Игорь Хрусталев

Делец включается в игру

Предоплата

В комнате находились трое.

Вернее, двое, если считать только живых. Но и эта цифра уже начинала колебаться и все вернее склоняться в сторону единицы.

Несмотря на то, что в мою переносицу было направлено дуло «ТТ», в голове исправно работал естественный калькулятор. После того, как я подбил неизбежный итог, исходная сумма уменьшилась на порядок. Новая истина, блин – новая ясность, как говорили умные древние.

Зато у меня теперь были развязаны руки и степень свободы моих действий на порядок увеличилась. Если, конечно, свободу вообще можно измерять.

И тогда я решился.

Впрочем, данный поступок требуется обосновать. А для этого надо вспоминать, как начиналась история, которая привела к такой необычной развязке.

$ 1

К семи тридцати красное не выпало ни разу. Можно подумать, что у рулетки траур.

И это вы называете отдыхом? Когда через два… какое через два! через полтора часа уже нужно быть на работе, а красное все не выпадает.

А еще говорят, кому в картах не везет, тому в любви… сами понимаете.

Я невольно покосился на ту рыженькую с длинными ногами, что торчала с полуночи возле стойки бара, взгромоздившись на высокий табурет.

Девушка немедленно поймала мой взгляд и ласково так улыбнулась.

Я тяжело вздохнул и отвернулся. В общем-то, пословица права. Это создание явно не прочь провести со мной пару часов или лет. Ведь рыженькая все время наблюдала за игрой и могла подсчитать, что восемь тысяч баксов, на которые я поднял в эту ночь заведение, она смогла бы заработать максимум за три месяца. И это при том, что она не будет выбиваться из графика.

Нет уж, как-нибудь в другой раз. Тем паче, что в пословице речь шла о картах.

Я медленно поднялся, осторожно высвобождая юркнувший под крышку стола живот и, улыбнувшись крупье, направился к выходу.

Машинально я затормозил, проходя мимо бара. И это произошло вовсе не потому, чтобы я переменил намерения относительно рыженькой.

Просто обычно я заканчивал утро в «Желтом попугае» и начинал день с рюмочки «Хеннеси».

Но сегодня я вспомнил об Аркадии Гессене. Вице-президент «Ледокола», то есть, второй человек в фирме после меня, сейчас был вынужден просиживать штаны в офисе, несмотря на то, что надбавку за сверхурочную ему никто не заплатит. Более того, работа была настолько серьезной и настолько секретной, что он не мог переложить ее на плечи одного из своих референтов.

Просидев почти двое суток над бумагами, я окончательно опух и взял два дня отгула, свалив все проблемы на Аркашу. Отоспавшись, я решил разрядиться и провел половину ночи в казино.

За рулеткой, кстати, всегда лучше думается – пока шарик бегает, в голову приходят самые неожиданные и большей частью продуктивные мысли.

А сейчас я стоял перед баром, задаваясь извечным вопросом: пить или не пить.

Вот Аркаша даже бы думать на стал, потому что эту проблему он для себя решил.

Аркаша бросил пить несколько месяцев назад, имплантировав в свой несчастный организм торпеду. На работе еще шутили, что теперь торговля алкоголем должна резко подскочить, так как вице завязал.

Кстати, так и получилось.

Шура Шерстобитов, который сидел в нашей фирме на водке, резко поднялся и теперь его оборотка успевала крутиться не только на спиртном. Подразделение по бухалу носило поэтическое название «Аквавита», которое исторг, кстати, именно Гессен. Это произошло вот за этой самой стойкой, кажется, четвертый табурет слева, когда наше предприятие только-только начинало становиться на ноги.

– Нет уж, нет уж, – пробормотал я себе под нос, – в моем положении следует быть крайне осмотрительным. По крайней мере некоторое время. Одна голова хорошо, а две ноги лучше.

Рыженькая, решив, что эти слова относятся к ней, фыркнула и углубилась в свой дешевый коктейль с полуразложившимися вишенками.

Но я имел в виду совершенно другое. Один дринк коньяка, конечно, мне что слону дробина, при моих-то габаритах. Я просто не хотел вести машину будучи даже в наилегчайшей степени опьянения.

Зачем делать подарки гаишникам, которые будут на седьмом небе от счастья, когда им удастся изловить за рулем пьяного Паратова?

Понятно, что для них этот факт не представляет особого интереса, а вот для тех, кому эти ребята подчиняются очень даже представляет.

Так что лучше поостеречься, хотя обычно мне это настроение не свойственно. Но следует учесть, что у меня дважды за вчерашний день проверяли документы. Не исключено, что мою машину пасут.

В таком сложном настроении я медленно проследовал к выходу.

Если подбивать к сегодняшнему утру морально-материальные бабки, то в пассиве числились проигранные грины и чересчур бдительное внимание власти, в активе же уютно располагалось несколько мудрых мыслей, традиционно пришедших во время игры в рулетку плюс гордое имя груздя, которым, как известно, если назвался, то полезай и не проси потом пощады от областной администрации. Все равно ее не будет.

Рассеянно нашарив в кармане черный жетон в десять долларов, я вручил его швейцару. Чересчур жирно, но куда деваться, если в карманах нет чейнджа, то бишь по-русски мелочи. А банкоматом «Попугай» до сих пор почему-то не обзавелся и клиентам приходится гонять до центра на своих тачках, вместо того, чтобы цивилизованно пополнять бюджет предприятия на месте.

Надо бы Плешке подкинуть эту мысль как-нибудь за ужином, он ведь частенько в «Пляс-Рояль» кормится вечерами. Преодолев желание засунуть кредитную карточку прямо в рот учтиво улыбающемуся швейцару, я попросил его передать шефу, чтобы позвонил мне на днях:

– Скажи Плешакову как появится – пусть наберет меня при случае.

– Непременно, Сергей Радимович, всегда рады вас видеть, – учтиво попрощался он.

Хоть этот гражданин не путал мое отчество! Бывший вахтер «Гипропроекта» получал здесь солидную прибавку к пенсии и на совесть отрабатывал свои кровные. В которые, само собой, неизбежно включались чаевые.

Раннее утро встретило меня прохладой, как в советской песне. А река, соответственно – ветром. Кудрявые, попадавшиеся мне на дороге к стоянке, вовсе не были рады «веселому пенью гудка» – то есть началу рабочего дня. Кому охота вставать в такую рань!

Мой красный «феррари» смотрелся на стоянке среди прочих не-роскошей-а-средств-передвижения как рубиновая булавка в ветхом, расползающемся по швам галстуке. И это при всем при том, что всяких разных интересных машинок было более, чем достаточно.

Наверняка моя тачка для многих – что шило в заднице. А мне плевать. Нравится, и все тут. И, потом, это удобно. Не езжу же я на каддилаке, как некоторые крендели в Москве. Крокодил на десять метров длинны, в таких только на свадьбы да на похороны катаются, а он, бритоголовый, понимаешь, один рассекает. Это действительно, маразм. А у меня – так, особый вкус.

Хорошая ведь машина, правда? Если честно? Ну и о чем тогда разговор!

«Н-новый русский, – бормотал я, усаживаясь за руль, – наверняка это слово придумали „старые советские“, чья молодость просвистела при коммунистах, а вовсе не английские журналюги».

Да, новый, да, русский.

Да, богатый.

У меня, между прочим, ваши дети с внуками трудятся и прилично зарабатывают. Тыща с лишним рабочих мест, если считать по полной – не хило, а?

И, заметьте себе, гипотетическая бабуля, язык в задницу администрации не засовываю, так что упрекнуть меня в разбазаривании средств налогоплательщиков не получится при всем желании.

За отсутствие с моей стороны таких традиционных для предпринимателей знаков внимания администрация меня шибко не любит и видит меня в самых сладких утренних снах искупающего неведомую вину перед государством на стройках народного хозяйства где-нибудь в Сибири. А еще лучше – в карцере какой-нибудь крытой тюрьмы.

Тут администрация кончает от счастья, просыпается и идет на работу. А там ей сообщают, что до воплощения сна в жизнь еще ох как далеко и надо напрячь силы, чтобы свалить Паратова.

И они напрягаются. Вот только как бы не надорвались ненароком…

Утренний поток мыслей неожиданно прервался. Я громко выругался и был вынужден резко затормозить, чтобы не наехать на бесформенную кучу, лежавшую посреди дороги. Черт меня дернул поехать этим переулком, чтобы сократить расстояние. Двинул бы, как все нормальные люди, по шоссе в объезд – не нарвался бы.

Куча, в миллиметре от которой остановились мои колеса, зашевелилась и с трудом поднялась на четвереньки. Этот человек был в доску пьян.

Я машинально посмотрел на часы. Восемь двадцать четыре. Недурно!

Алкаш, которого я чуть не задавил, производил довольно странное впечатление.

Дедок был явно «из хорошей семьи», не бомж. Несмотря на испачканное грязью лицо, он не выглядел алкоголиком. А одежда, если не учитывать неизбежную поношенность, часто встречающуюся у интеллигентных людей не очень большого достатка, вполне могла бы сойти для какого-нибудь заседания научного общества.

Я, честно говоря, уже был готов дать задний ход – выходить из авто очень не хотелось. Сейчас начнет вопить и требовать возмещения морального ущерба явочным порядком, продемонстрирует какой-нибудь застарелый синяк. А такому давать денег глупо – лучше уж прикуривать от купюр сигары, и то больше пользы.

Но человек повернул ко мне лицо и я на секунду приоткрыл рот от удивления.

Передо мной стоял на полусогнутых ногах, с трудом держась за ствол облезлого каштана… призрак. Самый настоящий призрак – человек из моей прошлой жизни. И какой человек, господа!

Я едва не переехал своей машиной своего научного руководителя – доктора медицины, профессора Юрия Владимировича Соколова.

В былые дни, когда я бросил работу врача-педиатра и ушел в противочумный институт «Вакцина», Ю Вэ, как мы называли Соколова в институте за его слегка монголоидную внешность, сразу проникся ко мне научной симпатией и взялся за молодого перспективного сотрудника со всей энергией своих шестидесяти лет. Через пять лет поступивший в «Вакцину» лаборант уже был членом Ученого совета института и заседал в обществе тридцати избранных с правом голоса.

Я не сразу понял, что Ю Вэ готовит себе достойную замену и одно время грешил на свою бабушку-эпидемиолога, о знакомстве с которой профессор пару раз мельком упомянул. Держа в голове их предполагаемый роман, я сначала слегка стремался, но потом быстро просек ситуацию и стал вкалывать. Тем паче, что работа предрасполагала к той самой самореализации, которую я не нашел на своем прежнем рабочем месте в желдорбольнице станции Тарасов-I.

Стремглав выскочив из «феррари» я едва успел подхватить Юрия Владимировича под руки – он уже намеревался снова рухнуть на мать-сыру, только в каком-нибудь более безопасном для его жизни месте. Как я понял, он выбрал кучу мокрой листвы под каштаном.

– А-а, Сережа, – с трудом пролепетал он, еле разжимая сухие слипшиеся губы. – Как странно вас встретить… в столь ранний час…

– А мне-то как странно, Юрий Владимирович, – проговорил я, невзначай подталкивая старика к машине, – вы даже представить себе не можете…

Я прекрасно помнил, что Ю Вэ и по-трезвой отличался завидным упрямством и весьма своеобразными понятиями о чувстве собственного достоинства.

Так что скажи я ему сейчас напрямую, что мол, подброшу до дома на своей тачке, он бы с гневом отверг мое предложение и попытался бы немедленно удалиться с гордо поднятой головой.

Впрочем, и трех шагов бы не прошел, если говорить по совести.

– Давайте немного посидим в тепле, поболтаем, – скороговоркой произнес я, уже усаживая Соколова на сиденье. – В кои-то веки свиделись…

– Да уж, – поджал он губы, – с тех пор, как ты забросил кандидатскую, я на тебя ч-чертовски разоб-биделся… И до сих пор сержусь.

