая знаменита, а тоже вот страдает неимоверно. Вся Россия никак не может поднять ее на должную высоту. Чересчур большой талант у девушки – половицы прогибаются.

Теперь же мой типовой Незнакомый Уличный Собеседник стал намного демократичней, и темы у него пошли вполне житейские: сколько получает Якубович? Почему у нас на ТВ сплошь одни хачики? Почему президент Волин не запретит показывать рекламу и фильмы с голыми бабами? Почему нынешняя молодежь такая сволочь?

Про молодежь, кстати, спрашивали с унылым постоянством. Ведущему детского ток-шоу «Угадайка», вероятно, полагалось быть в курсе дел нового поколения. Отловив меня, люди жаловались на тех, кто курит в подъездах, гадит в лифтах, первым не здоровается, протыкает себе носы заклепками, нюхает клей, рисует на стенах, задолбал своей идиотской музыкой и почему-то еще не в колонии, хотя всем известно, что колония по ним плачет, и в наше время сидели бы все, как миленькие. Наверное, их богатые папаши подмазали всех, кого надо. У них, у хачиков, бабок немерено и везде все схвачено… и почему, кстати, президент Волин не погонит этих хачиков с телевидения? И почему в передаче у Якубовича так много рекламы и совсем нет голых баб?

В общем, после первых трех месяцев эфира я завел себе твердое правило: если надо выйти из дома и двинуться дальше, чем до припаркованной во дворе машины, то необходимо хотя бы чуть изменить внешность. Замаскировать примелькавшийся фэйс. Я не опускаюсь до явного цирка и потому не ношу приклеенных бород с накладными носами. Но поднятый воротник, но капюшон, но надвинутая на брови кепка – все это мои лучшие приятели. Для зимы я держу особый шарф цвета каки. Летом отлично помогают темные очки и бейсболка с длинным козырьком. Трудней всего бывает ранней осенью, как вот сейчас. В шапке и шарфе ходить рано, а огромные темные очки в пасмурную погоду придают тебе вид слепца: добрые люди норовят поработать поводырями и волокут через дорогу, хотя тебе совсем в другую сторону. А попробуй только громко возмутись – сразу же узнают твой голос, и начнется сказка про белого бычка…

Сегодня у меня был день, свободный от эфира. Я мог подольше поваляться в постели и, раз жена уже уехала на работу, без утайки выпить подряд две больших кружки кофе с сахаром. Банку «Арабики», банку сухих голландских сливок «Completa» и коробку с рафинадом я заначиваю там, где нормальный мужик обычно прячет водку. Понимаю, любимая, что жутко вредно, что у меня сердце. Но и ты пойми: в жизни телезвезды так мало радости, что даже пару глотков горячего сладкого кофе…

Вот зараза! Сахар все-таки кончился. Какая невезуха!

С опозданием я вспомнил, что давно хотел пополнить запас белого врага, но откладывал. То-се. Жизни мышья беготня. Не с руки, нет мелочи, нет времени, лень делать крюк. Дооткладывался, ленивец. Теперь вот ломай себе утро, ползи в магазин.

Есть чокнутые, которые пьют черный кофе без сахара и еще говорят, что получают удовольствие. Мой прямой начальник, обер-группенфюрер нашего телеканала Иннокентий Оттович Ленц, к примеру, из таких. Кофе он заглатывает в день по нескольку чашек. И при этом, говорю я жене, он-то на сердце не жалуется. Потому что у него нет сердца, мудро отвечает жена. Да, с этим не поспоришь. Внутри грудной клетки Ленца пламенный мотор из крупповской стали. А в башке – калькулятор. Даже не верится, что в детстве Кеша Ленц учился играть на скрипочке, а в молодости солировал в рок-группе. У людей вроде Иннокентия Оттовича не может быть скрипичного детства и рок-н-ролльной юности. Их должны клепать на заводах и прямо с конвейера отправлять служить: кого – танками в армию, кого – бульдозерами на стройку, кого – стенобитными машинами на федеральный телеканал.

Вздохнув, я начал собираться для похода за сахаром. Брюки дачные, попроще. Полуботинки отечественные. Плащ ношеный, в один карман кладу деньги, в другой – свернутый пакет с французской надписью «Deja Vu». И – главная маскировка – зеркальные очки в половину лица. Слава богу, солнышко выглянуло.

Самая близкая к дому торговая точка располагалась через квартал. Это всего пять минут нормальным шагом, а я не дошел и за десять. Потому что замедлял шаг. Впереди меня всю дорогу тащилась высокая старуха в черном с двумя бультерьерами на поводках, и мне не улыбалось обгонять такую компанию.

Я не люблю псов – тем более без намордников. Я не понимаю, почему наша ментура, столь жадная до халявы, редко штрафует хозяев этих четырехлапых кусак. Впрочем, нет, понимаю. Моду на дорогие собачьи радости диктуют сейчас вип-персоны. Прижмешь какого пса – а он из семьи банкира ценой в сотню миллионов. Или, допустим, из правительственных сфер. Самая выгодная на сегодня профессия – заводчик ценных пород. Бывший тенор Яша Сеноженский на этом состояние себе сделал: от богатых клиентов отбоя нет. Говорят, Колюня Соловьев, мой сменщик в Минкульте, поселил на своей даче в Жуковке трех или четырех мастифов. А премьер Клычков, по слухам, держит на вилле в Чигасово аж целую стаю лабрадоров. Или, вы думаете, наш калькулятор Ленц не завел себе псину? Завел, да еще далматинца – такого же, как у самого президента Волина…

– Мужик, а мужик! Ты из телевизора, что ли?

Спрашивал парень с челкой. Призадумавшись, я и не углядел, как путь мне заступили двое. По внешнему виду и повадкам – оба гегемоны, причем залившие с утра. Но откуда они тут взялись? Из кустов выпрыгнули? Вопрос. В нашем районе пьяный утренний гегемон водится редко. Все же как-никак центр, не спальное Бескудниково. В любом случае я буду сейчас отпираться. Я – не я. Не Школьник, не из телевизора. Ошибка вышла, братухи… Что-то странное и нехорошее было в этих парнях. Какая-то экономность жестов, не свойственная принявшим людям.

– Вы че-е-е, пацаны-ы-ы, офонаре-е-ели? – сказал я, подделываясь под жлобскую интонацию старших деток с «Угадайки». Весь шестой сектор, если не в эфире, любит точно так же растягивать гласные.

– Слушай, может, не он? – усомнился второй, без челки.

– Да точно говорю, он! – подтвердил первый. – Я и в очках этих его срисовал, а уж голосину – не перепутаешь. Один в один. «Уходим на пять минут рекламы», – передразнил он.

И прежде, чем я успел сказать еще хоть слово, ударил меня кулаком в плечо.

Хотел он, наверное, в лицо, но я отшатнулся, потому как мои инстинкты телевизионщика сработали раньше моих неповоротливых мозгов. Для всех нас, работающих в эфире, лицо – такая же ценность, как пальцы для скрипача или голос для оперного солиста. Орудие труда. Нет лица – нет эфира.

Жжжжах! – кулак второго парня задел мне ухо, а должен был разбить нос. Тыккк! – мне сделали подсечку, и я плюхнулся на асфальт, пребольно ударившись копчиком. Кррэк! – ботинок первого из парней ткнулся мне в ребра. От следующего удара я должен был растянуться плашмя, а затем меня обработают ногами.

– Мили-и-ция! – задушенно простонал я с асфальта, без всякой, впрочем, надежды на спасение.

Спасение пришло, откуда не чаял. От той самой старухи с бультерьерами. То ли она вздумала изъявить милость к падшему мне, то ли просто решила размять своих хищников.

В любом случае, обе черные сарделины, разбрызгивая горячую слюну, молниеносно налетели на моих обидчиков, и – ура! ура! – тем двоим стало не до меня.

С рычаньем, с лаем, с громкой жаркой руганью люди и собаки смешались в кучу, потом расцепились на миг, подымая столб пыли, и снова сцепились. Хотя в глазах у меня потускнело, а от боли в ребрах перехватывало дыхание, я не мог не заметить, что гегемоны отмахиваются от псов чрезвычайно умело.

И вот еще что: они не боялись!

Обычно люди, которых вдруг атакует злобное домашнее зверье, бывают деморализованы. Им бы защититься – уже хорошо. Эти двое старались напасть в ответ. Они знали, куда бить. Они знали, как беречься от острых зубов. Они словно бы на этом деле собаку съели. Это была честная схватка: двое на двое. Гегемоны сумели бы рано или поздно взять верх над бультерьерами – уже потому, что были выше, массивнее и сильнее.

Но этого «рано или поздно» не случилось. Где-то за ближайшим поворотом взвыла милицейская сирена, и негодяи, в очередной раз отцепившись от псов, ломанулись прочь через кусты.

– Тедди, Фредди, назад! Ко мне! Фу! – скомандовала подбежавшая старуха.

Обе псины с несколько разочарованным видом притормозили на полдороге. Им, я думаю, хотелось еще подраться. Они-то были уверены, что победа будет за ними.

– Вы головой не ударились? – спросила у меня старуха и, нагнувшись, подала мне упавшие темные очки. – Если ударились, надо срочно провериться на сотрясение мозга.

Вблизи хозяйка собак смахивала на Графиню из оперы «Пиковая дама». Правда, в современной трактовке: не в пелерине, не с тремя картами в руке, а с раскрытым мобильником.

Вот оно что! Милицейский патруль откликнулся не на мой побитый вопль, а на вызов «тревожной кнопки» ее телефона. Бультерьеры – дорогое движимое имущество. Их могли поцарапать или покусать.

– Спасибо, я… вроде в порядке… – проговорил я. Слова удавалось выпускать из себя небольшими порциями. – Так, ушибы… ничего, терпимо… пройдет…

– Но вы помните, кто вы? Куда шли? – допытывалась Графиня.

– Школьник… в магазин… – между выдохами сообщил я.

И тотчас пожалел о сказанном. Поскольку мои слова, кажется, всерьез обеспокоили хозяйку собак.

– Я сейчас вызову «скорую помощь». – Пальцы ее потянулись к кнопкам мобильника. – Вам надо немедленно в больницу.

Опять моя замечательная фамилия подгадила! Вы представьте: сидит на асфальте немолодой, только что побитый дядька и называет себя школьником. Явно не в себе. Потеря памяти, все такое.

– Школьник – это меня… по паспорту, – с трудом объяснил я. Боль в боку казалась уже не такой острой. Скоро она будет терпимой, и тогда я попробую встать. – Лев меня зовут… Абрамович… Школьник… А вы телевизор… разве не смотрите?

Впервые за сегодняшнее утро я захотел, чтобы меня узнали.

– Не смотрю, – отрезала старуха. В ее голосе чувствовались гордость и предубеждение. – С 1970 года. Разве после «Саги о Форсайтах» там еще что-то было интересное?

14. МАКС ЛАПТЕВ

Раньше он стоил не то пять, не то семь миллиардов долларов. А теперь он двойной чайный пакетик ценою в рубль аккуратно делит у основания напополам, чтобы хватило на две заварки. И крекеры у него те самые, «экономные» – с оптового рынка. И цитрус на тарелочке – не крутобокий Принц Лимон ярко-кислотного цвета, а третьесортный рябоватый лимоныш, какие продают на вес, да еще не всякая хозяйка польстится.

Но кое-что в нем осталось от прежней жизни. То, что глянцевые журналы именуют противным словом «стиль». Эта несуетливость движений. Этот аристократизм без барства. Эта способность носить копеечный батник с тем же шармом, с каким он раньше гарцевал в пиджаках от Версаче. Это умение сидеть на обычном кухонном табурете, как в кожаном кресле представительского класса. А еще у него сохранился спокойный голос человека, знающего себе цену – несмотря ни на что. Плюс ироническая усмешечка на тонких губах.

Как правило, на людей вроде меня – при званиях и погонах – бывшие зэки реагируют плохо. На лицах одних возникает угодливость вместе с легкой издевкой, читаемой в глазах: чего изволишь, чайничек-начальничек? На лицах других я вижу нескрываемую враждебность: не верю, не прошу, не жалею, не зову, не плачу. Этот же разговаривал так, словно я не капитан ФСБ, а он – не вчерашний житель Бутырского хутора. Он общался со мной, как обычный Сергей с приятелем Максом. Приятелем не из самых близких и, пожалуй, не из самых умных. Но уж точно не врагом.

Проще говоря, бывший олигарх Каховский мне нравился. Хоть он и числился в подозреваемых. Одно другому не мешает.

– …Ну и как вы это себе представляете? – спросил он. – Чисто технически, как? Своей машины у меня теперь нет. Друзей, считай, тоже. Два раза в неделю мне надо отмечаться в райотделе милиции – таков порядок условно-досрочного освобождения. У меня даже паспорт еще не оформлен, я со справкой хожу. И, значит, в этом подвешенном состоянии Сергей Каховский задумывает… что? Из чувства мести похитить Звягинцева? Это, не обижайтесь, бред. Натуральный. Я кто, по-вашему, маньяк-психопат?

Обижаться на слово «бред» я и не подумал. Все наши версии – немножко бредни. Принцип Оккама у нас в стране не работает. Никакой Оккам не додумается с таким талантом чесать правое ухо левой рукой. Однажды, например, наши задержали в «Шереметьево-2» контрабандный контейнер настоящих палехских шкатулок. Шиза была в том, что груз этот пытались не вывезти из России, а ввезти.

– К технике вернемся в другой раз, – предложил я. – Давайте потревожим базис. Мои подозрения стоят на четырех китах. Первый. Звягинцев на том судебном процессе свидетельствовал против вас. Так? Второй. Он был среди тех, кто скупал потом бывшую вашу собственность. Правильно? Третий. Вам бы хотелось отомстить этому человеку. Да? И последний. Вы говорили ему в перерыве заседания суда: «Такое не прощают». Да или нет?

– За-бав-нень-ко, – медленно, по слогам сказал Каховский и прищурился. – Вижу, это Суса Звягинцева вас ко мне отправила. Знаете, Макс, такая новость меня почему-то не слишком удивляет. А она вам заодно не рассказывала, что три года назад, когда Звяга ездил в Италию… Стоп. – Бывший олигарх оборвал сам себя и резко прихлопнул ладонью по столу. – Стоп. Не будем о Сусанне Евгеньевне. Женские закидоны к делу не относятся… Ну хорошо, для простоты на все эти четыре вопроса кратко отвечаю «Да». Такая лаконичность вас устроит?

– Совсем не устроит. – Я отрицательно мотнул головой. – Ни меня, ни, главное, вас самого. Я хочу услышать подробности по каждому пункту. Чувствую, вам есть что сказать.

– Еще бы, – с легкостью сознался Каховский. – Только вам это надо? Придется же откапывать корни, а это оч-чень неприятная процедура. Вы как-никак лицо при исполнении, вам положено пресекать подрывные разговоры.

– Вы только начните, – посоветовал я. – А там будет видно. Если копнете чересчур глубоко, я струшу и пресеку.

– Ну как хотите, – сказал бывший Мистер Пять Миллиардов. – Мне-то запросто. Меня жареный петух уже клевал…

Он добавил себе кипятка из обшарпанного белого электрочайника, но пить не стал. Он лишь понаблюдал, как лимонная долька в его стакане пошла ко дну. Упрямо вынырнула, чтобы быть придавленной сверху чайной ложечкой и затонуть снова.

– Вам не кажется, Макс, что у нас происходит какая-то фигня? – спросил он наконец. – Как будто наш паровоз выбрал новый курс и теперь едет не по рельсам? Поезд еще близко от прежней колеи, мы еще не повернули назад и даже ненамного отклонились в сторону, но нас уже начинает трясти… Не чувствуете?

– Я государственный чиновник, – мягко сказал я. – Моя работа – служить и защищать. И если генеральный курс начнет колебаться, я буду вынужден…

– …колебаться вместе с курсом, – закончил за меня бывший олигарх. – Угадал?

– Примерно, – ответил я. – Но я пока не чувствую особых колебаний. Просто в вашем Бутырском вагоне вечно трясет сильнее, чем в других. А небо из окна всегда в клеточку.

– Пусть так, – не стал упираться Каховский. – Мы, зэки, хуже пуганой вороны. Только имейте в виду: я уже скоро полгода как на воле. И фигня началась до моей посадки. У меня ведь, простите за грубую похвальбу, есть еще ученая степень по экономике, я защищался в Институте переходного периода… Можно обмануть старушку на рынке, но сам рынок обмануть нельзя. Рост либо есть, либо нет. Инфляция либо высокая, либо низкая. Капитал либо идет к нам, либо бежит от нас. В нашем случае – именно бежит, как наскипидаренный. А возьмите кадры…

– С кадрами что-то новое? – заинтересовался я.

– А вы не видите? – Каховский с хрустом разломил крекер «экономный». – Тогда, Макс, дарю вам пример. В Жуковке у меня сменился сосед, я тогда еще на свободе догуливал. Раньше рядом жил академик-атомщик, Нобелевский лауреат, а потом глядь – уже лабух, то ли из театра, то ли из филармонии. Вся его заслуга перед Отечеством в том, что он президентским деткам музыку преподавал. Ну пусть, думаю. Лабух так лабух. Сосед так сосед. Собачек вот любит. А выхожу из тюрьмы – этот хмырь уже министр культуры… Министр! Культуры!.. И я уж не вякаю, кто у нас сейчас рулит в Генпрокуратуре. Я уж не возникаю, кто у нас сидит в Госдуме. Я уж совсем молчу, что у нас теперь в газетах… Вы вот не читали статьи некоего господина Желткова?

– Увы, – повинился я. – Газеты в моей семье читает жена, за нас обоих. Я больше книжки люблю… Так про что пишет ваш Желтков? Про гранатовый браслет?

– Никакой он не мой, – сумрачно возразил мне Каховский. – Наоборот. Этот недомерок, кажется, первым в ящике комментировал мой арест. Одобрял. А в газетах у него одна пластинка: грабь награбленное, дави зажиточных, вернем народу то, что отродясь ему не принадлежало… В экономике он или полностью темный, или придуривается. На Западе бы такого мухомора всякая психбольница с руками оторвала, отдельную палату бы выделила, сто диссертаций бы на нем сделала. А у нас его держат за политолога, серьезные газеты его печатают, на радио зовут, в ящик… Вам бы не со мною говорить, а с ним. Он бы живо объяснил, как я кругом виноват. И что богачей-вредителей вообще нужно ставить к стенке…

– К стенке? Прямо сразу? – переспросил я. – Ну тогда наш суд обошелся с вами милосердно.

– О да, – согласился Каховский. – Практически обласкал. Вы все еще жаждете подробностей суда?

– Жажду, – сказал я. – Давайте.

Бывший олигарх по-прежнему мне нравился. Даже легкая мания преследования его не портила. Когда у тебя отняли добро и сунули в тюрягу, черт-те что можно подумать о родной стране… Кстати, подумал я, неплохо бы мне и взаправду встретиться с этим Желтковым. Что, если Звягинцева украли по идейным соображениям? Версия не из самых бредовых. Вдруг где-то есть некая «красная бригада», которую мы с генералом Голубевым прошляпили? В этом случае теоретик-олигархофоб нам пригодится.

Каховский тем временем заправился чаем, сжевал крекер и начал:

– Мой так называемый «процесс века» весь был шит белыми нитками. С первого же эпизода, когда «Пластикс» пристегнули к катастрофе с бассейном «Тушино», сделав нас крайними. Якобы из-за наших материалов схлопнулись опоры, а затем повалился купол. Любой грамотный эксперт, если бы кому-нибудь из них дали слово, в два счета доказал бы: в опорных конструкциях не было нашего пластика, понимаете, ни грамма. И быть не могло. Мы поставили в «Тушино» только фановые трубы для канализации – и эти трубы, кстати, были единственным, что сохранилось в этом бардаке, без трещин, без царапин. Мне еще тогда не изменили меру пресечения, и я успел съездить посмотреть…

– И кто был виноват в катастрофе? – вклинился я. – Звягинцев?

– Ах какая красивая гипотеза! – поцокал языком Каховский. – Сразу все объясняет, правда? Только я вам гарантирую: ни Звягинцев, ни Давтян, ни главный архитектор Сошин были абсолютно ни при чем. Скорее всего, это геологи недоучли степень давления на тамошний грунт. Или, что еще вероятнее, строители бассейна украли больше, чем дозволяли СНИПы.

– Получается, что Звягинцев топил вас не из самозащиты?

– В том-то и дело! Я бы понял, если бы он стал валить с больной головы на здоровую. Но ведь он никаким боком не проходил по обвинению. Его и как свидетеля могли бы не допрашивать – он сам вызвался помочь следствию… Вот сейчас вы наверняка подумали, что я озвучил железобетонный мотив для мести…

– А разве не так?

– Не так! – Усмешка на лица Каховского сделалась горькой. – Показания Звяги уже ничего не меняли. В обвинительном заключении они, кстати, не фигурировали вовсе. Поймите же, Макс, я был избран в назидание и оттого приговорен с первой секунды процесса. Не в бассейне было дело, не в налогах, которые на меня потом навесили. И никакой не Звягинцев меня посадил, а президент Волин. Чувствуете разницу? Звяга увел колечко с уже отрубленной руки. Будь я тем Монте-Кристо, каким вы меня пытаетесь изобразить, я должен был бы, наверное, похитить президента… Но в этом-то, надеюсь, вы меня не обвиняете?

– У графа Монте-Кристо, – уточнил я, – был, если вы помните, перспективный план. Сперва отомстить одному врагу, подождать, добраться до следующего, и так далее…

– Браво, Макс! – Каховский с иронией поаплодировал мне. – Вы читаете мои мысли. Итак, сперва я похищаю Звягинцева, потом Генпрокурора, после проникаю в Кремль… Или нет: в Кремль – банально… Мне вот в Яндексе попалось, что завтра Волин посетит Большой театр. Итак, я, переодевшись в ниндзя, пролезаю в президентскую ложу, утаскиваю на себе Волина и…

– Выглядит слегка придурковато, – сознался я. – Но чисто теоретически – почему бы нет? И что вам, в принципе, мешает нанять нескольких профи, поставить им задачу? Граф Монте-Кристо, между прочим, тоже не все делал своими руками.

– У графа Монте-Кристо, – печально заметил Каховский, – были, между прочим, еще и бабки на все эти глупости. Забыли? Сундук мертвеца, йо-хо-хо и бутылка рома… Теперь посмотрите на меня, Макс. Оцените мой гардероб и мою кухню. Вот у меня есть чай, пожалуйста. Лимон еще есть. Крекеры. А сундука с пиастрами – нету, клянусь вам, хоть обыскивайте. Сами ведь прекрасно знаете: Федеральная налоговая служба страшней бригады коммандос. Если они берутся зачищать, то зачищают все под ноль… Сигареткой, кстати, не разживусь у вас? Мои кончились.

15. БЫВШИЙ РЕДАКТОР МОРОЗОВ

«Солнце, воздух и вода – наши лучшие друзья!» Бьюсь об заклад, эту белиберду тоже придумал Маяковский. Ни рифмы, ни смысла. Подлость одна. Нам, уличным торговцам с рук, даже солнце не в радость, если его слишком много. Воздух, если он ветер, – уже вредитель, а вода – просто враг, хуже ментов. Когда дождик, клиент реже подходит за газетами. И чаще ругается, что они мятые. А пока ругается, они становятся заодно и мокрыми. Бррр!..

В это утро, однако, погода была ясной и теплой. Облака висели реденькие, ветерок дул пристойный, и вообще все складывалось удачно. Я быстро распродал первую закладку прессы, а всю вторую перепасовал молодому Диме. Обычный бизнес парня – торговля театральными билетами – последний месяц шел еле-еле; пусть же он подзаработает на газетах. А у меня нынче дела поважнее, на кону – миллион. Спустившись в метро, я доехал до Крылатского и прямо по Осеннему бульвару вышел к Рублевскому шоссе. Где довольно легко и сравнительно дешево поймал машину до Усково.

Тут мое везение кончилось: водитель попался разговорчивый – из тех, кому любой пассажир мечтает заклеить рот липким пластырем или урезать язык в случае отказа на час добровольно онеметь.

– А про спецасфальт вы знаете? Между пятнадцатым и двадцатым километром, нет? – первым делом спросил он у меня. – Экологически чистый, японский, сам себя очищает и к тому же атмосферу восстанавливает! Я когда там проезжаю, нарочно замедляю ход – атмосферу понюхать. Она, само собой, чуть-чуть воняет, но ведь с пользой воняет, не какая-нибудь там бестолковая рашен-помойка!..

Может, водитель надеялся, что я доплачу ему за рассказ о красотах Рублевки? Тогда он ненаблюдательный дурак: Виктор Ноевич Морозов похож на праздного богатого туриста в такой же степени, в какой и на Нельсона Манделу, Джулию Робертс или корабельную сосну. Впрочем, мысленно признал я, заподозрить во мне бывшего главного редактора влиятельной российской газеты тоже трудновато. Если закрыть глаза на мой галстук, который мне подарил модельер Ярик Цайц, то я больше смахиваю на рядового коммивояжера. То есть на человека, который недорого продает гражданам упакованный воздух. Собственно, я и являюсь таким человеком – только прошу за воздух сразу миллион долларов.

– …А про дачи на Рублевке вы слыхали? – доносился до меня голос шофера. – Здесь столько собралось сливок общества, что если вдруг американцы кинут сюда ядерную бомбу, страна останется без элиты! В Ромашково весь рокопопс живет: группа «Доктор Моро» – ну то есть бывшая «Доктор Айболит», потом группа «Хандра» в полном составе, группа «Кофе-в-постель», Кали Барабасов со своей «Дай-дай-бандой», мальчики из «Полиции Майами» и чуть ли не сама Кристина Орбакайте! Представляете? А скоро вот Ильинское проедем, мимо дач знаменитых писателей – для которых Переделкино недостаточно круто. Ближе к шоссе бунгало Савла Труханова, ну который ужасы пишет, про ходячие саваны, про «Аврору», про Красную Руку. У него там, говорят, целый кабинет со всякими штуками – хлыстами, наручниками, кожаным бельем. От баб отбою нет… А подальше, вглубь поселка, фазенда классика Долгопрудникова, а рядом – детективщица Агафья Бубенцова и фантаст Никита Ечаев, который, ну вы в курсе, конечно, на самом деле Айвазян, из армян. Недалеко от них еще усадьба Кати фон Гробски, которая про миллионерских жен пишет: какая из них что ест, что носит и что почем. А еще глубже, где болото, этой весной трое видели Пелевина, живого, чтоб я сдох! Его вроде как позвали по имени, а он обернулся выпью и прыг в печную трубу, а у тех троих еще целую неделю были понос и чесотка, потому что нельзя таких по имени, никак нельзя…

Эх-ма, думал я, а неплохо бы в самом деле, чтобы кто-нибудь случайно уронил на эти места ма-а-аленькую ядерную бомбочку – конечно, уже после того, как Сусанна даст мне миллион на газету. России, я понимаю, очень трудно будет смириться с потерей Кали Барабасова, Агафьи Бубенцовой и группы «Хандра», но Россия – страна, привычная к потерям своего золотого запаса. Она мужественно стиснет зубы и понесет дальше знамя высокой духовности, по ежегодному производству которой мы, как известно, опережаем Францию, Италию и страны Бенилюкс вместе взятые.

– А про здешние леса вам рассказывали? – между тем гнул свое водитель-краевед. – Спорить могу, таких лесов больше не сыщешь. Здесь всегда водились серая белка, серая цесарка, серая выдра, а про зайца с волком и базара нет. Эти леса признавали заповедными целых пять раз: указами Алексея Михайловича, Петра Первого, Екатерины Второй, товарища Сталина и президента Волина…

– Зачем же пять? – не выдержал я. – Разве одного мало?

– Дык нарушают же, – простодушно объяснил водитель. – Говно народец. Сколько им ни указывай, все они сознательные только до первой пьянки. А как нажрутся, сразу начинают палить в кого ни попадя. И уж не разбирают, кто в «Красной книге», кто в кулинарной, а кто и в Книге почета Московской области. Два Героя России чуть друг друга насмерть не укокошили, а уж ног-рук прострелено – без счета. Один тут был непьющий – олигарх Каховский, в Жуковке, так его за это и посадили: пей, как все, не выеживайся! Правда, я слышал, недавно вроде бы выпустили…

Я постарался абстрагироваться от болтуна и думать о приятном – о миллионе долларов. Один раз я видел этот миллион наличными, в телепрограмме «Щедрость». На помост выкатывали здоровенную платформу с огромным зеленоватым кубом, и ты физически чувствовал: это – Большие Деньги. Естественно, куб складывали из однодолларовых купюр, потому что миллион сотенными не так захватывает, раз его можно унести в одном чемоданчике. Умом я понимал, что едва ли Сусанна хранит семейную наличность на даче, в подвале или где. Но как здорово пофантазировать и представить, как я получаю сразу в руки гору денег и немедля начинаю их тратить – на аренду офиса, на верстальные компьютеры и прочую оргтехнику, на бумагу, на типографию, на рекламу. За каждый цент отчитаюсь. Что называется, виртус нобилитат – честность облагораживает. Уж мадам Звягинцева может быть уверена: на кабаки и на девочек ни цента не уйдет, не такой я человек.

– А в здешних кабаках ни разу не бывали? – Водителю все еще хотелось потрясти мое воображение. – Тут большие люди так отрываются, что любо-дорого. В «Царской охоте», к примеру, балерина Васильчикова хрустальные туфельки в благотворительную лотерею выиграла. Натягивала их, натягивала – не лезут. Ну и, разозлившись, грохнула об пол. Туфли, понятно, вдребезги, но и квадратный метр паркета пришлось потом перестилать. Но это еще что! По соседству, в «Славных парнях», продюсер Пеклеванов четыреста тысяч зелеными в блэк-джек продул. И решил отыграться. Ему все: не надо, дурак, сегодня не твой день, а он никого не послушал, съездил к себе на дачу, достал из тумбочки еще триста штук и вернулся. Думаете, не сумел отыграться? Вот и да – сумел! На последней сотне. Все свое вернул и еще кобелька хозяйского, ризеншнауцера, себе оттяпал… А в «Подсолнухе», это километрах в шести от Звенигорода, Глаше Колчак, наоборот, фарт фигу показал. Она ради смеха поставила свои брюлики на кон в бильярд, шесть штук, бой-френда подарок, а ей попался профессионал, ну и забрал все за одну партию…

Слышать в очередной раз о камушках, израсходованных зазря, было выше моих сил. Такая соль на раны старого газетчика! Проклятый обалдуй Шкурович. Проклятая стерва. Проклятые все, кто тратит газетный фонд не по назначению.

– Скоро мы приедем? – невежливо прервал я обзор злачных мест.

Оказалось, мы уже приехали. Болтовня здорово сократила время в пути. Финал душераздирающей истории про Глашу и «Подсолнух» совпал с табличкой «Усково» на обочине.

– Вон оно, видите? – Шофер ткнул пальцем в боковое стекло. – Сейчас за поворотом будет КПП «Усково-3», там и сойдите.

Как только я расплатился с водителем и вышел, погода моментально испортилась. Серая небесная ладонь затолкала солнце глубоко в тучи. Ветер из прохладного сделался ледяным. Сверху закапало – сперва неуверенно, потом все наглей и наглей. Стихия воды словно бы знала, что ее враг, Виктор Ноевич Морозов, явился сюда без плаща, без зонта и без предупреждения. Чертова аква вита! Никакой жизни от тебя нет!

Я бросился к будке КПП у ворот и барабанил минут пять подряд, пока не обнаружил под ногами тетрадный листок с каракулями «Санитарный час» – должно быть, его оторвало ветром. Когда этот час начался? Когда закончится? Нет ответа. Прикрываясь локтями от ветра с дождем, я вытащил мобильник и набрал номер из «Московского листка». Ни длинных, ни коротких гудков. Просто глухая тишина. У меня оставался последний шанс: номер мобильника, по которому я договаривался о встрече тогда, в прошлый раз. Ну вот, пожалуйста, очередная подлость: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сотовой связи». Что значит – «вне зоны»? Сусанна должна быть дома, господа усковцы так рано не выезжают. Наверняка не выезжают, иначе на КПП не рискнули бы сачковать. Ну-ка, наберем еще раз. Та же песня: «…или находится вне зоны…» Кому понадобилось выводить Рублевку из зоны? Да здесь мобильников больше, чем людей! Попробую третий и последний разок. «Аппарат…»

О-о-о, какой же я идиот! Это же номер Звягинцева! Те, кто его похитили, не станут держать этот мобильник включенным.

Дождавшись моего фиаско, ливень торжествующе вдарил по мне в полную силу. Гонимый ветром, я кинулся вдоль глухого забора в надежде отыскать хоть какое укрытие от двух злобных стихий. Беседку. Деревянный нужник. Дерево. Кустик. Что-нибудь!

Ни беседки, ни даже скворечника не попалось, но кустики нашлись – с другой стороны забора. Я не был уверен, что помещусь в них, однако влез легко. И сразу же почувствовал кормой нишу в стене. Глубокую. Да, пожалуй, чуть ли не сквозную… даже не «чуть ли», а и вправду сквозную… Можете поздравить, господа: я нашел потайной ход! Теперь сачки на КПП пусть санитарствуют сколько влезет. Мы пойдем другим путем.

Дождь с ветром попытались меня достать и за стеной, но прежней прыти у них не было. Бравой походкой следопыта я отправился разыскивать дом Звягинцевых и нашел его там же, где оставил в прошлый раз, – во втором ряду от главных ворот «Ускова-3», за легким декоративным внутренним заборчиком. Здесь уже не требовалось искать лазейку: даже человек с моей нелюбовью к физкультуре может через такой перелезть.

Что я и сделал. Окна двухэтажного особняка презервативного магната были плотно забраны шторами, поэтому я не мог разобрать, включен за ними свет или нет. Впрочем, разницы нет – отступать поздно. Я проверил, не выпала ли из кармана свернутая полиэтиленовая папочка с бизнес-планом, поправил мокрые лацканы, подкрутил усы, ладонью кое-как загладил патлы и поднялся по лестнице к двери…

Вернее, собрался подняться. Даже занес ногу над ступенькой. Но вдруг заметил на газоне нечто маленькое и темное. Браслет? Я сделал два шага назад, два вправо, воровато огляделся и ступил на скользкую от влаги траву, которая тут же сделала мокрые полуботинки еще более мокрыми.

Оказалось, не браслет, а четки. И не штампованная ерунда, а явно штучная вещь. Примерно такими же крутил у меня перед носом Звягинцев, когда пел мне издевательскую песенку про Морозова и канатоходицу. А может, четки и были теми же. Интересно знать, как они очутились на газоне. Из окна, что ли, выпали? Тогда бы они легли подальше. Ладно, это неважно. По крайней мере смогу появиться перед Сусанной с находкой. Вроде как шел мимо, увидел, подобрал, нате. Вдруг эти четки дороги ей как память о муже? А я тут как тут – с памятью в руках, с соболезнованиями на роже, с бизнес-планом новой газеты в папочке. Своевременная находка.

Выбираясь с газона на асфальт, я даже забыл про дождь и ветер. А они про меня не забыли! Ждали, пока я расслаблюсь. И когда это случилось, обе стихии дружно подтолкнули меня в спину; я едва не потерял равновесие, ругнулся, схватился за воздух, удержался, но в результате мне пришлось искать полоску асфальта не там, откуда я вышел на газон, а с другого бока. Что за гадство! Вместо того, чтобы возвратиться к дверям, я фактически обхожу особняк с противоположной стороны. Колумбова кругосветка какая-то!

Я сделал еще несколько шагов и внезапно заметил, что на участке Звягинцева особняк – не единственное строение. За двухэтажным домом скрывался еще полутораэтажный каменный флигель, весь обсаженный деревьями. Мне пришла в голову дурная мысль, что, будь я магнатом, я мог бы устроить тут хранилище. Не обязательно для денег… хотя почему, собственно, и не для них? Эту большую металлическую, наверняка бронированную дверь просто так, для защиты садового инвентаря, не вешают. Чушь, конечно, при чем тут деньги? Ты ведь не спятил, Виктор Ноевич Морозов. Ты же не думаешь, что Звягинцев именно здесь держал миллионы на черный день. Ты же понимаешь, что деньги у таких хранятся в швейцарских банках, в особых ячейках отдельных сейфов, на депозитных счетах с номерными кодами. Ты же не поверил дурацкой шоферской байке о продюсере Пеклеванове и деньгах в тумбочке.

Удивительное дело: я совершенно себя уговорил, что мне тут нечего делать и надо вернуться к особняку, однако почему-то все стоял, задрав голову, ловил носом дождевые капли и глазел вверх.

Хотя три окна первого этажа были беспросветно забраны тяжелыми ставнями, одно, чердачное, выглядело ничем не закрытым. В него даже можно заглянуть, если подняться по этой пожарной лестнице, для страховки держась еще за клен; тем более, что в такую погоду никто не увидит… Честное слово старого газетчика: я и не собирался касаться лестницы. И уж тем более по ней взбираться. Ну разве что попробовать из интереса, как в «Форте Байярд»…

Ступеньки наверняка ржавые и меня не выдержат. Нет, как будто ничего, крепкие. И клен прочный. Тогда, пожалуй, я еще на одну поднимусь – и тут же слезаю обратно…

Короче, я долез до самого верха.

И раз уж я имел глупость залезть, то было бы двойной глупостью не заглянуть в окно. Скиентиа эст потентиа. Знание – та же потенция, как говорил Бэкон. Я ведь по специальности кто? Газетчик, между прочим. У меня основной инстинкт – любопытство. Конечно, никакой горы денег я не увижу, но все-таки… Я обозвал себя идиотом и прислонил мокрый лоб к холодному стеклу. За ним обнаружились внутренние жалюзи, однако не сплошные. Полуоткрытые. Обзор есть.

Сперва я вообще ничего не увидел. Потом что-то увидел, но не понял, что. А когда мне показалось, что я понял…

Небесная вода вместе с воздухом только и ждали моего крайнего замешательства: пока я балансировал на верхотуре и собирал мысли в кучку, эти друзья Маяковского коварно напали с тылу, пытаясь сдуть и смыть меня вниз. Ветер вновь толкнул меня в поясницу, дождь бойко хлестнул в правое ухо. Удайся их подлая затея на сто процентов, я бы сейчас валялся на мокрой земле со сломанной ногой или вывихнутой шеей. А так я сумел достойно сползти вниз почти без потерь, навернувшись только с предпоследней ступеньки. И отделался всего одним разбитым коленом – мелочь.

Земля, впрочем, была действительно мокрой, а еще вдобавок грязной. Склизкой. Колено болело. Я хотел встать, но передумал.

Потому что прямо над ухом у меня вдруг кто-то задышал – злобно, шумно и не по-человечески глубоко, а в шею уперлось нечто твердое. Кажется, железное. И голос надо мной поинтересовался:

– А чего это вы тут делаете?

Даже если это был голос хозяйки, в моем положении о миллионе пока лучше не заикаться. Могут неправильно понять.

16. ФЕРДИНАНД ИЗЮМОВ

Мелкий начинающий бог, типа меня, имеет одно важное позиционное преимущество перед крупными и опытными коллегами – Аллахом, Буддой и прочей бессмертной командой, пришедшей в этот бизнес намного раньше моего. Тем друзьям, чтобы доказать свое существование, надо вечно крутиться и периодически являть адептам какое-нибудь чудо. У Нектария Светоносного с чудесами напряженка – финансы не позволяют, я не Дэвид Копперфильд, – зато в меня и не нужно тупо верить, поклоняясь картинкам или статуям. У меня особенная стать. Я и так имеюсь в наличии. Вот он я, живее всех живых: можно увидеть невооруженным глазом и услышать ненагруженным ухом. Ко мне можно воззвать и получить ответ, не отходя от кассы. Меня даже, теоретически, можно потрогать руками, хотя никому из адептов я стараюсь этого не позволять. Кроме Марты с Марией, которые делают мне педикюр.

– Дети мои, – сказал я четверым новообращенным, двум телкам и двум козлищам, – сегодня у вас знаменательный день. Я, ваш бог, подключу ваши души к великому источнику Мирового Света. Вы покаетесь и очиститесь, вы отринете скверну и взалкаете добра, вы найдете истину и будете приобщены. Примите же позу внимающих, произнесите трижды: «О Нектарий Светоносный!» – и трижды снизойдет на вас сияние моего духа.

– О Нектарий Светоносный! – четверка дружно бухнулась на колени, задрала вверх носы и, обратив раскрытые ладони к потолку, приложила большие пальцы к бровям. – О Нектарий Светоносный! О Нектарий Светоносный!

Окончательный вариант позы внимающих я придумал в состоянии цугцванга, когда Минюст России в первый раз изготовился серьезно прищемить мне хвост, а первый грозный факс из «Эмнести Интернэшнл» в мою поддержку три дня подряд не желал проходить: видимо, какой-то из божков дикой природы, Даждьбог или Бальдр, вздумал показать новичку, кто тут в пантеоне пахан, а кто шестерка. Я уж был готов искать поддержки у мозгоправов из Института Сербского – благо после реанимации мне удалось слегка закосить под дурачка и срок действия справки с диагнозом «вялотекущая крыша» в те времена еще не истек. С этой целью мне понадобилось быстро скорректировать ритуал, сделав его как можно менее осмысленным. Прежде мои адепты обязаны были вставать на четвереньки и дрыганьем правой и левой ног попеременно выражать приобщенность к Свету. Такая позиция выглядела вполне дебильной, но слишком уж напоминала часть утренней гимнастики. А вот растопыренные пятерни вверх придавали сидящим адептам вид среднеазиатских варанов, впавших в каталепсию, – самое милое дело для моей отмазки… Потом факс прошел, Минюст попятился, справка не пригодилась, а дурацкая церемония осталась.

Ну и фиг с ней: мало ли какой ахинеи я нагородил, складывая свой имидж? Тут любая реникса годится в дело. Когда ум заходит за разум, открывается дырочка в мозгах. И мы, боги, входим туда без стука. Возьмем, ради примера, дядю Кришну. Вот уж кто сумел сочинить для адептов улетное шоу, даже не приходя в сознание! Ну казалось бы, чего глупее? Худсамодеятельность. Бродить в ярком, бить в бубен, петь песни. Еще бы пару гитар плюс медведь – и можно учинять цыганский табор. Но ведь работает! Зажигает! Рейтинг приличный, отзывы хорошие. Минюст скрипит, но гнется.

В моем божьем имидже настоящих творческих удач пока всего две. Дизайн хламид и новое имя. Зато последним я горжусь особенно. Нектарий Светоносный! Каково? А?

Не стану вешать собак на имя паспортное. Мамаша моя придурочной была, это факт неоспоримый, но большому писателю даже Фердиком Изюмовым зваться не западло. Великому дуче нацвозрожденцев или командиру гей-тусовки – не западло и подавно. А вот богу, извините, нужно богово. Посконный Изюмов здесь не пропирает. В мессианские хроники следует попадать с правильной кликухой. Ту же Мусю Цвигун подвела небрежность: ну что за имя для бога – Мэри Кристмас? Поздравление какое-то, а не имя. То ли дело я! Все продумано четко. Нектар – пища богов, а не людей; стало быть, из двух евхаристий, моей и Иисусовой, моя будет рангом повыше. С другой стороны, Нектарий есть в святцах, значит, православных мы не обижаем. Что касается Светоносного, то я выставил эпитет назло Клюеву-Лабриоле. В отместку за тот штукарь баксов, зажиленный у меня. Если он Сияющий, я буду Светоносный. И мы еще поглядим, кто из нас светит ярче…

– Внемлите, обращенные! – торжественно произнес я и бабахнул в настольный гонг. Антикварная, кстати, вещица. – Ныне пришла пора распахнуть души, изгнать оттуда мрак и впустить тот вечный Свет Истины, что ярче тысячи солнц. Начнем с тебя.

Я указал пальцем на ближайшее ко мне патлатое козлище. Парней обратить быстрее и легче, потому я обычно разгоняюсь на них.

– Назови свое мирское имя.

С этого приказа я стартую и им же ограничиваю официоз. Фамилия адепта, его прописка и воинский учет богу без надобности. По окончании обряда всем, конечно, придется заполнить подробную анкету, однако бумажками у нас ведают Марта с Марией. Сам Нектарий выше бюрократии. Выше и чище. Сизым орлом он парит над бренностью. Но, в отличие от птичек, ни на кого не гадит сверху.

– Ярослав, мой боже.

– Скажи, о Ярослав, от какого мрака ты желаешь очистить душу?

За основу тренинга я беру элементарную практику штатовских первичных групп психологической поддержки. Чем больше всякой дряни человек выпустит из себя, тем больше освободится места внутри него. Это место – уже ваше. Теперь адепта можно нашпиговать Добром, Любовью и Светом, словно утку – яблоками.

– Грешен, мой боже! Я изнурял плоть дурной травой и белым прахом. Нет мне прощения.

Так, марихуана и кокаин. Еще один кающийся нарк на мою голову. Среди козлищ у меня таких около трети, и за ними нужен суровый пригляд. Если этот явился толкать травку моей пастве, то очень скоро он получит сильнейший пинок под зад. А если он и впрямь идет к завязке, то для борьбы с Минюстом такие – наиболее ценный капитал. Живое доказательство пользы моей методики. Сравните: уральский гуру Эдик Лилиеншвагер сажает нарков на цепь, а Нектарий врачует словом. Одну дурь в башке заменяет другой.

– Есть тебе прощение, Ярослав! – возвестил я. – Свет уже проник в твою душу, я наблюдаю первые отблески. Ступай же изучи первую главу «Нектария Оздоровителя», а после явишься ко мне на собеседование… Следующий!

С другим новичком, лопоухим носатым Игорем, оказалось еще легче. Он покаялся в двух мелких кражах из супермаркета и юношеском онанизме, после чего был милостиво прощен и отправлен зубрить первую главу «Нектария Указующего».

Из двух сегодняшних телок первая, Варвара, лет сорока на вид, задала мне задачку. Она с таким жаром обзывала себя самкой волка и так яростно твердила о презрении, которая она к самой себе за это испытывает, что я заподозрил, будто у нее довольно редкая и трудноизлечимая мания – ликантропия. Но после наводящих вопросов я въехал: речь идет о банальной супружеской измене. Оказалось, она сбежала к любовнику-инженеру от мужа-философа, а тот в отчаянии поджег свой дом.

– И сам он тоже сгорел? – сурово спросил я. На тех, кто прямо или косвенно был повинен в смерти, мною налагалась добавочная епитимья вместе с еженедельным нарядом по уборке келий.

Выяснилось, однако, что муж целехонек. Он даже спас от огня постельное белье и часть домашней библиотеки.

– Есть тебе прощение! – С этой присказкой я выпроводил Варвару читать первую главу «Нектария Безгрешного».

Осталась последняя адептша – очень молоденькая и даже довольно миленькая, несмотря на уродскую современную стрижку. Но вся она при этом выглядела какой-то поникшей и прибитой. Словно бы пожар, устроенный Варвариным мужем, затем перекинулся и на ее кукольный домик, спалив там все дотла. Включая домашнюю скотину, чад, домочадцев и телевизор.

– Как тебя зовут, о дитя? – осведомился я у вероятной жертвы огненной стихии.

– Ада…

Что-то необычное в ее тоне заставило меня переспросить:

– А полное имя?

– Адажио.

Вот оно в чем дело, подумал я, мигом проникаясь сочувствием к бедняжке. Это нам знакомо: детские стрессы, школьные дразнилки, понимающие рожи педагогов. Мне ли, Фердинанду Изюмову, не знать, как могут отравить жизнь предки-фантазеры? Сам я обязан именем пьесе «Коварство и любовь», которую моя чокнутая маман обожала. Но в младших классах детей не знакомят с классикой немецкой драматургии. Зато они читают польскую сказку «Фердинанд Великолепный», где моим именем зовут пса. В ожидании Шиллера мне пришлось о-о-очень долго от всех отгавкиваться.

– Музыкальная мама? Да? – предположил я.

Только музыкантам-профи может забрести в башку идея такого издевательства над чадом. Адажио! А почему не назвать ее Аллегро-Модерато? Одна американская mother даже додумалась до имени Кондолиза. Так бедняжка до сих пор не замужем.

– Нет. Отец…

В сказанном слове «отец» вновь проскользнула какая-то обреченная нотка. Я, большой знаток перверсий, сразу обо всем догадался. Тест на инцест, дело ясное.

Писатель Изюмов – дока в извращенцах с во-от такими маниями, фобиями и филиями. Однажды я чуть было дуриком не покорил Голливуд, двинув туда сценарий картины «Братья Садомазовы». Братья у меня стреляли из луков по лягушкам, чтобы после их, полудохлых, оттрахать. А затем продать французам – на мясо. Все уж было схвачено, сам Твентино почти повелся, но затем один местный мозгоправ перебил мне малину. Подсунул мэтру свой сценарий, «Большие греческие похороны». Типа реального случая из практики. Про то, как в городе Афины, штат Огайо, чувак пришил папу и поимел маму. И жил с ней долго-счастливо, пока один спец по мозгам случайно не докопался до истины и чувак в тоске не перерезал полгорода… Знаете, отчего в Штатах так мало нас, богов? Потому что там переизбыток психоаналитиков, которые жрут наши нектар и амброзию.

– Папа делал с тобой что-то… нехорошее? – осторожно спросил я, готовый к мрачной истории в духе романа «Отцы и бесы».

– Нехорошее, – слабо кивнула девушка. – Делал… и продолжает делать. Но только не…

Дверь в комнату громко скрипнула. Адептша Ада испуганно умолкла. На самом, блин, важном месте!

Я был лично готов дать пенделя дурехе Марте, не вовремя влезшей с прессой. Из всех газет я читаю одну «Свободную», где есть полоса «Религия» и где дважды писали про меня. Потому я и велел приносить свежий номер «СГ» в назначенный час. Но разве трудно обождать, когда видишь, что Учитель занят? Вдруг он на связи с астралом? Или прыщ на носу давит?

Вырвав газету у Марты из рук, я нетерпеливым жестом прогнал ее за дверь и заново настроил себя на волну милосердия.

– Что «только не»? Продолжай, бог тебя внимательно слуша…

Окончание застряло у меня где-то в дыхательном горле. Потому что я машинально глянул на первую страницу и уже ни хрена не слушал.

С газетной полосы на меня таращились трое знакомых ублюдков. Слишком знакомых. А заголовок не оставлял даже слабого шанса, что ублюдки – просто похожие. Нет. Те. Бывшие мои ученички опять напомнили о себе. Аттракцион прежний: «Нацвозрождение победит, или Летающие яйца Фердинанда Изюмова». Но раньше их скандальчики замыкались во внутреннем круге, а теперь гады вышли на уровень международного скандалища. Генсек ООН – не какой-то министр труда или даже местный поп-идол. За шишку такого ранга вставят конкретно. И, как вы думаете, кому первому?

Ада-Адажио продолжала что-то говорить, но я понял, что сейчас не в состоянии уразуметь ни слова.

– Э-э… – сказал я. – Мы продолжим обряд обращения попозже. А пока мне срочно нужно… подпитаться энергией от Мирового Света… Иди пока, изучи первую главу «Нектария Хранителя». А по пути передай строгий наказ Марте с Марией: кто бы сегодня ни звонил, всем отвечать, что меня нет.

Девушка вышла, а я прочел заметку и сосредоточенно изорвал газету в мелкие клочья. Дубины. Кретины. Гидроцефалы. Из всех моих премудростей они выучили лишь одну, факультативную – теорию прицельного яйцеметания. И теперь возрождают Россию только таким способом. Поди докажи властям, что у бога другие интересы и что он уж давно не танцует ab ovo! В любую минуту ко мне войдут внимательные люди из ФСБ…

– О Нектарий Светоносный! – раздался шепот.

В полуоткрытую дверь комнаты просунулись две женские головы с почтительно вытаращенными глазами. Опять сестричка Марта, а с нею – сестричка Мария. Видимо, добить меня сегодня хотят.

– Что вам еще, о тупицы?

Оказалось, меня к телефону. Свой аппарат я отключил, но параллельный остался на линии. И дурынды не смогли справиться с наказом давать от ворот поворот всем звонящим. Для этой парочки соврать, что их бога нет, – кощунство запредельное!

– Федеральная Служба Безопасности, капитан Лаптев Максим Анатольевич, – представился мужской голос в трубке. – Вы позволите мне сейчас зайти к вам?

– Зайти? Да, конечно, – наидружелюбнейшим тоном сказал я.

Хотел бы я взглянуть на того камикадзе, который ответит: «Не позволю»!

17. ПАВЕЛ ПЕТРОВИЧ

После завтрака ко мне опять пожаловал Фокин, собачий воевода.

– Здравствуй, Паша, – сказал он. – Как спалось?

– Привет, – ответил я, зевая в ладонь. – Нормально.

С некоторых пор Собаковод брал пример с Винни-Пуха и шастал в гости по утрам. Причем каждый визит его был расписан по одной схеме. Сперва приоткрывалась дверь моей комнаты, и туда осторожно заглядывал один из дежурных конвоиров. Проверял, не сижу ли я в засаде, не собираюсь ли я метнуть гостю в башку предмет потяжелей – вроде чугунного блина от штанги. Полностью верить картинке на мониторе эти болваны опасались: а ну как я обдурил камеру слежения? Только убедившись, что видимой опасности нет и я всего лишь читаю книгу (или мучаю гитару, или рисую человечков на бумаге, или просто валяюсь на койке, глядя в потолок), они запускали в комнату двух собак. Те усаживались по обе стороны от пустого стула и таращились на меня в четыре глаза. После чего, наконец, являлся Фокин собственной персоной.

Неделю назад я объяснил ему, что он копирует торжественный выход римских императоров. Только у тех была туника вместо «адидаса», ручные пантеры вместо псов и легионеры вместо дуболомов. Поэтому копия, как ни крути, выходит на троечку. «Умничаешь? – нахмурился Собаковод. – Смотри у меня!» На другой день, вернувшись к себе после тренировки, я не обнаружил среди книг ни двухтомной «Истории Древнего Рима», ни «Жизни двенадцати цезарей». На их место мне положили том «Жизни животных» Брэма. За вечер я его от нечего делать проштудировал и в следующий раз встретил Фокина сравнением с двадцатиметровой китовой акулой. Собаковод был даже польщен – до той минуты, пока я скромно не добавил, что эти громадины питаются планктоном. То есть ме-е-е-елкими рачками. Брэм тут же исчез, а книги по римской истории вернулись – хотя и со следами собачьих зубов. Должно быть, Фокин отрабатывал на моих цезарях команду: «Апорт!»

На сей раз Собаковод забрел ко мне явно не просто так, а с новостью. Надеюсь, это та самая долгожданная новость, которая все изменит. Именно потому мне требовалось проявлять как можно меньше интереса к его персоне. Пришел и пришел. Его власть.

– Как настроение? – спросил Фокин.

– Нормальное, – ответил я и зевнул совсем уж неприкрыто.

– Что-то сегодня ты, Паша, не особо разговорчив.

Собаковод, похоже, не торопился с главным. Ну и мне не к спеху. Яблоко с дерева должно падать естественно. Будешь сшибать его камнем – подберешь кислятину. Первый закон Мичурина-Ньютона.

– А про что мне говорить? – сыграл я в равнодушие. – Про экономику? Про политику? Про жизнь вообще? На собачью тему я, по крайней мере, болтать не умею. Я и не знаю, отличается у вас гладкошерстный терьер от стаффордширского или нет?

– Отличается, Паша, отличается, – снизошел Фокин к моей тупости. – Шерстью, окрасом, высотой в холке… да всем, короче… Ладно, разрешаю говорить про жизнь. Я чего-то сегодня добрый. Даже на вопросы отвечу, если умные задашь.

А вот сейчас – внимание: ни в коем случае не приближать его к наводящей теме. Подальше, подальше от края. Его можно позлить, но нельзя настораживать. Он должен быть уверен, что новость, которую он принес, – сюрприз для меня. Он ведь не знает про тот клинышек газеты. И тем более про записку, которую я в три приема написал в сортире, превратил в маленький бумажный комочек и сейчас держу в носке.

– Вопросы… – протянул я с задумчивым видом. – М-да…

Была одна тема, выгодная для меня и не шибко приятная для него. За время плена я тянул за эти ниточки раза три, не чаще; впервые – еще в самом начале. Всякий раз Фокин раздражался и говорил чуть больше, чем следовало.

– Чего притих? Умные вопросы все выветрились из головушки? – подколол меня Собаковод.

Теперь пора. Барабанная дробь. Я показываю зубы.

– Почему же все? – сказал я. – Один остался. Мне все-таки интересно знать, зачем человек по фамилии Фокин влез в это дерьмо? Все у него было и так – и деньги, и профессия, и положение. Какого рожна ему еще надо?

В глазах у Фокина полыхнул злой огонек.

– Ты, Паш, на грубость нарываешься, – угрожающе обронил он. – Сейчас вон свистну охрану, вколют тебе пару кубиков кетамина и перестанешь быть таким любопытным. Будешь как дерево.

– Ладно-ладно. – Я изобразил испуг и поспешно поднял руки. – Не надо как дерево. Молчу. Если нет желания, можно не отвечать.

После этих моих слов Собаковода понесло:

– Да мне ответить – не фиг делать. Тоже мне, Иисусик нашелся. Он весь в белом, а мы, значит, в дерьме… Думаешь, я только из-за денег впрягся? А может, я из-за справедливости? Почему одним – все, а другим – кукиш? Почему одни при понтах, а другие – на побегушках? Человек, Паша, не дудка, чтоб на ней один «Собачий вальс» играть. Это тебе мой параграф первый. А вот тебе мой параграф второй: человек, Паша, не остров в океане. Все мы друг с другом плотно повязаны. Только козел радуется, когда похоронка тормозит не у него, а у соседа. А кто с понятием, тот соображает, что завтра траурный марш сыграют и у него…

Я знал это с самого начала! Слова были Фокина, интонации были Фокина, но мысли он взял напрокат. Песни с чужого голоса всегда отличаются от собственных. У нашего Собаковода – хорошая память, здоровое сердце, твердая рука, великолепный нюх, но он исполнитель. Задушить кого-нибудь, взорвать, утопить – это ему так же легко, как его собачкам поссать. Но вот чтобы придумать всю комбинацию, от начала до конца, – нет, это ему не по мозгам. Такой махиной собаководы в одиночку не управляют. Он всю дорогу старательно изображает центрового, но действует, как минимум, в паре. Раз пять или шесть он на моих глазах откладывал решение и уходил с кем-то советоваться. Эти музыкальные сравнения – тоже далеко не случайность. И если я прав… если только я прав… Нет, лучше не думать об этом. Из всех допингов ненависть – самый ненадежный. Мой план слишком важен, чтобы в неподходящий момент подвели нервы и дрогнула рука.

– Я с понятием, Фокин, – смиренно сказал я.

Собаковод исподлобья глянул на меня, но уж что-что, а укрощение строптивого я за это время разыгрывать научился. Тюремщики знали, что я могу взбрыкнуть. Но взбрыкнув, обычно сдаю назад. Последний раз я твердо шел на принцип, добиваясь спортзала.

– Черт с тобой, – махнул рукой Собаковод, – раз понятием владеешь, то будет тебе подарок. Готовься, сегодня у тебя внеплановая прогулка. Недалеко. Часа через два Новиков тебе занесет шмотье – чистое и глаженое. Он тебе сам объяснит, чего и как. А если будешь себя на выгуле прилично вести, то и завтра дам тебе, хе-хе, попастись. И поводок нацеплю подлиннее, чтобы в лапах не путался.

Сердце мое застучало: слово сказано. Только бы не выдать себя! Равнодушия, равнодушия в голосе побольше! Я сломался. Я тряпка. Я просто Паша. Я привык к четырем стенам. Я никуда не хочу.

– А прогулка – это обязательно? – как можно безразличнее осведомился я. Чуть-чуть даже с оттенком нытья. – У меня тут книга интересная попалась, про египетских фараонов, я бы, может, лучше почитал, а?

– Обязательно, – отрезал Фокин, вставая со стула.

Собаки тут же снялись с мест, чтобы прикрывать хозяйские тылы. Пока он уходил, обе внимательно смотрели на меня и пятились к двери. Но сам хозяин и не подумал обернуться. Такая размазня, как сегодняшний Павел Петрович, был не способен даже плюнуть вслед тюремщику. Какое приятное заблуждение!

Дождавшись, когда дверь закроется, я тоже поднялся с места и, будто бы ведомый мочевым позывом, удалился в сортирный загончик. Здесь была своя телекамера, однако три четверти ее сектора я научился перекрывать затылком, справляя малую нужду. К тому, что я делаю это долго и с громким кряхтением, наблюдатели давно приучены. Хронический простатит сыграть нетрудно. Не фуга Баха.

Основное я сделал в темпе, и у меня осталось не меньше минуты, чтобы, исправно кряхтя, потренироваться с шариком из жвачки, пока еще без начинки. Ап! – шарик в ладони. Ап! – шарик пропал. Ап! – он есть. Ап! – его нет.

Среди книг, полученных мною в пользование, оказался том «Сто великих циркачей мира». Из него я вычитал про знаменитого фокусника Гарри Гудини, который умел под водой отделаться от цепей. До Гудини мне, конечно, как до Эльбруса. Но, возможно, благодаря простому фокусу от оков смогу избавиться и я.

18. МАКС ЛАПТЕВ

За досье надо ухаживать непрерывно, как за комнатными цветами: дней пять не полил – и вместо растений получаешь гербарий. Я уже не раз попадал впросак, доверившись лентяям, а в позапрошлом году из-за этого чуть не погиб. Мне дали в разработку украино-японского теневого дельца Панаса Сугимото. Тот, по последним данным, занимался транзитом девушек с Львiвщины и Ивано-Франкiвщины в бордели Гонконга, Макао и Бангкока. Данные наши, увы, оказались предпоследними. Когда на зимней трассе Черемхово—Иркутск мы с ребятами из УФСБ по Восточной Сибири нагнали его трейлер и вскрыли, нас только чудом не затоптали. Сукин сын Сугимото, представьте, уже полгода как переключился с барышень на быков-производителей элитных пород. В итоге мы имели две диких недели беготни и нервотрепки, а жители Свирска, Усолья и Ангарска – две веселых недели бесплатной корриды…

Сейчас я глядел на Фердинанда Изюмова и мысленно крыл самыми последними словами тех героев невидимого фронта, кто состряпал мне изюмовский «бегунок», а заодно с ними наше Управление регистрации и архивных фондов – целиком и без исключения.

В досье, затребованном мною с утра, была до деталей расписана эмиграция этого деятеля. Вот парижский период, вот нью-йоркский, вот опять парижский. Все три – прошлый век, 80-е годы. Очень актуально. Так же подробно говорилось о трех его ранних книгах – «Гей-славяне», «Дырочка для клизмы» и «Я пришел дать вам водки» (первую из них я даже читал, еще в самиздате). Российский его период освещался гораздо скромнее. В основном, были сведения об участии в президентских выборах, кандидатом от сексуальных меньшинств (собрал 0,33% голосов). Дальше следовали: выписка из его больничной карты – с шестью жирно подчеркнутыми словами «состояние крайне тяжелое, возможен летальный исход», фото мумии в бинтах, а затем – краткая выжимка из рапорта информатора «Беликова». Про то, как Ф. Изюмов «налаживает первые контакты с радикальным движением Национального Возрождения России». Последний по времени файл состоял из одного номера телефона.

Номер был правильным. Все остальные файлы – уже сплошной гербарий. Реальность и досье не цеплялись никак. Кто, по-вашему, эти парни и девушки в золотистых хитонах, замеченные мной при входе? Педерасты с лесбиянками? Национал-радикалы? Не похоже. Скорей, они смахивали на ангелов кануна раздачи крыльев. Сам господин Изюмов, несмотря на белые одежды, уже ничем не походил на больничную мумию с фото: вообразите себе гибрид Папы римского с летчиком-космонавтом СССР в снежном парадном мундире. Плюс узенькая бородка старика Конфуция.

Чтобы скрыть замешательство, я поиграл желваками. Хозяин дома кивнул, одним движением большого пальца распустил ангелов и провел меня в кабинет. Или в спальню. Или в столовую. Короче, кроме нас двоих, там присутствовали еще лежанка, два стула, книжная полка, телевизор на гнутой подставке, стол и гонг.

Я извлек из нагрудного кармана визитку и положил на стол, рядом с гонгом. Чтобы хозяин квартиры, упаси Боже, не забыл, откуда я, кто по званию и как меня по отчеству.

Хозяин не забыл.

– Имейте в виду, Максим Анатольевич, – первым делом доложил он мне. – К этим яйцам никакого отношения я не имею. Все в прошлом. Они давно – отдельно, я – отдельно. Заявляю вам об этом официально как сотруднику ФСБ.

– Так-таки никакого?

Я ничегошеньки не понимал, но вложил в свои слова побольше сарказма. Когда ты не в теме, заставь собеседника оправдываться.

– Уверяю вас! – Гибрид понтифика с Гагариным приложил руку к левой груди, где на его одеянии было вышито солнце. – Абсолютно никакого! Я давно оторвался от них, даже думать о них не желаю.

Понятнее не становилось. Я по-прежнему блуждал в потемках. Что за яйца? Почему отдельные? Что от чего оторвалось? Он что, кастрировал себя и возглавил секту скопцов?

– Но ведь раньше вы были с ними – одно целое? – уточнил я на всякий случай.

– Формально, лишь формально! – Изюмов затряс бородкой. – Я их держал при себе просто из любопытства. Больше вам скажу: эти маленькие дряни мне только мешали. И как только я от них избавился… – Он закатил глаза. – То было невероятное чувство радости. Я обрел свободу. Я обрел свет. Я обрел настоящих учеников. Я могу лететь.

Вот уж кого я никогда не понимал, так это убежденных скопцов. Не хочешь – не пользуйся, но к чему совершать необратимые поступки? Вдруг через год-другой передумаешь? Ан поздно. Пути назад нет.

– Но ведь жалко, наверное, было? И больно? – спросил я.

– Что вы! – услышал я в ответ. – Все произошло естественным путем. Как листья осенью облетают с деревьев, так и они отлетели от меня. Я подозреваю, они и сами мечтали от меня освободиться. Пока они были при мне, я их держал, можно сказать, в ежовых рукавицах. Не давал им развернуться во всю их дурную силу…

Мне стало неуютно. Сусанна Евгеньевна коварно отправила меня к несчастному больному человеку. Пусть даже и писателю в белых одеждах. Ну кто, кроме психа, может говорить о частях своего тела как о живых существах? Был, правда, в русской литературе один майор, потерявший нос. Но никто не слышал, чтобы по Питеру за своим носом гонялся лично Николай Васильевич Гоголь!

– …а уж вчерашнего безобразия я бы наверняка не допустил, – тем временем развивал мысль Изюмов. – Я всегда ценил и ценю институт ООН, мы с Куртом Вальдхаймом даже как-то вместе пили текилу на брудершафт… И чтобы вот так, яйцами, в Генерального секретаря… Это не мой стиль, разве не заметно?

В мозгах у меня взорвалась световая граната. Ну конечно! Вот что значит зациклиться на ложной версии. Когда он толковал про маленьких дряней, то имел в виду не свои придатки, а именно юных человеко-негодяйчиков. А ведь я, когда завтракал, слышал краем уха по радио о выходке в библиотеке. Но из-за лакун в досье Фердинанда даже не подумал увязать его с теми хулиганами. От яйца до возрождения нации – миллионы лет эволюции.

Значит, наш колобок с ними водился, потом от них укатился, а кто же он сейчас? Давай же, Макс, оценивай со второго взгляда, раз ты лопухнулся с первым.

Так. Судя по наряду, ангелам в его прихожей и болтовне про свет, он подался в духовные пастыри. Сегодня это ненаказуемо, если ты не пичкаешь травками людей до смерти и не переписываешь на себя их квартиры. Даже на самого поганого из этих гуру, Клюева, он же Сияющий Лабриола, наша Контора с трудом нарыла материал на две-три мелких уголовных статейки: гипноз без лицензии, продажа нейролептиков без рецептов, попытка развратных действий в отношении лиц, признанных по суду недееспособными… Короче, лет пять колонии при плохом адвокате или год условно – при хорошем.

Изюмовская вотчина выглядела прилично. Паства улыбается живыми, а не химическими, улыбками. Хламиды вроде чистые. Из кухни не воняет машинным маслом. Криминальных пятен на полу и стенах незаметно. Да и сам владелец китайской бородки не похож на анфан террибля из досье. Что ж, реанимация меняет людей. Капитан Пеньков по прозвищу Пенек, самый большой скряга в нашем Управлении, попал в ДТП, а выйдя из больницы, простил долги, уволился из органов и теперь выращивает цветы. Я, говорит, думаю о вечном. Хотя зарабатывает, собака, втрое больше прежнего.

Неизвестно, в какой степени переродился Изюмов, но внешнего благолепия у него сегодня навалом. Это не выводит его из круга подозреваемых. Никакая бородка, никакие сверхбелые одежды не гарантируют, что к пропаже Звягинцева он не причастен. Однако я почти уверен, что если спущусь в изюмовский подвал, то не найду там трупа Звягинцева, освежеванного под людоедские мантры. Изуверы Мэнсоны и выглядят, и пахнут иначе.

Я решительно свернул яичную тему – к нескрываемому облегчению хозяина, – после чего перевел разговор на главное. И сразу же заметил, что Фердинанд не столько встревожен моими вопросами, сколько удивлен. Либо искусно разыгрывает удивление.

– Звягинцев пропал? Неужто? И в «Листке», вы говорите, про это было? – Он подергал себя за бородку, будто проверял, не отвалится ли. – Интересно. Не знал. Я ведь «Листок» не читаю… А почему вы, собственно, с этим пришли ко мне? На вашем месте я бы жену его, Сусанну, первой записал в подозреваемые.

– Чем же она подозрительна?

– Всем! – без раздумий ответил мой собеседник. – Женщины с такою черной кармой способны на любое. Думаете, не она подучила мужа урезать мне спонсорские, прямо перед выборами? Тридцатник, сумма смешная, половина норковой шубы, но как бы они мне были кстати… А-а, чего вспоминать! Одно скажу: чем больше люди приземлены, тем сильнее ими владеют соблазны. А уж если у тебя дома полно антикварного оружия, если топоров и молотков всюду навешано… Повздорила с мужем, тюк его по голове – и привет.

Про себя я усмехнулся. Воистину: «Аукните, и вам ответится». Сусанна послала меня к Фердинанду, Фердинанд направил обратно, так и будем бродить по кругу… Вслух же я спросил:

– А вами разве не движут соблазны? Соблазн мести, к примеру? Соблазн наживы?

– Месть, Максим Анатольевич, это не мой профиль, – тотчас же открестился Изюмов. – Это удел ограниченных людей – или же крупных богов. Такая вот странная компашка. Упертым людям не жаль ни времени, ни сил на идею-фикс, они могут хоть жизнь на нее угрохать. А всемогущие боги отомстят мимоходом, испепелят гору или там человечка – и все, проехали. Новый день, новые заботы… Поскольку от вас, чекистов, правду не скроешь, то признаю: я злопамятен. Будь я великим Зевсом или бессмертным Саваофом, и я, быть может, не удержался кого-нибудь растереть в порошок. Но я – бог маленький, живой, домашний. Метать молнии я не умею. А подкладывать на стулья кнопки не хочу.

– И что же, маленькие боги не нуждаются в деньгах?

– Нуждаются, – согласился Изюмов. – Но мы выкручиваемся без криминала. Мои адепты платят за учебу и посвящение, а потом еще у меня, допустим, есть договор с «Мосэнерго» на брэнд-рекламу.

– Это как? – не понял я.

– Все дело в тарифах, – пояснил Фердинанд. – Вы же знаете: население покупает киловатты подешевле, а предприятия – подороже. Потому энергетикам в плюс, чтобы сами горожане экономили. Тут мы смыкаемся. И я тоже считаю, что Свет – категория духовная, а не материальная. Сияние – оно в душе человека, а не вовне. Вот, гляньте, это для расклейки в метро…

Мелкий бог протянул руку и достал с полки стопку рекламных квадратиков. На них изображалась перечеркнутая электролампочка, ниже шел текст: «НЕКТАРИЙ. Не потому, что от Него светло, а потому, что с Ним не надо света». И номер телефона.

– Остроумно, – признал я. – Вы, стало быть, теперь Нектарий? Красивое имя. Но со стихами Анненского вы обошлись варварски, это зря. Не боитесь, что любители поэзии побьют?

– Нас не запугать, мы привычные, – с достоинством сказал Фердинанд, он же Нектарий. – Христа вот тоже распяли за чужие грехи. А подправить стишок – и грех невеликий, и деньги верные, и законом не запрещено. Вам, понимаю, как работнику органов, интереснее, чтобы я зарабатывал другим. Киднэппингом, например, да? Но только не воровал я вашего Звягинцева, слово бога. Хотите верьте в меня, хотите нет.

19. BASIL KOSIZKY

Где-то я вычитал, что товарищ Сталин в последние годы, опасаясь покушения, требовал от охраны постоянно менять маршруты. Так что всякий раз добирался от «ближней» дачи до Кремля заковыристыми путями… Сегодня мне тоже довелось побывать в шкуре усатого генсека: из-за пробок в центре и двух закрытых на ремонт транспортных развилок нашему кортежу понадобилось совершить немыслимый крюк. На официальную встречу с президентом Волиным меня повезли в Кремль по Крымскому валу через – вы не поверите – Таганку.

Но нет худа без добра. Зато я проехал мимо Театра на Таганке и увидел свежие афиши. «Мастер и Маргарита» у них все еще в репертуаре. С ума сойти!

Когда я был послом Украины, мы с Сердюком ходили на этот спектакль. Как киевлянин киевлянина, я вообще ценю Булгакова и к фильмам или спектаклям по его мотивам всегда отношусь ревниво: не замайте земляка. Но любимовская версия мне приглянулась. Даже мой теперешний бодигард, который в ту пору служил в Безпеке, а числился атташе по культуре, постановку снисходительно одобрил. Особенно сцену бала у Сатаны – с голыми барышнями.

– Помните Таганку, Сердюк? – Я легонько толкнул его в бок.

– А як же! – причмокнул мой охранник. Глаза его затуманились. – Уж не забудешь. Такие пирожки с капустой у них в буфете… – По моему лицу Сердюк понял, что сморозил что-то не то и поспешил добавить: – …ну и заварные пирожные, само собой…

– Эх, Сердюк! – только и вздохнул я. – Вам же, по легенде, полагалось нести культуру в массы. О чем вы, интересно, говорили на приемах с другими культурными атташе? Неужели о пирожках?

– Да нормально вроде говорили, – пожал плечами Сердюк, – вполне четкие были ребята, без этих умственных штучек-дрючек.

Тут я сообразил, что эту должность в посольских штатах всех стран традиционно оставляют за собой разведка и контрразведка. Поэтому Сердюк, разумеется, находил общие темы с коллегами. Белыми воронами как раз бы выглядели подлинные профильные атташе. Ежели такие птички вообще встречаются в природе.

Сердюк, впрочем, и так входил в любой коллектив, словно патрон в обойму. Когда я перетаскивал его из Киева в Нью-Йорк, то больше всего опасался языкового барьера. С детства мой бодигард разговаривал на русском, и никакие иные языки по-настоящему ему не давались – даже на чистой рiдной мове он мог общаться без перерыва минут пять, не больше: после скатывался на суржик, а затем вновь на русский. Я подумывал о включении в группу секьюрити ООН переводчика-универсала, но это оказалось ни к чему. Возглавив мою охрану, Сердюк не стал прогибаться под многоязычный мир, а решительно прогнул его под себя. В группе моих телохранителей подобрался разномастный народ – Жан-Луи Дюссолье из Экваториальной Гвинеи, австриец Ханс Шрайбер, чех Ян Палинка, финн Аки Туртиайнен и прочий интернационал, – поэтому рабочим языком был, естественно, английский. Однако меньше чем через неделю им сделался русский. Жан-Луи удачно вспомнил учебу в московском Лумумбарии. Ханс – что его бабка была в советской зоне оккупации и, может, он сам на четверть украинец. Аки – что изучал русский в школе. И даже стойкий Янек, которого назвали в честь мученика 68-го года, вскоре без напряжения употреблял слова «вотка», «устаф», «товарисч» и «тывою мать»…

– Спасские Ворота, – доложил шофер. – Первая машина прошла.

Я глянул из окна и увидел темно-красные каменные зубья стен над головой, а возле моей машины – ровный строй почетного караула.

Местные кутюрье нарядили гвардейцев в высокие кивера, которые с «калашниковыми» сочетались, на мой вкус, нелепо – ну как если бы московские музейщики вздумали добавить на задний план «Бородинской панорамы» пару танков «Т-80», для полной победы над Наполеоном. Правда, в Киеве тоже был потешный охранный полк, одетый в форму времен гетьмана Конашевича. Но это войско у нас по крайней мере охраняло от туристов Верховную Раду. А на фоне нашего депутатского цирка смотрятся естественно хоть гайдамачьи шапки, хоть ночные колпаки с бельевыми прищепками.

Нет, все-таки здорово, что мы с Сердюком теперь в Объединенных Нациях, подумалось мне вдруг, и я даже не устыдился цинизма своей мысли. Родину нужно любить издалека, чтобы чувства не притупились. Самые большие в мире жовто-блакитные прапоры и самых горячих патриотов незалэжности нэньки-Украйны я встречал в Монреале, Сиднее и Буэнос-Айресе… К счастью, у ООН история коротенькая, никакому кутюрье не разгуляться. Потому охрана у нас в Нью-Йорке простая – без лампасов, выкрутасов и экзотики.

– Раз-два-три, готовность, – забормотал Сердюк в микрофончик, который заметно топорщил узел его галстука. – Через полторы минуты наш выход. Первая машина, Ян, слышишь? На тебе правый фланг, Жан-Луи держит левый. Третья машина, Ханс, слышишь меня? Ты держишь тыл. Василь Палыч, ждем еще буквально полминутки, пусть ребята займут позицию. Нас должен встречать этот фрукт, Железов, но я его пока не вижу… Угу, вот и он. Василь Палыч, еще секунд двадцать форы, нас сейчас припаркуют… Все, можно выходить. Я первый, строго по инструкции, вы за мной.

Я вылез строго по инструкции, мрачный Железов что-то сказал Сердюку, тот махнул рукой, и дальше все понеслось привычно – по протоколу. Капельмейстер с тамбурмажором. Герольдмейстер со штандартом. Церемониймейстер с пергаментным лицом. Гвардейцы делают «на караул», детишки тащат букеты, девушка выносит хлеб-соль, краюха под солонкой знакомо надкусана… Сердюк все же не удержался от проверки! И когда, стервец, успел?

Телекамера была всего одна; судя по сонному взгляду и похоронному костюму оператора, только штатная. Или журналистам моя встреча с президентом России до лампочки, или к прессе тут опять охладели. Думаю, второе. Ромашка закончилась не тем лепестком, выпало: «Не любит». Для Кремля это дело обыкновенное, сколько себя помню. Вот у американцев свобода слова – мудрая старая нянька. Раздражайся на нее или нет, она всегда есть и всегда права. А в России она – новая подружка с большими запросами. Хамит, плачет, закатывает скандалы. И периодически это злит. То ее к сердцу прижмем, то к черту пошлем. Сезонное явление. Как прилив и отлив, как зима и лето… Как смена внутреннего убранства кремлевских палат.

– Василь Палыч, у них снова был ремонт! – восхитился мне на ухо Сердюк. – Какие деньжищи опять вбухали в стены!

– Сам вижу, – тихонько шепнул я в ответ. – Не слепой.

В Кремле я далеко не впервые, но привыкнуть к нему нельзя. Ты воображаешь, что уже знаешь, какой он внутри и что от него ждать. И обманываешься: он опять другой – непохожий на себя, неожиданный и непостижимый.

Сначала мне казалось, будто это часть хитрой игры российского руководства, призванной поставить в тупик любого гостя. После я довольно долго полагал, что здешние интерьеры есть зеркальное отражение политики России. Будучи послом, а затем и премьером, я выстроил на этом фундаменте множество прогнозов. Мол, если в дизайне верх берет суровая византийщина – дорогие темно-красные тона, бархатные шторы, тяжелые ковры, массивные люстры, золотые шандалы, суровые богатыри в огромных рамах, – то в кремлевской партии верх взяли имперцы с идеей «особого пути». Если же в оформлении преобладает разумный прагматизм – экономичные светлые тона, минимум гранита с мрамором, но много пластика, легких деревянных панелей и ажурных бра, – то победу одержали сторонники интеграции России в Европу на общих основаниях.