Юрий Владимирович громко икнул в тот самый момент, когда я виновато разводил руками в ответ на его фразу. Выходило, что я еще и как бы оправдываю его теперешнее состояние – с кем, мол, не бывает.

– Н-да, напился я, – констатировал Ю Вэ, – что совсем даже неудивительно…

– Вы полагаете? – осторожно спросил я. – Наверняка у вас был весомый повод.

Честно говоря, я просто подсказывал Соколову ответ, так как боялся, что на самом деле никакого конкретного повода, увы, не было.

Я прекрасно был осведомлен о том, что некогда процветавшая «Вакцина» переживает сейчас не лучшие времена и дышит на ладан.

Если раньше благосостояние сотрудников зиждилось на закрытости учреждения, что влекло за собой нехилые надбавки за вредность и секретность, то во времена всеобщей гласности речь шла уже не о надбавках, а хотя бы о регулярной выплате зарплаты.

Впрочем, даже и не шла.

Большая часть сотрудников разгуливала в неоплачиваемых и размышляла о смысле жизни. Кстати, именно этот набивший оскомину вопрос и заставил меня расстаться в свое время с «Вакциной».

Услышав мое робкое предположение о конкретном поводе, Соколов откинулся на сиденье и зарыдал, прикрыв лицо ладонями.

Пьяные слезы обычно льются немеряно и, как правило, служат вступлением к занудному рассказу на тему «жизнь не удалась» и «когда же все это кончится». Но положение усугублялось тем, что данная проблематика обычно связана с возрастным кризисом и эти вопросы снимаются сами собой годам к шестидесяти. А Юрий Владимирович уже перевалил семидесятилетний рубеж. В такие годы человек устает бороться и делает вид, что помудрел.

Я не мог поверить в такой загадочный рецидив пораженческих настроений в столь почтенной возрасте. Присмотревшись к человеку, скрючившемуся рядом со мной и бессильно исторгающему соленую влагу, я начал подозревать, что повод у профессора, действительно, имеется, и что этот повод довольно веский, если заставил Ю Вэ потерять человеческий облик. Надо разобраться.

Быстренько прикинув возможную причину его рыданий, я отмел несколько тупиковых версий и остановился на двух возможных ответах.

Неизлечимая болезнь для медика не бог весть какой сюрприз; финансовые проблемы вряд ли могли стоять чересчур уж остро – как-никак Соколов получает профессорскую зарплату плюс пенсию, да и нашел же он, на что надраться; проблемы карьеры тут тоже вряд ли могли иметь место – Ю Вэ всегда спокойно относился к мелким и неизбежным пакостям своих собратьев по цеху, принимая их как должное и неизбежное зло, своего рода издержки совмещения научной и административной работы.

Значит, дело связано с семейными проблемами либо с каким-то давлением со стороны.

Если имеет место второе, то я запросто смогу оказаться полезным Соколову.

Теперь следовало постараться его разговорить. Традиционные в подобных случаях выражения типа «все образуется», «другим еще хуже», «не надо расстраиваться», «успокойтесь» здесь явно не пропирали.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – выбрал я наиболее уместную фразу.

Юрий Владимирович отчаянно замотал головой и не менее отчаянно высморкался.

– Нет, конечно, – хрипло ответил профессор и, тут же, противореча сам себе, попросил: – Шарфик я потерял. Может быть, съездим в рюмочную, что на Мичурина? Вдруг он там еще лежит?

– Вдруг, – согласился я и мы поехали по направлению к круглосуточной забегаловке, где мой бывший патрон провел сегодняшнюю ночь.

По дороге в заведение Юрий Владимирович перестал плакать, немного приосанился, расправил сутулые плечи и с головой ушел в себя. Я искоса посматривал на профессора в зеркальце – Соколов меланхолично, с каким-то невыносимым отчаянием и печальной улыбкой изучал свои черные ногти, которыми профессор загребал под себя опавшую листву и царапал ствол каштана.

Я не мог не вспомнить, как мы по пятнадцать минут мыли руки перед работой, перед тем, как надеть перчатки и мне стало как-то не по себе.

– Это здесь, – кивнул он на железную дверь, выкрашенную зеленой краской.

Я заглушил мотор и мы вылезли из машины. Профессор дважды глубоко вздохнул, прочищая легкие и помотал головой, позволяя ветру взлохматить его седые космы. Похоже, Ю Вэ начал понемногу приходить в себя.

Четыре высоких ступеньки вели в подвальное помещение, пропахшее селедкой и кислым пивом. Посетителей в темной рюмочной было немного, в основном работяги забегали опохмелиться перед работой.

– А-а, ученый пожаловал, – громко сказал бармен. – Давненько вы у нас не бухали!

Рослый парень с цветной татуировкой на правом предплечье с иронией смотрел на безуспешно пытающегося принять гордый вид Соколова.

– Вам? – парень обратился ко мне, тут же просканировав мой экстерьер. – Есть текила, «Абсолют». Можно икорки на закусочку.

Я машинально скользнул взглядом по стеклянной витрине, где сох миллиметровый ломтик хлеба с квадратиком масла и сморщенными шариками красной икры. Эта жалобная композиция была украшена веточкой укропа.

– Если б море было пивом, я бы стал большим заливом, – процедил я по привычке и вполголоса обратился к Соколову. – Юрий Владимирович, может пивка? Или соточку для поправки? Как вы на это смотрите?

– Нет, – кратко ответил доктор наук. – Во всяком случае не сейчас.

– Тогда выдайте-ка нам шарф, – вежливо попросил я бармена. – Ваш клиент полагает, что оставил здесь свою вещь. Посмотрите вокруг хозяйским взором, не лежит ли он где-нибудь.

– Ах шарфик! – притворно удивился бармен. – Не лежит ли где-нибудь, говорите? Очень может быть, что и лежит. Этот кент мне весь пол подмел своей курточкой, насилу выставили. Кстати, две кружки разбил, прямо из-под посетителей выбил, когда падал. Люди отдыхали, а он тут безобразничал. А вы говорите – шарфик.

Я поджал губы и строго поглядел на Юрия Владимировича. Тот виновато пожал плечами.

– Да, говорю, – настоял я. – Сколько стоят ваши кружки?

– По пятерочке каждая, – спокойно ответил бармен. – Плюс тарелка с закуской по цене восемь тысяч четыреста пятьдесят.

Я полез в карман, и…

И едва не выругался вслух. В кармане я нащупал только завалявшуюся фишку из казино.

Н-да, таким эквивалентом тут не расплатишься. Что же делать? Насыпать в свои ботинки песку и умереть от безысходности?

Предлагать в данной ситуации кредитную карточку было явно глупо – рюмочная была очень низкого пошиба, тут разве что не мочились прямо на пол и моя кредитка была здесь бессильна.

– Мы и так через неделю закрываемся, – жаловался бармен, – надо чтобы рубль в рубль сошелся, а процент боя за квартал и так превышен.

– Закрываетесь? – машинально повторил я. – Что, не окупается погребок?

– Да тут минимаркет очередной открывают, – пояснил бармен. – Наверняка попрут, а мне отсюда до дома двести метров.

– Чье заведение-то? – поинтересовался я, уже нащупывая в кармане телефон.

– ИЧП Карасева, – ответил бармен. – Лицензция от шестнадцатого…

– Не надо мне про ИЧП, – оборвал я. – Кто хозяин, я спрашиваю?

– Вот у Карасева и спрашивайте, – язвительно посоветовал мне он.

– Адрес, – коротко попросил я, набирая номер Гессена, – все равно ведь не спит.

– Мичурина, шесть дробь шестьдесять восемь, – коротко ответил бармен и, отвернувшись, начал протирать одноразовые тарелки.

– Аркаша? – я услышал хмурый голос Гессена. – С добрым утром. У меня небольшая информация. Мы расширяемся еще и по Мичурина.

Я продиктовал номер и удовлетворенно хмыкнул. Вот так-то лучше.

– Ага, спасибо. Нет-нет, не сейчас. Я буду в три, тогда поговорим, – прервал я Гессена, который жаждал поделиться со мной своими соображениями по поводу бумаг, за которыми он провел эту ночь.

Дав отбой, я с американской улыбкой повернулся к бармену, который навострил локаторы, пока я трепался по мобильнику.

– Действительно, ваш гадюшник закрывается, – продолжая улыбаться, сказал я. – А потом снова открывается.

Бармен исподлобья посмотрел в мою сторону, еще не понимая, к чему я клоню.

– Пожалуй, я куплю ваш погреб, – и я продемонстрировал через стойку свою визитку.

«Сергей Радимович Паратов, президент торгово-промышленной ассоциации „Ледокол“, – мог прочесть бармен на простом с виду, но довольно дорогом кусочке негнущегося желтого пластика.

– А-а, сам Делец пожаловал, – чуть слышно пробормотал бармен.

Эта кличка прочно прилипла ко мне еще в стародавние времена и теперь стала чем-то вроде товарного знака для моей персоны.

– Здесь действительно будет минимаркет по морским продуктам. Как говорил Золотой Ключик, лучшие игрушки – живые лягушки. Аренда лет на десять-двадцать, – радостно сообщил я. – Кстати, если вы хотите сохранить за собой рабочее место, то…

– Все понял, – мгновенно сообразил бармен. – Щас приду.

Он юркнул в служебное помещение и возвратился с серым махровым шарфом, на котором, действительно налипли селедочные кости.

– Вот ваша принадлежность, – протянул он шарфик профессору, – всегда будем рады вас видеть. Хоть в баре, хоть в новом магазине.

– Ну вот и славно, – похвалил я парня и попросил его черкнуть свое имя, чтобы мне потом не облажаться с набором сотрудников. – Запечатлей свои исходники. А я пульну их человеку, который будет работать с кадрами. Пиши разборчиво и ничего не перепутай.

Мое пожелание мгновенно было исполнено со скоростью, которой бы позавидовал мой «феррари». Вот так. И овцы сыты и волки целы.

Более того, догнав нас у двери, бармен всучил нам две бутылки пива и две миниатюрных бутылочки мартини. Я принял подношение, на этот раз с чистой совестью расплатившись фишкой из казино.

– Ну, Юрий Владимирович, что теперь мы делаем? – осведомился я, когда мы поднялись из рюмочной на свежий воздух и снова подошли к машине.

Профессор Соколов неопределенно пожал плечами – мол, все ему безразлично. Однако, один он оставаться явно не хотел.

– Есть одна идея, – ненавязчиво предложил я. – Может быть, вы соблаговолите посетить мой дом? Там и позавтракаем, чем бог послал.

Но тут я сделал серьезную ошибку. При упоминании о еде профессора чуть не вырвало и он скривился в гримасе отвращения.

– Или, хотите посидим где-нибудь в кафе? – выдвинул я вариант. – Могу также предложить восстанавливающий вариант с сауной и массажем.

– О нет, ни в коем случае, – запротестовал Соколов. – С меня на сегодня уже хватит всяких заведений. Лучше уж поедем к вам.

– Конечно лучше. – согласился я и приоткрыл дверцу «феррари».

– А это удобно? – спохватился Юрия Владимирович. – Ваши домашние…

– Очень удобно, – заверил я его. – Никаких домашних. Покой и воля.

Я не оставил своего намерения разговорить старика и решил, что лучше это сделать у меня дома в спокойной обстановке.

Ведь не из-за потери шарфика он рыдал полчаса, в конце-то концов!

– Однако, – лишь хмыкнул профессор, увидев особняк, который я умудрился выстроить в самом центре города, и поспешил добавить, – это я не в упрек вам, Сережа. Даже, можно сказать, рад.

– Рад, что вы рады, – буркнул я себе под нос и завел машину в гараж.