Лишь год-полтора назад я выяснил, что заблуждался: ни к внутренней, ни к внешней политике меняющийся облик Кремля никакого отношения не имел. Дело было в финансовых тонкостях, а также в личной инициативе Сдобного – многолетнего здешнего управделами. Всю красоту давным-давно прописали в бюджете отдельной строкой, и каждый год Сан Саныч Сдобный получал на нее из казны внушительную сумму. Ее и требовалось ударно освоить, не проворонив ни копеечки. Турецкие, швейцарские, французские, американские подрядчики ежегодно сменяли друг друга, и вслед за очередным капитальным ремонтом всякий раз уменьшалось число стран, согласных принять Сдобного в гости без неприятных для того последствий. Думаю, когда-нибудь ему придется обращаться к дизайнерам из Габона или Камеруна, но пока еще не израсходована Азия. Я, по крайней мере, в новом облике Кремля на каждом шагу обнаруживал явные дальневосточные мотивы. Место роз и гвоздик в орнаментах заняли карликовые вишневые деревца, Айвазовский на панно напоминал Хокусая, а у Трех Богатырей отчетливо прорезались самурайские скулы. Вся эта новизна показалась мне симпатичной, даже трогательной, но я почему-то решил, что теперь Сан Санычу лучше бы не ездить и в Японию. Мало ли что…

Метров за пять до входа в Екатерининский зал на горизонте снова возник Железов. Мой Сердюк сейчас же выдвинулся вперед и снова обменялся с ним неслышными репликами.

– Ханс, Жан-Луи, Ян, – скомандовал он, вернувшись к нам, – занять позицию. Формат встречи «два плюс два». Все трое у наружных дверей, вместе с этим Железовым, а внутрь заходим только мы с боссом. Тут сегодня простой вариант, без жен, без фуршета, тридцать две минуты беседы. Потом мы выходим и дальше следуем по обратной схеме. Янек ведущий, Ханс справа, Жан-Луи слева, я сзади… Василь Палыч, еще пять секундочек, там, кажись, ихнюю музыку заело.

Президент России был вдовец, и этот печальный факт сильно упрощал церемонию: мне не нужно было тащить в Москву мою благоверную Олесю Ивановну, а службе протокола – лихорадочно изыскивать мероприятия, которые могли бы ее занять, пока высокие мужи переливают из пустого в порожнее. Оружейную палату и Царь-колокол она уже осматривала раз сто. Не меньше.

Ровно через пять секунд из динамиков грянули первые аккорды бывшего советского гимна, который по наследству отошел России – вместе с Черноморским флотом и тяжким прицепом внешнего долга Всемирному банку. Распахнулись дубовые двери, обитые по краям серебристой драконьей чеканкой. Я и Сердюк сделали несколько шагов вперед по трехцветной ковровой дорожке. Президент Волин с официальной приветливой улыбкой уже шел нам навстречу.

Со времен нашей прошлой встречи лет десять назад он, по-моему, ничуть не изменился. Такой же подтянутый, энергичный, крепкий – только гораздо бледнее, чем раньше. Кабинетная работа, увы, не способствует хорошему цвету лица. Я и сам, как часто ругается супруга, похож на привидение с мотором.

– День добрый!

– Здравствуйте!

Мы протокольно обнялись и пожали друг другу руки. Ритуал давно определен: одно объятие-рукопожатие вначале, другое в финале. А между ними – полчаса в глубоких креслах, разделенных низким столиком с минералкой, двумя стаканами и двумя флажками.

– Я очень рад… – Волин заглянул в блокнот, который лежал у него на ручке кресла, – …что всемирная борьба прогрессивных сил против терроризма и экстремизма отвечает Уставу ООН и последним резолюциям Совета Безопасности…

– В свою очередь… – ответил я, скосив глаз на шпаргалку, лежащую у меня на колене, – …мне приятно осознавать, что такая великая мировая держава, как Россия, в столь трудном вопросе поддерживает все инициативы Совета Безопасности ООН…

Разговор наш был даже не обязательной дипломатической жвачкой, вроде той, что я выдавал на вчерашней конференции в библиотеке. Это было абсолютно пустое сотрясение воздуха. Ноль. Меньше ноля. Важны были не слова, а нюансы. Интонация. Ширина улыбки. Глубина кивка. Сила рукопожатия. Я пытался прочесть на лице российского президента ответ или хоть намек на ответ на главный для себя вопрос, ради которого я приехал: последует ли вето России, когда моя кандидатура будет внесена на Совбез? Да или нет? Чет или нечет? Орел или решка?

– …и в замечательном деле сохранения мира в так называемых «горячих точках» мы решительно присоединяем свои усилия к…

– …и благодарны политическому руководству Российской Федерации, которое сдерживает эскалацию региональных…

На быструю победу я себя не настраивал. Я успел изучить биографию Волина и знал, что до прихода в политику тот служил в Первом Главном Управлении КГБ СССР, то есть во внешней разведке. Отбор туда был жесткий. Лицо без особых примет считалось лишь самым первым и самым мелким вступительным взносом в эту организацию. Далее всех кандидатов в штирлицы учили доводить никакое выражение лиц до совершенства. Для ПГУ идеальное зеркало души должно было только втягивать и ничего не отражать. Если верить физикам, именно так устроены космические «черные дыры».

– …потому что в наше непростое время…

– …когда мир перестал быть многополярным…

Я считал себя неплохим физиономистом, но Волин ускользал от меня, словно угорь. Словно обмылок в банном тазике. На секунду мне даже померещилось, что за этим скрывается какое-то важное зияние: будто ящик со стеклянной вазой доверху набили упаковочными пенопластовыми шариками, но забыли положить саму вазу. Хотя она не пропала – она где-то рядом, как истина в «Икс-файлах», любимом сериале Олеси Ивановны. Будь я нестрогим экзаменатором, а Волин – бойким студентом-отличником, я бы не рискнул задавать ему дополнительные вопросы: вдруг засыпется? Вдруг за пределами вызубренного учебника – не твердая почва, а болото?

– …был признателен за…

– …завтра мы непременно…

Вот и все. Первый тайм прошел всухую. Я так ничего и не понял. Может, это «ничего» означает скрытое «против»? Нет, малейший негатив я бы почувствовал, на такое у меня нюх. Странно. Завтра второй и последний мой шанс – три часа в Большом театре. Если он и в неофициальной обстановке будет таким же никаким, то я приезжал зря.

Президент Волин и я поднялись со своих кресел одновременно. Сидевшие в отдалении мой и его охранники тоже встали и переместились к нам. Я обратил внимание, что президентский бодигард ниже моего на целую голову и менее широк в плечах. А я-то воображал, что в охрану первых лиц традиционно нанимают только шкафов-амбалов – чтобы те, если уж выхода не будет, загородили клиента собой. Наверное, волинский телохранитель берет чем-то другим – ловкостью, меткостью или быстротой. Хотя лично мне и на габаритного Сердюка грех жаловаться. Когда надо, он летает, как птичка.

На прощание Волин опять приобнял меня, пожал мне руку и…

Что за шутки? К ладони моей, у самого указательного пальца, тут же приклеилась какая-то мелочь, вроде мягкой круглой карамельки. Машинально я едва не смахнул на пол этот ненужный мусор, однако у меня хватило ума перед тем глянуть в лицо Волина.

Оно было по-прежнему благожелательным и бесстрастным. Но что-то быстрое, живое и отчаянное, на миг пробежало по этому лицу – впервые за всю сегодняшнюю встречу. И я как можно незаметнее соскреб липкую чепушинку себе в боковой карман.

Всю дорогу, пока мы с охраной следовали обратно по кремлевским коридорам, меня разбирало мучительное любопытство. Однако выудить находку из кармана я, осторожности ради, решился только в машине – и то лишь после того, как выехали из Спасских ворот.

Это была совсем не карамель. Это был шарик из жевательной резинки. И внутри у него оказалась какая-то свернутая бумажка.

ЧАСТЬ II. ПРЯТКИ

20. БЫВШИЙ РЕДАКТОР МОРОЗОВ

Сколько я отсидел в чулане – сказать не могу: часы мои не пережили падения с лестницы. Но едва меня выпустили на свет, я заметил, что этих стало уже трое. К Сусанне Звягинцевой и ее жуткой лохматой собаке присоединился высокий красивый мужчина с почти такими же выбеленными, как у хозяйки, волосами.

Рядом они смотрелись почти братом и сестрой. Только мадам была стопроцентно крашенной под седину, а тип выглядел натуральным альбиносом или, вернее сказать, очень-очень светлым блондином. Таких полно в шведских трехиксовых журналах, строго запаянных в пластик. И еще такие водятся в «Старшей Эдде», «Песни о Нибелунгах», «Калевале» и прочих северных враках о той ужасной поре, когда не было ни информагентств, ни пресс-служб, ни главных редакторов газет, ни даже самих газет. Нишу свежих новостей до краев заполнял тот самый брехливый эпос. Как люди могли выжить в этих нечеловеческих условиях – не представляю…

– Кто он такой? Что он знает? – спросил нибелунг у хозяйки, кивнув в мою сторону.

Сусанна внимательно оглядела меня и наморщила лобик. Я понял, что наша первая встреча не оставила у нее ярких воспоминаний. Тем лучше. У меня почему-то пропало желание обсуждать тут бизнес-план новой газеты и просить инвестиций. Мне даже найденные четки – и те расхотелось возвращать.

– Видеть я его видела, – задумчиво сказала хозяйка, – усы эти мне знакомы. Может быть, и у Звягинцева видела, не помню. А может, в «Царской охоте» или где еще. Ты же знаешь, любимый, память у меня девичья.

– Девичья, ну ты выдала, подруга, ха-ха… – Смех у блондина оказался не из самых приятных. Словно теркой о камень. – Сколько лет тебя знаю, а таких времен уже не застал. Ты, дорогая, по-моему, с рождения была женщиной. Как золовка Йормунрекка.

– Сергиенко, а ну брось свои пошлые шуточки! – обиделась Сусанна и даже топнула ножкой. – И не смей опять сравнивать меня с твоими дурацкими норвежскими ископаемыми. Не смей, а то мы снова поругаемся! Я, к твоему сведенью, была девушкой, класса до восьмого абсолютно точно.

– Йормунрекк не из норвегов, а из вестготов, – примирительно уточнил нибелунг с хохляцкой фамилией Сергиенко. – Правда, насчет его золовки разные источники спорят. Возможно, она была из рода ульдра-великанш.

– Э-э-э… – рискнул я подать голос, чувствуя, что разговор уходит в сторону от моей персоны.

Не то чтобы я сильно хотел привлечь внимание этих людей и этой собаки. Но, как говорится, дубиа плюс торквент мала. Неизвестность пугает сильнее.

– Р-р-р… – Лохматое страшилище подняло башку и грозно заворчало в ответ.

Сусанна со своим ученым вестготом – явно не брат он ей! – посмотрели сперва на пса, затем и на меня.

– Наверное, он что-то сказать хочет, – догадался блондин. – Ну давай, говори, только не рассусоливай, а уложись в три предложения: ты кто, ты зачем здесь и что ты знаешь?

– Я никто, я здесь просто так, я ничего не знаю, – экономно уложился я в одно предложение.

И черт меня дернул добавить за ним вслед второе:

– Я в чужие дела не вмешиваюсь.

– Дела? – заинтересовался нибелунг. – Что за дела?

Я заткнулся, проклиная свой длинный никчемный язык, да поздно.

– Вранье! – Сусанна хлопнула кулачком по своей ладошке. – Сергиенко, не верь ему, он видел! Он заглядывал в окно! Я нашла его рядом с флигелем, прямо у лестницы на чердак. Пошла выгуливать Мажора и смотрю: мокрый человек валяется.

При слове «Мажор» собачье страшилище опять заворчало, а потом и гавкнуло. В гавканье я расслышал удовлетворение.

– Ты все-таки переименовала пса? – нахмурился Сергиенко. – Я же тебя всеми богами заклинал оставить его, как есть.

– Слушай, не начинай заново, а? – нервно сказала Сусанна. – Не зли меня, ну пожалуйста, пожалуйста, милый, я так тебя люблю! Ты же знаешь, я это безобразное имя вечно забывала и выговорить могла только по слогам. Бер-гель-мир.

И на это слово пес тоже откликнулся лаем. Не менее радостным, чем прежде на Мажора.

– Ты не забыл, старина! – обрадовался блондин. – У мамочки нашей голова дырявая, а ты помнишь, мальчик мой, Бергельмир…

– Ррр-гав!

– Это у тебя самого в мозгах сквозняк. Правильно, Мажор?

– Ррр-гав! Гав!

Я надеялся, что сумасшедший лай и дурацкий спор из-за собачьей клички сотрут у них из памяти мою маленькую оговорку, но напрасно. От души поорав друг на друга минуты три, Сусанна со своей белокурой бестией все-таки пришли к компромиссу: если пес отзывается на оба имени, то каждый пусть зовет его по-своему. Успокоившись, они помирились и расцеловались. После чего троице, считая собаку, уже ничто не мешало хором навалиться на меня.

Нибелунг Сергиенко приставил к самому моему горлу тупое – и оттого особенно неприятное – лезвие какого-то исторического топора. Сусанна Звягинцева откуда-то вытащила и нацелила мне прямо в середину галстука острие меча. Мажор-Бергельмир обошелся без оружия: просто пододвинул пасть к моей лодыжке.

– Ты видел? Видел? Говори!

Деваться было некуда. В критической ситуации не отмолчишься. Силентиум видетур конфессио. Молчишь – значит виноват.

– Сдаюсь… – выдохнул я. – Я видел, видел… Но, честное слово, я никому ничего не скажу…

Блондин чуть отодвинул от меня топор и обернулся к хозяйке:

– Дорогая, он вызывает хоть какое-нибудь доверие?

– Ни малейшего, любимый, – без колебаний ответила ему подлая Сусанна. – Гляди, какие у него тонкие пальцы, какое у него интеллигентное лицо. Он заложит нас всенепременно.

Ну и мерзкая же семейка, с дрожью подумал я. Никому я не нравлюсь. Раньше Звягинцеву моя фамилия не угодила, теперь этой крашеной выдре – мои пальцы и лицо. Ну как я мог вообразить, что она даст мне миллион? Да здесь последнее отнимут!

– Заложит? Тогда надо его прикончить, – рассудил нибелунг. – Убьем, а тело скормим Бергельмиру.

Пес плотоядно гавкнул и примерился к моей трепещущей ноге. Ему единственному из всей компании я был по вкусу. Он, кажется, готов был начать жрать меня прямо заживо.

– Плохая идея, – не одобрила хозяйка. – Очень плохая. Ты, Сергиенко, сроду был человеком бессердечным, как все твои викинги. Я псу лучшую телячью вырезку покупаю, а ты собираешься кормить его всякой дрянью. Не стыдно?

– Да, я об этом как-то не подумал, – согласился блондин. – Извини, я был неправ. Но, дорогая, признай: и ты наделала глупостей. Что тебе мешало сразу прибрать на чердаке? Хотела сохранить эти штуки на память?

– Просто забыла, – беспечно сказала Сусанна. – Но какая разница? Все равно этот ни о чем уже не расскажет.

– Э-э-э, – проблеял я, – секундочку…

В моей сорокавосьмилетней биографии был период, когда я регулярно раз в квартал или даже чаще рисковал жизнью. Один из прежних хозяев «Свободной газеты» после всякой публикации, которая хоть как-то задевала интересы его обширного бизнеса, вытаскивал меня на стрелку, унижал словесно и грозился раскроить башку шаром для боулинга. Пару раз я убредал с тех встреч с переломами, один раз меня утаскивали на носилках. Но я не роптал. Игра стоила свеч: я делал газету. А вот умереть так, без глубокого смысла… Умереть лишь потому, что стал свидетелем гадких шалостей жены толстосума и ее сердечного дружка… Для реноме Виктора Ноевича Морозова это катастрофа. Хуже, чем гикнуться от виагры. Что напишут в некрологах?

Собачье страшилище заворчало в районе моей лодыжки. Нибелунг, поигрывая топором, рассеянно глянул на меня:

– Чего тебе, покойник?

От слова «покойник» перехватило дыхание. Но садюга-инвестор, любитель опасного боулинга, бывало, использовал для меня словечки и посильней. Ничего, стерплю. Патентиа патитур омниа. Терпение все побеждает.

– Поймите же, – начал я, изо всех сил стараясь быть проникновенным. В беседах с инвестором подобный тон, случалось, помогал. – На дворе двадцать первый век. Вы зря комплексуете, дело-то житейское. Такими игрушками, как у вас, в мире балуется тьма народа, все привыкли, и никто за это никого не убивает… Мне, пока я ехал сюда, рассказали про писателя Труханова, из Ильинского, у него, например тоже… и все про это знают…

– Тоже что? – задрала брови Сусанна.

– Ну это… это самое… – Я старался уйти от конкретики. Не все любят, когда эти причиндалы называют вслух. Типа табу.

– Сергиенко, ты догоняешь, о чем он бормочет? – Хозяйка посмотрела на блондина. Тот на нее.

– По-моему, он симулирует сумасшествие, – поразмыслив, объявил нибелунг. – Помнишь, дорогая, было советское кино про шпионов? Там одному зажигалку к носу, а он стихи читает.

– Конечно, не помню, любимый, – проворковала Сусанна. – Но идея интересная. Принести тебе зажигалку, хочешь попробовать? Думаешь, он знает стихи?

В отличие от Сусанны, я помнил это кино. Еще не плешивого Ролана Быкова в нем пытали до того шумно, что на крики являлся усталый шпион Банионис, Быкова выручал, а всем плохим организовывал по мордам. Но меня-то спасти некому – хоть обкричись. Я-то не знал, что окажусь в логове садистов!

– Ради бога, не надо пробовать, – поспешно сказал я. – Я ничего не симулирую, клянусь. Я только говорил про все эти самые… ну цепи, наручники, плетки у вас там, на чердаке… то есть все эти штучки для игры в «Сделай мне больно»…

– Что-о-о-о?

Несколько долгих секунд блондин и хозяйка таращились на меня. Потом они, не сговариваясь, дружно захохотали: Сусанна – нежно и мелодично, Сергиенко – царапающе-неприятно. К дуэту, после недолгих раздумий, присоединился пес и тоненько подвыл.

– Слушай, дорогая, – сказал нибелунг, когда все, наконец, вдоволь отсмеялись и отвыли. – А он ведь ничего не симулирует. Он настоящий думми, без обмана. Он, значит, решил, что на чердаке мы с тобой… ой, я не могу!.. Может, отпустим его к черту?

– Нет, нельзя, – качнула серебристой головкой Сусанна. – Сболтнет еще где-нибудь. Сам недокумекал, а другие, поумнее, разберутся. Про Звягинцева все знают. Кто-то сложит два и два.

– Ты права, – согласился блондин. – Придется его убить.

После этих слов у меня остался всего один шанс. Единственный. Крохотный. Пользуясь тем, что руки мои были свободны, а лезвие топора больше не упиралось мне в горло, я выхватил из кармана… вы думаете, пистолет? газовый баллончик?.. увы, ничем таким я не озаботился. Выхватить я мог только свою пластиковую карточку Союза журналистов России.

– Я – работник прессы, – объявил я, пытаясь быть внушительным. – Провожу журналистское расследование. Мои коллеги знают, где я. Если со мною что-нибудь случится…

– Что ж ты его забыла обыскать? – укоризненно сказал хозяйке нибелунг. – Мы бы давно знали, что он газетчик… Или, может, удостоверение – липа? Как-то несерьезно оно выглядит, бедно…

Сергиенко поддел ногтем край пластика. Про себя я изругал скопидомов из Союза журналистов. За наши членские взносы они могли бы и впрямь выдать нам «корочки» побогаче. Картона им, что ли, было жалко? Золотой краски? Семпер авагус эгет – жадюги вечно все портят.

Сусанна хлопнула себя по лбу:

– Вспомнила! Вспомнила, где я его видела. Он правда журналист, он здесь со Звягинцевым болтал про какую-то газету.

Я обрадовался было, но зря.

– Если журналист, это меняет дело. – Нибелунг бросил мою карточку на стол. – Тогда его просто так не убьешь. Нужно обставить все похоже на несчастный случай.

– Про Звягинцева ты тоже обещал, что будет как несчастный случай, – со вздохом сказала Сусанна. – А потом взял и просто жахнул его кувалдой по голове.

– Это не кувалда, – насупился Сергиенко. – Ну что за вечное неуважение к истории! Постарайся, наконец, элементарно запомнить: это боевой молот Мьельнир. Хоть по слогам учи – Мьель-нир. Уменьшенная копия того, который был у Тора, масштаб один к трем. Тебе, между прочим, в подарок вез.

– Спасибо за подарочек, – не без сарказма проговорила хозяйка. – Ты, как всегда, знаешь, чем угодить любимой женщине. Во всей Норвегии не нашел ничего более путного. Молоток один к трем! Уж лучше бы нормальную штыковую лопату привез – в масштабе один к одному. Мы бы хоть не мучились, когда его закапывали под газоном.

– Вот и зря закапывали, – хмуро заметил нибелунг. – Не забудь, я возражал. Неправильно это, дорогая, не по-мужски. Одно дело – к стене приковать, а другое – в землю сунуть. Конунги таких вещей не одобряют. Все же Звягинцев, как ни крути, был достойный противник, а таких надо отправлять в Вальхаллу согласно огненному ритуалу.

– Ри-ту-а-лу! – фыркнула Сусанна. – Вот еще! А соседи? По-твоему, они бы не спросили, что у меня коптится на костре?

– Подумаешь! Соврала бы им, что барбекю. В Европе все жарят барбекю.

Я в деталях вообразил, как из Виктора Ноевича Морозова готовят барбекю, и это стало последней каплей. Комната расплылась перед глазами, свет померк. Должно быть, я потерял сознание.

21. BASIL KOSIZKY

– И что вы на это скажете?

– Охренеть! – сказал Сердюк. Но тут же деликатно добавил: – Извините за выражение, Василь Палыч.

– Да чего там, – махнул я рукой. – Тут действительно охренеть можно. Думаете, он всерьез написал? Может, теперь у них у всех в Москве такие дикие шутки?

На крыше моего дома в Нью-Йорке стоит спутниковая антенна. Из-за разницы в восемь часов сам я никак не пересекаюсь с передачами из Москвы. Но зато ящик смотрит моя Олеся Ивановна, и она-то мне иногда скидывает на DVD какое-нибудь мыльное шоу. Думаю, с тайным намерением придавить мою ностальгию по русскому духу. Последний раз мне перепало нечто под разухабистым названием «Веселая обдурилка». Специально для родной дочери Аллы Пугачевой были устроены фальшивые похороны ее мамы, причем девушка, по-моему, поверила, что в гробу лежит настоящая Пугачева, и оттого пролила натуральные слезы. Ну а в конце передачи «труп» – на самом деле загримированный пародист – вставал из гроба и жизнерадостно вопил в микрофон: «Ленинград, Ленинград, я еще не хочу умирать!» При этом лицо дочери показывали крупным планом…

– Шутка? Ой вряд ли, Василь Палыч, – с сомнением проговорил Сердюк. – Он президент страны как-никак, объект номер один… Я бы еще понял, если бы спикер какой или там Генеральный, к примеру, прокурор решили приколоться по-черному. Но чтоб первое лицо государства… Не-ет, такого даже здесь не бывает.

– Значит, все это правда? Или есть еще варианты? Думайте, Сердюк, думайте. У кого из нас двоих опыт КГБ? Вы профи или нет?

Мой бодигард приосанился. Когда хотят его профессионального совета,он всегда немножко важничает. Обычно ведь от него требуют не мыслей, а простых действий: найти место на переполненной парковке, вытащить застрявший в замке ключ или открыть банку с огурцами без помощи консервного ножа.

– Есть один вариант, – выдал он. – Возможно, таким хитрым макаром он вас проверяет. По привычке, как бывший разведчик.

– А что, – удивился я, – для разведки все эти ребусы в порядке вещей? Мне кажется, чересчур уж замысловато.

– Нет, почему же, это бывает… – На лице Сердюка отразилась, однако, легкая неуверенность. – Ну, правда, во время войны. Посылают вашу, допустим, диверсионную группу за линию фронта, и старший хочет выяснить, есть ли среди его людей агент-двойник… Тут чем заковыристей приемчик, тем надежней результат. СД вот немецкое в отечественную всех штатных радисток заставляло рожать, в приказном порядке. Чтобы, значит, проверить, кто на каком языке будет орать…

Я покачал головой:

– Пример четырежды неудачный. Во-первых, я чиновник, а не диверсант. Во-вторых, я ничей не агент и быть им не собираюсь. В-третьих, роды у меня тоже не запланированы. И наконец, времена у нас еще как будто мирные… Ну соображайте, Сердюк, давайте. Есть другие идеи?

Охранник в раздумьях почесал бровь мизинцем.

– Может, конечно, у него просто башню сорвало, – предположил он. – С бывшими разведчиками это случается, сами знаете. Жизнь короткая, ставки высокие, а система, как известно, нервная. У кореша моего из Кременчуга, Виталия Бабченко, был похожий бзик.

– Тоже с запиской и жвачкой? – насторожился я. Не люблю совпадений.

– Не, там немного по-другому. – Сердюк проверил на ощупь, до конца ли поднято стекло между нами и шофером, и лишь затем вернулся к рассказу. – Он, Василь Палыч, раньше по египтянам работал, бедуинов в пустыне по мелочи вербовал, ну и всякое такое. А как вернулся, ушел в бизнес, хорошо поднялся на сахаре… Потом вдруг – бац, пропал, нету его. Нашли парня где-то в Турции, высоко в горах. В башке туман, в руках дохлый орел, как попал в горы – не помнит. Сейчас лечится от запоя. Да и печень у него, говорят, уже не та…

– Выходит, Виталий твой – из алкоголиков? – разочарованно спросил я. – Это не наш случай. Президент Волин не пьет ничего крепче пива, у меня по этой части информация надежная.

– Раз не пьет, значит в записке все по-честному, – вынужден был признать Сердюк. – На трезвую голову, и чтоб без глюков, эдакое выдумать нельзя. Стало быть, все правда.

– И что нам прикажете делать с такой правдой?

– Случай непростой, – вздохнул Сердюк. – То есть чемоданчик, конечно, у бабки стрельнуть – не вопрос, и по поводу телевизора – тоже можно потрепыхаться. Но вот насчет самой важной его просьбы… в смысле главной его заморочки…

Мой бодигард извлек носовой платок и сосредоточенно высморкался.

– Говорите же, говорите, – нетерпеливо подтолкнул я его.

– Ну чтобы детей вычислить, да еще всего за сутки, да с такой ерундовой наводкой… Москва-то ведь большая, Василь Палыч, музыкантов в ней немерено. И у скольких из них есть дачи, пускай и не дальше восьми кэмэ от кольцевой? Замучаешься пыль глотать…

– Ближе к делу, – попросил я. – Не надо мне про трудности, я их и сам вижу. Меня интересуют шансы. Есть они или нет?

– Короче, шансов почти никаких, – обнадежил меня охранник. – Зато геморроя – сто процентов.

– И ваш вывод? Ну?

Сердюк заворочался на сиденье, опять почесал бровь, зачем-то проверил пустую пепельницу, одернул лацканы пиджака. Я ждал. Мой бодигард покрутил пуговицу на рукаве, достал из кармана пиджака растрепанный органайзер и, не открывая, сунул его на место. Я терпеливо ждал.

– В общем, я бы взялся, – застенчиво сказал он наконец. – Пропадет мужик без нас. Да и страну, по совести говоря, тоже жалко, Василь Палыч. Не Ливия же задрипанная, не какой-нибудь там Гондурас. Все-таки Россия.

22. КАХОВСКИЙ

В программе случился сбой. На место пузатой литеры D чертиком впрыгнула рогатая литера V. Я собирался скачать из бесплатного ресурса новую песню Вероники Долиной, украденную шустрыми пиратами прямо с эфира «Эха Столицы» и сразу переведенную в доступный формат mp3. Но глупая машинка заменила Dolina на Volina, и в результате вместо «Посторонней В.» мне скопировали песню «Волина хочу!» – омерзительный хит омерзительной поп-группы «Лучше хором».

Ожидая услышать нежные гитарные переборы Долиной, я чуть не подпрыгнул, когда из наушников на меня внезапно обрушился развеселый балалаечный проигрыш, а затем бабий голосишка их поп-солистки с блатной хрипотцой вывел первый куплет:

У мужа моего не стоит ни хрена,

В глазах пелена, в бороде борона,

Он орет: кругом виновата страна,

Что рожей он крив, с работы уволен.

Скажу ему: «Эй! А пошел бы ты на!

Мне с тобой возиться – какого рожна?

Надоело – иные пришли времена!

Я другого хочу! Возьми меня, Волин!

Вместо того чтобы поскорее нажать на клавишу Delete и стереть эту жуть, я с мазохистским чувством дождался припева, еще более жлобского:

Чтоб не пил, не курил, по-всяковски говорил,

Чтоб к обеду успевал, янкам спуску не давал,

Чтоб страна была всех краше, чтоб царем стал дядя Паша

И чтоб мне в один прием стать царицею при ем!

Мне посчастливилось не слышать этого народного хита, пока я сидел в Бутырке, но как только меня выпустили, я нахлебался им по самые брови.

Беда была, конечно, не в дурацком тексте дурацкого шлягера. Президента Волина в Москве вообще стало гораздо больше, чем до моей посадки. Я бы даже сказал – больше на порядок.

Хотя вождь и гарант в последнее время не совершал государственных визитов и редко являл себя публике, от его лица трудно было укрыться. Оно царило повсюду. Не знаю, как там в российской глубинке, но столица была им заклеена вдоль и поперек. Крупногабаритные Волины державно хмурились с проспектных билбордов, где прежде рекламировали шампунь и зубную пасту. Волины поменьше трепетали на длинных уличных растяжках. Совсем маленькие Волины формата А4 выглядывали из витрины каждой булочной. Поощрялись также короткая стрижка а-ля Волин и двубортные пиджаки «Президентские». На коммерческих сайтах вовсю шла раскрутка российско-швейцарских карманных часов Omega-Polet, какие носил Волин, а за право первым зарегистрировать в качестве торговой марки любимых президентом собак далматинской породы схлестнулись полдюжины самых серьезных фирм. По слухам, российский МИД даже выделил специальную охрану приезжавшей к нам актрисе Гленн Клоуз – только потому, что в знаменитом фильме она сыграла Круэллу, главную ненавистницу далматинцев, и в МИДе опасались, что местные фанаты пятнистых шавок могут ее побить.

Из фильмов, кстати, все наши телеканалы особенно жаловали «Лоуренса Аравийского», «Белого Бима Черное Ухо» и «Кавказскую пленницу» – три картины, вроде бы любимые с детства будущим президентом России. Якобы тогда же он определился в выборе: а) профессии разведчика, б) симпатий к собакам и в) строгой политики на Кавказе. Уж не знаю, где и каким образом юный Волин умудрился поглядеть первый из фильмов, который в СССР никогда не показывали, но в интернет-версии журнала «Premiere» я своими глазами видел интервью с Питером О’Тулом. Престарелый исполнитель роли Лоуренса с юмором и с некоторым даже испугом рассказывал о том, что среди его почитателей самые непостижимые – это русские. Они все чаще путают актера с его героем, знаменитым британским резидентом. И потому сэр Питер едва ли примет предложение возглавить жюри ближайшего Московского кинофестиваля: а вдруг чекисты вздумают арестовать его как шпиона?..

Я удалил, наконец, с диска злополучный шлягер и отправился на кухню – выпить чаю и покурить. «Липтона» оставалось в обрез, зато курева было еще полпачки. Спасибо чекисту Лаптеву, не пожадничал. Я разжег сигарету и долил в чайник воды прямо из-под крана – водяные фильтры у меня сдохли позавчера, а выплаты в «Бизнес-новостях» ожидались только послезавтра.

Конечно, О’Тул зря волнуется, усмехнулся про себя я. Лубянка – далеко не дура. Старые комедианты сегодня в России не опасны. Как, впрочем, и молодые олигархи, если они вчерашние и бедные. «Месье, же не манж па сис жур! Подайте на пропитание бывшему члену правления Российского союза промышленников и предпринимателей!» Смешно ль тебе, милый? Нисколечко.

Когда-то Сергей Каховский не был вчерашним и бедным. Примерно тогда же и наш ППВ, дорогой Павел Петрович Волин, замечательно обходился без миллионов парадных портретов и без мелких поганцев желтковых, пламенных борцов с богачами-вредителями. В те мирные времена бизнес не обижали, Кремль держал нас за приличных людей, не обкладывая, словно волков флажками, судебными процессами по вздорным юридическим основаниям. Тогда я помыслить не мог, что сам стану главным обвиняемым по делу о рухнувшей крыше бассейна. И что моя защита всю дорогу будет безнадежно уличать прокурора в незнании азов сопромата.

Может быть, внезапно открылось мне, и с Волиным беда – тоже из области науки о сопротивлении материалов? Ведь они, разведчики, сделаны из другого теста. «Юстас, Юстас юбер Алекс…» Все эти Юстасы – твердые, закаленные, не гнутся, но при очень сильной поперечной нагрузке могут сломаться. Может, его психологически надломила та авиакатастрофа, в которой погибла его жена? После тех событий Волин никогда не показывался вместе с детьми, Славой и Настей: их, говорят, отдали в закрытую частную школу в какой-то стране дальнего зарубежья, чье название было наглухо засекречено от прессы. Похоже, именно с тех самых пор Волин стал превращаться в айсберг и таранить наши «Титаники» один за другим.

К черту психологию, образумил я себя. Нет ничего хуже нашей российской манеры сперва объяснять, а потом и оправдывать действия неприятеля. Я-то ни в чем не виноват. Я не воровал, не подкупал фининспекторов, не отмывал кэш. Все налоговые схемы «Пластикса» были легальны. Мы тратились на социалку. Мы подпирали беспроцентными займами местные бюджеты. Мы приносили казне ненамного меньше, чем «Газпром» в лучшие годы… И не я, Сергей Каховский, был той злосчастной молнией, которая угодила в «вертушку» с президентской супругой на борту…

Чайник забулькал, плюнул паром в потолок и выключился. Я устроил себе неторопливое чаепитие из трех блюд и, пока чередовал крекер с чашкой, чашку с сигаретой – и так по кругу, – я опять подумал об идиотской песенке. Сомневаюсь, что дядю Пашу у нас взаправду начнут двигать в цари. Слишком много мороки. Хотя наши министры почему-то все чаще стали говорить, будто бы в шутку, «государева служба» вместо «государственная». И зачем-то ведь главный кремлевский хитрован Сдобный вылезал в эфир с болтовней о пользе монархии для России. Понятно, какой пользы от монархии ждет Сан Саныч лично для себя: он надеется и дальше из каждой большой реконструкции царских палат выкраивать себе по маленькой машинке марки «роллс-ройс» с золотой приборной панелью, с алмазными подвесками. Как-то раз Сдобный подъезжал ко мне и Денису Ларягину. Мол, не желаете ли, молодые люди, хороший контракт за пустяшный откат? И ничуть не обиделся, когда мы оба его отшили. Наоборот, засмеялся: «Эх вы, дурачки-чистоплюи, Гарварды-Кембриджи! Нас же так и так всех считают ворюгами. В нашем положении не воровать – значит, страдать безвинно».

Вот ты и пострадал безвинно, Сергей Каховский. Радуйся: у тебя чистая совесть, репутация вора и – я не поленился залезть в портмоне и пересчитать – тридцать один… нет, вот еще рублик закатился… тридцать два целковых до зарплаты. Плюс проездной на метро на текущий месяц, плюс оплаченный Интернет по выделенке до конца года, плюс пять тысяч рэ на пластике, это НЗ, про самый черный день. Да еще можно сдать в букинист собрание Фенимора Купера, а в ломбард – шкуру тигра. Спасибо товарищу Волину за нашу счастливую зрелость…

Из комнаты тактично прогудел паровозик. Почта принесла новый мейл, что странно. Я ни от кого ничего не жду. Может, у редактора созрели вопросы по моему последнему обзору? Я понимаю, картина выглядит не радужно, но экономическому аналитику и платят за пессимизм. За оптимизм у нас платят дикторам федеральных телеканалов. Кстати, в разы щедрее, чем мне.

Письмо пришло, однако, не из газеты. Е-мейл отправителя мне ничего не говорил, текст оказался сверхкратким: «Привет! Надо поговорить». Зато уж подпись знакомей некуда: «Яга».

Яга – это вам не Баба-Яга, и даже совсем не баба. Фамилия Дениса Ларягина нам с ребятами давно показалась слишком длинной, и мы обрубили его до Ягина. А потом и до Яги. Не могу сказать, что Дениса так уж сильно обрадовало превращение в сказочную бабку, но зла на меня он не затаил. И был одним из немногих, кто потом реально отказался выступать свидетелем обвинения. Хотя на момент начала процесса мы не успели догрузить его фирме труб на две или три штуки евро – а потом уж догружать было нечего.

Точно знаю, на Дениса давили. Знаю, кто. Знаю, что обещали. Даже знаю адрес, по которому они были посланы. Правда, на стороне защиты Яга тоже не выступил – но уж таких великих подвигов я от людей никогда не прошу. Надо довольствоваться малым.

Интересно, что ему от меня нужно? С того дня, как я вышел на волю, он нечасто баловал меня посланиями. Строго говоря, сегодняшнее было первым. Это интриговало.

«Здравствуй! – отбил я в ответ. – Можно и поговорить. Если за кофе платишь ты. СК».

Секунд двадцать спустя загудело новое послание: «Через два часа. В кофейне на Белорусской. Оплачу тебе даже пирожное. Яга».

Кофейню я знал. В любое время дня она была приятно полупустой. Глянув на часы, я отправил Денису уточнение: «Хорошо, но только через три. Раньше никак – дела. СК».

Я не стал вдаваться в детали и объяснять, что все мои дела – это визит в райотдел милиции, где я, как и подобает условно-досрочнику, обязан регулярно отмечаться. А то вдруг я намылюсь сбежать в Париж или Лондон? Поди-ка объясни гражданину майору, что с моей наличностью я не доеду даже до Мытищ. Ведь не поверит, сволочь такая, что у меня в кубышке не осталось хоть миллиона долларов! Боюсь, в России звание «олигарх» дается пожизненно. Его честной бедностью и даже нищенством перед трудовым народом не искупишь… Эх, все-таки лопухнулся ты, Каховский. Надо тебе хоть из супермаркетов, что ли, начать воровать. Мелочь, а прокурору будет приятно.

23. МАКС ЛАПТЕВ

Форма должна отвечать содержанию. Закон диалектики. Этому меня еще в школе учили. Дом борца с богатеями – значит, обшарпанная хрущевская пятиэтажка, где подъезды пропахли кошками. Квартира борца с богатеями – значит, неопрятная берлога, заваленная книжками Маркса и газетами «Правда». Ну а сам борец обязан быть плюгавым уродом в очках, перевязанных изолентой, в драном свитере и хлопчатобумажных штанах суздальского производства…

Когда моя машина въехала в указанный двор на Земляном валу, эта правильная схема дала первую серьезную трещину. Грязновато-белой хрущобы не наблюдалось вовсе. Светло-зеленый четырехэтажный особняк, в котором проживал господин-товарищ Желтков, был очень даже обстоятельным домишкой: старой постройки, но грамотно, без халтуры, отремонтированным в евростиле. Такой еще простоит, не покосившись, лет пятьдесят или семьдесят. Среди машин, которые парковались на автостоянке у подъезда, я не заметил ни одной древней «копеечки», ни единого ушастого «запорожца»; моя «девятка» смотрелась там бедной родственницей из провинции… Что же до системы безопасности на входе, то ее себе мог бы позволить далеко не всякий столичный банк. Бронебойная дверь, панорамное видеонаблюдение, система паролей, голосовой контроль, двойной турникет, способный легко превратиться в ловушку для незваного гостя, – здешним жителям явно было что терять.

Желтков исключением не являлся. Будь я не капитаном ФСБ, а квартирным вором, я вынес бы из этих трехкомнатных хором всякого добра на сумму с большими нулями. Точное число нулей на глазок определить даже не берусь, потому как не знаю, к примеру, рыночной стоимости тех здоровенных африканских масок на стенах или этого комода в чиппендейловском стиле. Или вон того, слева от экрана домашнего кинотеатра, милого пейзажика в золоченом багете. Если это не Венецианов, то кто-то ему очень близкий.

Похоже, прикинул я, борьба с олигархами в России приносит ее участникам хороший доход. Наверное, самым преданным борцам полагается небольшой процент – как разоблачителям еретиков в средние века или как охотничьим собакам, которые в награду имеют право слопать одного вальдшнепа поневзрачней. Когда у нас хижины побеждают дворцы, вещи оттуда сами сползаются к победителям.

– Богато живете, – похвалил я обстановку. – Не боитесь, что, если так и дальше пойдет, вас когда-нибудь тоже раскулачат?

Хозяин квартиры, как я и ожидал, был плюгав и неказист лицом, зато очки на его носу и домашний его костюм оказались под стать обстановке. Модно и недешево. Мне в таком пиджаке было бы не стыдно сходить в театр или на выставку.

– Не боюсь. – Голос Желткова чуть поскрипывал, словно неразношенные кожаные ботинки. – Нисколько. Я всего добился честно, своим трудом, своим интеллектом. Я не вытаскивал миллионы и миллиарды из народного кармана.

– Да ну? – улыбнулся я. – У нашего народа есть миллиарды? А мне, как некоторой части народа, из них ничего не причитается?

– Безусловно причитается, – ответил мне Желтков без тени улыбки. – И вам, и мне, и бабке Дуне из Урюпинска. Все дело – в природной ренте. Олигархи, нагло присваивая природную рен…

Тут хозяин прервал речь и глянул на меня исподлобья. В глазах его промелькнуло что-то неуловимо неприятное, едва ли не крокодилье. Как будто этот коротышка где-то внутри себя решал судьбу капитана Лаптева: то ли съесть меня сейчас, то ли разрешить мне пожить еще немного.

– Извините, – сказал он, – Максим… э-э… Анатольевич, верно я расслышал? Мне, по совести говоря, не вполне понятна причина вашего визита. В телефонном разговоре вы обмолвились о Звягинцеве. Это фабрикант презервативов, которого похитили, я читал об этом в газете. Но помилуйте, ваш покорный слуга здесь при чем? С этим человеком я не знаком. К его пропаже никакого касательства не имею. Или я у вас все-таки под подозрением?

Желтков вновь посмотрел на меня, а я – на него. Теперь гораздо внимательнее. Померещилось, успокоил я себя, чепуха, глаза у него как глаза. Человеческие, серо-зеленые. Ты, Макс, принял за крокодилью изготовку обычное раздражение занятого человека.

– Что вы, Георгий Семенович, что вы! – Я развел руками. – Мне такая вздорная идея даже в голову не пришла. Никто не подозревает вашего участия в этом деле. Прямого участия…

– Ага-а-а… – протянул Желтков. И я увидел, что он умеет улыбаться: тонко, ехидно, почти не разжимая губ. – Это уже становится любопытно. Значит, косвенное мое участие вы не исключаете? Ну-ка договаривайте, раз уж начали… Хотя нет, стойте, не надо. Лучше я сам попробую угадать ваши мысли. Вероятно, вы решили, что мои публичные выступления против российских олигархов могли подтолкнуть кого-нибудь из низовой публики, так сказать, к конкретным действиям. Ну как если бы студент-недоучка, начитавшись Прудона, вообразил, что имеет право взломать табачный ларек… Я верно вас понял?

– А что? – сказал я. – Нельзя недооценивать силу слова. Идея, вброшенная в массы, может…

– …стать движущей силой, – закончил за меня хозяин. – Великолепно: Маркс, Ленин и Желтков! Ну спасибо, Максим Анатольевич, я тронут, своим сравнением вы мне польстили. Кое в чем вы, конечно же, правы. Больше скажу: я думаю, вы сами и представить себе не можете, какой силой порою обладают очень простые и притом очень короткие слова. Поэт Гумилев не ошибался, хотя он… – Желтков вдруг запнулся на полуфразе. Видимо, что-то хотел сказать, однако передумал. – …ну ладно, это сейчас неважно. Важно то, что вы не уловили зерна моих идей. Сдается мне, вы невнимательно читали мои публикации – если читали их вообще. Поймите, капитан, никто в здравом уме и трезвой памяти не станет похищать этого Звягинцева из-за того, что начитался меня. И знаете, почему? Потому что Звягинцев – некрупная сошка, а такие России не опасны.

– Кто же тогда ей опасен? – спросил я. – Огласите весь список, пожалуйста. Мне как сотруднику Федеральной службы безопасности крайне необходимо иметь в кармане список врагов отечества.

– Да вы их знаете. – Улыбка на губах Желткова стала еще тоньше и ехиднее. – Тоже мне, большой секрет для маленькой компании. Но я назову, не жалко. Аранович, Кайль, Дерикоза, Айдашов, Папанин, братья Шулаковы, Савич, Розенбах, Каховский… ну последний, правда, теперь уже не в счет. Продолжать? Я могу, хотя какой смысл? Все их знают, даже бабка Дуня из Урюпинска…

Фамилии были сплошь известные. Большую часть из списка сильно потрепала Генпрокуратура, хотя реальный срок отсидел только бывший глава бывшего «Пластикса».

– …Все же очень просто, Максим Анатольевич, – продолжал тем временем хозяин. Речь его текла гладко, словно он мне, неразумному, лекцию читал. – У России имеются две категории внутренних врагов. Ей угрожают только очень богатые и очень бедные. Первые – потому что имеют все, кроме реальной власти, и хотят эту власть. Ну как дети – дорогую игрушку, которой у них раньше не было. Вторые же опасны, потому как элементарно хотят жрать и могут выйти на площадь. Что опять-таки представляет угрозу обществу… Я доступно излагаю?

– Вполне, – ответил я. – Одного не понимаю: отчего же вы одновременно не боретесь с бедными? Заклеймите бабку Дуню из Урюпинска, пусть ею займется Генпрокуратура.

– Вы остроумный человек, Максим Анатольевич, – похвалил меня Желтков, – даже не верится, что вы работаете в ФСБ… Что касается нашей бабки, то с нею и им подобными сражаться нельзя. В принципе. Их слишком много, как тараканов. Только с тараканами еще можно справиться дустом, а с людьми… Вы ведь не предлагаете, надеюсь, вернуться к массовым посадкам?

– Боже упаси, – сказал я. – ГУЛАГ был ужасен.

– И ко всему еще, – нравоучительным тоном добавил хозяин, – он был крайне неэффективен с точки зрения менеджмента. Рабочая сила считалась бесплатной, но все равно КПД лагерной системы даже в лучшие годы не превышал десяти процентов… Десяти! Паровая машина, позапрошлый век, смешно сказать. Я считаю, неразумно совсем ограничивать граждан, забивать их в колодки. Надо, чтобы было всего понемножку: свободы, инициативы, денег, хлеба и телешоу. Большая инфляция нам вредна, но так же вредны и большие инвестиции с Запада. Не надо их, обойдемся без взлетов. Спасение России – в выравнивании, я об этом, кстати, неоднократно писал. Тот древний пластический грек, который растягивал и подрезал людей, заблуждался методологически, но абсолютно прав концептуально. Надо притушить полюса. Самых тучных коров – закласть и за их счет подкормить самых тощих. Должна победить середина. Не слишком богатые и не совсем бедные. Не очень умные и не совершенно глупые. Люди не без амбиций, но чтобы и не чересчур прыткие. Умеренность и стандарт – вот что важно. Ровный газон был бы хорош для России, но, в отличие от Англии, у России нет лишних четырехсот лет, чтобы его выращивать и подстригать. Поэтому идеал сегодняшней России – ровное асфальтовое поле, от горизонта до горизонта, без выступов и впадин. Это будет и красиво, и гуманно…

На слове «гуманно» у меня в кармане зазвонил мобильник. И почти сразу вырубился. Поскольку я за разговором забыл подпитать аккумулятор – если не от сети, то хотя бы с помощью ручной механической подзарядки.

– Извините, – сказал я хозяину. – Генерал вызывает. Рад был бы еще побеседовать, но мне пора.

Ссылка на начальство всегда помогает свернуть бесполезный разговор. Похоже, я зря сюда приезжал: в деле Звягинцева мой собеседник едва ли мне пригодится, а долго слушать про идеалы асфальтовых газонов – занятие на любителя.

Желтков, разумеется, не персонаж для психушки – тут Каховский преувеличил, – но что-то маньячное, упертое в нем есть, определенно. Таких я крепко недолюбливаю. С циниками, вроде Нектария-Изюмова, мне и то уютнее, чем с фанатами.

Между прочим, насчет генерала я Желткова обманул. Мои входящие звонки настроены на четыре разные мелодии. Музыка из «Генералов песчаных карьеров» – если звонит Голубев, марш Мендельсона – если жена или дочка, битловский «Естедей» – если друзья, знакомые или коллеги. И песня «Темная ночь» – если этого номера в памяти телефона нет. Так вот: перед тем, как отключиться, сотовый сыграл начало пятой из мелодий. Которая в моем телефоне означает только то, что аккумулятор сдох раньше времени.

24. ШКОЛЬНИК

– Все в порядке, доктор, – сказал я в трубку. – Да-да, мне уже гораздо лучше, чем утром. Большой прогресс. Я уже почти в норме… Нет, что вы, конечно, лежу… Знаю, знаю, здоровье телеведущего – часть капитализации телеканала, ха-ха… Если что, всенепременно вам звякну… Спасибо…

Доктор был наш, останкинский. Он возился со мною часа три, таская меня по всем кабинетам, обследуя каждую царапину. А теперь еще и позвонил проверить, как там себя чувствует пациент.

Замечательный у нас врач – умный, заботливый, внимательный, дотошный. За те деньги, которые ему платит Ленц, можно быть Айболитом и матерью Терезой в одном лице. Рядовая усталая врачиха со «скорой», которая приехала вначале, потратила на меня всего минут пятнадцать. Прописала аспирин, компресс и покой. Узнавший меня санитар, правда, тайком предложил еще бесплатный обезболивающий укол. Обычно, шепнул он, их назначают совсем уж доходящим бабулькам-дедулькам, но из уважения к «Угадайке» и лично ко мне… Я тем же шепотом отказался, соврав ему тогда, что чувствую себя довольно сносно.

Соврал я, кстати, и сейчас – уже своему Айболиту. Было мне ненамного лучше, чем утром. Да и не лежал я, а стоял, прислонясь лбом к дверному косяку. Эта лучшая поза, если тебе больно лежать: на спине – из-за ушибленного копчика, на правом боку – из-за трещины в ребре, на левом – по причине здоровенного синяка у самого плеча. Даже телефонную трубку я мог держать только возле правого уха, поскольку левое по-прежнему ныло от удара. Агрессивные гегемоны нанесли мне, по счастью, не фатальный, зато весьма ощутимый – многими местами – урон.

Конечно же, милиция их не обнаружила. Естественно. Не нужно быть Львом Школьником, докой в «Угадайке», чтобы предугадать дальнейший ход событий. Те полчаса, которые разделяли приезд патруля и явление «скорой», прошли не очень плодотворно. Мягко говоря. Сперва трое патрульных, два сержанта и лейтенант, с напряженными и ответственными ряхами отправились бродить по окрестным кустам, лениво треща сухими ветками и даже не особо стараясь изобразить быстрый бег. Затем старший по званию вернулся и потребовал от меня самых точных примет нападавших, чтобы тут же деловитым до невозможности тоном передать мои слова кому-то по рации. Причем я не был уверен, что его кто-нибудь в принципе слушает и что рация вообще включена. Во всяком случае, никакого шипения и треска атмосферных разрядов – спутников команды «Прием!» – я из динамика не услышал.

Передав донесение в сомнительный эфир, лейтенант развернул планшет и приступил, не сходя с места, к составлению протокола. Он писал его до того медленно, словно только вчера окончил первый класс и еще нетвердо запомнил силуэты букв. Каждые десять секунд он поднимал на меня проникновенный взгляд, и в глазах его читались немые вопросы: может, ну их к лешему, эти писульки? Вас ведь не убили, из вещей опять же ничего не пропало, так хрена ли вам тратить время, а милиции – усугублять цифры раскрываемости, и без того паршивые? Вы же телеперсона, за вас и начальству отдуваться, и нам влетит по первое число… и кому, скажи на милость, это надо? Может, расстанемся по-доброму, а? Без бюрократии? Нам уже настоящих преступников ловить пора, и начальство ждет, и кушать хочется, и вон, глядите, овчарка служебная простудилась – слышите, чихает?

Черно-серая овчарка, между прочим, вела себя честнее людей. Она не притворялась, что боролась и искала, но не нашла и сдалась. Она просто села на асфальт, презрительно чихнула, потерла морду лапой и отказалась работать. Напрочь. Ни за какие удовольствия. С усталым видом аристократки, которой не к лицу гоняться за вонючим мужичьем. Как будто даже запах гегемонов способен вывести из строя чуткий нос – главное ее служебное достояние.

Ну раз уж собака бастует, подумал я тогда сквозь боль в боку, то действительно на фиг. Против природы не попрешь. Я раньше не догадывался, что у простой милицейской овчарки может быть так сильно развито классовое чутье. Работяги-хулиганы из кустов ей, выходит, по барабану. Дайте ей графов-князей прямо из Парижа, дайте ей красивых живчиков с золотом-брильянтами – вот тут-то она развернется во всю собачью прыть, принеся материальную пользу Родине. Элитный, смотрю я, у нас райончик. Жаль, что на меня не напали денди в костюмах от Версаче и с платиновыми кастетами. «Черт с вами, – сказал я менту, – не надо мне вашего протокола. Только доведите до подъезда». Лейтенант просветлел: «Само собой! До самой квартиры!» И нежно-почтительно сопроводил меня под руку, как молодой наследник – дряхлую бабку-миллионершу. А расставаясь у дверей, не преминул сообщить: «И передача ваша, забыл сказать, семье нашей очень нравится. Сам-то я редко успеваю с дежурства, но вот жена и сын, тоже школьник, “Угадайку” всегда смотрят». Я кисло ответил: «Да-да, спасибо…» Интересно знать, что он имел в виду, говоря «тоже школьник»? Три шанса из пяти – возраст наших игроков. Три шанса из трех – мою обалденную фамилию.

Отлепив лоб от косяка, я вернул телефонную трубку на базу и с кряхтением поплелся на кухню. Где безо всякого удовольствия выпил стакан холодного сока. Горячий сладкий кофе мне сегодня не светит, увы. Просить Айболита сгонять за сахаром я счел неудобным, а использовать ментов не догадался. И зря. Думаю, за похеренный протокол лейтенант не пожалел бы пачки рафинада. Хотя, скорее, конфисковал бы ее для меня у кого-нибудь. Нет уж, тогда не надо, обойдусь соком. Сегодня в России не протолкнуться от робин-гудов, которые хотят помочь ближним – за счет дальних. И первыми в списке нуждающихся стоят, конечно же, они сами…

Все-таки здорово, сказал я себе, что Льву Школьнику чаще приходится иметь дело с детьми и гораздо реже – со взрослыми. Правда, порою и без них не обойтись. Я, скажем, взял себе за правило: перед тем, как ты подсаживаешь в сектор нового ребенка с готовым ответом, следует лично переговорить с его или ее родителями. Прямой эфир – штука коварная. Один раз уже на передаче выяснилось, что очередной наш засланец, мальчик с безупречной дикцией, от волнения перестает выговаривать половину букв. В тот злополучный раз фамилия человека-в-маске была коротенькой, и весь зал долго не мог понять, кого же он имеет в виду. Ребятишки вокруг веселились, а каково было парню? Кстати, на завтрашнее утро у нас новая подставная. Надеюсь, у этой Ани, дочери подруги моей редакторши Татьяны, с дикцией и с памятью все в порядке. Вечером придется звать на разговор папу или маму – кого там Татьяна организует. И принимать гостя не в «Останкино», как обычно, а дома. Жена не больно любит, когда я еще и дома занимаюсь «Угадайкой», но других вариантов нет…

Тонко запищал зуммер. Я вернулся из кухни к дивану, кое-как улегся на живот и стал ждать, когда автоответчик меня отмажет. «Вы позвонили по телефону… к сожалению, нас нет дома… сообщение после гудка…» После гудка телефон сказал мне строгим голосом Инги Викторовны, секретарши Ленца: «Лев Абрамович, пожалуйста, ответьте шефу». От начальства можно спрятаться только в могилу, мрачно подумал я и протянул руку за трубкой. Попутно растревожив и синяк, и ребро, и даже копчик.

– Здравствуйте, Иннокентий Оттович.

– Здравствуйте, Лев Абрамович. Как ваше самочувствие?

Добрый доктор, конечно же, известил руководство телеканала. Надо полагать, деньги ему платят еще и за это.

– Неплохо. – Я постарался, чтобы голос мой прозвучал бодро. Главное не переборщить. – Выздоравливаю. Травм, не совместимых с завтрашним эфиром, у меня нет.

– Вы уверены, что сможете провести оба эфира? – спросил Ленц.

Иногда даже хорошо, если у твоего начальника стальное сердце. Притворная участливость раздражает, когда речь идет о профите. Не надо казаться лучше, чем ты есть. Меня вот, к примеру, долго считали сентиментальным министром культуры: я часто входил в положение, учитывал обстоятельства, давал шанс и иногда, увы, являл милость к тем падшим, кого, наоборот, следовало бы толкнуть. Всю первую половину моего срока подчиненные пытались из меня веревки вить. Всю вторую – обижались, что я был таким душкой, а стал таким букой. А вот на Ленца никто никогда не обижался: все заранее знали, что он – агрегат в человеческом обличье. Как можно обижаться на газонокосилку или бетономешалку?

– Уверен, – ответил я. – Ходить мне даже проще, чем лежать. Я справлюсь с программой, даю слово. Шоу маст гоу он.

– Но, может быть, – в голосе Ленца возникла не свойственная ему и оттого зловещая мягкость, – вам все-таки отдохнуть до конца недели? А в эфир мы поставим «консервы»…

Впервые за весь день я испугался. «Консервы», то есть заранее записанный выпуск шоу, мы держим на крайний случай. Самый пожарный из всех пожарных. Время от времени я, как требует инструкция, заменяю этот выпуск на новый, однако никогда не выпускаю «консервы» на экран. Опасно создавать прецедент: сегодня – запись, завтра – запись, а там тебе и прямой выход ласково зарежут. Волки из Совета директоров похлопают тебя по плечу: «Лева, дружок, и так все замечательно!»

– Отдохнуть, конечно, можно, – проговорил я словно бы в раздумьях. То есть как будто я всерьез не исключал такого выхода. – Кто же из нас откажется дома поболеть? Но видите ли, Иннокентий Оттович, тут у нас сразу возникает неблагоприятный финансовый момент, даже два…

Моя работа в Минкульте превратила меня в довольно опытного интригана. В чиновничьих джунглях иные не выживают. Ясное дело, до тех заоблачных высот манипуляции людьми, где одиноко реял наш бывший министр труда, я не поднялся, но кое-какими простыми движениями шефов управлять могу. Я не злоупотребляю своим опытом в обычных ситуациях. Лишь в критических, когда нет другого выбора. Ленц, я знаю, делает стойку на все слова с корнем «финанс». Калькулятор в его черепушке мигом начинает трещать, как птичка Гейгера в урановой шахте.

– Что вы имеете в виду?

С радостью я заметил, как угрожающая мягкость выпала из его тона. Зато появился интерес. Теперь важно пугнуть его двумя вещами: переделом рекламного рынка и выплатой штрафов. Начнем с передела. Тут мало фактуры, поэтому требуется больше пурги.

– Боюсь, – сказал я, импровизируя на ходу, – сегодняшний инцидент не был случайностью. Подозреваю, что кое-кто из наших конкурентов с других каналов не прочь переманить из пауз в «Угадайке» часть клиентов. Пока у нас преимущество, но появление хоть одной записи нашего шоу в эфире даст им козырь. Мы проявим слабость, и от нас тут же отпадут стиральные машины, колготки и кошачий корм. Они жаловались, что рекламная минута в «Угадайке» стоит на десять процентов больше, чем у Гуревича, Кудасова и Галкина… Я не утверждаю, что нападавших проплатили коллеги, но ведь это, заметьте, не было ограблением. Меня хотели вывести из строя… Это – первый опасный момент.

Я бил по больному. Госдума, войдя в административный раж, резала рекламный телерынок без наркоза. Некогда бурный поток клиентов превратился в ручеек, и каждый канал норовил запрудить этот ручеек на своем поле.

– Какой же второй опасный момент? – Интерес в голосе Ленца перешел в стадию озабоченности.

Неплохо. Теперь пора напомнить про живые деньги. Леонид Самуэлевич Гейзин, опытнейший адвокат, который пользовал меня еще в Минкульте, посоветовал заложить во все пролонгируемые договоры с нашими клиентами маленькую строчечку о прямом эфире. Пока меня не трогали, это лихо сидело тихо. Но, чуть что, бомба взрывалась.

– В случае «консервов» они выкатят неустойку, – с солдатской прямотой бухнул я. – Причем не только колготки с губной помадой, но и стиральные порошки, и дезодоранты, и моторное масло… Да почти все. Мы потеряем две трети заработанного. Финансы эти, разумеется, не мои, а телеканала. В общем, пусть Совет директоров решает, мое дело – подчиняться.

Если бы мне удалось проникнуть в черепушку Ленца, я бы наверняка увидел, как мозг-калькулятор, дымясь от напряжения, просчитывает варианты. Прямой эфир в наши дни опасен, даже если это игровое шоу. Отказ от прямого эфира – невыгоден. В который уже раз калькулятор прикидывал, какое из зол меньшее. До сих пор всегда побеждала выгода. В Совете директоров хоть и не любили рисковать, терять деньги не любили еще больше. Пусть «Угадайка» – ложка дегтя в бочке Media, но за этот деготь классно башляют.

– Хорошо, Лев Абрамович. – Машинка в голове Ленца трещала дольше обычного, однако все же выдала правильный результат. – Ничего не будем менять. Раз уж здоровье вам позволит…

– Оно мне позволит, – сказал я, стараясь не выказать удовлетворения. – С ним я всегда договорюсь. Чего не сделаешь ради благосостояния родного телеканала!..

Разговор с Ленцем изрядно меня вымотал. Когда в интриганстве не упражняешься ежедневно, потом сильно устаешь. Насвистывая «Несите бремя белых» – гимн Добровольческой армии генерала Деникина, – я проковылял на кухню, открыл банку сардин и всю ее съел. Сделалось полегче. Начальство стало выветриваться у меня из головы. От разговора с Ленцем, правда, осталась какая-то одна нехорошая мысль, и я ее старательно давил, пока устраивал смотр припасам и выбирал, что бы еще по-тихому слопать для поддержания здорового духа в не очень здоровом теле. Когда же я расслабился с фруктовым желе, мысль пробилась наружу.

Утреннее нападение не было случайным, признал я. Меня и впрямь поджидали. Те парни из кустов не были простыми гегемонами. И дрались оба как-то очень здорово, и удирали технично, и грабить меня даже не пытались. Болтовня про то, как меня заказали злобные конкуренты с других шоу, – это, понятно, страшилка для Ленца. Ни обаятельный Саша Гуревич, ни хамоватый Буба Кудасов, ни даже крутой донельзя Максим Галкин не устроят коллеге такой подлянки. В своей среде мы действуем тоньше. Пустить слушок? Бывает. Задушить в объятьях? Сколько раз. Послать громил? Никогда. Чревато. Нарушивший конвенцию не найдет работу ни на одном из каналов, включая дециметровые… Но ведь кто-то же науськал на меня эту парочку профи!

25. БЫВШИЙ РЕДАКТОР МОРОЗОВ

Темнота. Тишина. Теснота. Где я? Что со мной? Не знаю. Не вижу. Не пойму. Латинская мудрость, выручай Виктора Ноевича! Помогай, миленькая, выводи из тупика. Я ведь, пока был редактором, вовсю тебя пестовал: и девиз газеты взял на латыни, и сотрудников заставлял брать афоризмы из латинян, и даже абсолютно незаконно уволил корректора за опечатку в слове justitia… Так, спокойно: когито эрго сум – мыслю, следовательно, существую. Это про меня. Маленький плюсик. Дум спиро, сперо. Пока дышу, надеюсь. Тоже про меня. Еще один плюсик. Но дышится трудно – это ми…

Че-е-е-ерт, да меня же похоронили! Сволочи, мерзавцы!

Я понял, наконец, что лежу на боку, прижав руки к животу, согнув колени, и почти не могу пошевелиться. Вот и разгадка, подумал я. Где я? Однозначно в могиле. Проклятые Сусанна с Сергиенко, пользуясь моей беспомощностью, запихнули меня под газон, как раньше Звягинцева. Но его хоть мертвым прикопали, а со мною решили не возиться, и вот я жив! Ужас. Ужас. Ужас. Я пока мыслю, существую, живу и надеюсь, но на все эти дела времени мне отпущено совсем чуть-чуть. Под землей не прожить, если ты не крот или червяк. Очень к месту я вспомнил историю писателя Гоголя Николая Васильевича, которого вот так же, дуриком, зарыли живым. Приняли, идиоты, летаргию за смерть, хотя классик их сто раз предупреждал: проверяйте, гады, проверяйте. Как же! А потом, когда вскрыли могилу через много лет – глядь: а Гоголь на боку! Ворочался, бедный, страдал до последнего… Вот и я лежу на боку, все точно совпадает. И левой пятке почему-то холоднее, чем правой. Да еще и гроб у меня идиотский – даже на спину толком не повернешься. Детский, что ли? Откуда они тут взяли детский? Или это коробка из-под телевизора? Нет, затылком чувствую, плечом, спиною, что это никакая не коробка. Форма не та, стенки твердые, пахнет бензином…

Бензином? Стоп! Откуда под землей бензин? Думай, Виктор Ноевич, думай. Сам по себе он завестись тут не может, аэродромов поблизости нет, сто процентов. Значит, или это не бензин, или ты не под землей. Аут бене, аут нихиль.

Я сделал немыслимую попытку переменить позу, чтобы вывернуть голову поближе к запаху. Колени почти уперлись в лицо, а локти остались где-то за спиной. Цирковой акробат был бы этому рад, но медведь – дело иное… Откуда приблудилась цитата? Из Тацита? Из Горация? «Эксеги монументум?» А при чем тут медведь? Ладно, потом додумаю. Главное, не из Маяковского. Тем более, что сейчас для меня колени важнее всех стихов в мире. Колени надо медленно-медленно, осторожно-осторожно переместить к левому боку, локти – к голове, голову направо, только бы усами не зацепиться за что-нибудь… Ййеесть! Мой нос получил сколько угодно бензиновой вони, зато глазам достался просто царский подарок – узенькая, тончайшая полосочка света!

Поздравляю, Виктор Ноевич! Ты еще не под землей. Бензин, теснота и близкий свет – это не могила, а багажник машины. Который, конечно, тоже может стать могилой для бывшего редактора «Свободной газеты», но не сию минуту. Багажники не герметичны. Значит, тут пока можно мыслить. Можно дышать и на что-то надеяться. Какой-то из двух Диогенов – то ли Лаэртский, то ли Синопский – вообще жил в бочке, и ничего, даже философствовал. А Виктор Ноевич Морозов остаток дней проведет в багажнике и оттуда подарит человечеству пару истин.

Вопрос не в том, подумал я, сможет ли Виктор Ноевич отсюда вразумить род людской. Вопрос в том, сколько ему тут осталось.

Давай прикинем логически. В багажник меня сунули не случайно. Стало быть, у Сусанны с нибелунгом есть насчет меня план. До того, как провалиться в темноту, я успел понять, что они планируют устроить мне несчастный случай. Но что они удумали конкретно? Едва ли они решили уморить меня тут же, на месте: труп в багажнике – это не похоже на случайную жертву фатума. Это даже на нормальное самоубийство не тянет. Самый тупой из ментов легко сообразит, что Виктору Ноевичу Морозову незачем сводить счеты с жизнью таким странным способом – залезать в чужой багажник, захлопываться и умирать от голода…

Я бы, кстати, сейчас поел. Хотя бы пельменей со сметаной, а еще лучше – тарелочку грибного супца… Хорошо, я согласен на домашний борщ. Я готов на харчо из общепита. На бульон из кубиков. На любое съедобное по разумной цене. На любую съедобную гадость. Что я больше всего ненавижу? Из еды – биг-маки, а так – сканворды и балет. Обещаю и клянусь: если выйду живым из этой переделки, сделаю фатуму подарок. Принесу ему искупительную жертву. Совершу подряд три нелюбимых дела – съем подметку-котлетку из «Макдональдса», схожу на какой-нибудь балет и разгадаю сканворд. Только бы спастись! Виктор Ноевич Морозов много уже сделал в этой жизни, но далеко не все. Я еще не готов стать персонажем криминальной хроники. «Трагический случай на сорок девятом году жизни и на тринадцатом километре от кольцевой…» Нет, не хочу.

Интересно, что они насчет меня задумали? Если сделать еще одно усилие и передвинуть ухо к полоске света… если представить, что они где-то рядом с машиной или хотя бы неподалеку… Нет, ничего не слышно. Вода, кажется, где-то капает. Кап-кап-кап… Или это кто-то издали идет – топ-топ-топ? Или мне все это мерещится? Нет, как будто далеко, на пределе слышимости какое-то движение есть… Точно: дверь хлопнула. Это действительно шаги! Замри, Виктор Ноевич, закрой глаза, притворись дохлым кузнечиком. Если они сейчас откроют багажник, лучше не подавать признаков жизни. Чтобы не провоцировать у них желание ее отнять… Вот они, встали возле багажника. Открывают? Не открывают? Тьфу ты, как сердце бьется. Похоже, аритмия. Будет совсем глупо просить у них смерить мне давление…

Кррак! Открыли. Волна свежего воздуха. Не ше-ве-лить-ся, Виктор Ноевич. Ты полутруп. Лежишь в глубокой отключке.

– Слушай, он тут у нас не подох? – Озабоченный голос Сусанны.

– Вроде нет. – В меня ткнули жестким пальцем. Это Сергиенко. – Просто капитально вырубился. Но так он теплый, дышит…

А вы мечтали найти меня холодным и бездыханным? Перетопчетесь.

Бамм! Удар – и за прикрытыми веками опять темнота. Значит, крышку над головой снова закрыли, можно расслабиться. Насколько это осуществимо, когда тебя заперли в багажнике. Все-таки это очень похоже на могилу, только механическую – в духе века. Ты не отстаешь от времени, Виктор Ноевич, тебя прямо тащат в светлое будущее. Чтобы там, в этом будущем, прибить.

– А ты все внимательно осмотрел? – Снова голос злодейки Сусанны, только уже приглушенный крышкой.

– Вроде все. – Голос такого же приглушенного нибелунга. – За КПП несколько машин стоят, но ни к одной его ключ не подходит.

Про себя я удивился: ключ? машина? Нет у меня машины! Не считая той, где я заперт. Но эта – не у меня, наоборот, я – у нее.

– Значит, плохо искал. – Опять Сусанна. – Пойми, любимый, чучело мое норвежское: если тело найдут отдельно от его машины, ни один придурок не поверит в несчастный случай.

– А может, он сюда на попутной приехал? – Это снова Сергиенко. Тон неуверенный: нибелунг сомневается.

– Скажи еще – пешком пришел! – Сусанна, похоже, на него рассердилась. – У него в кармане бизнес-план на миллион баксов. Думаешь, такие голосуют на дорогах? Давай-ка возьми собаку и проверьте с ней рощицу в ста метрах от КПП. Он мог спрятать машину там… Мажор, сюда!

– Р-р-р! Гав! – Вот уже пес с двойным именем здесь. Мажор-и-еще-как-то. Вся компания в сборе.

– Нюхай его ботинок, нюхай! – Голос Сусанны. – И ключи его нюхай! И бумажки эти нюхай! Да не грызи, а нюхай, тебе говорят, скотина! Сергиенко, отними у него бумажки и ботинок! Я сказала, возьми у него из пасти эти бумажные клочки и подошву тоже забери… В конце концов, чья эта собака Баскервилей – моя или твоя? Отдай ему, Бергель… Бергер… ну как его там? Сергиенко, чучело, я опять забыла, как звали твоего Мажора!..

– Р-р-р! Гав! Гав!..

Слушая эту идиотскую перепалку, я, Виктор Ноевич Морозов, испытал такое облегчение, какого не чувствовал давно. Меня запихнули в багажник, сгубили левый ботинок и сгрызли драгоценный бизнес-план. А я лежу, свернутый, словно канцелярская скрепка, и тихо радуюсь. Я счастлив. Как же прекрасно, как же замечательно, черт побери, что я такой Плюшкин. Что не снимаю с брелока все памятные и бессмысленные ключи – от дачи, сгоревшей еще до перестройки… от кабинета главного редактора, где давно сменили замок, и редактора, кстати, тоже… от самой первой нашей редакционной «Волги», которая уже лет пять гниет где-то на свалке металлолома… Ищи, песик, ищи ветра в поле. Я получил отсрочку смертного приговора. Нондум адрессе фаталем хорам. Мой час еще не пробил…

– Но если машины не найдем, сделаем по-моему, – услышал я голос нибелунга. – По-простому. Дадим ему для верности по башке и кинем под первый попавшийся трейлер. Вроде как неправильный переход шоссе.

– Как скажешь, любимый, – нервно ответил ему голос Сусанны. – Тебе виднее. Только, умоляю, не рядом с домом. Мало нам чердака, что ли? Ты же знал, чучело, как я не люблю мыть полы!

26. BASIL KOSIZKY

Вы часом не слыхали о ракетных войсках ООН стратегического назначения? Нет? А о военно-морских силах ООН? Тоже нет? Ну а про танковые дивизии ООН вы, разумеется, знаете? Что, неужели снова нет?.. Ладно-ладно, шучу. Ничего подобного быть не может в принципе. Мы были изначально задуманы в виде кукольной армии с пищалками и трещотками вместо истребителей и эсминцев. Нас родили в тот исторический миг, когда Восток уже начинал пугать себя «Джойнтом», а Запад еще не забыл кошмара Коминтерна. Оба лагеря одинаково опасались, что под международным флагом к ним через кордоны проползет соглядатай или вооруженный диверсант. По статусу ООН, правда, считалась сторожевой собакой наций, но ей – страха ради и с общего согласия – выбили зубки вскоре после рождения, а конуру сделали до того тесной, что щеночек не мог в ней лишний раз пошевелиться.

Оттого мы и выросли такими. С гордым статусом, беззубой пастью и тонкими скрюченными лапками-проволочками. Не стоит заблуждаться: никогда генсеки ООН не были воспитателями всемирного детсада или всемирными приставами. Мы даже меньше, чем всемирные посредники… Всемирное бюро добрых услуг – вот мы кто! Честное слово, в нашем Уставе, в той его части, где определены полномочия генсека, формулировка «добрые услуги» записана официально. Другими словами, ООН – организация санта-клаусов. Мы вытираем носики, дарим подарки, увещеваем пап-мам, чтобы те не дрались. Но совершить нечто серьезное нам не дано. Наши «голубые каски» на своих БМП не погасили еще ни одного костра – разве что несколько очагов помельче загнали внутрь. И даже таким зубрам, как Хавьеру Пересу Де Куэльяру, Кофи Аннану или Гектору Ангелопулосу, еще ни разу не довелось выручить из беды руководителя великой мировой державы. Мыслимо ли, что это удастся не генсеку, а всего лишь и. о. Козицкому – чья фамилия вообще происходит от слова «коза»? Мания величия, да и только.

– Ну хорошо, – сказал я Сердюку. – Согласен. С чего нам лучше начать? С чемодана?

Я, конечно, не спятил и не вообразил себя героем из комиксов. Просто любой генсек ООН в глубине души надеется, что именно ему повезет создать прецедент – оказать хоть одну по-настоящему крупную Добрую Услугу. Отставной козы барабанщик Basil Kosizky тоже, черт возьми, желает попробовать. А вдруг?

– Лучше сразу с музыкантов, – дал совет Сердюк. – Вернее, так: мы проедем мимо главного гнезда музыкантов, снимем там кое-какую информацию, а после направимся к бабке за чемоданчиком. Это все, в принципе, в одном районе…

Он достал из походной сумки ноутбук и вывел на экран карту. Вся Москва, оказывается, состояла из светло-коричневых квадратиков домов, мимо которых протекали серые реки дорог.

– Вот! – Мой бодигард потыкал ногтем в один из квадратиков. – Музыкальное гнездо у нас в Брюсовом переулке, а бабка живет в Дегтярном. Все на оси Тверской, не заблудимся. Это самая свежая карта, мне ее ребята из нашего московского Инфоцентра поставили в обмен на два кило домашнего сала. Помните, мне еще весной мамочка из Донецка присылала, «Федерал-экспрессом»?

– Откуда у вас два кило? – удивился я. – Мы же, по-моему, все тогда съели.

– Не, трохи осталось, – ответил Сердюк, потупив глаза. – И потом, я ведь не говорю, что отдал им сразу два кэгэ. Пока я дал им аванс… ну так, граммов триста… Остальное после. Я, Василь Палыч, когда узнал про эти, как их, фьючерсные сделки, очень мировую экономику зауважал. Вот это я понимаю: карту мне можно перекачать сегодня, а сало я отдаю только завтра! Ну и пожалуйста. Если им нравится такая схема – флаг, думаю, им в руки… О, чуть не забыл! Нам же флажки ооновские надо убрать с капотов, чтоб не светиться по городу. Сейчас сделаю, минутку…

Мой охранник вытащил из кармана пульт, поколдовал над кнопками и сказал в микрофончик, по-прежнему прицепленный к галстуку:

– Машина-один, машина-два и машина-три! Внимание, тормозим, прижимаемся к обочине. Янек, Жан-Луи, Ханс, я выйду, сниму символику, а вы там поглядывайте.

Наш кортеж встал – по моим прикидкам, где-то в районе Манежной. Сердюк вылез из машины и, вместо обещанной минуты, отсутствовал все пять. А когда влез обратно с горстью флажков в руках, выглядел очень довольным.

– Смешная тут дорожная инспекция, – улыбаясь, сообщил он. – Наши-то, нью-йоркские, чистые бульдоги, а в Москве, я гляжу, они с понятием. Объяснишь такому разок-другой, и все бьютифул.

Он сверился с картой, опять поработал над пультом и скомандовал галстуку:

– Так, парни, давайте по Моховой, в левый ряд, а после поворот на Большую Никитскую. Третий переулок направо и будет Брюсов. Значит, тихонько едем вдоль по нему до самого здания с ключом. Дом 8 дробь 10. Там останавливаемся, интервал между машинами до пяти метров… А? – Он постучал по наушнику. – Нет, не с гаечным, со скрипичным ключом. Увидите, короче, тронули…

Мы и впрямь увидели. Едва наш кортеж затормозил у нужного дома, я, с дозволения Сердюка, высунулся из окна машины и разглядел черно-белый ключ на желтом фасаде сталинской восьмиэтажки.

– И что здесь находится? – осведомился я. – Ключ я наблюдаю, да, скрипичный, примета музыкальная. Но почему вы решили, что гнездо – именно тут? Консерватория и филармония, сдается мне, в другом месте.

– Здесь тоже музыки до фига, – заверил меня мой бодигард. – Это у них Союз композиторов.

– Так ведь в записке не сказано, что он непременно пишет музыку. – Я все еще сомневался, туда ли мы приехали. – Вспомните, Сердюк: в записке говорилось, что он, кажется, музыкант. Но не всякий музыкант – композитор.

– Зато всякий композитор – музыкант, – резонно возразил мне Сердюк. – Перешерстим этих, дальше будет легче. Надо же с чего-то начинать. И так шаг за шагом… Сейчас я возьму у них справочник, там и адреса, и дачи. Сделаем выборку, сгруппируем самых подозрительных… Жан-Луи, слушай сюда, – сказал он уже в микрофон. – Я выйду из нашей машины и пройду в здание, а ты возле нее встань, подстрахуй босса… Готов? Тогда я пошел.

Ожидая возвращения Сердюка, я начал рассматривать карту. За два кэгэ обещаний мой охранник получил очень неплохой продукт. Стоило навести курсор на здание и кликнуть два раза, как возникала аккуратная табличка с информацией о том, какие конторы имеются внутри. В доме 8 дробь 10, например, кроме музыкального гнезда располагались еще агентство недвижимости, фирма «Товары на дом», издательство и совсем уж далекий от мира музыки – да и звуков вообще – магазинчик аквариумных рыбок. Надеюсь, Сердюк не ошибется дверью и не притащит вместо справочника какого-нибудь вуалехвоста.

Беспокоился я напрасно. Минут через пять дверь открылась, в салон влез весьма довольный Сердюк и показал мне нетолстую книгу в кожаном переплете с золотым тиснением.

– Вот он, списочек, – сказал он, оглаживая переплет. – У них там на третьем этаже какое-то собрание или заседание, я толком не разобрал, поэтому я спокойненько у секретаря его купил за наличные. Не так-то, выходит, много этих композиторов, я ожидал худшего. Сейчас мы отсортируем дачников, потом уберем из них тех, кто дальше Жуковки…

Баммм! Тяжкий грохот, не лишенный однако некоторой мелодичности, потряс переулок. Сердюк инстинктивно пригнул мою голову пониже, выхватил пистолет и нацелил его в окно.

– Машины с первой по третью! – рявкнул он в микрофон. – Быстро по газам, задний ход, тридцать метров обратно по переулку и встали в таком же порядке. Янек, первая машина, что видишь, докладывай… Чего-чего? – Сердюк постучал по наушнику. – Какое еще пианино? Я тебя правильно понял? Повтори…

Мой бодигард на ходу приоткрыл дверцу и, по-прежнему с оружием наизготовку, глянул наружу.