В дом мы поднялись по внутренней лестнице из гаража, а не из парадного.

Домработница должна была придти только завтра утром, так что со вчерашнего вечера в гостиной царил дикий бардак. Прикинув, где в доме почище и попристойнее, я решил принять гостя в спальне.

Профессор сдержанно поблагодарил меня за участие в его судьбе и снова рухнул в какую-то внутреннюю пропасть, уставившись в одну точку.

– Хотите пока слазить в Интернет, посмотреть что-нибудь по теме, – решил я немного развлечь гостя, приоткрывая крышку ноутбука. – Там встречаются любопытные данные по противочумным…

– Н-не хочу, – замотал головой профессор. – Ничего не хочу. Разве что…

– Обязательно, – заверял я Соколова, доставая из пакета дары бармена и ставя их на стол перед Юрием Владимировичем.

Ю Вэ собрался с силами, резко выдохнул и высосал 0,1 л мартини из узкого горлышка.

Прислушавшись к себе, профессор нахмурил брови и вопросительно посмотрел на вторую чекушечку. Я, поймав его взгляд, кивнул:

– Да-да, конечно, угощайтесь. Я приму чего-нибудь из своих запасов.

И я плеснул себе в рюмку глоток шестого «джэка дэниелса». Говорят, любимый напиток ЕБН.

Когда со вторым мартини было покончено, профессор смог говорить.

И то, что я услышал, потрясло меня, словно армянские хижины в Спитаке, где я провел не лучшие, но, возможно, самые главные дни своей жизни.

Оказывается, Юрий Владимирович Соколов запил с горя. Моя догадка насчет семейных проблем подтвердилась самым неожиданным образом.

Его внучка, семнадцатилетняя Нина, в данный момент находилась в КПЗ, где ее содержали на время следствия. Нину обвиняли ни много ни мало в убийстве и, судя по всему, почти не беспочвенно. Вот такие пироги.

– О Господи, какой кошмар! – только и смог я произнести. – Ниночка?! Да я же вот такой ее помню!

И я, с трудом нагнувшись, насколько позволяло пузо, помахал рукой где-то возле своей коленки, демонстрируя рост Ниночки в те незапамятные времена, когда я приходил к Ю Вэ домой обсуждать диссертацию. Поскольку рост у меня довольно высокий, данный отрезок приблизительно соответствовал размерам девочки в юном возрасте.

Но как ни маши рукой, воспроизводя в качестве аргумента юное сопливое создание, данный жест вряд ли произведет впечатление на следователя. Зато может произвести впечатление кое-что другое.

Разузнав у Юрия Владимировича, где сейчас находится Нина и кто ведет дело, я с искренней готовностью пообещал как минимум навести все необходимые справки и помочь чем получится.

– Я не верю в то, что Нина могла пойти на такое, – сказал мне на прощание Ю Вэ. – Я слишком хорошо ее знаю. Но моя убежденность – плохое доказательство, а внушить ее следователю я не могу.

– Да-да, разумеется, – повторял я. – Но надо все как следует разузнать. Купим следова… то есть объективную информацию, посмотрим, что к чему…

– И я их понимаю, – продолжал свою мысль Ю Вэ, – через следственные органы проходят сотни, тысячи таких людей. Поневоле черствеешь. Поверите ли, я даже напился вчера до чертиков. Ах, ну да, ведь вы же меня и выручили… Просто я уже не знаю, что и делать. Руки опускаются и жить больше не хочется.

– Надо взять себя в руки, – наставительно произнес я. – Юрий Владимирович, я понимаю, что это тяжело, почти невозможно, но попробуйте как-то собраться. Предстоит борьба, и я верю в вашу силу духа. Вы были моим учителем и то, чего я добился в этой жизни в немалой степени достгнуто благодаря вам. Да-да, не возражайте. Я считаю себя обязанным вам по гроб жизни и обязательно буду держать ситуацию под контролем.

Стоя уже на самом пороге и комкая в кулаке торчащий из отворотов куртки шарф Юрий Владимирович как-то по-детски беспомощно улыбнулся.

– Попробуйте… хорошо, если вам удастся хоть как-то смягчить… Я-то уже ни на что не надеюсь, – произнес он с отчаянием.

Проводив старика, я некоторое время поахал и попереживал, предаваясь банальным рассуждениям о том, чего только не бывает с человеком.

– Ниночка! Кто бы мог подумать! – несколько раз повторил я вслух.

Ладно, как-нибудь все устроим. Если не удастся скупить четвертую власть на корню, то может быть, спишем на аффект. Убивать, конечно, нехорошо, но, по-моему, надо думать о тех, кто остался жив, а они пусть уже сами делают выводы относительно того, как жить дальше.

Как бы там ни было, нужно произвести некоторые необходимые уточнения.

Я уже собирался было снова побеспокоить Аркашу Гессена, но моя рука замерла на полдороге к телефону. Нет, пусть лучше додумывает то, что я ему поручил, не надо отвлекать человека.

Позвоним-ка мы Епифанову!

Если бы мне предложили за юриста нашей компании его алмазный эквивалент по весу Епифанова, я не раздумывая бы отказался. Епифанов был очень худой, а второго такого доку в нашем правовом беспределе днем с огнем не разыскать. Знал все от и до, смотрел в корень на два хода вперед, семь раз отмерял, один раз стрелял. И всегда попадал в яблочко. За что и ценим.

– Епифаныч? – присел я на ручку кресла, но тут же вскочил, так как орех хрустнул под моими ста двадцатью кг. – Привет, родной. Послушай, тут вот какая история приключилась…

И я быстро продиктовал ему данные, которые выудил у профессора.

– Будь другом, разузнай что, как и почем, – попросил я. – Да, выясни, какого адвоката ей назначат, и не стоит ли сменить, о’кей?

– К трем, – откликнулся Епифанов. – А насчет наших текущих?

– По всякому, – уклончиво ответил я. – К обеду соберемся, обмозгуем.

Дело, над которым сначала корпел я, а потом, обессилев от усталости, спихнул на Аркадия Гессена, было, действительно, крайне сложным.

Требовалось принять конкретное решение. Начинались крупные неприятности с одной из новых контор. Объединение было вполне маргинальное и созданное, так сказать, «до кучи» – почему бы в «Ледоколе» не быть структуре по собакам. Консультации показывали, что бизнес на щенках был довольно прибыльным.

Но оказалось, что человек, который пришел к нам с этим бизнес-планом, не совсем просекал ситуацию и вляпался на первых же шагах. И это, не говоря уже о неудачах собственно с живностью.

Шарпеи дохли, бульдоги бесились, а чау-чау лысели со страшной силой. Оказалось, что виноваты поставщики товара, которые оказались абсолютно левой конторой, сбывающей неходовой бракованный товар по подложным родословным. С ребятами разобралась наша служба безопасности и теперь они отрабатывали нам моральный и материальный ущерб, причем были счастливы, что все закончилось именно таким мягким для них вариантом.

Удалось уластить и гневных владельцев некондиционных псов. Этим неблагодарным делом занимались нанятые специально для общения с клиентами кинологи со вторым образованием психотерапевта.

Самым неприятным, однако, оказалось совсем другое. Директор умудрился выпустить на свой страх и риск некоторое количество векселей, которые если что-то и стоили в самом начале проекта, то теперь ими было глупо даже подтираться. Более того, наши лучшие враги в администрации не упустили возможность наехать на новое предприятие, усмотрев в его финансовой деятельности определенные нарушения. После ряда проверок вдоль и поперек стало ясно, что просто так выкрутиться не удастся. Дело еще не завели, но это был вопрос нескольких дней.

Сдавать парня было нельзя, а отстоять его пока не представлялось возможным.

Требовалось немедленно принимать какие-то меры и спасать ситуацию.

Прикорнув на пару часов, я, вроде бы, пришел в норму. К трем я выдернул Гессена в офис. Туда же подвалил и юрист фирмы Епифанов.

– Ну что, Аркадий, говори первым, – предоставил я слово Гессену.

Вице-президент «Ледокола» поднял на меня покрасневшие за бессонную ночь глаза. Откашлявшись и поправив очередной – в желтую полоску галстук на серой рубашке (у Аркадия было 365 одинаковых по цвету и фасону рубашек плюс невообразимое количество галстуков, которые он менял каждый день) вице-президент предложил свой вариант выхода из создавшейся ситуации.

– Я не привожу обоснования, а излагаю только схему, – сразу предупредил Гессен. – Первое. У нас демократия. Второе. Подписку о невыезде наш незадачливый директор не давал. Третье. Если он начнет оформлять визу для поездки в любую загранстрану, его тогда точно не выпустят. Четвертое. Существует чертова уйма государств с безвизовым въездом. Пятое. Некоторые из них предоставляют гражданство за довольно скромные суммы. Шестое. Человек имеет право отказаться от российского гражданства. Седьмое. Этот крендель становится гражданином Барбадоса. Восьмое. Процесс, если даже он и начнется, не закончится никогда по понятным причинам.

Выслушав Аркашу, все присутствующие замолкли, обдумывая это радикальное предложение. Гессен был большой умницей и если я был в «Ледоколе» как бы руководящей и направляющей, то Аркадий по праву мог бы назваться «мозгом фирмы» Насчет остальных частей тела фирмы мнения коллектива разделялись.

– Епифаныч? – повернулся я к юристу, который уже начал обмозговывать вариант Гессена. – Что у нас по правовой стороне дела?

Юрист говорил сорок минут.

Предложенный Епифановым механизм был крайне сложен и громоздок, но позволял выйти из глубокой задницы в белом костюме.

Речь шла о двойной продаже прав учредителей – сначала одной ингушской конторе, которая, в свою очередь, уступала права московской суперкинологической фирме-монополисту – этим уже было все равно, кого поглощать и как расширяться. Таким образом, возникала ситуация, когда клиенты не имеют претензий, а дело по векселям еще не открыто да и не будет открыто до начала недели. Епифанов обещал, что все документы можно будет составить за выходные и уже в понедельник подписать с партнерами необходимые бумаги.

Получалось, что новая фирма не отвечает за ошибки старой, так как деятельность больше не ведется, а старой фирмы больше не существует.

После небольшого совещания были приняты оба варианта. Все с облегчением вздохнули и следующий час был посвящен уточнению деталей – переговорами с ингушами и выхода на связь с нашим прихватом на Барбадосе.

Когда собрание было закончено и Гессен уже направлялся к бару, чтобы освежиться минералкой (так как, бросив пить, перешел на французские воды, которые стоили едва ли не дороже хорошего виски), а Епифанов укладывал бумаги в портфель, я напомнил ему про Соколова.

– Очень плохо, – серьезно ответил Епифанов. – Хуже не бывает.

$ 2

История, в подробности которой посвятил меня Епифанов, оказалась настолько дикой, что я даже не верил, будто это произошло с моей знакомой.

Впрочем, перед моими глазами маячил лишь образ малолетней Ниночки, а не почти совершеннолетней девицы, наверняка отягощенной неизбежными половыми проблемами переходного возраста.

Оказалось, что Ниночку обвиняют в убийстве какого-то Иван Иваныча, сантехника ЖКО.

И, что самое печальное, против Ниночки Соколовой были довольно серьезные улики.

Труп молодого парня в спецодежде был обнаружен в квартире Соколова соседкой Марьей Петровной, пенсионеркой шестидесяти шести лет. Она поднималась по лестнице к себе в квартиру и обнаружила открытую дверь у соседей. На всякий случай Марья Петровна постучала, но, поскольку никто ей не откликнулся, решилась заглянуть внутрь, томимая недобрыми предчувствиями.

Предчувствия ее не обманули. В коридоре она обнаружила лежащего на полу мужчину с размозженной головой. Кровь и мозги забрызгали дорогие обои, что особенно неприятно поразило Марью Петровну.

Рядом с сантехником стояла Ниночка, державшая в руках окровавленное орудие убийства – гаечный ключ. Более того, Нина опускала руку, как будто после только что нанесенного удара.

Заметив соседку, девушка лишь улыбнулась и проговорила: «Видите, Марь Петровна, как получилось». Соседка немедленно дала задний ход, дрожащими руками отперла свою дверь, закрылась на все обороты, сначала выпила корвалола, а потом позвонила в милицию.

По ее словам, Ниночка производила впечатление сошедшей с ума Офелии – Марья Петровна всю жизнь проработала билетершей в драмтеатре и не могла не провести пришедшие ей на ум параллели.

Но это еще полбеды.

У Ниночки Соколовой имелись две закадычные подружки еще с детских лет – Настя и Соня, которые дали потрясающие показания.

Оказывалось, что сантехник Иван Иваныч несколько раз чинил протекающие трубы в квартире Соколовых и недавно менял в их туалете унитаз. Во время этих операций он неоднократно отпускал в адрес Ниночки двусмысленные шутки (Юрия Владимировича днем обычно не бывало дома и Нина возвращавшаяся из школы к трем, до вечера сидела одна или с подружками). В последнее посещение сантехника он согласился распить в компании Нины, Насти и Сони бутылочку шампанского и немного потанцевать.

В тот раз праздновался день рождения Сони и девушки позволили себе соорудить скромный десерт с советским полусладким. После медленного танца – сантехник, который позволил называть себя просто Ваней танцевал с Ниной, а Настя с Соней – парень начал давать волю рукам и Нине едва удалось выставить его за порог.

Но, тем не менее, в течение следующей недели Настя и Соня два раза видели Нину, прогуливающейся по улице под ручку с сантехником Ваней.

Последняя прогулка имела место за три дня до случившейся трагедии. Подружки свидетельствовали, что на этот раз Нина вела себя довольно несдержанно, а Ваня довольно резко обрывал ее.

Они расстались на бульваре, явно недовольные друг другом – Нина изо всей силы цеплялась за рукав его куртки, а Ваня, бранясь, с трудом отлепил от своей одежды ее руку и ушел быстрым шагом.

Настя с Соней предположили, что у их подруги завязался непродолжительный роман, который быстро иссяк, и были очень недовольны тем, что одноклассница не поставила их в известность о своем новом приятеле.

Три детали были просто убийственными для дальнейшей судьбы Ниночки.

Во время совместного с Настей просмотра очередной шестидесятиминутки бразильского сериала (вечерний повтор по РТР) Нина, глядя на рыдающую героиню, у которой не складывались интимные взаимоотношения с отрицательным героем, отчетливо произнесла:

– Вот дура! Я бы на ее месте не рыдала, а отомстила бы за себя. Убила бы не глядя и ни минутки потом бы не пожалела!

Это произошло за два дня до убийства. За день случилось еще одна досадная пакость.

Нина с Соней сидели на уроке литературы и Соня увидела, как Соколова, о чем-то задумавшись, набрасывает на лежащем перед ней листке бумаги портрет какого-то человека. Скосив глаза, Соня узнала в нем сантехника Ваню. Завершив набросок, Нина аккуратно выколола картинке глаза, обвела его черной траурной рамочкой и пририсовала сверху крестик, как над могилой.

Этот портрет Нина небрежно скомкала и засунула в парту. Оттуда его и извлекла бдительная Соня. Теперь бумажка фигурировала в деле.

Наконец, в день убийства Нина прогуляла урок химии, несмотря на то, что должна была отчитываться преподавателю по урокам, пропущенным за время болезни. Вместо этого Соколова собрала вещи и на перемене направилась домой. На вопрос подруг, что бы это значило, Нина серьезно ответила, что ей сейчас предстоит решающее объяснение и по сравнению с этим химия – ерунда.

На гаечном ключе были лишь отпечатки пальцев Нины. В квартире не было обнаружено присутствия каких-либо третьих лиц. Подозрение, само собой, пало на Соколову и девушка была заключена под стражу.

Положение усугублялось тем, что Нина наотрез отказывалась давать хоть какие-нибудь показания. Ни уговоры, ни угрозы на нее не действовали, девушка молчала, как рыба об лед и не произносила ни слова.

Впрочем, одна-единственная фраза, которую она обронила, когда на квартиру приехала милиция была, увы, не в ее пользу:

– Рано или поздно это должно было случиться. Он сам во всем виноват.

Услышав этот рассказ, я лишь тяжело вздохнул. Вот тебе и Ниночка, вот тебе, бабушка и юркни в дверь… Что ж, может быть, удастся списать на аффект, как это частенько бывает в таких ситуациях.

– В общем, информация исчерпывающая, – подытожил я. – Скажи мне теперь, Епифаныч, с кем можно поговорить насчет отмазки? Кто у нас мог бы служить посредником в таком благородном деле? Самым соваться стремно, вдруг с суммой переборщим.

– Это Иван Ривкин, – тотчас же откликнулся юрист. – старая лиса, входит в сотню лучших адвокатов страны.

– Иван Ривкин? – удивленно поднял я брови. – Странное сочетание.

– Еще бы! – усмехнулся Епифанов. – Как его звали при рождении никто не решатся сказать, потом, при советах, он был Иван Рыбкин, а потом, когда железный занавес прогрызли, быстренько сообразил, что правильнее стать Ривкиным. Он сменил фамилию и уже вот-вот готов был записаться Йохананом, как стало ясно, что уже никуда ехать не надо и что золотое дно прямо у тебя под руками – только бери и черпай. Так он и остался Ривкиным Иваном Соломоновичем. Пройдоха тот еще, но информирован.

– Вот и славно! – кивнул я. – Забей нам с ним стрелку и отзвони потом сюда.

Я был уверен, что с помощью Ривкина смогу вычислить нужные кнопочки, на которые можно нажать тем или иным способом. И, может быть, Нина отделается символическим условным сроком, если уж речь не пойдет об оправдании…

Епифанов связался со мной через час и спросил, смогу ли я встретиться с Ривкиным в шесть в ресторане «Хромой кентавр».

– А там вообще чем-нибудь кормят? – подозрительно осведомился я.

– Наверняка, – успокоил меня Епифаныч. – Он же недавно открылся, а во всех новых заведениях сначала все на высшем уровне.

– Так тому и быть, – согласился я на предложенные мне время и место.

Действительно, новый ресторан еще не успел скурвиться. На каждого посетителя было как минимум трое официантов, которые только что на коленях не ползали. Как выяснилось в конце вечера, отнюдь не случайно – после трапезы мне предложили проставить оценку за обслуживание на специальном бланке.

Я нарисовал пять с плюсом и официант удалился, просияв неземной улыбкой.

Адвокат Ривкин уже поджидал меня, одиноко восседая за предварительно зарезервированным столиком в глубине огромного зала.

Шествуя в сопровождении метрдотеля к столу (за спиной слышался шепот «Делец прибыл»), я быстренько прикинул, стоит ли мне мельком упомянуть в разговоре про четвертинку своей еврейской крови, но решил, что это не принципиально – Ривкину было все равно, кто перед ним, хоть черт лысый, лишь бы платил.

Мы сдержанно поздоровались и я углубился в меню. Не то что бы я был голоден, просто почувствовал азарт и легкое головокружение, как обычно бывало при посещении нового места в ожидании новой кухни.

– Можете не трудиться, – подал голос Ривкин. – Я взял на себя смелость заказать страуса с финиками – «Охотничий трофей Джека».

– Да-да-да, – нашел я строчку в меню. – С виноградом и грушей. Очень мило.

– Также рекомендую здешний меланж – кофе отличный, а молоко привозное.

– О нет, только не это, – немедленно отказался я. – Понимаете, аллергия на все молочное… Душа не принимает. А, вот это хочу! Принесите нам на десерт тембль «по-парижски». Только, пожалуйста, полейте не коньяком, а черешневой ракией.

Вдохновенное лицо официанта служило лучшим заверением, что все будет сделано так, как захочет клиент – в лучшем виде.

– О вашем деле поговорим до или после? – осведомился Ривкин.

– Не моем, – улыбнулся я. – Отнюдь не моем. Просто неприятности у моего хорошего знакомого. Знаете, такой приличный человек и такие проблемы… Впрочем, как говорили древние, если у вас нет проблем, то это значит, что вы уже умерли…

Ривкин вежливо улыбнулся.

– Обычно я беру пятьсот долларов за консультацию, – тихо произнес он.

– Нет проблем… – я уже полез за бумажником, но адвокат остановил меня.

– Но с вас я не возьму ничего, – твердо произнес Ривкин.

– Почему же такое предпочтение моей персоне? – поинтересовался я.

– Потому что дело, как бы сказать, неординарное, – ответил адвокат.

Я перестал ковыряться в осьминожьем салате и отложил вилку в сторону.

– Вот как? И что же там такого особенного, на ваш взгляд?

Ривкин незаметно оглянулся и проговорил очень-очень тихо, одними губами:

– Дело Нины Соколовой очень грязное. Понимаете, ОЧЕНЬ. Задействованы такие фигуры, что вам лучше не соваться. Могу еще добавить, что там совсем не то, что кажется на первый взгляд.

– Хм, любопытно, – поднял я брови. – А что вы еще можете добавить?

Но Ривкин отрицательно помотал головой и, поджав губы, так же тихо произнес:

– Ни-че-го. Именно поэтому я не беру с вас денег.

– Ну, скажем, к примеру, трехкомнатную в центре для следователя Никитина – кажется, у него сын подрастает… м-м… скажем, беспроцентный… или лучше бессрочный кредит для жены прокурора – она ведь сантехнику сюда возит, не так ли? И, если присяжные, то что-нибудь вроде Мальдивских островов для каждого. Могу отправить хоть сразу после судебного заседания. А вам…

Ривкин лишь скривился.

– Не пройдет, – тихо сказал он. – И давайте больше не будем об этом говорить.

Я лишь пожал плечами, демонстрируя почти полное равнодушие, хотя на самом деле был весьма озабочен таким крутым ответом, и мы приступили к трапезе.

Страус оказался не бог весть чем, хотя финики были приготовлены отменно.

Ужин завершился десертом и мы расстались, обменявшись координатами на предмет возможных взаимодействий в неопределенном будущем.

Порядком заинтригованный, я снова заехал в офис на несколько минут, чтобы снять личную почту и задержался ненадолго, изучая состояние наших счетов на Каймановых о-вах.

Как раз в это время в дверь просунулась секретарша и осведомилась, смогу ли я принять посетителя. Разузнав, кто меня домогается, я решил, что смогу. На ловца, как говорится, и зверь.

– О-о, Глеб Иваныч! – приветствовал я с порога Усольцева – замдиректора казино «Желтый попугай». – Милости прошу!

Маленький лысоватый Глеб был упакован в какой-то жуткий широкий пиджак с огромными пуговицами. Наверняка от какого-нибудь из местных полусумасшедших кутюр, которые сейчас росли как поганки после дождя. Впрочем, дождик этот был весьма целенаправленным и золотым – через ателье многие сегодня отмывали денежки.

– Сергею Радимовичу! – кивнул Глеб и бухнулся в кресло напротив меня.

Немного помолчав и поерзав, он полез во внутренний карман своего балахона и выудил оттуда маленький футлярчик с монограммой казино.

– Вам презент от босса! – проговорил он, протягивая мне футляр. – Господин Плешаков в курсе вашего сегодняшнего посещения нашего заведения и он решил немного вас приподнять после проигрыша.

– Вот как? – мило улыбнулся я. – Но ведь я хожу к вам не пополнять свой бюджет, а отдыхать. Согласитесь, глупо было бы идти играть в рулетку на шанс или в мини-пуанто-банко с тем, чтобы выиграть.

Мы обменялись короткими смешками и я распечатал футлярчик.