– Пианино выбросили, – озадаченно подтвердил он. – Из окна третьего этажа. И как оно пролезло?..

Дзыннь! – в новой порции шума было еще больше музыкальных нот. Я высунулся следом за Сердюком и увидел, что к пианино присоединилась виолончель. Или контрабас? Заседание на третьем этаже, по всему видать, было очень бурным.

– Жан-Луи, – скомандовал мой бодигард в микрофон, – возвращайся к нашей машине и снаружи прикрывай начальство, Ханс – ты вместе с ним. Янек – на тебе остается наблюдение, доложишь мне, если еще что упадет… Я мигом, Василь Палыч, – обратился ко мне Сердюк. – Сгоняю к ним на третий, разведаю обстановку. Может, там наш клиент как раз бузит?..

Теперь охранник отсутствовал уже не пять, а все двадцать минут. Пока его не было, в переулок выбросили еще что-то из духовых – то ли валторну, то ли геликон, – и следом едва не скинули вниз какого-то визжащего толстяка. Если судить по силе визга, его вытолкнули наружу, по меньшей мере, на две трети. Однако затем возобладал гуманизм: толстяка все же втянули обратно.

Сердюк вернулся с растрепанной шевелюрой и удрученным лицом.

– Все плохо, Василь Палыч. Эта книжка, – он небрежно кивнул на справочник, – уже ни черта не отражает. Здесь у них записано только полторы тысячи, по Москве, а на самом деле их, оказывается, еще два раза по столько. И у тех тоже дачи. Просто раньше у власти держались эти… ну с классической всякой музыкой – сонаты там, симфонии, опера «Евгений Онегин» и тэ дэ. А тех, которые песни для эстрады, тех наоборот гнобили – за мальчиков держали, в Союз свой не брали и в книжку, стало быть, не вносили. Но сейчас тех стало реально больше, они теперь в силе и при бабках, поэтому новые выкидывают старых…

Словно в подтверждение этих слов из окна выпало что-то еще – по звуку, жалобно-струнное. Мы даже не стали смотреть.

– Те думали, – продолжал Сердюк, – ихний культурный министр их защитит, он вроде тоже на рояле играет, но тот не приехал, некогда ему… Короче, – подвел итог мой охранник, – у нас с кандидатами сильный перебор. Нам за сутки их проверить никак не успеть. Одним, я имею в виду. Без посторонней помощи, в смысле.

– У вас есть идея, да? – понял я. Мой охранник никогда не делает бесполезных намеков.

– Ну, я тут подумал и вспомнил про моего здешнего приятеля, – сообщил мне Сердюк. – Этот мог бы помочь, он-то ситуацией наверняка владеет лучше нашего… Отличный, кстати, парень, мы с ним вместе заканчивали Высшую школу КГБ. Он и сейчас в органах.

– А человек-то надежный? Не продаст? – засомневался я.

В отличных парней из органов я, признаться, не очень верю. Я Сердюку-то, теперь родному, доверился далеко не с первого дня нашего знакомства. А первые три месяца, когда его только прикрепили к посольству Украины в Москве, я думал, что новый атташе будет на меня стучать.

– Не, Василь Палыч, – покачал головой мой бодигард. – Этот – сто процентов не продаст. Он потому до сих пор капитан, что весь из себя жутко правильный. Так и не выучился химичить… Лапоть, короче.

В его голосе мне почудились насмешка и уважение, с легким оттенком зависти.

– Тогда ладно, убедили, – сказал я. – Берем в компанию вашего лаптя. А справочник этот музыкальный закиньте куда-нибудь, чтобы не мешался.

Сердюк взял с сиденья свежекупленную книжку с золотым тиснением, взвесил в руке и отбросил за спинку, к заднему стеклу.

– Сто баксов вытратил, – с сожалением произнес он. – Обидно.

– Так я вам возмещу… – Я было полез за кошельком.

– Что вы, Василь Палыч, даже не вздумайте! – замотал головой мой бодигард. – Я ведь не свои тратил. У нас тут образовался небольшой фонд, от одного московского спонсора ООН.

– От кого-о-о?! – поразился я этой внезапной новости.

До сих пор спонсорами ООН считались только страны-участницы. И, если честно, далеко не все великие державы платили в срок.

– Я про того гаишника, с Манежной площади, – скромно уточнил Сердюк. – Где я флажки снимал. Он ведь сперва ко мне приставал, ругался, каких-то денег от меня требовал. А потом, когда я ему все правильно объяснил, он мне, наоборот, своих отдал, целую пачку зеленых. Прям умолял, чтоб я их взял… Говорю же вам, автоинспекторы тут смешные!

27. МАКС ЛАПТЕВ

Пока я пил на кухне чай, жена и дочка ходили вокруг меня с таинственными и торжественными лицами. Сперва я порядком струхнул, вообразив, что упустил из виду некую важную семейную дату. Ой, Макс, как же неудобно! Я стал лихорадочно перебирать в памяти наши годовщины и взаимные дни рождения и вскоре сделал вывод: нет, стопроцентно нет – все они приходятся на другие числа других месяцев.

Так, может, наша Анька закончила четверть на одни пятерки? Нет, тоже слабенькая версия. До конца первой четверти как будто еще далеко. Хотя уже в этом я не абсолютно уверен. И потом, в ее навороченном лицее могут быть какие-нибудь промежуточные экзамены или там различные предметные олимпиады, с которыми моя способная дочура справилась, ясное дело, наилучшим образом. И была за то поощрена… Чем, интересно, нынче награждают школьников? Уж, конечно, не грамотами почетными от гороно – красными картонками с ленинским профилем сусального золота… Стоп, не будем отвлекаться на воспоминания. Примем за рабочую гипотезу школьные успехи моей умной дочери…

– Ну-ка, Анька, покажи мне свой дневничок, – обратился я к ней благодушным тоном отца семейства, который в кои-то веки явился с работы пораньше. Практически днем.

– Пап, у нас в лицее давно нет дневников, – сообщила мне Анька, – я же тебе тысячу раз говорила.

– Вот как? – удивился я. – Разве можно школьнику без дне… То есть, я хотел спросить: что же у вас тогда вместо дневников?

– Зачетки и именные блокноты, – вздохнула дочь. – И про них я тебе две тысячи раз говорила. Не понимаю, мам, как этому Человеку Рассеянному с улицы Бассейной доверяют охранять рубежи Родины.

– Но-но! – Я погрозил дочери пальцем. – Будь поуважительней к родному отцу. Пора бы выучить: рубежи Родины охраняем не мы, а Погранслужба, которую хоть и вернули в нашу структуру, однако глава ее подчиняется непосредственно… В общем, Анька, не морочь мне мозги! Давай-ка тащи эту твою, как ее там, зачетку, я посмотрю текущие оценки. Если у тебя пятерки – ты молодец, если тройки – считай, ты осталась на неделю без мороженого.

– Па-ап, – снисходительно протянула Анька, – нам не ставят текущих оценок. А зачетки выдают только на время сессий. И мороженое мне, к твоему сведению, давно уже разонравилось.

– Да? – еще больше удивился я. – Но что-то ведь тебе нра…

Мне казалось, что все двенадцатилетние девочки обязаны любить мороженое и еще этих, маленьких таких, в домиках, куколок Барби. Или дочке уже исполнилось тринадцать? Спокойно, Макс, без паники, просто вычти про себя из нынешнего года год ее рождения и получишь ответ… Нет, как будто все правильно, ей двенадцать. Ложная тревога. Но совсем недавно ей было девять. И я точно помню, она вовсю играла на диване с этими Барби. И к мороженому относилась положительно… Или ей тогда было не девять, а семь?

Дочь пристально, очень по-взрослому посмотрела на меня, и в глазах у нее засветилось сочувствие. Боюсь, именно ко мне.

– Мам, давай ему скажем, наконец, нашу новость, – обратилась она к Ленке. – А то папа уже не знает, о чем и подумать. В такую седую древность углубился. Еще немного – вспомнит про Барби, про «лего» или про игровую приставку…

Проницательность – наша фамильная лаптевская черта, про себя отметил я с гордостью и смущением. Потому что как раз намерился брякнуть про «лего» и приставку. Своей репликой Анька вовремя спасла честь отцовского мундира.

– Не томите меня, – попросил я жалобно. – Что у нас за новость? Мы выиграли в лотерею кофемолку? Вы купили собаку? Анька летит в космос?

– Вот и не угадал! – рассмеялась жена Ленка. – Нашей дочери, Максик, предлагают стать разведчиком.

– Не разведчиком, а резидентом, – затрясла головой Анька. – Так и знала, что мама спутает! Ты представь, пап, как здорово: мне говорят секретное имя и внедряют в сектор номер шесть. И когда мне махнут роялем, я выдвигаюсь вперед…

Секунды на три я обмер – онемел, ослеп и оглох. Я сдуру решил, что к моей Аньке действительно тянет загребущие лапы внешняя разведка, бывшая вотчина Крючкова-Примакова. Шестой сектор шарика – это, по старой нарезке ПГУ, Ближний Восток. Перед моим взором пронеслась ярчайшая картинка: вот, взвихрив желтый песок, с «калашами» наперевес, несется вдаль бригада мучеников чего-то-там, а впереди их бригадир – моя малолетняя дочь в парандже и на лихом верблюде!

– Девочки, родненькие… – пробормотал я, когда ко мне вернулись голос, зрение и слух. – Не надо бы папе таких стрессов. Я же впечатлительный, у меня на службе проблемы, я ведь так коньки могу отбросить… Ань, это у вас в лицее игра, что ли, такая, в шпионов, да? Вроде нашей пионерской зарницы?

Первое лицо у нас диктует моду на все. На игры в том числе. Если при Горбачеве играли в ускорение, а при Ельцине – в теннис, то почему бы при Волине не играть в разведчиков?

– Нет, пап, при чем тут лицей! – отмахнулась дочка. – Это же на телевидении, игровое шоу «Угадайка», знаменитое, неужели ты ни разу не смотрел? Тетя Таня, мамина подруга, там режиссер, а я буду на один выпуск типа их тайным агентом в засаде. Допустим, игроки не найдут ответа. Тогда высунусь я и всех спасу.

К теперешнему ТВ я отношусь скорее отрицательно, знаменитого этого шоу я, конечно, не смотрел ни разу, а вот Татьяну знаю неплохо. Самая серьезная из всех жениных подруг. За Аньку я могу не волноваться.

– Отлично! – сказал я с энтузиазмом, чуть наигранным. – Поздравляю. Завтра Анна Лаптева будет героем дня, тебя наверняка увидит вся твоя шко… то есть лицей, а мы еще бабушку с дедушкой известим, и мою двоюродную сестру, и дядю Алика в Ростове…

– Не увидят они меня, – разом погрустнела Анька. – Вернее, не они меня увидят… Пап, у нас случайно нет каких-нибудь сибирских родственников?

– Сибирских? – спросил я в замешательстве.

Опять я ничего не понимаю. Сибирь? Почему Сибирь? Для чего Сибирь? Тут, на мое счастье, из коридора раздались громкие звуки «Темной ночи» – подал сигнал мой подзаряженный мобильник, который остался на вешалке вместе с пиджаком. «Я скоро!» – посулил я Аньке с Ленкой и быстро выкатился из кухни.

Номер абонента мне ничего не говорил. Зато голос абонента…

– Здоровеньки булы! – донеслось из трубки. – Узнаешь меня, Лаптев?

– Сердюк! – по-настоящему обрадовался я. – Привет! Ты откуда, из Нью-Йорка?

– Как же, стану я тебе звонить из Нью-Йорка! Международный тариф знаешь как кусается? – Мой кореш ничуть не изменился. Все такой же жмот. – Нет уж, мы с боссом в Москве. Официальный визит. Ты чего, за новостями мировой политики не следишь? Ну хоть про вчерашнее чепе в библиотеке, ну с яйцами, слыхал?

– Вот, значит, кого ты охраняешь… – только сейчас сообразил я. – Да ты, получается, у нас герой!

Мне прежде как-то в голову не приходило, что в генсеки выбилась та самая его ооновская шишка. То есть охранником, который уберег шефа от яйцеметателей, был именно мой приятель. Круто.

– Еще какой герой! – не пожелал скромничать Сердюк. – Вся наша жизнь – незаметный подвиг. Мы, Лаптев, не штаны в конторе просиживаем… Этот твой телефон, кстати, не на тотальном контроле? – внезапно обеспокоился он.

– Не бойся, на выборочном, как у всех наших в Управлении, – успокоил я. – Ты, главное, вместо ключевых слов употребляй нейтральные. Можно матерные.

– Матерные я не могу, мой босс рядом… – зашипел в трубку Сердюк. – Короче, позарез нужна твоя помощь. Выручи, а? Надо кое-кого в Москве пошукать, причем быстро.

– Помогу, без проблем, – согласился я. – Надо так надо. Кого искать-то будем? Опять того артиста?

В былые времена мой кореш носился с идеей найти и хорошенько отдубасить одного эстрадного трансвестита, который – в этом Сердюк был уверен! – нарочно издевается над памятью его покойной мамочки Веры Петровны.

– Не, теперь у нас с тобой задачка будет поважнее, – напустил туману Сердюк. – Мы тут еще кое-куда съездим, по кое-какому делу, поэтому я тебе позже звякну и мы договоримся, где нам пересечься. Тогда все подробно обсудим. А ты покамест прикинь, как нам вычислить музыканта, у которого дача не дальше Жуковки.

– И у этого музыканта есть фамилия?

– Есть, – обнадежил меня Сердюк. – А як же! Просто мы ее не знаем. Ну все, я отключаюсь, нечего зазря деньги переводить. Ваш московский тариф – тоже, я скажу, не подарок. Ты, короче, телефон свой держи под рукой, я перезвоню.

Выходя из коридора, я на ходу размышлял о дачниках и музыкантах. В Москве ими можно заселить целый большой район. Три района! Черт знает по какой причине мне представился вдруг наш генерал Голубев. В необъятую сердюковскую сеть попадают не только всякие Плетневы и Спиваковы, но даже и мой шеф. Легко. Дача у него близко от МКАД – раз, музыке он не чужд – два. В молодости, например, Голубев служил в танцевальном ансамбле НКВД, вместе с Эрдманом и Любимовым. Генерал собирает не одни зажигалки, но и оперные компакты, хотя об этом распространяться не любит…

В кухне меня ждали Анька, Ленка и остывший чай.

– На чем мы остановились? – спросил я, отпив глоток.

– На Сибири, – упрекнула меня дочка. – Уже все забыл?

– Вот и нет! – с горячностью возразил я, хотя, конечно же, забыл. – Просто выигрываю время для ответа. В Сибири у нас… у нас… да вот хотя бы мой двоюродный дядя, а тебе, получается, двоюродный дедушка Сергей Константинович, в Кемерово… но зачем нам все-таки Сибирь?

– Потому что только там меня и смогут увидеть, – объяснила Анька. Вид у нее при этом был не слишком довольный. – Утренний выпуск, где я участвую, покажут в Сибири и на Дальнем Востоке. Для вечернего у них уже есть девочка, на класс старше меня.

– Ничего не понимаю, – искренне сказал я. – Разве вечером нам крутят не утреннюю запись?

– Па-ап, да пойми ты, – Анька постучала пальцем себе по лбу, – это игра в прямом эфире, все должно быть натурально. У нас на телевидении всего одна такая передача осталась, которая не в записи. Тетя Таня маме говорила, что даже новости теперь снимают на час раньше, чем показывают… Чтобы, значит, все было без ошибок… Понял, наконец?

– Да, – сказал я. – Да, папа не совсем тупой. Последнее шоу на ТВ, прямой эфир, мне все ясно. Вечером позвоню дяде Сереже в Кемерово… От меня еще что-то требуется? – По ждущим лицам жены и дочки я догадался, что тема не закрыта.

– Ага, Макс, – подтвердила Ленка. – Нужно еще будет сегодня вечером переговорить с их главным, Львом Абрамовичем. Он в центре живет. Это займет у тебя буквально минут сорок.

– Зачем еще? – подозрительно спросил я. – Я что, должен запугать этого Льва подвалами Лубянки и вынудить его ту девочку перевести на утро, а мою гениальную дочь взять в вечерний эфир?

– Да разве можно такое делать? – ахнула честная Анька.

Но в глазах у нее, пусть на миг, вспыхнула безумная надежда, что папочка пойдет на это преступление. Ну паршивица!

– Нельзя, конечно, – сурово отрезал я. – Категорически. Я тебя просто испытывал. Ты молодец, что не поддалась… Но, если без шуток, зачем это рандеву?

– У него такие правила, – объяснила мне жена. – Знакомство с родителями и все такое. Я бы сама сходила, ты не думай, просто у нас сегодня, как назло, вечерняя верстка. Без меня они весь макет испортят, я их знаю…

Ленка работала в маленьком, но гордом литературном журнальчике. Тираж его, и без того невысокий, неуклонно сокращался, зато художественное качество текстов, по заверениям жены, росло в той же самой прогрессии. Недалек был тот славный день, когда они напечатают Самую Великую Вещь Века – тиражом в один экземпляр.

– Ладно, – сказал я, – так и быть. Я суну голову в пасть этого Льва. Куда и во сколько мне надо подъехать?

Ответить Ленке помешал мой беспокойный телефон. Капитан Лаптев сегодня нарасхват, определенно. Теперь из коридора доносился печальный битловский «Естедей»: звонил прапорщик Юрин, которому я приказал отслеживать мои новости. В том числе прослушку дачи Звягинцева. Они, оказывается, получили первую запись разговора.

– Виноват, товарищ капитан, – покаялся Юрин, – это еще утренний перехват, но пленку из техотдела нам доставили только что. Прикажете составить на них рапорт? Мы…

– К черту рапорт, – перебил я его, – читайте текст!

Прапорщик отбарабанил четыре фразы. Две из них принадлежали Сусанне Евгеньевне, две других – неизвестному лицу. Хотя…

– Читайте еще раз! – потребовал я. – Медленнее.

Прапорщик пошел на второй круг. Теперь он не барабанил, а бубнил. Та-ак, крайне интересно. А в досье, разумеется, сказано, что этот тип сейчас в Норвегии. Хотя границу он, надо думать, пересекал не вплавь, в районе Шпицбергена, а легально, в Шереметьево-2. И служба аэропорта скинула нам данные через пять секунд после того, как он прошел паспортный контроль. Правда, с этой информацией надо еще кому-то разбираться. А у них там в фондах, наверное, восемь перекуров в день – каждый по часу.

– Теперь прокрутите мне саму запись, – скомандовал я.

Слова я уже знал наизусть и следил лишь за интонацией. Она была очевидней слов.

– Что-нибудь еще? – спросил я.

– Еще для вас есть одна новая информация по активам Звягинцева. Аналитики час назад передали. Прикажете прочесть устно или зашифровать и скинуть на ваш рабочий мейл?

– Устно! – Когда не надо, Юрин становился жутким формалистом.

Прапорщик выдал мне информацию. Нечто подобное я ожидал.

– Спасибо, отбой, – сказал я Юрину и сразу же набрал номер; я помнил его наизусть, хотя пользовался редко.

– Подстанция, – без выражения сказали в трубке.

На самом деле это была оперативная линия спецназа ФСБ. Любой сотрудник Управления, от капитана и выше, мог, в случае цейтнота, вызывать поддержку напрямую, минуя все ступени согласования. Надо было назвать свой код и дать вводную.

– Это начальник участка, – сказал я. – Два сорок два.

– Неполадки на линии?

Спецназу нужна была степень риска операции и место. От этого зависели время в пути, численность группы и ее экипировка.

– Поломка в Усково, – отозвался я после трех секунд паузы. Длина паузы означала: задание сопряжено с риском, но легкого стрелкового оружия им хватит.

– Где вас встретить?

– Через двадцать минут, на углу.

Им не требовалось объяснять, на каком. Мой цифровой позывной открывал все необходимые сведения, включая имя, адрес и схему наилучшего проезда ко мне. Окажись я вне дома или даже в не известном для меня месте, они бы все равно запеленговали меня по сотовому, через систему JPS.

Надеюсь, подумал я, что мы успеем. Если я промахнулся, то меня ждет что-то похуже, чем выговор за вхолостую вызванный спецназ. Уж больно нехороший подтекст мне почудился во второй из фраз мадам Сусанны. Очень опасный. Тем более, что после разговора прошло часов пять. Да нам еще пилить до Усково.

Я вернулся на кухню уже одетым и застегнутым на все пуговицы.

– Так, – сказал я Ленке, – давай мне телефон вашего Льва. Я постараюсь к нему заехать, попозже, но ничего не обещаю…

Домочадцы даже не пикнули. Уж в этом моем «ничего не обещаю» они разбирались прекрасно. Так я обычно говорю, когда дела мои обстоят – хуже не придумаешь.

28. ФЕРДИНАНД ИЗЮМОВ

В 15.32 я отменил вегетарианство. Сделал я это не из холодного расчета, а только по велению сердца. Ну ладно, вру: и сердца, и желудка. Но все равно порыв мой был спонтанен, что свойственно лишь пылким молодым богам вроде Нектария Светоносного.

Думаю, запрет на животную пищу продержался бы у меня еще дней двадцать. Кабы не деятели из «Мосэнерго». Мои младшие партнеры по Свету расхвастались мною на Микояновском мясокомбинате, а те, не будь дураки, тотчас же отрядили ко мне волхвов с дарами.

Я ничуть не обольщался: в объятья живого бога хитрых колбасников бросала не обретенная вера, а суровая необходимость. Эпоха самой эффективной рекламы – на ТВ – для нашей страны завершалась. В битве за здоровый образ жизни Госдума уже приравняла пиво к водке и окончательно впала в юродство. Теперь там собирались приравнять закуску к выпивке. Каспийская сельдь и литовские маринованные огурчики стали первыми жертвами борьбы. Колбаса была на подходе. Лук и капуста под подозрением. Швейные фабрики заранее сокращали производство шмоток: депутаты в любую минуту могли вспомнить о русском обычае занюхивать водку рукавом.

Возврат к дотелевизионной эре для рекламщиков стал, таким образом, неизбежен. Требовались новые, незатасканные брэнды. Нектарий был одним из них, а потому гонцы держались со мной почтительно. Их аргументы – в мясном исполнении – смотрелись заманчиво, просьба же была не чрезмерна. Небольшая афишка. Четыре строчки в рифму плюс фото с моим божественным ликом в цвете, размером десять на пятнадцать. Плюс мой автограф. Взамен мы получали открытую колбасно-сосисочную линию сроком на полгода и раз в месяц по десять килограммов элитного окорока в качестве бонуса. Если, кроме лика Нектария, на той картинке запечатлились бы также и персты Нектария с продукцией комбината, бонус возрастал в три раза. Если продукция была надкусана – то в пять раз. Ну а если бог дозволял использовать ту же картинку на билбордах, линию нам продлевали еще на полгода.

Истина рождается в сравнении. Стоило микояновским ходокам выложить на стол все свои образцы, как Марта с Марией принесли не доеденный утром прасад. Два мира соприкоснулись гранями; на фоне упругой мясной роскоши разноцветная ведическая чухня показалась мне прямо-таки оскорбительно несъедобной. Жестом прокуратора я отодвинул в сторонку птичий корм дяди Кришны. После чего повелел Марте откромсать мне ближайшего сервелата, попробовал его на зуб, оценил гамму, прищурился и изрек: «Да будет так!» Наверно, похожие чувства испытывал князь Владимир Красное Солнышко, когда, привечая Иисуса, выкидывал в реку Перуна, Стрибога и прочих деревянных фриков.

В 15.52, то есть буквально через двадцать минут, рекламный стишок созрел. Мне кажется, получилось здорово.

В деревне бог жует не по углам:

Он ест овальчик, развалившись в кресле,

Столь вкусный, что и мертвые «Ням-ням!»

Воскликнули бы, если бы воскресли.

Подумав, я заменил «деревню» на «квартиру». У покойного Иосифа звучало изящней, не спорю, но здесь по смыслу требовались городские интерьеры. Главные жеватели овальчиков все-таки обитают в крупных населенных пунктах. Я даже не уверен, что в сельской глуши сегодня остались хоть какие-нибудь боги. Кроме, конечно, девушки Артемиды – покровительницы браконьеров. Да еще Пана с его дудкой, который, несмотря на преклонный возраст, все носится за туристами, то притворяясь эхом, то отвечая за козла.

Я не чувствовал никакой вины перед Иосифом. Мировая поэзия – огромный склад конфиската с выломанной дверью: заходи и бери, чего твоей душе угодно. Начальство ушло, хозяев нету, все разрешено. Грибоедов тырил слова у Горация, Пушкин – у Грибоедова, Иосиф – у Пушкина, а я кто – рыжий, что ли? Раз поэту-арифмометру можно, то мне, богу, и подавно. К тому же к колбасе он вроде относился хорошо. Лучше, чем к людям.

Наши отношения с Иосифом в его последние годы вообще катились по наклонной. Я реже называл его поэтом милостию божией, он чаще называл меня неблагодарным дерьмом. Все заметили, как сильно он забурел после Нобелевки. Когда же ему перепала халявная должность в Библиотеке Конгресса, он стал попросту непереносим. Все время обзванивал знакомых и своим заунывным голосом напоминал про книги, которые, мол, надо срочно вернуть на абонемент. Меня он два года доставал из-за «Поэтики» Аристотеля и трех номеров «Хастлера», Довлатову не давал покоя из-за тома переписки Чехова с Ефимовым. А больше других пострадал Солж, который, переезжая в штат Вермонт, забыл сдать толстовского «Филиппка». Иосиф не ленился на протяжении трех месяцев каждое утро звонить ему в Кавендиш – причем именно в те дни, когда Солж начал работу над первым в своей жизни оптимистическим романом-притчей «Двести лет одиночества» и жаждал покоя. Что вы думаете? Уже через месяц таких звонков ни от одиночества, ни от оптимизма в рукописи и духу не осталось. Еще через месяц озверевший Солж сменил название книги, затем – жанр, и в итоге у него вместо однотомного романа вышел двухтомный памфлет…

Мне осталось переписать рекламный стишок набело, а затем я трижды ударил в гонг. Это был знак для Марии: колбасникам, которых на время божьего промысла выпроводили в приемную, разрешено снова ко мне зайти.

– Вот, держите, – сказал я им, протягивая листок. – Если текст устроит, то можете забирать. Автограф там внизу, увеличите сами. Мою фотографию вам пришлют завтра по мейлу.

Самый толстый из трех микояновских волхвов – видимо, старший в группе – робко заметил, что текст замечательный и что его смущает только слово «мертвые». Нельзя ли чего-нибудь поживее?

– Я думал об этом, – признался я. – Слово «мертвый», вы правы, тут стилистически холодновато. Соседство с энергичным «ням-ням!» требует большей живости, экспрессии. Но ритмика стиха не дает нам особого выбора: три слога, ударение на первом. Значит, либо «дохлые», либо «жмурики». Что вам сильнее нравится?

Главный толстяк перешептался с двумя другими и сообщил мне, моргая свиными глазками, что изначальная версия, с «мертвыми», пожалуй, к идеалу все-таки ближе. Покойный Иосиф – а это был его вариант! – снова выиграл у меня по очкам.

– Вот и славно, – сказал я. – Значит, все утрясли. Вы можете, кстати, развить тему воскрешения и дальше. К примеру, вывесить на билбордах целую серию. Самого Распятого вешать не рекомендую: эксклюзив на него у РПЦ, а там рекламные расценки просто дикие. Зато классики у нас абсолютно бесхозны, бери хоть Пушкина, хоть Льва Толстого. Представьте себе автора «Войны и мира» с гусиным пером в одной руке и вашей сарделькой – в другой. Песня!..

Окрыленные перспективами, толстяки удалились, а я отрезал шмат буженины и вознаградил себя за муки творчества. Вдохновенье не продается, зато божественный глагол обменивается на колбасу. Прямой бартер. Помните, с какими понтами наш евангельский суперстар кормил толпу пятью хлебами? И все орали: «Чудо! Чудо!» А вот я, Нектарий Светоносный, сейчас накормил адептов всего четырьмя строчками, да притом еще чужими. Вот оно, казалось бы, истинное чудо, – и где вы, пиарщики-евангелисты? Нету. Все приходится делать своими руками.

Я открыл ежедневник на сегодняшнем числе, чтобы кратко пометить себе для памяти: «15.52 – чудо (слова Иос., мясо Мик.)». На той же странице, пятью строчками выше, уже было записано: «Обращение четырех новых адептов». И мелкий вопросительный знак рядом со вторым словом. Ах я, господи! Запамятовал! Из-за визита гэбэшника Лаптева, а потом из-за явления колбасников я начисто забыл принять зачет у трех новичков и дообратить в нектарианцы ту бедную девушку с папашей-гадом и музыкальным именем. Как бишь ее там? Что-то вроде на букву «а». Апассионата? Аллегро? Анданте? Арпеджио? Вспомнил! Адажио.

Два удара гонга материализовали в дверях Марту с Марией.

– Четырех сегодняшних – живо ко мне!

Четыре хламиды вбежали и распростерлись у самого порога. Нарк Ярослав, онанист Игорь, волчица Варвара и эта жертва родительского темперамента.

– Дети мои, – произнес я, – читали ль вы указанные вам первые главы? Прониклись ли вы Светом божественного духа? Если да, засвидетельствуйте это на счет три. Ра-аз… Два-а-а… Три!

– Да, о Нектарий Светоносный! – Новообращенные дружно приняли позу сидящих варанов.

Ритуал требовал проверки знания моих текстов, но я обычно не прибегал к допросу. Жалел новичков. Великое Четырехкнижие Нектариево – «Оздоровитель», «Указующий», «Хранитель» и особенно «Безгрешный» – было редкостной бредятиной. Даже мескалина и псилобицина мне порой не хватало, чтобы при написании абстрагироваться от здравого смысла; тогда я брал не глядя «Нострадамуса для начальной школы», «Деяния апостолов» и «Домашнее консервирование» и лепил готовую фразу методом Монте-Карло, то есть находил страницу и строчку, произвольно бросая кости. Чудовищней содержания была только его форма – неритмизованный верлибр с внезапными идиотскими вкраплениями глагольных внутренних рифм. И Минпечати, и Минюст, сколько ни старались, не могли запретить эту мою четырехтактную бодягу как вредную, ибо ни один эксперт по культам в принципе не мог доискаться до смысла и публично признать свое фиаско. В России, правда, был один человек, который признавал за моим Четырехкнижием исключительные художественные достоинства: поэт и культуролог Леонард Пихтов – тот самый, что ежегодно выдвигал на соискание Госпремии по литературе расписание поездов Приволжско-Уральской железной дороги…

– Всех, кроме Ады, больше не задерживаю, – распорядился я. – Встаньте с колен, о дети мои. Вы отныне полноправные адепты Нектария Светоносного и можете участвовать в бдениях на общих основаниях. И в дежурствах по кухне, кстати говоря, тоже. Вольно, разойдись!

Три хламиды, теперь уже полноправные, исчезли за дверью. Музыкальная мученица осталась одна. Выглядела она по-прежнему невеселой и еще более подавленной. Неужто мой «Хранитель» так на нее подействовал? Ох, надо было лучше ей Толкиена дать читать. Хоть отвлеклась бы на хоббитов.

– Ответь мне, о Адажио, – проникновенно начал я, – ты готова очистить душу для Света? Подожди, сразу не отвечай, раньше подумай. Если да, то тебе придется рассказать все без утайки… Изобрази головой жест смирения, если поняла.

Мученица кивнула. Так, можно работать.

– Скажи, – осторожно стал я нащупывать почву, – подвергалась ли ты… м-м… насилию со стороны родного отца?

– Нет, о Нектарий Светоносный, – удивила меня Ада-Адажио. – Ничего дурного отец не делал… со мною.

– А с кем же тогда? – сразу уточнил я. Очевидно, этот случай был труднее, чем я предполагал. Однако и мы, боги, не лыком шиты. – У тебя есть братья? сестры?

– Нет… – тихо проговорила девушка. – Это не то, о чем вы подумали, боже. Но тоже очень нехорошо… Ведь правда, держать человека в заточении против его воли – большой грех?

– Еще бы! – искренне ответил я. В моей бурной биографии были полгода, проведенные в СИЗО. По сравнению с тамошней баландой даже прасад выглядел райской пищей. – Грех неописуемый.

– Тогда, – несчастным голосом сказала Ада-Адажио, – родитель мой великий грешник. Он прячет на нашей даче двух чужих детей…

– Чьих детей? Кто их отец?

Девушка подняла брови и взметнула подбородок высоко вверх, словно папой пленных малюток был, по меньшей мере, мой небесный коллега Саваоф. Ну или президент России, на худой конец.

29. МАКС ЛАПТЕВ

Бешеной собаке семь верст не крюк, а спецназу ФСБ и все пятьдесят – не расстояние. В черте города наш приземистый грузовичок лишь маневрировал, разыгрывая из себя простую ремонтную таратайку и выгадывая минуты где хитростью, где наглостью, где везением. Мы обгоняли на поворотах, мы подсекали на виражах, мы проскакивали на самом излете желтого и втискивались в чужие ряды с отчаянной дерзостью алкаша, которому позарез нужно успеть до перерыва к заветному винно-водочному прилавку. Как минимум раза два мы попадали в пробку и дважды выруливали на встречную – под злобные гудки окружающих нас авто. Когда же мы преодолели МКАД, водитель отбросил малейшие стеснения. Тряска исчезла, ход машины стал угрожающе плавным. Вид за окном кабины затрепетал и размазался в длину. Число на спидометре из двузначного сделалось трехзначным. Даже командир спецназа Володя Рябунский, сидевший рядом с шофером, перестал клевать носом, открыл один глаз и удовлетворенно хмыкнул: «О, нехило едем. Может, и правда застанем там кого живого».

Рябунский был фаталистом. Обычно его ребят вызывали на объекты, когда из живых там оставались не те, кого следовало защищать, а совсем наоборот. «Спасаем или мочим?» – перво-наперво спросил он. Я кратко обрисовал ситуацию. Узнав, что отслеженный звонок случился около пяти часов назад, командир спецназа предложил расслабиться. «Кто бы он ни был, он уже труп, – обрадовал меня Володя. – Ты же понимаешь: о тех, которые шевелятся, в прошедшем времени не говорят». Я ответил ему, что прошедшее прошедшему рознь. Труп – это, сказали бы немцы, плюсквамперфект. Давно протухшее. А Сусанна Евгеньевна Звягинцева, как я понял, записывает в бывшие не обязательно умерших. «Философия, Макс, философия!» – ругнулся на меня Рябунский, но водителя все же настроил на самый быстрый ход…

Так или иначе мы примчались в Усково, побив все рекорды скорости. И, не доезжая метров ста до КПП «Усково-3», затаились в рощице. Сквозь деревья можно было рассмотреть забор поселка, его главные ворота и серебристую охранную будку возле них, зато нас оттуда никто бы не увидел. Так что можно было выйти из машины, размять ноги, подышать воздухом – акклиматизироваться после гонки. Володя дал мне такой же, как у всех, зелено-коричневый пятнистый комбинезон, а сам тем временем проверил экипировку.

Каждому из группы полагалось по одному десантному «кедру» и по четыре автоматных магазина к нему – два с красной отметиной, два с белой. Белые Рябунский иронически называл «пэтронс-лайт»: убойная сила их была в два раза меньше, зато они бабахали в несколько раз громче. Для игры на нервах противника такие подходили наилучшим образом. Особенно если противник оказывался любителем. Как, например, сейчас.

Поскольку я не был уверен, что у хозяйки всего одна собака, Володя раздал несколько штук «антисобачьих» самострелов. Вместо пуль там были ампулы с какой-то несмертельной гадостью, кетомоном или кетамином, – я не расслышал. Главное, любая жучка отрубалась на два часа. Рябунский был лоялен к четвероногим и старался фауну не обижать. По возможности. Хотя, рассказывал мне как-то Володя, он знавал и настоящих собачьих фанатов. У него в отряде был сержант, по фамилии Фокин, – вот тот любил братьев наших меньших сильней, чем братцев по разуму. В конечном счете Фокин полностью перешел на собак и теперь, по слухам, воспитывает чуть ли не президентских далматинцев…

– Значит, оружие у них, ты говоришь, есть? – спросил Володя.

– Холодное – точно, – вновь подтвердил я, вспомнив развешанные по стенам раритеты. Те самые, которые мелкий божок Фердинанд Изюмов уверенно называл орудиями убийства. Теперь я относился к его словам гораздо серьезнее. – Томагавки сам видел. Насчет огнестрельного не знаю.

– Плохо, – пожаловался Рябунский. – Лучше бы у них были обычные, без фокусов, стволы. Пули кевлар хорошо держит, а вот ножи всякие, палаши – уже под вопросом, зависит от марки стали… Каски надевайте, – приказал он парням и добавил: – К тебе, Макс, эти слова не относятся. В передовую группу я все равно не могу включить постороннего, извини. Ты хоть и оперработник, но штурмового опыта у тебя маловато.

Рябунский был прав. Последние годы мне если и приходилось штурмовать, то главным образом лифт у нас на Лубянке. В час пик к нему было вечно не протолкнуться. Впору пешком ползти.

Старшим передовой группы Володя назначил Шульгу, чьим первым прозвищем было Спезнац. Рассказывают, что впервые докладывая о прибытии, рядовой Шульга от волнения оговорился и невольно произвел на свет отличное ругательство: и резкое, и фирменное, и к тому же не матерное; такие особо ценятся на закрытых учениях в присутствии высокого начальства ФСБ. При первом же тренировочном захвате парни Рябунского бросали на пол условных террористов с криками «Спезнац! К вам пришел спезнац!» – чем дико повеселили генерала Голубева, обычно умиравшего от скуки на таких мероприятиях. Володя вскоре после этого отхватил новую звездочку на погоны, Шульге дали сержанта и официальное кодовое имя – Нырок, а фраза «Спезнац пришел» стала гулять по Управлению, вызывая зависть у матерых хохмачей.

О тайном проходе в стене Рябунский уже знал от меня и нарочно разделил отряд не на две, как обычно, а на три группы. Шульга со своими ребятами входил на территорию через КПП «Усково-3», по-тихому убеждая охрану поселка нам не препятствовать. Второй группе, которую вел сержант Грудцын по прозвищу Сова, следовало максимально скрытно просочиться с тыла и взять в полукольцо дачу Звягинцевых. Мы с Рябунским и еще двумя парнями двигались в арьергарде, чтобы охватывать всю картину целиком и, в случае осложнений, корректировать ход операции.

Тактика работы спецназа была Володей продумана от и до. Даже в наиболее опасных делах командир лично не возглавлял штурм: он доверял ребятам, как себе, и доводил до каждого самый полный объем задач. Хваленая британская методика «один мозг – десять пальцев» им отвергалась принципиально. Наоборот, каждый из членов группы, зная свое место, мог также действовать автономно и в любую секунду принять командование на себя. Самых толковых сержантов Володя каждые два года отправлял на повышение и набирал себе новую молодежь; насколько я помню, конвейер этот крутился аж с 1992 года и ни разу не дал сбоев. Многие затем взлетали и повыше своего командира, однако сам Рябунский все годы упорно отказывался от полковничьей – а в перспективе и генеральской – должности. «Скучно, знаешь ли, Макс, наедать загривок на генеральских харчах, – как-то объяснял он мне. – Зарплаты хватает, а вот адреналина потом ни за какие шиши не купишь. Мотаться по сафари и постреливать носорогов с джипов – не для меня. Мне эти носороги ничего плохого не сделали. Зачем их, на фиг, обижать?..»

Через пять минут старшие двух первых групп доложили о готовности. Бронежилеты были пригнаны, каски не болтались, желто-зеленые маски надежно скрыли лица – боевой раскраски вручную Володя не признавал, считая ее и канительной, и неудобной. Напоследок командир убедился, что у Шульги и Грудцына есть универсальные отмычки и мини-планшеты с выведенным на экраны компьютерным планом дачи Звягинцева и что оперативная связь готова к работе. Пока, правда, во всех наушниках раздавалось лишь одно мерное жужжание пчелиного роя. Но как только Шульга отключит на КПП генератор помех, мы сможем слышать друг друга на нашей внутренней рабочей частоте.

– Первая группа, пошла, – тихо скомандовал Рябунский, – вторая приготовилась, разрыв сто восемьдесят секунд.

Шульга и его троица растворились в траве. Я понимал, что сейчас они движутся к воротам КПП, но, сколько ни вглядывался в пейзаж, не мог сообразить, где они сейчас находятся. Оставалось ждать, пока они проявятся у ворот – так же внезапно, как исчезли отсюда. Вот они! Четыре тени мелькнули в «мертвой зоне» камер слежения, пчелы в наушниках на какой-то миг зажужжали сильнее, а затем раздражающий фон начисто пропал. «Это Нырок, – услышали мы ясный голос Шульги. – Главный вход свободен, мы фронтально движемся к заданному дачному участку».

– Вторая группа, ваш выход, – приказал Володя.

Ребята Грудцына уже не так скрытно, а потому намного быстрее, преодолели все ту же стометровку, обтекли забор слева и скрылись из виду. «Это Сова. Черный ход пройден, – вскоре донеслось из наушников, – окружаем участок с тыла».

– Вот теперь наша очередь, – объявил мне Рябунский. – Да ты, Макс, не спеши особенно, за три минуты дойдем отсюда прогулочным шагом, как белые люди…

Когда мы подошли к воротам, те уже были гостеприимно распахнуты, а охранники «Ускова-3», молодые парни в серо-синем камуфляже, встретили нас приветливыми, хотя и несколько напряженными улыбками. Грудь одного из охранников была густо измазана чем-то белым, похожим на заварной крем. На животе у другого расплылось большое водяное пятно, к краю которого прилип маленький кусочек лимона. Наверное, Шульга с ребятами возникли перед ними, когда те мирно чаевничали. И, возможно, равновесие сторон было достигнуто не в самую первую секунду. Думаю, на свежего человека отряд Рябунского производит мрачноватое впечатление – даже если тебе не упирают ствол в затылок, а говорят: «Здрасьте!»

«Это Нырок. Первый этаж дома – пусто», – тем временем доложил Шульга.

«Это Сова. Вошли с тыла во флигель. Пока никакого движения», – доложил Грудцын.

Вокруг было безлюдно. Лишь один раз мне почудилось, что за окном белого особняка, обнесенного фигурной изгородью, неосторожно колыхнулась штора. В остальном же элитный поселок номер 3 словно вымер. Даже птички не пели. Обитатели домов соображали: если народ в камуфляже легко миновал охрану, то, значит, никому из местных лучше не высовываться. Надежнее притаиться. Не нарываться. Авось пришли не за ними.

«Это Сова. Флигель чист, – сообщил Грудцын. Не без некоторого разочарования. – На чердаке, вероятно, держали заложника. Но давно. Дата на упаковке йогурта – недельной давности».

– Твой плюсквамперфект, получи и распишись, – вслух сказал мне Рябунский. – Не-де-ля!

– Может, он разлюбил йогурты, – возразил я. Просто из духа противоречия. – Может, объявил голодовку. Или его переместили из флигеля в дом…

«Это Нырок, – доложил Шульга. – В доме чисто. Обошли все помещения, указанные на плане. Ни мертвых, ни живых не найдено».

– Сам видишь, – сказал Володя, пропуская меня в калитку, открытую передовой группой, – ни живых, ни мертвых. Ни собак, ни людей. Штурмовать некого. Нырок, Сова! – обратился он к своим. – Обе группы выводите сюда, во двор… Похоже, пустышка, – с сожалением в голосе добавил он, уже опять мне. – Макс, извини, это я отмечу в рапорте. Ничего не поделаешь, служба.

Слово «пустышка» означало, что спецназ сдернули с места напрасно. Минимальное наказание за это – унизительная выволочка в кабинете генерала Голубева. Плюс мелочи: лишение премии, лишение на месяц казенного транспорта, урезание лимитов на бензин, если используешь свой автомобиль… погоди-ка, Макс!

– Володя, – быстро спросил я Рябунского, – а машины здесь какие-нибудь нашли?

– Нырок, Сова, слышали вопрос? У кого есть информация по машинам, ответьте капитану Лаптеву, – распорядился Володя.

«Рядом с флигелем, согласно плану, есть стоянка под навесом, – сообщил мне Грудцын. – Но там нет ни одной машины».

– А следы? Следы недавней стоянки машин? – уцепился я.

«Нет, – ответил Сова. – Следы протекторов – очень старые».

– Вот! – торжествующе сказал я.

– Что «вот»? – не понял Рябунский. – Ну старые. Значит, машину отогнали, например, в автосер…

– Три! – перебил я его. – У Звягинцева должно быть три машины на ходу, а еще коллекционный «плимут» в нерабочем состоянии. У меня данные из ГИБДД, самые последние… Тебе кто план дома дал?

Ребята из первой и второй групп между тем уже подтянулись во двор. Оба мини-планшета у старших групп были не выключены, и я взял один у Грудцына.

– План? Да как всегда. – Рябунский еще не понял, к чему я клоню. – Техотдел нашего Управления регистрации и архивных… Постой-постой! Ты думаешь, что они…

– Они эти фонды обновляют раз в тысячу лет, – сказал я и сунул ему под самый нос планшет. – Ты погляди: заметил клумбу? А где она на самом деле? Или вот: здесь на плане значится беседка. Ну-ка, оглянись по сторонам – ты ее видишь? Наверно, и с гаражом такая же путаница. Сам ты бы какую устроил тут стоянку?

– Ясное дело, подземную, – без раздумий ответил мне Рябунский и тут же в досаде хлопнул себя по лбу. – Ах, дьявол! Сержант Шульга! Что, по-твоему, за этим стальным перекрытием? Во-он, левее ступенек на веранду?

– Глухая стена, – сверившись с планом, доложил Нырок. – Кирпичи. За ними фундамент и сваи, больше ничего.

Рябунский подошел вплотную к перекрытию, послюнил палец и приблизил его к тому месту, где стальной лист почти упирался в кирпичную кладку.

– Мы идиоты, – с грустью поведал он личному составу. – Доверились филькиной грамоте. Все идиоты, включая меня и исключая капитана Лаптева. Вот она, нормальная дверь в подземный гараж. На электрической тяге, и даже не очень замаскированная. Шульга, Грудцын, быстро ищите проводку, будем аккуратно открывать. Кто у нас главные мастера по механике с электроникой? Вартанов и Кузьмичев? Работайте в темпе и тихо. Сигнализацию, упаси господи, не потревожьте, наверняка она тут есть…

Через две или три минуты стальной лист бесшумно отодвинулся вбок, освобождая широкий проход – вернее, проезд.

– Первым я войду, – шепотом сказал я Рябунскому. – Ты сам говорил: тут штурмовать некого. Значит, и мне можно в авангард.

Володя ответил мне меланхолической гримасой, означавшей нечто вроде: «Убьют – пеняй на себя!» – однако пропустил меня вперед. Краем глаза я увидел, что следом за мной, с интервалом чуть ли не в метр, был послан Шульга. Для прикрытия.

Полутемный коридор привел меня в огромный, хорошо освещенный неоновыми лампами подземный зал. Здесь было вольготно четырем машинам. Даже оставалось полно места для двух человеческих спин, которые склонились над багажником крайнего авто. А еще там была уже знакомая мне лохматая собака: она-то и почуяла гостей раньше всех, злобно гавкнув.

В гулком подвале лай превратился в гром. Люди у багажника мигом развернулись лицами ко мне. Женщина и мужчина. Сусанна – раз, незнакомый блондин – два. На фото в досье Сергиенко был коротко пострижен, но я его узнал и с длинными волосами.

Отряд Рябунского немного поотстал, и потому в первую секунду сладкая парочка вообразила, должно быть, что явился сюда я один. То есть меня можно запросто загрызть.

Сусанна с блондином что-то выкрикнули одновременно, и пес, рыча, кинулся в мою сторону. На мое счастье, кричали они хоть и хором, но разное. Это чуть задержало пса на старте, а затем Шульга просто не дал ему шанса добраться до моего горла.

Подвинув меня в сторону, сержант четко, как на учениях, произвел пуск дротика в собачью грудь. Снадобье из ампулы дало мгновенный эффект: прыжок пес закончил на бетонном полу уже неподвижным лохматым бревном. Лапы, зубы и хвост были скованы временным параличом – только в глазах у псины по-прежнему билось желание достать меня и выполнить команду. Ну уж дудки!

Теперь ничто не мешало подойти к машине. Я перешагнул пса, сделал несколько шагов, оттеснил локтем одеревеневших разом Сусанну с Сергиенко и рассмотрел мужчину, лежащего в багажнике.

Тот был помят, но явно жив – это хорошо. Плохо другое: он ничуть не походил на магната Звягинцева… Хотя, могу поклясться, я знал этого человека!

– Сусанна Евгеньевна, дорогая, – искренне удивился я, – а за каким чертом вы похитили уличного продавца газет?

30. ПАВЕЛ ПЕТРОВИЧ

Охранник приоткрыл дверь моей камеры, глянул настороженно и убедился, что узник не решетку пилит и не заточку полирует, а всего-то читает книгу. Это разрешено.

Обе собаки, явившиеся следом, подозрительно обнюхали воздух, клацнули зубами, но тоже ничего враждебного в атмосфере не нашли. Фокин мог заходить ко мне без опаски. Уж сегодня и завтра, подумал я, тут его здоровью ничто не угрожает – по причинам, знать которые Собаководу, впрочем, совсем не обязательно. Я слишком долго терпел, чтобы сорваться с нарезки в последние дни.

– Здравствуй, Паша, – произнес Фокин и уселся на стул между двумя бдящими псами.

– Виделись уже, – буркнул я, с показной неохотой откладывая книгу. – Причем дважды. Утром здесь, а потом еще в Кремле, где некто Фокин полчаса изображал моего охранника. Я чего, должен теперь по сто раз на день здороваться? Наказание мне такое?

Я догадывался: Собаководу по душе – если, конечно, у такой твари есть душа – мое мелкое брюзжание. Это знак того, что он, сильный и крутой, выигрывает, а пленный и глупый Павел Петрович Волин с ног до головы в минусах. Фактически сдался. Может только огрызаться, словно песик на железной цепи.

– Грубишь, – удовлетворенно сказал Фокин. – А я ведь тебя порадовать пришел. Про что сначала рассказать, про хорошее или про очень хорошее?

– Про плохое, пожалуйста, – хмуро ответил я, внутренне собравшись. Ничего отрадного от Собаковода ждать не приходилось.

– Начну с просто хорошего, – как будто не услышав моих слов, объявил Фокин. – Ты сегодня отлично держался на встрече с этим Васей из ООН, молодец. Вот так же и веди себя завтра в Большом театре. Если все пройдет без фокусов, то послезавтра поставят тебе телевизор, будешь смотреть и веселиться… Пока, правда, только «Дискавери», про зверушек, но там, глядишь, есть перспектива…

– Какая еще перспектива? – не пожелал я веселиться. – Мыльные оперы, что ли, вместо новостей?

– От этих новостей, Паша, одни расстройства, – ухмыльнулся в ответ Собаковод. – И ума, и желудка. Мы тебя ценим, а значит, оберегаем. Ты нам, Паша, слишком дорого достался…

Сам того не желая, Собаковод все-таки принес мне новость, притом отличнейшую: впервые за все время моего плена он употребил «мы» вместо «я»! Может, правда, он выдал множественное число ненамеренно, забывшись. Но вдруг мне сегодня откроют второго, Музыканта? В качестве милости за послушание и прилежание?

– Мы – это кто? – спросил я напрямик. – Я ведь чувствую, Фокин, вас тут главных двое. Не трехрублевое же дело, государственное.

Собаковод поморщился. Должно быть, «мы» вылетело у него из пасти все-таки случайно. Приятнее корчить из себя главного в одиночку, чем делить павлиньи перья с напарником. Но сводить все к банальной ошибке Фокин не стал. Почел ниже своего достоинства.

– Один, двое, трое… – проворчал он. – Что ты меня ловишь на слове? Все настроение испортил. Да хоть десятеро нас! Тебе-то, Паша, какая разница? Ты имеешь дело со мной – точка. Твоя обязанность – исполнять мои приказы и не нарываться. Я для тебя сейчас все: бог, отец родной и воинский начальник. Усвоил?

– Так точно, усвоил. – Я поднес ладонь к воображаемому козырьку. – А над моим начальником Фокиным есть, наверное, еще один начальник. Он и заказывает музычку, да?

Я выбрал для разговора слегка взвинченный тон автобусного пассажира в час пик. Злить Собаковода было опрометчиво, но играть в миролюбие – подозрительно. Эмоции должны быть на поверхности. Крепыши без нервов вызывают чересчур много вопросов. Штирлиц в 45-м, как известно, сгорел не оттого, что где-то оставил пальчики, а оттого, что на фоне всеобщего хаоса глупо бравировал выдержкой. Ему бы суетиться и норку себе прикапывать – глядишь, за арийца бы сошел. А он выпячивал нордическую волю, и все вокруг иззавидовались: наш-то штандартенфюрер, сволочь такая, уже на кого-то работает…

– Ты обнаглел, Паша, – почти с сожалением проговорил Фокин. Мои музыкальные намеки его не тронули. – Телевизор, значит, тебе отменяется. Вякни еще что-нибудь такое, я и завтрашний балет мигом отменю…

Взгляд его на миг стал испытующим: он хотел понять, испугала ли меня последняя фраза.

Это была проверочка, сообразил я, да еще не самая тонкая. Стоило мне хотя бы чуть занервничать и сделать шаг назад, как план мой летел в тартарары. Нельзя отступать. Нельзя даже на полсекунды дать Собаководу понять, насколько мне важен культпоход в театр.

Похоже, Фокин не был уверен окончательно, что я ничего такого не затеял. Если я сейчас плохо сыграю, ни в Большой, ни в Малый меня не выпустят – ни завтра, ни вообще когда-нибудь. Да и Козицкого сразу возьмут под подозрение. Как-то раз Собаководу втемяшилось в голову, будто во время встречи с президентом Македонии я тайно перемигнулся с гостем. Через день мой тюремщик словно между прочим заметил, что македонский самолет со всей делегацией исчез с локаторов над Адриатикой. «Птичка, наверное, в мотор попала», – с мерзкой улыбкой добавил он…

– Иди в жопу со своим балетом! – как можно грубее ответил я и взял книжку, показывая, что разговор окончен. – Сам никуда не пойду. В гробу я видал Большой театр, тебя и твоих вонючих псов!

Теперь уже я искоса следил за его реакцией. Ага! В глазах Собаковода что-то мелькнуло, и лицо еле заметно расслабилось. Он принял мою игру за правду! Он поверил! Верь, Фокин, верь, что ты всем рулишь, что я у тебя под контролем. Как только ты вообразишь меня одним из ручных псов, я тебя укушу.

– Ну ты развоевался! – Фокин по-хозяйски закинул ногу на ногу. Грубость мою он не стал парировать своей. Значит, веду я себя правильно. – Куда идти и с кем встречаться – решать не тебе. Ты что думаешь, мало всяких разных к тебе набивалось? Те же корейцы прямо замучали – так им хотелось президента увидеть. Но шиш им, узкоглазым, перебьются. Скажи спасибо, тебе Василия этого устроили, все-таки он из наших, из славян… Короче, Паша, так: с капризами ты завязывай. Прикажу – пойдешь в театр, прикажу – сам станцуешь маленьких лебедей. Ясно?

– Да, да, все ясно, – устало сказал я. Теперь Собаковод должен увидеть: мой костерок опять притух, вино моей злости перебродило в уксус. – Начальство прикажет – превращусь в мотылька и буду порхать над лампочкой… Это все на сегодня?

– Почти. – Фокин не торопился уходить. – Про хорошее мы с тобой поговорили, осталось про очень хорошее. Ты вот хамишь, а я тебе, между прочим, подарок делаю… Цени, сам склеил!

Собаковод пошарил в нагрудном кармане и достал оттуда свернутый в несколько раз желтый листок, который оказался мятой бумажной короной с зубчиками – такой ее обычно представляют в сказках.

– Надевай, – хохотнул он, – ты у нас царем будешь.

– Ни за что, – отбоярился я фразой управдома Бунши. – Мне не нужно твое царство, Фокин.

Последнее время Собаковод все чаще и с возрастающим упорством подавал мне разные монархические намеки. То табакерку вдруг приносил с царским вензелем, то среди моих книг утром появлялись тома жэзээловских «Династии Рюриковичей» и «Династии Романовых». А однажды я, съев суп, обнаружил на дне тарелки портрет Александра Третьего. Или, может, то был Никита Михалков в роли Александра Третьего? Признаться, физиономии русских самодержцев, кроме Петра и Николая Второго, я помню неотчетливо.

– Да кто тебя спрашивает, нужно тебе или не нужно? – с презрением сказал Фокин и бросил бумажную корону мне на кровать. – Будет приказ – коронуешься, как положено… В Большой театр он, видите ли, передумал! Пойдешь и будешь сидеть, к царской ложе привыкать. Монархи на Руси ходили по балетам, и ты будешь. Со временем балеринку какую-нибудь тебе дадут, все цари у нас были по этому делу…

Я понял, отчего они разрешили встречу с Козицким. Это у них что-то вроде предпродажной подготовки меня. Будущий генсек ООН обязан увидеть президента Волина в здравом уме и трезвой памяти. То есть в скором времени мировой общественности представят нового императора Павла. Один Павел Петрович на Руси уже был – значит, я буду Павлом Вторым. Я вспомнил, чем кончил мой царственный тезка… Табакерку, выходит, носили мне со смыслом.

– А каким же монархом я буду, абсолютным или, допустим, конституционным? – вяло спросил я.

Любопытству моему следовало выглядеть угасающим, инерционным: по легенде, Паша уже скис, перегорел, сопротивления не окажет. Хоть вы короля-солнце из него лепите, хоть японского микадо.

– Не бойсь, все сделаем, как в Европе, – весело ответил Собаковод. Музыкант, похоже, успел его натаскать по теме. – И царь, и Конституция будут в одном флаконе. Ее, конечно, малость переделают, чтобы царь мог в любой момент всех послать на хер и управлять, как его левая пятка захочет… И на посты назначать, само собой, кого пожелает.

Раз меня посвятили в их план, смекнул я, стало быть, перемены вот-вот грядут. Таиться им больше нет смысла. Президент – пленник скоропортящийся, два срока максимум, из которых Волину осталось полсрока. У царя же срок годности не ограничен. Ситуацию можно законсервировать надо-о-олго. Я буду кремлевской Железной Полумаской: вроде как у власти и одновременно в тюрьме.

– Думаете, все вам сойдет с рук? – спросил я. Надеюсь, в голосе моем было достаточно тоски и безнадеги.

– Без проблем, – весело подмигнул Фокин. – Западу наплевать, наш народишко будет рад, а тебе, Паша, куда деваться? Попробуй рыпнись – и еще одна подлодка будет на твоей совести. Или самолетик пассажирский еще один грохнется. Ну а рыпнешься посильнее – и кое-чьи детишки отправятся вслед за мамочкой… В общем, – добавил он самодовольно, – все козыри у нас.

Как бы не так, дружок, подумал я с очень холодной и очень спокойной ненавистью. Одного туза в рукаве и я припас на завтра. Только бы Козицкий не подвел.

31. BASIL KOSIZKY

Сердюк проверил по карте, высунулся из окна машины, затем опять глянул на карту, наморщил нос и, наконец, сделал вывод:

– Кажется, приехали. Чистый Гарлем, Василь Палыч! И как здесь только люди живут?

Опустив стекло, я посмотрел по сторонам. Конечно же, Сердюк был не прав. Мой личный телохранитель, быстро сделавшийся патриотом Нью-Йорка, еще быстрее привык к вычищенному, выглаженному, чуть ли не вылизанному элитному дип-кварталу, где жила ооновская публика; в гордыне своей он позабыл, как выглядит обычный спальный район мегаполиса – хоть Киева, хоть Москвы.

Этот был далеко не из худших. Здесь, положим, отсутствовали всякие изыски, вроде квадратных газончиков, радующих глаз аккуратной фасонной стрижкой, или разноцветных семейств садовых гномов, которые бы заманивали местную малышню с ними поиграть. Зато не было и явных свалок мусора на тротуаре и зияющих провалов окон. Более того: вход в нужный нам подъезд был перекрыт металлической дверью, еще не успевшей заржаветь, исцарапаться и обезобразиться надписями от всей широты душевной. Маленькое окошечко, забранное решеткой, подразумевало наличие консьержки. Нет уж, никакой тут не Гарлем. Даже не Квинс.

– Жмите кнопку, Сердюк, – сказал я, когда мы с ним приблизились к двери. Дюссолье, Палинка и Шрайбер, страхуя тылы, следовали за нами в некотором отдалении. – И будьте повежливее, иначе нас могут сюда не пустить. Помните, мы с вами знаем только номер квартиры. Спросят: «К кому идете?», говорите туманно: «К знакомым». Поняли?

– А як же, – браво ответил мой бодигард. – Все будет в лучшем виде. Действуем тактично и дипломатично.

С этими словами он крепко придавил кнопку вызова консьержки, заорал «Эй!» и для верности еще забарабанил в дверь, сперва кулаком, потом коленом. Если это и была дипломатия, то, богом клянусь, не наша, не ооновская, а штатовская – выездная модель для стран третьего мира. Где он, интересно, такого нахватался?

Окошечко с лязгом приотворилось.

– Мы в двадцать первую, к знакомым! – Чтобы не канителиться, Сердюк выпалил здешней бабке все сразу и потянул за ручку двери. В полной уверенности, что теперь-то нам и откроют.

Не на таковских напал. Тут вам не рiдная Нью-Йоркщина.

– Документы есть? – потребовали из окошечка.

Сердюк похлопал по карманам и озадаченно взглянул на меня. Свой диппаспорт он, разумеется, оставил в чемодане, а бэдж-идентификатор с микрочипом, пригодный в Кремле, тут был бесполезен: ни фотографии, ни фамилии на этом куске пластика не было. Лишь герб ООН и номер. Самое смешное, что я и сам не удосужился захватить паспорт или удостоверение личности. Чиновники моего ранга обычно перемещаются по зеленым коридорам, досмотру не подлежат, бумажек с собой не носят. Кроме незначительных сумм денег для покупки сувениров детям и внукам.

– Ханс, Янек, Жан-Луи! – Сердюк поспешно развернулся к трем другим охранникам. – Ксивы у кого-нибудь есть? Хоть какие?

– Немае, – развел руками австриец.

– Ноу ксив, – с грустью доложил чех.

А обстоятельный Жан-Луи вытащил из кармана водительские права, читательский билет, парковочный талон, квитанцию из прачечной. Весь ворох был передан Сердюку. Тот выбрал белую пластиковую карточку водителя и показал ее в окошечко.

– Шо за фото? – злобно спросила консьержка, сверяя Сердюка с изображением гвинейца. – Шо-то ты не дюже похож. И написано не по-нашему… Не пущу! – Окошечко захлопнулось.

В старушечьем голосе мне послышались незабвенные малороссийские интонации: такие за полжизни не вытравишь. Даже я от них совсем отделаться не смог.

– Ну ведьма! – рассердился мой бодигард и шепотом предложил: – Может, для быстроты дверь рванем? Я тут рядом магазинчик присмотрел, хозяйственный, мы как раз мимо ехали. Возьмем там нитроэмали, мастики, ацетона, сухого спирта, еще кое-какой мелочи… а, Василь Палыч? Пропорции я помню, смешаю зараз, работы на полчаса. Граммов сто в тротиловом эквиваленте организую, и никто особо не пострадает. Тетку, правда, слегка контузить может, дверью, но тут уж сама виновата…

Мысленно я ужаснулся, представив, как и. о. генсека ООН с боем врывается в московский подъезд. После такой гуманитарной миссии меня и Сердюка пинками вышибут из Объединенных Наций. Одна надежда – переедем из Большого Яблока в дистрикт Коламбия и устроимся работать в Пентагоне.

– Никаких взрывов, даже и думать забудьте! – таким же шепотом окоротил я бодигарда. – Есть идея получше: будем давить на ностальгию. Вы голос-то ее слышали? Наш человек. По сигналу готовьтесь грянуть свою любимую.

Я наклонился поближе к закрытому окошечку, вспомнил детство золотое и выдал пару ужасно неполиткорректных тирад:

– Клятые москали! Шоб у вас у усих очи повылазили!

Окошечко тут же открылось снова. Уже пошире, чем раньше.

– Откуда ж вы, хлопчики? – спросила консьержка совсем другим тоном. Теплым, домашним, приветливым.

– З Кыеву, мамо, – почти что не солгал я, делая знак своим.

– Дывлюсь я на нiбо, тай думку гадаю… – тут же завел Сердюк.

– Чому я не сокiл, чому не лiтаю… – дружно подхватили песню Ян, Ханс и Жан-Луи.

Особенно красиво и печально вел главную тему Жан-Луи Дюссолье. У гвинейца, я давно заметил, неплохо поставленный баритон.

Прочие брали в основном громкостью и задушевностью. Я немного опасался, что двух куплетов – дальше слова никто из наших не знал! – может оказаться мало. В репертуаре моей охраны было, насколько я помню, еще по паре куплетов «Червоной руты», «Черемшины» и «Ты ж менэ пiдманула».

Хватило, однако, и половины «Сокiла». Уже в середине песни стальная дверь гостеприимно отворилась.

– Як же гарно спиваете, – зашмыгала носом растроганная консьержка. Ее плечи укутывала выцветшая жовто-блакитная шаль, в седую косичку вплетена оранжевая ленточка. – Слухаю и плачу. Ступайте, громадяне, лифт вже прыйшов. Двадцать першая квартира на четвертом…

Когда двери лифта за нами закрылись, Сердюк назидательно произнес, обращаясь к подчиненным:

– Учитесь, парни, у меня и Василь Палыча, как надо вести переговоры! Раз – и в дамках. Дипломатия – это искусство невозможного. А вам бы только кулаками помахать.

От такого нахальства я оторопел и молчал до четвертого этажа включительно, где наша команда разделилась. Янек спустился на один лестничный пролет, Ханс взял под контроль площадку над нами, Жан-Луи остался на посту у лифта. К дверям двадцать первой квартиры мы, таким образом, подошли вдвоем с Сердюком. Я извлек из портмоне записку Волина и вновь повторил про себя пароль и отзыв, а после нажал на кнопку.

Вместо трели звонка раздались звуки страстного и пряного латиноамериканского танго. К двери с той стороны подкатило что-то скрипящее, звякающее, велосипедообразное. Совсем уж дряхлый голосочек прошамкал:

– Кто там?

Чувствуя себя Красной Шапочкой, которая по пути к бабушке накушалась в лесу мухоморов, я тем не менее сказал:

– По объявлению. У вас продается белый какаду?

Послышался железный лязг отпираемых замков, в количестве не менее пяти, а затем дверь отворилась. Прямо за ней мы увидели столетний божий одуванчик в чепчике и инвалидной коляске. Старушку почти целиком скрывало мексиканское пончо, из-под которого выглядывали только голова черепахи Тортиллы и левая лапка с зажатым в ней лорнетом. Некоторое время старушка разглядывала нас через лорнет, потом отъехала назад, пропуская в единственную комнату с блеклыми розовенькими обоями и какими-то невразумительными зайчиками-пупсиками на стенных фото. Пока мы осматривались, хозяйка еще долго скрежетала замками.

Наконец, она присоединилась к гостям, вновь изучила нас сквозь старинные окуляры и лишь затем снизошла до отзыва:

– Какаду продан, но могу предложить марабу.

Теперь мне осталось проговорить свой ответ на ее отзыв:

– Нам, татарам, все равно – лишь бы квакать умел.

По-моему, это был самый дурацкий в мире обмен репликами. По сравнению с ним даже печально знаменитый «славянский шкаф» казался образчиком глубокомыслия. Сердюк, не решаясь засмеяться и не в силах удержаться, издал звук, похожий на кваканье и хрюканье одновременно.

– Ура! – неожиданно бодрым голосом воскликнула хозяйка. – Здравствуйте, мои дорогие, садитесь.

Она мигом запрятала куда-то лорнет, смахнула чепчик и откинула пончо. Сразу выяснилось, что ей на вид – уже не сто с лишним лет, но около семидесяти, не больше. Мой телохранитель нервно сглотнул, вдруг осознав, что все это время мы с ним были под прицелом какого-то длинноствольного оружия, которое пряталось в складках хозяйского пончо, а теперь стремительно исчезло в одном из ящиков комода.

– Я так рада, что Пашенька меня еще помнит, – продолжила старушка. – Можете называть меня Розой Григорьевной, или Марисабель, или, если хотите, Вандой Прилепской, выбирайте сами… эти имена все равно фальшивые. Вам, кстати, я тоже не советую именовать себя по-настоящему. Так будет безопаснее.

– Зовите меня Пантелеймон, – степенно соврал ей Сердюк.

– Артур, – представился и я. В детстве мне хотелось носить именно такое красивое и чуть загадочное имя.

Тем временем фальшивая Марисабель уже возбужденно заколесила по комнате, переворачивая рамки с зайчиками-пупсиками мордочками к стенам. На обратных сторонах обнаруживались черно-белые фотографии, где царил президент Волин – очень загорелый и совсем еще юный. Да и сама хозяйка здесь выглядела далеко не старушкой, а почтенной сеньорой в возрасте.

– Пашенька был у меня самым молодым связным в Сан-Луис-Потоси, это между Тампико и Гвадалахарой… – с гордостью поведала нам она, указывая на снимки. – Вот здесь ему двадцать два, тут он уже на год старше… Нет, не волнуйтесь, – прибавила она, – это уже не гостайна, большинство данных рассекречено… Пашенька приходил с донесениями на мою гасьенду под видом одного из герильерос. Вы, наверное, не знаете, каким он был терпеливым, как умел ждать – лучше всех. У него была великая способность затаиться, изготовиться, выбрать момент, пока враг ослабит бдительность… Вы представьте себе: темная ночь, в небе еле светит луна, воют койоты, и вдруг появляется он – весь в черных кожаных бандерас, обвешанный мачетес и пистолерос…

Мне показалось, что она слегка заговаривается. Или малость привирает для конспирации. Я не великий знаток истории, но, по-моему, последняя герилья в тех местах иссякла еще лет сто назад, а Бандерас – тот вообще киноактер.

Охранник мой, в отличие от меня, слушал хозяйку с полным доверием и профессиональным интересом, вставляя толковые реплики по ходу рассказа, переспрашивая там, где чего-то не понимал. В разведке Сердюк служебно не продвинулся дальше атташе при посольстве Украины, поэтому к джеймсам бондам всегда относился почтительно и чуть завистливо. Старушка же, оценив его внимание, сыпала все новыми географическими названиями, экзотическими именами, знойными словечками. Я потерял счет всем этим амигос, кабальерос, лью-бэрримор-диас, риверас и меркадерас.

– Нам бы чемоданчик… – деликатно вклинился я в рассказ хозяйки где-то на полпути из Эрмосильо в Гомес-Паласио, куда молодой Волин мчался один, без компаньерос, со срочной шифровкой, по пути отбиваясь от полчищ зловредных ранчерос и коварных сикейрос.

– Ах, простите меня, старую, – засуетилась ненастоящая Ванда Прилепская, – я тут болтаю, а промедление смерти подобно… На минутку пройдите в кухню, хорошо?

Минуту спустя нас с Сердюком позвали обратно. На столике лежал слегка потертый «дипломат» желтой кожи.

– Артур, Пантелеймон! – обратилась к нам хозяйка, пододвигая чемоданчик в нашу сторону. Голос ее был взволнован, а тон строг. – Возьмите и передайте ему. Здесь все, что нужно человеку в беде… Нет-нет, не успокаивайте меня, я знаю. Раз вы пришли за его «тревожным» чемоданчиком – значит, Паша в беде. Так мы условились. А я ведь его предупреждала, когда он только-только уходил из разведки в политику: напрасно, Пашенька, ты это затеял, зря, губишь свой талант на корню. Хорошие, качественные разведчики-нелегалы, говорила я ему, большая редкость, зато политиков – на пятачок пучок. Опытного нелегала предать может один человек, от силы. И то, скорее всего, под пыткой. А политиков – тех наоборот: предают все, кому не лень. Да еще с удовольствием.

32. МАКС ЛАПТЕВ

Спасибо вооруженному спецназу: не окажись его рядом, продавец газет был бы немедля разорван на куски.

– Это подло! гадко! гнусно! – кричала на него Сусанна Евгеньевна, потрясая кулачками. – Вы обманули женщину! Зачем вы обманули женщину? Зачем вы назвали себя журналистом? Как вам не совестно, в ваши-то годы?!

– Я не называл себя журналистом, – сердито оборонялся продавец газет. – Вам русским языком было сказано: я – работник прессы! Это общее понятие, оно включает и репортеров, и печатников, и экспедиторов, и розничных торговцев… Мы все – пресса!

– Но вы же сказали, что ведете журналистское расследование! Вы мне солгали! солгали! Боже, как противно!

– Если бы я вам сказал правду, вы бы меня давно убили!

– Да кому вы нужны, чтобы вас убивать! Убивают самых лучших, честных, самых достойных… – В голосе Сусанны зазвучали нешуточные слезы. – Мой бедный Звягинцев погиб, а вы, таракан вареный, жалкий и низкий трусишка, почему-то живы!

– Я жив не «почему-то», а потому, что вы хотели устроить мне несчастный случай, но вам помешали, – не сдавался работник прессы. – И насчет тараканов я попросил бы без намеков! Это, к вашему сведению, иньюриа вербалис – оскорбление словом.

– Вся ваша жизнь – один несчастный случай и одно большое оскорбление! – восклицала Сусанна, заламывая руки. – Если человек в таком возрасте идет на улицу торговать газетами, то с ним все ясно. Это как скверы мести или в подъездах полы мыть. Вы кто – алкоголик? бомж?

– Я – не бомж, а редактор газеты… ну то есть я был им.

– А-а! – вдова кинула на него победоносный взгляд. – Теперь я припоминаю точно! Редактор-расстрига! Этот таракан приходил к моему дорогому Звягинцеву просить деньги на новую газету именно потому, что его вышибли из старой… Максим, – обратилась она ко мне, – товарищ капитан! Прикажите его арестовать! Он проник в частные владения, врал, втирался в доверие, а когда его попросили, как человека, немножко посидеть в багажнике…

– Ничего себе – «немножко»! – оскорбился бывший редактор. – Часа три, не меньше, а до этого – в чулане… И по поводу таракана еще раз прошу оградить меня от хамства. Пусть она вам лучше расскажет, товарищ капитан, как они своего дорогого Звягинцева под газоном закапывали.

– Ложь! Наглая беспардонная ложь! – топнула ножкой Сусанна. – Только сейчас вы утверждали, будто сидели в чулане и в багажнике. Откуда же вам знать, что и где у нас закопано?

– Вы про это сами и говорили, – не без злорадства сообщил ей в ответ недавний узник. – Между чуланом и багажником.

– Вздор, ничего такого я не говорила… кажется… – На лице вдовы Звягинцева отразилось сомнение. – Сергиенко, я разве это говорила?

Сергиенко потерянно кивнул.

– Правда, что ли? – с удивлением сказала Сусанна. – Надо же, какая я дура! Ну допустим, сболтнула по-женски, было дело. И что? Разве я когда-нибудь говорила, что я его убила?.. Будьте честным, – обратилась она к торговцу газетами, – вы это от меня слышали?

– Нет, – признал тот, – этого я от вас не слышал.

– Вот! – торжествующе объявила вдова. – Спасибо, я ошибалась в вас. Вы благородный и симпатичный человек, и выглядите молодо, и усы вам замечательно идут… Кстати, вы женаты? Впрочем, об этом после… Максим! – Она опять повернулась ко мне. – Я хочу сделать заявление. По поводу моего бывшего мужа гражданина Сергиенко Эс Вэ.

Я приблизительно догадывался, каково будет заявление. К этому все шло. Лиса, попав в капкан, ради свободы пожертвует одной своей лапой. А если чужими – так и всех четырех не жалко.

– Пожалуйста, – сказал я вежливо. – Излагайте.

Сусанна Евгеньевна поправила серебристую прическу, сделала глубокий вдох и выдохнула.

– Это страшный человек! – Она указала пальцем на понурого гражданина Эс Вэ. – Держите его крепко-крепко и не выпускайте. Он владеет гипнозом! Он погрузил меня в транс, и я даже не могла пошевелиться, когда он делал свое черное дело…

Обвинительную речь перебил шум шагов: в гараж вернулись Шульга и Грудцын, которых Рябунский, едва заслышав про газон, мигом наладил во двор – проверять.

– Дерн поднят вместе с травой и потом снова уложен, – доложил сержант. – Под слоем дерна явные следы земляных работ, примерно недельной давности. Надо дождаться понятых и можно копать.

– Вот и доказательство моих слов! – воскликнула Сусанна. – Копайте, труп вам все подтвердит… То есть я хочу сказать, что рядом с телом бедного Звягинцева вы найдете такую кувалду. Я забыла, как она не по-русски называется… идиотское такое слово, там еще два мягких знака…

– Мьельнир, – нарушил свое молчание Сергиенко. У него было лицо человека из очереди к стоматологу. Страдальческое и отрешенное. – Мьельнир, бестолочь! Молот Тора!

– Слышали? Его собственное признание! – обрадовалась вдова. – Чистосердечное! На той кувалде наверняка остались отпечатки… Видите, он маньяк, хуже Пяста. Тоже не мог смириться, что у нас все кончено. Явился из Норвегии, из ревности укокошил бедного Звягинцева, под газоном его закопал, меня тоже заставил копать, держал в нало… в заложницах. Я вам про это уже говорила!

– Вы мне про это еще не говорили, – мягко поправил я.

– Да? – удивилась Сусанна. – А про что я вам уже говорила? В смысле, про что я вам еще не говорила?

– Про одну из двух старых алмазных шахт Звягинцева, например, не говорили, – предположил я. – Которые в Якутии. Про то, как муж переписал ее на ваше имя, и там сразу нашлось десять камней, пятьсот каратов в общей сложности…

– Ты же, гулльвейг, сказала мне – пять камней! – снова подал голос Сергиенко. Судя по тону, над его зубами уже основательно потрудилось сверло бормашины. – Всего сто каратов!

– Тебе и пяти много! – с раздражением прикрикнула на него безутешная вдова. – Сколько ни дай, все просадишь! Ты, любимый, такой же корыстный тип, как и мой золотой Звягинцев, да будет земля ему пухом. Но тот хоть цедил мне эти жалкие копейки, а ты, чучело, все их забирал. И благо бы на нас тратил, или на нашу дочь, или пускай на казино. Ведь ты же все вбухивал в идиотские раскопки! В эти свои мерзкие, гадкие, поганые, никчемные норве…

На середине последнего слова Сергиенко бросился на Сусанну Евгеньевну. То ли он и впрямь кое-что перенял из бойцовских повадок своих древних конунгов, то ли парни Рябунского, увлеченные препирательством бывших супругов, на секунду отвлеклись и проявили роковую беспечность, но факт есть факт: спецназовцы лихорадочно защелкали затворами «кедров» лишь в тот миг, когда Сергиенко, прикрываясь Сусанной, уже держал возле ее горла лезвие кинжала, невесть откуда взявшегося.

– Стреляйте в него, стреляйте, он меня убьет! – истошно завопила Сусанна. – То есть нет, подождите, не надо, не стреляйте, а то еще промахнетесь и попадете в меня!

Рябунский озадаченно нахмурился. Спецназовцы чуть занервничали, стягивая кольцо. Наибольшее хладнокровие проявил экс-редактор.

– Ничего страшного, если разок и промахнутся, – желчно заметил он. – Она с ним заодно. Не верю я ни в какие гипнозы.

– Пожалуй, я тоже не верю, – согласился с ним я. Зверская гримаса Сергиенко выглядела чрезмерной. Прежнее, страдальческое выражение смотрелось куда естественней. – Володя, ты бы отвел ребят на пару шагов назад: не будет он ее резать. Милые бранятся – только тешатся.

– То-то я смотрю, он ножик странно держит, – задумчиво согласился Рябунский. – Вроде у горла, но как-то невзаправду и очень издалека… Парни, отбой. Объявляю всем устный выговор за проявленную халатность. Это вам будет стоить сегодня лишних двух часов тренировок.

– Ладно, отпусти меня, чучело, – спокойным тоном сказала вдова Звягинцева. – Ни хрена ты, любимый, делать не умеешь.

Сергиенко все еще по инерции жутко скалился, напрягал мускулы, сводил брови к переносице. Недолго думая, Сусанна врезала ему локтем поддых и без труда освободилась, пока ее бывший муж с вытаращенными от боли глазами ловил ртом воздух.

Кинжал звякнул о бетонный пол. Шульга подобрал холодное оружие, попробовал пальцем лезвие, хмыкнул, передал Володе, а тот – мне. Это был довольно красивый и совершенно тупой музейный экспонат. Им даже цыпленка зарезать было бы непросто.

Тем не менее и Сусанну, и Сергиенко заковали в металлические браслеты – на всякий случай. Во избежание новых проблем.