На дне коробочки в шелковой красной материи возлежала махонькая штучка сильно блестючего вида. На всякий случай я присвистнул.

И эта хрень тут же отозвалась. Штучка оказалась золотым брелоком, на которым не без изящества был выгравирован желтый попугайчик. Изготовлена она была «под поиск» – то есть, отзывалась на свист, когда требовалось определить, в каком кармане находятся ключи, только не пищала, как ширпотреб, а наигрывала «Оду к радости» Бетховена, причем весьма мелодично.

– Гран м-мерси, – процедил я. – Очень даже мило.

Я присобачил поющую хрень на связку ключей и продемонстрировал ее Усольцеву. Тот растрогано заулыбался и пояснил:

– Мы решили ввести такой знак для почетных посетителей «Желтого попугая», – быстро-быстро говорил Усольцев. – Пока изготовлено всего пять брелоков, вам решено вручить первый.

– Оч-чень признателен, – поклонился я и вспомнил, о чем собирался поговорить с хозяином казино Плешаковым. – Да, кстати, я вот что подумал. Не пора ли «Попугаю» обзавестись банкоматом?..

– Планируем, – тотчас же отозвался Усольцев. – Есть и еще одна идея – выделить комнату на том же этаже под пункт приема лома драгметаллов.

– Очень правильная идея, – похвалил я Усольцева. – А то вы, наверняка, уже замучились вразумлять красоток, пытающихся поставить свои побрякушки вместо фишек.

Мы болтали еще полчаса и расстались, квакнув по дринку «Ришелье».

Остаток вечера я провел у себя дома в полном одиночестве, убив два часа на нечитанный роман Чэндлера. К полуночи у меня начали слипаться глаза и я, окончательно запутавшись в сложных родственных взаимоотношениях и перекрестных браках действующих лиц, отрубился прямо на тахте и продремал полчаса.

Всколыхнулся я от телефонного звонка – обстоятельный Епифанов проинформировал меня, что с собачьими делами все улажено.

Пообещав Епифанычу пятидневный отпуск на любом острове в Атлантике, я завалился спать, успокоенный. И лишь Ниночка с гаечным ключом в руке, разносящая череп сантехнику Ване, свербила, как заноза.

Решив, что утро вечера как бы помудренее, я оставил проблему на часы между пробуждением и работой, полагая, что за ночь мое серенькое в черепушке чего-нибудь надыбает из подсознательного кладезя.

Хренушки.

Утро было как утро. Я проснулся под таймер в телевизоре и, не вылезая из кровати, прослушал краткую сводку новостей по НТВ.

Судя по подаче информации, нашего «самого» там в грош не ставили и информацию о подписании договора о разграничении полномочий с центром (местные газеты уже неделю исходили восторженными аналитическими статьями) телевизионщики поместили где-то в самом конце блока перед уголовной хроникой. По Сеньке и шапка.

Позавтракав полуфабрикатами (котлетки по-киевски с грибочками), я посмотрелся в зеркало и машинально почесал маленькую лысинку. Этот дурацкий жест у меня вошел в привычку, так что даже Аркаша Гессен как-то с язвительной улыбкой поинтересовался:

– Проверяешь, не заросла ли? Может, стоит потратиться на имплантацию?

– Нет уж, пусть я лучше буду выглядеть как католический монах, – пошутил я, перебирая четки – подарок одного итальянца из ихней братвы.

Я временами использовал их при разговоре, чтобы занять руки. И еще – блестящие бусины при правильном освещении производили на собеседника слабый гипнотический эффект и я подчас этим пользовался.

В дверях я столкнулся с Клавдией Владиславовной. Моя домработница в это утро была, как обычно, грустна и подчеркнуто сдержанна.

Не могу сказать, чтобы она меня любила…Как человек человека, разумеется, а не как женщина мужчину. И дело было здесь не в возрастном барьере – тридцать пять моих на сорок пять ее, просто сказывалась разница в социальном положении.

– Как-нибудь сообразите так, чтобы все было тип-топ, – попросил я, сторонясь к косяку и пропуская в квартиру Клавдию Владиславовну с ее принадлежностями, упакованными в большой зеленый пакет. – А то гости приходят, а я их в спальне вынужден принимать.

Та лишь мельком взглянула на меня, давая понять, что не там чисто, где убирают, а там, где не сорят. И проследовала в ванную.

– Сорочки справа, остальное слева, – крикнул я в дверь. – К среде!

Домработница заходила ко мне дважды в неделю – по средам и субботам. Клавдия Владиславовна имела собственный ключ и я ей безоговорочно доверял. Несмотря на отсутствие ко мне пылких чувств, женщина она была безупречно честная, работящая и предельно аккуратная.

Убиралась Клавдия Владиславовна настолько тщательно, что пару раз мне даже на мгновение показалось, что я переехал в другой дом…

Бросив печальный взгляд на напольные весы, стоявшие в коридоре, я решил оставить себя в неизвестности относительно своего веса. Вчера во мне было сто двадцать пять при росте сто девяносто. Дабы это дело округлить, я решил за неделю сбросить пять кило, но страус с финиками, видимо, лишь усугубил мою комплекцию.

«Ничего, съезжу в субботу на теннис, скину избыток», – пообещал я себе и, удостоверившись, что брелок с попугаем пашет, спустился по лестнице под радостные звуки бетховенского хора.

Мой путь лежал через офис к Соколову – я решил попытаться выяснить у профессора, какие-такие особые обстоятельства могли быть замешаны в этом деле. Свидание с Ю Вэ облегчалось для меня тем, что я уже был посвящен в подробности происшедшего и профессору не придется, насилуя свои нервы, выкладывать мне жуткие детали.

Несмотря на субботу, в «Ледокол-центре», как называли головной офис нашей конторы, было довольно многолюдно. Обсуждали новый наезд на ассоциацию в областной газете и назначение главой местного МВД генерала Тараканенко – вопрос о главном менте давно висел в воздухе и разрешился только вчера вечером.

– А что это меняет? – пожал я плечами. – Все равно ведь город в руках Мясоедова. Собственно, именно он настоял на кандидатуре Тараканенко.

– Вот мужик устроился! – почти с восхищением сказал Максим Тренев, наш транспортник. В его словах чувствовалась некая зависть, так как по жизни Максим был под каблуком у жены и частенько оправдывался перед своей благоверной по телефону, когда задерживался.

– Любопытно, на чем держится его влияние? – как бы вскользь проговорил Егор Воронцов, глава нашей службы безопасности. – По рангу Мясоедов вроде бы никто, однако любая собака в городе знает, что он может командовать всеми силовиками, меняя ключевые фигуры в случае необходимости как пешки.

– Да, по сравнению с ним все мы просто дети, – согласился я.

Дети… Черт, а ведь это мысль! И как же мне раньше в голову не пришло?!

– Значит так, – привстал я с кресла, – до понедельника беру аут, звонить только в случае крайней необходимости. Причем не мне, а Аркадию.

– Канары? Гималаи? Бангкок? – поинтересовался Гессен. – Весь оклад на презервативы?

– Моя мечта никчемна и пуста, – солгал я. – немного покоя и здорового сна. А зависть, Аркаша – религия калек, а не коллег.

На самом деле я не собирался плевать в потолок, а поставил себе задачу выяснить всю подноготную дела Нины Соколовой. Но визит к профессору придется отложить – лучше попробовать самому разузнать все на месте.

Может быть, во мне проснулся темперамент бывшего боксера и стремление выйти в ближний бой перевесило желание отдохнуть в выходные.

Тем паче, что противник пока что оставался невидим, и это лишь подогревало любопытство.

Я подрулил на «феррари» к школе, где обучалась Нина со своими подружками и бросил машину метрах в ста от серого кирпичного здания в три этажа.

Время близилось к двум и я вычислил, что это приблизительно конец учебного дня, так что была велика вероятность выловить этих двух закадычных подружек, которые сдают свою обожаемую Нину ментам с потрохами и побеседовать с ними по душам.

Ну не верил я, что девка способна на такое! А я за эти годы успел худо-бедно изучить человеческую натуру, так что могу даже читать лекции по Карнеги, когда разорюсь. Впрочем, это уже почти невозможно, так что моя будущая аудитория уже много потеряла.

Сюрприз меня подстерегал у самых дверей учебного заведения. Неподалеку от входа я увидел ту самую рыжую блядь, на которую пялился в казино.

Это шваброчка разговаривала с какими-то переростками своего пола и, завидев меня выходящим из машины, резко отвернулась.

«Неужели это судьба? – весело подумал я, бредя к кирпичной арке. – Рок сам подталкивает меня к разврату. А вдруг она мать-одиночка, которая вынуждена зарабатывать проституцией, чтобы обеспечить будущее своей малолетней дочурке, которая обучается в каком-нибудь третьем „А“? Кто знает, кто знает…»

Я выделил взглядом какого-то сосредоточенному пацану, который медленно шел по школьному двору, уткнувшись носом в книгу.

– Где мне тут найти Соню и Настю из одиннадцатого «Б»? – осведомился я.

– Швыдкову и Мокроусову?

Мальчик недовольно оторвался от книги, которая оказалась романом маркиза де Сада «Сто двадцать дней Содома» и, быстро оглядевшись, ткнул пальцем в спины двух удаляющихся девушек.

Я поблагодарил парня, который уже снова с головой ушел в описания оргий и поспешил за юными созданиями. Уже почти нагнав их, я сообразил, что это те самые переростки, с которыми беседовала моя рыженькая.

Кстати, да вот и она. Я заметил прядь светлых волос, которая уже исчезала в кабине «форд-эскорта», пришвартованного напротив школы.

Не хило живут ночные бабочки в нашем городке, не хило. Пожалуй, тогда в казино я недооценил степень респектабельности этой шлюшки.

– Прошу прощения, – сказал я как можно нейтральнее, поравнявшись с девочками, – но если вы Соня Швыдкова и Настя Мокроусова, то именно вас я и ищу. Поболтаете со мной минутку-другую?

Парочка тотчас же оглянулась с испуганной заинтересованностью.

– А что такое? – не без некоторого вызова осведомилась та, что выглядела позврослее. – Ну я Швыдкова, и что дальше?

«Ага, эта здесь главная, – решил я, изучающе посматривая на девицу, пока говорил свой спич. – А вторая как бы при ней».

Соня Швыдкова была довольно худеньким созданием а ля Никита из французского боевичка. Выглядела она довольно взросло и водку в комках ей наверняка продали бы без секунды сомнения в ее совершеннолетии.

Девчонка смотрела на меня так, как будто оценивала и облизывала одновременно.

– Я старый… – тут Соня слегка улыбнулась, – старый знакомый деда вашей одноклассницы Нины Соколовой. И мой разговор будет касаться несчастья, которое с ней произошло…

– Мы-то тут при чем? – пожала плечами Настя. – Сама кашу заварила, пусть сама и расхлебывает. И не надо нас путать в это дело.

При этом Настя посмотрела на подругу, как бы спрашивая Соню, верно ли она выразилась.

– Вот именно, – поддержала ее Швыдкова. – А если у вас есть что сказать, идите в милицию, там с вас снимут показания. А нам пора.

– Я как раз собирался в милицию, – нежно сказал я. – Но решил сначала переговорить с вами.

Разумеется, я блефовал. Но мой прием сработал и девушки чуть поумерили прыть.

Мокроусова слегка задумалась, уставившись в одну точку, и начала невзначай почесывать себя за плечо. Выглядела она при этом абсолютной дурой. Все-таки, несмотря на вполне сформировавшуюся женскую фигуру, лицо у нее было самое что ни на есть детское.

Соня же, напротив, стала пританцовывать на месте, скрещивать ноги и как-то подергиваться. Обычный истерический тип для брюнетки с лисьей мордочкой и стервозным выражением глаз. У моей покойной жены бывали такие подруги, да и в «Вакцине» подобные существа нередко попадались среди лаборанток.

– В ногах, как говорится, правды нет. Но правды нет и… В смысле, давайте-ка присядем где-нибудь и немного поговорим, – предложил я. – Вас устраивает вон то кафе? Кажется, там подают американское мороженое.

Настя Мокроусова уже хотела было согласиться и даже чуть подалась вперед всем корпусом, но Соня резко ответила сразу за обеих:

– Не устраивает. Говорить будем здесь и никуда не пойдем, – отрезала она.

При этом юная Швыдкова сморщила губы в некое подобие светской улыбки. Получалсь у нее это на редкость отвратительно.

– И вообще нам говорить не о чем, – быстро затараторила она. – Вы кто Нине?

– Я же уже сказал, – терпеливо напомнил я, – знакомый ее деда.

– Ах знакомый! – как бы разочарованно покачала головой Соня, – Это еще, между прочим, надо установить. Вдруг вы вообще неизвестно кто? Заведете нас в кафе и там изнасилуете. Правда, Насть?

Подруга с готовностью кивнула. Такая перспектива – я распластываю Соню и Настю на пластмассовых столах в «Баскин-Роббинсе» и яростно совокупляюсь одновременно с обеими при большом скоплении народа – казалась ей вполне вероятной.

Швыдкова слишком уж горячилась и явно торопилась отразить мое еще не начавшееся нападение – отнюдь не сексуального характера – традиционным женским способом: молоть чепуху, по возможности не прерываясь и не давая собеседнику вставить слово.

– Значит так, мы с Настей всю правду где надо рассказали и свой гражданский долг – правильно я говорю? – выполнили. Так мне мент и сказал. А что, по вашему, врать было надо?

– Нет, но…

– Вот и нечего связываться со всякими, – тараторила Соня. – Такая тихоня, видите ли, ангелочек, и трахается втихомолку с сантехниками!

– Так сколько же их было, этих сантехников? – улыбнулся я.

– Сколько надо, столько и было, – отрезала Соня. – Правильно я говорю, Насть?

– Точно, Сонька, – кивнула ее подруга. – Это все из-за Дениса.

– Какого Дениса? – тут же навострил я уши. – Ну-ка, ну-ка, давайте разберемся.

Судя по реакции Сони, я попал в самую точку. Швыдкова перестала вертеться и, сделав строгое лицо, взяла Настю под руку.

– Так, нам пора, – резко заявила она. – Мы немедленно уходим, и говорить нам больше с вами не о чем и незачем, только впустую трепаться.

Сделав несколько торопливых шагов, – неповоротливая Настя едва успевала за ней, Соня обернулась и на всякий случай добавила:

– И не предлагайте нам денег, пожалуйста. Мы все равно не возьмем.

Можно подумать, я предлагал! И можно подумать, они бы действительно не взяли!

Я задумчиво смотрел на удаляющиеся фигурки девушек и в моей башке крутились всякие-разные мысли, которые, если суммировать, можно было выразить одной фразой:

«Ее топят».

Вопрос: кто и почему?

Ответ: посмотрим.

В конце концов, у меня впереди еще полтора выходных, так что я могу использовать их по своему собственному усмотрению.

Продолжая размышлять в том же духе я неторопливо вел «феррари» по улице, упирающейся в школу. Через сто с небольшим метров моим глазам предстала на редкость любопытная картина, лишь подтвердившая мои подозрения в то, что что-то тут нечисто: посреди тротуара разъяренная Соня Швыдкова орала на осунувшуюся Настю и даже пару раз съездила той по щекам. Очевидно, это было расплатой за вырвавшуюся у Насти фразу про виноватого во всем Дениса.

«Действительно, зачем деньги предлагать? – подумал я про себя, – И так все ясно».

Насчет «все» – это я немного преувеличил. Пока мне было лишь понятно, в каком направлении и когда следует двигаться дальше.

А именно – сегодня же вечером в казино «Желтый попугай».

Я намеревался отловить там рыженькую – сердце вкупе (в двухместном купе) с разумом подсказывали мне, что это роковое создание, водящее странную дружбу со старшеклассницами, непременно там появится.

Либо я ничего не понимаю в людях, а это не так. Если рыжая там работает – то она должна быть на своем рабочем месте. Если она испугалась меня – то тем паче должна быть там, чтобы попробовать выяснить, какого хрена я сую свой нос в это дерьмо.

Наконец, если рыженькой не окажется в казино – это тоже результат. Значит, она настолько испугана, что прогуливает работу.

В любом случае разыскать эту деваху тем или иным способом для меня не составит чересчур уж большого труда. Потому что нам, как пелось раньше и кое-кем поется до сих пор, нет преград ни в море, ни на суше. Не знаю, как насчет тех, кто до сих пор все это распевает, а насчет меня – в самую точку.

Едва я парканулся у заведения, как к моему «феррари» подваливает молодой человек и, облокотившись на дверцу, осведомляется, я ли я?

– Вы не ошиблись, – заверил я юношу, слегка оттирая его от машины – мне показалось, что он с излишним любопытством изучал салон моей тачки.

– Шикарно! – с восторогом уставился он на меня. – Просто класс!

И, не обращая внимания на мою вопросительную рожу, усаживается на сиденье.

– Спасибо, что похвалили моего четвероногого. Мне, как наезднику, это очень приятно. Могу подарить вам календарик на следующий год со спортивными машинками, – съязвил я.

– Нам надо поговорить, – решительно заявил молодой человек.

– Вы полагаете? – слегка удивился я. – Что ж, давайте попробуем.

Юноша был лет двадцати или чуть меньше – с орлиным взглядом, римским носом и голубыми глазами. Короче, местный Голливуд.

– Я – друг Нины Соколовой, – со значением сказал он. – Представляться мне не хотелось бы, так как ситуация не совсем обычная…

– Можете и не представляться, – хмыкнул я. – Вас зовут Денис, так ведь?

Юноша чуть дернулся в кресле. У него был такой вид, словно он собирался поцеловать девушку и уже прикрыл глаза, а к его губам поднесли два оголенных проводка с напряжением этак вольт в тридцать.

– И это именно из-за вас, как кое-кто считает, у девушки неприятности, – продолжал я свою психическую атаку на Дениса.

– Откуда вы меня знаете? – произнес он крайне настороженно.

– Цыгане в родне были, – спокойно ответил я. – Гены периодически дают себя знать. Подчас и сам не рад, да куда же деваться!

– Вы шутите, да? – парень смекнул, что над ним подсмеиваются.

– Какие уж тут шутки, – вздохнул я. – А у вас цыган в роду не случалось?

Денис молча смотрел мне в глаза, не собираясь отвечать на идиотский вопрос.

– Нет? Вы уверены? – переспросил я. – Тогда откуда вам, мой юный друг, стало известно, что сегодня я буду в казино?

$ 3

– Мне проболталась Оля Данилевич, – сказал Денис после минуты молчания.

– А это кто у нас будет? – полюбопытствовал я появлению нового персонажа.

– Блядь здешняя, – просто ответил мальчик. – Думает, что вы тут ее искать будете. Какое самомнение, правда? Она вообще чересчур много болтает. Как все рыжие. Когда-нибудь доболтается.

– Да, с рыжими это случается, – неопределенно промолвил я.

Мы с парнем словно скакали друг возле друга на ринге, не решаясь обменяться серьезными ударами и лишь изредка обменивались короткими тычками.

– Ведь вы же хотите помочь Нине? – Денис, кажется, решил «раскрыться», если продолжать употребление боксерской терминологии.

– А об этом ты откуда знаешь? – снова спросил я как можно ласковее.

– Не ска-жу, – поднял на меня глаза Денис. – И давайте не будем темнить. Я просто хотел узнать, можно ли ей вообще чем-нибудь помочь.

– Тогда я тебе тоже ничего не скажу, – улыбнулся я. – Если еще поживем, то что-нибудь увидим. Такой вариант тебя на сегодня устраивает?

Сказать мне на самом деле было нечего, но как показывает мой опыт, банальность насчет жизни и зрения всегда себя оправдывала.

– В любом случае, мне уже пора, – подытожил я. – Будь так добр, Денис батькович, вывались аккуратненько из моей колымаги.

Парень вылез из машины, но явно не собирался оставлять меня в одиночестве.

Я уже решил влить в него тройку-другую коктейлей, чтобы развязать парню язык, как вдруг ситуация сама собой резко переменилась.

Заметив кого-то за моей спиной, Денис как-то замялся и процедил:

– Ну, раз так, я пошел.

На самом деле он никуда не пошел, а вильнул за угол здания, – оттуда не просматривался вход и присел на барьер, воткнув себе в зубы шведский коричневый «пойнт» – попсню с ментолом из сигарных обрезков.

Засада Дениса была отчетливо видна мне в боковое зеркальце «феррари», которое я сосредоточенно протирал перчаткой.

Дождавшись, пока объект, который заставил скрыться Дениса, пройдет мимо меня, я спокойно завершил свои манипуляции с зеркалом и двинулся вслед за этими людьми – Дениса спугнули двое мужчин, направлявшихся в казино. Я заметил, что парень внимательно проводил их взглядом, не покидая своего укрытия.

Я решил не вламываться сразу в круглый зал казино (Что, бляди?! Не ждали?! Где рыжая?!), а для начала осмотреть помещение, чтобы разыскать этих типов, на появление которых так среагировал мальчишка.

Здание бывшего научно-исследовательского института уже лет пять представляло собой своего рода комбинат наслаждений – первый этаж был отведен под казино «Желтый попугай», на втором размещался ресторан, а под самой крышей был расположен концертный зал, в который время от времени затягивали столичных именитых знаменитостей, у которых возникали финансовые проблемы и, чтобы поправить свое положение, они были готовы лететь хоть к черту на рога. Я имею веские основания полагать, что мой родной город Тарасов вполне отвечал этому определению.

Проходя через ковровый холл – с площадки центральной лестницы просматривалась стойка бара в казино – я отметил, что табурет рыженькой пуст и решил заглянуть в «Попугая» чуть позже.

Не было в казино и той парочки, которая спугнула Дениса. Поскольку до представления в концертном зале еще оставалось довольно много времени, я рассудил, что искать этих двоих следует в ресторане.

Зато мне попался Усольцев.

Завидев меня, Глеб немедленно изобразил бьющее через край радушие и чуть ли не под руку проводил меня в ресторацию, тараторя по пути о привилегиях, которыми пользуются обладатели знака почетного гостя – скидки на концертные билеты, дополнительный десерт в ресторане и последняя фишка в казино в случае проигрыша – все блага исключительно за счет заведения.

– Лучший столик, – шепнул Глеб Усольцев метрдотелю так, чтобы я услышал, – обслужить по полной программе, люкс с плюсом.

Мог бы и не шептать. Можно подумать, что тут меня не знали…

Ага, вот и эти ребята.

Высокий, в котором я признал паразита Артамонова, сидел ко мне лицом. Второй демонстрировал мне лишь свою сутулую спину. Артамонов о чем-то оживленно разглагольствовал, то и дело наливая себе и соседу «смирновской».

Этот тип с свое время вовремя подостлался под нужным человечком, дав на время использовать свою спину как ступеньку, по которой человечек поднялся в местное правительство и намертво рухнул в кресло, созданное специально для его задницы.

Артамонов же был впоследствии обласкан, хотя поговаривали, что ему слегка недодали. Что, на мой взгляд, совершенно правильно – у сверчков есть свое штатное расписание и количество шестков ограничено.

Сутулая спина тоже была мне почти знакома, но лица владельца этого живого вопросительного знака я никак не мог рассмотреть.

Я спокойно восседал за столиком, прихлебывая бочковое французское вино (не в обмен ли на нашу скудную нефть завозят сюда эту кислятину?) и просматривал сегодняшние газеты, краем уха – правого – прислушиваясь за разговором, который становился все оживленнее с каждой выпитой рюмкой.