– Женщину в наручники – это кошмарная низость, – объявила вдова во всеуслышанье. А персонально мне добавила: – Вы, капитан, об этом еще сильно пожалеете. Завтра же меня освободят, а вас выгонят из органов к чертовой бабушке… Мне просто надо вспомнить один телефонный номер…

Чтобы не мешать Сусанне Евгеньевне вспоминать, я тактично отошел подальше, вглубь гаража. Работник прессы увязался за мной.

– А мне еще долго здесь быть? – жалобно спросил он. – Не нравится мне этот гараж, и вообще это Усково. Нет, я, конечно, понимаю: тентанда омниа – в жизни надо все испытать. Но мне на сегодня уже хватит… И левый ботинок, обратите внимание, у меня погрызли… Когда ваши следователи приедут?

– С минуты на минуту, – обнадежил я его. – Уже звонили с дороги. Вы им расскажете о том, что видели и слышали, протокол подпишете и свободны… Кстати о свободе. Я только сейчас додумался, почему вы «Свободной газетой» не торгуете. Потому что ее раньше редактировали, я угадал? Вы Морозов, Виктор Ноевич?

Бывший редактор молодецки подкрутил усы:

– Читали меня? Мои передовицы? Мою рубрику «Меа кульпа»?

– Ну, скорее, наслышан о вас, – немного разочаровал я его. – От жены, Елены Лаптевой. Она когда-то работала в вашей газете. Правда, Лена считала вас кабинетным работником и никогда не говорила, что вы склонны к авантюризму…

– Ну какой же я авантюрист? – вздохнул Морозов. – Лена права. У меня, что называется, игноти нулла купида – нет тяги к приключениям на свою голову. Вы мне только дайте редакторский кабинет, и я из него не выйду до пенсии. Самому надоело бегать от ментов с этими чертовыми газетами. Это вам вот хорошо: арестовали кого надо, браслеты надели, и можно ехать отдыхать.

– Отдых – это да. Отдых мы очень уважаем, – мечтательно подтвердил я. – Часов эдак десять глубокого здорового сна, и чтобы выключить телефон…

Услужливый поганец мобильник тут же проиграл мне «Темную ночь».

– Ты где? – деловито спросил Сердюк. – Тебе до центра сколько добираться? Час? А быстрее никак не можешь? Давай, Макс, шевелись, ты нам нужен позарез, в гробу отдохнешь!

33. КАХОВСКИЙ

С прошлого раза обстановка не изменилась. Все та же комната пять на шесть. Замызганные стены, грязноватые пол и потолок. Одна тусклая лампочка, обвитая старой лентой от мух. Два окна с грубо приваренными решетками. Глянцевый поясной портрет президента Волина на одной стене. На другой – ветхий плакат с трехглавой гидрой мирового терроризма, издыхающей под милицейским сапогом. Два стула, стол. Майор за столом.

В отличие от всей обстановки, майор был не тот, что раньше. Прежний – пожилой, узкий в плечах, костистый и разболтанный, словно складной метр, Елистратов, – все уже про меня понял и оттого не доставал по-глупому. Новый был хоть и моложе с виду, зато гораздо шире в обхват и как-то намного массивней. Когда он шевелил головой, то делался чрезвычайно похож на офисный аппарат для горячей штамповки. Такой мы смеха ради купили у японской «Ниппон эйгася» на «Экспо-2000», чтобы он у нас прямо в холле первого этажа шлепал значки, брелоки, кофейные стаканчики и прочую мелкую дрянь. Тех денег, которые мы шутя отдали японцам, сейчас мне бы хватило на год нормальной жизни, а то и полтора.

– Ну че, – сказал майор, – садись, олигарх, давай знакомиться. Я – Липунов Никита Вадимович, а ты у нас, значит, будешь типа Каховский Сергей Михайлович, условно-досрочно освобожденный из мест лишения по ходатайству… с учетом предварительного… угу… без права выезда за пределы… русский, разведенный, зарегистрирован по адресу… В натуре, что ли, русский? И прям совсем-совсем не еврей?

– На одну восьмую еврей, – немного утешил я его, устраиваясь на привычно-скрипучем казенном стуле, – куда же нам без них? По линии прадедушки, торговца скобяным товаром, купца первой гильдии города Серпухова… А вы, гражданин майор, извините, что, генеалогией интересуетесь?

– Угу, – пробурчал Липунов. – Гинекологией.

Он взялся шуршать бумажками, разложенными на столе перед ним. Я же тем временем сам с собою заключил пари насчет ближайшей четверти часа. По моим прикидкам, сперва должна была последовать небольшая художественная речь о росте преступности в нашем районе и бедственном положении милиции. Просить у меня денег Никита Вадимович начнет минуты через три, а угрожать – через пять. Елистратов, его предшественник, при первом нашем свидании по-стариковски тянул резину едва ли не полчаса, пока не дошел до сути. Но этот, помоложе и попрытче, урежет обязаловку втрое.

Плохо я думал о гражданине майоре! И клянчить, и угрожать он принялся почти одновременно, без преамбул – минуты не прошло.

– Тут у нас, короче, в районе досуговый центр организуется, – сказал он, не поднимая головы от бумажек. – Ну там сауна, бильярдная, бар, киношка, спортзал… типа чтобы работник правопорядка мог культурно расслабиться в свободные от службы часы. Идея клевая, но, сам понимаешь, кой-чего для нее не хватает. Как думаешь, условно-досрочно освобожденный гражданин Каховский Сергей Михайлович, чего?

Очень мне не хотелось задираться сейчас с майором. Ни у кого язык не повернется обозвать Каховского жадиной-говядиной. Сколько я денег раскидал по разным благотворительным фондам – не сосчитать. До последнего, пока ФНС не вытрясла из меня все до грошика, я изворачивался, но хоть как-то еще подпирал несколько интернатов, два театра, картинную галерею, литературную премию… Но попрошаек наглых я всегда ставил на место: и в те хлебные времена, когда от денег ломились депозиты, и в теперешние, стесненные, когда всю мою текущую наличность обнимает один худой дистрофик-бумажник.

– Чего не хватает? – переспросил я. – Статейки, думаю, одной в Уголовном Кодексе РФ. «Принуждение к спонсорству при отягчающих обстоятельствах».

Майор вскинул голову. Растерянность, промелькнувшая у него в глазах, быстро перетекла в раздражение и злость. Похоже, старик Елистратов не предупредил его о степени моего упрямства. Забыл. Либо нарочно подкузьмил прыткого коллегу.

– А вот я щас пометочку тебе сделаю, хочешь? – предложил Липунов. – «Нарушение режима условно-досрочного освобождения». Напишу, к примеру, что ты не приходил сегодня отмечаться. Пометка – раз, пометка – два, и ты уже опять в Бутырке… А хочешь, прямо щас в обезьянник отправлю? Мне тут без вопросов найти свидетелей, что ты драку затеял со мной при исполнении.

Я сложил руки и протянул их майору.

– Вяжите, гражданин начальник, – объявил я. – Вы тут главный, вам видней… Только не удивляйтесь, если к вам вскорости явятся гости с «Радио Свобода», «Би-би-си» и «Си-эн-эн». Они-то видели, что я сюда зашел, и время засекли. Нас, олигархов, на фу-фу не возьмешь. Разве я пришел бы к вам без страховки?

Блефовал я самым беззастенчивым образом. И «Би-би-си», и «Си-эн-эн», и даже «Свобода» давно забыли про Каховского. Меня помнили, пока судили. Меня поминали, пока сидел. Но стоило мне выйти, как у забугорных СМИ нашлись дела поважнее. Что, в общем, логично: по сравнению со многими у меня все еще не так плохо. Есть работа, жилье в Москве, на здоровье не жалуюсь. Счастливчик.

– Ты, это, кончай понты кидать. – Штамповальная машинка в майорских погонах сразу и резко сбавила обороты. Для некоторых пресса все еще была хоть дрянненькой, да властью. – Чихать я хотел на твоих журналюг! А бабок, между прочим, с тебя никто не тянет, больно надо. На вот, расписывайся тут в графе и вали отсюда… Условник, понимаешь, а туда же, круто-о-о-ой… Я у него, может, как у спеца, всего-то и спросить хотел, по-доброму, как нам лучше оформить, чтоб налоговка свои грабли не тянула…

– Никак, – сказал я. – Налоговка – она как медведица в берлоге. Или ее не трогать совсем, или бить промеж глаз наповал.

– Ха, промеж глаз! – загрустил майор. – Разве одни мы с ней сладим? Ну ты, Каховский, сказанул. Вот ежели бы, конечно, на нее всем гуртом навалиться: и мы, и ФСБ, допустим, и Дума там какая-нибудь, что ли… Так ведь хрен – каждый у нас играет за себя. Мы прям как не в одной футбольной команде, а в разных…

Трясясь в вагоне метро, по пути на Белорусскую, я думал о том, что гражданин майор, по большому счету, не так уж неправ. Если власть российская – один огромный организм, то творится в нем действительно фиг знает что. Полный раскардаш. Правое полушарие спорит с левым, печенка идет войной на селезенку, одна нога танцует гопак, другая – мазурку. Каждое ведомство с ума посходило: не просто тянет одеяло на себя, как обычно, а зубами рвет его у соседа… Какая уж там, извините меня, координация, какая уж там общая линия или, смешно выговорить, стратегия! Минэкономики с Минфином инвесторов зазывают, обещают льготы – а прокурорские с налоговыми тех же инвесторов грабят. В МИДе сидят сплошь чемпионы по гуманизму и пацифизму – а Минобороны то и дело кого-то бомбит, притом и в цель-то не всегда попадает… Мы как будто не страна, а хреновый оркестр, откуда слинял дирижер и каждая скрипка мнит себя первой. Эх, хотел бы я понять, о чем думает этот Волин! Раньше ведь, до его Великого Остекленения, он вроде бы кое-чего смыслил в макроэкономике и цифры не путал, да и разнобоя во всем, такого дичайшего, тоже не было. Кажется, будто капитан нашего судна заснул на мостике, а штурвал рвут друг у друга из рук корабельный кок и старший стюард…

В заведении по имени «Кофе Zen» было ожидаемо безлюдно. Из двух десятков столиков оказалось занято три или четыре. К радости моей, пустовало и любимое мое место – у огромного, от потолка до пола, окна с видом на вокзальную площадь, которую в сизоватой бензиновой дымке обтекал бурный поток машин.

– Кофе? – спросила симпатичная девушка из-за стойки.

Белая ламинированная визитка извещала, что зовут девушку Валентиной и она здесь старший менеджер. Такая молодая – а уже старший: завидная карьера для здешних мест.

– Спасибо, пока воздержусь. – Я присел напротив окна и повесил на спинку стула ветровку.

Самая дешевая порция у Zen’ов стоила около пяти евро; столько у меня нет и до зарплаты не будет. Разве что Ларягин выполнит обещание и угостит меня. Кстати, пора бы ему уже появиться…

Старший менеджер Валентина, не послушав меня, поставила на мой стол чашку с двойным кофе, изящную фарфоровую сахарницу и маленький, похожий на кукольный, молочничек.

– За счет заведения, Сергей Михайлович, – сказала она.

– Мы знакомы? – заинтересовался я.

Незнакомые люди довольно редко узнавали меня после отсидки. Срабатывал стереотип восприятия. Восемь месяцев назад телеящик растиражировал картинку из зала суда, на которой я был худ, обстрижен под ежик и носил очки в стальной оправе. Теперь я слегка нагулял жирок, вернулся к своей обычной, чуть длинноватой по современным меркам шевелюре и контактным линзам.

– Два года назад вы нам читали спецкурс в Институте переходного периода, – напомнила девушка. – По психологии современного бизнеса. Я на все ваши лекции ходила, и вы мне еще первой зачет поставили… Совсем меня не помните?

Два года назад Генпрокуратура на пару с ФНС уже вовсю поджаривали мне пятки, и тогдашние дела за рамками «Пластикса» я исполнял на чистом автомате. Вроде бы я на самом деле читал кому-то какой-то спецкурс. Зачем? Не отложилось в памяти. Видимо, не мог отказать Егору. Или, кажется, просто хотел пореже заходить в наш головной офис – уж больно тягостно было глядеть на вывороченные паркетины и выбитые деревянные панели после непрерывных, нескончаемых, бессмысленных, а потому еще более унизительных, обысков. Какие уж там, господи, студентки! Я номер своей банковской ячейки не с первого раза мог назвать.

– А если я скажу нет, вы унесете кофе обратно? – спросил я.

– Вы все шутите… – Старший менеджер Валентина вернулась за стойку. По-моему, несколько разочарованная.

Боюсь, я упустил выгодный момент, когда у девушки принято спрашивать, занята ли она сегодня вечером. Зато уж кофе мне, по крайней мере, достался честным путем: за бесспорные былые заслуги, а не за сомнительные будущие. Да и куда я мог бы ее пригласить? В однокомнатную конуру – чтобы потом у нее же утром стрелять сигареты? У олигарха из романа толстой детективщицы хотя бы оставалась мелочь на карманные расходы.

Я подлил молока, добавил сахара, размешал, но выпить кофе мне сегодня было не суждено.

За окном послышался глухой удар, взвизгнули покрышки и мимо окна пронесся, набирая скорость, новенький серый «Форд»; я успел заметить светлые волосы человека за рулем, его острый нос и плотно сжатые губы.

С улицы тут же раздались крики – крики не боли, а возмущения. Так выплескивают злость свидетели какой-нибудь мерзости, бессильные помочь, спасти или хотя бы поймать. Полный самых дурных предчувствий, я выскочил из кофейни. И первым, кого я увидел, был Денис Ларягин.

Вокруг его тела быстро кристаллизовалась толпа любопытных прохожих: смерть хорошо одетого человека среди бела дня, да еще в центре Москве, – это у нас пока редкость.

– Скотина, лихач проклятый! – громко возмущался женский голос где-то сбоку от меня. – Этот только вышел из тачки, а тот его – р-раз, как нарочно, даже на тротуар колесом заехал.

Денис лежал на краю тротуара, в трех шагах от своего «мерса» и в пяти от дверей кофейни. Высокий сильный мужик, он теперь был похож на большой манекен, кем-то злодейски изломанный и потом наспех, халтурно склеенный – лишь бы части кое-как держались, лишь бы ноги, руки и голова из папье-маше оказались примерно на тех же местах, где и раньше.

– Ублюдки, алкаши поганые, – услышал я за спиной другой возмущенный голос, тоже женский, – просто зла на них, сволочей, не хватает! Зальют зенки и ничего вокруг не видят!

– В Москве каждое второе ДТП – или пьяный за рулем, или наркоман, – возник третий голос, мужской и старческий. – Я точно знаю, у меня у самого племянник в ГАИ…

Я продолжал тупо глядеть на мертвого Ларягина, а думал о том, что белобрысый тип за рулем «Форда» не очень-то смахивал на обычного алкаша или обкуренного нарка. Скорее – на пса, который уловил в воздухе кем-то брошенную четкую команду. И не задумываясь выполнил ее.

34. МАКС ЛАПТЕВ

Первая моя реакция – бред сивой кобылы! Если бы я эту историю услышал от Сердюка, то обсмеял бы его в два счета. К словам Генерального, без пяти минут, секретаря ООН доверия у меня, конечно, было намного больше. И все же я сомневался. Заложник заложнику рознь. Могу допустить, что презервативного магната маринуют на чердаке его жена и ее любовник. Но вот чтобы президента великой державы легко взяли в оборот собаковод с музыкантом… и чтобы при этом ФСБ, МВД, администрация, правительство и вообще все на свете были ни сном ни духом… Сам великий агент 007 сказал бы: «Ай донт билив!»

– В голове никак не укладывается, да? – проницательно спросил меня Козицкий. – Думаете, наверное, мы все тут с ума посходили? По правде говоря, нам с Сердюком тоже долго не верилось.

Босс моего приятеля, крупный дядька с легкой сединой на висках, выглядел настоящим Большим Иностранным Чиновником Международного Масштаба, отполированным до блеска сотнями брифингов и саммитов. О его прошлом напоминал только мягкий украинский акцент.

– Уж больно фантастика, Василий Павлович, – честно признался я. – Даже для сценария голливудской страшилки перебор.

Сердюк, которого сдвинули на край сиденья, поближе к окну машины, не удержался и добавил к разговору свои пять копеек.

– Много ты, Макс, понимаешь в Голливуде! – объявил он, сильно важничая. – Тоже мне, эксперт нашелся. Сценарии у них, если хочешь знать, как раз на чистом сливочном делают, без дураков. Артисты – да, там туфты немерено. Я вот на ихнем «Парамаунте», где мы с Василь Палычем были с визитом, с неофициальным, их знаменитого качка Скалу Джонсона на триста баксов в армрестлинге нагрел. Влегкую, на спор, даже не вспотел. И еще на столько же, плюс двадцатка, обыграл в «подкидного» саму Николь Ки…

Козицкий неодобрительно кашлянул, и мой приятель в момент завязал с мемуарами о киношных победах. Но не с разговором.

– Я ведь о чем сказать хотел? – продолжил он. – Что в мировой истории уже всякого похожего столько было – Голливуд отдыхает. Каждый третий царь или там король был у кого-нибудь да в заложниках. Фактически. Взять, допустим, эту, как ее, маркизу Помпадур. Держала Людовика под каблуком. Или Распутин при последнем Николае – царь на него только что не молился. А генерал-полковника при первом вашем президенте помнишь, Макс? Подливал ему и вертел, как хотел, пока самого его в психушку не засадили. Или Запорожский, поп этот, при вашем предпоследнем. Факт известный, даже в сканворды попал. Еле-еле от трубы его потом оторвали, прирос намертво!..

Будущий генсек ООН с интересом взглянул на Сердюка. Тот, сдается мне, нечасто баловал босса глобальными идеями. То ли из скромности, то ли попросту свое начальство жалел. Пока мы вместе учились в ВШ КГБ, он, бывало, доводил лекторов до посинения. При всем при этом оставаясь в рамках кондового марксизма-ленинизма.

– Вы немножко про другое, Сердюк, – деликатно поправил его Козицкий. – Хотя все равно спасибо за аргумент. Пока мы сегодня катались по городу, я постарался, как мог, обдумать ситуацию… Все не так фантастично, как вы, Максим, полагаете.

Он извлек из кармана шариковую ручку, взял с сиденья блокнот, открыл его и нарисовал большую букву «Ф» в солнечном ореоле.

– Фавориты, тут Сердюк прав, были везде и во все времена, – начал кандидат в генсеки, – но им, за редчайшим исключением, нужды не было делать заложничество буквальным. И тем более им не требовалось держать в тайне свое влияние. Напротив, сила их была именно в том, что все вокруг о нем знали. Но при этом, поверьте уж старому бюрократу, властные институты могут работать точно так же, когда передаточное звено между первым лицом и другими не обозначает себя как фаворита…

Козицкий одним росчерком изобразил на листке треугольник.

– Вот смотрите, Максим. – Он указал на самую верхнюю точку треугольника. – В основу всякой власти положен принцип пирамиды. Человек над всеми – будь то фараон, богдыхан, царь, президент, кто угодно – распространяет свою волю сверху вниз. Тем, кто ниже, и в голову не придет, что в реальности это может оказаться воля человека из обслуги властного, с позволения сказать, пентхауса. Воля мажордома, лакея, парикмахера или, как в нашем случае, собачьих дел мастера.

Босс Сердюка пририсовал к треугольнику несколько робких стрелочек снизу вверх.

– Есть у других слоев нашей пирамиды механизмы проверки того, что творится в пентхаусе? Формально – да, в реальности – нет. – Козицкий несколько раз перечеркнул каждую из стрелок. – Чем лучше отработан ритуал власти, тем меньше возможностей проверить снизу, как там на самом деле. Где находится четкая грань между самоизоляцией и изоляцией? Нигде. Как отличить охрану от конвоя? Никак. Если, допустим, телохранитель генсека ООН вдруг захочет тихой сапой взять всю ооновскую власть в свои руки… да не хмурьтесь вы сразу, пан Сердюк, бога ради, я же не про вас и себя, это сугубо абстрактный пример… так вот: в этом абстрактном – подчеркиваю! – случае ни Генассамблея, ни Совет Безопасности могут ни о чем не догадаться. Все работает? Работает. Бумажки подписываются? В срок. Мероприятия проводятся? По полной программе… Я вам выдам, Максим, страшный секрет: всю первую неделю после аварии, когда Гектор Ангелопулос еще не вышел из комы, а я не был приведен к присяге в качестве и. о., Организацией Объединенных Наций вообще никто не руководил. Кто-то что-то заметил? Ни черта подобного! Туркам, скажем, клерк из протокольного отдела забыл направить официальный релиз – так они еще полтора месяца были уверены, что Гектор жив-здоров и исполняет свои обязанности… С чего вы решили, будто кто-нибудь в российской пирамиде, пусть хоть этажом ниже, что-нибудь заподозрит? Президент Волин стал меньше выходить к прессе и на публику? Значит, публика и пресса иного не заслужили.

Козицкий отступил самую малость вниз от вершины треугольника и нарисовал жирную-прежирную точку. И все, что еще ниже, отгородил пунктирной линией и заштриховал.

– Глядите сюда, – сказал он. – Угрожая первому лицу, шантажист сам себя назначает в посредники и замыкает на себе все каналы связи. Общество видит только то, что ему спускают сверху: то есть парадные портреты и чуть-чуть официальной хроники. При этом, заметьте, тайный узурпатор, в отличие от явного фаворита, ничем не рискует. Фаворит тешит свое мелкое тщеславие, зато и уязвим. И не только оттого, что барская любовь не вечна, но и, главным образом, потому, что он на виду. Рано или поздно общество за что-нибудь да обозлится. На всякого Распутина найдется свой Юсупов с отравленным пирожным. А скромному собаководу чего опасаться? Чумки, линьки или неудачной вязки. Ничего другого. Тут, Максим, имеет место интересный парадокс. Вторым или третьим лицам государства, у которых и власть, и ресурсы, на самом деле труднее устроить тайный переворот, чем собаководу всего с несколькими подручными… Говорите, вы уже слышали раньше про этого Фокина?

– Ну да, – кивнул я. – Он до собак служил в спецназе.

– Значит, ему было еще проще. Мирная профессия в настоящем, спецподготовка в прошлом. Сочетание – удачней не выдумаешь.

Козицкий изобразил на заштрихованной части треугольника еще несколько стрелок, расположив их попарно остриями друг к другу.

– Бдительность, – продолжал он, – обычно проявляется по горизонтали. Большие игроки сами страхуют друг друга: армия ревниво следит за полицией, администрация за Госдумой, федеральные СМИ за медиа-баронами… А маленькие люди ускользают, просачиваясь сквозь крупное сито. Камердинеров, слесарей, полотеров нет ни на одной схеме. Почему, думаете, Хрущев первым делом расстрелял Берию? Потому что оба были игроками одной лиги. Хотя в последние годы Сталина, когда вождь почти перестал выезжать с ближней дачи, Лаврентий Палыч, при всем его желании, никак не мог быть узурпатором – чересчур на виду. Зато власть могли по-тихому взять секретаришка Поскребышев с уборщицей Петровой и начальником охраны Власиком. И советский народ так ничего бы и не заметил…

– Вечно вы, Василь Палыч, к охране зря придираетесь, – сказал Сердюк. Он сидел набычась, все еще переживая абстрактный пример номер один. – На черта мне сдалась бы эта власть? Макс, ты меня с сопливых времен знаешь, ну хоть ты скажи: я лез хотя бы в парторги нашего курса или даже нашей группы?

– Нет, конечно, не лез, – встал я грудью на защиту его репутации. – Ты такими глупостями не занимался. Вот горилочки хватануть под сало или там вместо лекций пройтись по девочкам…

– Эх, хорошие были годики! – сразу повеселел мой приятель. Все его обиды выветрились в секунду. – Помните, Василь Палыч, самый конец застоя? Сало у нас на базаре в Донецке – три карбованца за кэгэ! Горилка по ноль пять – четыре двенадцать! Бабу снять – всего де… Кстати! – Сердюк довольно потер ладони. – Забыл рассказать. Я, Василь Палыч, безопасное прикрытие нам устроил. На всякий случай – вдруг тот собачник Фокин насчет нас чего заподозрит? Противника нельзя недооценивать, сами знаете.

– Какое прикрытие? – встревожился Козицкий. – Ваши сюрпризы меня однажды доконают.

– Отличная, надежная отмазка, – порадовал его Сердюк. – Все очень правдоподобно. Если кто со стороны начнет выяснять, где, мол, пропадает наш главный, то я нашептал по сотовому кое-кому в представительстве: босс, мол, ездит навещать старых московских подружек. Я так сильно просил их держать рот на замке, что разговорчики поползут сразу, не сомневайтесь… Вряд ли, конечно, до супруги вашей, Олеси Ивановны, слухи дойдут раньше, чем за три дня. Но вы для профилактики звякните ей в Нью-Йорк, успокойте – и лучше бы прямо сегодня.

35. БЫВШИЙ РЕДАКТОР МОРОЗОВ

Редде, квод дебес. Отдай, что должен. Древние латиняне имели в виду не только отдачу денежных долгов, но и выполнение обязательств. За чудесное спасение из лап убийц я задолжал фатуму три жертвы – сканворд, биг-мак, балет. И, как честный человек, хотел принести все три, не откладывая в долгий ящик.

Разделаться со сканвордом было проще всего. В загашнике у командира спецназа нашелся старый «Собеседник», где это клетчатое убожество, оскорбляющее разум на последней странице, почему-то оказалось не разгадано. Шариковую ручку я машинально увел у следовательши, подписав протокол. Так что всю обратную дорогу из Ускова на попутной я мог не торопясь заполнять словами омерзительные клетки так называемого скандинавского кроссворда.

Интересно, в какой из скандинавских стран додумались превратить элегантное изобретение британского гения в тренинг для дебилов? Надеюсь, то была не Норвегия. На ней и без того лежит вина за Сергиенко. Нашли кому доверить копаться в своих курганах!

К тому времени, когда водитель высадил меня у «Ленкома» на Малой Дмитровке – в квартале от «Макдональдса», – осталось всего два неразгаданных слова. Первое из шести букв, второе из девяти. В обоих случаях сканвордист использовал математический знак равенства между подсказками.

На шестибуквенном слове я забуксовал капитально. Хотя его уже пришпиливала одна гласная, предпоследняя «а», я никак не мог сообразить, что такое «певица=адмирал». Маразм. При чем тут равенство? В смысле равенства полов, то есть женской эмансипации? Да-с, в истории была кавалерист-девица Надежда Дурова. Но где вы найдете женщину-адмирала? Я довольно неплохо знаю историю, но таковых не припомню. Даже несравненная Эдит Пиаф не имела бы шанса дослужиться до адмиральского звания. Все в курсе, что женщина на корабле приносит несчастье… Постой-ка, Виктор Ноевич! Ты забыл: сканворды составляют неучи для неучей. Что автоматически не подразумевает глубокого знания истории.

Едва я это понял, как сразу вычислил Глашу Колчак, однофамилицу адмирала, ту самую, которая своими брюликами обвалила газету «Обскурант». Певичка дала мне первую «к» в слове, зашифрованном как «декабрист=олигарх». Конечно, то был Каховский. Все сошлось.

В отличие от однофамильца, хозяин «Пластикса» еще легко отделался, подумал я. Всего лишь в тюрьме посидел – не такая уж большая беда по сравнению с виселицей. Декабриста, правда, вздернули за реальную попытку свергнуть царя-батюшку, а теперешний Каховский оттрубил больше года практически ни за что. Но если вспомнить, что при Сталине за «просто так» давали от десятки и выше, то, выходит, живем мы не сильно хреново. Поплоше, чем при царизме. Получше, чем при сталинизме. То есть в среднем у нас – довольно сносные времена.

Я еще раз проверил, все ли клеточки сканворда заполнены, и с чувством выполненного долга зашвырнул газету в ближайшую урну. Впереди меня ждало второе испытание – ресторан «Макдональдс» и пытка биг-маком. А что делать, раз сам себе дал слово? Терпеть.

Пушкинскую площадь я миновал за три минуты, под землей перешел Тверскую и не без опаски открыл стеклянную дверь под удлиненной «М». В этой главной обители мирового фаст-фуда, она же логово пищевого глобализма, я не был, наверное, лет десять. И потому воображал увидеть внутри яркую толпу готтентотов, заполонившую все подходы к раздаче корма. Однако посетителей было не так уж много. Локтями никто не пихался, не галдел понапрасну, очереди двигались в хорошем темпе, и одинаковые девочки – рубашки в мелкую желтую клетку, красные фартучки, красные бейсболки, розовые личики – то и дело вскрикивали «Свободная касса!» таким заученно-радостным тоном, словно и впрямь что-то смыслили в свободе.

– Добрый день, – обратилась ко мне одна из таких форменных девочек. – Слушаю вас. Пожалуйста, заказывайте.

Я бросил взгляд поверх ее бейсболки – на стену, где, ярко подсвеченные изнутри, висели плоские стеклянные коробки с цветными фотографиями наличной снеди. Многоэтажных бургеров там было полным-полно, один другого страшнее.

– Дайте мне биг-мак, – решительно сказал я, – самый гадкий.

Девочку, похоже, отучили удивляться. Желание клиента – закон.

– То есть самый маленький и дешевый? – уточнила она.

– То есть самый здоровенный и дорогой, – содрогнувшись про себя, рубанул я. Древние латиняне твердо знали: когда отдаешь долги фатуму, нельзя мелочиться, иначе жертву могут не принять. – Упаковывать не надо, я прямо тут его буду есть.

За сумму в одну треть моего дневного заработка я получил громадное многослойное чудище с двумя котлетными вкладышами и несколькими пучками салатной травы, прикрытое бледно-коричневой полусферой в небогатой россыпи кунжута. Фруктус капе кум пане, си вис вивере сане. Римляне советовали для здоровья кушать плоды с хлебом. Никто в здравом уме не рекомендовал питаться хлебом с котлетами. Даже технически к этакой вавилонской башне трудно было подступиться: укусить ее сбоку мог бы, наверное, лишь гофмановский Щелкунчик с раздвижной челюстью, а расчленять сооружение на составные части у меня, по совести говоря, не хватило мужества. Оставалось сжимать эту гору покрепче, тихо вгрызаясь в ее подножие на манер отбойного молотка. Кусочек за маму, кусочек за президента Волина, кусочек за демократию, кусочек за спецназ и еще листик салата за независимую прессу.

Помнится, с полгода назад этот «Макдональдс» пикетировали юные кадры из «Национал-возрождения России». Садизм, теперь понимаю, редкостный: всем жевателям фаст-фудов и без того грустно – на черта же усугублять людские страдания? Они бы еще московские травмпункты пикетировали, заразы, или зубные кабинеты…

Из поединка с биг-маком я вышел, ощущая в желудке тоскливую тяжесть, а в мышцах челюсти – ноющую боль, как будто я все двадцать минут исполнял команду «Чииииииз!» под прицелом фотографа-оптимиста. Булочка энд котлетки дались мне труднее сканворда, но, боюсь, гораздо легче балета.

Однако я не собирался отступать и поехал на свою торговую точку, где, по моим прикидкам, сменщик Дима уже подзаработал на прессе и вернулся к театрально-билетной рутине. Дима вправду был на месте. Только почему-то нацепил большие темные очки.

– Как съездили, Виктор Ноевич? – спросил он. В голосе мне почудилось не свойственное ему раньше пришепетывание.

– Неплохо, – сказал я, не вдаваясь в детали.

– Мне вот тоже неплохо съездили, – похвастал Дима и снял очки. Весь левый глаз его был в густой траурной кайме.

Выяснилось, что Дима успешно справился с наплывом в обеденный перерыв; даже ухитрился впарить какому-то ошалевшему дачнику два номера глянцевой «Мансарды». Но ближе к концу смены допустил промах и попался «моему» менту. Тот был не прочь взять реванш за вчерашнее, а потому усилил себя таким же напарником. Аппетиты, понятно, возросли вдвое. Дима вежливо отказал им, сочтя требования завышенными. Менты грубо намекнули на ближайшее отделение милиции. Дима, юноша продвинутый, с двумя курсами РГГУ, еще вежливее ответил, что не возражает против отделения милиции от государства – причем как можно скорей. «А в глаз?» – предложили менты, вскоре сообразившие, что их обидели. «Статья 22 Конституции России, – напомнил им Дима, – гарантирует неприкосновенность личности». После чего стражи законности нарушили не одну, а сразу несколько статей Основного Закона, не говоря уж про законы неосновные. «Почти всю выручку скоммуниздили, псы, – грустно закончил Дима. – Я только сотенную успел засунуть в ботинок, пока лежал…»

В другое время я бы прочитал юноше краткий курс этики бытового общения со стражами порядка, но сейчас меня занимало иное.

– Дима, – сказал я, – к черту ментов. Напрягись и сделай мне билет на какой-нибудь балетный спектакль. На сегодня или завтра, за ценой не постоим.

– Балетный? – удивленно заморгал юноша. Такого от меня он не ожидал. – Ага, понимаю. Балет. А какой нужен, классический или там с современными прибамбасами?

– На твое усмотрение, – отмахнулся я, – желательно померзопакостнее и подлиннее. «Лебединое озеро», а еще лучше – чего-нибудь занудное, густопсовое, а-ля рюс. Есть такие?

– У нас в Москве все есть, – заверил меня Дима. – А то, чего нет, можно организовать за отдельные деньги… Значит, так, Виктор Ноевич, возьмите бабок побольше и через час… нет, лучше через полтора встречаемся на Воздвиженке, у нашей главной билетной конторы, ну помните. Я прямо сейчас туда поеду и буду разговаривать с Кашиным. Он жучина тот еще, но я его уломаю.

В назначенный срок я топтался у подворотни неприметного серого здания. Далеко не каждый москвич знает, куда в городе стекаются самые бурные билетные потоки – стекаются, чтобы затем растечься по городу сотнями и тысячами маленьких ручейков. По рассказам Димы, Олег Кашин, главный здешний регулировщик потоков, при желании мог все. Карать и миловать, сочинять аншлаги и срывать премьеры. Однажды, повздорив с главрежем Концептуального Театра, Кашин подстроил так, чтобы целый месяц элитарный зальчик на Полянке заполнялся одними курсантами училища МВД. В итоге Олег выцарапал хорошие отступные у горе-главрежа, а заодно и у начальника училища. Последний был сильно напуган задумчивым выражением, появившимся на лицах вверенного ему контингента…

– Виктор Ноевич! – Дима выглянул из подворотни. – Есть один вариант, на завтрашний вечер. Но Кашин за него ломит такое охренительное бабло, что я прямо не знаю…

– Сколько? – спросил я.

Дима, смущаясь, назвал. Крутенько! Таких денег я не зарабатывал и за месяц напряженной торговли прессой в самый удачный сезон.

– Годится. – Я вытащил на свет божий газетный сверточек, расцепил ржавую английскую булавку и достал купюры. Это были деньги, некогда отложенные на новый костюм. В нем предполагалось мое триумфальное возвращение в «Свободную газету». Отчаявшись, я все не решался найти заначке иное применение. – Тут даже больше, пересчитайте сами, сдача твоя.

– Да ладно вам! – махнул рукой Дима, взял деньги и исчез.

Появился он даже быстрее, чем я думал.

– Вот, держите. – Юноша сунул мне в руки конверт. – Это на завтра, на вечер, там на билете все написано… Еле выклянчил у него, Виктор Ноевич. Делаю, говорит, тебе поблажку только из-за твоей производственной травмы, потому как сам от ментов много претерпел… А вообще, говорит, этот билет из непродажных, залетел сюда по чистой дурочке. Вроде как вьетнамское или там корейское посольство, он сам толком не разобрал, выкупило ложу, но раздумало идти. И кто-то из переводчиков решил бабок срубить… Тут, Виктор Ноевич, именно то, что вы просили. Новгород, пятнадцатый век, этого самого ля рюса лаптем не расхлебаешь…

Вернувшись домой, я открыл конверт и первым делом обнаружил там сдачу, правильно пересчитанную в рублях.

А еще там был билет – полиграфическое изделие немыслимой красоты, с переливами цветов, тремя рядами славянской вязи по краям и изысканным золотым орнаментом, в котором затейливо сплетались люди, львы, орлы, куропатки вместе с короной, скипетром и державой. Из-за этого разноцветья я даже не сразу сообразил, в каком из театров мне придется страдать балетом.

Оказалось, в самом главном. В Большом. Отдельная ложа. Фатум будет доволен: за свое освобождение я расплачусь сполна.

36. BASIL KOSIZKY

Чекистов я недолюбливаю, но этот Максим Лаптев оказался вроде бы ничего. Дотошный и с мозгами. Вначале он, как и положено, во всем усомнился. После вник в мою теорию, проверил на излом наши догадки, выбрал парочку из них, остальные обсмеял. Затем он уговорил Сердюка сгонять за пирожками в ближайшее бистро, а сам, подмигнув мне, произвел таинственный звонок с мобильного. Судя по его отрывистым репликам, речь шла о какой-то девочке.

– Все штатно, Василий Павлович, – объявил он, как только закончил переговоры. – Повод есть, настоящий, а там уж – как повезет. Начну я сам, прощупаю почву, но дальше моих ресурсов наверняка не хватит. В этом бою тяжелой артиллерией придется быть вам. Надо будет задействовать всю вашу властную харизму…

На последних его словах в машину ввалился Сердюк с большим пакетом, на ходу что-то дожевывая.

– Ишь ты, деловой! – напустился он на Лаптева. – Не успел я отойти на минутку, а он уже чужой харизмой распоряжается как своей! Василь Палыч, вы с ним будьте начеку: он если начинает пахать, дороги не разбирает… Эй, а куда мы вообще едем?

– Пока еще мы едем по Рублевке, – терпеливо ответил ему Лаптев, – на Большой Филевской свернем, дальше я покажу.

– И куда мы приедем?

– Увидишь. – Лаптев глянул на часы. – Потерпи минут тридцать, а пока дай мне пирожок. Они у тебя, кстати, с чем?

– Я всяких набрал, – сообщил мой бодигард. – Самые лучшие, понятно, – с капустой и яйцом, но тех уже только два осталось, и вы, Василь Палыч, берите оба скорей, вон там, с краю… иначе этот живоглот захапает. Ничего, ничего, Макс, ты перебьешься, остальные тоже съедобные, я проверил. И те вон, с картошкой, и с повидлом, и даже с творогом. Я только с мясом поопасился брать, потому что у вас в Москве – ты только не обижайся, я по-дружески – сроду никогда не поймешь, из какой кошки тебе могут… Стой-ка, Макс! Ты меня нарочно, что ли, пирожками с толку сбиваешь? Я же помню: мы еще недорешали про дачу…

– Решим, дорогой, решим. Всякому фрукту свое время.

Лаптев взял первый пирожок, который подвернулся под руку. Я – чтобы не обижать Сердюка – выбрал капустный. Сам Сердюк, напроверявшись, успел утолить голод. А потому был единственным из нас, кто мог не жевать, а говорить.

– Не пойму, Макс, – капризно сказал он, – зачем переигрывать такой хороший план? Мы же все придумали четко: сперва добываем чемоданчик, потом вычисляем музыканта. А если до завтрашнего вечера мы его не найдем, то и не узнаем, на какой даче он держит детей. А если мы не найдем дачу с детьми, то все провисает… И, между прочим, не факт, что они у него на даче, а не где-нибудь еще. Мало ли чего Волину почудилось? Тут же не Гомес-Лопес-Пупес какой-нибудь, тут половина ранч – типовой советской застройки.

– Не «ранч», а «ранчев», – поправил Лаптев, добив пирожок. – Или «ранчей». Хотя, наверное, «ранчо» совсем не склоняется.

– Ма-акс, – сморщился Сердюк, – я же по существу, а ты про ерунду. Склоняется оно или нет – какая разница? Дай мне АК-47 с патронами, и я все что хочешь к чему угодно склоню…

– Могу и по существу, изволь, – ответил ему Лаптев. – Из всех пирожков, которые ты купил, самые вкусные – с картошкой. Зато с творогом – явный промах. По-моему, кисловаты… Ну хорошо, хорошо, не смотри на меня зверем. Ты, товарищ Сердюк, про дачи рассуждаешь верно. Но есть два «но». Оперативных данных у нас, во-первых, – всего-ничего, одни догадки. Поскольку Волин этой дачи и вправду в глаза не видел. И во-вторых, ты явно зашел не с того конца. Мы с тобой можем до опупения проверять, кто из столичных музыкантов со своей дачей укладывается в нашу схему, – все равно в срок не уложимся. Василий Павлович придумал, по-моему, ход получше. Берем за аксиому, что наш музыкант, как и Фокин, – человечек из самого ближнего круга. Вот этот народ и будем просеивать – нет ли у кого музыкального образования? Есть ли дача и где? Так выйдет гораздо быстрее.

Слушая Лаптева, мой бодигард сосредоточенно жевал пирожок с творогом, морща лоб, сводя и разводя брови. Это у него был признак напряженной мыслительной деятельности.

– Ничего не кислый, – сказал он наконец. – Хороший творог, все ты сочиняешь, Макс… То есть, получается, мы кремлевских уборщиц, поваров или садовников будем трясти на предмет музыкального слуха? Каждого до-ми-соль заставим петь?

У меня разыгралась фантазия. Я прямо увидел яркую картинку: сборный отряд коммандос – Лаптев плюс моя охрана и замыкающий я сам, Basil Kosizky, – под флагом ООН врывается к ошалелой кремлевской обслуге и, наставив дула, каждого принуждает к пению. Всяк имеющий глупость исполнить гамму без потерь допрашивается с пристрастием… Кошмар! И зачем я, скажите, поехал в Москву? Лучше бы тихо-мирно отправился с миссией в Сьерра-Леоне, где всего-то навсего эпидемия бубонной чумы…

– Может, конечно, и до уборщиц очередь дойдет, – согласился Лаптев, – но правильней начать с обслуги покрупнее, уровня Фокина. Возьмем на заметку секретарей, референтов, помощников… ну и службу безопасности, конечно. Словом, всех, кто по статусу близок к телу и при этом не совсем уж мелюзга. Таких тоже полно, но все-таки число конечное.

– Железова, который из охраны, сразу можешь вычеркнуть, – авторитетно заметил Сердюк. – Он сегодня днем при мне гимн подпевал – ни в одну ноту точно не попал. Таких не берут в музыканты… Слушайте, а может, их всех на вашем гимне и проверять? – внезапно загорелся он. – Вроде теста. Кто споет его правильно, от начала до конца, к тем у нас вопросы.

Лаптева эта идея не вдохновила.

– Невелик будет улов, заранее предупреждаю, – сказал он. – Мелодию гимна еще так-сяк помнят, а вот новых слов никто заучить не может. Отскакивают они от мозгов. Первую строчку, где «священная наша держава», кое-как вызубрили, но вот дальше из всех упорно лезет «сплотила навеки великая Русь». Даже депутаты Госдумы перед сессиями тянут гимн с подсказкой, вроде караоке.

– Значит, пускай насвистывают или еще как, – по-хозяйски распорядился мой бодигард. – Я вот «Ще не вмэрла Украина» могу промычать до последнего такта… С другой стороны, – добавил он, – может, мы с тобой чересчур мудрим? Есть шанс все обтяпать без музыки, гораздо проще. У нас же имеется железная зацепка – Фокин. Пробьем по вашей эфэсбэшной базе его адрес, нагрянем к нему домой сегодня же ночью. Ствол к виску – и дело в шляпе.

– Тихо-тихо, вам бы только войнушку затеять, – осадил я Сердюка. – По вашей милости мы и так чуть не вляпались в Бразилии. Помните? Я потом трижды извинялся: перед их президентом, министром туризма и мэром столицы.

– В Бразилии сами бразильцы были виноваты, – упрямо сказал Сердюк. – Не проинструктировали меня. Разве я имел право ждать, пока эти чокнутые нас всех на копья поднимут? Могли бы заранее предупредить, что это у них такой карнавал, а не просто буйные размалеванные психи вырвались на свободу. Да и войнушки особой не было. Ну постреляли немного поверх голов, ну еще пару газовых гранаток… Макс, ты как насчет того, чтобы собачника обломать?

– Ничего не выйдет. – Лаптев покачал головой. – Вспомни записку. Волин пишет, что Фокин постоянно рядом – и в Кунцево, и в Завидово, и в Кремле. Думаешь, он ночует дома? Едва ли. А пытаться штурмовать Кремль или хоть президентскую дачу я бы никому не советовал. И потом, ты имей в виду: если Волин не ошибся, мозговой центр там – музыкант, а Фокин – силовая поддержка. Кто же штурмует в лоб самый укрепленный бастион? Мы ведь не камикадзе.

Сердюк, надо заметить, уважал логику. Признать поражение в честном споре мой бодигард не считал зазорным.

– Согласен, Макс, – примирительно сказал он. – Ты же у нас был первым по тактике, не то что я, прогульщик. С музыкантом пусть будет по-твоему. А про телевизионщика ты думал? Пора искать подходящего, и чтоб обязательно, учти, с прямым эфиром.

– Тут нам повезло, – обрадовал его Лаптев. – Одного я уже нашел, по случаю. Я тебе больше скажу: к нему мы как раз и едем. И насчет эфира можешь не сомневаться. У этого – самый прямой из всех. Прямей не бывает.

37. ШКОЛЬНИК

Закон сохранения гадостей в природе сработал идеально. Я даже не успел обрадоваться, что перестало ныть мое ухо, как оба мои кандидата на завтра – главный и запасной – дружно ушли в отказ. С разницей буквально в десять минут. Раньше такого синхрона, клянусь, у меня не бывало!

Вначале дал отбой знаменитый авиаконструктор, мой резерв. Следом за ним основная моя надежда, раскрученная поп-дива Ираида тоже позвонила и взяла самоотвод.

Авиаконструктор был по-военному краток: он лишь скупо намекнул, что у них где-то что-то упало не вполне там, где надо, и кое-кого задело не в том объеме, в каком рассчитывали. Мелочь, но по статусу ему нужно быть там, дабы лично возглавить порку.

Ираида, наоборот, говорила очень долго, страстно и сумбурно. Я узнал, что ее гражданский сожитель, банкир Гоша, явился на рогах и спьяну перебил мейсенский фарфор до последнего блюдца. Что ударник ее группы, подлец Миша, оказался натуралом и на вчерашней спевке стал распускать грабли. Что текстовик Леша, вонючка волосатая, возомнил себя гением и вместо нормального «два прихлопа, три притопа» пошел грузить народ нерифмованной тягомотиной. Поп-дива порывалась еще рассказать о выходках ее ручного крокодильчика Тиши, но мне надоели пустые отговорки. «Ирина Сергеевна! – сердито цыкнул я на Ираиду. – Кончай прикидываться, ты не на Эм-ти-ви. Говори правду». Ирина-Ираида тут же расплакалась и созналась, что ученый совет грубо передвинул с послезавтра на завтра защиту ее диссера по сравнительной ономастике «Потерянного рая» и «Бовы-королевича». Поскольку, мол, ее официальный оппонент профессор Гартунг должен срочно вернуться в Лондон на конференцию по Чосеру. Из-за этого весь завтрашний день ей придется, как дуре набитой, проторчать в МГУ.

Я пожелал диссертантке ни пуха ни пера и остался у разбитого корыта. Несколько минут в голове моей бились две идеи разной степени дерзости. Можно было бы, например, зазвать к нам на шоу любого человека с улицы – да хоть бы нашего дворника деда Петю. Ребята, конечно, зазря поломают головы, но зато в финале дворник выступит со своей коронкой: страстным монологом о том, как в передовых странах Запада хозяева домашних шавок уже давно во время их выгула подбирают совочком дерьмо своих любимцев.

Светлая идея номер два – пригласить в студию Каховского, которого уже вроде выпустили. Детишки из интеллигентных семей, думаю, смогут его даже отгадать, а финальная речь бывшего олигарха наверняка даст нам шесть минут великолепного рейтинга. Однако в этом случае завтрашний день гарантированно станет моим последним днем на ТВ. А вот за деда Петю меня, может, и не вышибут. Сразу. Дадут доработать две недели по Трудовому кодексу.

Помечтав еще немного, я со вздохом открыл ежедневник и вытащил сложенный втрое «Список Ленца»: перечень кандидатов, наиболее подходящих с точки зрения моего стального шефа. Если мои люди выпадали, всегда оставалась начальственная скамейка запасных.

Первой в списке значилась Таисия Глебовна Тавро – огромная, рыхлая, круглая, словно борец сумо, писательница-детективистка. Переплеты ее романов украшала, помимо фото, пистолетная эмблема «ТТ», а сюжеты авторше подкидывал, говорят, ее старший братец, еще более увесистый на вид, – третий человек в Генпрокуратуре. Книги мадам Тавро грамотно продавались и хорошо раскупались. Сам я дважды открывал ее творения и оба раза с ужасом захлопывал обратно. Зато супруга читала и похваливала. Правда, на следующий день в упор не могла припомнить даже имен главных героев.

Таисия Глебовна согласилась сразу, но меня это как-то не очень обрадовало: я решил, что детективная сестра прокурорского брата безумна, как мартовский заяц. Поскольку, дав согласие прийти на шоу и даже выразив обиду на наш канал – за то, что не звали раньше, – мадам Тавро пустилась в загадочные расспросы. Ее интересовало, как наши детки относятся к ГУЛАГу и не склонны ли они, допустим, к меткому бросанию яблок, помидоров, майонеза и, в особенности, сырых яиц. Яйца волновали толстуху почему-то превыше всего. Было в этом нечто раздражающе-фрейдистское. До сих пор я относился к учению венского гуру с большим скепсисом, но, похоже, старик знал свое дело. В любом случае, подумал я, мы ничем не рискуем. Если вдруг детективщица в отведенные ей минуты пустится в воспоминания о детской тяге к родителю, это тоже даст нам лишний всплеск рейтинга. А уж с Советом директоров пусть потом объясняется Иннокентий Оттович Ленц: в конце концов, мадам Тавро – его креатура. А я только подчинился насилию шефа.

Татьяна, главный режиссер «Угадайки», еще не успела уйти со студии. Мой звонок застал ее в дверях.

– Как вы там, Лев Абрамыч? – участливо спросила она. – Бок, наверное, все еще болит?

– В человеке все болит, кроме уха, – пожаловался я. – И бок, и плечо, и копчик, и душа. Но это уже мои личные трудности. Теперь я расскажу вам про ваши. Слушайте: в программе на завтра замена, придется перестраиваться на ходу. Гляньте, в «Списке Ленца» завтрашняя гостья – номер один. Авторица детективных романов. Та, у которой еще брат – прокурор.

Татьяна, настроившаяся на поп-диву, стойко перенесла смену основного блюда. Просто уточнила у меня формат новой героини.

– Широкий, естественно, – сказал я. – Вы что, ее не видели?

В стандартное сиденьице, приготовленное для анорексички Ираиды, рубенсовские объемы госпожи Тавро не вмещались принципиально.

– Ничего, я пойду сейчас одолжу кресло у «Школы злословия», – успокоила меня Татьяна, – и все будет готово. Останется только девочка Аня для утреннего «рояля в кустах». Вы еще не разговаривали с кем-то из Лаптевых, с Леной или Максимом?

– Максим этот уже звонил, обещал подъехать ко мне с минуты на минуту, – ответил я. – Кстати, он представился капитаном Лаптевым. Подскажите мне, Таня, если не секрет, – чего он капитан? Дальнего плаванья? Милиции?

– ФСБ, – обрадовала Татьяна, – но вы не беспокойтесь, Лев Абрамыч, я их с Ленкой десять лет знаю. Он парень скромный, тихий, не какой-нибудь там их обычный мордоворот…

Скромный парень Максим заехал к нам во двор всего на трех черных лимузинах – таких больших, что у нашего подъезда поместилось два, а третьему пришлось разворачиваться на боковой аллее.

Кавалькаду первой заметила в окно моя супруга. Она вообразила, будто это Ленц соизволил навестить больного. Хотя и знала, что мое начальство является к подчиненным только в одном случае: на похороны. И то лишь на протокольные десять минут – потрепать по щекам деток усопшего и промокнуть спецплатком слезы вдове.

– К тебе что, официальная делегация? – спросила жена, убедившись в своей ошибке. – Может, водку пора доставать?

– Лучше свари нам кофе, – находчиво ответил я. – Им спиртное нельзя, они на службе…

Какой же ты умный, Школьник, мысленно поздравил я себя. Просто отличник. Кортеж у нас под окнами – крупный козырь. Возможно, под прикрытием гостя мне повезет сегодня выцыганить у супруги чашку крепкой «арабики». И не моей, контрабандной, а из ее же собственных запасов. А то и целых две чашки.

С виду папа девочки Ани и впрямь не был похож на мордоворота. Он вежливо представился, деликатно извинился за поздний визит, безропотно переобулся в жуткие гостевые тапки канареечного цвета с загнутыми носами – любезный дар саудовского министра культуры его российскому коллеге – и даже верно понял мое покашливанье, когда жена стала выяснять у него, какой крепости кофе Максим Анатольевич обычно предпочитает.

– Богато живет наша госбезопасность, – сказал я Лаптеву, кивая на окно, – это у вас «мерседесы»?

– По-моему, «крайслеры», – не очень уверенно отозвался гость. – Бронированные. Или «роверы», шут их разберет. Все равно они не наши – вы уж не думайте так хорошо про мою Контору. Меня просто знакомые досюда подвезли… Хотя про это я вам попозже расскажу, если захотите, ладно?

Супруга принесла нам кофе. Мне, разумеется, довольно слабенький, а вот гостю нормальной крепости. Оставшись одни, мы с Максимом конспиративно перемигнулись и произвели обмен чашек – прямо как в шпионских кинофильмах, где вот так же секретные агенты передают друг другу похожие кейсы. После чего я и Максим за пять минут обсудили нашу общую проблему, которая, собственно, никакой проблемой не была: по уверению папы-Лаптева, дочь его обладала отличной памятью, не заикалась, не впадала в нервный ступор и к тому же играла в школьных спектаклях, то есть не боялась публики и софитов. Словом, достойный кадр для завтрашней подсадки.

Еще пару минут мы говорили о пустяках. Гость бранил столичные дороги, я кляузничал на наших рекламодателей, на коллег с других каналов и, естественно, на свое родное теленачальство, которое навязывает нам монстров вроде Таисии Тавро. В ответ Лаптев заметил, что дам-детективщиц числит по разряду стихийных бедствий, где-то между цунами и землетрясением; я же приравнивал их к моровой язве или нашествию саранчи. Мы посмеялись, гость взглянул на часы, я с огорчением подумал, что папа девочки Ани сейчас уйдет и нам не удастся вторично провернуть замечательный трюк с кофейными чашками. А потому мои болячки, приглушенные кофеином, скоро опять начнут ныть.

Однако Лаптев, к моей радости, не торопился уходить: видимо, наша будничная телевизионная «кухня» увлекла его не на шутку.

– Скажите, Лев Абрамович, – проговорил он, – а вот если у вас на «Угадайке», к примеру, утренний визитер не может прийти к вечернему эфиру, вы как обычно поступаете? Зовете другого?

– Что вы, Максим! – замахал я руками, едва не разбередив больной бок. – Менять гостей в течение дня категорически запрещено. За это выгонят моментально. У нас в программе еще ни разу не было, чтобы человек, отвыступав утром, не появлялся вечером. Мы, конечно, страхуемся на случай форс-мажора и, если что, вечером подадим утренние «консервы» – так у нас называется запись… Но это будет безусловно крупное ЧП.

– И все-таки, – не отставал Лаптев, – может ли найтись причина, которая заставит вас нарушить правила? Скажем, если кто-то может прийти только вечером, а утром – никак?

– Ну это должен быть какой-нибудь уникальный «кто-то», – рассмеялся я. – Допустим, космический пришелец только приземлился и пожелал принять участие в моем шоу. Ну или, предположим, – мысленно я перебрал варианты и выбрал самый фантастический, – такое желание изъявит президент России…

– Отлично! – с удовлетворением произнес Лаптев.

Я вдруг понял, что он не просто любопытствовал, а добивался прямого ответа на прямой вопрос. И этот ответ от меня получил. Что если он тронутый? А с виду-то вполне нормальный. Ох, зачем я, идиот, сболтнул про инопланетян? Вдруг он фанат НЛО и зеленых человечков из космоса? Господи, только этого мне не хватало!

– Максим, постойте, – в смятении начал я, – я, кажется, неточно выразился…

– Не беспокойтесь, Лев Абрамович, – улыбаясь прервал меня Лаптев, – я не собирался вынимать из кармана инопланетянина. Зато второй вариант мы вполне можем обсудить. И чтобы в ваших глазах я не выглядел сумасшедшим – а у вас, могу поспорить, мелькнула такая мысль, – давайте пригласим к нашему разговору одного уважаемого человека. Ранг его настолько высок, что может рассеять любое сомнение.

– Вы хотите сказать… – Я почувствовал, как у меня снова начинают ныть бок, плечо, копчик и даже ухо. – Вы хотите сказать, что прямо сейчас позовете сюда президента России?

– Нет-нет, – качнул головой мой гость, – не его. Пока не его.

38. ФЕРДИНАНД ИЗЮМОВ

Говорят, что всякая власть – от бога. Чушь собачья, уж поверьте мне на слово. Лично я никакой власти никому не давал и ни у кого не забирал. Из всех моих коллег лишь древнегреческие олимпийцы пробовали хохмы ради сгибать на Земле властные вертикали, превращая их в косые диагонали. Те бездельники и впрямь могли наколдовать внизу путч-другой, возвести на троны пару-тройку банановых кесарей, похихикать над их свинскими рожами, а затем наплевать на все с высокой горы, смешать фигурки и пойти накушаться амброзией в небесном баре. Типа гейм овер, шабаш, надоело… В общем, после греков, устроивших человечеству веселенькое детство, ни один вменяемый бог не рисковал больше корчить из себя Политбюро ЦК КПСС и не отправлял вниз ангельских коммандос – даже когда очередная макака в золоченых побрякушках позволяла себе внеплановое богохульство.

Ясно и ежу: если ты – духовная эманация, не следует парковать царство божие среди земных. По-русски говоря, духи – отдельно, котлеты – отдельно. Стоит разок проявить слабость, взалкать справедливости, принять чью-либо сторону, как тут же вся эта кодла из королей, президентов и генералиссимусов гроздью повиснет у тебя на ногах, оседлает твою божественную сущность и будет рада-радешенька прикрываться тобой, как щитом. Кого-нибудь побили? Бог наказал. Украли? Бог взял. Помирает? Бог с ним. Тебя, словно министра по ЧС, начнут совать в любую прореху: ты и в помощь, и один за всех, и правду видишь, и помилуешь, и спасешь, и сохранишь, и укрепишь, и простишь, и дашь, и не выдашь, и не фраер. От такого напряга даже у Шивы через неделю опустятся руки, даже у Одина отсохнет борода, даже Гор повесит клюв. Скажи, о Светоносное божество, тебе нужны эти проблемы?..

Так я уговаривал себя, сидя в опочивальне и меланхолически доедая сосиски. Марта с Марией, конечно же, не догадались купить горчицу, зато у них хватило мозгов изыскать среди ведических припасов наименее пресный соус и подать его под видом кетчупа. В целом, союз Микояна с Кришной оказался недурен. Однако сейчас никакая жратва вечерняя не могла погасить тревожных мыслей.

То, что я услышал от Ады-Адажио, наполняло мое сердце смутой и волнением. Уйти в астрал не удавалось. Экскурсы в прошлое не успокаивали. Прецеденты не убеждали. Как Нектарий я имел право воспарить над суетой, но бренная изюмовская оболочка теребила карму и требовала предпринять хоть что-нибудь полезное.

Есть золотое правило живых богов: когда возвышенное и земное вступают в спор, сердце – не единственный рефери. Надо еще вслушаться, не бурчит ли в животе, не бегают ли мурашки. Если бурчит и бегают, как сейчас, то можно верить сердцу.

Я кинул обратно в кастрюлю недоеденный сосисочный хвостик, принес про себя извинения Свету и выдал своей земной ипостаси карт-бланш. Будем считать, бог сегодня настолько великодушен, что переуступит на время бразды человеку. И что? Что в такой ситуации может сделать гражданин России Фердинанд Изюмов?

Обратиться к ментам? Хо-хо. Не смешите наши валенки. Представим на миг, я заявляюсь к генералу прямо на Петровку, 38 в парадном белом плаще с малиновым подбоем… нет, в таком божеском виде дальше проходной меня элементарно не пустят. Ну хорошо. Надеваю цивильный костюм, смахиваю пыль с охранных грамот Евросоюза и проталкиваюсь прямо к главному менту Москвы. Дальше что? Поведаю ему про то, как детей президента Волина держат в заложниках на такой-то даче? Первый вопрос ко мне: откуда у вас, гражданин Изюмов, такие сведения? Кто-кто-кто рассказал вам? Новая адептша? А вы, мил человек, извиняюсь, кем работаете? Ах, богом? Да-да, конечно. Дежурный, вызовите санитаров!

Допустим, сказал себе я, в тактических интересах можно утаить свою последнюю работу. Каковы две предпоследние? Так-так. Любимый дуче партии «Нацвозрождение России». Обожаемый вождь сексуальных меньшинств. Да уж, для генерала с Петровки это в самый раз. Авторитетней некуда. А если вспомнить, что вчера бывшие птенцы гнезда Изюмова едва не закидали ооновскую шишку, то мой визит к ментам может окончиться моею же отсидкой.

Правда, есть пресса. У солидных газет я на плохом счету – чересчур скандальная репутация, уровень доверия к Изюмову – ноль целых ноль десятых. Даже слушать не станут. Зато в желтых газетках – о да, меня выслушают с восторгом, проверять не будут и завтра же тиснут первополосную сенсацию под здоровенной шапкой «Видения Нектария». И результат? Детей с той дачи увезут, а ньюсмейкера кокнут. Один раз я уже умирал, это было отвратительно. Спасибо, больше не хочу. Второго такого взрыва моя штопанная-перештопанная оболочка не вынесет. По части смертных мук я среди коллег лидирую с большим отрывом. Даже Его крест в сравнении с Моим пластитом кажется детской щекоткой.

Имеется еще давнее средство – анонимный сигнал. Грубо говоря, стукнуть в органы так, чтобы автора не поимели. При советской власти это была любимая народная забава. Методика отработана. Вырезаешь из газеты заглавные буквы. Наклеиваешь на листок в нужном порядке. Подписываешь «Доброжелатель». Суешь в конверт. Отправляешь, к примеру, на Лубянку. Все. И коза сыта, и капуста цела. Долг исполнен, дальше – не твоя забота. Но… Сознайся, Фердик: при таком раскладе никакого «дальше», скорей всего, не последует. Коза с капустой останутся на разных берегах. При коммунистах была бы еще надежда на сверхбдительного дурака. Теперь – нет. Всем все по фигу. Твою анонимку подошьет в папку такой же анонимный прапорщик, а папку задвинет в дальний ящик. Сигнал уйдет в пустоту. Доволен ли, взыскательный художник?..

Я пошарил в кастрюле и обнаружил только хвостик от сосиски. А сколько штук мне сварили? Десятка полтора. Для бога ты, Изюмов, отменно прожорлив. Сперва истязал себя прасадом, теперь маятник ушел в другую сторону. Никакой стабильности. Уюта нет, покой нам только снится. Вот так и наша жизнь: качнется вправо, качнувшись влево, – а идти надо вперед, несмотря на качку. Как старому мореходу в шторм по палубе. Как тому бычку, вздыхающему на ходу.

С самой первой секунды, едва Нектарий вернул мне штурвал, я не сомневался, что сделаю. Знал наверняка. Перебирая варианты, я лишь тянул время, морочил себя и откладывал неизбежное. Из всех моих знакомцев, давних и недавних, близких или шапочных, поисками краденых людей занимался только один человек. Не скажу, что очень приятный. Скорее, даже неприятный. Но именно его визитка с номером мобильника сейчас лежала у меня на столе.

– Марта! – заорал я и для верности бухнул в гонг. – Мария! Эй! Тащите мне мирской прикид, и сами оденьтесь поприличнее, не как хабалки. Мы желаем прогуляться перед сном.

Звонить с домашнего телефона я, конечно же, не собирался. Вдруг к моей линии прилепился какой-нибудь тихарь? Людям свойственно шпионить за богами в надежде поживиться нашими ноу-хау. Один раз это даже удалось. В древности. Пока те же геймеры с Олимпа подсуживали кто ахейцам, кто троянцам, один парень-полукровка взломал корпоративный сейф и увел рецепт горючего для зажигалок. Правда, у Нектария Светоносного поживиться особо нечем, кроме дизайна хламид, но интерес контор разной глубины бурения бог мог унаследовать у человека…

Сестры притащили из моего гардероба черную утепленную косуху и темно-синие вельветовые джинсы, а сами имели глупость нарядиться хоть и прилично, но, пожалуй, ярковато для этого времени суток. Из-за чего мы дважды вляпывались в мелкие неприятности.

Первый раз я, выйдя из вестибюля метро, где покупал телефонную карту, обнаружил возле Марты и Марии какого-то небритого хмыря.

– Твои, что ли, девки? – спросил он, буквально раздевая сестер мелкими маслеными гляделками.

– Божьи, – отрезал я и в доказательство сунул прямо под его любопытный нос изящную гравировку «НС».

Поскольку гравировка была сделана на кастете, хмырь отстал.

Вторая неприятность поджидала нас возле телефона-автомата с тыльной стороны той же станции метро. Фонарей там было два, а типов с пьяными хамскими рылами – вдвое больше, чем фонарей. Эти четверо не стали прицениваться к Марте и Марии. Они пожелали бесплатно завоевать их симпатии в нечестном поединке со мной.

Неужто я выгляжу как сутенер? Или для некоторых всякий мужчина в компании больше чем одной дамы кажется сутенером? Ну и дикость! Они что, красноармейца Сухова в кино не видели?

– Го-о-о-осподи, благослови! – в экстазе простонали сестры, выстраиваясь на пути чужаков.

Те заржали, а ведь зря. Из всех перпетуумов-мобиле двигатель религиозного фанатизма – самый вечный. Ни смазывать, ни чинить его не надо, ибо колесики-шестеренки приводит в движение энергия чистой веры, амортизации не подвластной и сияющей в веках.

– Благословляю, – разрешил я и отвернулся к таксофону.

Забыл сказать, что Марта с Марией, дав зарок оберегать своего бога, почти год прозанимались в самой дорогой школе телохранительниц и прошли полный курс то ли у-шу, то ли карате. Отметелить четверку нетрезвых дураков для них было не вопрос. Как-то у трех вокзалов они, помню, сразились с полудюжиной уличных кидал. Тем не понравилось, что моя божественная суть шесть раз подряд угадала, под каким из наперстков – шарик.

Словом, участия в разборке от меня сейчас не требовалось. Победа и так была за мной: я мог даже не оборачиваться на звуки резких ударов, болезненных воплей и быстро стихающего топота. Драка сестрам всегда удается лучше, чем ведение домашнего хозяйства.

– Все в порядке, о Нектарий, – вскоре доложили Марта с Марией, возникая передо мной. Вид у них был счастливым, а голоса умиротворенными, как после хорошего бдения во славу Света.

У меня же, наоборот, ничего в порядке не было. Я так и не сумел дозвониться до Максима Анатольевича Лаптева. Сколько ни набирал я семь цифр, слышал в ответ лишь бесполый голос автоматической девушки. Мне сообщали, что аппарат абонента выключен.

Вот чекистское отродье, мысленно ругнулся я. Когда не надо, они тут как тут. Как дело жизни и смерти, их хрен найдешь. Раз уж ты оставил богу номер мобилы, изволь держать трубу наготове. Ну а если архангелы тоже заведут моду отключать свои трубы? Эдак ведь и Судный День придется переносить.

39. МАКС ЛАПТЕВ

– …Скажите, Максим, а зачем еще вытаскивать батарейку из телефона? – не выдержал, наконец, Школьник. Он уже полчаса косился на мой мобильник, который теперь лежал на столе внутренностями кверху. – Это что, профессиональная мера предосторожности? Я-то думал, достаточно его отключить.

Сердюк хрюкнул. Свой мобильник он просто оставил внизу в машине.

– Скорее, это такое популярное лубянское суеверие, – объяснил я. – Довольно бестолковое, кстати говоря. Считается, что сотовых операторов можно заставить переключать любой телефон, даже из нерабочего состояния, на режим «уха». Вроде как ты сидишь и болтаешь, а твой микрофончик в кармане твои же разговоры ловит и передает кому надо… Но это в теории. На практике такого обычно не делают – чересчур много мороки.

– В чем морока? – сразу уточнил любопытный Школьник. Ведущий телевизионной «Угадайки» предпочитал знать побольше, а угадывать поменьше. – Трудно их заставить или переключить?

– Заставить легко, – ответил я. – Намекнуть, к примеру, на пересмотр лицензии по вновь открывшимся обстоятельствам. Да и микрофон активизировать с пульта, в принципе, дело техники. Другое дело, Лев Абрамович, что никому неохота этими игрушками заниматься. Качество сигнала паршивое. Когда человека берут в плотную разработку, то, с мобильником он или без, ему никуда не деться от микрофонов. И дистанционных, и стенных «жучков». А слушать телефоны всех граждан подряд даже технически невозможно. Тотально бдить – на это в нашей бедной стране ни мощностей, ни кадров не хватит. Обычно у нас пользуются случайной выборкой, то бишь методом тыка…

Сердюк, молчавший уже минут двадцать, не мог упустить случая.

– Тут, главное, когда говоришь по телефону, избегать всяких там опасных слов, – важно ввернул он, – типа «бомба», «покушение», «взрывчатка», «героин» и так далее. Компьютер, который ведет поиск, на них нацелен в первую очередь. Но бандюги, Лев Абрамыч, они ведь тоже кое-чего кумекают: опасные слова в разговоре заменяют безопасными. Поди пойми! А в ловушку – это я еще по Безпеке помню – попадают сплошь не те. Деятели кино, скажем.

– Правда? – удивился Школьник.

– Киношники чаще всего и влетают, – подтвердил я. – Был такой сериал по ТВ, «Досье Дубровского». Не видели? По мотивам Пушкина, но как бы в наши дни. Всякие бизнес-разборки, олигархи, наезды, маски-шоу, заложники и красавица Маша, натурально, из ФСБ… Ну и по ходу съемок режиссер со сценаристом любили по телефону поболтать, кого из героев им лучше пристрелить, кого взорвать, где что поджечь, куда спрятать оружие… Естественно, доболтались. Ключевых слов – просто зашкалило, оба однажды попали в утреннюю выборку, а дежурному прапорщику с бодуна втемяшилось: вот они, гнезда мирового терроризма! Хватай гадов тепленькими и сверли дырочки в погонах!.. Поднял тревогу. К тем к обоим понаехала уйма спецназа. Всех, кого нашли, вытащили во двор, положили мордами в снег – включая народного артиста Ульянова… Скандалище, словом, вышел жуткий. Наш генерал потом сам ездил каяться на «Мосфильм», к съемочной группе…

Услышанная история разбудила в душе Сердюка мильон соблазнов. Из него полез попритихший было боевой задор.

– Эту детективщицу, как ее, Таисию, тоже бы могли принять за террористку, – кровожадно размечтался он. – Макс, а давай на нее завтра ваших натравим? И не надо думать, куда ее девать. Утреннюю «Угадайку» она отмается, а потом ее – бах! руки за голову! – и в общую камеру. Плацдарм свободен, да и тетке пойдет на пользу. Я слыхал, наши классики все сидели: и Шевченко срок мотал, и Хвылевый, а Лазарчук тот вообще из кандалов не вылезал, и даже когда его домой отпустили, с собой их унес…

– Может, не надо ее в тюрьму-то? – переполошился жалостливый Лев Абрамович. – Нельзя ли обойтись без спецназа?

– Что-нибудь мы придумаем, вы не волнуйтесь, – успокоил я Школьника. – Все равно идея с прослушкой отпадает. По срокам не поспеем. У нас день в день редко когда считывают. Даже если б ее звали Таисия Бен Ладен и она бы всем сто раз натрепалась о плане взрыва Москвы, ее завтрашние разговоры отследили бы только послезавтра. В лучшем случае.

– Ладно, с тюрьмой я маленько погорячился, – признал ошибку Сердюк. – Особенно насчет общей камеры. Раз эта тетка – ого-го какая мощная, то, пожалуй, она там все вокруг разнесет. А в камере живые люди сидят, и многие наверняка за ерунду…

Школьник придвинул к себе бумажку с планом и обвел единственный незачеркнутый пункт – со словом «Тавро».

– Кроме нее, остальное вроде все утрясли, – в раздумье пробормотал он. – Сценарий, хронометраж, техзадание операторам, отговорки для Татьяны, проход в студию… Минутку! Мы же с вами про режим совсем забыли. Ах, я балда!

– Что такое? Где режим? – насторожился Сердюк.

– К нам же надо пропуск заказывать не позднее, чем за три часа до эфира! – с несчастным видом доложил Школьник. – А за эти три часа барышни из бюро пропусков сто раз успеют удивиться, что на «Угадайку» заявлен Павел Петрович Волин. Кто-нибудь обязательно брякнет Ленцу, хоть в виде анекдота. И Ленц уж точно полезет узнавать, что за президентский однофамилец к нам намылился… Когда приезжал Барышников, мы его и маскировали, и прятали, и прикрывали спинами. Но! Имя засветилось на пропуске – и к середине утреннего эфира балетоманы нам весь газон затоптали. А уж вечером что творилось…

– М-да, проблема. – Я машинально почесал бровь. Этот дурацкий жест я сегодня, словно заразу, подхватил у Сердюка. – А без пропуска вы его никак не проведете? Я вообще не уверен, что у него с собой будет хоть какой-то документ.

– Тогда наш план летит к черту, – поник ведущий «Угадайки». – У нас на контроле сидят сущие церберы. Нет – страшней, чем церберы. Они даже к Кристине Орбакайте час придирались: им, видите ли, не нравилось, что в паспорте у нее нос длиннее. Ей что, справку от пластического хирурга прикажете всюду таскать?.. Еле-еле пропустили, Ленца одного и послушались, со скрипом…

Сердюк снисходительно пожал плечами:

– Вот еще, нашли великую проблему! Дел на три минуты. Лев Абрамыч, сколько у вас там секьюрити одновременно на контроле? Человек пять, небось? Игрушки. Пусть этот возьмет с собой нашего Дюссолье: тот любую охрану так разбросает, что и следов ее с фонарем не найдешь. Легкое боестолкновение – и в дамках.

Школьник вытаращил глаза. К грандиозным идеям моего приятеля он так и не смог привыкнуть.

– Ты рехнулся? – охладил я загоревшегося Сердюка. – Выдумал тоже – «боестолкновение» в телецентре! Любая, самая крошечная заминка перед эфиром – все, плану крышка. Ни ты, ни я не знаем, какие еще рычаги есть у Фокина. И пока дети в его руках…

– Не лечи меня, Макс, – с обидой буркнул Сердюк. – Все можно провернуть культурненько, комар носа не подточит. Уж вряд ли у секьюрити в «Останкино» опыта больше, чем у Жана-Луи. Тот мне сам рассказывал: в молодости, когда он еще в повстанцах ходил, ему было снять часового все равно, что…

– Сердюк! – раздался от дверей голос Козицкого. – Вы опять там третью мировую в одной отдельно взятой Москве устраиваете?

В руках у Василия Павловича был поднос, уставленный кофейными чашками. Пока мы втроем обсуждали стратегию и тактику, старый ас дипломатии добровольно отдался в руки хозяйской супруги и полчаса рассматривал с нею семейные альбомы, картины, сувениры и почетные грамоты. Высокое искусство переговоров, как видим, принесло плоды: Льву Абрамовичу была разрешена еще порция кофе, притом не очень слабого, как раньше.

– Еще раз извините нас, бога ради, – обратился Козицкий к Школьнику. – Мы вас втянули в довольно опасное дело. Будь я на вашем месте, я, может, и не согласился бы на эту авантюру.

– Будь вы на моем месте, вы бы даже не раздумывали, – заверил его ведущий «Угадайки». – Министр культуры, может, еще бы заколебался, но телевизионщик – никогда. Ради рейтинга, какой у меня будет завтра, мои коллеги души бы позакладывали.

– Вот и я про то же говорю, – скромно поддакнул Сердюк, – ради такого дела побить какой-нибудь десяток-другой морд…

Василий Павлович устремил строгий взгляд на своего охранника.

– Договорились же, раз и навсегда, – укорил он его. – Там, где можно все уладить мирным путем, все и надо улаживать мирным путем. Вы словно не в ООН служите, а в штаб-квартире НАТО…

– Не выходит у нас мирным, – завздыхал Сердюк. – Для пропуска на ТВ Волину документ нужен, кровь из носу.

– А чемоданчик на что? – сказал Козицкий. – Волин, в отличие от вас, Сердюк, все давным-давно продумал. Зря вы, что ли, у подъезда той бабки пели хором? Ну-ка давайте тащите его сюда.

И. о. генсека ООН принял от своего телохранителя желтый чемоданчик, раскрыл его, щелкнул пальцами и жестом фокусника вытащил оттуда сразу десяток новеньких иностранных паспортов.

– Мощно! – присвистнул Сердюк.

Да уж, мысленно согласился я, в ПГУ КГБ СССР не дураки сидели. Мастера. Резидент Волин еще не знал, что станет когда-то президентом Волиным, но страховал себя на совесть, по полной программе прикрытия. На всех фотографиях было теперешнее первое лицо России, но имена в паспортах были, разумеется, другие.

– Выбирайте, Лев Абрамович. – Козицкий широким жестом разложил перед Школьником все это богатство. – Абсолютно никому не известные господа. Можете, если хотите, заказать пропуск на гражданина Аргентины Альваро Реверс-Перверте. А можете – на имя Хоакина Де Альмейды, гражданина Мексики. Или, если желаете, у нас имеется сеньор по имени Карлос и по фамилии…

– Один момент! – Школьник сделал предостерегающий жест рукой, раскрыл свой мобильник и, вытащив из него аккумулятор, положил рядом с моим. – Мало ли что… – со стыдливой улыбкой добавил он. – Лучше я тоже побуду немножко суеверным.

40. ЖЕЛТКОВ

«Нужна ли монархия России?» Нет, стоп, это стираем. Слабый заголовок. Не достойный моей замечательной статьи. Как будто доктор политических наук Гэ Эс Желтков сам еще до конца не уверен. Нужна или нет? Орел или решка? Хотя из моих тезисов ясно вытекает: мало того, что нужна, – до зарезу нам необходима!

«Придет ли монархия в Россию?» Уже гораздо лучше. Монархию мы ненавязчиво притягиваем к Мессии. Но, с другой стороны, это и плохо: Спасителя ждут уже две тысячи лет, а барина все нету, барин все не едет. Получается, и царя можно столько ждать? Нет, тоже стираем. Негативные ассоциации. Русский народ разучился стоять в очередях. К тому же опять возникает этот нежелательный оттеночек сомнения в монархии. В ее способности передвигаться. Придет? Прихромает? Доедет ли колесо до Москвы? А в моей статье между тем рефлексией и не пахнет. Все четко – придет, и ура.

«Созрела ли Россия для монархии?» Во-от. Совсем другое дело! Я довольно откинулся на спинку кресла. Интонация по-прежнему вопросительная, а суть иная. Да, мы тоже как бы слегка не уверены – но в чем? Не в монархии. Не в ее величии. Не в ее богоданности. И уж, конечно, не в скорости ее передвижения. А всего лишь в готовности нашей страны дураков принять сей божий дар свыше. Оценит ли Россия его по достоинству? Не заиграет ли свой последний шанс подняться с колен, воспрянуть ото сна, дать по лбу олигархам-кровососам, сплотить ряды, разогнуться, утвердиться, возвыситься и тру-ля-ля, и тра-ля-ля, и трам-пам-пам… еще десять тысяч печатных знаков, считая и интервалы. Как раз на две газетные полосы формата А3, вместе с крупным заголовком, моим фото и тремя картинками на любой вкус. Любителям модернизации твердой рукой – нате Петрушу Первого, либералам – Александра Второго Освободителя. А вы, дорогие женщины, оторвитесь от плиты и примите в подарок пряничную засахаренную Екатерину Великую в блеске славы и целлофана. Все довольны и в воздух чепчики бросают. Монархия forever.

Иллюстрации к статье я подбирал всего минут десять. Без проблем. Корона плюс империя – путь накатанный. Вот если б я сегодня продавал республиканскую идею, с картинками был бы напряг. Керенский? Горбачев? Ельцин? Женское платье. Борьба с водкой. Дружба с водкой. О прочих и говорить не стоит – не на ком глазу отдохнуть. За сотню лет без царя России доставались либо жалкие пигмеи, либо кровавые маньяки. Причем каждого, вне зависимости от их куцых достоинств, Россия сумела виртуозно обгадить. Кого боялась при жизни, того уделывала посмертно. Оглянешься назад – и дерьма до самого горизонта.

С царями у нас все по-другому. Ассортимент побогаче, запаха поменьше. Срабатывает эффект благородной ретроспективы. Чем дальше вглубь, тем меньше деталей и больше лака. Лет через двести-триста любой ночной горшок можно смело тащить в музей: вонь повыветрилась, а позолота осталась. К тому же народец наш туп в истории, и это кстати. Про кого не помнит, того, считай, не было. Задвигаем садиста Грозного поглубже в тень. Федю Малахольного – туда же. Шуйского, Самозванца, Анну-Ванну с ее поросятами, Голштинского Недоумка, Нику-Милушу Обманова – всех в тень, в чулан, под замок и цыц! А уж кого на самое-самое донышко упрятать – так это Курносого Батьку. Про него забыть намертво. Чтоб безо всяких там параллелей, ни-ни. Не нужно…

Я встал с кресла, проследовал к своему бару и под портретом Наполеона хряпнул для поднятия духа пятьдесят граммов одноименного коньячку. Маленького капрала я, разумеется, уважал. Но еще больше я чтил другого француза – с другого портрета, висящего рядом с Бонапартом. У этого не было ни пушек, ни гвардии, ни Тулона, но он всегда оставался победителем. Вечная вам память, мсье Фуше! Наше вам почтение!

Закрыв бар, я еще несколько минут стоял с пустой рюмкой, ожидая, пока «Наполеон» расширит сосуды и просветлит мозги. Вечерний коньяк был у меня прелюдией к Главному.

Это Главное я нарочно откладывал допоздна, разгребая ежедневную рутину. Я горбатился над текстами статей. Давал ЦУ. Намечал линию. Утрясал с редакторами сроки. Пиарил, комментировал, намекал, остерегал. Алармировал, будировал, фраппировал. Дважды изображал «неофицальные источники, близкие к». Дважды пугал народ слухами в офф-лайне. Один раз даже сам чуть не струсил, получив рикошетом собственную же сплетню трехнедельной давности, которая успела обрасти идиотски-паническими «зеркалами».

Торопиться не следовало: на то оно и удовольствие номер один, чтобы не превращаться в дежурное блюдо. Кайф должен быть строго дозирован, по чуть-чуть, упиваться им нельзя. Настоящий ангел мести – не газонокосильщик. Над каждой травинкой ему нужно затратить усилие, тогда ощущения будут сильнее… Ну вот, пора.

Я поставил рюмку, выдохнул и легонько, чтобы не попортить холст, щелкнул мсье Фуше по его аристократическому носу.

За холстом был сенсор. Портрет великого интригана бесшумно пополз вверх, открывая матовую гладь встроенного сейфа. Я немного полюбовался совершенством линий этого вместилища тайн, а затем набрал код: четыре цифры, две латинские буквы, флэш и квадратную скобку. «Confirmation?» – высветил дисплей. Сейф просил устного подтверждения, что я – это я. «Желтков», – интимно прошептал я в спрятанный микрофончик. Послышалось трехсекундное жужжание, а следом за ним – щелчок. Передняя панель, казавшаяся монолитной, разошлась на правую и левую половинки, открывая мне две полки в сейфовой нише.

Сначала я полюбовался содержимым нижней полки. Вытянул несколько футляров прозрачного пластика, стер несуществующую пыль, взвесил в руке пару раритетов. Только очень глупые коллекционеры огнестрельного оружия выбирают экземпляры по принципу древности и, надувая щеки, хвастают друг перед другом заплесневелыми пищалями и ржавыми мушкетами, неизвестно кому принадлежавшими. Я не хвастаю. Я не держу у себя музейного хлама с залитыми стволами и спиленными бойками. Все мои редкости в рабочем состоянии, и у каждой – своя история. Сознаюсь, что вошедшего в анекдоты маузера Дзержинского у меня нет. Зато есть личный «наган» Николая Ежова. Есть один из трех «парабеллумов» Геринга. Есть «кольт», который для Хрущева в 1963 году сделал сам знаменитый мастер Ройфе. Есть последний «браунинг» Бориса Пуго. А из недавних есть, к примеру, именной «макаров», полученный Березой из рук бывшего министра МВД. По моим расчетам, пистолет с таким же трогательным посвящением должны были вручить и Каховскому. Этот уникум, скорее всего, сперли при обыске, а значит, он рано или поздно всплывет и будет у меня в коллекции. Что, по-моему, ничем не хуже боевого скальпа…

Огладив две-три рифленые рукоятки и символически дунув в ствол «смит-вессона», когда-то принадлежавшего Савинкову, я вернул коллекцию на место. Теперь – и только теперь! – я мог обратиться к верхней полке, где меня дожидались «паркеровская» ручка и амбарная книга в кожаном переплете. Замочек на книге был отлит в виде ажурного треугольника, а в него вписан драконий глаз. Вчера я внес в эту книгу одну фамилию, сегодня внесу еще две – одну из семи букв, другую из шести.

Все, кого я сглазил, в порядке очередности попадали сюда, и каждый при этом что-то терял – либо деньги, либо здоровье, либо жизнь. Последних я помечал черными крестиками.

Мое слово било прицельно. Мой сглаз редко оставлял кому-то шансы. Сегодня утром в буфете Госдумы я, дважды скрестив пальцы, мысленно произнес фамилию – и к вечеру мерзавца, посмевшего мне нагрубить, уже отвозили в морг. Автомобильная авария? Кажется, да. Не знаю, несущественно, мне хватит результата.

Что именно произойдет с тем, другим, из шести букв, я тоже еще не знал. Да какая мне разница? Важно, что въедливый сукин сын завтра же поплатится. За то, что уронил Желткова до спора с ним, ничтожным. За то, что имел наглость заподозрить меня – меня! – в копеечной чепухе. За то, что отвлек от великих дел. За его поганую насмешливую улыбочку, которую он слабо прятал, слушая мою речь. Желтков обид не прощает. Я мог сглазить и за меньшее.

«Л-а-р-я-г-и-н», – по буквам вывел я на новой строчке и поставил рядом черный жирный могильный крестик.

«Л-а-п-т-е-в», – написал я строкой ниже и изобразил рядом с этой фамилией прочерк ожидания.

Теперь я должен был закрепить второй сглаз еще одним ритуалом. Я отнюдь не безумец, а сугубый материалист. Мой дар разить словом и помыслом в наш технический век не может, увы, обойтись без некоторой современной машинерии. Сегодня мало уронить заклинание. Надо, чтобы оно достигло цели немедленно.

Я положил мартиролог на место, опустил панель, снова задвинул ее портретом француза и вернулся в кабинет. Где набрал семь цифр телефонного номера.

Человек на другом конце провода сразу откликнулся:

– Фокин у аппарата.

– Здравствуй, Фокин, – ласково произнес я. – Есть проблема…

Я сделал долгую паузу. Привычный Фокин ждал. Ему полагалось терпеливо слушать и быть наготове.

Зверюгу Собаковода удалось приручить не в момент. Поначалу не только он, но даже ничтожный Коля-Лабух пытались встать на дыбы и строить из себя ферзей. Но быстро поняли, кто – они, а кто – Желтков. Наш триумвират есть треугольник, но он вовсе не равносторонний. В нем два катета и только одна гипотенуза. Она – это я. Крепких мышц и изворотливости хватит, чтобы держать кое-кого на поводке. А вот чтобы из такой позиции еще и рулить всей Россией, направляя ее в нужную сторону… Тут, братцы, нужен ум. Подите-ка найдите другого Желткова – маленького шибздика с большими мозгами. Я один такой, а потому все мои прихоти надлежит исполнять. В том числе поддерживать мой Дар.

– Зовут проблему Лаптев Максим Анатольевич, он капитан ФСБ, – продолжил я наконец. – Он меня огорчил. Он плохой человек.

Я опять приостановился. Вновь Фокин смолчал, ожидая от меня завершения команды. Про себя я ухмыльнулся. Есть существа, с которыми нужно говорить на понятном им языке, и Фокин один из таких. Пришлось, как всегда, подтолкнуть его к действию направляющим собачьим словом:

– Фас!

ЧАСТЬ III. ДОГОНЯЛКИ

41. БЫВШИЙ РЕДАКТОР МОРОЗОВ

Генералы готовятся к минувшей войне, утверждал кто-то из современных британцев. Но гораздо раньше него древние латиняне ту же примерно мысль выразили короче: экспериентиа фаллакс. Опыт врет. Точно сказано. Памятуя о том, как лихо вчера расхватывали «Московский листок», я с утра заказал его в два раза побольше, а «Комсомолки» поменьше… Ну и, естественно, промахнулся.

Все вышло с точностью до наоборот. «Листок» сегодня покупали гораздо ленивее, чем какие-нибудь сутки назад, зато бывший комсомольский орган смели у меня до того быстро, что я и себе-то не успел оставить ни одного экземпляра. Хватился, когда отрывал от пуза последний – для моего постоянного клиента, заслуженного инвалида Ивана Лютикова, обделять которого было грех. Отсчитывая ему сдачу с пятидесятки, я сумел лишь скользнуть взглядом по анонсу на первой полосе, набранному аршинными базарными буквами: «Созрела ли Россия для монархии?»

Вот те на! Неужели, поразился я, народ наш одолела внезапная тяга к самодержавию? Правда, еще будучи главным редактором «Свободной газеты», я и сам заказывал такой опрос социологам ВЦИОМа. И те осторожно, с оговорочками и реверансиками, предрекали некоторый подъем интереса к царистской идее. Но чтобы так резко? И вдруг? Чисто российский непостижимый феномен.

– Что, Иван Матвеич, – не выдержав, спросил я у Лютикова, – по монархии соскучились?

– А? Чего? Ну да, по ней, родимой, а то как же! – Заслуженный инвалид хитро мне подмигнул, воровато огляделся по сторонам и приоткрыл номер на середине. – Они на той неделе обещали про нее самые такие подробности. И, пожалуйста, не обманули, черти.

Газетный разворот украшали две огромные тыквообразные груди в окружении целого леса унт, рукавиц, мохнатых шапок и, как мне сперва почудилось, черных концертных фраков. Ах, вот оно что!

Профессиональное «скверное дитя» Анжелика Дадашева эксклюзивно для «Комсомолки» рассказывала про свой блиц-секс-визит в Антарктиду. Прежде чем Лютиков запахнул номер обратно, взгляд мой автоматически выхватил строки: «У пингвина-самца он по форме почти такой же, как у человека, однако в брачный период…»

Ну иллюзионисты! – подумал я с обидчивой неприязнью. За кого ж они нас держат? Редактор внутри меня легко догадался, что царей дали в нагрузку к бюсту точно таким же манером, каким при советской власти в добровольно-принудительный пакет к шампанскому совали еще две банки просроченного минтая. А уж надежный «паровозик» Дадашевой нынче вывезет не только русское самодержавие, но даже свирепую теократию по ацтекскому образцу.

В мои времена политтехнологи еще не были такими наглыми. У нас оставалось немножко совести. Мы клали в пирожки меньше начинки, но, по крайней мере, она там была! Мы лишь отчасти подвирали, втюхивая Ельцина в одном подарочном наборе с демократией или торгуя Лужковым в связке с вымытыми тротуарами. Однако мы не забывали, что все – в одной лодке. Если та красива, но дырява, утонут и покупатели ее, и продавцы. Поэтому кое в чем мухлевать попросту чревато. Империя, прицепленная к бюсту Анжелики, никогда не завоюет Босфора с Дарданеллами…

Погруженный в мысли обо всех этих глобальных закорючках, я чуть не позабыл оставить себе по экземпляру остальных газет. Но, к счастью, вовремя очнулся. С одним «Листком», одним «Курьером» и одним «Коммерсантом» на пузе. Глянцевые радости бабской жизни отлетели у меня еще раньше, поэтому утренний чай я отправился пить налегке, зато с позвякивающим наваром в мошне. О, зи зик омниа! О, если б и дальше было так хорошо! Глядишь – в неделю я наверстал бы упущенное и затянул финансовую рану, которую мне с Димой нанесли ментовские охотники за халявой. Те, что, ободрав нас вчера, нынче на горизонте не мелькали.

За чаем с булкой я развернул прессу и мысленно навострил красный редакторский карандаш Виктора Ноевича Морозова.

Сегодняшний «Коммерсант» излучал скорбь и был полон печальных прогнозов: рупь мельчает даже на фоне худого зеленого, нашу Дуньку опять прокатят мимо Европы, а российская пластмасса, сумевшая на годик-другой сильно подвинуть китайскую, теперь, после процесса Каховского, опустится еще на десяток пунктов.

«Курьер» пыхтел на том же царском топливе, что и «Комсомолка». Но то ли пышных бюстов и секс-пингвинов газете не хватило, то ли немного гонора шляхетского еще осталось в пороховницах… Словом, роль локомотива истории тут была нарочно отведена Сан Санычу Сдобному, а тот, как известно, согласился бы назначить в Петры Великие даже мумию Тутанхамона – лишь бы ему самому разрешили оставаться при ней вороватым Алексашкой Меншиковым.

«Листок» традиционно был силен криминалом. Новость о вчерашнем нападении на ведущего «Угадайки» меня удивила: с тех пор, как Школьника перебросили с культуры на телешоу, Лев Абрамович сделался абсолютно безобиден. Должно быть, решил я про себя, все эти «легкие телесные повреждения» подстроил своему подчиненному сам директор телеканала, бестрепетный Иннокентий Ленц – для того, чтоб подстегнуть и без того немалую популярность передачи.

Новость о гибели депутата Ларягина в дорожном происшествии меня, без дураков, расстроила: как и большинство правых, Денис не был в числе любимых мною политических фигурантов, но он, во всяком случае, никогда не лез в вожди, в клоуны или в лизоблюды…

А вот от последней новости, набранной самой мелкой гарнитурой и заверстанной – явно «с колес» – в самом низу криминальной полосы, я по-настоящему подавился булкой. Долго откашливался, вытирал слезы, а затем перечитал еще раз десять строк официальной сводки. И еще раз. И еще.

Читателей «Листка» извещали, что в Усково спецназом ФСБ задержан подозреваемый в убийстве видного бизнесмена Звягинцева бывший гражданин России, а ныне норвежский подданный С., по образованию историк. Труп найден. Орудие убийства (молоток) тоже найдено.

Не было в этой заметке лишь одной малости: сколько я ни пялился, даже слабого намека на гражданку Сусанну З. я не обнаружил!

42. МАКС ЛАПТЕВ

Операция «Буря в кабинете» продолжалась уже двадцать минут, и до конца-края ее было далеко. Огромный кипящий паровой котел марки «Генерал Голубев» казался набитым под завяз гневом и децибелами. Шеф орал на меня так, словно это была последняя возможность в его жизни сбросить давление, выпустить наружу побольше горячего пара, а потом сюда сбегутся белые халаты с резиновой затычкой и вглухую опечатают орательно-ругательный клапан на веки вечные.

Стеклопакеты в окнах, зажигалки на полке, часы у стены, бутылка за книжным рядом – все, что вроде бы уже привыкло к громовым раскатам хозяина, сейчас вибрировало и колотилось, тряслось и содрогалось, словно в первый раз. Лишь случайная гостья, мельхиоровая ложечка, забытая в стакане из-под утреннего чая, не поддавалась всеобщему психозу: она имела мужество вызвякивать верхнее «ля» только в те секунды, когда сердитая ладонь Голубева пролетала уж слишком близко от подстаканника.

Генеральские вопли мне не в новинку. Мне и прежде частенько перепадало от шефа не по делу, или за компанию, или по причине одного только скверного его настроения. Но сегодня он был ко мне вопиюще – я бы сказал, демонстративно! – несправедлив. Безо всяких на то оснований он приписал мне все мыслимые и немыслимые промахи нашего отдела, раздраконил мои методы работы и свел к нулю мои личные заслуги, в том числе отмеченные ранее им же самим. После такого мрачного вступления были, наконец, объявлены мои последние по времени проступки: оказывается, капитан Максим Лаптев задействовал вчера спецназ Володи Рябунского, не имея к тому достаточных оснований, а также заведомо предвзято отнесся к вдове покойного Звягинцева. Чью виновность еще, между прочим, надо доказывать в суде. Пока же означенная мадам отпущена на волю с надлежащими извинениями…

– Товарищ генерал, у нас ведь есть показания свидетеля! – проявил я характер, плюнув на испытанную тактику молчания энд раскаяния во время разноса у шефа. – Господин Морозов подтвердил, что Сусанна при нем признавалась: она стала вдовой по прямому сговору с этим Сергиенко! И потом, угроза убийства самого Морозова – это разве не факт?

– Не факт! – Голубев с размаху треснул кулаком по столешнице. Своевольная ложечка выпрыгнула из стакана и приземлилась среди бумаг. – Ничего не факт! Сергиенко все берет на себя. Все, понимаешь? И убийство, и киднэппинг. Мы имеем показания одного Морозова против показаний одной Звягинцевой. Любой адвокат рогом упрется в мотив личной неприязни редактора к Сусанне, и вместо свидетеля у нас просто ноль… Какого хрена твой Морозов вообще поперся в Усково? Какого хрена ты занялся самодеятельностью? Я тебе велел что? По-быстрому разрулить ситуацию. То есть не делать работу за ментов, а собрать ровно столько данных, чтоб сволочная мадам заткнулась и не пачкала зазря фасад Конторы… А ты куда полез? Мало нам своих заковырок, так еще в эмвэдэшный хомут впрягаться? Я такого приказа не отдавал!

Услышав последнюю фразу, я приуныл. Это была наихудшая из голубевских реакций, модель номер три: на генерала надавили сверху, а он отыгрался на мне. Хотел бы я узнать, кто тот большой человек, который спас от проблем сребровласку Сусанну?

– Наше счастье, что дело для нас непрофильное и мы его легко отфутболиваем ментам! – продолжал надрываться шеф. – А если б оно было профильным? А если б ты на Нагеле так же лопухнулся?! На Хатанге? На Партизане? На Данилове-Заточнике?!

Вопросы не требовали ответов, да и не хотелось мне больше вякать. Обычно генеральские разносы я стараюсь вытерпеть как недружественное явление природы. Мол, град иссякнет, гроза уйдет, солнце вернется, и надо всего лишь переждать положенный срок. Однако сегодня крикучее настроение шефа было особенно некстати. Оно отсекало саму возможность моего единственного запасного варианта в деле с Волиным. На Самый Крайний Случай.

По правде сказать, еще вечером я мысленно прикидывал: если у нас все начнет разваливаться и если план нашей маленькой сборной потерпит фиаско, я открою карты Голубеву. Тут уж не до конспирации. Расскажу все – и пусть он решает, что делать.

Теперь этот шанс отпадал. Начисто. Когда моему начальнику сверху вставляют длинный фитиль, убеждать его хоть в чем-то, что сложнее таблицы умножения, – дохлый номер. Толку ни малейшего. Ты разгласишь без пользы чужой секрет, и тебя же обзовут ненормальным дебилом и срамом Конторы… Нет, конечно, через сутки фитиль догорит, и Голубев опять станет вменяемым. Но этих суток у нас нет. Выходит, кроме меня, Школьника, Козицкого и Сердюка с его орликами, Волину сегодня не в силах помочь никто.

Я слушал генерала и думал о том, какое меня ожидает будущее. Шеф откричится, утрет пот, объявит мне Строжайший Выговор, лишит премии, прогонит с глаз долой. В позорный отпуск. На неделю. Которая потом усохнет до трех суток: кто вкалывать-то будет?

Единственно положительное во всем этом безобразии – моя свобода рук на сегодняшний день. Она-то мне очень-очень нужна…

– …выговор! – подвел итог Голубев, вытирая раскрасневшееся лицо. – Самый строгий, какой ты можешь себе вообразить. О премии за Нагеля даже не заикайся. И проваливай, чтоб я тебя мес… неделю здесь не видел! Кру-гом! Шагом марш отсюда!

Я развернулся через левое плечо, щелкнул каблуками и покинул генеральские апартаменты. Тугая дверь выстрелила мной почти до середины приемной. Секретарша генерала Сонечка Владимировна сострадательно кивнула мне вслед. Это означало, что правда на моей стороне. Человек, выходивший от Голубева после разноса, мог заслужить ее сочувствие в одном случае: если был невольником чести с головы до пят. Как я сегодня.

Зайдя в рабочий кабинет, я не поторопился собирать вещички. Прежде надо было выдоить побольше информации из чуда-юда по имени FSB-Info-Net – нашего внутриконторского Интернета. Здесь не было ни залежей mp3, ни порносайтов, ни Болтливого Блокнота, зато имелось множество ценных сведений, не доступных для других. Отпирался Сезам, конечно, по особому индивидуальному паролю. Его мне Голубев то милостиво давал, то сердито аннулировал, то снова давал, то опять отнимал, и сам, в конечном счете, запамятовал, есть у меня ключик или нет. Сейчас он был. Я вошел в сеть и дал команду скачивать все имеющееся по теме «Президентская обслуга». Какой-то улов должен был приплыть обязательно: СБ главы государства не имела отдельного Info и пользовалась нашим; закон сообщающихся сосудов действовал в обе стороны.

Четверть часа спустя я получил папку размером в пятьдесят мегабайт и сделал две резервные копии. Одну скинул на компакт, другую, выйдя из сети, стал рассматривать уже не торопясь – благо до встречи с Козицким и Сердюком время еще оставалось.

Число персоналий превысило мои ожидания, и при этом наполняемость каждого файла оставляла желать лучшего. Некоторые содержали самый минимум сведений. Фото, ФИО, кадровый листок учета, пару медицинских справок и очень изредка – что-то из хобби. Женщин я сразу отложил на потом, сосредоточась на мужиках. Вскоре выявилась любопытная закономерность: до четверти обслуги, принятой сравнительно недавно, имели в прошлом то или иное касательство к «семейству псовых». Один прежде трудился проводником СРС – служебно-розыскных собак, другой пару лет назад подвизался заводчиком элитных пород, третий раньше служил егерем в охотохозяйстве, четвертый имел за плечами опыт работы в собачьей парикмахерской, пятый когда-то ударно вкалывал в ветлечебнице… шестой… седьмой… десятый…

М-да, все эти ребятки из клуба «Гав-Гав» густо столпились вокруг президента. Плотно. Не вырвешься. А помочь им заполучить должности охранников, референтов, секретарей и прочих людей-на-подхвате мог, естественно, лишь один человек. Фокин.

Людей, хоть как-нибудь связанных с музыкой, в этом списке было меньше, но они тоже присутствовали. Я мечтал о десяти, максимум пятнадцати, а получил двадцать две подозрительные личности с консерваториями, институтами, музучилищами, музыкальными школами в послужном списке плюс еще двенадцать сомнительных граждан, которые когда-то посещали музкружки во Дворце пионеров либо играли в школьных рок-группах или вузовских ВИА. Если добавить сюда двух самоучек – один раньше был ди-джеем на дискотеке, а другой звенел литаврами в полковом оркестре, – то мы получали, в совокупности, тридцать шесть вопросительных знаков. Тридцать седьмым стал бывший регент церковного хора, которого я, поколебавшись, занес в общий список. Каждый имел дачу или что-то похожее на дачный домик не дальше восьмикилометровой зоны от МКАД. Значит, любого из этих граждан можно было, при желании, отнести к Музыкантам. Но какой же из них? И, главное, как мне ухитриться вычислить его до вечера?

Я не поленился распечатать все тридцать семь мини-досье, чтобы разложить их на столе в виде пасьянса. Однако у меня было чересчур мало данных, и ничего путного не вырисовывалось: сколько я ни тасовал листы, у меня никак не выходило сократить список хоть на одну позицию без опасений, что упущу как раз нужную. Даже как будто наименее подходящий из всех, полковой литаврист, мог – по иронии судьбы – оказаться Тем Самым…

В самый разгар пасьянса мобильник сыграл «Темную ночь», и смутно узнаваемый голос спросил у меня:

– Это Лаптев? Максим Анатольевич?

– Он самый, – подтвердил я. – А с кем, простите, я говорю?

– Господи! – вздохнули в трубке. – Мне что, обязательно произносить мое имя вслух? Если чуть-чуть подумаете, сами его назовете. Только, ради бога, сделайте это про себя. Вчера мы с вами разговаривали о яйцах, стихах и прочей чепухе… Вспомнили?

Эти «яйца» открыли мне глаза. В памяти у меня возникли белый парадный мундир космонавта и узенькая бородка Конфуция. Ну да, разумеется: Нектарий, он же Фердинанд Изюмов. Бывший писатель, а ныне трудящийся Высших Сфер.

– Если вы хотите продолжить со мной о чепухе… – начал я, поглядывая на часы. Трепаться с божеством, мелким или даже крупным, мне сейчас было не с руки.

– Нет. Совсем о другом, – веско перебил меня божок Изюмов. – Дайте мне пять минут и постарайтесь мне поверить.

43. BASIL KOSIZKY

За ночь Сердюк немного покопался в чемоданчике Волина и чуть свет ввалился ко мне с новыми гениальными идеями.

– Эх, Василь Палыч, какого я вчера дурня свалял! – сообщил он, таинственно пряча что-то у себя за спиной. – Эх, правы вы были насчет музыкантов! Никакой стрельбы или там серьезного мордобоя – ничего такого не треба. Пусть только Лаптев добудет список, а уж дальше мы все вычислим гуманитарненько, в духе ООН…

Не успел я удивиться превращению ангела смерти в голубя мира, как мой бодигард торжественно вытащил из-за спины небольшой флакончик с серо-зеленой этикеткой.

– Гексатал! – гордо объявил он мне. – Концентрированный. Если развести его водой, тут хватит на триста полноценных доз!

– Что еще за гексатал? – встревожился я.

Когда я вижу, как Сердюка распирает доблесть, это значит одно: спокойной жизни конец. А уж если ему что втемяшится, очажок немедленно надо гасить. Иначе потом не расхлебаешь. Не так давно в Восточной Африке я зазевался, и мой бодигард на первых руандийских мирных переговорах между тутси и хутту стал грубо подсуживать последним. Едва не вспыхнула драка на высшем уровне, с участием верховных вождей обеих народностей. Как позже выяснилось, Сердюк из какого-то дурацкого американского фильма вынес бредовую мысль, что тутси – племя трансвеститов. Мужчин же, переодевающихся в дам, он с некоторых пор активно невзлюбил. Намекая, что у него с ними кое-какие личные счеты.

– Гексатал, Василь Палыч, это вещь, – с радостной улыбкой доложил мне Сердюк. – «Суперсыворотка правды». У нас в Безпеке пробовали еще пентатал натрия, но тот был гораздо слабей, и человеку на другой день намного хреновей. А этот прямо цимес! Киевский торт с ромовой начинкой! Никакого сравнения.

– Вы что, на себе его испытывали? – недоверчиво спросил я.

– А як же! – Сердюк хлопнул себя по груди. – Тогда же в Безпеке и испытал. Помню, заперся в комнате с одним включенным телевизором и накатил себе десять эмгэ внутривенно. Часа через два, когда все кончается, чувство – как будто стакан самогона принял, но без вреда для печени. Только башка гудит… Надежней всего он, понятно, действует на тех, кто уже вот-вот копыта откинет – у них сто процентов гарантии. Но и здоровые кони, вроде меня, сопротивляются с трудом. Я минут двадцать продержался, а потом спекся: сел у телевизора и дикторше с канала «1+1» о себе такого порассказал, чего в нормальном виде даже маме родной, Вере Петровне покойной, ни в жисть бы не решился.

– И как же вы хотите использовать гексатал в нашем деле? – осведомился я. – Нам же, не забудьте, человека еще нужно найти. А кто ничего не знает о детях Волина, ничего и не скажет. Мы ведь не хотим всех подряд этой штукой тестировать? В том списке их, может, человек двадцать будет или поболее…

– И я про то же толкую, Василь Палыч! – закивал Сердюк. – Всего двадцать душ! Тут и двести будет не проблема. Говорю же, флакончик на триста доз можно развести, я эту расфасовку знаю. Инъектор здесь тоже есть, все в комплекте. Ловим народ по списку, заводим к нам в машину по одному, чик – и через минуту можно вопросы задавать. Чисто, культурно, без крика, без насилия – все как вы любите.

– А как быть с теми, кто откажется за вами идти? – спросил я.

– Тем, конечно, придется разок по морде, – подумав, признал мой охранник. – Но вы не волнуйтесь, Василь Палыч, все можно сделать по-интеллигентному. Спросить там, допустим, который час, или закурить, или как проехать к Мавзолею. Можно еще сказать: «Мы из Горгаза!» – если кого прямо дома удастся перехватить… Или вот другая хорошая идея, на запас. Волин же сам пишет, что за ним ходит, в основном, тот собачник. Под видом телохранителя. Значит, и в Большой сегодня он тоже с ним придет. Я вчера-то в Кремле к нему приглядывался, от нечего делать. Тренированный он, да, но не сказать чтобы очень. Как спектакль начнется, свет погасят, я его прямо в ложе пригну под шумок – и дозу. Он сам нам споет кенарем, и кто такой Музыкант, и где дети…

– Ну а если сам Фокин возьмет да не пойдет в театр? – полюбопытствовал я. – Скажем, передоверит Волина своему обычному секьюрити? Тот может всего не знать, и что тогда?

– Изобретем чего-нибудь, – с подъемом отозвался Сердюк. – Я пока доз двадцать по-любому разведу, в резерв, а там уж и Макс скоро появится. У него, будьте уверены, идей побогаче моего. И про чемоданчик Волина вы тоже не забывайте: в нем еще до фига полезных штук для всяких ситуаций – разве что смокинга нет.

Смокинга в «тревожном» чемоданчике резидента действительно не нашлось, зато там были черное трико и маска ниндзя в комплекте с бухтой тонкого и прочного каната; карабин на канате был тоже угольно-черного цвета и не бликовал. Кроме того, имелись два пистолета с глушителями, солидный запас патронов, три гранаты, миниатюрная рация, а также еще много разных мелочей. В том числе несколько тюбиков, которые мой бодигард сперва принял за пищевые концентраты и вознамерился попробовать. Но, к счастью, вовремя приглядевшись к значкам на упаковке, для начала попросил меня перевести убористую инструкцию на английском. Оказалось, то были биостимуляторы для экстремальных случаев: с ними можно было трое суток не есть, не спать, не поддаваться алкоголю. Сердюк, умеющий спать мало и побеждать зеленого змия одним количеством закуски, снисходительно назвал эти тюбики детским садом.

Больше всего споров у нас вызвал металлический цилиндрик с буковкой «А» на корпусе. Я предположил, что это либо витамин А, либо какое-нибудь отпугивающее средство от акул. У Сердюка нашлось целое множество интересных версий – от алмазного бура до маленькой атомной бомбы с тактическим мини-зарядом.

Проверять каждую из версий, особенно последнюю, никто из нас не рвался. Очевидно, что хозяин чемоданчика легко развеял бы наши сомнения, но до вечерней встречи с Волиным оставалось еще много времени. За эти часы нам предстояло решить проблему посерьезнее. Тут я больше всего надеялся не на Сердюка, а на Максима Лаптева: к одиннадцати, когда мы встречались с ним, он обещал принести хотя бы часть разгаданной головоломки…

В назначенный срок Лаптев запрыгнул в наш лимузин, стоящий неподалеку от книжного магазина «Библио-Глобус», и сказал нам с Сердюком без долгих предисловий:

– Здравствуйте. Похоже, я теперь знаю, где дети и кто Музыкант. Только давайте поедем отсюда потихоньку – не хочу светиться поблизости от нашей Конторы. Иначе вопросов не оберешься.

Я дал знак водителю. За рулем сегодня сидел Жан-Луи Дюссолье. Все три ооновских шофера получили выходной, и, конечно же, мы больше не ездили неэкономной кавалькадой. Ради дела я счел возможным пренебречь ритуалом – да простит меня Генассамблея! С утра Палинка запарковал второй автомобиль неподалеку от Театральной площади, присматривая за главным входом в Большой. Шрайбер на третьей машине курсировал туда-сюда по Рублевскому шоссе в пределах восьмикилометровой зоны и ждал наших указаний.

– Ну где они? И кто он? – Нетерпеливый Сердюк дернул своего приятеля за рукав, едва только машина тронулась с места.

– Они в Жуковке, поселок «Жуковка-Люкс». На даче Николая Соловьева. Вы, Василий Павлович, почти правильно все вычислили с пирамидой власти: он действительно был долго в президентской обслуге – преподавал, скотина, музыку этим же самым детям. Но теперь он министр культуры, а это уже другой, номенклатурный, список. Если бы не везение, я бы еще месяц мог его искать.

– А откуда ты все быстро узнал? – не отставал мой бодигард.

– Бог подсказал, – с серьезным видом сообщил Лаптев.

– Погодь, Макс, но ты же сроду никогда не верил! – оторопел Сердюк. – Тебя чего, ксендзы охмурили?

– Никто меня не охмурял. – Лаптев, наконец, улыбнулся. – Я сейчас все расскажу – и ты тоже вместе со мной уверуешь… Да не дергайся ты, пожалуйста! Это совсем маленький, нестрашный бог. И человек он вроде тоже ничего.

44. ФЕРДИНАНД ИЗЮМОВ

– Право руля! – скомандовал я сестрам. – Очи – долу! Налево не смо-треть! Марш-марш!

Марта с Марией подчинились приказу. Они уперлись взглядами в землю и дружно свернули в переулок направо, трех шагов не дойдя до моего портретного билборда, вывешенного энергетиками над автомобильной развязкой. Сам я на портрете был хорош, спору нет. Орлиный полупрофиль, мудрый прищур, светлое чело. Ну прямо Ленин с новогодней открытки – только броневика и Крупской не хватает для полного кайфа. А вот текст под картинкой кое в чем отличался от того, который был у меня на листовках. Не то сознательно, не то машинально «Мосэнерго» подгадило моему имиджу: исчезли большие буквы в местоимениях «Него» и «Ним». Из богов меня низвели в какие-то заурядные святые! Будь на моем месте Ра, Гелиос или хотя бы Ярило, они бы давно взгрели этих невежд за попрание статуса. Хамье. Уж небось в титуле их рыжего ведомственного бога никаких напрягов с большими буквами нет!

Подлянка энергетиков, однако, не испортила моего радужного настроения. Со второй попытки я выполнил-таки гражданский долг, заплатив при этом только за телефонный звонок. Дешево и скоро.

К моему удивлению, разжевывать этому Лаптеву сильно не пришлось – словно он уже заранее поверил, что президентских деток могут тайком украсть. Его сразу интересовало, кто и где. Благодарил он меня за помощь вполне искренне, но, по чекистской привычке гнать волну, тотчас же посоветовал спрятать девушку подальше, да и всем прочим быстрее лечь на дно, как подводная лодка. Нишкнуть, затаиться. А то придет серенький волчок и укусит за бочок.

Ага, ухмыльнулся я про себя, жди-ка! Щас побежим, только вот галошки наденем. Раз уж папенька Ады-Адажио вчера и позавчера не почесался найти свое чадо, с чего бы ему проснуться сегодня? И откуда ему знать про то, что дочка именно у нас? Нет уж, извините, мы ложиться на дно пока обождем. Мы еще на поверхности подышим. Минюст, Совет по культам, мэрия, заклятый дружбан Лабриола – все они подпрыгнули бы от счастья, кабы земной бог Нектарий Светоносный, убоявшись химер, добровольно распустил ряды, попритух и прикинулся шлангом.

Не дождетесь. Не на таковского напали. Были времена, когда в наш только что отремонтированный домик являлись один за другим пожарник, участковый, выводитель крыс, канализатор, санврач и прочие недобрые люди. И каждый по-своему курлыкал: мол, ребята, место опасное – очень сухое, слишком заболоченное, чересчур тихое, адски шумное, а также непрочное, нестойкое, сыпучее, вонючее. Поэтому неплохо бы нам рвать отсюда когти.

Каждому мы давали мягкий, но жесткий отпор. Запомнился мне визит сейсмолога. Едва он начал раздувать щеки и раскидывать понты, я отвел его к адептам. «Дети мои! – провозгласил я. – Мы живем, под собою не чуя страны. Факт. Но значит ли это, что земля нас не держит? Верите ль вы, что коллега Гефест поколеблет почву и фундамент нашего духа? Верите ль вы, что старик Аид снизу сокрушит наши своды?» Адепты дружно заголосили: «Не-е-е-ет!» – поскольку читали Куна и знали, что олимпийский кузнец-хромоног своих божьих корешей понапрасну не сдает, а шефу Тартара со мною делить нечего. «Вот видите, – строго попенял я гостю. – Ни владыкам небесным, ни царям подземным, ни жилкомхозу не пошатнуть братства Света. Мы законно зарегистрированы. А если что, за нами не заржавеет и в Страсбургский суд подать. Он недоступен звону злата, его на кривой козе хрен объедешь». Спец по землетрясу дрогнул, а я покрыл его шестерки своими козырными справками: когда Москомимущество, ошалев от жадности, впаривало мне эту одноэтажную рухлядь по цене пентхауса, то и с почвой, и с водой, и с воздухом все по документам было в ажуре…

– Стоп-стоп! Тпрру! Не туда! – Я придержал Марту с Марией, которые, пройдя переулок, хотели по привычке свернуть налево, к нашей обители. Рано. Раз уж я с утра вышел развеяться, не будем торопиться. Небольшой финансовый променад только на пользу. – Мы, о сестры, направим стопы прямо, ибо дух гуляет, где хочет, и неисповедимы пути мои. Вон там, в трех кварталах отсюда, есть одно славное торжище. Мимо него, милостью моей, пройдет нынче наша стезя. Мария, мои пластиковые карточки у тебя с собой?

Славное торжище называлось «Кожаный рай», что отчасти выглядело богохульством, а отчасти навевало мысли о любимых прикидах моих бывших педиков. Но товар здесь был отменный, слов нет. Лучший в Москве. Я давно присмотрел тут сумочку из искусственной лайки, по цене и качеству – не ниже натуральной. Когда-то давно, в прошлой жизни, я сшил себе почти такую же из шкуры настоящего крокодила. Но крокодила было не жаль, да и попался он мне уже практически дохлым. А вот забивать лайку ради сумочки я не стал бы ни тогда, ни теперь. Для чукчей, говорят, это и вовсе кощунство. Все равно как прирезать родные «Жигули».

По дороге к заветной сумочке мы дважды тормозили. Сперва Марта с Марией замедлили шаг у витрины небольшого бутика «Женские мелочи». Насколько я знаю сестер, ничего полезного для них в этой витрине не было. Но против шопинга сами боги бороться бессильны. Сестры стали так возбужденно перешептываться и так жалобно поглядывать на свое божество, что я сдался. Ладно, пользуйтесь моим хорошим настроением. Грабьте фонд Нектария Светоносного. Десять баксов ушло на лиловый флакончик со слезоточивым газом «черемуха», а еще двадцать – на полицейскую дубинку made in Taiwan. Не знаю, какова она в деле, но выглядит премиленько.

Второй раз замешкался уже я – у входа в художественный салон. Отмену вегетарианства мне хотелось закрепить новым натюрмортом для кухни. Сейчас там висело нечто аскетическое, с двумя луковицами и пачкой вермишели. Но под договор с микояновцами было бы не грех повесить на это место, для аппетита, что-нибудь посочнее, поколбасней, в духе старых фламандцев. Увы, я без пользы потратил здесь полчаса. Если не считать двух березовых пейзажей и десятка худосочных ню, салон был набит парадными портретами каких-то толстомясых царей и королей. Может, они и были бы уместны на кухне – но только на кухне у каннибалов…

В кожаном магазине, куда мы все-таки добрались, нам пришлось еще ждать: продавщица была занята с крашенной под седину, но довольно молодой бабенкой. Та вздумала купить сразу полдюжины чемоданов и нетерпеливо постукивала пальчиками по прилавку, дожидаясь, пока проверят исправность всех замков, «молний» и защелок.

– Мадам собирается в отпуск? – из вежливости спросил я.

– Отвали, чучело. – Крашеная нервно передернула плечиками.

Марта с Марией сразу подобрались, подтянулись, насупились, готовые наказать святотатицу. Но я сурово качнул головой: даже, мол, не мечтайте, дурынды. Пусть себе бранится – этой можно.

Торопливая мадам была весьма хороша собой. Среди моих адептов женского пола подобные куколки не встречались. Что и к лучшему, пожалуй. Нетрудно сохранять обет воздержания в компании сестричек-амазонок, запасть на которых можно только ночью, в густом тумане, с налитыми до краев зенками. И чертовски трудно быть богом, когда рядом ходят такие ангельские ножки, неся такой божественный бюст. Никакая чудо-хламида не спасет от соблазна…

– Слушаю вас. Что вы желаете приобрести?

Продавщица отпустила, наконец, крашеную мадам, и трое магазинных юношей стали вытаскивать за ней скрипящую гору пустых чемоданов. Сквозь стекло витрины я видел, как посыльные толпятся у припаркованного под окном «Вольво» мадам. Они кое-как запихивали покупки в багажник и ногами отлягивались от лохматого собачьего страшилища. Потом машина с визгом умчалась.

– Сумку желаю, – сказал я грустно и ткнул в первую попавшуюся.

Шопинговать мне отчего-то расхотелось. Настроение резко упало. И дело было не в слове «чучело», которым меня припечатала мимолетная красотка, уехавшая вдаль с грудой новеньких чемоданов и злой собакой. Сердце мое заныло от непонятной тоски. В животе моем заурчало от нехорошего предчувствия. Нос мой уловил в воздухе тонкий скверный запашок близкой беды.

Предчувствие, сердце и нос не обманули. Нас с сестрами и нашу обитель Света разделяло еще два квартала, а запашок беды превратился в устойчивый и тяжелый запах пожара. Прогулочный шаг мы сменили на шаг деловой, потом на легкую спортивную пробежку, а последнюю стометровку до дома я уже преодолевал в резвом темпе, подобающем не столько богу, сколько скаковой лошади.

Но мог бы, собственно, уже не торопиться. Дома не было.

45. МАКС ЛАПТЕВ

Даже пролетариев всех стран не соединишь за три копейки, а уж организовать Объединенные Нации тем более стоит денег с большими нулями. Потому-то и охрану первого лица ООН содержат не скупясь. До сегодняшнего утра я мог судить о бюджете службы секьюрити, главным образом, по зарплате моего приятеля, которой он от души похвалился еще вчера, сразу после нашей встречи.

Теперь же, уставясь в экран, я окончательно понял: нации не экономят на безопасности объединенного генсека. Недаром Сердюк сейчас разыгрывал из себя Али-Бабу в золотом погребе Магриба. Мне же следовало округлять глаза и восхищенно цокать языком.

– Детка, хорош пыжиться, – разозлился я наконец. – Лопнешь. Как и всякий совестливый буржуй, ты должен слегка стыдиться окружающей тебя безумной роскоши.

– Стыдно – это кому нечего показать, – объявил мне Сердюк, – а нам есть что. Возьми крупный план. Ну как тебе картинка?

По уровню хайтековской экипировки охрана генсека ООН опережала нашу Контору на год, как минимум. А то и на два – если судить о качестве следящей техники. На таком удалении объектива от объекта мы получали на мониторе цветную картинку дивной четкости. Причем находились мы в центре Москвы, со всеми ее электрическими полями и безумными радиопомехами, а Шрайбер с мини-телекамерой занял позицию на горочке примерно за километр до «Жуковки-Люкс». Действовал он быстро. Получаса еще не прошло, как Сердюк передал ему, куда ехать, – и вот уже охранник прибыл на место и застопорил авто якобы с целью мелкого ремонта.

Камера лежала на капоте под видом ящичка с инструментами. Пока австриец, симулируя бурную деятельность, озабоченно сновал вокруг машины то с масленкой, то с отверткой, то с разводным ключом, мы могли дистанционно управлять всеми тремя объективами – в том числе одним инфракрасным.

Изображение у нас на мониторе было безупречным. Сердюк имел все основания хвастать аппаратурой ооновских секьюрити. А поскольку Шрайбер нашел высокую точку обзора, нам удалось разглядеть и нужную дачу за стеной, и даже полдома на соседнем участке.

Но во многом знании есть, увы, многие печали. С каждым крупным планом таяли наши надежды. То, что мы теперь наблюдали, сводило шансы пусть не к нулю, но к довольно жалкой цифре. Окажись со мной ребятки Рябунского – и тем бы не посчастливилось так легко проникнуть внутрь. Впрочем, о спецназе следовало забыть вовсе: все получившие выговор Голубева автоматически лишались права пользования «подстанцией» на месяц или три – в зависимости от тяжести проступка. Мой позывной «два сорок два» был блокирован с той минуты, как за мной закрылась дверь генеральского кабинета.

К сожалению, поселок «Жуковка-Люкс» охраняли намного тщательней, чем «Усково-3». Кирпичная стена по периметру смотрелась гораздо неприступнее благодаря столбикам лазерной сигнализации, которые поганками выглядывали из-под земли через каждые десять метров.

Не довольствуясь чудо-сигнализацией, тамошняя охрана двигалась вдоль забора на поводках у здоровенных барбосов. При этом дежурные при воротах не проверяли документов въезжающих, зато тщательно рассматривали лица тех, кто сидел за рулем: вероятно, охране был лично известен каждый. Едва ли какому-нибудь незнакомцу удалось бы без ущерба для здоровья попасть внутрь.

– Да-а, такую крепость только с артиллерией брать, – горестно посетовал Сердюк. – Будь мы сейчас в Нью-Йорке, я бы тебе хоть систему «Пэтриот» добыл, с тройным боекомплектом. Про кадры я уж не говорю, не вопрос! Человек двадцать легко бы снял с охраны Генассамблеи. Там пятьдесят лишних долдонов с во-о-от такой квалификацией только чипсы трескают и диетколой забулькивают!.. Но здесь могу тебе одного Шрайбера уступить, а дальше все, край, кадры кончились. Ты ж понимаешь – оголить босса мне никак…

По закону подлости, участвовать в самом главном сражении дня Сердюку было нельзя. Пока не начнется спектакль, вломиться на дачу Музыканта мы не могли. Спугнем Фокина – все пропало. План Волина жестко связывал во времени два освобождения: детей – на даче, а его самого – в театре. Сердюку полагалось быть при Козицком, в Большом, чтобы обеспечить Волину выход из ложи. Дюссолье должен был сопроводить беглеца в «Останкино». А Палинке предстояло дежурить с той стороны дверей в ложу и усыплять бдительность президентского конвоя. Таким образом, мне доставался один помощник.

– Если бы как-нибудь незаметно вас вдвоем через стену закинуть, – бормотал мой приятель, переключая камеру то на ворота, то сразу на дачу… Чтобы р-раз – и вы еще здесь, за периметром, а потом вы р-раз – и уже там. Внутри-то все проще, когда вас не ждут. Пять человек против вас двоих, плюс фактор внезапности. Ты не гляди, что австриец на вид такой рыхлый. Он четверых завалит, проверено, а тебе всего один останется. Ну или два, если, скажем, двух ихних собак принять за одного человека.

Число охранников внутри дачи нам удалось посчитать не без помощи той же техники. Понятно, что за километр даже инфракрасный объектив камеры Шрайбера мог не учуять всего, но общий расклад по тепловым пятнам был примерно ясен. Пять больших силуэтов – охрана или обслуга. Два силуэта поменьше – дети. Два еще меньше – собаки. Кстати, о двух псах, отцовских овчарках, рассказала и дочь Музыканта. Худо-бедно она описала Изюмову еще расположение комнат, но прочей конкретикой не владела: последние года полтора на даче она не жила, а про пленных детей узнала – как она сама выразилась – случайно. И вроде бы отец еще не в курсе, что она знает. Хорошо, если так. Но в любом случае я дал совет Изюмову девушку спрятать. Надеюсь, слова мои дошли до божественных ушей Нектария Судьбоносного или как его… Хотя нет, кажется, у него в титуле было что-то со светом. Светолюбивого? Светофорного?.. Ох, похоже, я не выспался, башка туго варит…

– Макс, Макс, ты чего, заснул? – Сердюк больно толкнул меня в плечо. – Не дрыхни, старик, тут у Василь Палыча образовалась шикарная идея, просто бьютифул! Василь Палыч, можно, я озвучу ее сам, попроще для его мозгов?

Оказывается, я все-таки задремал на пару минут, и за это время и. о. генсека ООН додумался до очевидной вещи. Наверняка Козицкий изложил все мягче, без экстрима, но в исполнении Сердюка опять получился голливудский боевик с оттенком фильма ужасов. Значит, Шрайбер проследит за машинами дачников, которые выезжают за ворота «Жуковки-Люкс». Надо выбрать, чтоб за рулем был одиночка, как-то перехватить его на дороге. Дальше – пару раз по морде, ствол к виску, и в нужный момент в этой же машине заехать на территорию противника. Охрана помнит водителя в лицо, а про то, что сзади сидят не самые добрые его друзья, объявлять не надо.

– Главное, найти местного! – радовался Сердюк. – Местного, понимаешь? И на его плечах вы въедете куда угодно, хоть под самые их окна, без проблем… Эй, Макс, ты куда уставился? Левее бери, левее! На черта тебе сдался соседний дом? Видишь, там нет никого: на инфракрасном – ни одного пятна.

Идея Козицкого была и впрямь гениальной. Но мои соратники еще не поняли, насколько она попала в точку!

– Все верно, – медленно проговорил я. – Дом пустой. Потому что его хозяин сейчас живет где? В го-ро-де.

Ну как же я мог забыть? «Раньше рядом жил академик-ядерщик, а потом глядь – уже лабух. И вся его заслуга перед Отечеством в том, что он президентским деткам музыку преподавал…» Я еще про себя отметил эту деталь, но позавчера, конечно, она была мне без надобности. Зато как волшебно пригодилась сегодня!

– Постой, ты с ним чего, знаком? – озарило моего приятеля.

– Знаком! – Пришла пора и мне слегка поважничать. – Его в мире многие знают. Разве что ты в своем Нью-Йорке мог не слышать о Сергее Каховском. По-моему, он нормальный парень. Если все ему объяснить, он поможет и безо всяких пиратских наездов.

– Да слышал я про твоего Каховского, – обиделся Сердюк. – Подумаешь, удивил! Олигарх, девять букв по горизонтали. Сто раз его отгадывал. Только я не знал, что его уже выпустили…

Я вытащил мобильник, чтобы, не откладывая, позвонить, но телефон ожил у меня в руке еще раньше и сыграл марш Мендельсона.

– Привет, пап! – сказала Анька.

– Привет, дочь! – обрадовался я. – Ну как, ты спасла команду знатоков своей правильной подсказкой?

– Справились без меня, – уныло сообщила Анька. – Эта их Таисия такая жирная, что из-под маски пол-лица вылезало. Даже малышня из первого сектора догадалась… Пап, я больше не буду есть пирожных. И сладких булочек. Ну, может, одну в неделю…

– Умница, – похвалил я. – Береги талию смолоду. У тебя есть еще новости, или я могу отключаться?

– Вообще-то есть одна. – В голосе дочки зазвучало раскаяние, и я смекнул, что сейчас у папы что-нибудь попросят.

Так и оказалось! Уезжая в «Останкино», Анька захватила с собой свидетельство о рождении, лицейский билет, зеркальце, бутерброды, но, естественно, оставила дома ключи от квартиры. А ей во вторую смену, учебники и тетради заперты, а Ленка сейчас в Клину, где тамошняя типография печатает их журнал. Вот и выходит, что добрый папочка должен бросить все дела и бежать открывать дверь дочке-растеряше.

– Ладно, – сказал я, – жди у подъезда, я приеду.

В конце концов, решил я, с Каховским можно пересечься и возле моего дома: там неподалеку есть безлюдное место. Не во дворе же, на лавочке, нам рассиживать? Старушки – народ глазастый.

Василий Павлович предложил подкинуть меня до дому на ооновском лимузине, но было проще дойти пешком до нашей автостоянки, где терпеливо ждала моя «девятка». С этой минуты наши пути с ООН расходились: Сердюку предстояло отрепетировать до мелочей предстоящий визит в театр, а у меня на связи главным оставался Шрайбер. Тому было поручено возвращаться в город, чистить оружие, разминаться, отдыхать и готовиться к вечерним подвигам.

– Будьте осторожны, Максим. – Будущий генсек ООН на прощание пожал мне руку. – Помните, от вас очень многое зависит.

А Сердюк сунул мне в другую руку тяжеленький пакет.

– На вот, возьми уж, – проворчал он, – я тут тебе для вечера собрал тормозок: кое-что из чемоданчика Волина, кое-что от своих запасов оторвал. Постарайся, чтоб тебя там не грохнули, лады?

Сев в свою «девятку», я первым делом глянул на сердюковский гостинец. В пакете оказались пистолет с глушителем, четыре обоймы, пара гранат, инъектор с этой хваленой «суперсывороткой правды», прибор ночного видения и еще что-то вкусно пахнущее даже сквозь полотно, в которое оно было завернуто.

Только теперь я ощутил всю серьезность предстоящей операции. За время нашей совместной учебы Сердюк неоднократно, каждый раз громко стеная, делился со мною домашним салом. Но такого крупного шмата за все годы мне не перепадало ни разу!

46. ШКОЛЬНИК

Глядя на Таисию Глебовну Тавро, я думал о прекрасных людях, которые самим фактом присутствия рядом пробуждают в нас чувства добрые. Нам сразу хочется любить ближнего, прощать долги, дарить цветы и сочинять стихи… Ну почему она – не из таких людей?!

Последние шесть минут утреннего эфира мне больше всего на свете хотелось одного: задушить ее своими руками. Останавливало меня только наличие детей и включенных камер. Да еще твердая уверенность в том, что при первой же попытке задушен буду я сам.

Все оказалось ужасней, чем я думал после вчерашней беседы с нею. Я проклял выбор Ленца, едва мадам Тавро переступила порог студии, и мысленно склонял начальника каждую из шести тысяч восьмисот сорока секунд эфира, пока гостья, нацепивши маску, отсиживала срок в кресле на полузакрытом балкончике в глубине зала. По правилам нашей игры ей, вплоть до финального монолога, следовало молчать. Но никакие правила не могли помешать ей шумно ворочаться, громко сопеть и зычно вздыхать, когда юные участники шоу выдвигали насчет нее ошибочные версии.

Особенно гневным было ее сопение на первой трети шоу – в этом раунде дети обычно решали, мужчину или женщину им предстоит отгадывать. Балкончик в те минуты заметно колыхался. Колонны из бутафорского мрамора пугливо потрескивали. Никакой опасности не было, я знал точно. Конструкция могла выдержать до пятисот кэгэ живого веса – мы ее опробовали еще перед визитом к нам борца Карелина. Но все-таки каждый неверный ответ, а тем более ответ забавный, вынуждал меня поглядывать в сторону Таисии. Чтобы успеть рассчитать, куда отбежать, если земное тяготение вдруг победит.

Вторую часть шоу, в которой мы долго вычисляли профессию гостьи, я домучил под радостные выкрики с мест («Принцесса!.. Нет, автогонщица!.. Нет, Снегурочка!..») и угрожающее пыхтение с балкончика. Третий раунд принес новую проблему: маска на лице гостьи частично сползла в сторону уха, поэтому желающие ответить правильно начали вытягивать руки вверх еще за двадцать минут до конца. Хронометраж я соблюл одними форс-мажорными методами, на чистой интуиции. Два лишних тайм-аута стоили мне десятка седых волос, а фонду игры – трех промежуточных призов. В конце концов семилетний Игорь Викторович из сектора номер два получил слово и заорал, безбожно путая буквы: «Это дютективная тетя Ватро!»

Маска с балкона испустила громовой вздох, но главные обиды были еще впереди. Потому что из каждого сектора, даже из сопливого первого, мигом высунулись добровольцы. Все они желали поправить недотепу Игоря Викторовича и предлагали свой, более правильный вариант фамилии гостьи, от «Ведро» до «Стерво». Честное слово, я никогда не думал, что простое слово «тавро» можно – безо всякого злого умысла! – исказить столькими разными способами. Таисия Глебовна и вовсе была к этому не готова: то ли в пору школьного детства никто не осмеливался ее подразнить, то ли она все запамятовала за давностью лет. Бесхитростные фантазии наших игроков стали для мадам неприятнейшим сюрпризом. Балкончик ее затрясся от еле сдерживаемого протеста, а уж когда маска была сброшена, всем участникам досталось по полной!

До начала шоу Таисия Глебовна предупредила меня, что в своем заключительном слове коснется двух тем, одинаково больных для нынешней России, – олигархов и избыточного веса. Но во время финальной шестиминутки обе темы были отброшены за-ради третьей, самой злободневной: воспитания подрастающего поколения мерзавцев. Все шесть минут новоявленная Фрекен Бок потратила на низведение и курощание неблаговидных юных карлсончиков. Наши игроки, дети вообще-то умненькие, с хорошей успеваемостью и без вредных привычек, узнали вдруг, что их первейшие беды – лень, пьянство, наркомания, токсикомания и немотивированная агрессия, плавно переходящие в международный терроризм.

К концу этого монолога первый сектор готов был разрыдаться от отвращения к себе. Третий сделался мрачно-задумчив. Шестой же стал деятельно перешептывался. Видимо, старшие прикидывали, чем им заняться раньше: клея нюхнуть, водки выпить или сразу уж перейти к международному террору? На всякий случай я сурово погрозил им пальцем, а после эфира лично сопроводил гостью через служебный ход, вплоть до самых дверей ее машины. Раз уж меня, человека мирного, мадам Тавро едва не превратила в душителя, то что говорить о людях погорячее, из нашего техперсонала? Кто-нибудь мог уронить ей на голову прожектор или софит.

По пути вниз я, презирая себя, стал лицемерно сетовать на распущенность детей, на их склонность к ужасным непредсказуемым выходкам. Мимоходом я придумал пару гнусных случаев вандализма, изобрел душераздирающую историю о трех сердечных приступах – один из них даже с роковым исходом. После чего старательно намекнул гостье: если, мол, наша телеигра настолько ей не понравилась, то мы можем лично для нее нарушить наши правила и избавить ее, так сказать, от тягот вечернего эфира…

Куда там! Отойдя от первого шока, Таисия Глебовна твердо заявила мне, что трудностей не боится, к вечернему эфиру подготовится лучше прежнего и проведет воспитательную беседу с детьми еще качественнее, используя богатый опыт брата-прокурора.

Мне стало совсем тошно. Я вернулся к себе в студию, прошел в режиссерский отсек и начал просматривать запись утреннего эфира. Татьяна, умница, старалась, как могла, глушить охи-вздохи с балкончика, но звуки все равно просачивались сквозь периферийные микрофоны. Будь мы не «Угадайка», а «В мире животных», зритель Сибири и Дальнего Востока подумал бы, что под маской – средних размеров бегемот или носорог, которого забыли покормить.

С трудом досмотрев до середины, я плюнул, взял пачку «Явы» и пошел на лестницу – курить и думать про то, как спасти вечернюю смену, если вдруг Лаптев или Сердюк не совладают с мадам. Теперь идея запихнуть ее на сутки в тюремную камеру не казалась мне такой уж бесчеловечной. Поразмыслив, я даже нашел ее вполне гуманной: детей мне было гораздо жальче.

Можно, допустим, заманить ее в архив или в трансформаторную и там запереть. Однако не хочется подвергать угрозе ценные записи программ, а уж тем более – энергохозяйство на этаже. Да и не поместится она ни там, ни здесь, разве что утрамбовать… Можно сделать и наоборот: нам всем забаррикадироваться от нее в студии «Угадайки». Двери у нас крепкие, стальные, полтора часа продержимся легко. Правда, боюсь, шума вокруг будет много. К тому же детей во время пауз не выпустишь. И Ленц телефон оборвет. Но это, в принципе, наименьшее из зол…

– Педофилам – наш пламенный привет! – На лестнице показался веселый и довольный жизнью Буба Кудасов. – Слушай, Лева, а чего это дети от тебя такие смурные разбегались? Кто у тебя сегодня был-то? Джек-потрошитель?

– Почти, – кивнул я. – Писательница Таисия Глебовна Тавро. Она же «ТТ», она же русская Патрисия Хайсмит. Чемпионша в жанре женского детектива, по версии «Книжного вестника».

– Серьезная гражданка, – согласился Буба. – Я ее романами тещу задабриваю. Как только та наедет, я ей сразу – хлоп, и свежий томик достаю с полки: читайте на здоровьичко, дорогая Валерия Геннадьевна! Теща у меня от Таисии прямо балдеет. Она тоже довольно-таки в теле, и очень ей в кайф, что под конец каждой книжки всех худых баб сажают в тюрягу, а все толстые выходят замуж за американских миллионеров. Никакой, заметь, правды жизни! Америкосы выбирают из наших именно тех, кто похудее. Жирных у них и своих полно… Эх, жаль, я эту Тавро не застал, – уж я бы ей все высказал, уж я бы навел ей критику…

– Ничего бы ты ей не высказал и не навел! – осадил я его. – Молчал бы в тряпочку, как миленький. Ты, Кудасов, не из тех, кто с гранатой бросается под носорога. Ты у нас смелый только в профкоме – контрамарки себе выбивать. Одни, понимаешь, работают, а другие на халяву в Большой ходят.

– Спокойнее, Лева, спокойнее. – Кудасов примирительно поднял руки. – Чего ты разволновался? Ну ладно, хорошо, йес, беру свои слова обратно. Ты прав. Кому же с братом ее, прокурором, охота ссориться? Дураков нет… И, кстати, не иду я ни в какой театр. Мне сегодня одну халтурку здесь же, в «Останкино», подкинули… И вообще не факт, что вечером в Большом спектакль будет.

– То есть как? – Я похолодел. Без театра весь наш коллективный план спасения президента тут же вылетал в трубу.

– Васильчикова, звезда наша, с утра поругалась с Темкой Кунадзе и забастовала, – доложил всезнающий Буба. – Ну и Артем Иваныч, человек южный, горячий, тоже пошел на принцип… Короче, девяносто из ста, что премьеру сегодня отменят на фиг.

47. КАХОВСКИЙ

Почему-то я не удивился звонку Лаптева, вчерашнего чекиста, который теперь настойчиво зазывал меня на Крайне Важный И Очень Срочный Разговор.

И уж тем более я не удивился месту нашей встречи: не его рабочий кабинет на Лубянке и не какое-нибудь кафе в центральной части города. Мне полагалось прибыть на безлюдный пятачок в спальном районе – туда, где еще сохранился остаток бывшего леска.

Подобное место выбирают не для бесед. А для того, чтобы убить.

Внезапная смерть Дениса Ларягина стала мне сигналом: эти не успокоятся. Газетная истерика насчет олигархов была, как я и подозревал, лишь прелюдией. Первой ласточкой. Легкой артподготовочкой. Думаю, судебных процессов типа моего больше не будет – чересчур громко и канительно, да еще загранице надо чего-то врать. К тому же некоторые сукины дети, наподобие того же Дениса, обзаводятся депутатским иммунитетом. Но против несчастных случаев иммунитет бессилен. Автокатастрофа не вызывает споров, ведь людей ежедневно сбивают десятками. Бабушке с косой не разобрать, депутат ты или нет. Очень удобно.

Хотел бы я знать, что приготовили мне. Поскользнулся, упал – башкой о пенек? Шел по тропинке – загрызли волки? Скушал гриб – оказалась поганка? Неубедительно. Траванулся паленой водкой? Даже почетно. Буду я лежать с моим народом – там, где мой народ, к несчастью, лег. Посмертная популярность в широких пьющих кругах мне обеспечена. Быть может, и звание олигарха мне за это скостят… Но вот вопрос: зачем мне ее распивать в таком районе? Лаптеву проще было бы заявиться с отравой ко мне домой. И потом, довольно многие знают, что крепких напитков я не люблю. Если Каховский что-нибудь пьет, то это либо чай, либо кофе.

Подсыпать диоксина в чай? Хм. Никому еще, по-моему, в графе «Причина смерти» не писали: «Отравление чаем “Липтон”». Фирма больно солидная, начнет еще докапываться… Нет уж. Вероятно, будет избрано самое простое – убийство с целью ограбления. С какой же еще целью обычно убивают богатеев? Неизвестное лицо похитит из кармана трупа бумажник с тремя червонцами.

– Конечно, Макс, – сказал я Лаптеву. – Через час приеду.

Не то чтобы я мечтал сегодня сделаться трупом. Жизнь, пусть не такая хорошая, как прежде, все еще была мне по инерции дорога. Но я бы никогда не стал успешным бизнесменом, если бы прятался от опасностей. Азарт и интерес – два сильнейших наркотика, и они всегда будоражат застоявшуюся кровь. На тебя объявили охоту? Прекрасно! Если ты простая неразумная дичь, ты побежишь. Но если ты человек, есть шанс поохотиться на охотника. Интересно же, черт возьми, узнать, кто отдает приказы и кто в списке за мной. Вдруг кого-то удастся выручить? А еще хорошо бы найти того, кто подловил Дениса у входа в «Кофе Zen» и превратил живого человека в мертвый измятый манекен. Морда у типа не больно приметная, но белобрысый его профиль я запомнил накрепко. Не ошибусь.

Против Лаптева лично я ничего не имею – до сих пор докуриваю его сигареты, мерси ему. Но прихлопнуть меня, как Дениса, я никому не позволю. И не надейтесь, господа хорошие.

Расстелив на столе носовой платок, я выложил на него свой наградной «стечкин» и осмотрел его с разных сторон. Вроде все цело. Вытащил магазин и пересчитал патроны – ровно двадцать штук, как и было. Пощелкал туда-сюда переключателем на автомат – не заедает. Прощупал мушку, дунул в ствол, проверил спусковой крючок. Никаких проблем. Прицелился в абажур – рука не дрожит.

Последний раз я тренировался в тире года два назад, но, надеюсь, азы не выветрились из головы, и автоматизм движений остался. Это как езда на велосипеде или на роликах: раз научился, отучиться невозможно. Жаль только, что из четырех магазинов, бывших в комплекте со «стечкиным», я расстрелял три. Два из них – хотя бы с пользой, примериваясь к мушке. Третий вытратил вполне бездарно – в скорострельном режиме палил, дурак, по тыквам. Впрочем, и это дело: теперь хоть голову с тыквой не перепутаю.

Я вернул магазин на место, подышал на медную пластинку со спичем от МВД и протер ее краешком носового платка, чтобы блестела.

Похоже, я единственный из всей нашей бизнес-компании, кто еще сохранил у себя наградное оружие. Вова Гусинский после первой же экспресс-отсидки велел переделать свою боевую «беретту» в газовую, заменил текст на пластинке и передарил игрушку кому-то из актеров сериала «Мусора». Петя Кайль, я слышал, свой «макаров» разобрал и выкинул в нужник на старой дедовской даче. Сын Теянова утопил отцовский в Яузе, от греха подальше. Хитрый Папанин свой передал в дар краеведческому музею на «малой родине». Практичнее всех поступил Береза, который перед отъездом ухитрился впарить подарочный «ПМ» за приличные бабки какому-то сумасшедшему коллекционеру – ну так Береза есть Береза! Ас коммерции. Из сухофруктов сок выжмет. Он, говорят, прикупил себе участок на Хайгейтском кладбище и половину его сдает в аренду каким-то иранцам. Чтобы, значит, свято место пусто не бывало…

На метро с двумя пересадками я бы добрался минут за пятьдесят, но прямой автобус выиграл для меня лишние четверть часа. Потому я возник на пятачке раньше срока. Как и рассчитывал. Полезная привычка являться загодя сохранилась у меня с тех незапамятных времен, когда и «Пластикса» никакого не было, и даже заводик в Воронеже, еще никем не приватизированный, мирно загибался на госдотациях, штампуя бессмысленных пупсов. В те годы молодой частный предприниматель Сережа Каховский был хозяином пуговичной артели со штатом в десять человек. При этом на мои жалкие пуговки точили зубы сразу несколько районных бандюганов, каждый из которых грубо навязывался мне в кореша. Я лавировал месяцев восемь, уходя от выбора и молясь, чтобы мои доброхоты крепко влипли по какому-нибудь другому делу. Так, в конечном счете, и вышло. Артель уцелела и дала мне начальный капитал. А не умей я правильно прибывать на «стрелку», давно бы числился пропавшим без вести. И неупокоенные мои косточки гнили бы незнаемо где.

Лаптева все не было. Скрываясь за деревьями, я рассмотрел этот заросший пятачок и понял, что место для убийства меня – супер, нарочно не придумаешь. Круглая грибница спального жилмассива вроде и рукой подать. Но от нее удобный проход к метро и к автобусам – левее, через детскую площадку; оттого прохожий, срезающий тут путь, редок. А еще рядом рычит автострада, которая съест любой звук. Хоть из автомата пали, никто не услышит.

Ну где же вы, господин Лаптев? Опаздывать невежливо.

Чекист объявился минуты за полторы до назначенного времени. Для киллера, пришедшего по мою голову, это было верхом беспечности: осматривать место он не стал, хорониться за ветками не подумал. Просто вышел на полянку, высмотрел пенек посуше, сел и закурил. Видимо, он полагал Каховского совсем уж простенькой целью.

Какое легкомыслие, эх, Максим Анатольевич! А что если я сейчас обойду поляну по окружности и окажусь у вас за спиной? И тогда у меня преимущество, а вам – одно расстройство.

Я обошел поляну по широкой окружности, очутился в тылу у Лаптева… и едва проделал этот нехитрый трюк, как увидел, что я тут не один: метрах в десяти впереди меня такой же обходной маневр крадучись совершал белесый затылок.

Вот так сюрприз! Выходит, беспечность была мнимой, ловким фокусом для отвода глаз. Макс, не будь дурак, прискакал сюда с боевым напарником. Один, значит, будет заговаривать мне зубы, а второй шлепнет бывшего олигарха – и галочку поставит в списке.

Блондин приостановился, чуть повернул голову в сторону шоссе – и я тотчас же узнал этот профиль! Узнал эти плотно сжатые губы и напряженный прищур, хотя раньше видел их не более секунды.

От злости я сразу взмок. Сердце мое трепыхнулось где-то в районе желудка. Ладонь сама собой обхватила рукоятку «стечкина», большой палец плавно нащупал и тихо взвел курок: между мною и Лаптевым стоял тот самый белобрысый. Водитель «Форда». Вчерашний убийца Дениса Ларягина.

Все сошлось. Теперь уж никаких сомнений – они оба заодно. И приехали они сюда не по тыквам стрелять.

Я тихонько сдал назад, держа оружие наготове, а блондинистый затылок, наоборот, переместился поближе к Лаптеву.

Дальше произошло странное. В руке у блондина тоже возник пистолет, с черной нашлепкой на дуле. Но вместо того, чтобы дождаться явления Каховского, водитель «Форда» сквозь просвет между стволами деревьев стал тщательно выцеливать Лаптева. Не в забаву, а взаправду: курок был уже взведен! И поза блондина – левая рука согнута в локте, правая на сгибе левой – меньше всего походила на шуточную… Что они мне тут разыгрывают?

Наверное, шум и рычание автострады на мгновение стихли. Или, может, у Лаптева были глаза на затылке. Но только чекист развернулся на пеньке в направлении белобрысого. И сказал самым что ни на есть благодушным тоном:

– Сергей Михайлович, ау, идите сюда, я тут!

Вряд ли убийца Дениса был моим двойным тезкой. Скорее, Лаптев решил, будто это я выбираюсь к нему на поляну. Тогда, выходит, он не знает о блондине? Тогда, получается, убить хотят не меня? И сейчас застрелят – его, Лаптева?!

Прежние мои догадки разметало ко всем чертям. Что делать? Что?!

Мне оставалась секунда, чтобы принять решение.

Меньше секунды.

48. ФЕРДИНАНД ИЗЮМОВ

Вы встречали когда-нибудь бога-погорельца? Нет? Тогда разувайте глазки: вот он перед вами, любуйтесь на здоровье! Бог-клошар, бог-бомж, бог-люмпен – это все я, я, я, Нектарий Погорелый, бывший Светоносный, ныне Закопченный! Бог без крыши над нимбом. Бог-голодранец в рубище от Версаче. Бог с пригоршней праха вместо надежды. Давайте же, коллеги, веселитесь, потешайтесь над маленьким бездомным богом! Над богом золы, угольков, дыма и головешек! Смейтесь над нищим величьем и задерганной честью! У щуки есть заводь, у улитки раковина, у горлицы гнездо, у лисы нора, у пса конура, у мента будка, у индейца вигвам, у скифа курган – и лишь я, бог-бродяга, не имею даже дырявого шатра!..

«Ну, положим, на шатер, даже не дырявый, бабок у тебя хватит, не прибедняйся, – сухо заметил мой внутренний голос. Он у меня просыпался редко и терпеть не мог поэтических истерик, пускай и мысленных. – Только на хрена тебе сдался шатер? Ты бог или цыганский барон? Если бог, устрой своих в гостиницу! Шевелись, нектарья морда, а не то последних учеников растеряешь!»

Я обозрел пепелище. Дом успел превратиться в кирпичный череп с темными глазницами окон, с выбитой челюстью двери. От черного скальпа насквозь прогоревшей крыши тянуло тонкой химической горечью, зато низкий дымок, который шел прямо из окон руины, был сладок и приятен: вместе с нашими книгами, нашей мебелью и общим гардеробом, вместе с дорогими моему сердцу фенечками и глубоко нелюбимым кухонным натюрмортом огонь напоследок пожрал наш полугодовой запас ароматических трав. Обитель Света умерла с достоинством, про себя растрогался я. Она даже не воняла.

Сильно поредевшая гвардия моих верных адептов – те, что были менее стойки и недостаточно преданны, давно дали деру! – сгрудилась возле бывшего входа в бывшую обитель. Дрожа на ветру в своих легких, не по сезону, и перепачканных гарью хламидах, ученики трепетно-молчаливо взирали на меня. Умная толпа не клянчила у Нектария немедленного чуда. «Чудо есть нонсенс божий, а не ежечасный его промысел, – сто раз втолковывал я адептам. – Бог не вправе управлять чудом, словно возница лошадью, он вправе лишь силою духа приближать его, ожидая, пока воля земная соединится с волей небесной и вместе они замкнут цепь причин и следствий». Вышколенная паства понимала, что раз уж высокая сила духа их возлюбленного божества Нектария не сумела остановить разор в момент погрома, то едва ли бог вернет им былую гармонию Света прямо сейчас, просто вложив два перста в обгорелую электрическую розетку. Адепты безгласно взывали об ином. Они хотели не только убежища для тела, но и высокой идеи, способной одухотворить плоть в трудную минуту. Они желали верить, что все имеет смысл. Если я предстану перед ними жалким и хныкающим божком, если я стерплю и прощу недругов, то очень скоро остатки паствы брезгливо отвернутся от меня. Нытиков могут пожалеть, но не возлюбить. Слабость и вялость, незлобивость и смирение годятся для бесплатной раздачи в качестве бонуса – когда всего другого тоже завались. Но как товар первейшей необходимости они не стоят ни копейки. В пиковой ситуации Нектарий Светоносный должен быть подобен Шестому американскому флоту: гордому, неотступному, решительному и беспощадному к врагу.

– Дети мои! – тихо и проникновенно завел я, рассчитывая повышать голос по ходу проповеди. – Благословенные Светом о мои ученики! К вам обращаюсь я, бог Нектарий, в час испытаний!..

Жаль, что сгорела моя парадная бело-красно-золотая божеская униформа, а теперешний мой цивильный прикид не добавляет мне величия. Но куда деваться? Сойдет и так. Храм оставленный – все храм, кумир поверженный – все бог! Да и какой гад посмеет вякнуть, будто я повержен? Мигом глаз вырву и в жопу засуну.

– Там, наверху, – продолжал я, сурово ткнув пальцем в небо, – есть мнение, будто высшая добродетель – подставить левое ухо, когда тебе зазвездили в правое. Кое-кто там даже уверен, что одним покорным овцам божьим достанется царствие Небесное, а буйным волкам божьим – шиш с растительным маслом. Что ж, его право так думать, а наше право, о бесценные мои ученики, – с этим конкретно не соглашаться. Ибо всякому деянию свой черед: есть время расслабляться и есть время собираться. Была пора, когда вы паслись с миром; но пришла пора, когда долг овец – вырастить клыки и когти, превратившись в волков. Дряблость и кротость больше не пропуск на пути к Свету. Либо мы будем съедены неприятелем, либо сами съедим неприятеля…

С каждой новой воинственной фразой, бьющей точно в цель, я радостно замечал, что харизма моя ничуть не затупилась. Враги сожгли родную хату, а божеской харизме хоть бы хны: сверкает пуще прежнего! С лиц моих адептов начали выветриваться тоска и уныние. Один за другим ученики подобрались, приободрились, втянули животы и выпятили груди колесом – насколько им позволяли хламиды. В свою очередь и я подзаряжался от них энергией, избавляясь от первоначального пессимизма. Когда ты выбрал правильный тон, всякая чушь обретает глубокомыслие и весомость. Главное, быть громче, решительней, просветленней! Что, мы с вами погорели? Да, в каком-то смысле. Но разве мы первые? Коперник, Ян Гус и московский Манеж тоже когда-то горели. И вошли в анналы… Что, в огне зазря растаяло добро? Не-е-е-е-ет! Понапрасну ни зло, ни добро не пропало. А как они пропали? Ну? Пра-виль-но: с поль-зой! Теперь весь комплект старой дряни заменим на новый… Что, нам сейчас плохо? Пусть! Замечательно! Прекрасно! Это очень хорошо, что пока нам плохо! По Третьему закону Ньютона, враг поимеет от нас столько же, а еще полстолька мы добавим по Первому закону Нектария.

– Они напали исподтишка! Без бога в сердце, без Света в душе! Они лишили нас пристанища и крова! Они украли нашу сестру Адажио! – Я все больше и больше распалялся, набирал обороты, резонируя в такт словам и ловя встречный резонанс. Вот за этот кайф я и люблю профессию бога. – Возлюбленные чада мои, сложим ли мы руки? Никогда! Склоним ли мы головы? Ни за что! Оставим ли мы сестру Тьме? Ни в коем случае! Сразимся ли мы за правое дело? Я, ваш бог и учитель Нектарий Светоносный, вопрошаю: со мной ли вы в святом этом деле? Вложите все в один звук, дабы услышал я музыку вашего сердца! На счет три. Раз. Два. Три-и-и-и!

– О-о-о-о! – застонала толпа.

И этот дружный возглас выплеснуло из глоток уже не трусливое дрожащее стадо в грязноватых хламидах, но маленькая божественная армия. Пусть еще не ангельское войско Последней битвы, но и не инвалидная команда, как десять минут назад. Папочка Адажио сделал большую глупость, обидев Нектария. Это папочке выйдет боком. Мы ему устроим маленький Армагеддон.

– Вольно, дети мои, – скомандовал я. – Дышите глубже, продувайте чакры, копите силы. Они вам скоро пригодятся.

Дело было сделано: дух закален, ряды построены, вера в меня, любимого, укреплена. Остались кров, пища и прочие мелкие земные нюансы. Но это как раз просто. Говоря о гостинице, внутренний мой голос подразумевал дешевый отельчик «Юнион» – за углом. Там есть шестиместные номера с трехразовым питанием, а рядом имеется лавочка сэконд-хэнда. Так что с цивильной одеждой тоже напрягов не будет. Денег на пластиковых картах, выданных мною сестрам, хватит на первое время. А когда эти запасы иссякнут, на свет явится моя безлимитная золотая Visa, которую я держал в целости и непочатости на всякий пожарный случай. Он буквально и настал.

– Марта, – торжественно приказал я одной из сестер. – Где гостиница «Юнион», ты знаешь. Как только обустроишь чад, сразу же добудь своему богу мобильный телефон. Навороченного не бери, это прах и суета. Главное, чтобы зона покрытия была пошире. Мне надо сделать два важных звонка… Теперь ты, Мария, – обратился я к другой сестре. – Помнишь магазин, где мы брали полицейскую дубинку? Ступай туда и купи еще двадцать пять таких же… Или нет, стой: лучше сразу штук тридцать. Гулять так гулять!

49. МАКС ЛАПТЕВ

Репутация у Лубянки отвратительная. Если бы министерствам и ведомствам СССР за народную неприязнь начисляли очки, моя родная контора по заготовке щитов и мечей выбилась бы в лидеры, оставив позади Минжилкомхоз, Минздрав и Минторг. Признаю: в прошлом веке мы были кровавой жутью. Однако сегодня наш имидж отстал от возможностей. За счет экологов и безработных физиков мы еще делаем план по иностранным шпионам, но для полноценной «охоты на ведьм» нет ни пороха, ни всенародной идеи о том, кто у нас ведьмы. Может, нам бы хотелось снова стать карающей бензопилой Кремля, но зубья пилы сточились, а бензин вздорожал. И, главное, всюду конкуренты! ФСО, ФНС, ФУОНГ, ФАКНОН – в глазах рябит от аббревиатур. А рядовые граждане по традиции все валят на Лубянку. Чуть где что прохудилось, сразу – ах, черная рука ФСБ! Вот и нынешний спаситель мой, олигарх Каховский, туда же.

– Но почему вы подумали, что я пришел вас убить? – спросил я.

– А что, по-вашему, я мог подумать? – Каховский все еще был бледно-зеленоват, руки его нервно подрагивали. После такого стресса быстро не очухаешься. – Только вчера на моих глазах убили Ларягина, сегодня – ваш звонок… А еще статьи эти идиотские: бей! спасай! за царя и отечество! олигархов на мыло!.. И вы, Макс, тоже хороши: не могли, что ли, места найти поуютней, чем в этой глухомани?