Наконец, сутулый стал медленно, но верно повышать голос. Мужики явно не сошлись во взглядах на какой-то пункт и с каждым новым аргументом Артамонова, сутулый прибавлял громкость.

– Ограду поставили, – увещевал своего собеседника Артамонов, подливая «смирновской», – градостроительное заключение получили…

– Ты ж еще землеотвод не оформил, – почти кричал сутулый. – Какое к свиньям заключение?! Ты что мне лапшу на уши вешаешь?

На крики стали недовольно оборачиваться посетители. К столику уже спешил метрдотель.

– Я завтра с утра иду в районную администрацию и пусть всех на хрен разгоняют! – кипятился сутулый. – А от тебя я такой поганки не ожидал.

– Господа, – зашептал метрдотель, склоняясь над столиком, – ну, выпили, так ведите себя культурно. Зачем так громко?

– Уже все, – успокаивал его Артамонов. – Мы заканчиваем. Я, во всяком случае.

Он поднялся со стула и, похлопав соседа по плечу, направился к выходу. Сутулый остался за столиком и стал мрачно допивать остатки водки.

Я еще немного пошуршал газетами. На первых полосах было интервью с новым главным ментом Тараканенко; поговаривали, что он удачно совмещает в себе качества военного и администратора, а также является одновременно работоголиком и алкоголиком.

О том, что его назначению способствовал серый кардинал местных силовиков Виталий Мясоедов, разумеется умалчивалось, хотя я бы предпочел увидеть в прессе материал именно о нем. Но Мясоедов был тщательно скрываемой от народа фигурой и я даже ни разу не видел его фото, не говоря уже о личном знакомстве.

Сутулый, между тем, кажется, уже превысил свой алкогольный потолок и теперь силился встать из-за стола. Это удалось ему только с третьей попытки.

– Завтра же с утра… К Сидоренке… Прям так ему и скажу…

«Ага, значит, он направляется во Фрунзенскую администрацию, – сообразил я. – Не завидую мужику, там ставки очень высокие. Причем, на все».

Я вылез из-за стола и прошествовал в кабинет дирекции ресторана.

– К вам Делец, – услышал я из-за неплотно притворенной двери доклад секретарши.

Само собой, главный оказался на месте и свободен.

Я похвалил его импорт и попросил прислать мне бочечку для более основательной пробы.

Между делом я заметил:

– Французские напитки всегда отличались особым свойством – можно пить сколько угодно, не пьянеть, а потом трудно двигаться. Кстати, у одного вашего клиента, кажется, проблемы с кооридинацией. Он сидел неподалеку от меня, такой разгоряченный… Не освежите ли мою память, отягченную соком с эльзасских виноградников – ваш метрдотель наверняка знает, как его зовут…

Поставленная мной проблема была решена в считанные секунды. Я получил то, что хотел и, сделав маленький взнос «на развитие», принятый с благодарностью, стал спускаться по лестнице.

Мне навстречу, как вихрь, пронеслось некое молодое существо неопределенного пола в чудовищном гриме. Кажется, это все же был мужчина, облаченный, правда, в широкий халат. Он едва не мазнул меня полой своего одеяния по лицу, но я вовремя успел посторониться.

«Наверное, что-то концертное, – решил я, – да-да, помнится, Плешаков как-то говорил мне, что в клубе планируется что-то этакое-необычное…»

Я едва не потерял из виду Завадского – так именовался сутулый. В данную минуту представитель местного мелко-среднего бизнеса уже направлялся к выходу. Его бережно вели под руки недовольные охранники. В их задачу входило транспортировать упившегося посетителя за порог, а там пусть добирается как знает.

«Интересно, входит ли в пакет прав почетного гостя транспортировка бесчувственного тела домой за счет заведения? – мелькнула у меня мысль. – Если нет, надо посоветовать внести в протокол».

Завадский стоял, держась за дверь и прочищал легкие северо-восточным ветерком. Мысли его сейчас наверняка были в таком же беспорядке, как и кудри на голове. Я машинально пощупал свою тонзурку и остановился неподалеку от входа, достав телефон.

Когда я чуть повернул голову, меня ждало любопытное открытие – Денис по-прежнему оставался на своем наблюдательном пункте все то время, пока я прихлебывал винцо и пас спорящих выпивох в ресторане.

Теперь юноша с иронией смотрел на пьяного Завадского, который медленно, по стеночке, стал продвигаться куда-то влево.

Проводив взглядом удаляющуюся фигуру, Денис встал, отряхнул джинсы и, заметив, что я смотрю в том же направлении, что и он, презрительно хмыкнул.

– Дойдет? – кивнул я на выписывающего кренделя Завадского.

– А как же! – с готовностью ответил Денис. – Тут идти-то два квартала.

– Откуда у тебя такие точные сведения? – поинтересовался я.

Денис посмотрел на меня, словно на идиота и, пожав плечами, ответил:

– Так этой мой отец.

– Ах вот как, – пробормотал я. – Прошу прощения. Хотя, собственно, за что? С кем не бывает, правда? А если и бывает, то сын за отца…

– Вообще-то мы мало пьем, – серьезно сказал Денис. Обычно так говорят строгие мамы о своих нашкодивших чадах. – А здесь старик вообще чуть ли не в первый раз – тут же клубная система.

– То есть, твой отец пришел сюда с кем-то, – уточнил я.

– Ну да, – кивнул Денис. – Вот и нажрался в свинью. Черт, жаль тачки нет. Отец классно водит, даже когда на рогах.

– У Завадского нет своей машины? – слегка удивился я. – Это что, принцип?

– Какой там принцип, – отмахнулся Денис. – Позавчера бээмвуху сожгли прям перед домом. И вообще у него в последнее время проблемы.

– Бээмвэшку, говоришь? – повторил я, вспоминая его спор с Артамоновым.

– Не бээмвэшку, а бээмвуху, – зачем-то поправил меня Денис. – Все, мне пора, чао.

– Постой, – окликнул я его, видя, что парень направляется в сторону, противоположную траектории движения Завадского-старшего. – Ты что, предка не проводишь? По-моему, его надо подстраховать.

– Вам надо, вы и страхуйте, – ухмыльнулся Денис. – А у меня своих забот хватает.

Сказал и усвистел. Вот такая нынче пошла молодежь, господа хорошие. Племя младое, ни фига не знакомое и с гонором не по годам.

Я вернулся в игорно-концертный комплекс, соображая, что бы все это могло значить и каким таким боком относиться к проблемам Ю Вэ и его внучки.

Пока все персонажи группировались в странную цепочку: Рыжая-Настя-Соня-Нина-Денис-Завадский-Артамонов. Я решил, что замыкающие звенья, очевидно, стоит отложить на завтра, а вот с первым звеном в данной структуре мне до смерти хотелось пообщаться уже теперь.

Я присоседился у стойки и разговорил вислоухого бармена, с которым мы сошлись на сложном и двойственном, чтобы не сказать сильнее, впечатлении от французских вин этажом выше. Я дважды заказывал «хеннеси», уговорив бармена выпить со мной по маленькой.

Затем я достал бумажник и, продемонстрировав одну русскую пятисотенную, положил ее под донышко рюмки этого парня и спросил:

– Рыжая. Вчера сидела на этом табурете. Кто такая, где сейчас и что из себя представляет?

– Звать Ольгой, – отвечал по порядку бармен, пряча деньги, – Сейчас в сортире, путанка.

– Как она, ничего? – поинтересовался я, болтая в тюльпановидной рюмашке последний глоток коньяка. – Берет много или как все?

– Как все, – коротко ответил бармен. – Жалоб пока не поступало.

– Это замечательно, – рассеянно проговорил я, ловя периферийным зрением мелькнувший в проходе рыжий локон. – Это просто чудесно.

Сейчас она войдет и увидит меня. Довольно полного, еще молодого человека, у которого есть все, кроме волос на самой макушке. Этот человек сидит возле ее рабочего места и именно этого человека она испугалась сегодня днем возле школы, а потом стукнула сыну Завадского, что я буду сегодня вечером в казино.

Причем она была абсолютно уверена, что я буду здесь ее искать.

А это, в свою очередь, значит: она также была уверена в том, что факт ее встречи с Соней Швыдковой и Hастей Мокроусовой был не предназначен для посторонних глаз. Следовательно, я был для рыжей – опасен.

Получалось, что я пока что действовал по ее плану – действительно стал ее искать в казино. Так что теперь ход был за ней.

Она вошла, и, на какую-то долю секунды задержав на мне взгляд, едва кивнула головой и, сняв с вешалки свой плащ, медленно вышла из казино.

Я допил коньяк и, так же не торопясь, двинулся за ней следом.

Мы шли сначала по шумной центральной улице, ведущей к казино, потом свернули на более тихую, по которой почти не ездили автомобили. Расстояние между нами не превышало пятидесяти метров и за все время нашего путешествия рыженькая оглянулась от силы два раза, словно бы проверяя, не потерялся ли я.

Переходя дорогу, она даже слегка замедлила шаг, чтобы между нами не увеличился разрыв и так же спокойно продолжала свой путь, когда удостоверилась, что я перешел на ту же сторону улицы.

Я решил, что еще пять минут, и я ее догоняю. Мне стала надоедать ее походка и олимпийское спокойствие, в котором пребывала эта особа.

Наверное, со стороны мы должны были бы смотреться для немногочисленных прохожих как традиционная для больших городов парочка – дамочка легкого поведения и увязавшийся за ней постаскун.

Как ни странно, в эти минуты я абсолютно не ощущал какой-либо тревоги, хотя разумом прекрасно понимал, что меня хотят завлечь в ловушку, где уже подготовлена какая-нибудь сволочная пакость. Но – чем дальше в лес, тем толще партизаны – я был настолько поглощен азартом охоты, что на некоторое время потерял осторожность и приглушил инстинкт самосохранения.

Мне нравилось, что я, Сергей Паратов, президент «Ледокола», просто иду по улице. Мне нравилось, что я, наконец-то, выпал из привычной обстановки. Я не контролирую очередные поставки продпродуктов на наши базы, не консультирую директоров своих подразделений, не затянут по уши в очередную тяжбу с чиновниками.

Я стал в эту минуту не совсем собой и, в то же время более собой, чем в те часы, что я нахожусь в директорском кресле.

«А не расширить ли мне фирму на какое-нибудь частное детективное агентство? – улыбался я про себя, бредя по аллее с тусклыми фонарями, ведомый, словно маяком, рыжими космами шагающей впереди Ольги. – А в анкетах в графе „хобби“ буду писать „частный сыск“.

О, ч-черт!

Погруженный в неожиданные для себя самого мечты и смакуя неведомые ранее ощущения, казавшиеся не менее сладкими, чем хороший бенедиктин, я внезапно обнаружил себя в полном тупике. Причем не в плане мыслей, а в плане физического передвижения.

Ольга умудрилась юркнуть куда-то вбок, сворачивая за угол, а я попал в узкий проход между глухой стеной дома и не менее глухим забором.

Этот неприятного вида аппендикс тянулся вперед на двадцать – двадцать пять метров и заканчивался не менее безрадостно – высокой железной стеной гаража, фасад которого выходил на соседнюю улицу.

Только я повернулся, чтобы выбраться из этой западни, как мне в глаза ударил яркий до омерзения свет автомобильных фар.

Это был пожарник, как наш остроумный народец прозвал «мицубиси» марки Pajero.

Машина двигалась медленно, печально, но совершенно неотвратимо. Я был вынужден отступать, пятясь как каракатица в детском стишке, пока не уперся спиной в железную стену гаража.

«Пожарник» припер меня к железной панели почти вплотную. От бампера автомобиля до моего живота оставалось от силы пять сантиметров.