– В глухомани я, между прочим, живу, – обиделся я. – Вон в той двенадцатиэтажке, с розовой полосой на фасаде. От дома эта сволочь, похоже, меня и выследила. То-то мне казалось, что тень позади мелькала. Но я, дубина, решил, что это вы идете за мной от метро… Значит, говорите, вы вашего покойника вчера видели?

– Ну да, видел, – подтвердил Каховский, слегка дернувшись при слове «вашего». – Я, Макс, на память не жалуюсь. Он сидел за рулем той машины, которой раздавило Дениса. А вам-то самому раньше он не встречался?

– Да разве сейчас разберешь! – Я опять глянул на то, что у трупа осталось от лица, и поскорее отвел глаза.

Если человеку с такого расстояния попадают в затылок, а пуля проходит навылет, узнать убитого бывает довольно трудно. Мой несостоявшийся киллер был мужчиной. Кажется, светловолосым. Вот и все. Кое-какие детали, наверно, сумел бы еще добавить патологоанатом. Хотя я не уверен, что очень много. Для Каховского первый опыт стрельбы по человеку оказался чертовски результативным. Одна пуля – одно попадание – один труп.

Не окажись позади киллера еще одного стрелка, трупом сейчас был бы я. Спасибо Каховскому, уберег. Пускай теперь кто-то вздумает обругать при мне сословие олигархов. Ох и не поздоровится же ему!

Двадцать минут назад, когда олигарх Сергей еще судорожно блевал в ближайших кустах, я, стараясь поменьше глядеть на покойника, сумел-таки ощупать его карманы. Обнаружились ключи, две обоймы и мобильник. В памяти которого были аккуратно подтерты все номера.

Человек без опознавательных знаков. Так-так. Конечно, у меня, капитана ФСБ, по должности были и есть враги – один террорист Нагель чего стоит! Однако я даже вообразить не могу, какой общий враг может быть у меня и незнакомого депутата Дениса Ларягина. Ну разве что самый общий: Бен Ладен, враг всего прогрессивного человечества. Хотя по методам совсем не похоже на «Аль-Каиду». Не говоря уж про то, что в «Аль-Каиде» дефицит блондинов…

– Что же нам делать? – Лицо Каховского медленно приобретало нормальный цвет.

– Для начала, разумеется, спрятать труп, – ответил ему я. – Хотя бы на денек. Чтобы раньше времени не хватились его хозяева, кем бы они ни были. Вы ведь детективы, наверное, читаете? Там насчет трупов все без обмана. Нет тела – нет дела. Закапывать не будем, потому что это долго и лопаты нужны, но зато… Вы его «Форд» хорошо запомнили? Нате вот ключи и побродите вокруг: вряд ли он припаркован слишком далеко. Как найдете, пригоняйте сюда. Идите-идите, вам полезно развеяться, а я подожду!

В ожидании Каховского я тоже отдыхать не собирался. Перво-наперво я мысленно прикинул, какова может быть траектория пули, сделал две поправки и отправился ее искать. Удивительно, но нашел очень быстро. Кусочек свинца неглубоко застрял в стволе березы – метрах в пяти от моего пенька. Карманным ножиком я отковырял пулю. Была улика и сплыла.

Оставалось разделаться с мобильником. Кабы не сегодняшний форс-мажор, я спокойно отдал бы телефон нашим экспертам: никакую информацию нельзя стереть совсем. Что-то да останется. Однако нынче мне гораздо важнее запутать следы. Выбросишь аккумулятор – родишь ненужные подозрения в чьей-нибудь голове. Лучше просто отключить коробочку и отправить ее подальше в путь. Система JPS, если ее вдруг задействуют, увидит движение. Это успокаивает. Почему-то многие верят, что раз нечто двигается – значит оно обязательно живое. Смех да и только.

Я прошел сквозь насаждения, вылез к изгибу трассы, где положено сбрасывать скорость, и поискал глазами подходящий грузовик. Этот хорош, но местный. Этот – с тверскими номерами, но лесовоз; мобильник возьмет да и провалится между бревнами на дорогу. А вот этот – в самый раз. Липецкий номер плюс песок в кузове, и направление подходящее. Отлично. Ему и сделаем подарочек. Пока песковоз неторопливо вписывался в поворот, я на обочине изображал сумасшедшего физкультурника, который решил размяться на краю трассы. И-раз – руки в стороны. И-два – руки вверх. И-три – руки опять в стороны. Мобильничек маленький. В какой момент он вылетит из ладони и плюхнется в песок, и не углядишь.

Теперь следовало позаботиться о близких. Раз мой адрес известен, дома лучше никому не светиться. Члены семьи – потенциальные заложники, даже если ты не президент страны, а простой капитан ФСБ. Ленка с Анькой издавна усвоили, что в папиной работе есть плюсы – вроде неплохой зарплаты, – но есть и досадные минусы: иногда с главой семьи спорить нельзя, а надо четко выполнять его указания. За последние пять лет моим чадам-домочадцам трижды приходилось срываться с места и отсиживаться вне дома.

Я вернулся к своему пню, прикрыл от автошума одно ухо и набрал номер сотового жены. Город Клин попадал в зону моего оператора.

– Привет, Лен, это Макс, – сказал я, когда жена ответила. – У меня к тебе просьба. Купи нам кильку в томате.

«Килька» была условным сигналом. Ни я, ни супруга, ни дочь терпеть ее не могли. Значит, перепутать невозможно.

– Сколько банок? – со вздохом спросила Ленка.

– Одну, а лучше две, – ответил я и отключился.

Аньке я звонить не стал, чтобы не отрывать ее от урока. А просто отправил ей эсэмэску: «2 кильки. Папа». На день-два жена укроется у школьной подружки, Веры Яковлевой, чьим адресом и фамилией по мужу я, на всякий случай, не интересуюсь. У Аньки тоже есть подружка, в Бескудниково. Про нее я вообще знаю только имя – Света. И что она живет с мамой и папой. Мне этого хватает.

Из-за деревьев глухо просигналили. Каховский подогнал трофейный «Форд» как можно ближе, но метров пятьдесят, от опушки до багажника, нам пришлось протащить тело вручную. Не скажу, что это было приятное занятие. Кусок брезента, найденный в «Форде», был куц, грязные ботинки трупа упирались олигарху то в бок, то в живот, но взяться со стороны головы Сергей отказался наотрез. На лице его вновь началась борьба розового цвета с зеленым.

– Вот видите, все утряслось, – подбодрил я Каховского, когда мы захлопнули багажник. – Теперь машину можно смело отогнать на автостоянку. Сутки выстоит без проблем, а нам больше не надо… Вы, кстати, салон осмотрели? Как там в смысле документов?

Документы и приличных размеров комок денег нашлись в бардачке. Паспорт с водительскими правами были выписаны на имя Константина Иванова. Лицо с фотографий я мог встречать в жизни раз сто, а мог ни разу: оно имело столько же особых примет, сколько и фамилия, – могу поспорить на что угодно, ненастоящая.

Каховский спорить со мной не пожелал. Лишь хмуро заметил, что сам он свои статьи в «Бизнес-новостях» тоже подписывает Ивановым. Я чуть было не брякнул в ответ, что, живи мы в мексиканском сериале, оба Иванова в конце могли бы оказаться родными братьями. Но, подумав, промолчал.

Кроме документов и денег, в бардачке обнаружился еще старенький собачий ошейник. От этой мирной находки мне стало не по себе. Вроде ничего особенного: мало ли у кого и мало ли зачем может лежать ошейник! Любимая Жучка, допустим, сдохла, а память осталась. Или еще что-нибудь. Вовсе не обязательно мертвому водителю «Форда» иметь хоть какое-то отношение к Фокину-Собаководу. Да и среди подозрительных фигурантов, найденных в Info, его, по-моему, не было… Но лучше зря не рисковать.

– Вот что, Сергей, – сказал я. – Вечером нам все равно ехать в Жуковку, а пока в городскую квариру лучше вам не возвращаться. Как и мне. Мы очень мало знаем о Фокине и его подручных псах. Что-то слишком долго нам везет. А везение не бывает вечным.

– Да уж, пожалуй, – согласился Каховский. По выражению его лица я смекнул, что думает он о чем-то своем. – Кстати, Макс, а вам не приходит в голову, почему я так быстро поверил этой сумасшедшей истории – про пленного президента и его детей?.. про кетамин, про заговор музыканта с собаководом и тэ дэ?..

Это был хороший вопрос. Олигарх и впрямь не стучал пальцем по лбу, не таращил глаза, а въехал в тему с полуслова. Но его ускоренную реакцию я тогда списал на стресс после выстрела.

– Вообще-то понятия не имею, – признался я. – Сам удивлен. Меня, например, смог убедить только генсек ООН. Я уж боялся, что и вас к нему придется везти для подтверждения моих слов. Василий Павлович в нашей команде – что-то вроде главного ответственного за базар. Ему верят по должности… А ведь правда, почему вы так легко мне поверили? Я был так красноречив и убедителен?

Каховский помотал головой.

– Вовсе нет, – печально усмехнулся он. – Не обольщайтесь, Макс, вы не Цицерон. Дело в другом. То, что вы мне наплели, настолько нелепо, и безумно, и невероятно… что, наверное, это похоже на правду. Вы знаете, я сам ломаю голову, что же у нас за фигня творится. Анализирую, прикидываю и так, и эдак. И получается, что из всех возможных объяснений ваше бредовое – самое логичное.

50. КАХОВСКИЙ

Как это я выразился? Бредовое – самое логичное? Именно. Попал в точку. Пока шла вся эта заваруха с «Пластиксом» и с моим идиотским судебным процессом, меня не покидало чувство нереальности происходящего. Какого-то дикого цветного сна. Очень яркого глюка. Тяжелого обморочного кошмара, из-под которого я выкарабкиваюсь, но никак не могу выкарабкаться.

Даже когда на меня в первый раз надели наручники и телевизор стал плеваться ядовитой ненавистью, даже когда инфляция пустилась галопом, а люди, властью поставленные приумножать, кинулись не делить, но прямо-таки дробить на атомы, – я каждую секунду готовил себя к тому, что вот-вот сон кончится. И будет, как в фильме «Игра». Распахнется дверь моей камеры в Бутырке, вбегут улыбчивые парни с телекамерами и блицами, появятся букеты цветов, Кристина Орбакайте с Глашей Колчак, шампанское, и очень знакомая глянцевая телефизиономия под звуки туша объявит мне: «Сергей Михайлович, с вами программа “Веселая обдурилка”! Вас обманули, все было понарошку!» И прежде чем я, с громадным облегчением и страшной злостью одновременно, дотянусь кулаком до ускользающего глянца, в дверях покажутся президент Волин, Генпрокурор, толстый гособвинитель, Звяга с Суской, Береза, Петя Кайль, Айдашов и прочие, знакомые и незнакомые. И Волин скажет: «Ну не сердитесь, Сергей, пожалуйста! Мы увидели, что вы совсем закисли на работе, и решили устроить вам встряску. Но и вы тоже хороши – купились на такую дребедень! Ну как вы могли поверить, что все это взаправду? Вот, гляньте на биржевые сводки – все о’кей. Акции “Пластикса” идут в гору. Вы заработали еще два миллиарда. Надевайте смокинг, мой самолет уже под парами, мы летим на саммит в Швейцарию…»

Я так долго тешил себя бессмысленной надеждой, что успел представить всю эту воображаемую сцену до мельчайших деталей. Лязг открываемых замков. Улыбки вошедших. Вспышки блицев. Облако парфюма вокруг Кристины и Глаши. И себя самого, в тюремной робе, с одурелой, еще нездешней, рожей человека, только-только очнувшегося от кошмара… Эх я, дубина самовлюбленная! По привычке вообразил себя центром Галактики, вокруг которого заверчено все на свете, а оказался лишь эпизодом в чужом сне, тенью в чужом глюке, статистом в чужом затянувшемся кошмаре.

Зато теперь у меня есть возможность этот кошмар прекратить.

– Макс, послушайте меня, – сказал я, едва мы пристроили «Форд» на автостоянку по документам покойного Иванова и за его же деньги. – Соседская дача большая, вам двоим никак не справиться. Я провезу вас за ворота, но вы должны разрешить мне пойти с вами третьим. Уж поверьте, я не буду балластом. В университете я занимался в секции бокса, мне чуть разряд не дали, а позже у меня в центральном офисе был свой тренажерный зал. Не буду врать, что сейчас я в тогдашней форме, но все-таки… А еще я, как выяснилось, метко стреляю. Разве такой человек вам помешает?

Лаптев слушал меня с вежливым интересом и даже вознамерился что-то ответить, но сперва ему пришлось отвечать на телефонный звонок: его мобильник заиграл мелодию из «Битлз».

– Да, – сказал он. – Да, Лаптев… А, здравствуйте, Лев Абрамович! Что слу… Ага, теперь еще раз то же самое, но помедленней… Та-ак… Та-ак… Ага… Ну прежде всего, не дергаться. Это еще не конец света… Они, в театре, тоже живые люди, с ними можно разговаривать… Да, мы что-нибудь придумаем, в конце концов у нас есть Василий Павлович в запасе – наше орудие главного калибра… Нет, Лев Абрамович, конечно, про нее я тоже не забыл… Не волнуйтесь… Да, я верю, что эта ваша Таисия – не просто ужас, а ужас-ужас-ужас… Да… Аккуратно, но сильно, как завещал Железный Феликс… Да, готовьтесь к эфиру в прежнем режиме. Будем созваниваться… Нет, но если вам от этого спокойнее, можете укрепить обе двери в студию… Цепи, к примеру, на дверные ручки намотайте… Всего доброго!

Поговорив, Лаптев сунул телефон обратно в карман.

– Не понос, так золотуха, – сердито пробормотал он. – Эти тонкие ранимые творческие интеллигенты меня когда-нибудь в гроб вгонят. Уж мы их душили-душили, но, видно, недодушили.

– Что-то случилось? – встревожился я.

За время моего знакомства с Лаптевым его лицо впервые выглядело таким мрачным. Даже когда мы тащили свежий труп к багажнику, Максим был профессионально спокоен. Чего, кстати, не скажешь обо мне: бывшего олигарха Каховского в тот момент беспрерывно тошнило.

– Заморочки в Большом, – с тяжким вздохом ответил Лаптев. – Столкнулись два крупных таланта, актерский и режиссерский. В результате спектакль сегодня может накрыться, а с ним – и весь наш хитроумный план. Надо срочно ехать в театр и что-то изобретать на месте. Повезло хоть, что Ирка Ручьева, жена приятеля, там завлитом, она меня сориентирует… А тут еще эту Таисию Тавро надо как-то ухитриться нейтрализовать…

– Тавро, вы говорите? – Я сейчас же вспомнил обложку книги про олигарха Рылеева, которую мне прислали в тюрьму. – Толстая такая? В таких маленьких очечках? У нее еще брат – прокурор?

– Она самая. – Максим досадливо взглянул на часы. – Вы хорошо разбираетесь в литературе… Черт, ну до чего же все невпопад! Ладно, будем выкручиваться: сперва в театр, потом – домой к Тавро, план придумаем по пути. Если действовать в темпе, то успеем, хотя и с трудом… Ох, этих бы капризуль-балерин да к токарному станку, а еще лучше – к прокатному стану…

– Погодите, Макс, – остановил я его. – По-моему, нам нужно разделиться. Театр вы возьмите на себя, а мне оставьте Тавро. Вы не бойтесь, я справлюсь. Тем более, у меня к ней накопились серье-е-зные претензии. Читательские. У вас есть граната?

– Граната? – переспросил Лаптев. В его глазах мелькнула легкая растерянность. – Что-то круто вы взялись. Может, нам лучше… э-э… притормозить пока с трупами? Нейтрализовать – значит вывести из игры, часов на несколько. Чтобы она только в телестудию не попала. Мне тоже, Сергей, ее детективы не больно нравятся, но разносить из-за них человека на клочки… Поверьте, это вкусовщина. Это даже в ФСБ сейчас немодно. Есть же, в конце концов, литературная критика. Или там через ЖЭК ей какую гадость сделать – горячую воду, допустим, отключить. А гранаты стоит поберечь до вечера. Мало ли что…

– Макс, вы меня не так поняли! – Я улыбнулся, вообразив, как лежу в партизанской засаде и жду, когда по дороге пропылит бронированная Таисия Тавро с черными крестами по бокам. – Ей-богу, не стану я ее взрывать. Честно, чтоб мне провалиться! И гранату вам верну. Она мне просто нужна для наглядности.

Лаптев еще немного посомневался, но все-таки выдал мне одну гранату-«лимонку». И трижды объяснил, за что именно я ни в коем случае не должен случайно дернуть. Вместе с гранатой я получил домашний адрес писательницы и сведения о ее распорядке дня. Тут нам пофартило: мадам ТТ сама рассказала Льву Школьнику, что, мол, ближе к вечеру ждет сантехника – чинить какой-то там кран в ванной. И еще злилась, что если он явится прямо перед эфиром, то придется передоговариваться на другой день. Ведь не может же она так просто взять и оставить в квартире постороннего человека? Мало ли каким он окажется? Вдруг тайным маньяком? Вариант, при котором гость может оказаться тайным олигархом, Таисия Тавро вряд ли просчитала. Авось она не будет приглядываться к дяде в кепке.

Максим наметил, где мы вечером встретимся, и протянул мне пару купюр на текущие расходы. Я взял, а куда деваться? Наличных у меня и на сигареты не хватит. Картинка из жизни экс-миллиардера, конечно, еще та. Увидели бы меня сейчас глава Всемирного банка и директор-распорядитель МВФ – разрыдались бы оба в один голос.

– Кстати, – сказал Лаптев напоследок, – от вашего участия в операции я, разумеется, не откажусь. Спасибо, Сергей. Первым предлагать такое мне было совестно, но раз уж вы сами напросились, я не виноват. Ежику ясно, что трое против пяти – это лучше, чем двое против пяти. Да и вам, по-соседски, в их калитку стукнуть – подозрений меньше. Типа здрасьте, у вас соли не найдется? И тут врываемся мы!

51. МАКС ЛАПТЕВ

Ремонт хуже урагана, а реконструкция страшнее ремонта. Тебе чудится, что вокруг – все знакомое и привычное, и ты прыгаешь блохой туда-сюда. Однако ничего не находишь на прежнем месте. Словно ты в сказке Андерсена, где буря перевесила вывески.

Я оставил свою «девятку» на автостоянке под Театральной площадью и прошел до здания Большого поверху. Снаружи главный театр Всея Руси выглядел точно таким же, как раньше, в старые добрые времена. Но стоило мне проникнуть внутрь со служебного 15-го подъезда (раскрытое удостоверение ФСБ и кирпичная морда – ну-ка, вахтер, останови!), как я мигом заблудился среди свежеотстроенных интерьеров. В поисках литературной части я рысью обежал почти весь главный комплекс, от зеркального фойе до нежно-кремовых буфетов, от полутемного подземного гардероба с бестолковыми старушками до крохотного фанерного муляжа портика Бове – сам портик, если верить табличке, только мешал великой перестройке; за это его разобрали и преподнесли исторической родине мсье Бове в очередную годовщину взятия Бастилии.

Литчасть, в итоге, обнаружилась на месте прежних директорских апартаментов, а завлит Ирка Ручьева, которую я тоже не видел после реконструкции, помолодела еще лет на десять. Она сидела среди рулонов афиш, телефонов, папок и пепельниц и курила с отрешенным лицом испанского витязя на распутье: свернешь направо – твой Росинант дуба даст, налево – верный Санчо перекинется, прямо пойдешь – тебе самому по медному тазику настучат.

– Сумасшедший дом, Макс! – сказала она вместо приветствия. – Театр имени Кащенко. Форменный бедлам. Нашу цацу упрашивают, а она ножками сучит и всех посылает далеко.

– И что, нет никаких шансов на успех? – полюбопытствовал я.

– Некоторые думают, что еще есть. – Ирка пожала плечами. – Директор битый час у нее в ногах валялся: результат нулевой. Теперь главный дирижер пошел валяться. Ну идем, я тебя отведу к ее гримерке, сам увидишь. Только газетку какую-нибудь с собой захвати – подстелить. Да ладно, брось, я же все понимаю: тебя прислали уговаривать нашу приму от имени ФСБ, так?

– Нечто в этом роде, – ответил я, радуясь про себя, что могу ей ничего не объяснять. Умная Ирка сама придумывает версии и сама потом в них верит. – Далеко нам идти?

– Не-а. – Ручьева загасила бычок. – От бывшего портика левый коридор, параллельно Копьевскому переулку. И два лестничных пролета вниз. Да ты сам догадаешься, по звукам, когда будем подходить. Там такой плач стоит – Ярославне не снилось.

От гримерки с надписью «С. Васильчикова» и впрямь слышался густой ор. У входа толпились человек двадцать мужчин и женщин – кто в балетных пачках, кто в трико, кто во фраках, кто в боярских кафтанах на голое тело – и жадно-боязливо внимали громким крикам за дверью. В ту секунду, когда мы приблизились, дверь распахнулась и из нее вылетел красный распаренный джентльмен в темном элегантном костюме и галстуке-бабочке. На широком мясистом носу еле удерживались запотевшие очки.

– Ирина Анатольевна! – вскричал распаренный, увидев Ирку. – Я этого больше не вынесу! Скорее! Дайте мне яду!

Ручьева выхватила откуда-то из воздуха открытую бутылку коньяка и сунула ему в руки. Джентльмен трижды булькнул из горла, чуть отдышался, утерся рукавом. После чего, воровато оглянувшись на дверь, шепотом произнес короткое матерное слово из пяти букв. И побыстрее слинял с поля боя.

Возникла пауза. Затем в сторону гримерки Васильчиковой с энтузиазмом приговоренного к смерти двинулся маленький худой боярин. «Ты про льготы, про льготы ей скажи… – суетливо напутствовали его из толпы. – Про подъемные к празднику и гастрольные выплаты… Еще про надбавки за стаж не забудь, про премьерный коэффициент… Давай-давай, иди, не трусь!»

Худой боярин перекрестился и исчез за дверью. Через секунду ор возобновился. Солировала, как и раньше, балетная прима. Голос ее собеседника практически не был слышен.

– Теперь председатель профкома отдувается, – сообщила мне Ирка. – Без толку, конечно, он для нее не фигура. Плевать она хотела на наш коэффициент, у нее свой домик в Париже… Ну чего, пойдешь следующим или уже передумал?

Увиденное меня не вдохновило. Зазря валяться в ногах балерины от имени ФСБ мне хотелось меньше всего. Но и силовые методы в духе нашего Сердюка тут были бессильны.

– Слушай, Ир, – спросил я, отведя Ручьеву подальше от гримерки, – а вы что, не можете сегодня просто заменить спектакль? Ну не «Марфа-посадница», а какой-то другой, без нее?

– В том-то и беда, что нет! – печально сказала Ирка. – Либо «Марфа», либо пустой вечер. У нас на плановой замене стояла «Матрица», премьерный оперный показ. И представляешь, буквально позавчера Андрюшка Ллойд Уэббер тоже штуку отмочил: прислал из Лондона факс, где наотрез отказывается давать «добро». Не желаю, дескать, хоть убей, чтобы партию Нео пел мистер Басков. Он, мол, прыгает плохо. Всю кассу нам зарезал!.. Короче, если Света, гадина наша, сейчас не передумает, мы в полном пролете.

– Подожди-ка, – спохватился я, – но поссорились-то у вас двое! А почему никто не уломает вашего режиссера, Кунадзе? Тут ведь, как я понимаю, можно зайти с другого бока: не Магомет к горе, так гора к нему. И то, и другое вас устроит. Как только он перед ней извинится, спорам конец…

Ручьева покрутила пальцем возле виска:

– Артем? Извинится? К нему с этим никто даже близко не подходил. Он же гордый горец, пойми! У него железобетонные принципы. По сравнению с ними все капризы Васильчиковой – детский лепет на лужайке. Раз он уперся на своем, то все, его не сдвинешь. Никогда не пойдет на попятный, хоть тресни, даже когда не прав. Но сейчас-то он прав на все сто: наша цаца перебирает с весом… Нет, Максик, тут глухо. Артем – кремень. А уж тебе к нему вообще бесполезняк соваться. Он ваших терпеть не может. Его, чтоб ты знал, еще при коммунистах КГБ вовсю доставало. Он там по молодости какое-то письмо подписывал, а когда на него насели, никого не сдал! И на два года вместо Москвы загремел в Великий Устюг, очередным в кукольный театр…

Ручьева еще не досказала, а я уже знал, что делать.

– Ты гениальная женщина! Спасибо! – Я чмокнул в щеку оторопевшую Ирку. – Где его комната? Проведи меня к нему, я хочу видеть этого человека! И еще попутно вопрос, уже тебе: как бы мне срочно раздобыть корзину цветов и трехцветную ленточку?..

Когда я постучался и заглянул в кабинет режиссера «Марфы-посадницы», Артем Иванович Кунадзе мрачно читал «Свободную газету». Подняв голову, он первым делом увидел российский триколор, потом большую корзину с розами на своем столе, а затем уж – радостного придурка меня.

– Максим Лаптев, – улыбаясь во весь рот, представился я и протянул руку. – Федеральная служба Безопасности.

– Что вам угодно? – холодно спросил маэстро. Мою протянутую руку он как бы вовсе не заметил. – Если вы явились сюда затем, чтобы уговаривать меня взять свои слова обратно…

– Нет-нет, что вы! – замахал я руками. – Наоборот! Вы все сделали абсолютно правильно, браво! От имени и по поручению руководства ФСБ хочу поблагодарить вас за ваш своевременный граждански-патриотический поступок. Сейчас на самом высоком уровне нашего ведомства решается вопрос о ценном подарке для вас, а пока примите устную благодарность и цветы.

Я пододвинул к нему цветы. Кунадзе мигом отпихнул их обратно. Я был настойчив, но и режиссер не отступал. Минуты три мы молча перепихивали корзину раздора туда-сюда, сталкивая со стола книги и журналы, пока, наконец, она не улетела куда-то под стол.

– Что все это значит? – выкрикнул маэстро, тяжело дыша. – Что за намеки вы тут себе позволяете? Какой, на хрен, поступок?!

– Уж ладно вам! – с интимной хитрецой, как свой своему, я подмигнул Артему Ивановичу. – Мы понимаем. Генерал так прямо и выразился: учитесь, мол, все сделано на уровне хорошего спецмероприятия. И спектакль не выйдет, и вины его как будто нет, пусть за все Васильчикова отдувается. Мы, говорит, теперь не имеем права ничего запрещать, поэтому я рад, что товарищ Кунадзе сам все вовремя осознал и очень культурно притормозил.

– Чего еще я осознал?! – Маэстро сжал кулаки.

– Ну как чего? – разыграл я удивление. Хорошо, что либретто «Марфы» валялось прямо у Ирки на столе. – Вы сами поняли, что спектакль изначально неправильный и очень вредный. Зачем нам вспоминать о новгородской вольнице, о борьбе регионов с федеральным центром? Эта же ваша Марфа, получается, хуже Гамаля Асланбекова! Она и с Москвой воюет, и местных депутатов с толку сбивает, и всякие там несанкционированные митинги… Спасибо, товарищ Кунадзе, что проявили политическую зрелость…

Артем Иванович начал грозно воздвигаться над столом. Эту чашу гнева нужно было переполнить последней каплей. И я ее нашел.

– Да и художественно, по правде сказать, вышло так себе, – с сочувствием добавил я. – Недотянуто. Без масштаба. Не на уровне прежнего Кунадзе. И генерал особо отметил вашу принципиальность: другой бы, говорит, мастер не решился бы все похерить, даже если увидел, что получается дрянь. А вот наш Артем Иванович…

– Во-о-о-он! – взревел Кунадзе. – Вон отсюда!

Получилось у него не хуже, чем у Голубева. По крайней мере из режиссерского кабинета меня вынесло почти с той же скоростью, что и сегодня из генеральского. Вслед полетели обломки корзины.

В комнате литчасти, куда я вернулся, было пусто. Дожидаясь куда-то исчезнувшую Ручьеву, я курил, рассматривал старые афиши и мысленно прикидывал дальнейшее развитие событий. Или сейчас что-то произойдет, или я совсем не знаю старых диссидентов.

Минут через двадцать вбежала Ирка с вытаращенными глазами:

– Артем извинился! Не-ве-ро-ят-но! Сам! Перед Светой! Фантастика! Спектакль состоится! Но как, как тебе удалось?! Макс, скажи бога ради, что ты ему такого наплел? Хоть намекни!

– Извини, Ир, не скажу. – Я развел руками. – Не обижайся: секрет фирмы. Чем человек порядочней, тем легче его надуть…

Я уже выводил свою «девятку» с автостоянки, когда мобильник проиграл мне «Естедей». Неужели, испугался я, у Льва Абрамовича снова проблемы? К счастью, звонил прапорщик Юрин.

– Есть еще один перехват, товарищ капитан, – доложил он, – из того же дома Звягинцева. Совсем свежий, утренний. Женский голос заказывает авиабилеты, на сегодня, на вечер, до Лондона. Будете слушать сами или прикажете зачитать вам полный текст?

О господи! Я совсем забыл предупредить прапорщика, что мы больше не работаем по этому делу. Женский голос – это, конечно же, невинная овечка Сусанна Евгеньевна. На месте МВД я бы взял с нее подписку о невыезде. Однако делать работу за ментов – тут мой шеф прав на все сто! – я и впрямь не нанимался.

– Не надо мне полного текста, – сказал я. – Вообще ничего не надо. Все, Юрин, мы сворачиваем прослушку. Отбой. Пусть госпожа Звягинцева катится ко всем чертям. В Лондон – значит в Лондон. Вдруг она там найдет свое непростое женское счастье? Принц Гарри, я слышал, опять не женат.

52. ПАВЕЛ ПЕТРОВИЧ

Это будет самый обычный день, приказал я сам себе. Ничем не выдающийся. Вполне заурядный листок календаря. Твое сегодняшнее лицо не должно отличаться от вчерашнего или позавчерашнего. Твои занятия до вечера обязаны быть точно такими же, как всегда. Без вариаций. Подъем, завтрак, чтение книги, обед, занятия в тренажерном зале, душ, чтение книги, полтора часа дневного сна, дочитывание книги – за все это время я, наверное, стал самым читающим президентом России, – полдник и, наконец… нет, даже мысли об этом лучше скатать в трубочку и спрятать далеко-далеко. Все уже сотню раз подумано и взвешено. Больше не требуется. Сегодня даже тень мысли о главном не должна мелькнуть в моих глазах. Пусть им кажется, что ничего не изменилось.

Тем более, что ничего пока действительно не изменилось.

Все по-прежнему. Ты – под конвоем, дети – в плену, а за тебя решают другие люди. Сегодня они решили вытащить тебя в театр, чтобы наполнить тобой бывшую и, как они думают, будущую царскую ложу. Показать товар лицом. Это их замысел – только и всего. Но, быть может, в Большом театре случится то, чего они не ожидают. Или не случится. Даже генсек ООН за сутки не способен сотворить чуда.

На что же я рассчитываю? Да на нее, проклятую, на удачу. Давным-давно в Гвадалахаре пуля угодила в дерево на расстоянии двух сантиметров от головы. Агента В. даже не контузило.

Надеюсь, Козицкий забрал мой чемоданчик у Бабушки Марисабель. Надеюсь, она еще жива и не впала в маразм. Потому что другой страховки, помимо этой, я себе не выдумал. И эту-то я сочинил почти шутя, между делом, на скорую руку – не столько боялся за себя, сколько желал чем-нибудь занять Марисабель, ужасно скучавшую на покое. Цветы и кошечек она разводить отказывалась. Книжек, в отличие от меня, сроду не любила – ни на русском, ни на испанском. Взяться за мемуары, зарабатывая на моем имени, – не хотела категорически. Она стремилась к одному: приносить пользу Родине. Ей чудилось, что президентом в Москве быть опасней, чем резидентом в Эрмосильо. Помню, я над ней подсмеивался. Какая опасность? Террористы? Психопаты? Ну уж нет, извините! Вокруг меня полно охраны – и людской, и собачьей. Мышь не проскочит, воробей не пролетит, микроб в тарелку не упадет. И народ, главное, вокруг – исключительно свой, все почти родичи.

Тот же Фокин, к примеру, был золото-человек. Немногословный, надежный, очень способный, буквально все схватывал на лету. На что именно способен золотой Фокин, я понял не сразу, а когда понял, меня уже обложили по всем правилам псовой охоты. Смешно: самый защищенный от нападения извне глава России попал в капкан на рабочем месте, не выходя из Кремля.

Ну а мои собаки? О да! В час «Икс» любимые далматинцы доказали свою преданность. Одна беда: не мне. Потому что я этих сукиных детей только гладил, время от времени чесал за ушками и позировал с ними перед камерами, а Фокин мыл, чистил, выгуливал, дрессировал и давал жрать. Он-то и был для них хозяином! Когда два крика «Фас!», мой и его, столкнулись в воздухе, когда псам пришлось выбирать – с кем они, мастера гавканья, – далматинцы без колебаний выбрали Собаковода.

Прокушенное плечо зажило, но осадок остался. В тот день я избавился от иллюзий. Собаки верны владельцу не больше, чем его личное оружие. Собачья верность – вздор. С таким же успехом я мог уповать на то, что мой личный морской кортик согнется или сломается в лапах у Фокина. Как бы не так! Он преспокойно резал им свою любимую «охотничью» колбасу! И едва только я первый раз рыпнулся, это же острие вмиг оказалось у моего горла. А когда я, выбрав момент, рискнул рыпнуться всерьез, произошла та самая катастрофа с вертолетом, которую многие, даже Новиков, считают несчастным случаем. Многие – только не Собаковод и я…

А кстати, где Фокин? Лишь после обеда я сообразил: кое-что в моем распорядке изменилось.

Утром, когда он не осчастливил меня своим визитом, я еще не удивился. Бывали дни, когда Собаковод отлучался и приходил позже. Однако сегодня он не объявился и позже. Это могло означать все, что угодно, – и ничего не означать. Пару минут во мне бушевала надежда на то, что Фокина захватила охрана Козицкого и теперь допрашивает с гексаталом. Но не в пользу этой версии было спокойствие охранников. Если бы начальник пропал, они бы хоть немного засуетились. Выходит, не пропал. Значит, куда-то делся?

Я долго изображал равнодушие, но когда мой парадный костюм для театра принес не Фокин, а его квадратный зам по имени Вован, я словно бы нехотя поинтересовался:

– А что это нашего Собаковода нет? Собачки погрызли?

– Соскучился по нему, Паша? – ухмыльнулся в ответ Вован. – Где начальство, знать тебе не обязательно. А на балет пойдешь со мной. Что, не устраивает моя компания? Мордой не вышел?

– Да плевать мне, кто у меня в конвоирах, – сказал я как можно более равнодушным тоном. – Ты, Фокин или сам Фредди Крюгер. Морды у вас у всех одинаковые.

На самом деле мне было совсем не плевать. Меня охватила тревога. Мой план хоть и незначительно, но менялся. Фокина не будет в театре – значит, во время спектакля он будет совсем в другом месте. И я, главное, понятия не имею, в каком.

53. КАХОВСКИЙ

За свою жизнь я дважды общался с авторами детективов – и оба раза опыт был неудачным. Первый раз я угодил в компанию с нашим Георгием Черником, тогда еще живым. Обиженный на меня за то, что я не пью водки, Черник сам выдул полбутылки, сделался буен, разбил стекло собственного «мерса», а мне, взявшемуся помочь, облевал все брюки. Второй раз, на званом вечере в Беверли-Хиллз, меня подвели аж к самому Тому Клэнси. Поначалу мировая величина проявила любопытство к русскому олигарху, но, узнав о том, что я занимаюсь не подводными лодками и не сверхзвуковыми истребителями, а лишь пластмассой, мэтр сразу потерял ко мне всякий интерес. Сказал вежливое «Sorry!» и отвалил.

Таким образом, Таисия Тавро оказалась третьей в моем списке.

В жизни создательница опуса «В объятьях олигарха» была еще шире, чем на фотографии в книге, и не настолько догадлива, чтобы разоблачить меня в первую же секунду. Обрадованная досрочным визитом сантехника, она не спросила у меня документа. Даже не взглянула, кто там под кепкой. Без лишних разговоров мадам направила меня к месту работы – в совмещенный санузел. И была слегка озадачена, когда я, пропустив ее вперед, аккуратно прикрыл за ней дверь и защелкнул задвижку снаружи.

– Вы что, меня заперли? – осведомилась хозяйка.

Где-то я читал, что бронтозавры из-за своей массы медленно реагировали на опасность. Их уже начинали есть с хвоста, а голова еще продолжала нюхать цветочки. Сдается мне, до Таисии Тавро все доходит примерно с такой же скоростью.

– Ага, – подтвердил я из-за двери. – Именно.

– Это что, юмор? – выразила удивление писательница.

Странные, однако, у нее представления о смешном.

– Отнюдь, – сказал я. – Все очень серьезно, мадам.

Наконец-то хозяйка вспомнила, в каком жанре работает.

– Вы хотите обчистить квартиру? – угрожающе спросила она.

Выдать себя за вора и было бы проще простого – тем более, что, согласно решению Савеловского межмуниципального суда, я и был ворюгой. Но маленький графчик Монте-Кристо внутри меня забил лапками, энергично воспротивясь такому исходу. Он не желал прятаться. Он требовал сатисфакции. Еще в Бутырке меня посетила очевидная мысль: авторам книг порою так недостает встреч с их героями! Сколько бы нового о себе узнал тот же Дюма-отец от Миледи! А Конан-Дойл – от профессора Мориарти? А Чуковский – от Бармалея или Тараканища? Словом, было бы нечестным отнимать исторический шанс у Таисии Тавро.

– Вовсе нет, – ответил я. – Что за банальность! Я хочу передать вам привет от Сержа Рылеева. Помните, был у вас такой?

Даже на бронтозавров находят вдруг озарения.

– Каховский? – среагировала мадам ТТ. – Вы Сергей Каховский? Это что, по правде вы?

Между санузлом и кухней было маленькое прямоугольное окошечко. Вылезти через него было нельзя, зато я смог, встав на табурет, просунуть свою голову без кепки. И заодно продемонстрировать хозяйке гранату.

– Это по правде я, – объявил я. – А это по правде «лимонка». Точно такой вы убили бедного Сержика Рылеева. Сейчас я подвешу ее к двери из ванной. Попытаетесь выбраться – пеняйте на себя.

Я вернулся к двери и пару раз провел ребристым гранатным боком по металлической дверной защелке. Звук получился громкий. Авось у Таисии Тавро хватит ума не проверять, блефую я или нет.

– Что вы от меня хотите? – из-за двери занервничала хозяйка.

– Да уж не автографа, – ехидно ответил я, а мой личный Монте-Кристо с пафосом добавил: – Справедливости хочу! Я сидел, теперь ваш черед. Испытайте на себе, весело ли, когда вас держат под замком.

Подлинный мотив ее заключения я, разумеется, утаил. Авторша книги про олигарха не должна узнать, кто меня подослал к ней. Иначе ведущему «Угадайки» не поздоровится. А уж ему, в отличие от меня, есть что терять.

– Но мне надо на телевидение! Откройте! – Таисия застучалась в дверь. – Меня ждут в «Останкино»! Сегодня вечером! У меня…

– Ничего, обойдутся без вас, – бесцеремонно прервал я ее. – И потом: давно ли вы в зеркало на себя глядели? Такая, как вы, не поместится ни в один телевизор.

– Негодяй! – воскликнула мадам ТТ после небольшой паузы. В зеркало она смотрелась, что ли? – Хам! Плебей! Как вам не стыдно оскорблять женщину?!

– В вашем романе, – заметил я, – мой тезка каждые три страницы оскорбляет какую-нибудь женщину. А одну даже топит в стиральной машине. Почему мне нельзя? Будьте же последовательны.

Секунд двадцать Таисия Тавро пробезмолвствовала. Возможно, измеряла, уместится ли она сама в своем стиральном агрегате. А сообразив, что точно нет, слегка успокоилась. И оттого впала в учительское занудство.

– Послушайте, – сказала она, – вы не должны на меня обижаться. Серж Рылеев, разумеется, не Сергей Каховский. Писатель не копирует жизнь. Он ее преображает, укрупняет, чтобы читателю было интереснее. Я как скульптор – просто леплю не из глины, а из человеческого материала. Работа у меня такая.

– Лепить – это у вас с братом фамильное, – согласился я. – Это вы умеете оба, ценю. Он кое-что укрупнил в моем деле, для пущего интереса. Вы кое-что преобразили. Семейный подряд.

– Да поймите вы, Каховский! – Училка напоролась на особо тупого ученика и стала злиться. – В обычном виде вы никому не любопытны. Ну что вы из себя такое? Мальчик-комсомолец, потом кооператор, потом капиталист, потом олигарх. Накатанная дорожка, трафарет. Вас посадили в тюрьму? Но из одного этого путного сюжета не выкроишь. Разве я виновата, что вы так скучно, так пресно, так неромантично сидели? Ни разу не пробовали бежать. Ни разу не объявили голодовки. Ни одной попытки самоубийства. Вы даже струсили, когда вам предложили возглавить оппозицию!..

Что верно, то верно, загрустил я. Был такой грех. Большой шутник Береза решил из-за кордона приколоться: еще до приговора он в «Times» обозвал меня «Чернышевским сегодня» и «русским Нельсоном Манделой». Я подсчитал, сколько лет просидели оба, вместе взятые, и через своих адвокатов послал юмориста по матушке. «Свободная газета» немедля объявила меня предателем демдвижения – в котором я, строго говоря, никогда не состоял.

– …В чем же изюминка? Где моторчик сюжета? – Мадам ТТ все никак не могла остановиться. – Отняли деньги? Это штамп. Отсудили компанию? То ли вы украли, то ли у вас украли. Господи, ну какой нормальный человек въедет в эти финансовые тонкости? А вот я сделала из вас настоящую конфетку: герой экшна, практически Робин Гуд, Овод, Бонни и Клайд! Стрельба по-македонски, женщины, брильянты, скачки, рауты, вояжи… И в финале – красивая гибель всерьез. Я подарила вам насыщенную, богатую, полную приключений жизнь. Разве плохой сюжет получился?

Приключений мне теперь и без вас хватает, вздохнул я про себя. А вот насчет богатства – увы. Иногда меня так и подмывает выбрать скуку, но только чтобы с прежними деньгами.

– Сюжет неплох, – согласился я, – особенно в смысле гибели. Тут вы обскакали родного брата. Он-то просил для меня десять лет.

– Но суд-то проявил к вам гуманность, – поспешила напомнить хозяйка. – И отсидели вы, как видим, намного меньше срока.

– А вы отсидите тут еще меньше, – успокоил я ее. – Через денек-другой вас наверняка освободят… Ну ладно, все, мне пора.

– Вы меня так и оставите? – ужаснулась мадам ТТ. – Но это бесчеловечно! Это же средневековье! Я здесь вымру с голоду!

У меня на языке вертелся ее же совет объявить голодовку, но я, конечно же, смолчал. И полез в холодильник. Откуда вытащил и передал через окошечко пленнице колбасу, рыбу, сыр, масло, ветчину, полбанки огурцов – все, что под руку подвернулось.

– Я буду кричать, имейте в виду, – предупредила писательница и для поддержания сил тут же оттяпала зубами от колбасного батона кус побольше. – У меня громкий голос.

– Кричать можете, – разрешил я. – Звукоизоляция у вас в доме отличная, я проверил. Так что бессмысленно напрягать горло. А чтобы вам было, чем заняться… Вот! – К еде я присовокупил найденные на холодильнике чистый блокнот и карандаш. – Мой вам совет: начните новую книгу. Большой стресс – источник большого вдохновения. Радуйтесь, все это во благо мировой литературы…

– Мерзавец! – послышалось из недр ванной комнаты. Таисия Тавро решила больше не миндальничать со мной и напоследок поорать. Хотя бы для одного слушателя. – Дегенерат! Скотина! Уголовник!

Некоторое время я постоял у двери, слушая, кто я такой. И оставил пост лишь после того, как вопли утихли. Возможно, мадам ТТ вернулась к колбасе. Либо в самом деле принялась за писанину.

А ведь интересно, думал я уходя, какая фамилия будет у нового главного злодея – Бестужев или Волконский? Назвать его просто Ивановым мадам Тавро в жизни не догадается. Фантазии не хватит.

54. БЫВШИЙ РЕДАКТОР МОРОЗОВ

«С утра я рад, чего-то жду. Ура-ура: я в цирк иду… С утра я рад, чего-то жду. Ура-ура… С утра я трам, тирьям-пам-пам…» Тьфу! Привязалась, проклятая!

Глупая детская песенка крутилась в мозгу, никак не желая пропадать. Точь-в-точь подлая липучая ириска «Золотой ключик», которая, однажды угодив в рот ребенка, потом долго-долго отказывается умирать насовсем и, в конце концов, соглашается покинуть этот мир только в обнимку с молочным зубом сладкоежки – на манер прямо-таки арабского террориста-смертника.

«С утра я рад…» Ох, достала! С утра я, конечно же, был совсем не рад. На то были две причины. Первая – серебряная змейка Сусанна Звягинцева, выпущенная на волю нашими добренькими, когда не надо, органами. Вторая и гораздо более веская причина – это мой культпоход, час которого приближался неумолимо с каждым оборотом секундной стрелки. Темпус фугит, как говорили латиняне. Время скачет. Тут уж не «ура-ура!», а сплошное «ой-ей-ей!».

В ожидании неизбежного я сходил к себе на базу и сообщил им, что вечернюю газетную вахту будет нести Дима. Затем пешком вернулся домой. Где пообедал плотно, четырьмя блюдами плюс десерт, но даже вкуса не ощутил. Однако упрямо наедался впрок. Ужинать вовремя сегодня явно не придется: спектакль будет длинным, три с лишним часа без антракта. Да еще раззолоченный билет очень мелким петитом по-русски и по-английски настоятельно советовал гражданам являться за час до начала. Как будто спектакль собирались играть не на основной сцене Большого театра, а… А, к примеру, на борту «Боинга-747» во время рейса. Перед которым надо пройти досмотр, предъявить визу и оформить багаж. Дичь какая-то! Я вдоль и поперек исследовал бумажку с золотым тиснением – нет ли там заодно указаний брать с собой тапки, военный билет и медицинские справки о прививках?

Похоже, Большой театр так долго вытягивал бремя главного Храма Искусств страны, что на этом поприще слегка надорвался. Нимб врос в череп, мозги немножечко слиплись, почтенный ветеран стал чудить. Окулус витэ сапиентиа, утверждали древние. Мудрость – глаз жизни. В каком именно месте вырос глаз, я боюсь вообразить. Во всяком случае сразу после ремонта в Большом возник пожилой бузотер Артем Кунадзе и, как я читал в «Листке», быстро поставил на уши то немногое, что прежде еще как-то держалось на ногах.

Сегодня нам покажут его последнее и самое масштабное творение. Господи, спаси и помилуй! Для меня сходить на классический балет – все равно что посетить зубного врача. А с чем уж тогда сравнить поход на балет авангардный? С визитом к проктологу, не иначе. В эпоху Евгения Онегина балетные тиффози получали, по крайней мере, свой обязательный минимум. Что бы ни случилось, непременно открывался занавес, выскакивала какая-нибудь Истомина на пуантах и трясла ляжками под знакомую музыку, переходящую в бурный аплодисман. В эпоху же Артема Кунадзе нам не гарантирован даже занавес. Все зыбко. Все под вопросом. Кто куда выскочит? Выскочит ли вообще? Чем затрясет? Под какую музыку? Короче, сканворд. Испытаньице же я себе выбрал, ничего не скажешь.

После обеда я отважно погрузился в быт: вынес залежавшийся со вчера мусор, пропылесосил ковровую дорожку, вытер пыль с книжных полок, перемыл гору посуды, вычистил аквариум, слазил на антресоль и заменил три перегоревшие лампочки – словом, сделал множество скучных и неприятных дел, которые теперь, на фоне будущего балета, показались мне вполне терпимыми и даже веселыми.

Повезло мне хотя бы в одном. Занятый хозяйством, я два часа не включал «Эхо столицы» и тем самым уберег себя от бессмысленных надежд на отмену спектакля. Как же, отменят его! Фортуна даром пряников не раздает. Пока я трудился по дому, прима Большого Светлана Васильчикова успела, оказывается, и поскандалить, и пообзывать режиссера всяко-разно, и с ним же помириться. Уж не знаю, как самолюбивый Артем Кунадзе все простил женщине. Или, может, не простил? Вдруг от нас скрыли правду? Может, он просто защекотал ее своими усами до полного согласия танцевать сегодня Марфу? Но, так или иначе, балет состоится в намеченное время. И мне, Виктору Ноевичу Морозову никуда не деться от этой беды…

Я приехал на станцию «Театральная» даже не за час, а за целых полтора до начала спектакля. Но все равно не оказался среди первых: грамотных нынче много развелось, мелкий шрифт на билете читать умеют. Если обычный театр начинается с вешалки, то Государственный Академический Большой Театр начался для меня с очереди, куда я угодил почти сразу, стоило выйти из метро. При Брежневе такая человеческая змея обычно вытягивалась в сторону Мавзолея. При Горбачеве – в направлении вино-водочных отделов. Теперь, значит, подумал я с удовлетворением, и балет прижился в компании Ленина, бормотухи и прочих непреходящих национальных ценностей. The Pogrom. The GULAG. The Vodka. The Balet. Да-с, тут ему, дрыгоножеству на пуантах, самое место.

Эта радостно-злобная мысль помогла мне вытерпеть тяготы и лишения очереди, даже такой психованной. Сплошь одни радостные морды. Когда идешь на заклание и мысленно настраиваешь себя на аутодафе, чертовски неприятно, что народ вокруг находится в приятном предвкушении. И прямо жаждет трех-с-половиной-часовой пытки. Спасибо еще, среди ненормальных поклонников Артема Кунадзе обнаружились и простые московские тусовщики. Из их возбужденных перешептываний я, кстати, узнал, отчего и очередь, и ажиотаж. Ну и ну! Меня угораздило попасть в тот же самый день, когда к искусству приобщаются президент Волин с генсеком ООН. И в конце пути нас встретят повышенные меры безопасности: помимо рамки металлоискателя еще и досмотр. Так вот, значит, почему ко мне песенка привязалась. Вот чего я жду. Милицейского шмона. Ура-ура. А я-то беспокоился, что хоть день проведу без любимцев Маяковского. Фиг! Малум некессариум – некессариум. Неизбежное зло неминуемо. Или, как сказал о том же мазохист Достоевский: «Смирись, гордый человек, и постарайся получить удовольствие».

Менту, проводившему досмотр, я сразу не понравился. Наше чувство было взаимным. Но я свое держал при себе, а он свое реализовал на все сто процентов. Не удовлетворясь общим металлоискателем, он проверил меня еще и своим собственным. Затем досконально изучил мой входной билет, перелистал паспорт, вывернул мне карманы, прощупал швы и обхлопал мои бока. После чего объявил:

– А зачем вы через общую дверь идете? У вас же приглашение. Вам через 16-й, директорский. Туда идите. Там и народа не так много.

– Почему же вы с самого начала не предупредили, что мне – с другого подъезда? – спросил я, еле сдерживаясь.

– А вы не спрашивали! – в ответ ухмыльнулся мент.

Очередь к 16-му была поменьше и почище, а шмон немного полюбезнее. Тамошний мент, в очках, даже чуть было не обратился ко мне на английском, но глянул на мои совдеповские ботинки и передумал.

– Вам в литерную ложу «Е», – сказал он по-русски. – Направо, затем вверх по лестнице до портрета, потом опять направо.

Взбираясь по парадной лестнице, я гадал, чей же портрет станет мне ориентиром – Чайковского, Шаляпина или, не дай бог, Артема Кунадзе? Оказалось, президента Волина в тяжелой золотой раме. Глава государства был изображен сидящим в кресле с пятнистой собакой по левую руку. По правую у него был, вероятно, ядерный чемоданчик. Однако, будучи секретным, тот остался за кадром…

Литеру «Е» на двери я нашел легко. Ложа, где мне предстояло мучиться ближайшие часы, была мелкая, душноватая и пятиместная. И все пять мест на сегодня принадлежали мне. Но что толку, раз подлокотники не убирались и нельзя лечь вдоль сидений?

До начала оставалось еще минут сорок. Коротая время, я поискал глазами царскую ложу. Не нашел. Она, вероятно, располагалась в моем же ряду, только выше или ниже. Слабая надежда, что я смогу по ходу спектакля отвлекаться на вип-гостей, таким образом, развеялась. С тоски я решил успокоить глаза буковками и открыл книжечку с либретто – их, в количестве пяти, заботливо разложили по сиденьям… Ах, досада! На месте кириллицы были иероглифы! «Вроде как вьетнамское или там корейское посольство выкупило ложу, но раздумало идти», – припомнил я слова Димы. Администрация театра оказала любезность гостям с Дальнего Востока, припася текстовку на их родном языке.

Я был обречен на балет. Ничего не оставалось, как уткнуться взглядом в сцену. Ее-то, сколько я ни пересаживался и ни вертел головой, было прекрасно видно отовсюду. С каждого из пяти мест.

55. ЖЕЛТКОВ

У нормальных людей еда и гнев плохо сочетаются между собой: от нервов, от злости, от плохого настроения кусок не лезет в рот, а если лезет, то безо всякой радости для языка и пользы для желудка. Но я – человек особенный. Я уникум. Мне можно то, что другим смертным противопоказано. Нервотрепка лишь закаляет мои вкусовые рецепторы. Нежного угря или мидии в таких ситуациях я, конечно, переводить не стану, это слишком, но простые мясные блюда употреблю легко. Здесь, в столовой Дома Правительства на Краснопресненской, можно недорого взять прекрасный венский шницель. Хороши также бифштексы с кровью. Но, в принципе, годятся и самые тривиальные блинчики с мясом и тушеным луком. Чуть поджаренные, как у меня сейчас. Надо выбрать себе из большой миски две-три штуки, добавить к ним чуть-чуть зелени и есть их очень медленно, представляя, как остальные экземпляры ты поливаешь кетчупом или соусом, посыпаешь черным или красным молотым перцем, намазываешь аджикой или горчицей, вдумчиво перемешиваешь – и вываливаешь на голову идиота, по чьей вине наш треугольник сегодня собирается вне графика.

– Ну и где наш бедный блудный папочка? – поинтересовался я у Фокина. – Он хотя бы позвонил?

Сидящий напротив Собаковод тупо перемалывал челюстями уже вторую порцию говяжьих отбивных по-корсикански. Так же бессмысленно он жрал бы и слоновьи отбивные. Или крокодилью запеканку – без разницы. Я охотно поверю, что у его кровати стоит открытая пачка «Педигри-пала» и он время от времени хрустит собачьим кормом.

– Полчаса назад, с Охотного ряда, – сообщил Фокин, ковыряя в зубах. – Сказал, что скоро выедет из Думы. Сказал, что если задержится, то, самое большее, на пять минут.

Его Превосходительство министр культуры Николай Сергеевич Соловьев изволил опоздать на пятнадцать. Он влетел в наш отдельный кабинетик, сбил по дороге стул, весело чертыхнулся, поднял его, хохотнул и дурашливо заныл:

– Они уже едят! Без меня! Вы мне заказали трюфели и бордо?

Цена этой веселости была мне давно известна. Обаяшкой Коля-Лабух был всегда, а стоило ему облажаться, как он превращался в пузырь, набитый смехом, шуточками и легкомыслием. Чем сильнее Лабух понимал, что напортачил, тем крупнее становился пузырь. Сейчас он вырос до потолка и переливался всеми цветами радуги.

– Садись, – сказал Фокин. – Мы тебе взяли водочки и холодца.

– Отлично! – Лабух сел, потер руки, накатил рюмаху и вгрызся в холодец с таким радостным азартом, словно не ел с прошлого года.

Я терпеливо дождался, пока пузырь прожует откушенное, и спросил:

– Какие новости, Коля?

– Очень смешные! – с готовностью отозвался Лабух. – Депутаты, вы представляете, совсем уже охерели. Полправительства позвали в Думу на консультацию. И знаете зачем? У них, братцы, теперь новая фишка: они хотят закон о запрете в России постмодернизма!

– О запрете чего-чего-чего? – вытаращился Фокин.

– Постмодернизма! – весело повторил Коля. – Главное, ни наши, ни депутаты не знают, чего за штуковина такая и чем конкретно вредна, но кто-то где-то в Европе услышал, что это будет похлеще гомосексуализма. В общем, министр ГО и ЧС сегодня битый час тельняшку на себе рвал, доказывая, что у него в подразделениях ничего такого отродясь не бывало. А министр сельского хозяйства уже покаялся, что да, мол, в Кировской области была сотня гектаров, зараженных этой гадостью, но их давно обработали с воздуха ядохимикатами. А министр природных ресурсов…

– Коля, родной, я не про те новости спрашиваю, – прервал я его обычный треп. Лабух обожал ходить в Думу как в зоопарк. – Мне ведь начхать на твоих министров, а уж тем более – на депутатов со всеми их «измами». Ты что, забыл? Я, ты, Фокин втроем завтра дунем – и не будет в России депутатов… Я про твои, Лабух, про домашние новости хочу знать.

– Ах, все это ерундовина на постном масле, – томно отмахнулся Лабух. Но я успел перехватить злой взгляд, который он метнул в жующего Фокина. – Была мелкая заморочечка, мы ее уже утрясли. Так вот, я говорю, министр природных ресурсов…

– В жопу министров, Коленька, – сказал я до невозможности мягко, хотя мое желание опрокинуть на него что-нибудь усилилось. – Ты давай нам лучше про ерундовину, конкретнее. Мы ведь, ты помнишь, с самого начала между собой уговаривались: наш треугольник – вещь в себе, маленькое государство в государстве. Ты управленец, Фокин силовик, на мне стратегия. Работаем в связке и друг от друга ничего, заметь, не скрываем.

– Господи, да чего тут скрывать? – Лабух изобразил очень натуральную обиду. – Просто дура Адка, мое великовозрастное чадо, на пару дней сбежала в одну… Ну это типа секты, что ли. Их главный, Нектарий, на голубом глазу числит себя богом. И этот бог, я вам доложу, такое чмо болотное! Козел первостатейный. Я, когда Адку искал, залез в информационную базу Минюста…

– Стоп, родной, стоп, – опять вмешался я. – О богах и о козлах ты нам с Фокиным потом все расскажешь. Давай про людей. Твоя дочь могла узнать, кто у тебя содержится на даче?

– Я ей ничего не говорил, честное благородное слово! – Лабух истово ударил себя в грудь. – И на даче запретил бывать!

Пузырь тем временем начал сдуваться. Цвета его тоже поблекли.

– Ой, Коля-Коля. – Я покачал головой. – Ты вопросы слушать умеешь? Я ведь тебя спросил не про то, что ты кому говорил. Я хочу, чтоб ты ответил: могла она узнать или нет? Ну подумай. Не от тебя. Чисто случайно. Теоретически… Могла?

– Один шанс из миллиона! – воскликнул министр нашей культурки. У него еще был голос оскорбленной добродетели, однако на смазливое лицо уже наползало чувство признаваемой вины. В таком полуразобранном виде он, я думаю, очень нравился бабам. Русские женщины горазды жалеть.

– Все ясно, – вздохнул я. – Будем принимать меры. Законы больших чисел, Коленька, тоже дают осечку. В нашем деле на них полагаться нельзя… Фокин! Ты сделал то, что я тебя просил?

Собаковод сдвинул манжету и нашел в волосяных зарослях часы.

– Детей скоро вывезут с дачи, – доложил он. – А может, сейчас как раз вывозят. Убежище-два для них приготовили, но… – Фокин помялся и добавил сварливо: – Но вообще пусть всем занимается Колька. Его дело, не мое. Он сам напортачил, ему самому и расхлебывать. Я по его милости с утра чужое говно выгребаю. Из-за него вот даже выгул Паши в театр на Вована переложил.

– И подумаешь! И займусь, испугал он меня! – гордо объявил Лабух. – Когда это я расхлебывать отказывался?

Мне не понравилось, что наше министерское отродье так быстро признало ошибки и сдало назад. Соловьев-разбойник не засвистел, не встал на дыбы, не закосил под жертву, даже для видимости не отбрехался в своей привычной нахальной манере. Значит, там есть кое-что, чего я пока не знаю. Та-а-ак.

– Одного я не пойму, Коленька. – Я внимательно посмотрел в его чистые глаза. – Не вяжется тут кое-что. У министра черт знает куда пропадает единственная дочка, а он двое суток даже не чешется… Ты ей отец или чужой дядя?

Лабух-министр не выдержал моего взгляда и сморгнул.

– Дела измучили, проклятые, дел ведь, братцы, по горло, – зачастил он. – У киношников напряги, в Союзе композиторов скандал. Два дня подряд пришлось этой ботвой заниматься, все время на перекладных: Фигаро здесь, Фигаро там… Домой буквально некогда было заехать, вчера в министерстве ночевал…

– Врет он! – подал голос Фокин. – Какие там, к херу, композиторы? Один день он коньяк трескал. Другие полдня с бабой своей очередной валандался. Ее вроде следаки по мокрухе прижали, а он попер отмазывать… С нею же, кстати, и ночевал. Только утром дочки хватился, и сразу ко мне: Фокин, выручи, Фокин, дай людей – осиное гнездо запалить, чтоб неповадно…

– Вовсе она не моя баба, чего еще выдумал, – забормотал этот поганый мелкотравчатый Казанова, – она и не в моем вкусе, я ведь крашеных не люблю… Так, одна знакомая: сто лет назад вместе в Гнесинке учились, она на пару курсов младше. И я ее особо не отмазывал, а влегкую помог, бескорыстно… ну почти…

Прекрасная у меня команда, с усталой ненавистью подумал я. Соль соли земли русской. Крупные, значительные фигуры. Отборный контингент, титаны духа… Собачник-мордоворот и сексуально озабоченный музыкантишко! Ну эти-то кадры, конечно, поднимут Россию с колен. И перспективы для страны уже просматриваются: или вольер, или бордель.

– Что ж ты творишь, Коля? – печально спросил я. – Мозгами надо думать, а не чем другим! Ты прямо как тот цыган из сказки, которого сделали губернатором, а он спер лошадь и сбежал… Нам же подвернулся такой случай! Вся страна у нас в руках, а на что размениваешься ты, член с ушами?

Я нарочно сделал паузу и подождал: не станет ли наш Лабух надувать губы и впадать в амбицию? Кроме «члена с ушами» у меня было припасено для него еще несколько оскорблений посильнее… Однако господин министр благоразумно сглотнул плюху.

– Значит, Коля, так, – продолжил я, – сейчас ты быстро – очень быстро! – шпаришь в убежище-два и лично проверяшь, как там и что. Я попозже подъеду и погляжу, и не дай господи, если чего упустишь… Теперь второе. Раз за дочкой не умеешь следить, будешь держать ее вместе с президентскими детьми, вплоть до самой коронации. А если тебя вдруг потянет на старое, то лучше сам бери сухари, консервы и запирайся там же. И без баб!.. Фокин! Как детей вывезут с дачи Соловьева, дай команду сжечь ее на фиг. Раз уж кое-кто у нас любит играть с огнем, пусть получит свое. Это будет справедливо.

Лабух встрепенулся. Открыл рот, подумал и закрыл его.

– Сжечь – это наши завсегда и с превеликим удовольствием, – ухмыльнулся Фокин. – Ты, Коль, только не дергайся, дача у тебя все равно застрахована, я-то знаю. После Пашиной коронации новую себе отгрохаешь. Или всю Барвиху приватизируешь, по остаточной, как ты и собирался.

– В Барвихе все перестраивать придется, – заныл Коля, – и дома там старые, и лесок дрянь, не грибной, я такие не люблю…

– Теперь о других делах, – сказал я Собаководу, игнорируя нытье культурного министра. – Ты-то все разрулил, что я просил?

– Все в аккурате, – самодовольно ответил Фокин. – Я – не Колька, у меня проколов не бывает. Ларягин спекся, это я уже докладывал. Лаптева тоже, думаю, можно вычеркивать, я просто до Иванова дозвониться не могу… Ну и насчет этого, с «Угадайки», тоже как вы просили: наши его еще вчера до полусмерти отделали, теперь всю жизнь на больничку работать будет…

– Врет, – с тихим торжеством объявил Лабух. – Бездарно врет.

– Ну ты, полегче на поворотах! – набычился Фокин.

Однако молодцеватого самодовольства в его голосе заметно поубавилось. Та-ак, сегодня у нас вечерок сюрпризов.

– Говори-говори, Коленька, – попросил я. – Это интересно.

– Какое там «до полусмерти»! – радостно фыркнул господин министр. – Еле-еле его зацепили. Я сегодня с Кешей Ленцем в Думе потрепался, а тот с его врачом вчера говорил. Там даже больничным листом не пахнет, пара ушибов максимум. Ленц мне еще хвастался, что их шоу всегда «маст гоу он». Этот уже сегодня утренний эфир «Угадайки» провел и вечерний собирается…

Власть переменилась: теперь Лабух смотрел гоголем, а Собаководу настало время глядеть в пол, пыхтеть и оправдываться.

– Ну нестыковка вышла, – буркнул он, – я сам только что узнал от людишек, просто расстраивать не хотел. Все будет тип-топ, зуб даю. Я сейчас поеду в театр, подменю Вована, а его отошлю прямо в «Останкино». Клянусь, ошибок не будет. Этому Школьнику сегодня же организуют вечные каникулы.

То, что вляпался Лабух, было злом привычным. То, что облажался Собаковод и, мало того, посмел мне соврать, было скверно: гниль, похоже, заразительна. И все-таки, подумал я, в этой истории есть кое-что приятное. Успокаивающее. Минус на минус дает плюс не только в математике. Пока мои катеты будут клепать друг на друга, у них не останется времени объединиться против меня.

– Фокин, – сурово сказал я, – никакого Вована. Как это ты выразился? «Сам напортачил, сам и расхлебывай»? Правильно. Большой театр переживет без тебя, охраны там хватит. Ты лично поедешь в «Останкино» и лично займешься. Фас, дорогуша, фас! Хочешь перед началом, хочешь в рекламную паузу, но сделай. Если этот Школьник сегодня доведет свое шоу до конца, я задумаюсь о твоей профпригодности.

– Не доведет! – пообещал мне Фокин. – Ни одна собака еще от меня не уходила.

По правде сказать, Школьника можно было бы отложить до завтра: мой сглаз вовсе не требует лихорадочной спешки. И тем более не обязательно было участие в акции лично Собаковода – мало ли у него вованов? Однако имелось важное «но», которое перевесило другие резоны: я старался, поелику возможно, соблюдать симметрию. Равносторонний треугольник – конструкция прочная до известного предела. Злоупотреблять не стоит. Если ты напряг одного, сразу напряги и другого. Не давай преимущества никакой стороне. Нагрузки на катеты должны быть примерно равными. Иначе наш треугольник развалится к чертям раньше времени.

56. ПАВЕЛ ПЕТРОВИЧ

Почему же я тем летом, в душном и пыльном Дуранго, выбрал вещь именно такой, ярко-желтой расцветки? Воспоминания детства? Был ведь когда-то фильм про такой же чемоданчик, в котором носили пилюльки против страха. Хотя, скорее всего, фильм тут ни при чем. Мне просто не хотелось выделяться из толпы. В стране, где яркость – национальный стиль, подозрительны темные, скромные и блеклые цвета. В лучшем случае тебя примут за кочующего падре или разъездного торговца похоронными принадлежностями. А в худшем – за русского шпиона, который возит из Москвы валютные дровишки, чтобы горячий костерок имени Вильи-Сапаты не угас. Этим шпионом я, собственно, тогда и являлся…

– Добрый вечер, Василий Павлович, – самым что ни на есть светски-нейтральным тоном произнес я, подавая ему ладонь.

Кроме Вована, Собаковод отправил со мной в театр еще дюжину самых дотошных конвоиров. Но, слава богу, никто из них не владел искусством определять на глазок пульс и давление подконвойного. Если бы сейчас ко мне подключили полиграф, он же детектор лжи, его самописцы заметались бы по бумажному листу с невиданной амплитудой.

– Вечер добрый, Павел Петрович. – И. о. генсека ООН неторопливо переложил свою ношу из правой руки в левую и только затем ответно пожал мне ладонь.

Голос Козицкого был ровным. Лицо старого дипломатического зубра тоже не выдавало никаких чувств, кроме протокольной теплоты и казенной приветливости. Как будто наша встреча в театре была заурядным плановым мероприятием, не более того. Как будто в природе не существовало маленького комка жевательной резинки с моей запиской внутри. Как будто за сутки после нашего свидания в Кремле ничего особенного не произошло…

Но только его ноша в левой руке была тем самым чемоданчиком!

– Как вам московская погода? – вежливо спросил я Козицкого.

Мне хотелось заорать: «Получилось! О господи, получилось!!» – и, словно мальчишка, подпрыгнуть вверх, прямо до золотой лепнины потолка. Однако я заученным церемониальным жестом пригласил дорогого гостя к дверям царской ложи.

– Погода? Да я как-то не успел ее распробовать, – дежурно улыбнулся мне дорогой гость и чуть наклонил голову. Что на языке протокола означало: мерси, только после вас.

Пульс мой, наверное, зашкаливало, а я отвечал Козицкому ровной деревянной улыбкой Буратино. Сейчас я тем более старался быть абсолютно ручным президентом. Послушным, заторможенным, четко выполняющим ЦУ всевозможных собаководов, музыкантов, вованов и прочей швали. Смотрите, я умненький-благоразумненький. Я примирился с действительностью. Я не лезу на рожон. Я весь ваш.

Несколько секунд мы с и. о. генсека топтались у входа, отнекиваясь от высокой чести войти первым и пропуская друг друга вперед, – пока, наконец, первым в ложу не вступил мой караульщик Вован. Это сразу все упростило. Мы вдвоем с Козицким тотчас же шагнули следом, а наши тылы прикрыл своим телом его высокий секьюрити. Он же прикрыл и дверь. Могучий взвод охраны и еще один бодигард Василия Павловича остались ждать по ту сторону, в коридоре.

Дверь из коридора не запиралась ни на замок, ни на защелку. Бархатные портьеры тоже были чисто символическим препятствием. Но все-таки мы сделали главное – изменили расклад сил. Еще минуту назад там, снаружи, численное превосходство было у тех. Здесь, внутри, – у нас. И не простое, а тройное. В первые же минуты после начала спектакля это обязано сработать.

Пульс мой постепенно выравнивался. Спокойней, господин президент, пока у нас все по плану.

Чем хороши театральные ложи? Компактностью. Даже царская, даже в Большом сравнительно невелика по размеру. Четыре парадных кресла в первом ряду. Два кресла попроще, для охраны, – во втором. Плюс ограниченное пространство между рядами и дверью – для столика с бутылками-закусками: даже если первый ряд захочет клюкнуть по маленькой, роль официантов придется брать на себя второму ряду. Поскольку лишние люди тут уже не поместятся.

Я не знал заранее, сколько народа Фокин пригонит в театр. Ну и что с того? Они же все равно не смогут быть поблизости!

Теснота, таким образом, была частью плана. Вдобавок я рассчитывал на то, что царская ложа имеет преимущество перед остальными. Раз есть теоретическая возможность покушения, ни фигуры, ни даже силуэты здесь не должны просматриваться извне. Сами гости могут, когда надо, обозначить присутствие. Например, выглянуть наружу и махнуть. Но со стороны ложа должна напоминать непроницаемо черный квадрат в бархатной раме – художник Малевич отдыхает…

Где-то внизу разорвалась петарда с аплодисментами; от первых же хлопков в партере рукоплесканиями заразился бельэтаж, вплоть до заоблачной галерки. Это было еще не приглашением к началу спектакля. Это нам с Василием Павловичем тактично давали сигнал: пора уважить публику и сделать ей ручкой. Чтобы многие зрители потом имели право говорить: «Я Волина видел!»

Так, пульс мой – уже нормальный. Время начинать игру.

На две трети прикрытые прозрачными бронещитами, мы с Козицким выдвинулись к барьеру, совершили краткий ритуал приветствия и вернулись на свои места. Если в зале у Фокина есть соглядатаи, пусть они успокоятся. Я тут. Я еще не превратился в ласточку, не выпорхнул из гнезда. Можете смотреть на сцену.

Аплодисменты достигли пика, рассыпались о потолок и пошли на убыль. Из-за моей спины донесся громкий шепот Вована:

– Народищу-то, народищу сколько!

– Как шпротов в банке, – поддакнул ему голос охранника Козицкого. – Хотя билеты наверняка кусаются.

– А ты думал! – самодовольно сказал Вован, словно это он устанавливал цены или хотя бы заплатил из своего кармана.

Огромная сложносочиненная люстра под потолком начала медленно, ярус за ярусом, гаснуть – и сразу же занавес, украшенный орлом и триколором, пополз вверх, открывая нам загадочную конструкцию. С одинаковым успехом та могла быть недостроенной городской стеной, куриным насестом или пожарной каланчой.

– Бля! – удивился сзади Вован. – Как лесопилку-то отделали!

Заиграла музыка. Из всех щелей конструкции полезли юркие тараканы, которые оказались причудливо одетыми мужчинами. Наверное, им полагалось быть новгородскими боярами. Шапки они, по крайней мере, точно носили боярские, хотя кафтаны на них были коротенькими, как топики, а еще ниже, после животов, начинались то ли шорты, то ли семейные трусы.

– Гомики! – услышал я обиженный шепот Вована. – Ты гляди, сколько их тут развелось!

Как будто услышав последнюю реплику, сомнительные бояре затеяли меж собой еще более сомнительные пляски под громыхающую музыку. Было в этом кокетливом кружении по сцене нечто от флирта на деревенской танцплощадке.

– Ну я же говорю – пидо…

Вован не договорил. Позади меня раздались негромкий треск, звуки тяжелой возни, пыхтение, и я спиной почувствовал мощное перекатывание тел во втором ряду. Несколько секунд кресла у меня за спиной скрипели и раскачивались, как будто два медведя – каждый килограммов по сто – молча делили берлогу, выпихивая друг друга с общей территории. Затем одна из медвежьих туш грузно сползла на пол, и голос охранника Козицкого сказал на выдохе:

– Полежи, отдохни. Душить он меня выдумал, придурок…

Я даже не успел обрадоваться плановому избавлению от Вована: что-то внизу больно кольнуло меня. Боль казалась не по-хорошему знакомой. Точнее, знакомым было ощущение сразу после боли – словно к месту укола приложили кусочек льда. Удивленно я глянул вниз… О, господи! Только не это! В последнюю секунду мой конвоир дотянулся до инъектора. Падая, тот успел сработать, и вся доза кетамина выплеснулась мне в лодыжку!

– С вами все в порядке? – обеспокоенно спросил Козицкий.

– Не все! Не в порядке! – тихо простонал я, чувствуя, как лодыжка деревенеет, а за ней икра, а за ней колено. – Антидот в чемоданчике… колите мне в шею!

– Сердюк, ищите в кейсе, скорее! – Голос Козицкого еще доходил до меня, хотя лицо его уже расплывалось и закатывалось.

Слух мой обострился – но странно, только в одном направлении. Музыка со сцены начисто исчезла. Я слышал только то, что происходит сзади меня, на втором ряду. Судорожный щелк застежек. Поспешное негромкое бряканье. Шелест. Опять бряканье. Суета. Шуршание. Что-то вывалилось и мягко ударилось о бархат пола. Задушенное чертыханье.

Колена я уже не ощущал. Холод поднимался к левому бедру.

– Черт, ну где же он? Как он выглядит? – Голос охранника.

Бедро уже не мое. Поясница чужая. Спина из дерева. Выше, выше…

– Буква «А». – Я чувствовал, что язык уже почти не слушается. Я был уже почти не я. – Черный… цилиндрик… литера «А»…

Я ничего уже не видел. Холод стал нестерпимым. Капюшон из черных ледяных пчел опустился мне на голову. Они не жалили, но тихо жужжали, обволакивая мое лицо плотным компрессом. И когда мне казалось, что дыхание сейчас остановится, одна слишком наглая пчела ужалила меня в шею.

57. ШКОЛЬНИК

– Как он пишется, я уже почти поняла, – сказала барышня. – Растолкуйте, как он читается по-русски. Карлос Джа… Джаллардо?

– Карлос Гальярдо, – терпеливо объяснил я. – «Дж» произносить не надо. Это ведь не английский язык, а испанский… Ну вот если бы в слово «бильярд» на место «би» подставили «га». Сообразили?

Резидент Волин не искал легких путей: все его фальшивые фамилии оказались на редкость труднопроизносимы. Вчера я выбрал самую простую из них и сейчас пытался донести ее без потерь до служащей бюро пропусков. По легенде, латинский американец вел у себя на родине аналогичное шоу и прибыл к нам для обмена опытом.

Борьба с непокорным Carlos Gallardo началась три часа назад, – едва я подал сведения в бюро пропусков, – и шла, с перерывами, до сих пор. За это время было испорчено четыре казенных бланка, но всякий раз уверенность барышни в окошечке ослабевала сразу после Карлоса. Она то ошибалась, то попадала в цель. Я нервничал, боясь пускать дело на самотек. Не хватало еще, чтобы Волин застрял на контроле из-за неверной буквы в пропуске!

С иностранными фамилиями тут вечная беда. Однажды я, поспешив, доверился здешним красавицам и чудом не сорвал эфир. Вообразите: четверть часа до начала, а гостя «Угадайки» нет! Ленц злится, дети вопят, у помрежей волосы дыбом, я на грани инфаркта. Лишь по случайности мне докладывают, что приглашенная звезда, великий японский киномэтр Такеши Китано, застрял внизу. Мэтра, как выяснилось, на слух переименовали в какого-то Кешу Титанова, а затем отказались пускать в студию. Когда я, взмыленный, примчался к месту конфликта, гость уже сверкал глазами и полуобнажал самурайский меч. Счастье, что сэнсей был отходчивым, а меч его – бутафорским. Иначе не сносить нам голов.

– Ну вот, – сказала барышня, – теперь ясно. Так бы и давно.

Я не поленился взять у нее из рук пятый бланк и обнаружил, что там круглым детским почерком выведено: «Карлос Бильярдо».

– Ладно, – сдался я. – Пусть это нарушение всех правил, но я лучше сам заполню, от первой до последней буквы. Дайте ручку…

Кроме меня, о будущей перетасовке в эфире знала только режиссер Татьяна. Да и она неточно. Я лишь намекнул, что после утренней программы у Таисии Тавро, женщины тонкой и впечатлительной, мог обостриться ее хронический нервный недуг. А потому, возможно, она пришлет к нам замену. Но Ленца мы пугать не будем. Вдруг еще обойдется? «Дай бог, чтобы все обошлось», – механически проговорила Татьяна, однако лицо ее выражало совсем другое. Она не хуже меня понимала: к детям некоторых людей подпускать нельзя. Они страшней алкоголя и никотина, вместе взятых.

Кстати, подумал я, хорошо бы мне заранее покурить, пока есть свободное время. Я вытащил верную «Яву» из пачки, но не тут-то было! Уже на лестнице меня требовательно отловили за рукав.

Это был юный Дмитрий Дмитриевич Ванюков из сектора четыре. Он сегодня примчался раньше всех, и его переполняла энергия. Мне даже почудилось, что он контрабандно провел с собой пятерых или шестерых братьев-близнецов, – настолько его везде было много. Куда бы я ни шел, повсюду обязательно натыкался на одного маленького человека в кудряшках. Сперва Дмитрий Дмитриевич крутился у автоматов с «Пепси» и леденцами, еще не заправленных. Затем обежал студию раз пять или шесть, посидел на каждом сиденье, пощелкал по микрофонам, поприставал к осветителям, обоим операторам, помрежам, Татьяне и зашедшему, на свою беду, в студию главному дизайнеру телеканала Рустику Когану.

Теперь дошла очередь до меня. Хотя, пожалуй, нет: на всех остальных он разминался, а главной целью с самого начала был я.

– Лев Абрамыч, – деловито обратился ко мне юный Ванюков, – у меня есть серьезный мужской разговор. Короткий, вы не бойтесь.

– Слушаю, – вздохнул я.

Раз уж мы называем игроков, как взрослых, по имени и отчеству, нельзя уклоняться от бесед с ними. Хотя бы в студии наши слова не должны быть пустой болтовней. Тем, кто приручает малых сих, следует отвечать за базар – это еще до Экзюпери придумано. Курить уже хотелось жутко. Но я вернул сигарету обратно в пачку.

– Лев Абрамыч, я сегодня должен победить! – строго сообщил мне Дмитрий Дмитриевич. – Мне надо им всем доказать, понимаете? Я и дома пообещал, что победю, и в школе сказал, чтобы сегодня смотрели. Если выиграю не я, то все, считай, пропало. Задразнят.

– И что от меня требуется? – напрямую спросил я. – Подсказка?

– Нет! – Ванюков отчаянно затряс всеми своими кудряшками. – Нет! Все должно быть честно. Вы только дайте мне шанс, а я смогу ответить. Я угадаю. Я еще во сне почувствовал.

Кудрявый клоп повел себя по-умному. Подсуживать любимчикам я не имел права. Другое дело – я мог не вредничать и закрыть глаза на то, что игрок уже выступал на этой неделе.

– Ладно, – согласился я. – Уговорил, шанс у тебя будет. Но дальше все в твоих руках, без обид. Переигрывать не дам. Ошибаешься раз – выбываешь из команды на полгода. Идет?

– Ура-а-а-а! – прокричал клоп Дмитрий Дмитриевич и кинулся в студию, где, судя по шуму, едва не снес на радостях нашего главного оператора вместе с камерой и двумя ассистентами.

Я достал, наконец, «Яву». Щелкнул зажигалкой, подпалил сигарету, успел сделать пару торопливых голодных затяжек, но дальнейшему помешал мой сотовый. Звонок был из тех, на которые отвечают.

– Здравствуйте, Лев Абрамович, – услышал я в трубке. – Как там ваше самочувствие?

При первых железных звуках начальственного голоса у меня засосало под ложечкой. Забегали мурашки, зачесалось в носу, заплясали блики перед глазами. Раньше, пока я надувал Ленца по служебным мелочам, мой организм реагировал на него спокойнее.

– Здравствуйте, Иннокентий Оттович, – ответил я. – Спасибо, я уже поправился. Ничего из вчерашнего практически не болит.

Пока еще я не лукавил. То ли на нервной, то ли на какой иной почве мои благоприобретенные болячки, включая ребро и копчик, трусливо затаились. Понимали, что мне не до них.

– Вот это вы молодец! – одобрило начальство. – Я сегодня в Госдуму заезжал, и там, знаете, все про вас только и спрашивали. Депутаты, министры, а особенно господа с других каналов. Они-то думали, что у вас постельный режим. А я их умыл: «Шиш, не дождетесь! Лев Абрамович в строю, он уже выходил в эфир на Сибирь и Дальний Восток»… Кстати, как все прошло?

– Как всегда, Иннокентий Оттович. – Отвечая, я намеренно строил фразы покороче. Они помогали симулировать беззаботность. А честность и так была при мне. Пока. – Особых проблем не возникло. Загадку разгадали. Многие же читают детективы.

– Многие, да, – подтвердил Ленц. Он выдержал паузу, а затем вдруг цепко спросил: – А Таисия Глебовна не скучала у вас?

Обычно человек-агрегат не был настолько дотошен. Тут может быть два объяснения. Первое – он что-то заподозрил. Второе – он так сильно прогибается перед Глебовной; вернее, перед Глебовичем, ее братом. Надеюсь, здесь второе. Даже думать боюсь о первом.

– Скуки не было, – заверил я. – Что вы! Шоу произвело на нее неизгладимое впечатление. Дети ее потрясли. Ничего подобного она просто не ожидала. И речь ее была такая… м-м… эмоциональная. К вечернему эфиру, говорит, придумаю что-нибудь еще.

В этом месте я еще был честен, но уже приблизился к самому краю правды. Дальше начиналась заповедная область экологически чистого, незамутненного вранья.

– Так вы, значит, уже послали за ней машину? – поинтересовался Ленц. – А то я могу отправить моего шофера, он пока свободен.

У меня под ложечкой заработал целый огромный пылесос. Кажется, я даже расслышал шум его пульсирующего шланга. Жуть. Мрак. Провал. Только шофера Ленца нам еще не хватало!

– Не надо, Иннокентий Оттович. – Я старательно поскреб по сусекам, выгреб все остатки бодрой беззаботности и вложил их в свой голос. – Мы уже обо всем позаботились. Шоу маст…

– …гоу он, – завершил нашу ритуальную фразу Ленц. – Ну, вам виднее. – После этих слов начальство, слава богу, отключилось.

В первый момент я испытал облегчение, но затем на его место снова – уже в который раз за сегодня – приполз страх. С почти мистическим ужасом я представил, что будет, если не удастся позаботиться о мадам Тавро. Даже у охотников на крупную дичь бывают промахи. Вдруг мадам вырвется из пут и вломится в студию? А на ее законном месте – кто-то другой! Бедные дети, от первого сектора до шестого, могут стать свидетелями душераздирающей сцены. Не исключена попытка президентоубийства… В общем, совет Лаптева нужно было срочно воплощать в жизнь. Не помешает.

Я смял в пепельнице почти целую сигарету и побежал к режиссеру.

– Татьяна, – потребовал я, – на сегодня нужна железная цепь.

– Заковать маленького Ванюкова? – неправильно поняла меня Татьяна. – Давно пора! А то он уже второй софит подряд роняет.

– Нет-нет, – сказал я, – ею мы немножко укрепим входную дверь. Ну вроде как играем в игру «Не пустим носорога в студию!»

Наша Татьяна замечательна тем, что ничему не удивляется и может организовать любой реквизит в минимально короткие сроки. Раньше она работала на Парфенова, и как-то раз ей удалось притащить в студию чучело древней рыбы латимерии. Хотя в Британском музее думали, что единственный в мире экземпляр находится у них.

– Цепь? – спокойно переспросила она. – Не проблема, сейчас добуду. У Нагиева в шоу я, по-моему, одну видела. А хотите, я еще достану железный лом? В «Аншлаге», точно знаю, есть два.

– Нет-нет, – поразмыслив, отказался я. – Это уже лишнее. Одной цепи будет вполне достаточно.

58. BASIL KOSIZKY

Все-таки России повезло с президентом, подумал я. Ей достался крепкий экземпляр – вон он какой, закаленный и выносливый! Другой бы на его месте еще час, не меньше, восстанавливал утраченный контроль над частями своего тела. Волину же хватило десяти минут. Пять из них он потратил на то, чтобы вернуть гибкость кистям рук и послушание коленям. Еще пять отжимался от свободного кусочка стены, ухитряясь при этом вслушиваться в мои тихие торопливые инструкции. Под конец Волин сумел даже сделать стойку на голове, глубоко вдохнул, старательно выдохнул, поправил растрепавшуюся прическу и шепнул:

– Со мной – порядок. Я все понял. Мы нормально успеваем?

Я взглянул на сцену. Здешние бояре уже оттанцевали свое, теперь пришел черед размалеванных санкюлотов с камуфляжными кустиками на головах. Живая ходячая зелень в облегающих портках волнами прокатывалась по сцене, теряя под музыку листья и ветви. В либретто все происходящее обозначалось единственной фразой: «Граждане вольного Новгорода собираются на вече». Занимал этот номер только вторую строчку из двух полных страниц текста. Даже до первого явления Марфы-посадницы дело пока не дошло.

– Успеваем, – вполголоса сказал я, отворачиваясь от балета. – Им сегодня еще прыгать и прыгать… Сердюк, – обратился я к бодигарду, – ну-ка не спите, помогайте Павлу Петровичу.

Сердюк, весьма сконфуженный своим промахом, а потому непривычно молчаливый, отдал Волину его чемоданчик. Первым делом российский президент добыл оттуда трико ниндзя и ловко надел его поверх своего парадного костюма. Полутьма ложи превратила Волина в сумрачную тень с приклеенной к ней живой человеческой головой.

– Меня видно? – шепотом спросила у нас тень.

– Гораздо меньше, чем раньше, – оценил я. – Только еще голову вам надо куда-то деть, чтобы она глаза не мозолила.

– Угу, я понял, сейчас уберем. – Волин натянул маску-шапочку с узенькой прорезью для глаз и в таком виде сразу почти слился со стеной. – Так лучше?

– Намного, – признал я. – Издали и со спины вообще не будет видно. А если кто и заметит, наверняка решит: все так и задумано по спектаклю… Я вот только боюсь, не тонок ли канат? Выдержит?

– И быка выдержит, не беспокойтесь, – тихо усмехнулся Волин в ответ. Он привязал один конец каната к царскому креслу, а другой защелкнул у себя на поясе. – Там внутри кевларовая нить в три слоя. Вы, главное, здесь последите, чтоб ничего не запуталось.

– Я буду страховать, можете спускаться, – пообещал ему Сердюк. И покаянным голосом, что для него редкость небывалая, прибавил: – Вы меня простите, дурака безрукого. Чуть вам всю песню не испортил… Я весь день этот захват тренировал, от и до, только приноравливался к вашему Собаководу. А тот, который пришел с вами, – он ведь еще мельче. Ну и выскользнул раньше времени, гад такой… И антидот ваш, в баллончике, я чуть не потерял…

– Ничего. – Президент Волин похлопал его по руке. – «Чуть» не считается. Если не вдаваться в мелочи, то все прошло нормально… Ну так, давайте я еще раз повторю, а вы следите, правильно ли я запомнил. Значит, черный «Крайслер» с флажком ООН припаркован со стороны Петровки. За рулем ваш человек, Жан-Луи Дюссолье. Едем в телецентр «Останкино», восьмой подъезд. Пропуск мне заказан, нужный паспорт со мной, номер их телефона тоже есть.

– Все правильно, Павел Петрович, – подтвердил я. – Времени вам вполне хватает – причем с запасом. До эфира еще тридцать шесть… нет, целых тридцать восемь минут. Даже минут пять можете спокойно посмотреть балет.

– Нет, от балета я воздержусь, – пробормотал Волин и уже который раз поправил амуницию. Сделано это было в слегка замедленном темпе. Как будто президент еще колебался, выбирая, отойти ему молча или о чем-то меня спросить. Потом медленно произнес: – Думаете, там, в Жуковке… все получится?

– Не знаю, – честно сказал я. Что толку лукавить? Волин не из тех людей, кто питается ложным оптимизмом. – Надеюсь. Лаптев, по-моему, человек опытный, да и Шрайбер с ним. А уж насколько им повезет… Вам, Павел Петрович, об этом сейчас лучше не думать.

– Да-да, согласен. – Волин кивнул. Ладони его вновь расправили несуществующие складки костюма ниндзя. Как я догадался, его беспокоило что-то еще, помимо личного. Он нервно откашлялся, повел плечами и, наконец, решился: – Василий Павлович, извините за дурацкий вопрос… А что вообще в России происходит? Ну хоть в двух словах, а? Я же ничего не знаю вообще… Кто у нас, например, премьер-министр? Как фамилия, откуда он?

Мысленно я похвалил себя за то, что, готовясь к визиту в Москву, просмотрел кое-какие материалы и был в курсе российских дел.

– Клычков, Федор Дмитриевич, – сказал я. – На Западе его мало кто знает. Вроде был директором птицефабрики в Поволжье.

– Угу, – озадаченно откликнулся Волин. – А что с инфляцией?

– По сведениям российского Минфина, пять процентов, – ответил я. И мог бы, черт возьми, на этом закончить. Но из-за своей глупой дотошности не остановился, а продолжил: – Правда, эти цифры оспариваются экспертами МВФ. По их данным, она у вас от двадцати трех до двадцати пяти процентов…

– Хреновато, – поежился Волин. – А куда депутаты смотрят?

С каждым новым вопросом мне становилось все сложней отвечать. Помню, у кого-то из американцев был рассказ про бедолагу, проспавшего двадцать лет. Но тот хоть не был президентом США!

– Депутаты, по-моему, никуда не смотрят, – сказал я. – Им некогда. У них ежедневно споры, вплоть до рукоприкладства…

– Оппозиция воюет с партией власти? – сообразил Волин.

– Ну не совсем… – Я задумался, тщательно подбирая слова. – То есть я не очень понимаю этот расклад, и наши эксперты тоже. В вашей Думе, строго говоря, оппозиции нет. Там теперь только те, кто просто любят президента Волина, и те, которые очень любят президента Волина. Вот между ними и идут непрерывные стычки. Тут уж, извините, не до инфляции…

– А крупный бизнес почему молчит? Ну Сережа Каховский, Витя Айдашов, Теянов… – недоумевающе спросил президент. – Их это в первую очередь касается. Почему не давят на правительство?

– У крупного бизнеса сейчас… – Я старался говорить как можно мягче. – У них, Павел Петрович, в данный момент несколько другие проблемы. И инфляция среди них – не самая острая…

По моему тону президент о чем-то догадался. Оттого, наверное, не рискнул уточнять подробности.

– Но с терроризмом мы ведь боремся? – нервно спросил он.

– Да, разумеется, – успокоил я Волина. – Боретесь, особенно на Кавказе. Камиля Убатиева, президента горской республики, правда, уже убили, но на его место встал брат Умар – тоже хорошо успел побороться. Когда и этого тоже взорвали, штурвал принял Рахим, третий брат. По нашим сведениям, их всего девять братьев, а есть еще племянники, кумовья, сватья… Короче, Кавказ в надежных руках. Про него даже ОБСЕ вопросов больше не задает.

Лица Волина за маской я не видел – только узенькую полоску возле глаз. Несмотря на полумрак ложи, я заметил в его глазах то же выражение отчаяния, какое я видел вчера, когда к моей ладони прилепился шарик из жевательной резинки. Или мне показалось?

Президент вновь поправил маску на лице, проверил крепление каната. И уже перевесил было ногу через барьерчик, но задержался и тоскливо спросил:

– Хоть острова-то мы Японии не отдали?

– Конечно, не отдали, – заверил я. – Ну, вам пора. С богом!

Держась за канат, Волин перелез через бортик и скрылся из виду.

Все-таки зря ты, Василь Палыч, поддержал этот разговор, укорил я себя. Как бы крепок и вынослив ни был президент России, слишком большая порция правды в один день никому не на пользу.

Хорошо, что не хватило времени продолжить об островах. Японии их не отдали, но… Отдавать, собственно, уже нечего. Я не стал ему говорить о том, как все четыре спорных острова под корень снесло тайфуном «Наташа». Российская система оповещения почему-то не сработала, а возникших было японцев с их предупреждениями и советами местные власти послали далеко-далеко на Хоккайдо.

59. БЫВШИЙ РЕДАКТОР МОРОЗОВ

Маразм крепчал. Сперва по сцене прыгали одни полуголые бояре, размахивая посохами. Потом с высоких колосников спустились густо накрашенные поселяне, похожие на индейцев-апачей. Затем к ним присоединились то ли русалки, то ли рыбы, танцующие в венках из водорослей. А в довершение ко всему через бархатный бортик моей ложи перелез черный ниндзя и шепнул мне:

– Тсс. Только не шумите.

– Ну не шумлю. Ну тсс, – раздраженно сказал я в ответ. – Поймите же, наконец, это глупо. Я не отрицаю авангард, но хоть какая-то логика здесь должна присутствовать? Что, например, означает ваш наряд? Марфа-посадница породнилась с сегунами? Новгород Великий заключил соглашение с Японией?

– Мой наряд ничего не означает, – сознался ниндзя, очень средненько имитируя голос президента Волина. – Кроме того, что в нем меня не видно в темноте.

– Вот именно, – подтвердил я. – Рад, что понимаете. Ни-че-го не означает. Темнота. Никакого смысла не видно. У вашего режиссера, Кунадзе, в арсенале только пара эффектных фокусов, не более того… Вы сами как сюда попали? По приставной лестнице?

– По канату, а что? – Ниндзя стянул с себя маску, черное облачение и остался в обычном сером костюме. – Я плохо лез?

Балетный артист был, надо признать, недурно загримирован под президента Волина, хотя глаза были непохожи, а уши – и подавно. К тому же настоящий Волин пониже ростом и не такой мускулистый.

– Да нет, вы, наверное, хорошо лезли, – сказал я ему. – В том и проблема. Я не люблю балет, но хотя бы признаю его за искусство. А ваш режиссер, не обижайтесь, подменяет искусство набором акробатических трюков. Театр у него превратился даже не в цирк, а в дешевый балаган. Ну и плюс эта вечная фига в кармане.

– Фига? Почему фига? – удивился артист. Разговаривая, он откуда-то извлек несессер и начал доставать из него то какой-то флакончик, то кисточку, то густую накладную бороду, то темные очки. Последним он вынул зеркальце и попросил меня: – Подержите, пожалуйста… Нет, чуть поближе к свету. Угу.

– Фига, – объяснил я, держа ему зеркальце, – это когда в спектакле из времен Ивана Грозного появляется президент Волин. На что намекает ваш Кунадзе? Что Волин – это Грозный сегодня? Видимо, нет: для него это слишком просто. Тогда в чем намек?

– И в чем же? – заинтересовался артист. Одну половину бороды он приляпал себе на подбородок, вторая еще висела в воздухе.

– Не знаю, – честно признался я. – Я, Виктор Ноевич Морозов, человек гуманитарный, бывший редактор солидной газеты, не понимаю его намеков. Что уж тогда подумает простой зритель, увидев вас? Президент вламывается в каждый дом? Президент сваливается как снег на голову? Или что еще? И почему ваш выход – сразу после танцующих рыб? Намек на то, что президент, как Золотая Рыбка, может исполнить наши желания?

Артист доклеил бороду, слегка подергал ее, критически глянул в зеркало и пробурчал:

– Президент – Золотая Рыбка. Хм. Ладно. Спасибо, не килька в томате. Вы сами-то, небось, хотите загадать три желания?

– А что? И хочу! – внезапно для себя ответил я.

Мода на «разговорный театр», когда актер общался с залом, канула у нас еще лет двадцать назад, вместе с захаровской «Диктатурой совести». Но Кунадзе зачем-то выволок этот старый хлам и присобачил к балетному действу… И все-таки болтать с балеруном было приятней, чем пялиться на его коллег: сейчас как раз бояре, поселяне и рыбы закружили хоровод вокруг фальшивого костра.

– Тогда загадывайте быстрей, – предложил ниндзя, взглянув на часы. – И я поплыву дальше.

– Во-первых, – начал я, невольно заражаясь идиотизмом происходящего, – хочу быть снова редактором газеты. Во-вторых, хочу, чтобы менты меня не доставали. В-третьих… не знаю я, что в-третьих. У меня только два желания.

– Два так два, – кивнул артист с таким видом, как будто в свободное от балета время действительно работал Золотой Рыбкой. – Вы меня выручили, я вас. Теперь, боюсь, мне вам придется причинить некоторое неудобство. Это… как бы сказать… тоже часть режиссерского замысла. Я вас сейчас легонько оглушу, и вы придете в себя часика через полтора.

За весь день это была первая хорошая новость. Обет надо выполнять, но не ценой же здоровья! Сколько я ни крепился, густой маразм Артема Кунадзе неудержимо закупоривал мне мозги. Индейско-рыбьи пляски медленно стихали, зато на сцену уже опускалась Марфа-посадница верхом на пятнистом дельтаплане. Я понял, что кошмара этого более не вынесу.

– Лучше бейте сильнее, – взмолился я и подставил голову. – С запасом. Чтобы хватило до конца спектакля.

60. КАХОВСКИЙ

Австриец Ханс Шрайбер и выглядел как настоящий австриец с рекламных картинок: был он невысоким, полноватым, рыжеватым, розовощеким – его облику не хватало разве что суровых альпийских ботинок на рубчатой подошве, клетчатых бриджей и залихватской тирольской шапочки. Насколько я знаю, службы секьюрити всего мира предписывают агентам носить строгие черные костюмы. Хотя мне почему-то думалось, что тирольский головной убор все же хранится у Ханса на самом дне его походного саквояжа. Как маршальский жезл в ранце прилежного солдата.

Впрочем, настоящие австрийцы с рекламных картинок улыбаются и излучают оптимизм, а Ханс был грустен. На то имелась причина.

– Что, совсем не работает? – допытывался у него Лаптев.

– Эс ист цу варм, – со вздохом отвечал печальный Шрайбер. Он уже перестал мучить чудо-инфравизор, который забастовал именно тогда, когда стал нужен более всего. – Слишком есть тепло. Воздух прогреваться, сенсибилитет падать. Инфракрасен луч зер шлехт уловлять разницы. Плохо. Настройка сильно сбиваться.

– А подстроить прибор как-нибудь можно? – не отставал Лаптев. Он был встревожен и не старался скрыть это от нас.

– Я-я, филляйхт, – вяло соглашался австриец. – Вероятно. Абер инструмент фюр калибрасьон ист нихт да. Не тут. Нет его у меня хир. Вручную не делать. Только портить дес аппаратур.

Мы уже полчаса торчали в моем дачном домике и, скрываясь за шторами, бдили в шесть глаз. Однако ничего не увидели.

Соседний дом, желто-серый двухэтажный особняк нового министра культуры России словно бы впал в летаргический сон или вымер. Нам всем – а в особенности Лаптеву! – это крайне не нравилось. С каждой минутой Макс все сильнее мрачнел.

По его словам, сегодня днем ничего подобного не было, что странно и очень подозрительно. Ну пускай, говорил он нам, предположим: чувствительный ооновский прибор наблюдения из-за теплоты дал сбой и перестал показывать силуэты. Это как раз можно понять. На то она и сложная техника, чтобы отказывать по пустякам. К черту прибор, хорошо. Но почему за все время никто оттуда не вышел на улицу покурить или хоть просто не выглянул? Почему никто ни разу не колыхнул занавеской, в конце концов? И звуков оттуда никаких не слышно. Маскируются? Играют в молчанку? А смысл? Соблюдают режим секретности? Но почему они раньше не таились? Что-то учуяли? Тогда где у нас прокол? Где? Где?

От таких вопросов даже явному флегматику Хансу становилось не по себе, Максиму же – вдвойне. Весь его запас хладнокровия таял, словно банковский валютный резерв на горячей сковородке дефолта.

Лаптев начал тревожиться почти сразу после нашего приезда в Жуковку. Затем его беспокойство перешло в легкий невроз. Он то приникал к окну, то отходил прочь. Задумчиво шагал взад-вперед по комнате, садился на диван, вставал, пересаживался за стол, снова подходил к окну. При этом он посматривал на ручные часы и порой тряс их, как будто надеялся таким шаманским способом подстегнуть ход времени. Согласно плану, нам полагалось открывать боевые действия не раньше, чем через пятнадцать минут после начала спектакля в Большом. К тому моменту Волин должен избавиться от вертухаев, покинуть здание театра и выдвинуться к телецентру. Пока же мы наблюдали и бездействовали.

В ожидании часа «Икс» я рискнул отвлечь Максима беседой. Тем более, что в этой сумасшедшей истории с тайным заговором, юными заложниками и взятым в плен первым лицом государства мне, по совести говоря, не все было ясно. Легкость, с какой мелкие злодеи перехватили руль огромного фрегата «Россия», для меня, например, выглядела поразительной. И, что еще невероятней, этот руль им удавалось удерживать в течение солидного срока. Ладно, капитанский мостик из трюма не виден. Но сам-то капитан где?..

– Мне все-таки непонятно, Макс, – сказал я, едва Лаптев в очередной раз присел на диван, – почему эти собаковод и музыкант так долго могли контролировать Волина? Все ведь продолжалось не неделю, не месяц, а намного дольше. Почему же он не пытался бунтовать? Думаете, только из-за детей?

Лаптев хмуро посмотрел на меня.

– Будь у вас у самого дети, уважаемый господин Каховский, – неприятным голосом начал он, – вы бы сейчас ни за что не употребили слова «только»… – Тут Максим притормозил свою обличительную речь, потер бровь мизинцем и растерянно добавил: – Ох, простите, Сергей. Стыд мне и позор. Эти непонятки с соловьевской дачей как-то сильно напрягают мою психику. Сами видите, я уже задергался до того, что стал грубить.

– У вас еще интеллигентно выходит, – позавидовал я. – Когда на «Пластикс» завели дело, я первую неделю только матом и мог разговаривать. Пришлось весь женский персонал нашей конторы на неделю отправить в отпуск, в Куршавель. Денег тогда хватало.

– Никогда я не был в Куршавеле, – слабо улыбнулся Максим. – Это вы, богатеи, да еще Владимир Ильич, любите отдыхать во Франции. А мы, рядовые бюджетники, все больше по-простому на Селигере… Так вот, насчет Павла Петровича Волина. Дело не в одном шантаже. Как я понял из его записки, там все провернули и хитрее, и подлее. Никак не могу отделаться от мысли, что в этой истории замешан кто-то поумней собаковода с музыкантом…

Лаптев встал с дивана, выглянул в окно и вернулся на место.

– Если говорить кратко, там было два этапа, – сказал он. – Сперва его держали на кетамине и еще какой-то похожей гадости, от которых ничего не чувствуешь и ничего не помнишь. В этом состоянии человека можно дергать за ниточки, как марионетку, и он слушается. Он подписывал бумаги, как им было надо, и даже выступал на ТВ, читая по шпаргалке. Во время вашего судебного процесса, я уверен, он уже был у них под контролем…

– Понима-а-а-аю, – протянул я, – то-то мне казалось, что глаза у него были какие-то не такие. Неживые, стеклянные… Ну а дальше что? Человека же нельзя долго держать на наркотике.

– Верно, – кивнул Лаптев и посмотрел на часы. – Нельзя. Они знали, что такой режим быстро его убьет, и скоро сдернули его с иглы, оставляя химию на крайний случай. Теперь им пригодились дети. Их они не трогали, держали как страховку… Вы вот спросили, почему он не бунтовал. Думаю, он пытался. Но на любую попытку они отвечали насилием – в отношении обычных людей.

– Вы хотите сказать, что все эти взрывы… – Я не договорил.

– Именно так, – жестко подтвердил Лаптев. – По сути, мы все были их заложниками. Взрывы домов, самолетов, поездов метро, вся эта немотивированная резня, за которую ни одна сволочь не брала ответственность, – их рук дело. И каждый раз они показывали Волину кадры. Посмотри, мол, убедись. Ты в этом виноват… И еще посмотри, и еще… Снова ты. Все твоя работа… Короче, он понял, что не имеет права бунтовать по мелочам. Надо действовать наверняка. Он выжидал, и однажды ему повезло: случайно он узнал, что будущим генсеком ООН может стать Козицкий – человек, который не просто говорит по-русски, но и представляет себе весь наш сумасшедший дом. И значит, может Волину поверить…

Максим вновь посмотрел на часы. Решительно поднялся с дивана.

– Все, Сергей, нам пора, – сказал он. – Время. Значит, действуем, как договорились. Главное, чтобы они открыли вам дверь. Как только откроют, вы сразу пропускаете меня и Ханса. Мы опытнее, нам и идти первыми. Готовы?..

К входным дверям министерской дачи я подходил весело и открыто, чтобы никто не заподозрил во мне угрозу. Подумаешь, идет сосед! Чего бояться? Я даже насвистывал себе под нос что-то невнятное. По-моему, это была мерзкая шумелка-вопилка группы «Лучше хором».

Своей громкой поступью я старался заодно отвлекать внимание от других членов нашей маленькой штурмовой группы, которые скрытно перемещались в арьергарде. Лаптев со Шрайбером прикрывались кустиками, прятались за цветочными клумбами и использовали для маскировки все складки местности, включая канавки. Максим двигался ловко, как кошка. Но и в австрийце, несмотря на его неспортивный вид, вдруг обнаружились гибкость и вкрадчивость.

– Эй, соседи! – Я поднялся на крыльцо, стукнул в дверь и взялся за ручку.

Мне полагалось дождаться, пока кто-нибудь не приблизится с той стороны, и затем выдать простую фразу: «У вас соли не найдется?» Но дверная ручка легко повернулась у меня в руке – не заперто. Между косяком и дверью возникла щель, а за ней… Мой нос уловил странное. Дом это или гараж? Я еще раз втянул воздух и, начисто забыв про выдуманную соль, машинально спросил по-настоящему:

– Эй, соседи, а чего у вас так бензином воняет?

61. ПАВЕЛ ПЕТРОВИЧ

Из двух зол надо выбрать меньшее – народная мудрость. Пусть бы народ еще и подсказал, под каким наперстком какое из двух лежит.

Я понимал, что без накладной бороды мне идти неудобно: лицо гаранта слишком примелькалось. Теперь куда ни плюнь, угодишь в портрет Волина. Неужто к моей коронации так народ готовят? С другой стороны, в чужой бороде ходить стремно: я выгляжу в ней тем еще пугалом. А быть пугалом в Москве обидно и подозрительно.

В общем, мне пришлось по очереди выбирать и одно, и другое зло. Пока я пробирался к выходу из театра, приклеенная растительность оставалась при мне. Но стоило мне запрыгнуть на заднее сиденье черного ооновского лимузина, где за рулем ждал Жан-Луи Дюссолье, как я поспешно оборвал с лица фальшивую волосяную поросль. Благо за тонированными стеклами державный фейс не просматривается. Мой судорожный жест гвинеец истолковал по-своему.

– Не волнуйтесь, господин президент, – сказал он на приличном русском, трогаясь с места. – Я дорогу отсюда до телецентра сегодня изучил. Мы успеваем. Сюрпризов не будет.

– Ну-ну, – ответил я и стал готовиться к сюрпризам. Если дела идут чересчур гладко, где-нибудь непременно вылезет заусенец.

И точно! Все рассчитал умный Жан-Луи Дюссолье, а о налетчиках с полосатыми палками не подумал. Мы еще не свернули с Петровки, как наш «Крайслер» резко тормознула деятельная парочка желтых фартуков ДПС, тощий и толстый. Хотя сам я давным-давно уже не ездил по Москве без эскорта, мне почему-то чудилось, что наши автоинспекторы не трогают машины с дипномерами. Оказывается, мои сведения устарели. Неприкасаемых нынче нет. У ГАИ все виноваты.

– Больно ты шустро катишь, – объявил гвинейцу тощий фартук. – И на разделительную вроде заехал. Давай-ка покажи права.

– Это машина Организации Объединенных Наций, – с удивлением напомнил ему гвинеец, но свою ламинированную карточку послушно передал через открытое окно.

– Твоя черная нация у тебя на морде написана, – заметил толстый фартук, взяв у худого карточку. – Что еще за UNO такое? Почему иностранный документ нештатного образца? Мы таких не знаем. Выходи из тачки, будем разбираться.

Минутная стрелка передвинулась на целых два деления. Я ощутил, как черный пузырек злости внутри меня начинает набухать. Что за дрянь прицепилась! Еще и получаса я не провел на свободе, а меня опять пытаются ограничить. Может, хватит отсиживаться? Может, пора начать действовать? За время, проведенное в плену, мои аккумуляторы зарядились ненавистью до краев. Ее запасом нетрудно испепелить этих двух. Хотя нет, многовато им будет: не для них накоплено. С этими обойдемся проще. Президент я или кто?

Я опустил боковое стекло и сурово погрозил гаишникам пальцем:

– Парни, верните ему права. Мы спешим.

Оба желтых фартука распахнули рты так широко, словно их невероятным образом закинуло в кресла к дантистам. Я даже не сумел заметить мгновения, когда права перелетели обратно в руки Дюссолье, а оба дэпээсника рванули от нас прочь вдоль тротуара. Мчались они почему-то по ходу нашей машины, так что пока Жан-Луи не набрал скорости, я уловил обрывок разговора беглых фартуков.

– Глюк, – бурчал тощий. – Это не он!.. Быть не может…

– Глюк, – сопя поддакивал толстый, – но как похож!.. Вылитый он, у меня прям сердце екнуло… Нет уж, думаю, на фиг, на фиг!

– Повезло же некоторым… – сетовал на бегу тощий, – жить с такой мордой в России за счастье…

– Счастливчик, в натуре… – согласно пыхтел толстый. – Это ж какое бабло можно загребать, на одних фотках… и в кабаках не платить… Мне вот жена все говорит, что я на того пузана, из рекламы пива, похож… и чего мне, пива кто нальет бесплатно?

Я невесело хмыкнул: толковую идею подсказали! Когда выйдет мой президентский срок, с голоду я не помру. Если, конечно, не помру раньше – от огорчения. Уж больно скверные новости я узнал от Козицкого. И он, боюсь, из деликатности мне не все изложил…

К нужному подъезду телецентра «Останкино» мы подкатили за одиннадцать минут до начала. Мое внедрение прошло без заусенцев: сонная девчушка в окне бюро пропусков и оба охранника на проходной даже глаз на меня не подняли. Им хватило липовой фамилии в бумажке. Темные тонтон-макутские очки, которые я для маскировки стрельнул у гвинейца, можно было не надевать.

Невысокая дама чуть за тридцать уже махала мне из-за турникета. В одной руке она держала какой-то цветной картонный блин.

– Вы Карлос? – спросила она деловитым тоном, тоже не слишком вглядываясь в меня. Да и освещение здешнее, к моей радости, оставляло желать. – Вместо Таисии? Прекрасно. По-русски говорите? Очень хорошо. Я Татьяна, режиссер программы. Надевайте маску. Нельзя, чтобы кто-то из детей увидел вас раньше времени.

Она тут же замаскировала меня картонкой с завязочками. Лицо гаранта, главнокомандующего и грозы гаишников из виду скрылось. Зато вопросы у меня, наоборот, появились. Два, по меньшей мере.

– Мне долго быть в маске? – полюбопытствовал я. Из-за спешки Козицкий толком не рассказал мне, в какой именно программе предстоит сегодня выйти на публику. – Там у вас много детей?

Голос мой, продираясь сквозь узкое отверстие в картоне, глухо резонировал. Получалось: «бу-бу-бу-маске? ду-ду-ду-детей?» Спасибо еще, что прорези для глаз рассчитаны были не на китайцев.

– Час двадцать пять эфира плюс еще реклама, – ответила режиссер Татьяна. – Потом будут шесть минут вашего монолога, уже без маски. А насчет детей вы не тревожьтесь, их у нас всего-навсего шестьдесят, по десять в каждом секторе.

Про какие-то секторы меня никто не предупреждал. Но я решил не мучить Татьяну, а дождаться встречи с ведущим: он-то пускай и объясняет. В отличие от режиссера, главный организатор программы должен знать, что никакой я не Карлос. И. о. генсека даже говорил, будто ведущий знаком со мною не только по портретам…

– Добрый вечер, господин Гальярдо! – Такими словами меня приветствовали еще на подходе к студии. А когда Татьяна убежала по своим режиссерским делам, ведущий шепотом, с легким оттенком сомнения, добавил: – Павел Петрович, это вы? Вы не забыли меня?

– Здравствуйте, Лев Абрамович! – бубукнул я из-за картонки.

А затем на секунду приподнял маску за край, чтобы Школьник не сомневался: я – тот, кого он ждал. И подмигнул ему, чтобы он был уверен: несмотря на литры кетаминовой дури память в моей голове кое-какая осталась. Пусть нынешние министры-птицеводы мне неведомы. Но уж свое первое правительство я помню назубок.

Школьник заулыбался. Он явно был рад увидеть своего президента в трезвой памяти и в здравом уме. Причем второе важнее первого. Думаю, мою трезвость все это время никто под сомнение не ставил, а вот мою адекватность – многие и многие. По числу идиотизмов, которые натворили моим именем, я, похоже, стал рекордсменом. И уж наверняка никто до меня не ухитрялся сменить правительство, находясь в глубокой отключке. Льву Абрамовичу Школьнику еще крупно повезло: из всех резерваций для бывших министров телевидение – самое приличное место. Не при власти, так при деньгах.

– Значит, – проговорил я, – вы теперь ведете ток-шоу? Развлекательно-политическое, верно?

– Ну более-менее, – Школьник потупился. В его голосе я услышал те же сострадательные интонации, с какими полчаса назад Козицкий излагал мне новости. – Скорее, развлекательно-познавательное. Политики, в принципе, немного… Строго говоря, у меня ее совсем нет. А если честно, то и у других тоже…

Уже второй раз за вечер я почувствовал себя тяжелобольным, которому врачи мягко пытаются сообщить неутешительный диагноз.

– Что, все так плохо? – напрямик спросил я. – Говорите, не стесняйтесь. В морг – значит в морг. Я готов ко всему. Мне ведь вообще не давали смотреть никакого ТВ… Скажите, «Наше время» Позднышева хотя бы осталось в эфире?

– Осталось… двадцать минут в записи, – вздохнул Школьник. – Да и Вадим Вадимыч после инсульта уже не тот. Он сейчас все больше о театре и выставках, это у нас еще разрешено…

– А «Мир за неделю» на ТВ-13? Такая смелая была программа…

– Давно уж нет ни «Мира», ни канала ТВ-13, – виновато развел руками Лев Абрамович, как будто в этом была его личная вина.

– А «Свободный микрофон» Веты Ворониной? – Я лихорадочно перебирал в памяти названия. – Неужели ее тоже закрыли?

– Нет, что вы! – помотал головой Школьник. – Как можно? Веточку у нас любят, Веточку оставили. В записи, разумеется. Сейчас ее передача называется «Начистоту». Раз в неделю спорят о моде и эстраде. Когда поп-звезда Тарзанка пыталась утопиться, это обсуждали три недели подряд…

– Но у вас-то у самого прямой эфир? Правда? – вздрогнул я.

– Да, прямой, все верно, – с печалью в голосе подтвердил Школьник. – Мы, знаете, такой замшелый реликт старого дореформенного ТВ. Не волнуйтесь, Павел Петрович, шесть минут я вам гарантирую. Вы сможете обратиться к народу, как и хотели. И рейтинг у нас, кстати, неплохой. В полтора раза больше, чем у программы «Время». Но только… Вам не сказали, что моя передача называется «Угадайка»?

– Как-как?! – Не окажись на мне маски, я бы наверное выглядел, как те два очумелых гаишника.

– «Угадайка», – стыдливо повторил Лев Абрамович. – Шоу-викторина для всей семьи. Единственное, чем богаты.

62. МАКС ЛАПТЕВ

– Эй, соседи, а чего у вас так бензином воняет?

Вначале было слово. Каховский, наш авангард, должен был спросить про соль, но спросил про бензин. С этого мгновения все у нас не заладилось, пошло не по плану, неправильно, наперекосяк. И дело, конечно, было не в его реплике (соль, бензин, какая разница?), а в том, что за ней последовало: оглушительный скрип входной двери, которую хозяева не заперли, хотя обязаны были запереть!

Эх, если бы тут оказались парни Рябунского и сам их командир Володя, крупные спецы по всевозможным штурмам! Они-то были обучены стрелять наощупь, бить наотмашь, врываться без звука, перекатываться не глядя, рассыпаться по комнатам мелким горохом, забиваясь в любую щель. А главное, они умели вовремя оценить противника, правильно взять «языка» и навскидку не спутать божий дар с яичницей. Ни у чекиста Лаптева, ни у Ханса-охранника, ни у экс-олигарха Каховского такого ценного опыта не имелось. Самоуверенность – да. Этого добра у нас хватало с перебором.

Пиф-паф! Ой-ей-ей! Два героических слона, Ханс и я, мягко топая, вломились в посудную лавку, стреляя на ходу из своих пукалок с глушителями. Первого вооруженного амбала, который в углу возился с канистрой, без труда свалил Шрайбер. Во второго, неловко потянувшегося за помповиком, попал уже я. Третьего, четвертого и пятого, чьи фигуры мы утром сосчитали на экране тепловизора, в доме не оказалось. Как и собак. Домино, костяшка «пусто-пусто».

Ооновский прибор, пока был исправен, кое в чем помог нам: комнату, где держали детей президента, мы обнаружили на том самом месте, которое отследили заранее. Два окна с решетками, две кровати, книжки, кассеты, видеоигры, компакт-диски, одежда, упаковка недоеденного йогурта. Все, кроме самих пленников.

Победа далась нам до смешного легко. Проку в ней не было никакого. Детей, похоже, вывезли отсюда еще до нашего приезда в Жуковку. В каком направлении их вывезли, с какой целью – ноль информации. Амбалы намеревались поджечь дом, чтобы замести следы пребывания заложников. Но тут нагрянули отважные спасатели – очень вовремя, молодцы, герои. Желая спасти пленных, они спасли дачу министра культуры. Блестящий итог блестящей операции. Два трупа в камуфляже никому ничего не расскажут.

Времени у нас в запасе оставалось очень немного. Президент уже наверняка приехал в «Останкино». Передача вот-вот начнется и будет идти час сорок. А затем Волин должен снять маску и начать говорить. Тогда – все. Финиш. Детей почти наверняка убьют. Собаковод едва ли из тех, кто признает поражение.

Оставив Каховского на первом этаже, мы со Шрайбером бросились искать любую, пусть самую завалящую, самую крошечную зацепку. Мы чуть ли не носами пропахали весь второй этаж, перелопатили все найденные предметы, в том числе мусор. Глухо: вещи молчали. Аптечные пузырьки и склянки не имели опознавательных знаков, книжки – записей на полях, с бутылок были содраны этикетки, от телефонных счетов осталась лишь бумажка с общей суммой, а проездному, найденному в дырке обоев, было не меньше пяти лет. И принадлежал он, по-видимому, кому-то из предыдущих хозяев дачи.

Никаких версий. Тупик.

Мусорный сыск отнял у нас драгоценные десять минут, но не продвинул ни на миллиметр. Я тоскливо глянул на Ханса, Ханс – печально на меня, и мы почти решились вторично просеивать те же самые огрызки, обломки, ошметки, обрывки… Как вдруг с первого этажа до нас донеслись громкие крики, шум и возня.

Такие звуки было не под силу издать одному Каховскому. Мы скатились по лестнице вниз.

Увиденное на первом этаже больше всего смахивало на кадр из третьеразрядного фантастического фильма. По комнате слепо блуждал, натыкаясь на стены и сшибая мебель, окровавленный зомби – труп амбала, только что убитого Шрайбером. Экс-олигарх Каховский повис у зомби на плечах, не позволяя тому добраться до своего оружия. Труп хрипел, рычал и отмахивался. Разбитые стекла хрустели под ногами, ходила ходуном люстра, полуоторванный багет влетел в посудный шкаф и застрял там на манер копья.

Навалившись втроем, мы кое-как усмирили ожившего мертвеца, который на поверку оказался не совсем мертвецом. То есть пуля Ханса действительно попала ему в голову. Но голова, как видно, была не самой важной частью его тела.

Бывший покойник мог говорить. Но не хотел.

Перебинтованный, связанный и накрепко прикрученный к стулу, живой труп отвечал однообразной бранью на каждый мой вопрос. Не то чтобы он был воплощением доблести и стойкости. Просто Фокина, я подозреваю, этот зомби боялся гораздо больше, чем меня.

– Где дети?

– Иди на хер!

– Куда увезли детей?

– Иди на хер!

– Где найти детей?

– Иди на хер!

– Хальт, – сказал Шрайбер. – Я просить минута.

Он аккуратно оттеснил меня от матерящегося зомби. После чего снял пиджак, засучил рукава, подобрал с полу штопор и нацелил его прямо в левый глаз амбала. Тот разом притих.

– Заген зи битте, – сказал Ханс, скверно улыбаясь, – воу финден зихь ди киндер? Где находиться дети? Айнс. Цвай. Драй…

Даже мне сделалось не по себе от сочетания улыбочки, немецкой речи и штопора. Все мы в детстве насмотрелись картин про Великую Отечественную. Допросы партизан были в каждом третьем фильме. По глазам амбала, скошенным к носу, я понял, что он тоже смотрел такие фильмы и потому, кажется, готов поддаться нажиму Ханса. Еще чуть-чуть – и заговорит. Ну, мысленно подтолкнул я его, ну, колись, сволочь, давай, гад, часы тикают…

И все-таки страх перед Фокиным не мог, вероятно, сравниться ни с какой иной разновидностью страха.

– Иди на хер, гестапо! – Вымучив из себя партизанскую фразу, амбал закатил глаза и уронил голову себе на грудь.

– Он случайно опять не умер? – встревожился Каховский. – Вы его, Ханс, кажется, до смерти напугали. Зря вы так со штопором.

– Найн, – Австриец выпустил из пальцев штопор и пощупал у зомби пульс. – Нох. Еще не до смерти. Я подумал: нужно махен ди психише аттак. Если с вами мы не иметь детектор лжи…

Как только он произнес эти слова, я вспомнил о подарке Сердюка. О «суперсыворотке правды» из чемоданчика Волина.

– Айн момент! – Неожиданно для себя я тоже перешел на немецкий, которого не знал. – У нас есть кое-что получше…

Я зарядил инъектор гексаталом и, не дожидаясь, пока наш зомби придет в себя, вколол ему эту дрянь в вену. После чего затряс бывшего мертвеца, чтобы тот пришел в себя. Очухивался амбал уже не без усилий. Ранение было серьезнее, чем мы подумали.

– Где дети? – заорал я, едва раненый снова разлепил глаза. – Где они? Куда их увезли? Говори!

– Иди на… – по привычке начал зомби. Потом запнулся, скривился и через силу произнес: – Убежи… ще… два…

– Ясно, – сказал Каховский. – Они их пронумеровали. Это было первое, теперь их увезли в запасное. Только вот где его искать?

– Где убежище-два? – Мне снова пришлось орать и трясти полутруп за грудки. Поверьте на слово, омерзительное занятие.

– Кит… – начал амбал и попытался снова потерять сознание.

– «Кит», а дальше что? – Я понял, что «суперсыворотка правды» отнимает у раненого остатки жизни, а мы пока ничего не знаем.

– Кит…ай… – продолжил полутруп. – Китай…

– Он уже заговаривается, – сказал Каховский. – Быть не может, чтобы второе убежище они сделали в Китае. Слишком далеко.

– Мы хабен ин Нью-Йорк айн Чина-штадт, – подал голос Шрайбер. – Энглиш – Чайна-таун. Сегодня йедер цивилизирт град иметь свой Чайна-таун. Ист эст дизе ин Москау? Есть это в Москва?

– Увы, пока Москва не до такой степени цивилизована, – хмыкнул Каховский. – Мы как раз в процессе. Китайцев у нас уже пруд-пруди, но вот своего Чайна-тауна в Москве еще не завели.

– Китайго… – Наш зомби выдавил из себя еще один слог.

– Китай-город! – догадался я. – Вот что он имел в виду! Это, Ханс, такой район в Москве. Игра слов. Китайцев там нет, а название есть… Эй, где именно в Китай-городе? Ну?!

– Пра…

– Что «пра»? Правда? Прапорщик? Прабабка? Что?!

– Прачеч… на… – Не договорив, покойник умер окончательно. Бороться с гексаталом он не мог. Поддаться ему – смертельно боялся.

Шрайбер опять пощупал ему пульс, вздохнул и развел руками.

– Аллес. Эр ист тот. Он успеть говорить про Чечня? Кауказ?

Каховский устало помотал головой:

– Нет, Ханс. «Прачечна» – это, разумеется, прачечная. Нихт Чечня. Дом, где стирают белье… У нас осталось примерно час пятнадцать, и что мы знаем про убежище-два? Его место – Китай-город. Может быть, сам Китайгородский проезд. Но все равно – слишком большой район. Вы хоть что-нибудь понимаете?

– Ихь ферштее нихт, – признался Шрайбер. – Не понимать. Если китайцев найн, варум пра-чеч-ная?

– Я понимаю только одно, – объявил я. – В Жуковке нам делать нечего. Едем искать эту чертову прачечную в районе Китай-города.

– Ехать-то едем, но… – с сомнением сказал Каховский. – Где ее искать? Я в Китайгородском этом проезде тысячу раз бывал. Зубная поликлиника там есть точно, авиакассы, «Макдональдс», РАО «ЕЭС», Минэнерго, бывший Минхимпром и еще куча всяких других министерств… Но никакой прачечной, насколько я помню, там нет.

63. ШКОЛЬНИК

Маленькому суетливому Борису Ивановичу было лет семь. Перед эфиром родители его, вероятно, старательно причесали. Однако уже к концу первого раунда «Угадайки» весь их немалый труд пошел насмарку. За двадцать минут программы малыш успел растрепать свою голову до такой степени, что выглядел теперь нахохленной птичкой, желающей лететь на север и на юг одновременно.

– Время идет, Борис Иванович, – укоризненно заметил я. – Пора вам определяться, кто у нас сегодня в маске, дядя или тетя.

– Дядя! – воскликнул малыш. – Нет, тетя! Нет, дядя!

– Так дядя или тетя?

– А можно, чтоб и то, и другое? – жалобным тоном попросил меня Борис Иванович.

Первому, самому юному и наивному сектору эта нетривиальная идея понравилась: союзная мелочь вовсю зааплодировала. Шестой сектор, самый старший и наиболее продвинутый, цинично захихикал. Я подумал, что будь сейчас под маской на нашем лобном балкончике сама Таисия, ее бы непременно хватил кондратий от злости. А Волин – ничего, даже не пикнул. Настоящая выдержка разведчика.

– Можно, но только не у нас в программе, – строго сказал я. – Итак, Борис Иванович, мы ждем вашего окончательного ответа.

Борис Иванович в отчаянии зажмурился. Свел вместе кончики двух указательных пальцев. Пожевал губами и объявил:

– Тетя!

Я выдержал необходимую паузу, поймал умоляющий взгляд игрока, а затем отрицательно качнул головой. Это означало проигрыш.

– К сожалению, наш Борис Иванович Вараксин, сектор номер два, не угадал. Но его неправильный ответ помог всем остальным узнать правильный – «дядя». Поаплодируем же Борису Ивановичу, который спас коллектив, пожертвовав собой! Браво! На сегодня господин Вараксин выбывает из игры, а мы с вами уходим на рекламу.

Растрепанный господин Вараксин, который в первую секунду моей речи собирался пустить слезу, к концу гордо расправил плечи и встретил всеобщие аплодисменты с улыбкой, как и положено герою. Мысленно я поставил самому себе пятерку по психологии. Грош цена телеведущему, если он не способен подсластить пилюлю. Шоумен, как умная женщина, должен уметь отказывать так, чтобы неудачнику в эфире было приятно. Для особо трудных случаев у нас имелись утешительные призы, но чаще всего хватало моего доброго слова.

Пошла рекламная заставка. Молодняк с гиканьем и ржаньем рассыпался кто куда, а я торопливо взял наизготовку сигареты. Однако до лестницы, конечно же, не дошел. На полдороге меня поймал начальственный трезвон. Быстро же Ленц среагировал! Не ожидая от него никаких добрых слов, я заранее обдумал тактику. Простых отпирательств и отнекиваний сейчас не хватит.

– Лев Абрамович, вы в своем уме? Вы что себе позволяете?

Если в обычное время человек-агрегат Иннокентий Оттович был бетономешалкой и газонокосилкой в одном лице, то теперь к этому гибриду добавилась мощная морозильная установка. В воздухе резко похолодало, из телефонной трубки посыпалась снежная крупа. Сразу же захотелось перейти на зимнюю форму одежды.

– А что я, собственно, себе позволяю? – переспросил я.

– Вы сказали «дядя»! – Температура в трубке упала еще на десяток градусов. Возник уже филиал Антарктиды: льды, торосы, и сосульки, которые еще недавно были полярниками.

– Ну правильно. Дядя, – легко согласился я. – А в чем дело? По-вашему, я должен был назвать мужчину тетей?

Когда начальство жаждет крови, самое важное – не пропустить в свой голос ни малейших покаянных интонаций. Виноватых бьют. И наоборот, чем круче ты замешиваешь бодрость с оптимизмом, тем неуютней становится боссам. Им вдруг начинает казаться, что мы, внизу, уже уловили нечто, еще не дошедшее до них наверху.

– Что значит «мужчину»? С утра это была Таисия Глебовна Тавро! Они и должна сидеть на вашем балконе!

– Была, – не стал спорить я. – Должна. Но у всех, Иннокентий Оттович, бывают обстоятельства. Видимо, она приболела. И прямо перед эфиром прислала замену. Я был уверен, что вы-то в курсе.

– С чего вы взяли, что я в курсе? – Антарктида Ленца еще не начала оттаивать. Но из-за ледяных торосов уже пробились первые озадаченные пингвины. – Я понятия не имею, кто у вас там!

– Не беспокойтесь, – объявил я самым увесистым тоном, какой сумел изобрести. – Таисия Глебовна кого попало вместо себя не пошлет. Вы ведь понимаете, какой именно мужчина к нам пришел…

Мой фокус должен был сработать – и он сработал! Начальство попалось в свою же ловушку: человек-агрегат даже мысленно числил Глебовну в одной связке с ее грозным братцем Глебовичем. Воображение Ленца само усадило на наш балкончик заместителя Генпрокурора. Мне и подсказывать не пришлось.

– Но все же вы обязаны были поставить меня в известность… – Морозильная установка фирмы «Ленц» сбавила, наконец, обороты. В Антарктиде выглянуло солнышко, зацвели первые подснежники. – Вы могли хотя бы позвонить мне, предупредить… Я из-за вас в дурацком положении… Ну в общем, вы там с ним поделикатнее, побережнее, это вам не какой-нибудь патлатый растаман. Человек уважаемый, при должности, притом немаленькой…

– Само собой. Лично буду следить, – искренне пообещал я.

Знал бы Ленц сейчас о настоящей должности человека в маске! Ах, если бы он знал… Но до конца эфира мне надо сохранять тайну: от начальства, от деток, от телезрителей. Правда, наши операторы изредка направляют камеры на балкончик, но, по условиям игры, не берут средний и, в особенности, крупный план. Только общий. Сейчас эта мера предосторожности более чем кстати: прокурор намного массивней президента. Отличие можно заметить даже сквозь балюстраду. Умный Ленц едва ли поверит, что братец Тавро сумел так стремительно сбросить вес. В мире еще осталось кое-что, не подвластное Генпрокуратуре.

– Ладно, тогда у меня все. Работайте.

На прощание мой начальник любит ввернуть ценное руководящее указание. Ну да, без его пожелания работать Лев Абрамович Школьник на все забьет и превратит шоу в один нескончаемый перекур… Между прочим, напомнил себе я, перекурить успеем даже сейчас: первая рекламная пауза у нас – самая длинная.

Я вышел-таки на пустую лестничную площадку, достал пачку «Явы», начал шарить по карманам в поисках зажигалки и… Ох! Мое правое плечо придавила сзади тяжелая лапища.

64. ЖЕЛТКОВ

Что-то случилось. Впервые за несколько лет ехидная улыбка мсье Фуше на портрете вызвала у меня раздражение. Словно она адресовалась не потомкам вообще, а конкретно мне, Гэ Эс Желткову, доктору политических наук, стратегу и будущему регенту при картонном императоре Всея Руси Павлике Втором. В отместку я щелкнул по носу знаменитого француза сильнее, чем всегда. Но раздражение не исчезало. Мало того: вскоре к нему добавилась темная сосущая тревога. С каждой минутой эта опасная амальгама накапливалась в душе, как стронций в костях, отравляя каждую клеточку моего организма. Было скверно и тошно. И непонятно.

У меня, разумеется, много разных фобий, однако приступами беспричинной паники я не страдаю. Значит, причина есть. Выходит, мое чуткое подсознание ее нащупало, а сознание еще недотумкало. Где-то оплошность. Где-то сбой. В Книгу Жизни вкралась опечатка.

Неторопливо открывая сейф, я все раздумывал об этой оплошности. Старался понять, в каком месте искать опечатку. Вроде все мною исправлено, утрясено, приведено к статус-кво. Нет оснований для беспокойства. Нет повода для пессимизма. Ситуацию разрулили. Детей перевезли. Лабух размещает их в убежище-два. Фокин в «Останкино». Все под контролем. Мяч круглый. Поле ровное. Волга впадает. Лошади кушают… Но ведь что-то же меня гложет!

Я достал из сейфа один из лучших стволов своей коллекции, личный «питон» Хантера Томпсона. Повертел в руках, проверил мушку, пусковую скобу, прицелился в лоб Наполеону.

– Бац! – сказал я. – Вот тебе, Напка, и небо над Аустерлицем.

Первый консул поглядел на меня с портрета укоризненно и строго. Он явно не назначил бы меня ни Мюратом, ни Даву. В его времена нашу профессию недооценивали. Тогда не понимали, что один умный политпиарщик стоит трех героических маршалов. Именно мы, аналитики, эксперты, толкователи и создатели новостей, вбили клин между первым и последним королевскими доводами. Потому что мы… Стоп, Желтков, стоп. Маленький шажок назад. Новостей! Вот оно. Я не услышал по радио кое-каких новостей!

И по пути с Краснопресненской домой, и дома я не выключал «Эха столицы». По законам нашей экспресс-журналистики, уже сто раз должны были сообщить о пожаре в Жуковке. Полыхает дача министра культуры – это ли не горячая новость? Про такое у нас трезвонят через пять минут после того, как запахнет паленым. А тут молчок. Тишина. Хотя минут прошло уже далеко не пять.

Что из этого следует? Либо наши журналисты лопухнулись – это иногда бывает даже на «Эхе». Либо опять облажались псы Фокина – а это уже становится нехорошей тенденцией. Но тоже еще не совсем скверно. Плохо, если сам Фокин рискнул меня не послушаться. Еще хуже, если Собаковод с Лабухом сговорились-таки за моей спиной и начинают потихоньку кидать своего стратега.

Нет, последнее – вряд ли. Еще рано. Не в такой степени они у меня идиоты. Я, Великий и Ужасный Гудвин, все же выдал этим двум страшилам немножко мозгов. Кое-что задержалось у того и другого под кумполом. В частности, мысль о том, что до коронации я им нужнее, чем они мне. После – да. Тут возможны варианты. Как только царский механизм будет запущен, они оба могут смекнуть: политическая арифметика отличается от школьной, а потому два, в сущности, больше, чем три. Толпа у трона не может быть густой…

Я дунул в ствол «питону», порадовался тонкому фигурному свисту. Да-с, милостивые государи, после коронации будет другая музыка. Но сейчас треугольник устраивает нас всех, и мы в одной упряжке. А значит – версию заговора с целью сохранения министерской дачи мы поставим в конец списка. Скорее имеет место какая-то мелкая прореха. Штопать ее в рабочем порядке опять повезло мне.

Цепочка у нас короткая, все звенья наперечет. Придется проверять каждое. Больше часа назад я лишь припугнул Колю-Лабуха: явлюсь, мол, с инспекцией в убежище-два – контролировать твою работу. Но теперь и вправду надо заехать в Китайгородский. Я должен быть уверен, что хоть детей перебазировали без лажи. О-хо-хо, сколько кадры ни муштруй, кончается одним и тем же. Делаешь все сам.

Подумав, я вернул «питон» на место и вытащил вместо него наградной «макаров» Березы – под этот стандартный калибр у меня патронов больше. Последнее время я старался брать с собой что-нибудь из своей любимой коллекции. Пока Гэ Эс Желтков еще не регент, его величие не просматривается со стороны. Бывают олухи, которые не признают никаких доводов, кроме последнего. А железяка в кармане добавляет веса даже опытным стратегам…

Расстояние от дома до Китай-города мой скромный, отнюдь не навороченный «мерин» способен покрыть за пятнадцать минут. Однако скорость машины и возможности дороги – это две разные Вселенные, о-о-очень далекие друг от друга. Ну вот, пожалуйста, опять пробка на Солянке! У меня давно есть мечта: выделить центр Москвы в отдельный субъект Российской империи. Назвать его, например, Москва-Садовая и раздуть его дорожный фонд до таких размеров, чтобы после всех покраж, утрусок и усушек там все еще оставались деньги на ремонт старых трасс и прокладку новых. Если придется сносить еженедельно десяток-другой домов, я не буду против. Когда-то Москву разрезали по-живому проспектом Калинина – и ничего, никто не умер. В конце концов, право граждан на свободу передвижения ценнее любых древних кирпичей. И, кстати, важнее для государства. Мысли о бунте возникают сразу после того, как российский человек за рулем солидной тачки начинает завидовать поганому шведскому лузеру с пропеллером.

– Что там стряслось? Почему стоим? – Я нетерпеливо высунулся из окна и поймал за руку проходящего мимо гаишника.

Уловив шелест зеленой двадцатки, страж дорог сделался любезен.

– Вон там впереди серьезное ДТП, – показал он мне рукой в перчатке. – Во-он, видите, где «скорая помощь»? Гражданка мчалась так, как будто на самолет опаздывала. Ну и въехала своим «Вольво» со всей дури в стену. Забыла, наверное, что уж год, как с Подкопаевского прямого выезда нет… Сейчас ее «скорая» в Склиф заберет, эвакуатор отгонит этот хлам, а там и движение будем восстанавливать. Еще минут десять, ну максимум полчаса…

Я проследил за жестом гаишника и увидел, как три санитара грузят кого-то на носилки. Вернее, двое грузят, а третий отбивается от лохматой собачары – увозили, наверное, как раз ее хозяйку. Лица самой потерпевшей издали я не разглядел. Но успел заметить короткую седую прическу, ярко блеснувшую в свете фар.

А еще в Москве-Садовой, злобно додумал я прежнюю мысль, особым императорским рескриптом будет категорически запрещено садиться за руль старухам. И для нарушительниц – самое суровое наказание: конфискация телевизора, кресла-качалки и вязальных спиц.

65. ШКОЛЬНИК

– Какого черта! – Я вырвался и сердито повернулся к шутнику.

Стоило мне его разглядеть, как все мои болячки – копчик, ребро, нога, ухо – предательски напомнили о себе. Клянусь, раньше я никогда его не видел. Однако сразу почувствовал в нем угрозу.

Чем-то неуловимым, никак не поддающимся словам, тип смахивал на двух вчерашних гегемонов. Но только в другом формате, более серьезном. Впрочем, нет, наоборот: те двое были лишь слабыми набросками, эскизами к этому. Те выглядели молодыми дворнягами, злобными и драчливыми. Этот – элитным волкодавом. Та парочка могла покалечить. Этот – убить.

– Школьник Лев Абрамович? – осведомился он.

– В чем дело? – Я прижался к стене и стал медленно-медленно, миллиметр в час, двигаться к ближайшей двери. – Что вам нужно?

Глупо было надеяться, что кто-нибудь придет мне на помощь. При наличии лифта у нас по лестницам ходят довольно редко. По этой – тем более. А на этаже, за дверью, сейчас еще шумней, чем во время школьной переменки. Наших деток мне не переорать.

– Школьник, – сам себе объявил волкодав и ухмыльнулся. Не злобно, не угрожающе, а так, почти равнодушно. – На ловца и зверь бежит. Если будешь трепыхаться, умрешь медленно и плохо. Если оценишь сервис, то быстро и хорошо. Ничего личного, это такая работа. Ты недавно обидел кое-кого.

– Кого? Тетю или дядю? – на автомате спросил я. Я вдруг решил, что киллера могла бы нанять Таисия Тавро. Кроме нее, я вроде никого больше не трогал. Да и Таисию обругивал только мысленно.

– Ты смелый, Школьник, – заметил волкодав. Одну лапу он упер в стену, отрезав мне путь к отступлению, другую положил мне на горло. – Ему жить осталось всего ничего, а он все юморит. Ценю смелых… Дядю, Школьник, дядю. Небольшого, но жутко умного…

Волкодавья лапа начала сминать мое горло, и я, при всем желании, не мог трепыхнуться. Мысли в голове потекли с черепашьей скоростью. Страха уже не было, осталось одно вялое отстраненное любопытство. Неужели – меня – вот так – запросто – возьмут – и – тихо – задушат? Неужели – меня – сейчас… Странно – почему – меня – душит – волкодав? За что – волкодав? Я не волк по крови… Я не… Лапища давила все сильнее, и в какой-то момент сделалось уже не больно, а хорошо, приятно, мирно…

И я почти разозлился на суматошного человека, который – с воплем: «Мужики! Вы чего? Сдурели?» – возник на лестнице и испортил все умиротворение, бесцеремонно кинувшись нас разнимать.

Человек был Бубой Кудасовым. Его усилия оторвать волкодава от меня выглядели, конечно, смехотворными. И все-таки чужие пальцы на моем горле недовольно ослабли. Не до такой степени, чтобы я сумел вырваться из-под тяжкой лапы. Но уже настолько, чтобы в мозгах у меня чуть-чуть прояснилось. И я вновь сообразил: мне не нравится умирать. Занятие так себе, на любителя. Не хочу.

– Ты кто такой? – полуобернувшись к Бубе, спросил убийца.

Что мне в Кудасове нравится, так это его счастливое убеждение в своей звездности. Для Бубы все рейтинги врут, все телекритики – болваны, а все граждане, пуская слюни, по вторникам смотрят его шоу. И потому обязаны знать его в лицо.

– Не узнаете? – изумился Буба. Даже приостановил свою попытку нас разнять. – Вы что? Я же ведущий программы «Щедрость»!

– А-а-а, тогда ясно, – протянул волкодав и коротким ударом локтя поддых отшвырнул Кудасова на пол. – Значит, так. Еще гавкнешь, и тебя я тоже придушу. Лежать и молчать!

– Почему это я должен мол… ай! – удивленно начал лежащий Буба и за свои слова тут же поплатился.

Мой убийца достал его точным и мастерским ударом ноги в бок.

– Чем больше я узнаю людей, тем больше люблю собак, – проникновенно сказал он мне. – У людей, Лев Абрамович, никакой четкости, никакого понимания момента. Собаке приказали лежать – она лежит, скомандовали: «Голос!» – она лает. А человек? Сколько ты его ни дрессируй, он не въедет, что надо слушаться…

– Не повезло тебе, Фокин, с людьми, – раздался знакомый глуховатый голос.

В то же мгновение я оказался вдруг свободен.

Пальцы с горла исчезли. А сам волкодав, получив сильнейший удар, изумленно крякнул, отлетел далеко на ступеньки лестницы и затих.

Все случилось так быстро, что смахивало на ловкий кинофокус: секунду назад нас тут было только трое, а теперь внезапно добавился еще один.

Четвертым был главный герой сегодняшний программы. Человек в маске. Ах я, балда! Из-за предэфирной суеты я впервые в истории «Угадайки» забыл предупредить гостя, что во время рекламных пауз ему нужно оставаться на балкончике. Господи, ну какой я молодец, что забыл! Да здравствует рассеянность!

А Волин уже повернулся к Бубе и сказал, протягивая ему руку:

– Не лежите, поднимайтесь. Вы кто такой?

Мало того, что бедняге Кудасову сегодня врезали ни за что. Уже второй раз за последние пять минут его угораздило наткнуться на человека, который не знал его в лицо! Двойной удар – по корпусу и по самолюбию.

– Я ведущий программы «Щедрость», – печально объявил Буба.

Он кое-как поднялся с места и стал отряхиваться. Эту лестницу у нас моют, увы, не слишком тщательно. Вип-персон здесь не водят.

– Очень хорошо. – Сказав это, Волин принялся возиться с завязками маски. – Вы поступите крайне щедро, если возьмете мою маску… сейчас я ее сниму… и второй раунд посидите вместо меня. Потом я вернусь. Мне нужно потолковать с этим любителем собак… Лев Абрамович, вы не против временной замены?

– Конечно, это категорически не по правилам, – признал я. – Но сегодня у нас все не по правилам. Буба, ты слышал, о чем тебя просят? Бери у Павла Петровича маску, надевай и дуй на наш балкончик. Я тебе потом все объясню. И скажу подробное спасибо.

– А почему это я должен участвовать в чужом шоу? Что, у меня своих дел нету? У меня… – заартачился было Кудасов, но тут Волин справился, наконец, с завязками. Буба посмотрел на него, тотчас же поперхнулся, вытаращился, расправил плечи и объявил: – Да! С удовольствием! Почту за честь! Служу отечеству!

Затем его как ветром сдуло. Я кивнул Волину и вышел следом, прикрыв дверь на лестницу. Шея у меня болела – наверняка будет синяк. Курить хотелось страшно, но эту неприятность мы тоже перетерпим. Главное, я остался жив, а мог ведь умереть. Новость следовало хорошенько осмыслить в спокойной обстановке – то есть после эфира. И еще было бы неплохо понять, откуда здесь взялся Фокин и за какого обиженного дядю он чуть не свернул мне шею. Пускай мне кто-нибудь объяснит и это. Но тоже не сейчас. Пока мне надо продолжать шоу – вот мое дело номер один. И, надеюсь, никакого форс-мажора больше не будет.

Надежды не сбылись. За двадцать секунд до окончания рекламной паузы на мой мобильный позвонил Максим Лаптев и устало сообщил, что у них все плохо: детей в Жуковке нет, их перевезли в какую-то прачечную в Китай-городе. Максим и компания почти уже доехали до места, но не знают, где эту чертову прачечную искать.

В голове моей сразу что-то сверкнуло. Такая маленькая внутричерепная молнийка. После того, как тебе посчастливилось избежать смерти, ты словно начинаешь вторую жизнь. Твой склероз остается в первой. Возвращается молодость – время, когда ты соображал гораздо быстрее.

– Постойте, Максим, – сказал я. – Кажется, я знаю это место. Слушайте внимательно…

66. ПАВЕЛ ПЕТРОВИЧ

Собаковод меня обрадовал. Я уж боялся, что после падения и крепкого удара затылком о ступеньки он так и останется лежать на лестнице в полной отключке. А оказалось – ничего, тыква у него железная, непрошибаемая. Уже через две минуты он зашевелился. Еще через минуту открыл глаза. Посмотрел на меня мутным взглядом, узнал и ошарашенно стал тереть лицо рукой. Сел, тряхнул башкой и опять глянул на меня – уже исподлобья.

– Это я, Фокин, я, тебе не снится, – сказал я. – Привет. Не ожидал меня здесь увидеть? Ну так я тебя тоже.

– Разве ты… не в Большом театре? – спросил Собаковод. В глазах его еще плавали островки мути, но их стало меньше.

– Дурацкий вопрос, – отозвался я. – Крепко ты, однако, головой приложился. Показываю на пальцах: я не в театре. И ты не в театре. Мы оба здесь, а не там. Правда, я, в отличие от тебя, все-таки немного посидел на спектакле. Но долго, уж извини, не высидел. Смотреть балет в компании твоего Вована, сам понимаешь, – удовольствие ниже среднего.

На имя Вован наш Фокин отреагировал стандартно: потянулся к своему левому боку и зашарил рукою вдоль ремня. Без толку.

– Хочешь кому-то позвонить? А позвонить нечем! – Я изобразил на лице фальшивое огорчение. – Гляди, какие мелкие кусочки!

Собаковод с тупым удивлением осмотрел обломки мобильника – действительно мелкие. Как вы думаете, чья работа?

– Твой телефон крайне неудачно упал. Вот и пришлось ему ногою помочь, чтоб не мучился… – объяснил я. При этом я скроил самую лживую на свете сочувственную гримасу. – Но сильно ты не переживай. Вован все равно бы уже не ответил. Бедненький тоже неудачно упал в театре и тоже умер. И где ты таких корявых помощничков себе берешь? На собачьей живодерне за пятачок?

При слове «собачий» Фокин – тоже очень предсказуемо! – зыркнул по сторонам, а его губы сами собой сложились свистулькой.

– Нет-нет, – покачал я головой, – это «Останкино», дружок, а не моя камера. Своих ученых песиков ты, наверное, где-то забыл. Рычать и кусать придется тебе самому, без помощников… Что, хочешь укусить меня, а? По глазам вижу, хочешь…

Однажды Фокин рассказывал мне, что в хороших питомниках есть особая штатная должность – собачий дразнила. Инструктор, одетый в защитный костюм из нескольких слоев грубого войлока, всячески провоцирует псину криками и жестами. Зубастый друг человека, получив приказ «сидеть!» или «лежать!», обязан никак не отвечать на вызов нахального чучела. Идеально воспитанной собаке надо терпеть, молчать и ждать хозяйской команды, иначе проигрыш.

Теперь я оказался в роли такого же дразнилы, только человечьего: Фокин должен был потерять терпение, напав на меня первым.

Я хотел убить Собаковода, очень хотел. Я мечтал об этом не день, не два, не месяц. Я отлично помнил, что он сделал, и потому был до подбородка переполнен густой ненавистью к нему. Каждую секунду я мог взорваться ею, словно петарда, начиненная порохом, или перегруженный ваттами аккумулятор. У меня было тысяча и одно основание не раздумывая лишить его жизни голыми руками… И все-таки я ждал первого шага от него.

Хладнокровие, которого у меня сейчас не было, дало бы Фокину некоторый перевес. Я не имел шансов избавиться от своей ненависти, зато мог уравновесить собственную ярость – чужой.

Технически я мог бы уже убить его не раз. Например, я сумел бы переломить ему шею, когда он валялся на лестнице без сознания. Но разведчик и мясник – немножко разные профессии. За всю жизнь мне случилось уничтожить двоих. Один был драгдилер и полицейский стукач из Гвадалахары, на редкость грязный тип. Второй – сутенер из Эль-Пасо, тоже порядочная мразь. Тех двоих мне даже дразнить не понадобилось. Оба раза я защищался.

– Все, конец, – сказал я, внимательно глядя на Собаковода. – Кранты. Финиш. Точка. И конец не только лично тебе, Фокин, поскольку я сейчас тебя убью. Кончено с вами всеми. Я ведь недаром, как ты догадался, сейчас в «Останкино» на «Угадайке». Это шоу смотрит полстраны. Минут через сорок я обращусь к зрителям и расскажу им о ваших делах. И никакого царя Павла Второго в России не будет никогда.

Я заметил, что Фокин начинает потихоньку то напрягать, то расслаблять мышцы. Он подбирался, группируясь для удара.

– С огнем играешь, Па-а-а-аша… – Голос Собаковода был похож на змеиное шипение. – Деток своих не жалко, а? Как только ты высунешься в эфир, их же на конфетти порвут, обещаю тебе. У моих парней четкий приказ…

От таких слов ненависть внутри меня чуть не перехлестнула через край, но я усилием воли сумел ее удержать.

Терпение, терпение: видишь, он тоже на взводе. Он должен броситься первым.

– Обещаешь? Ты? – Надеюсь, моя ухмылка вышла максимально оскорбительной. – К тому времени, как я выйду в эфир, ты уже будешь трупом. О чем я незамедлительно расскажу. И ты думаешь, кто-то захочет выполнять приказы трупа? Или ты надеешься на своего напарника, на Соловьева?.. Да, Фокин, представь, о нем я тоже знаю… Ты сам-то веришь, что музыкантик хоть пальцем тронет моих детей? Я же его помню, этого крысеныша. Он трус. Он даже своим гаммам учил их с оглядкой – куда уж ему в убийцы?

Я нарочно ничего не сказал ему о Лаптеве и о том, что мои Слава с Настей уже, наверное, свободны. Промолчал я из суеверия, но не только. Чем меньше Фокин знает о моих союзниках, тем лучше. Пусть он поверит, что, убив меня, сможет выкрутиться. Гляди на меня, Собаковод, гляди внимательней. Видишь, я теряю бдительность. Если ты бросишься на меня, ты можешь одолеть, ну попробуй, рискни. Тебе же отступать некуда.

– Ты, Паша, кое-чего не зна-а-а-ешь, – протянул Фокин. Он уже напружинился и еле заметно изготовился к прыжку. – Ты зря думаешь, что нас, главных, двое. А нас трое. И у третьего, ты уж мне поверь, рука не дрогнет…

– Врешь ты, Фокин, – почти ласково сказал я. – Вас не может быть трое. Такая дубина, как ты, не умеет считать до трех…

И тут, наконец, Собаковод, оттолкнувшсь от пола руками и ногами, прыгнул на меня. Прямо из своего сидячего положения – по прямой траектории, под углом в сорок пять градусов.

Похоже, он хотел всем своим весом вдавить меня в стену. Но я был начеку и поэтому увернулся. Хотя и недостаточно: левое мое плечо он все-таки задел по касательной… Черт, больно! Но если бы я не тренировался все это время, было бы стократ больней.

– Ты прыгаешь, как жаба, – сообщил я Фокину, который врезался корпусом не в меня, а в стену. – Тебе не тузиков с полканами надо было дрессировать, а жаб… Ну куда ты убежал? Там стена. Я здесь. Ку-ку! Здесь я, Фокин, здесь! И не называй меня Пашей: мы с тобой, сволочь, вместе гусей не пасли.

Физически наши шансы были примерно равны: и у меня, и у него из всех видов оружия – голые руки. И у обоих хладнокровия уже ни на грош. Но теперь моя ненависть была мне только на руку. Так что когда Фокин, мрачный, окровавленный, как раненый мулетой бык, с неожиданным проворством отлепился от стены и стремительно попер на меня, я уже созрел. Я понял: пора! И позволил себе вспомнить обо всем – особенно о тех кадрах, на которых вертолет с яркой вспышкой взрывается в черно-синем ночном воздухе. И о лице Фокина, с которым он цедит: «Допрыгался, Паша? Хочешь, чтобы детки отправились за мамочкой? Можем устроить…» И вспомнив, я разрешил себе отвернуть все клапаны до упора…

Я перестал быть Павлом Петровичем Волиным. Я превратился в один большой сосуд с ненавистью, у которого наконец открыли крышку.

Это было похоже на долгожданный нефтяной фонтан, только забивший откуда-то из глубины груди. На истребитель, сумевший на огромной скорости вывернуть в небо из немыслимо крутого пике. На могучее цунами, которое – после томительно долгого отступления вглубь моря – теперь с ревом возвращает свое и забирает чужое.

Самой схватки я решительно не помню. Из моей памяти кто-то вырезал несколько секунд. Когда я снова ощутил себя не фонтаном, не цунами, а Волиным, то обнаружил, что мои ладони в крови и кровь не моя. Неподвижный тюк Фокин лежал, уткнувшись в красные ступеньки лестницы, и я постарался не думать о том, что у него теперь вместо лица.

Чувствовал себя легким, опустевшим и слабым. Мне хотелось найти где-нибудь диванчик, лечь и проспать несколько суток. Но отдыхать сейчас было нельзя.

Первым делом я прокрался по коридору мимо дверей в студийный павильон, где дети шумно и весело угадывали меня. Нашел туалет. Тщательно вымыл руки. Отыскал в пустой режиссерской комнате несколько старых газет, вернулся на лестничную площадку и накрыл тело Собаковода. На мое счастье, в той же режиссерской нашлась длинная железная цепь с замком. Не знаю, для чего она была нужна телевизионщикам, но мне она в любом случае была нужнее: ею я тщательно заблокировал здешний выход на лестницу. Не хватало еще, чтобы кто-то из детей случайно увидел труп!

Часы на руке тикали, как ни в чем не бывало; до конца второго раунда оставалось довольно много времени. Потом будет последняя рекламная пауза, за ней раунд третий и мой выход. Следовало еще раз обдумать выступление. Но, прислушиваясь к детским возгласам из-за дверей, я думал, конечно же, о другом. О тех детях, которых не было сейчас рядом со мной. О Славе и Настеньке. Фокин навсегда сгинул, но спокойствие не наступало. Я не знал: успел ли этот Лаптев? Нашел ли он моих на соловьевской даче? А вдруг их держали все-таки не там? Вдруг кто-нибудь из шестерок Фокина решил напоследок поиграть в героя?

Но больше всего меня мучили последние слова Собаковода. А что, если он не соврал? Что, если в их команде и вправду есть кто-то третий, на которого у меня нет вообще ни-ка-ких данных?

67. ШКОЛЬНИК

Чтобы сделать историческое открытие, человеку надо быть немножко чайником. Как археолог-любитель Генрих Шлиман, который однажды поверил Гомеру и затеял какие-то идиотские раскопки на месте начисто выдуманной – так сто раз казалось профессиональным археологам! – Троянской войны. Вначале над купчиной Шлиманом просто ухохатывались. Но он, полный дилетант, одолел всех профи одной левой, потому что повел себя неразумно. Древний город нашелся. Все совпало. Часть золотой коллекции Приама, фрагменты доспехов Гектора, погребение Ахилла, деревянные куски циклопического коня – это и другое обнаружилось именно там, где завещал великий слепой. Если бы в позапрошлом веке имелся теперешний археологический инструментарий, дилетант Генрих отыскал бы, наверное, даже огрызок знаменитого яблока Париса.

Я хоть и не Шлиман, но тоже на букву «Ш». И у меня, бывшего министра Льва Абрамовича Школьника, есть своя маленькая Троя внутриминистерского масштаба. Я раскопал ее в первый же месяц после утверждения на высокую должность и прихода в дом семь, строение два в Китайгородском проезде города Москвы.

Свои изыскания я начал из чувства протеста. Из вредности, если угодно. Все мои добрые знакомые и друзья – люди с юмором, а потому они встретили мое назначение на редкость однообразно. Каждый спешил мне напомнить бородатый анекдот: «Алло, это прачечная? – Хуячечная! Это министерство культуры!» Когда я услышал анекдот второй или третий раз, я еще машинально улыбался. Когда десятый или пятнадцатый – уже злился. Когда же мне пересказали его раз в двадцать пятый, то я внезапно подумал о том, что убить этот анекдот можно единственным способом. Я не могу ликвидировать хохму, лежащую в его основе. Зато я могу постараться найти ее подоплеку. Анекдот, разъятый на части скальпелем, перестает быть смешным и помирает сам.

Почему-то я был уверен в успехе. Дыма без огня не бывает. Ничего нельзя придумать на сто процентов. Рано или поздно, но всегда выяснится, что у сказки, былины, хохмы была реальная подкладка.

Первым делом я озаботил референтов составлением подробной исторической справки о двух зданиях – бывшего Минкульта СССР на Арбате и того, где находились мы. Еще я затребовал из Моссовета планы обоих особняков. Кроме того, я напряг компьютерщиков, чтобы они перешерстили все доступные им материалы и представили отчет о том, когда возникли первые упоминания нашего анекдота.

Сначала у меня не вытанцовывалось. Документы по зданию на Арбате разочаровали: никакого подтверждения своей версии в них я не нашел, сколько ни старался. Вотчина Екатерины Фурцевой и Петра Демичева была грешна во многом, но к анекдоту, похоже, непричастна. Между тем активность моя изрядно напугала театральных деятелей, которые занимали дом бывшего союзного Минкульта. Они тут же вообразили, будто министр Школьник вздумал подгрести их здание под себя. Поднялся шум, гам, пошли статьи в газетах, мне пришлось долго оправдываться и что-то бестолково врать – ну не мог же я им рассказать о прачечных изысканиях!

Вскоре мне на стол лег и отчет компьютерщиков. После него о доме на Арбате я мог легко забыть. Как выяснилось, наш сюжет глубже 1992 года нигде не просматривался. То есть анекдот родился уже в несоветскую пору. Взяв этот факт на заметку, я стал изучать каждую бумажку по нашему дому в Китайгородском проезде с утроенной силой. И раскопал-таки! На плане подвальных помещений обнаружились две комнаты непонятного назначения. Что самое любопытное, снаружи к ним вела отдельная лестница – и была даже своя дверь с улицы. В сопровождении коменданта здания, вооруженного связкой ключей, я тут же обследовал подвал. Обе комнаты оказались завалены старыми транспарантами и ломаной мебелью, а дверь, довольно хлипкая, была кое-как замурована и небрежно закрашена. Явных доказательств своей гипотезы я не нашел, но остатки шести электрических розеток располагались вдоль стены с интервалами, которые допускали установку шести стиральных машин промышленного образца. Вдобавок ко всему я нашел в углу розетку для телефона, тоже когда-то действовавшую.

Настала пора изучать московский телефонный справочник за 80-е годы прошлого века. В разделе «Прачечные» адрес в Китайгородском не значился, но я и не думал, что открытие упадет мне в руки так легко. Я открыл страницу «Комбинаты бытового обслуживания» и нашел один, расположенный в относительной близости к Китай-городу. Насколько я помню, комбинаты эти были как спруты: сердце и мозг находились в одном месте, а щупальца-филиалы могли обнаружиться где угодно… Вот оно! Один из периферийных номеров с маленькой пометкой «пр-я» первыми шестью цифрами напоминал наши министерские номера. Я моментально набрал его и не услышал никаких гудков. Что и следовало ожидать!

В тот же день я не поленился лично навести справки у начальника местного телефонного узла. Уяснив, что с ним действительно говорят из кабинета Министра культуры России, мой собеседник кликнул уже своих референтов, и вскоре был получен ответ: да. По этому номеру и по нашему адресу с января 1985-го и по сентябрь 1992-го на самом деле работала небольшая прачечная!

Требовалось нанести на холст последний штрих. Сделать это не удавалось почти неделю, так как штатное расписание нашего министерства за 1992 год давно было сдано в макулатуру – вместе с прочими старыми бумагами. Тогда я решился на радикальный шаг. Я позвонил в Париж, первому Министру Культуры и Отдыха свободной России Евгению Юрьевичу Сидорову, под руководством которого я начинал карьеру. В ту пору Сидоров работал постпредом РФ в ЮНЕСКО и сильно скучал по родине. Он сначала обрадовался моему звонку, потом удивился, потом задумался и наконец сказал, что обязательно отзвонит мне, если вспомнит…

Представьте, он вспомнил! Вернее, нашел упоминание в дневнике, который добросовестно вел все эти годы. Три месяца, с октября по декабрь 1992 года четверо сотрудников упраздненной прачечной дорабатывали уже в составе Министерства культуры России. Понятно, что все четверо, лишившись работы по специальности, были сердиты и не очень-то выбирали выражения, когда отвечали на телефонные звонки… Круг замкнулся. Анекдот перестал быть выдумкой. Кто-то на самом деле позвонил туда, был послан, рассказал про это знакомым – и пошло-поехало.

Я был чрезвычайно горд открытием, я даже не постеснялся доложить о нем на ближайшей коллегии. Мои старания были оценены, про Трою министра Школьника узнал весь Минкульт. Но вот беда: за его пределами все осталось по-прежнему. Моя реконструкция не уничтожила анекдот, зря я старался. Черная магия хохмы перевесила все мои разоблачения. Единственным, кто потом извлек пользу из моего открытия, оказался мой преемник Колюня Соловьев. Как мне потом рассказали, он распорядился моей находкой с максимальной для себя выгодой: восстановил отдельный вход, сделал в пустующих комнатах ремонт за казенный счет и устроил в бывшей прачечной что-то вроде приватного бордельеро.

Теперь, после разговора с Лаптевым, я понимал, что это была еще резервная тюрьма для юных заложников. Убежище-два, как его называли, прямо у Колюни под боком. Очень удобное место. Главное, подготовить его можно в любое время: выгнать девок, поселить деток. Но до того, конечно, сменить постельное белье.

68. МАКС ЛАПТЕВ

– Направо, – сказал Каховский. – Теперь прямо под арку в переулок и едем-едем-едем вдоль всей этой махины.

– Ист дас шон айн руссиш министериум фон культур? – Сидящий за рулем Ханс уважительно покосился на богато иллюминированное длинное здание. – Это есть уже ваше культурминистерство?

– Найн, – ответил Каховский. – Что вы! Культур-мультур у нас вечно в загоне. Ну и домик ей, соответственно, выдали на отшибе, чтоб знала свой шесток… Так что пока это еще Минэнерго. Видите, сколько лампочек вокруг? Энергии они на себя не жалеют.

Следующим оказался дом не таких внушительных кондиций, но вполне солидный и вальяжный. К культуре он, однако, тоже не имел никакого касательства – то был многоэтажный Комбинат питания все того же Минэнерго. В глаза нам бросилась крупная вывеска «Принимаются заказы на проведение корпоративных торжеств».

– Мы здесь в две тысячи первом бизнес-ланч заказывали, для китайской делегации, – с ностальгическим вздохом сообщил бывший олигарх, проводив взглядом вывеску. – Скромно, на двести мест. Когда они чуяли халяву, то всегда кодлой набегали. Типа по обмену опытом. Не кормили их дома, наверное… Ага, Ханс, вот и Минкульт, сюда… Смотрите-смотрите, у них там чего, карнавал? И освещеньице забабахали – будь здоров! Сколько раз мимо проезжал, сроду я здесь такого не видел… Не пойму, что за тусовка, чего они орут…

Хотя черно-серый дом Минкульта по числу лампочек иллюминации здорово отставал даже от Комбината питания, вокруг восьмиэтажки и впрямь было настолько светло, как будто сюда пригнали штук пять киношных лихтвагенов с прожекторами. Но никаких прожекторов не было: просто-напросто на здешней автостоянке, отмеченной покосившимся знаком «Только для машин МК РФ», вовсю пылал чей-то перевернутый вверх дном «членовоз» – не то «Лексус», не то целый «Роллс-ройс». За компанию к автомобилю кто-то варварски поджег еще пару ни в чем не повинных елок, которые угораздило вырасти у парадного входа в здание.

Народа вокруг было полно, но никто, кажется, не стремился заняться пожаротушением. Наоборот, в дыму радостно метались разноцветные тени; слышались дикарские вопли и звон разбиваемого стекла. Наш путь пролегал правее шабаша, однако мы легко могли бы подъехать вплотную и нас бы не заметили. Все вокруг – и двуногие, и четвероногие, и нападающие, и обороняющиеся – были заняты исключительно друг другом.

– Вас ист лос? – удивился австриец, потихоньку выруливая так, чтобы все-таки быть от толпы подальше. – Штрайк? Демонстрасьон? Революсьон? Ауфштеен фон циркус? Это есть восстание цирка?

Зря я опасался, что к неглавному входу в убежище-два нам придется прорываться с боем, через кордоны охраны. Похоже, всех наличных секьюрити и всех собак спешно перебросили к центральному подъезду, где творилось что-то невообразимое, из рук вон выходящее. Не на карнавал это смахивало, и совсем не на цирк, а на форменный дурдом. Точнее, на «революсьон» в дурдоме.

Самыми понятными в толпе были сине-черные секьюрити с собаками, однако те и другие оказались тут в явном меньшинстве: их колотили со всех сторон. Самыми яростными выглядели парни и девицы в безразмерных хламидах, которые ожесточенно размахивали дубинками. Десятка три бойцов, одетые а-ля Че Гевара – банданы, береты, полувоенные френчи, а заодно зачем-то красные пионерские галстуки, – забрасывали охранников какими-то необычными снарядами; это были определенно не гранаты, поскольку, встретив препятствие, они не взрывались, а лопались, разбрызгивая нечто красное и желтое. Самый бравый вид имела гвардия, затянутая в черную кожу, но бойцовские их качества сильно проигрывали униформе: дрались они самозабвенно, но не слишком эффективно, а вместо атакующих криков издавали сомнительное тонкое мяуканье.

Время от времени над толпой, перекрывая крики, лай и мяв, разносился командный голос, усиленный мегафоном.

– Когда я услышу слово «культура»? – надрывался голос, непринужденно переходя с брани на пафос и обратно. – Да никогда я здесь не услышу слова «культура»! С вами не может быть никакой культуры, кроме триппера! Вы ржавые листья на ржавых дубах! Вы мертвое эхо друг друга! Вы помните? Вы все, конечно, помните!.. Куда же ты, дурашка? Вот тебе, фарисей! – Голос прерывался сочными звуками плюх. – Получи еще одну, пироманьяк!.. О возлюбленные мои чада, приходя, включайте свет! Вот лозунг – мой и солнца! Больше света, и спасены будете!.. Куда побежал, блондинчик? А по морде?

Этот голос мне уже доводилось слышать. Неужели он?

– Притормозите, Ханс, – попросил я Шрайбера, – и чуть-чуть сдайте назад. По-моему, я узнаю их вождя… Еще пару метров. Стоп. Посмотрите-ка на этого, с эффектной козлиной бородкой! Ну который сейчас как раз дубасит мегафоном вон того красавца… Я знаю этого бородатого!

– Вер ист да? – озадачился австриец. – Он есть с нами? Мит унс? Хельфершельфер? Дер сообщник? Союзник?

– Выходит, так, – кивнул я. – Поздравляю, господа, с нами бог. Не бог весть какой крупный, даже, скорее, мелковатый. Зато, смотрите: наказывает, как большой. И еще умеет объявляться в нужное время и в нужном месте. Прямо настоящий «бог из машины»!

– Кстати, тот, кого он сейчас наказывает, – присмотревшись, заметил Каховский, – мой бывший сосед по Жуковке. Хозяин той самой дачи. Думаю, божья бригада справится сама, у них явный численный перевес. Надо выручать детей, пока нас не засекли. До конца телешоу, между прочим, тридцать пять минут осталось…

Вход в бывшую прачечную нашелся там, где указал Школьник. Неприметная дверца под цвет черного цоколя с тыльной стороны здания. На ней табличка с черепом-костями – трансформаторная якобы подстанция. Но рядом, метрах в десяти, запаркован «мерс»: больно жирно для электриков… Конспирации – ни на грош.

От Школьника я узнал еще кое-что про эту дверь. Открывалась она внутрь, замки имела пустяковые. А если заманить кого-то с той стороны, дверь можно превратить еще и в неплохой ударный инструмент. Нам оставалось решить, чем заманиваем.

– Худсамодеятельности – минимум, – предупредил я свою команду, как только мы выгрузились из машины и подошли к двери. – Все-таки очаг культуры, здесь лажу могут и просечь. Скажут: «Не верю!» – и что нам потом, на репетицию уходить? Короче, соли мы не просим, про бензин не спрашиваем. Нужны простые объединяющие крики, доходчивые и популярные в народе.

– «Грабят! Насилуют!» – без раздумий предложил Каховский. – Популярней некуда, по-моему.

– Не годится, – забраковал я. – На такие вопли народ выманить сложно. Разве что тех, кто хотел бы не помочь, а поучаствовать.

– Филляйхт, «фойер»? – осторожно подал идею Ханс. И я, по-прежнему не зная немецкого, понял его слова без перевода.

– Решено, мы орем о пожаре, – объявил я. – К тому же с той стороны уже прилично горит, поэтому нам поверят… Начинаем крики на счет «раз», а когда услышим, что кто-то поднимается из подвала, выбиваем двери по взмаху моей руки… Р-раз!

– Горим! – завопил Каховский. – Эй, пожар! Пожар, слышите?

– Пожар! – подпел я бывшему олигарху, стуча кулаком в дверь.

– Фойер! – Ханс добавил нашему трио интернационала. – Эс бреннт! Ахтунг! Фойер!

Нам пришлось четырежды повторить свою программу на бис, прежде чем снизу по лестнице затопали чьи-то башмаки. Сработало. Ура.

Дождавшись, когда невидимый человек приблизится вплотную, я дал отмашку рукой. Бумм! В три ноги мы, размахнувшись, вломили по двери, распахнули ее вглубь и вихрем смели обратно в подвал – тук, тук, тук башкой по ступенькам – доверчивого кретина. Я бросился по лестнице первым, Ханс за мной, Каховский замыкающим.

Быстрей-быстрей-быстрей! Лестница вниз, короткая, в конце не забыть пнуть лежащего кретина – а то он что-то не сильно ушибся… Узкий, как и обещано, коридорчик, предбанничек, розовые обои, два тусклых бра, со стула подымает зад пока еще один очумелый охранник. Вбить недосказанное «фас!» ему в зубы – и пес, молодец, не грызет без команды… А вот этому, второму песику, летящему от угла, уже скомандовали – вон еще один охранник, прыткий, зараза, подальше, за столиком, по столику рассыпаны карты… Но я же, черт возьми, не зря увел у Рябунского антисобачий парализатор: пст! – и привет, отдыхай, кусака. В самого охранника – пст! – из него же, ладно, минут на десять хватит… Третьему псу и третьему охраннику, спиной чую, повезло меньше: визг, матюки, шум падения – Ханс палит, он без сантиментов, их там хорошо натаскивали в их ооновской службе безопас… А-а, четвертый уже мне навстречу, уже сам сдается, ствол в пол, руки в гору, но пленных брать пока некогда – тюкнем по шапочке, отдыхай, после поговорим…

Дверь в первую комнату – пнуть ногой, чтоб руки свободны… Кровати две, застелены, почти не смяты… игрушки, книжки, все чисто, пусто, детей нет… Вторая комната: опять ногой в дверь – еще две кровати, стол, скатерть, вазочка с конфетами, плеер… детей нет! Опять нет! Черт, какое-то дежа вю!

– Воу зинд ди киндер, Макс? – Это Шрайбер сзади. Вошел следом.

Он тоже озадачен, шумно дышит, он тоже ничего не понимает… ах если б я еще знал, куда они теперь засунули этих киндер!

– Где дети? – Невежливо оттолкнув австрийца, я кинулся обратно в коридор и приподнял с пола ближайшего охранника. Того, что лишился пары-тройки зубов, но был в сознании. – Где?! Говори, хуже будет!.. Ханс, Сергей, готовьте убойную дозу гексатала, чикаться не будем, живой или мертвый он нам скажет… Где дети, сука? Считаю до трех, раз-два… Ну!

– Он их увел… – Беззубый заговорил. Я, должно быть, стал уже страшнее Фокина. – Увел всех троих, прямо сразу, как приехал…

Шарада. Сказано еще мало, вопросов уже много. Почему – трое? У Волина двое – сын и дочь. Откуда взялся третий? Чей он? А вдруг – это какие-то другие дети? И кто – увел? Куда? Зачем?

– Как их зовут? Как зовут детей? Говори, сволочь, нос отстрелю!

– Слава, Настя… как третью, не знаю, вроде министра дочка…

Уфф! Отлегло от сердца – они. Имена совпадают. И с третьей уже понятнее: это Ада, которая рассказала своему богу… говорил же я ему: прячьте ее получше!.. С ним тоже теперь ясно: пастырь пришел отбивать овечку. О прачечной Изюмов ничего не знает и громит ее папашу по месту работы…

– Кто такой он? – Я снова тряханул беззубого. – Это Фокин?

– Нет, Соба… Фокина мы знаем, а этого – почти нет… Он – это он. Имени нам не сказали ни разу…

Что еще за «он-чье-имя-не»? «Гарри Поттера» перекушали? Фокин – это понятно, Соловьев – тоже понятно, откуда же еще кто-то?

– Кто он? Кто? Смотри на меня! Ну?.. Ханс, давайте гексатал!

Шрайбер хищно навис с инъектором, ножом располосовал охраннику рукав и прицелился в вену.

– Не надо! – запричитал беззубый, размазывая кулаком кровь и сопли. – Не знаю, клянусь!.. Правда, не знаю!.. Он главный… Николай Сергеич и даже Фокин перед ним на полусогнутых… а сам он такой довольно щуплый, маленький, низенький…

Ладно, пес с ним, с именем, подумал я. Надеюсь, он – это не Сатана. Святой водой, крестами и хоругвями мы не запаслись.

– Куда он их увел? Куда? Зачем?

– На крышу… Надо, говорит, поглядеть, что там снаружи… И детки, говорит, пусть проветрятся… типа взял для страховки…

– Как быстрее всего попасть на крышу? – Я вдруг сообразил, насколько я мало знаю про этот дом. Школьник подробно говорил о бывшей прачечной, но вот про крышу я и не подумал его расспросить. – Говори, ну! Остаток зубов выбью!

– Если быстро, то на лифте, но их сейчас выключили. Теперь можно только по лестнице, это направо, за углом… до восьмого, потом железные ступеньки и в люк…

Беззубая сволочь не наврала, все честно доложила про лестницу.

Сволочь только забыла сказать, что под лестницей – дверь в служебный сортир. Из которого навстречу Хансу, вырвавшемуся вперед, показался вдруг еще один охранник. Пятый! Штаны свои он подтянуть толком не успел, но раз шпалер брал с собой, то и бабахнул из него прямо австрийцу в грудь – на это дури хватило.

Гадство! Какое чертово гадство! Шрайбер еще смог выстрелить, уложить засранца, сделать два шага, но затем сам качнулся, устало пробормотал: «Тойфель!». Прислонился к стене и начал сползать, пачкая розовые обои темно-красным.

– Вверх, бегите на крышу! – крикнул я Каховскому. – Я посмотрю, что с Хансом, и сразу за вами… Только осторожнее, лучше наблюдайте и ждите меня… Вы ведь слышали, там с детьми непонятно кто…

– Двадцать минут!.. – невпопад откликнулся Каховский, уже сверху. Он успел проскочить один пролет. – Нет, девятнадцать!..

И я понял, о чем он: о минутах, оставшихся до конца «Угадайки».

69. ШКОЛЬНИК

Обычно в последнем раунде лидирует шестой сектор, но сегодня его обгонял третий. Две поощрительных пожарных машины ушло в первые же десять минут после рекламного блока, а за версию о том, что у нас в гостях – сам великий американский археолог Индиана Джонс, я не пожалел трехтомной детской энциклопедии: уж больно похоже десятилетний Виталий Тимофеевич изобразил взмахи кнутом и очень артистично проскакал по студии на воображаемой лошади, придерживая одной рукой воображаемую шляпу. Татьяне всю дорогу приходилось дирижировать бурными, хотя и непродолжительными – времени было жалко – аплодисментами зала, прибавляя к живым рукоплесканиям немножко «фанерных». И я, ведущий Лев Абрамович Школьник, человечный и простой, друг детей и все прочее, тоже носился в круге света, словно цирковой пони – по арене…

– …Итак, мы с вами продолжаем заключительный раунд шоу «Угадайка». – Мыльные пузыри слов один за другим слетали с моих губ и лопались в воздухе. – Напоминаю, что у каждого игрока осталось право всего на один вопрос ко мне, потом им придется дать свой ответ… Ой, виноват, совсем забыл: у Ксении Игоревны, конечно, с учетом прошлого раунда, осталось два вопроса. Та-ак, поднесите микрофон ко второму сектору. Всем внимание, полная тишина в студии. Спрашивает Ксения Игоревна Осинцева!

Ксюша, румяная девочка-колобок из профессорской семьи, вытянула шею и оценивающе взглянула на балкончик, где ждала своей участи маска – а в ней уже опять Волин. Обратный размен с Бубой Кудасовым мы произвели в антракте: скоро, чистенько и тайком от масс. Правда, у Бубы, пережившего звездный час, лицо так и осталось сведено судорогой Восторженной и Облегченной Улыбки – хоть снимай его в рекламном ролике о целебном действии Супер-Слабительного. «Утром принял – весь день свободен!»

– Лев Абрамыч, он много зарабатывает? – по-деловому спросила девочка-колобок. – Точной цифры не прошу, хотя бы порядок.

Логика вундеркиндов – для меня темный лес. Зачем ей это? Я машинально глянул в шпаргалку, где, конечно, ничего о зарплате президента не было. И вообще это была утренняя бумажка, которую мои помощники составляли по поводу Таисии Тавро.

– Я уверен, – начал я изобретать как можно былее расплывчатую формулировку, – что зарабатывает он весьма прилично. По крайней мере, ни он, ни его коллеги никогда не устраивают забастовок, требуя повысить ему зарплату…

– Просим микрофон! Есть ответ! – закричали из первого сектора.

Пока микрофон несли, в первом малышковом ряду возникла тихая борьба за лидерство. Шестилетний Юрий Леонидович сцепился с пятилетним, но гораздо более крупным Вадимом Эдуардовичем. Каждый из них желал обскакать Ксюшу и назвать имя гостя. В конце концов они выкрикнули оба имени вместе, явив миру двухголового монстра под названием Майкл Джексон Киркоров.

– Нет, – произнес я суровым тоном. Пускай я не Индиана Джонс, но и у меня есть не одни только пряники. – Ответы обоих неверные. Юрий Леонидович и Вадим Эдуардович на сегодня выбывают из игры, а сектору номер один я объявляю замечание. В другой раз начислю штрафные очки. Что еще, братцы, за потасовка в эфире? Очень нехорошо. Стыдно… Госпожа Осинцева, пожалуйста, мы ждем второй вопрос. Или, может, сразу готов ответ?

– Нет, не готов, – объявила рассудительная девочка-колобок. – Я поняла из ваших слов, что он все-таки бюджетник, а раз так, у меня нет серьезных версий. Я пропускаю ход и свое право на дополнительный вопрос оставляю для следующей игры.

Ксения Игоревна села на место, чинно сложила руки на коленях и, не удержавшись, показала язык мальчишкам из первого сектора.

Весь первый сектор, во главе с Леонидовичем и Эдуардовичем, тут же начал корчить ответные рожи сектору два. У меня в кармане затарахтел, завибрировал мобильник, и я дал сигнал операторам, чтобы те разворачивали камеры и убирали меня из кадра. Пусть возьмут средним планом ребятишек. Пока те вдоволь накривляются, я успею переговорить. Надеюсь, это не Ленц с новыми претензиями.

Как же! Это оказался именно Ленц с новыми претензиями! Обычно хотя бы во время прямого эфира начальство не трогает меня. Но тут его, видно, припекло. Наболело. Достало.

– Лев Абрамович, ну так же нельзя! – На сей раз газонокосилку и бетономешалку немного смазали сливочным маслом, но агрегат все равно погромыхивал в трубке. – Мы ведь все под ними ходим, а они нервные, обидчивые, как барышни… Нас только-только ФНС ободрала, а вы хотите и прокурорскую проверку на наши головы?

– Да что такого мы сделали? – Я уж был не рад, что позволил уверовать Ленцу в брата-Тавро, якобы сидящего у нас на балконе.

– Не надо было про Индиану Джонса, про Джексона, про Америку не надо было вообще! – мертвой хваткой вцепилось в меня начальство. – Ну, допустим, учится у него сын в США, и для чего лишний раз про это напоминать? А про высокие зарплаты в Генпрокуратуре – вообще зачем заикаться? И к чему муссировать тему их премиальных фондов? Бога ради, зачем лезть на рожон?

Подумать только: устами младенца опять глаголет крамола! Куда ни плюнь, выйдет намек. Спасибо, малышня не в курсе волнений Ленца. А уж брат-Тавро – тем более, если он вообще смотрит наше шоу.

– Понимаю, что не вы инициатор, – продолжало начальство. – Но вы должны были инструктировать детей, направить их, чтобы они как-нибудь деликатнее. Постарайтесь впредь без этого. Уверен, что нетрудно продержаться без намеков еще четверть часа, даже меньше… Пожалуйста, не подводите наш канал! – С этим напутствием Иннокентий Оттович отключился.

Я подал знак операторам и, пока камеры опять разворачивались ко мне, успел глянуть на большие электронные часы в студии. Как быстро, дьявол, сегодня тикает время! До конца «Угадайки» – всего девятнадцать минут. То есть через тринадцать Волин снимет маску и будет говорить. А что с его детьми, до сих пор неясно…

Ну где же этот чертов Лаптев? Почему не звонит?!

70. КАХОВСКИЙ

Лаптев крикнул мне вослед: «Только осторожнее!». Но трудно быть осторожным, когда ты, высунув язык, летишь вверх по лестнице шестнадцать пролетов подряд – давно не тренированный, с бухающим сердцем, – а затем еще лезешь по железным ступенькам к гостеприимно распахнутому люку, высовываешь голову в этот люк и… Ну разумеется же, я глупо попался!

Меня треснули сзади по шее. Я выронил свой «стечкин» обратно вглубь люка и еле-еле сумел ухватиться за край, чтобы не свалиться вслед за пистолетом.

– О-о-о, – с веселым изумлением сказал мне силуэт взрослой головы. За ним, на фоне тусклых отблесков зарева, маячили еще три силуэта, поменьше. – К нам пожаловали в гости сами бывший вице-король российской пластмассы!.. Неожиданно, но трогательно. Давайте, Сергей Михайлович, залезайте, только руки потом держите повыше… А вы, детки, сюда! Стойте так, чтобы и вас я видел…

Хотя эта физиономия мелькала в ящике раз сто, я сперва даже не узнал его. Не потому что я страдаю провалами в памяти. А потому что отказывался верить своим глазам. Я таращился на невзрачного сутулого человечка с пистолетом в руке, но ничего не понимал.

Воображение отказывало. Гэ Эс Же. Ничтожнейший псих Желтков. Мелкий гаденыш на подхвате у крупных гадов. Шестерка из бюро недобрых услуг. Копеечный политолог-дерьмоброс. Как же так? Концы не сходятся с концами. Чтобы этот мухомор, этот недомерок из телевизора, этот безумный борец с олигархами… Чтобы он был тем самым, перед кем выплясывали и Фокин, и Соловьев… Чтобы именно он заварил всю эту кашу… Немыслимо. Всем фигням фигня. Дас ист фантастиш! – сказал бы, наверное, бедняга Шрайбер. Даже по сравнению со всем нынешним бредом, к которому я почти уже притерпелся, этот казался чрезмерным…

– Как-то вы, Сергей Михайлович, сегодня выглядите обалдемши, – ерническим тоном проговорил Желтков. – Как-то вы в лице переменимшись. Чегой-то вы заметно удивимшись. А ведь я, между прочим, тоже не думал, что увижу вас здесь. Между пластмассой и культурой – дистанция огромного размера…

– Между вашей политологией и похищением детей – расстояние еще больше… – Я, наконец, обрел дар речи. С нею ко мне вернулась и способность наблюдать. Я заметил, как дочка министра, пользуясь моментом, тихо-тихо, осторожно-осторожно перемещается вместе с младшими детьми в сторону открытого люка.

– А-а! – с удовлетворением протянул Желтков. – Слава богу. А я-то все искал повод вас шлепнуть. Но раз вы слишком много знаете, то жить вам абсолютно незачем… Откуда, кстати, утечка? Хотя нет, стойте, не надо говорить. Я сейчас сам попробую угадать, откуда… Соловьев, да? Господи, конечно, у вас же дачи рядом, в Жуковке! Ну Лабух, ну решето, доберусь я до тебя!

– Боюсь, до него уже добрались, – заметил я. – Там, внизу.

– Ах, ну правильно! – спохватился недомерок. – Папочкин лимузин спалили, теперь папочке бьют морду. Одобряю, не при дочери его будь сказано… – Тут Желтков посмотрел на ребятишек, все понял и строго поманил их обратно пистолетом: – Эй, Адочка, детка, куда ты? Ну-ка брысь назад! К папе захотела? Я могу тебя отправить вниз намного быстрей… Вы представляете, Сергей Михайлович, – обратился он уже ко мне, – по милости этой паршивки нам пришлось увозить деток из Жуковки. А теперь к нам пожаловал этот пестрый сброд… Понять не могу, где все люди Фокина. Звоню ему, звоню Иванову… Впрочем, чего я вам объясняю? Вы ведь не знаете, кто такие Фокин и Иванов…

– Почему же, как раз знаю. – Я старался справиться с волнением, говорить спокойно и убедительно. – По крайней мере, второй из них уже труп, даю вам личную гарантию. А Волин давно не в Большом театре и вот-вот обратится к народу в прямом эфире… Вы тут можете, конечно, еще пострелять, но я советую вам сдаваться. Самое время, пора. Отпустите детей.

От моих слов Желтков попросту отмахнулся, словно от мошкары. Он меня как будто и слышал, но понимать не хотел. Или уже не мог.

– Отпустить? Чушь собачья! – заявил он. – Зачем мне их отпускать? Президент, разумеется, в театре, а с ним люди Фокина. У меня все под контролем. У меня все схвачено, глупый вы человек. Мои идеи всегда срабатывают. Рано или поздно я добиваюсь своего. Вы узнаете мой «макаров»? Он наградной, от МВД. У вас должно быть что-то похожее. А этот я купил у Березы. Вы с ним, кажется, ссорились, да? Теперь я из этого пистолета вашу ссору усугублю навсегда… Гуд бай, король пластмассы!

Я не успел даже испугаться, а Желтков уже давил на собачку. Сухой щелчок. Осечка? Еще один. Опять осечка? Еще. Еще.

Наставив на меня оружие, борец с олигархами продолжал нажимать и нажимать на спуск, но я вдруг все понял про этот пистолет – и с трудом удержался от смеха. Мне стало легко и свободно. Свинцовая тяжесть, которая все последнее время давила мне на плечи, теперь превратилась в легчайшую пенопластовую ношу, а затем и вовсе – в детский воздушный шарик. Шарик взмыл вверх и пропал в ночном небе над зданием Минкульта.

– Ада, – сказал я министерской дочери, не обращая внимания на Желткова, – больше ничего не бойся. Забирай Славу и Настю, спускайся с ними вниз, там найдешь человека по фамилии Лаптев. Скажешь, что все в порядке, чтобы он быстрее звонил Школьнику на телевидение… Запомнила? И богу своему не забудь сказать, чтобы прекращал погром. Хватит, все кончено, мы победили…

Ада сосредоточенно кивнула. Три фигурки – две маленькие, одна чуть повыше – метнулись к люку.

– Чушь, – упрямо сказал Желтков. Он никак не переставал мучить бесполезный спуск. – Куда все побежали? Слава, Настя, Ада! Дети, а ну вернитесь! Стрелять буду! Вернитесь, кому говорю! Ничего не кончено, не слушайте его, нет уже никакого Лаптева, он мертв, и Школьник, а еще раньше Ларягин… У меня есть дар, я всех сглазил, а у всех, кого я сглазил, не будет никакого будущего. Это ведь я, я придумал весь ваш судебный процесс… Слушайте, Каховский, почему он не стреляет? Он ведь заряжен! И Береза мне давал гарантию, что ствол в идеальном состоянии!

– Плохо вы знаете хозяина пистолета, – улыбнулся я. То чувство, что я испытывал сейчас к Березе, смахивало на нежность, ей-богу. – Это ведь такой скупердяй, такой потрясающий кидала! Лучший в мире Карлсон. Какие у него могут быть гарантии? Чтобы он да кому-то продал хоть что-нибудь полезное… Ну как же вы, взрослый человек, могли в это поверить? Наверняка оружие было с брачком, или он сам его и поломал… Давайте его сюда!

Я пошел прямо на Желткова, который попятился от меня, продолжая щелкать и щелкать с упорством метронома. Пятился он до тех пор, пока не ткнулся спиной в высокое металлическое ограждение крыши.

– Все, – сказал я. – Стоп. Дальше идти некуда.

И ошибся. Как выяснилось, министр Соловьев пилил государственные бабки избирательно. На свой «лексус» представительского класса он не поскупился, и в прачечную-бордельную закачал, по-моему, очень кругленькую сумму. Но менять ржавое старье на крыше Минкульта… Зачем еще? Кому это нужно? Кто полезет на крышу?

Ограждение оказалось до смешного ненадежным. Подозреваю, что его бы не взяли даже в металлолом. Хватило легкого толчка, чтобы это заслуженное железо России с печальным скрежетом расступилось и открыло вместо себя пустоту. Желтков, потеряв равновесие, канул вниз, но как-то успел извернуться и обеими руками ухватиться за край кирпичной кладки.

– Руку! Держитесь правой и подайте мне левую! – Я метнулся к пролому в ограде. – Я подхвачу, давайте!

Хотя еще минуту назад борец с олигархами хотел меня убить, я не собирался отвечать ему тем же. Нет уж, пускай поганец будет жив. Я очень бы желал ему пройти мой путь, от и до: арест, шконка в СИЗО, Савеловский суд, процесс, приговор… Здешний кирпичный барьер был гораздо надежней железного, Желтков вцепился в него крепко, и я не сомневался, что втащу этого шибздика без труда.

Если бы он только слушался меня! Но он поступил наоборот. Он освободил не левую, более слабую, руку, а правую. И ту не подал мне, а удержал на весу, скрестив средний и указательный пальцы.

– Каховский, я тебя все-таки сгла… – начал он злым шепотом.

Остаток слова ухнул вниз вместе с телом.

71. ШКОЛЬНИК

Пятнадцать минут до конца, девять – до снятия маски.

– …Нет, Леонид Иванович не угадал. Это не Никита Михалков. Но эта версия нам нравится, она заслуживает поощрительного приза… Конструктор «лего» – в студию! Аплодисменты я попрошу, третий сектор, не спать!..

Двенадцать минут до конца, шесть – до снятия маски. Сердце как отбойный молоток, долбит грудную клетку: ту-тук, ту-тук, ту-тук!

– …Как-как, Андрей Геннадьевич? Я не расслышал. Шойгу? Ответ неверный, но крайне интересный. Я бы даже сказал, перспективный. Приз за оригинальность – пожарная машина, это как раз в тему… Пожарную машину для Андрея Геннадьевича – в студию! Аплодисменты, пожалуйста! Первый сектор, молодцы, хорошо хлопаете, остальные отстают!..

Одиннадцать минут до конца, пять – до снятия маски. Сердце как взбесилось – туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда!.. Ну где же ты, Лаптев, гад, мерзавец, паразит? Звони, умоляю, звони! Зво… Тр-р-р-р! Это у меня в ушах тарахтит, или это мой сотовый?

– …Вопрос задает Александра Юрьевна Каминская, сектор номер шесть… Момент, Александра Юрьевна, не отходите от микрофона…

Лаптев! Господи, Лаптев! Золотой, брильянтовый, изумрудный, троекратное ура Лубянке!

– Еще секундочку, Александра Юрьевна, у меня звонок друга…

– Есть! Они у нас! – Голос Лаптева в трубке. И – отбой.

Бо-о-о-же, до чего же хорошо! Главное теперь, чтобы сердце не лопнуло от радости! Было бы совсем глупо получить инфаркт именно сейчас, в такой момент…

– Спасибо Александре Юрьевне. Ответ неправильный, но неожиданный и яркий. Он заслуживает аудиоплейера… Что? Что за шум? Александра Юрьевна еще ничего не сказала? Значит, мне почудилось. Значит, аплодисментами вашими навеяло. Пожалуйста, мы слушаем… Кто?

Михаэль Шумахер? Я же говорил: неожиданный, яркий, неправильный. Нет, аудиоплейер не отберу… Приз – в студию! Все секторы, с первого по шестой, погромче аплодируют… А у меня опять звонок друга, еще одного… Хлопайте, хлопайте…

Я сделал знак Татьяне, чтобы она еще немного подержала в эфире «фанерные» хлопки, а операторам – чтобы те не выпускали из кадра первый сектор, самый живой и самый телегеничный.

– Лев Абрамович! Да как вы посмели! Да как…

Звонившим другом номер два был, конечно, мой начальник номер один. Иннокентий Оттович Ленц. Как же нам без Ленца? Без Ленца нам никак. Правда, теперь из трубки на меня обрушился не лед, а пламень. Нефтяной факел, вулкан, последний день Помпеи! Жаль, пожарные машины у меня все уже кончились… Зато сердце мое – молодец: от пылающего голоса Ленца его нисколько не зашкалило, наоборот, оно повело себя спокойнее. Мое умное сердце чихать хотело на Ленца всеми своими клапанами.

– А в чем дело? – весело спросил я.

Хорошо, что Татьяна глушит мой микрофон, пока я не в кадре. Наши беседы с начальством – не для детей и слабонервных.

– Мне звонил сам Александр Глебович! Тавро! Из дома! Поняли? Кого вы привели в студию? Кто у вас там сидит?! Я вас спрашиваю!

– Скоро узнаете, Иннокентий Оттович. Через… – Я посмотрел на студийный циферблат. – Через две с половиной минуты… А теперь все, отстаньте, я в прямом эфире.

– Вы уволены! Уволены! – заорала трубка голосом Ленца, обжигая мне ухо. – Я вас вышвырну с канала! Сегодня же соберете манатки!

Будь мой начальник живым человеком, он бы в такой ситуации давно перешел на сердечное «ты». Но наш гибрид стенобитной и посудомоечной машин на такое не способен: агрегат железно запрограммирован на «вы» при всякой погоде в доме. А вот я – другое дело. Я человек. Я могу. Я – легко.

– Да пошел ты, Кеша, туда-то и туда-то… – С громадным наслаждением я проговорил по слогам оба адреса, куда его отправил. И отключился.

Кажется, мне пора делать историю. Не знаю, уволил меня уже Ленц сегодня или завтра я сам его уволю. Сейчас это неважно. Обалденный рейтинг каналу я организую по-любому. Такого рейтинга ни Галкину, ни Гуревичу, ни самому Евгению Вагановичу Пэ не сделать ни за что… А сердце, спасибо ему, ведет себя пристойно. Минута пятьдесят секунд до снятия маски.

– Итак, мы завершаем сегодняшний выпуск шоу «Угадайка». Право задать последний вопрос предоставляется…

Я обозрел аудиторию и поймал умоляющий взор юного Ванюкова. Ладно, малыш, я не забыл. Лев Абрамович слово держит. Надеюсь, ты будешь последователен. Бей в одну точку – и победишь.

– …Дмитрию Дмитриевичу Ванюкову! Микрофон – в сектор четыре. Аудитория – внимание. Мы слушаем Диму.

Дмитрий Дмитриевич затряс кудряшками, вцепился в микрофон обеими руками, весь напрягся и спросил:

– Лев Абрамыч, он драться умеет?

– Еще как умеет! – ответил я без раздумий.

Шпаргалка мне не понадобилось. Даже в моем возрасте кое-какие знания можно получить на практике, а не из книжек или Интернета. И еще успеть применить эти знания до прихода маразма.

– Тогда я могу дать ответ. Это…

С дисциплиной сегодня было отвратительно. Сколько я ни требовал тишины, ни один из секторов не желал сидеть смирно, ждать и помалкивать. Комариное гудение десятков версий наполняло зал. «Кличко! Кличко!» – подпрыгивали на месте самые старшие. «Человек-паук! Брюс Боур! Цзю!» – не отставали средние. А самая мелкая малышня твердила свое: «Шрек-3! Шрек-4!»

Я заметил в пятом секторе белое неподвижное пятно лица Мариночки Акуловой – нашей вечерней «подсадки», дочери нашей визажистки Лизетт Акуловой. Вот уж кому не позавидуешь, так это Марине! До начала игры девочку предупредили о Таисии Тавро, потом Татьяна сунула ей другую бумажку – учить трудное имя «Карлос Гальярдо». А вот теперь девочка совсем уж запуталась, пытаясь понять, что ей говорить, если Ванюков потерпит фиаско. Так что ты, Дмитрий Дмитриевич, не подведи. Чтобы шоу было идеальным, нам до зарезу нужен настоящий победитель.

– Это… это… это – президент России Волин!

Вот молодец! Упорный! А я ведь не зря выбрал именно его. Я верил, что он будет раз за разом твердить и твердить свое, пока его желания не совпадут с реальностью. Такие упертые не сдаются.

Что ж, этому повезло уже со второго раза. Некоторые своего шанса ждут всю жизнь.

Татьяна, еще ничего не понимая, чутко среагировала на имя и врубила бурные-продолжительные сразу в несколько «фанерных» слоев. Через секунду-другую к мехзаписи присоединились живые хлопки – не слишком пока энергичные. Мало кто верил, что Ванюков сегодня снимет банк. С предыдущей игры число доверчивых сократилось даже в малышковом секторе. Сам же Дмитрий Дмитриевич стоял недвижно, как ледяная статуя в январском ЦПКиО. Он ничего не слышал и смотрел только на меня – в упор и не мигая.

Пришлось мне подмигнуть ему. Одним глазком.

Двадцать секунд до снятия маски. Пора! Я втянул диафрагму, расправил плечи и зычным голосом шпрехшталмейстера объявил:

– Дмитрий Дмитриевич Ванюков сегодня… угадал! Главный приз – домашний компьютер последней модели! Аплодисменты победителю и аплодисменты нашему гостю! Мы приветствуем в гостях у программы «Угадайка» президента России Павла Петровича Волина!

Юный Ванюков распахнул рот в беззвучном радостном вопле.

Мобильный телефон припадочно забился у меня в кармане. Ленц сходил с ума от ярости, подозревая какую-то огромную провокацию против нашего канала и него, Ленца, персонально.

Операторы и осветители, ничего еще толком не поняв, четко и грамотно выполнили свою работу: все камеры и софиты теперь были развернуты в направлении гостя.

Человек на балкончике поднялся во весь рост и снял маску.

Телефонная трясучка у меня в кармане мгновенно прекратилась. Живые аплодисменты в зале разом заглушили «фанерные». Дети искренне радовались, впервые узнав лицо, знакомое им всем без исключения. Я ощутил прилив гордости: именно мне, Льву Абрамовичу Школьнику, в живом эфире удалось провернуть этот потрясающий фокус. Вместо кролика в шляпе оказался самый настоящий президент! И почему я сам не могу вручить себе приз?

Павел Петрович Волин секунду-другую привыкал к режущему свету, а привыкнув, первым делом отыскал меня вопросительно-тревожным взглядом: как, мол? Чуть заметно я кивнул ему: порядок.

И тогда Волин посветлел лицом и, глубоко вздохнув, начал:

– Дорогие россияне! Сегодня, в этот необыкновенно важный для меня день, я хочу сообщить то, что вам всем следует знать…

ЭПИЛОГИ

72. МАКС ЛАПТЕВ

«Прекрасны тут и мясо, и вино,

И женщины (их тоже здесь полно).

Но взявшись есть и пить, и целовать,

О боге ты не должен забывать!»

Подпись была: «Нектарий Светоносный». Это четверостишие отпечатали на всех ресторанных салфетках. В стремлении заработать побольше рекламных сребреников Фердик Изюмов перешагнул все границы приличий, не пощадив даже моего любимого Гумилева. К счастью, подлый стишок я заметил первым и припрятал салфетки под широкую плоскую хлебницу – еще до того, как строчками успела заинтересоваться моя любознательная семья…

– Так за что мы пьем? – спросила меня дочь Анька.

– Что значит «мы»? – Вместо ответа я погрозил ей пальцем. – У нас свое питье, у тебя свое. Мы с мамой сейчас чокнемся шампанским, а ты морально поддержишь нас пепси-колой. Поняла?

– В принципе, да, – кивнула дочка. – Пап, а можно я вас морально поддержу еще и кусочком торта? Он такой вкусный.

– Валяй, – разрешил я, – бюджет позволяет.

Ресторан «Сулико», куда мы пришли втроем, добавил в меню к шашлыку и винам еще несколько тортов – таких вкусных, что даже Анька, твердо поклявшаяся на томе «Гарри Поттера» беречь талию смолоду, сегодня свой зарок сама же дважды нарушала.

– Ну а за что же мы все-таки пьем? – спросила уже Ленка. – Как обычно, за твою премию?

Я задумался. Поводов на самом деле было много. Я остался жив, победил злодеев, помог в хорошем деле не самым плохим людям и даже вернул расположение моего шефа, генерала Голубева. Майором, правда, в очередной раз я так и не стал: поскольку все подвиги во славу Конституции капитан Лаптев совершал, формально находясь в отпуске, на его служебный рост они не могли повлиять. Но денежной премией меня не обделили. Получил я, кстати, и Почетную грамоту от Президента в замечательной золоченой рамке, а также устное приглашение перейти к нему в охрану. Но когда я тактично отказался от этой чести, никто особо не настаивал. Думаю, Павлу Петровичу Волину и самому не слишком-то хотелось постоянно видеть рядом с собой живое напоминание о грустном эпизоде в его биографии.

– Выпьем за премию! – провозгласил я. – Ура!

73. КАХОВСКИЙ

Черная летучая мышь на желтом фоне взмахнула крыльями. «Outbox» опустел. Последний экономический обзор Сергея Иванова отправился в редакцию «Бизнес-новостей». Отныне я свободен. Прежние мои обязательства перед редакцией благополучно выполнены, теперь с газетной аналитикой покончено – как, кстати, и с Серегой Ивановым. Прости, дружок. У меня теперь есть реальная работа. Я снова Каховский и снова в бизнесе.

Естественно, масштабы мои пока скромные. По сравнению с тем, что у меня было до ареста и процесса, – сущие вдовьи слезки. И это несмотря на мою полную и прижизненную реабилитацию по всем уголовным статьям. Давно замечено: наше государство, даже приносящее тебе извинения, похоже на тех самых данайцев. Верить ему бессмысленно – все равно надует. Осуждали-то меня с конфискацией, а реабилитировали без. Отлично сработал механизм закона, который мы называем «О скупке краденого в РФ». Все, кто урвал куски разоренного «Пластикса», считаются добросовестными приобретателями и ничего возвращать мне, сто раз невиновному, не обязаны. Правда, родная страна выдала мне денежный эквивалент утраченного, строго высчитав его стоимость – но не на момент моей посадки, а на момент чтения приговора. То есть когда акции «Пластикса» стоили копейки. Что составило примерно одну двухсотую всей былой роскоши олигарха Каховского.

Наверное, еще столько же я бы отжал в Страсбурге. А умей я клянчить с упором на былые заслуги, мне бы еще что-то перепало прямо тут в Москве. Всего и делов – сочинить жалобное письмо в администрацию президента. Волин не жлоб, он добро помнит. Он ведь даже сгоряча предлагал мне синекуру – должность еще одного вице-премьера при Клычкове. Все регалии в наличии и ответственности ноль. Хотя и влияния на экономику тоже никакого.

Потому я и отказался. Бездельничать на казенных харчах мне еще в Бутырке надоело. Спасибо, я лучше поработаю. Мой первый заветный заводик пластмассового литья в Воронеже отныне снова принадлежит мне. Его-то выкупить обратно денег у меня хватило – благо мадам Сусанна, ныне замороченная адвокатами и докторами, распродавала активы покойного мужа дешево, почти по демпингу…

Дважды прогудел паровозик, и мне в ящик упало два письма. Первое было автоматическим подтверждением из «Бизнес-новостей», что обзор дошел. Второе было опять от Таисии Тавро. Даже не открывая, я уже знал, о чем послание. Писательница снова будет упрашивать меня прочесть и оценить ее опус «Возвращение олигарха» – тот самый, который она накатала за две недели, сидя в ванной. То есть освободили ее из плена гораздо раньше: часов примерно через шесть. Но ей до того понравилось творить взаперти, что она потом нарочно требовала от своего литагента закрывать дверь ванной снаружи – для пущего вдохновения.

Нет уж, дудки, Таисия Глебовна, подумал я и привычно отправил оба письма в корзину. Я вам не советчик и не судья. Пишите что хотите. Воскрешайте своего Рылеева, делайте его супергероем, жените его на кинозвезде – слова против не скажу. Меня вообще с завтрашнего дня нет в Москве. Я возвращаюсь в Воронеж и начинаю все сначала. Чтобы подняться в прошлой жизни, мне потребовалось десять лет. Но тогда, в начале пути, меня никто не знал. Теперь у Каховского есть имя под любой кредит. Да и стартовый капитал у меня – хоть и маленький, а поболее, чем в те времена. И еще есть опыт, плохой и хороший, – пригодится и тот, и другой… Думаю, в этот раз я управлюсь лет за пять.

Интересно, согласится ли Валентина, старший менеджер «Кофе Zen», продолжить свою завидную карьеру не в Москве, а в городе Воронеже? Кажется, я еще успеваю съездить к ней на Белорусскую и лично спросить об этом.

74. ФЕРДИНАНД ИЗЮМОВ

Никакое благоухание ароматических трав не перешибет запаха свежей олифы. Доказано малярами made in Moldova. Ну и что с того? Пусть пахнет, лично я носа не отверну. Когда воняет не что-нибудь, а твоя родная обитель, восставшая из пекла и свежеотремонтированная на халяву, то бог готов терпеть вонь и другим велит. Ибо, если закрыть глаза на запах, в остальном избушка-Фортуна повернулась к нам передом. Пусть говорят, что жизнь редко бывает похожа на конфетку и на Голливуд. Однако в жизни тоже случаются хэппи-энды: победители премированы, побежденные кремированы, а мое дело по статье «Организация массовых беспорядков», не успев толком открыться, превратилось в «Мелкое хулиганство», за которое был назначен штраф в одну тысячу рублей. И ту суд второй инстанции сократил до жалкой сотни… Да что там суд людской! Даже отец Афанасий – наиболее ругачий поп-менеджер местной епархии – и тот поменял свою анафему на аллилуйю по самому выгодному для меня курсу. Батюшка более не обзывает меня исчадьем ада. Теперь он ходит перенимать мой опыт работы с молодежью. А как же? Я – бог в авторитете. Влившись в мою паству, самый последний сукин скин быстро учится толерантности и въезжает: что для эллина, что для иудея Свет состоит из одних и тех же квантов. Поэтому и Ахиллес со своей пятой графой, и джедай Илья Наумович Муромец – оба единородные братья по Свету…

– Дети мои, – объявил я четверым новым кандидатам в адепты, двум телкам и двум козлищам, – хочу напомнить вам кое-что. По традиции Обращение требует полной аскезы и углубленного изучения Нектариева Четырехкнижия. Но, учитывая ваши заслуги лично перед богом, а также тот факт, что ваши грехи мне, в принципе, известны, я обращаю вас по экспресс-программе. Тем более, тираж Четырехкнижия все равно сгорел – и Свет с ним. Есть, как вы знаете, книжки повеселее.

Я ударил в гонг – не столь антикварный как тот, что был раньше, но тоже довольно древний, с надписью «Titaniс» по верхнему ободку. Марта, Мария и Адажио, тихие и торжественные, в парадных хламидах с люрексом, внесли очередную порцию духовной пищи.

Обеим боевым лесбиянкам, Контактной Лизе и Адской Маше, достались «Робинзон Крузо» и «Манон Леско». Одноглазый Субкоманданте Витек, бывший лучший яйцеметатель нацвозов, получил экземпляр «Одного дня Ивана Денисовича». А Еве Ферботен, она же Евгений Нетушкин – без серьги и макияжа, ради такого случая! – была вручена «Анна Каренина» в двух томах.

– Внемлите же, обращаемые! – с подъемом произнес я. – Ныне опять пришла пора распахнуть свои души и впустить туда еще немного истины, горькой и сладкой. Мне, Нектарию Светоносному, ради вашего же хлеба насущного и вашей же колбасы насущной, порою приходится ужимать и поправлять чужие шедевры, жертвуя качеством. Но что дозволено вашему богу, то вам, о мои духовные чада, категорически западло. Ну-ка дружно вспомним, чему я вас учил. Итак, настоящим адептом Света можно стать только тогда…

– …когда обогатишь свою душу всеми богатствами, накопленными смертными, – хором продолжила паства.

Эта формула пришла ко мне во сне как откровение. И я, проснувшись, сразу ее записал на клочке, а затем повелел выбить по металлу. Позже я сообразил, что примерно на ту же тему высказывался дедушка Ильич. Но у меня-то гораздо правильней звучит! И, в конце концов, Попов и Маркони тоже изобрели радио независимо друг от друга.

– Что значит имя? – спросил я у четверки, важно вздымая палец.

– Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть чем! – воодушевленно откликнулись мои будущие адепты.

– Что такое истина?

– Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова! – и тут не подкачали все четверо.

—Что – слава?

– Яркая заплата! На ветхом рубище певца!

– Ну и последний вопрос. Что есть красота?

– Огонь! – радостно завопили обращаемые. – Мерцающий! В сосуде!

Я подал знак, и четверо приняли позу внимающих. В новой редакции она выглядела так: роденовский мыслитель (мыслительница), у которого (которой) между щекой и кулаком зажата книга (брошюра). Коленопреклонения я официально отменил – пиетета мне и так хватает, а вот хламиды, когда ползаешь, быстрее вытираются.

– В целом, ничего, – одобрил я. – Задумчивость во взоре еще не каждый из вас вытягивает, но прогресс налицо. А теперь ступайте, дети мои, и готовьтесь. Послезавтра спрошу с вас по всей строгости… Тогда же, кстати, последний срок зачета по «Винни-Пуху». Имейте в виду: тех, кто проманкирует, лишу благодати.

75. BASIL KOSIZKY

– Во-первых, есть «Аль-Каида», – Сердюк стал неторопливо загибать пальцы, – во-вторых, «Пурпурный джихад», в-третьих, «Хезболла»… Это, Василь Палыч, я только арабов называю, а ведь тут, в Нью-Йорке, учтите, и своих психованных пруд пруди. «Армия освобождения белой расы», «Легион СС», «Патриоты Манхэттена»… У меня они все выписаны, тридцать два наименования…

С тех пор как Генассамблея единогласно утвердила меня генсеком ООН, мой бодигард буквально помешался на безопасности. Всю свою команду он изнурял учениями, делая скидку только для еще хворого Шрайбера. Штат охраны генсека вырос втрое, передвигались мы не меньше чем на пяти бронированных «майбахах», а придирки Сердюка превысили все разумные пределы. Я, скажем, хочу сводить турецкую делегацию на бродвейских «Продюсеров», а Сердюк – упирается, и ни в какую: в «Сент-Джеймсе», оказывается, чересчур узкие проходы, мало запасных выходов и слишком низкие балконы; если кто-нибудь оттуда бросит бомбу в партер, всем каюк… Ладно, не пойдем на Бродвей, пускай, узкие проходы, хорошо, верю. Тогда, может, сводим гостей в «Метрополитен-оперу»? Там проходы – шире не бывает, «Хаммер» свободно проедет. Тоже, представьте, никак нельзя: в новом здании Линкольновского центра, видите ли, чересчур высокие потолки. Это, мол, позволяет снайперам при определенной сноровке, закалке, тренировке… Короче, знаменитой «Федры» я отныне не увижу… Ну а в Карнеги-холл хотя бы мне можно? Шиш! Место небезопасное: на 57-й улице, между 6-й и 7-й авеню, нет нормальной парковки, поэтому пятьдесят метров придется пройти пешком. И любой чокнутый с «поясом шахида», подойдя поближе… В общем, крышка по-любому.

– И что же мне теперь, по-вашему, никуда и сходить нельзя? – рассердился я. – Сердюк, голубчик, поймите, наконец: я – должностное лицо, а не шоколадный пломбир. Меня нельзя держать в холодильнике. Мне надо общаться, мне надо перемещаться, у меня по десять встреч в день! И вдобавок после каждого второго саммита культурная программа. Из чего ее прикажете верстать? Мюзиклы вы забраковали, оперу тоже, в «Мэдисон Сквер Гарден» опять же нельзя… В кино их водить?

– Ну не обязательно в кино, – утешил меня Сердюк. – Я тут местные русские газеты полистал и кое-что подходящее нашел. Завтра вот, например, в театре «Миллениум» вроде бы неплохая гастрольная программа – «Звезды российской сцены», два отделения с антрактом. Тут и споют по-нашему, и спляшут понятно, и пошутят как надо. Опять же билеты недорогие. Сюда кого угодно можно водить – хоть турок, хоть монголов, хоть марсиан…

– Где это еще ваш «Миллениум»? – подозрительно спросил я. – В Бруклине небось? Ничего не скажешь, безопасный райончик вы нашли!.. И потом: какие такие звезды нам там спляшут? Ну-ка, признавайтесь, Сердюк, вы опять меня хотите заставить любоваться вашей Васильчиковой?

– Театр – он в Бруклине, да, – подтвердил мой бодигард. – Ну и что? Чем вам Бруклин плох? Конечно, вечером там гулять не стоит – часы и бумажник конфискуют. Так мы и не будем там гулять. А с точки зрения терактов как раз все идеально: арабы с бомбами фиг прорвутся, их тамошние евреи сами же уделают… В конце концов, зальчик там маленький, можно весь его выкупить и охрану выставить по периметру… И Васильчиковой, между прочим, в программе нет. Мне она разонравилась после «Марфы», когда ногой сцену проломила… нет уж, нам бы чего полегче.

Сердюк немного помолчал, вздохнул и признался:

– У них там, правда, тот самый трансвестит в программе заявлен… Ну пародист, который мамочку мою, покойную Веру Петровну, позорит. Я его в Москве искал, а он сюда приехал…

– Так бы сразу и сказали! – обрадовался я. – Это меняет дело.

Было бы великим свинством не помочь Сердюку в исполнении его давнего желания: месть – дело благородное. Но было бы также великой глупостью не выторговать за это кое-каких поблажек себе.

– Значит, решено, – добавил я, – завтра я поведу турок в ваш этот «Миллениум», но! Есть два обязательных условия. Сильно парня не бить – это раз. А второе – в обмен на вашего трансвестита вы полностью снимаете запрет с «Метрополитен-оперы» и хотя бы частично – с Карнеги-холла… Как, договорились? По-моему, это честная сделка. Ну давайте, соображайте быстрее, я ведь могу и передумать. И, кстати, не забудьте, что за все время существования ООН на генсеков еще не покушались ни разу.

– Это шантаж, Василий Палыч, – печально укорил меня Сердюк. – Грубый и недипломатичный… Но хоть бронежилет-то в оперу вы можете надевать?

76. ШКОЛЬНИК

В жизни федерального министра есть плюсы и минусы. Среди минусов – хронический дефицит времени. В числе плюсов – право не таскать с собой повсюду сигареты и зажигалку: едва ты захочешь курить, люди вокруг сами тебе предложат и сами все дадут…

Я вышел на лестницу, похлопал по карманам – и ко мне сразу же со всех сторон устремились раскрытые пачки. Поблагодарив кивком, я из всего многоцветья выбрал «Яву». После чего мою сигарету мгновенно окружило озерцо предупредительно вспыхнувших огоньков.

– Ну как сегодня, Лев Абрамович? – спросил полузнакомый паренек из службы информвещания. – Нам с ребятами показалось, что младшие секторы сыграли лучше, чем старшие.

– Так и есть, – согласился я, затягиваясь. – Тинейджеры плохо знают Ираиду, для них она не очень попсовата. Зато малышня, особенно с первого по третий, ценит ее песенки к мультикам.

– И мы их ценим, – не без ехидства заметил главный дизайнер Рустик Коган, – так что ж, по-вашему, мы в детство впали?

– Судя по новым заставкам к рекламе, – отбил я пас, – ваша, дорогой Рустам Яковлевич, служба дизайна впала уж, скорее, в противоположную крайность. Даже при Ленце у нас на канале не было столько ностальгии. Сплошь Вучетичи, Веры Мухины и фонтаны ВДНХ. Вы бы их Захаром, что ли, Сиротининым разбавили…

Рустик несогласно хмыкнул. Из угла тотчас высунулась тоненькая рука с диктофоном, на котором блестела фирменная эмблема газеты «Московский листок». И девичий голос поинтересовался у меня:

– Это личная позиция телеведущего Льва Школьника или это мнение министра культуры Льва Школьника?

Я вздохнул. После известных событий лестничная площадка на нашем этаже превратилась в популярную курилку. Теперь сюда наведывались сверху, спускались снизу и не ленились заглядывать даже из других «останкинских» корпусов. Миша Леонтьев с Якубовичем – и те, пробегая мимо по какой-нибудь служебной надобности, нередко устраивали перекур рядом со студийным павильоном «Угадайки». Но, конечно же, в особенности часто тут ошивался Буба Кудасов со своей коронной байкой «Как я полчаса замещал президента России». День ото дня рассказ его дополнялся все новыми и новыми живописными подробностями, и вскоре уже никто не сомневался, что судьба страны решалась именно на этих десяти квадратных метрах и при непосредственном участии отважного Бубы. Под влиянием этих россказней новое руководство канала даже некоторое время носилось с идеей повесить здесь портрет Волина или, того лучше, открыть памятную дощечку с президентским профилем. Но Старая площадь идею зарубила. И понятно, почему: трудно сочинить надпись под профилем. «На этом месте Президент Российской Федерации П. П. Волин размозжил башку собаководу Фокину»? Не звучит… Впрочем, и без барельефчика народ в курилке не переводился. Были среди них ходоки по культурным делам, которые рассчитывали поймать министра вне его рабочего кабинета. Случались тут родители, мечтающие пристроить чад на мое шоу. Сюда же регулярно заглядывали и репортеры в надежде раскрутить меня на эксклюзив: для правительства Клычкова, пусть даже сильно омоложенного и европеизированного, министр-шоумен оставался фигурой экзотической. Похоже, и сегодня труженица пера надеется подловить меня на слове. Ну ладно.

– Это личная позиция телезрителя Льва Школьника, – сказал я, наклоняясь к самому диктофону. – Не более того. Министерство же культуры, как вам известно, не вмешивается в работу телеканалов – ни метровых, ни дециметровых, ни кабельных… И, предваряя ваш следующий вопрос, говорю: «Нет». Что бы ни сочиняли ваши коллеги, я не собираюсь уходить с телевидения. Так и напишите.

Сказанное было чистой правдой. Рано или поздно, при Волине или уже при другом президенте, меня все равно опять попрут из министров. Но вот телевидение в моей жизни, надеюсь, по-прежнему останется. И не только потому, что рулить культурой в России примерно такое же вдохновляющее занятие, как и наполнение решетом бездонной бочки. Просто, боюсь, меня никогда не радовал пост большого начальника. Мне всегда хотелось руководить маленьким, веселым, конкретным и не очень глупым процессом – таким, как моя «Угадайка». Власть приходит и власть уходит, а шоу продолжается всегда.

77. РЕДАКТОР МОРОЗОВ

Китель был узковат в плечах, шинель попахивала нафталином, фуражка с непривычки натирала лоб, а в ботинки приходилось класть две стельки, чтобы ступни не выскальзывали. Однако в целом я был доволен. Мне нравился мой нынешний статус. Я имел право ходить в штатском, но предпочитал форму. Должна быть наглядность, черт возьми. Хоминес амплиус окулис, квам аурибус кредунт. Менты больше верят зрению, чем слуху.

– Ждем тут, – велел я водителю Кирилычу, а порученцу Валере, сидящему на переднем сиденье, скомандовал: – Будь начеку. Смотри в оба. И не пропусти их, когда появятся…

Ожидание было недолгим. Уже минут через десять после того, как Дима продал несколько экземпляров «Листка», явились попрошайки в погонах. Один воровато огляделся, другой подступил к продавцу газет. Начинался наезд по классической схеме. Только мы ее сейчас поломаем – в другой раз никому неповадно будет.

– Вперед! – сказал я Кирилычу, и наш скромный «BMW», преодолев двести метров дороги, со свистом приткнулся у бордюра.

Валера выскочил из машины, распахнул заднюю дверцу. И на свет явился я, Виктор Ноевич Морозов, во всем своем грозном и карающем генеральско-милицейском величии.

Менты вытянулись во фрунт и оцепенели. Дима, предупрежденный заранее, потер ладоши: он обожал эти сеансы борьбы с мелким рэкетом. Как и я, он не надеялся отучить всех ментов трясти всех уличных торговцев. Но, если прав академик Павлов и условные рефлексы – медицинский факт, то хотя бы уличных продавцов газет рано или поздно обязаны оставить в покое. Охотой на вампирчиков в ментовских погонах я занимался добровольно, из любви к справедливости. Пускай я надел мундир и принял звание, но за своих коллег, работников прессы, болею по-прежнему. Надеюсь, и они ко мне так же. Гратиа гратиам парит. Рука руку пиарит.

Полчаса я зловещим голосом объяснял двум попрошайкам, что с ними будет в следующий раз, если товарищ генерал застанет их за этим постыдным занятием, которое позорит наши славные органы. После чего я громко свистнул, и мы с Димой понаблюдали, как оба пристыженных соколика несутся прочь, подбирая полы шинелей.

– Ну как сегодня успехи? – поинтересовался я.

И раньше, когда мы оба торговали газетами возле метро, Дима относился ко мне с подобающим уважением. А после того, как я согласно специальныму указу Президента Волина вырос в звании от майора запаса до генерал-лейтенанта милиции и получил редакторское кресло в новой ведомственной газете с приличным бюджетом, юноша уж тем более не отказывался мне помочь. В том числе и с промоушеном.

– Десять штук продал, Виктор Ноевич, – бравым голосом доложил Дима. – Расхваливаю ее вовсю. Да и народ сам начинает соображать потихоньку, что газета ваша ничего. Каждый день по новому покупателю прибавляется. До «Листка», понятно, далеко, но берут уже, берут. На той неделе буду не пятнадцать, а двадцать штук заказывать… Только вот название, вы не сердитесь, многих отпугивает.

– Название как название, – строго сказал я. – До революции вот были «Полицейские ведомости», и ничего, хорошо расходились.

– Да нет, это я так, к слову, – стушевался Дима.

Честно говоря, я и сам чувствовал, что с названием у меня что-то не совсем в порядке. «Свободная милицейская газета» – звучит неплохо. Достойно, красиво, увесисто. Но все же у меня было странное ощущение, что одно слово тут лишнее. Хотелось бы только понять, какое именно.

78. ПАВЕЛ ПЕТРОВИЧ

Дверь распахнулась, и на красный ковер моего рабочего кабинета со скрипом и веселым дребезжаньем заехала мотоколяска.

– Буэнос диас, Роза Григорьевна! – поприветствовал я бабушку Марисабель ее любимым конспиративным именем.

Ради ее удобства я велел оборудовать Кремль наклонными пандусами для комфортного проезда коляски по всем его закоулочкам.

– Буэнос диас, Павел Петрович! – расцвела благодарной улыбкой новая руководительница администрации Президента России.

Как и во времена нашей совместной работы на благо советской внешней разведки, она проявляла в общении со мной немалый такт. Едва бабушка выяснила, каким образом обращался ко мне покойный Собаковод, она тут же напрочь отказалась от фамильярных «Паши» и «Пашеньки». И, сколько я ее потом ни уговаривал, именовала меня с тех пор только по имени-отчеству, даже когда при наших беседах не было посторонних. Саму троицу главных заговорщиков она презрительно не удостаивала имен вовсе: мертвому Фокину приклеила прозвище Эль Перреро, мертвому Желткову – Эль Ниньо, а живой Соловьев, переехавший из тюремной больницы в элитную психушку, получил, конечно же, кличку Эль Марьячи.

Никогда бы не подумал, что, позвав в Кремль бабушку Марисабель, я так быстро и качественно подниму международный рейтинг России. Политкорректность сегодня – великая вещь. Оказывается, ты можешь скверно справляться с инфляцией или с терроризмом, тебе можно вводить кривой Налоговый кодекс и драконовский кодекс Уголовный, у тебя в стране могут быть высокий уровень коррупции и низкий – рождаемости… Но если ты одновременно с тем показываешь миру, что готов трепетно относиться к правам женщин, престарелых, инвалидов и даже назначаешь на высокий пост старушку-колясочницу, тебе разом простится многое. А я-то определил ее на службу безо всякой задней мысли! Я просто был уверен, что на этого человека абсолютно точно могу положиться. Наше с ней общее шпионское прошлое – это во-первых. Богатый опыт, житейский и боевой, – во-вторых. Никаких политических амбиций – в-третьих. Ну и, кроме того, строгая ворчливая бабушка была незаменима для пригляда и за детьми, и за мной.

– Какие новости? – спросил я. – Рутины не надо, сводки я после почитаю. Просто скажите, есть что-нибудь интересное? Кто-нибудь от меня чего-нибудь хочет?

– Слезное письмо от Союза композиторов, – хихикнула бабушка Марисабель. – Жалуются, что верховная власть совсем про них забыла. Не уделяет внимания всем этим симфониям и ламбадам.

С музыкой и музыкантами во всех окрестностях Кремля старушка, признаться, обошлась круто. Везде она видела «пятую колонну» Соловьева и любые проявления гармонического и мелодического зачищала на полметра вглубь. Кремлевский духовой оркестр был распущен, Кремлевский хор переведен в Питер, тамбурмажор отправлен на пенсию, а на церемониях награждения вместо живых скрипачей и трубачей стал играть CD-проигрыватель. Исключения были сделаны только для сэра Пола Маккартни с Ростроповичем. И, само собой, для нашего общего любимца Карлоса Сантаны. Когда тот исполняет «Бесамэ мучо», я чувствую, что мне снова двадцать два.

– Письмо проигнорировать, – повелел я. – Дела музыкальные в ведении Минкультуры, пускай обращаются к Школьнику. Что еще?

– Есть обращение от Патриарха. Его Святейшество просит, чтобы мы как-то ограничили Нектария. Он их здорово теснит по Москве.

– Ответить вежливо, но твердо, – распорядился я. – Как мы всегда на такое отвечаем: Россия, мол, государство светское, многоконфессиональное, перед Конституцией все равны и так далее… Про то, что именно Нектарий, а не они, дает столице пятипроцентную экономию электричества, писать не надо. Сами догадаются… Еще новости?

– Всероссийская ассоциация ветеринаров протестует против попыток запретить в России кетамин…

– Что значит попыток? – Мной овладело раздражение. Я не забыл мерзкого чувства, когда стеклянный холод бежит по венам и подступает к самому горлу. – Разве эта гадость до сих пор законодательно не запрещена? Я же обращался к Думе!

– Есть сложности, – вздохнула бабушка Марисабель. – Кетамин не включен в мировой реестр наркосодержащих препаратов, распространение которых преследуется по закону. А Россия подписывала международные протоколы о соответствии наших стандартов мировым. Это надо в Совбез ООН обращаться с отдельным меморандумом…

– Бюрократы! – проворчал я. – Ну и обратимся, проблем-то. Пусть МИД готовит текст, я подпишу. Заразу надо пресекать в корне. Уж Козицкий, я думаю, нашу просьбу в Совбезе поддержит… Ладно, Роза Григорьевна, на сегодня все. Вы свободны. Грасиас.

Мотоколяска главы президентской администрации, однако, не тронулась с места.

– От Славы и Настеньки устная просьба, – сообщила бабушка.

И по тону ее я понял: эта проблема без меня не решается. Мелкие прихоти сына и дочки не требовали моего участия. Марисабель сама знала, что детишек, переживших такой кошмар, надо баловать, баловать и еще раз баловать – пока они не оттают окончательно.

– И что же они на сей раз хотят? – полюбопытствовал я. – Мне казалось, что у них есть все. Или мы что-то забыли?

– Они хотят… – В голосе бабушки Марисабель я внезапно расслышал кое-что необычное. Робость, смущение, чуть ли не суеверный страх. – Они, Павел Петрович, хотят… завести песика…

– Что? – подскочил я с места. – Что-о-о-о-о?!

– Песика. Собачку. Маленькую…

Наверное, в лице у меня проступило нечто жуткое, потому что глава моей администрации немедленно вцепилась в пульт управления мотоколяской, резко сдала назад и откатилась метра на два от моего рабочего стола.

– Ни за что! – громким задушенным шепотом произнес я, изо всех сил удерживаясь от того, чтобы не заорать в голос, не стукнуть по столу. – Что угодно, но только не это! Рыбок, морскую свинку, хомячка, попугайчика, зайчика, гремучую змею – пожалуйста, ради бога! Но собаку – никогда! Слышите меня? Ни-ког-да!

Октябрь 2004 – март 2005

ПРЕЗИДЕНТЫ, БОГИ, ПСИХИ И ТАК ДАЛЕЕ

Новая книга Льва Гурского – третий роман из его «президентской» серии (первым был «Убить президента», вторым – «Спасти президента»). Во всех трех книгах автор не отступал от своих правил игры: не претендовал на «серьезный» политический триллер, а всегда, попросту выражаясь, ломал комедию. Немаловажная деталь: психи, маньяки, слегка и не слегка сдвинутые и прочие вестники иррациональных миров есть непременная, жизненно важная составляющая его прозы.

В «Убить президента» главный псих – не кто иной, как сам глава государства: этакий параноик со сталинским имиджем и политическими амбициями. Такого убить не только не грех, а производственная необходимость. Во втором романе сам президент не явлен (то есть его монологи от первого лица отсутствуют), а роль психа возложена на кандидаты в убийцы президента (на этот раз – хорошего). «Мститель» – инвалид одной из «малых войн» – и невменяем, и еще наркоман. Им, как и Лерой Старосельской из первой книги, умело манипулируют опасные негодяи.

Приемы Гурского повторятся и в новом романе. Здесь возникает псих Желтков, убежденный в том, что может «сглазить» любого врага, но, как псих конкретный, мистические убеждения поддерживает конкретными действиями: физически устраняет несимпатичных ему людей. А еще держит в заложниках – незаметно для окружающих – президента. (Сам же глава государства, заметим в скобках, – тут фигура весьма условная, помесь идеального правителя с Ван-Даммом.)

Я перечислила лишь основных психов; между тем «президентская» проза Гурского – просто парад персонажей с отклонениями. Самый обаятельный сквозной персонаж – Фердинанд Изюмов с «вялотекущей крышей». Он бесконечно меняет то политическую, то сексуальную ориентацию, оставаясь последовательно убежденным в том, что истина только там, где есть он сам. В новом романе перед нами уже не лидер патриотов, и не лидер геев, маскирующий свою девушку под юного гея, дабы не нарушать имидж. Перед нами – новый бог, Нектарий Светоносный, держащий паству в ежовых рукавицах. Кстати говоря, Изюмову дважды в романах Гурского пришлось сыграть роль «бога из машины». Если в первом романе «богом из машины» назван генерал Дроздов, то во втором Изюмов в своем «линкольне» принял на себя удар, предназначенный для президента. А вот и третья развязка – устами Лаптева: «Поздравляю, господа, с нами бог. Не бог весть какой крупный, даже мелковатый. Зато… умеет объявляться в нужное время и в нужном месте. Прямо настоящий „бог из машины“!» Гурский не третирует ни себя, ни читателя, пытаясь свести концы с концами. Точнее, все у него сходится, но принцип схождения – или вышеупомянутый всевышний на транспорте, либо рояль в кустах.

Но вернемся к странностям персонажей. В «Спасти президента» телемэтр Полковников суеверно не расстается с заячьей лапкой, полковнику Панину мерещится эсэсовский десант, а генерал Сухарев рулит заговором прямо из психушки. Атмосфера дурдома, по Гурскому, непременная черта российской жизни, что время от времени устами героев озвучивается (особенно четко – в «Убить президента»). «В России три напасти – дураки, дороги и поголовная грамотность», – иронизирует чиновник Болеслав. «Россия – родина козлов», – философски замечает Изюмов. «Страна недоумков, кочерыжка к кочерыжке, – размышляет замгенсека товарищ Сыроежкин. „Да весь наш народ – дерьмо“, – приходит к выводу еще один ветеран-инвалид, тоже псих.

Между тем в романе «Никто, кроме президента» ироническая чернуха уступает место откровенной игре. Персонажи ведут себя, как на сцене, то есть читатель-зритель заранее предупрежден об условности происходящего. Самая, извините за тавтологию, сценичная сцена – когда в президиум из зала, из рук националистов летят яйца и помидоры. Но вот охрана отыгрывает в обратную, и в роли коверных клоунов оказываются уже хулиганы. Здесь юная патриотка выдает просто-таки ударную реплику: «Так нечестно! Так нельзя!». На этом месте невольно подумаешь: а ведь эту фразочку Гурский написал для себя! Это ведь он заставляет плясать события под свою дудку, да еще и издевается, дает персонажам возможность возмутиться вслух!

Не только жизнь является мясом литературы, но и литература может стать мясом реального, – правда, сказать об этом можно опять-таки только в литературе, вот такой замкнутый круг. Циничный Изюмов легко отдает Бродского «на колбасу», сочинив рекламный стишок. Мясистая детективщица Таисия Тавро, сделавшая бумажное шоу из трагической судьбы Каховского, становится жертвой его элегантной мести. А шоумен Школьник проводит расследование, и – в соответствии с популярным анекдотом – находит связь между прачечной и министерством культуры… Последнее, в итоге, и подготавливает хеппи-энд, а проигравшая сторона сколько угодно может восклицать: «Так нечестно!». Вымышленное то и дело становится как бы реальным, да и себя, любимого, автор не забывает: поминает, например, сериал «Досье детектива Дубровского» (снятый по роману Гурского «Перемена мест»), нагло добавляя, что фильм создан «по мотивам Пушкина, но как бы в наши дни»…

Романы Льва Гурского – письма без конкретного адреса. Однако и не причислишь их к элитарной (в самом тяжелом смысле слова) литературе: романы далеки не только от стандартных политических детективов, но и от, скажем, нудных «филологических» романов, коих ныне расплодилось немало… Кому же пишет Гурский? Наверное, всем, кто не успел стать заложником того или иного жанра, того или иного направления, а просто ищет автора.

Анна САФРОНОВА

Content

Лев Гурский
НИКТО, КРОМЕ ПРЕЗИДЕНТА

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ I. ЖМУРКИ

1. МАКС ЛАПТЕВ

2. BASIL KOSIZKY

3. ШКОЛЬНИК

4. МАКС ЛАПТЕВ

5. ПАВЕЛ ПЕТРОВИЧ

6. ФЕРДИНАНД ИЗЮМОВ

7. КАХОВСКИЙ

8. МАКС ЛАПТЕВ

9. BASIL KOSIZKY

10. БЫВШИЙ РЕДАКТОР МОРОЗОВ

11. МАКС ЛАПТЕВ

12. ЖЕЛТКОВ

13. ШКОЛЬНИК

14. МАКС ЛАПТЕВ

15. БЫВШИЙ РЕДАКТОР МОРОЗОВ

16. ФЕРДИНАНД ИЗЮМОВ

17. ПАВЕЛ ПЕТРОВИЧ

18. МАКС ЛАПТЕВ

19. BASIL KOSIZKY

ЧАСТЬ II. ПРЯТКИ

20. БЫВШИЙ РЕДАКТОР МОРОЗОВ

21. BASIL KOSIZKY

22. КАХОВСКИЙ

23. МАКС ЛАПТЕВ

24. ШКОЛЬНИК

25. БЫВШИЙ РЕДАКТОР МОРОЗОВ

26. BASIL KOSIZKY

27. МАКС ЛАПТЕВ

28. ФЕРДИНАНД ИЗЮМОВ

29. МАКС ЛАПТЕВ

30. ПАВЕЛ ПЕТРОВИЧ

31. BASIL KOSIZKY

32. МАКС ЛАПТЕВ

33. КАХОВСКИЙ

34. МАКС ЛАПТЕВ

35. БЫВШИЙ РЕДАКТОР МОРОЗОВ

36. BASIL KOSIZKY

37. ШКОЛЬНИК

38. ФЕРДИНАНД ИЗЮМОВ

39. МАКС ЛАПТЕВ

40. ЖЕЛТКОВ

ЧАСТЬ III. ДОГОНЯЛКИ

41. БЫВШИЙ РЕДАКТОР МОРОЗОВ

42. МАКС ЛАПТЕВ

43. BASIL KOSIZKY

44. ФЕРДИНАНД ИЗЮМОВ

45. МАКС ЛАПТЕВ

46. ШКОЛЬНИК

47. КАХОВСКИЙ

48. ФЕРДИНАНД ИЗЮМОВ

49. МАКС ЛАПТЕВ

50. КАХОВСКИЙ

51. МАКС ЛАПТЕВ

52. ПАВЕЛ ПЕТРОВИЧ

53. КАХОВСКИЙ

54. БЫВШИЙ РЕДАКТОР МОРОЗОВ

55. ЖЕЛТКОВ

56. ПАВЕЛ ПЕТРОВИЧ

57. ШКОЛЬНИК

58. BASIL KOSIZKY

59. БЫВШИЙ РЕДАКТОР МОРОЗОВ

60. КАХОВСКИЙ

61. ПАВЕЛ ПЕТРОВИЧ

62. МАКС ЛАПТЕВ

63. ШКОЛЬНИК

64. ЖЕЛТКОВ

65. ШКОЛЬНИК

66. ПАВЕЛ ПЕТРОВИЧ

67. ШКОЛЬНИК

68. МАКС ЛАПТЕВ

69. ШКОЛЬНИК

70. КАХОВСКИЙ

71. ШКОЛЬНИК

ЭПИЛОГИ

72. МАКС ЛАПТЕВ

73. КАХОВСКИЙ

74. ФЕРДИНАНД ИЗЮМОВ

75. BASIL KOSIZKY

76. ШКОЛЬНИК

77. РЕДАКТОР МОРОЗОВ

78. ПАВЕЛ ПЕТРОВИЧ

ПРЕЗИДЕНТЫ, БОГИ, ПСИХИ И ТАК ДАЛЕЕ