Я в который раз пожалел, что не сбросил дополнительный вес. Впрочем, купить себе несколько секунд дополнительной жизни – это не так уж и принципиально – автомобиль уже почти припер меня к гаражу. Я даже не сообразил, что минутой раньше еще мог бы вспрыгнуть на капота «мицубиси» и хотя бы попытаться перелезть на гараж. Хренушки, теперь поздно рыпаться…

И тут эта тварь остановилась. С садистскими наклонностями у водителя все было в норме.

Он держал ногу на тормозе не больше секунды, но этот отрезок времени показался мне вечностью. Затем он слегка подал вперед.

Мой живот немного спружинил и начал липнуть к позвоночнику.

«Ах ты не хочешь меня убивать?! – со злобой подумал я, – так получай же!»

Я с трудом просунул руку в карман и вынул оттуда фляжку с виски. Быстро отвернув пробку, я с олимпийским спокойствием вылил ее содержимое на капот автомобиля и, поднес к внушительной лужице огонек зажигалки.

Коллекционный виски весело вспыхнул синим пламенем и огонек заплясал по краске, отражаясь в лобовом затененном стекле.

Сквозь пламя водитель мог видеть мою физиономию, расплывшуюся в довольной улыбке. Выражение его лица для меня, к сожалению, осталось неведомым, но я предполагал, какая гамма чувств на нем сейчас отражается.

Автомобиль немедленно дал задний ход и пулей вылетел из тупика, сверкнув мне в рожу напоследок своими фарами. Быстро развернулся и погнал себе по родному городу с ветерком до ближайшей подворотни, где шофер сможет загасить пламя.

Номера «мицубиси» я, разумеется, не разглядел. Во-первых, мешал свет фар, во-вторых, если честно, было просто не до того.

Я стоял, мокрый как чувствительная школьница после индийского кинофильма – и поплакала, и кончила. Влажная рубашка, казалась, уже навек срослась с телом и просолилась от пота.

Поскольку виски был израсходован, в первом же комке я купил 0,25 омерзительнейшей осетинской водки и выпил пластмассовую бутылочку прямо у ларька, пока продавец отсчитывал мне сдачу. Половину я выхлебывал как божественный нектар, на второй уже пришел в себя и с трудом проглотил остатки.

– Какая же сука меня помиловала?! – прошептал я едва слышно. – Не прощу!

На следующее утро, проснувшись гораздо раньше обычного, я позвонил в школу, где обучалась Соня Швыдкова и выяснил, во сколько в этот день начинаются занятия. У меня в запасе оставался еще час. Я пролистал телефонную книгу, и, найдя единственную фамилию Швыдковых, решительно набрал номер.

Мне ответил заспанный девчачий голос.

– Доброе утро, – со значением произнес я. – Ты уже наверняка поняла, кто это говорит. Я запомнил твои глаза, когда ты сказала, что не надо предлагать вам деньги. Я этого и не делаю. Я предлагаю деньги не вам обоим, а только тебе. За то, что ты со мной поговоришь, я хорошо заплачу. Пятьсот долларов на дороге от дома до школы не валяются.

– Ну, я прям не знаю… – отозвалась Соня. – Конечно, было бы неплохо…

– Где? – четко спросил я.

– Давайте сегодня вечером… Скажем, за Ледовым дворцом в десять, – голос Сони стал чуть более оживленным, когда она услышала названную мной цифру.

– Идет.

– Только никому не говорите! – добавила Соня и повесила трубку.

Пролистнув газетки, я обнаружил, что Ледовый дворец по воскресеньям устраивает дискотеки и всякие там рэйв-шоу-парти.

Обозрев себя в зеркале, я решил, что как ни прикидывайся – в смысле прикида – все равно за рэйвера не пропрешь. Если даже себе представить, что некий дядя влип в это дело с головой на четвертом десятке, то это все равно провоцировало по меньше мере два вопроса.

Все ли у него в порядке с головой? И не имеет ли он некоей тайной цели, посещая подобные мероприятия? А именно – скинуть несколько лишних килограммов, дрыгаясь ночами напролет на дискотеках.

Нет, пожалуй, не стоит тратить силы на обоснование своего присутствия на дискотеке. В крайней случае я смогу сойти за обслуживающий персонал.

Круглая коробка Ледового дворца стояла неподалеку от дешевой двенадцатиэтажной гостиницы, где, само собой, и селились приезжавшие на всякие разные товарищеские матчи иногородние спортсмены.

Подходя к здания, я не мог не вспомнить, как на самой заре демократической эпохи, в краткий, но незабываемый период активизации экономических реформ один деятель, используя свой либеральный имидж едва не подгреб под себя все гостиничное хозяйство в городе.

В газетах тогда разгорелся скандал. Указывались крохотные суммы, за которые оный деятель намеревался приватизировать гостиницы, а заодно и ледовый дворец. Что-то вроде ста – двухсот рублей в ценах тысяча девятьсот девяносто второго года.

Короче, деятелю дали по рукам, обломали его на выборах не только в верхнюю-нижнюю палаты, но и в облсовет, а гостиницы заодно с ледовым дворцом были приватизированы его оппонентами за ноль рублей ноль копеек, причем демократическая пресса об этом не обмолвилась ни словечком.

На часах было без двадцати, когда я приблизился к центральному входу.

Десяток скучающих милиционеров прохаживались вокруг да около, поигрывая дубинками-демократизаторами и оценивающе обозревали толпящуюся у кассы молодежь. В этом непритязательном заведении были свои представления о фэйс-контроле и периодически к машине двое молодцов оттаскивали какого-нибудь юнца, который уже был не в силах передвигаться самостоятельно, не говоря уже о том, чтобы отплясывать под грохочущее техно.

На всякий случай я обошел здание вокруг с намерением изучить диспозицию встречи, которая должна была состояться уже через четверть часа.

Круглый дворец был с фасада гораздо более благообразным, нежели с тыла. Собственно, там располагались какие-то замшелые фонтанчики, прекратившие функционировать явно не в этом году и довольно внушительная помойка с десятками переполненных всякой гадостью мусорных баков, возле которых кормились толстые коты.

Именно здесь и должно было состояться свидание с Соней. Заготовленные полштуки баксов лежали у меня в правом заднем кармане, столько же и еще полстолько – на всякий случай – в левом.

Я вернулся ко входу. И едва не столкнулся с Денисом Завадским, который куда-то целенаправленно шествовал вместе с каким-то худым типом довольно смурного вида. Мне показалось, что я где-то раньше встречал этого человека, но где именно, вспомнить навскидку не смог.

– Вы? Здесь? – удивленно и слегка иронично поднял брови Завадский-младший.

Я немного втянул живот и нахально ответил:

– Как видишь. А ты тоже, как я понимаю, решил немного поразмяться?

– Что вы имеете в виду? – тотчас же нахмурился Завадский.

– Ну… потанцевать, все такое, – пояснил я.

– Здесь?! – Денис ткнул пальцем в здание Ледового дворца.

На его лице проступила смесь ужаса и брезгливости. Кажется, мой невинный вопрос его не на шутку оскорбил.

– Ну да, а что?

– Не-е, я на эти корчи не хожу, – снизошел Завадский до пояснения своей позиции по этому вопросу. – Это же фарш чистой воды.

– Как-как? – переспросил я.

– Дешевка, – снисходительно обронил Денис. – Тут кто? Школьницы, гопники да нищие студенты-первокурсники. Это не мой уровень.

– Ах во-от как? – уважительно протянул я. – А где же твой уровень располагается, разрешил полюбопытствовать?

Но Завадского уже тянул за рукав его спутник, явно куда-то торопившийся.

– Все, мне пора, – отрезал Денис, но не удержался, чтобы не приколоться напоследок. – А вас-то сюда каким ветром занесло?

– А у меня тут свидание, – честно ответил я.

Денис округлил глаза и покачал головой. Наверняка я казался ему старым пердуном, который может в этой жизни думать только о деньгах.

– Что ж, желаю весело провести время, – похабно улыбнулся он напоследок и исчез в толпе.

Я глянул на свои «радо» и поспешил на помойку – до встречи оставалось всего-ничего.

Так, моя информаторша пока не объявилась. Я мудро решил не повторять недавней ошибки и остановился неподалеку от железных ворот, отделяющую помойку от остального мира. Тянущиеся впереди баки были обнесены панцирной сеткой, которая с одной стороны прилегала к задней стене хозяйственного корпуса Ледового дворца, а с другой выходила к исчахшим невесть когда фонтанам.

Внезапно послышался тихий свист. Я вгляделся и различил стоящую у третьего от меня бака субтильную женскую фигурку.

– Не свисти, денег не будет, – произнес я, приближаясь к ней.

– Как не будет? – нахохлилась Соня. – Вы что, не принесли? Я так не играю.

– Да принес я, принес, – успокоил я ее, – просто примета такая.

Девчонка была явно не в своей тарелке, поминутно вертела головой и сучила ногами, как будто решила устроить на помойке дискотеку явочным порядком для себя одной. One girl show, так сказать.

– Давайте, – протянула она руку.

Я вынул свернутые купюры и показал их Соне.

– Видишь ли, когда я был молодой и глупый, то однажды дал денег мужику, который взялся вернуться через пять минут с бутылкой водки, – с улыбкой проговорил я. – Это было на одном грязном вонючем вокзале в таком же грязном и вонючем городке. Я прождал мужика с полчаса и остался без водки и без денег. С тех пор я плачу вперед только тем людям, в которых я уверен хотя бы на семьдесят пять процентов. Ты, солнышко, уж извини, к таковым покамест не относишься. Так что давай сначала выкладывай, что у тебя припасено такого, за что я могу заплатить указанную тобой сумму, а я прикину, стоит ли это того.

Соня немного помолчала. Девка продолжала пританцовывать на месте, прикусив добела нижнюю губу. Уходить просто так ей явно не хотелось.

– О, придумала! – прищелкнула она пальцами. – Давайте найдем компромисс.

Я на всякий случай посмотрел у себя под ногами. Компромисса не наблюдалось и я лишь пожал плечами – попробуй, мол.

– Вы даете мне половину суммы, а я говорю вам половину того, что хотела сказать, – предложила Соня. – Если это покажется вам интересным, вы добавляете остаток и я продолжаю. Идет?

– У меня бумажки по сто, – пошутил я, – пополам одну порвать, что ли?

Но увидев отчаянные глаза Сони, которая всерьез восприняла мои слова, протянул ей триста.

Та быстро пересчитала, для верности послюнявив палец и, удостоверившись, что все правильно, выпалила торопливой скороговоркой:

– Значит, так. Нам заплатили, то есть пообещали, что заплатят. А дали только часть. Когда пришли за остальным, говорят: получили по сто баксов и хватит, гуляйте, девочки. Какие подонки, правда ведь?

– Ужасно, просто кровь в жилах стынет, – поддакнул я. – И что дальше?

– Они торгуют наркотиками и ЛСД и она его не убивала. А мне они не доплатили, хотя и обещали. Иначе бы я не пришла. Должна же я как-то постоять за себя!

Я тяжело вздохнул и тихо попросил ее:

– Не надо волноваться. Не надо говорить «они», «она». Расскажи что ты хочешь и можешь рассказать и не канифоль мне мозги.

– Двести баксов! – непреклонным тоном потребовала Швыдкова.

Я швырнул ей две сотни, которые она умудрилась поймать чуть ли не на лету.

– Вы не знаете, чем я рисковала, придя на встречу с вами. Тут между прочим, опасно стоять, – озабоченно проговорила она, пряча деньги. – Извращенцы всякие толпами шляются…

– Маньяки опять же… – подхватил я ее фразу. – Ты будешь говорить или нет?

– В общем, я их всех видела! – загробным шепотом произнесла Швыдкова.

Тут я слегка выматерился себе под нос.

– Тебя в школе учили связно излагать свои мысли? – повысил я голос. – Кто кого не убивал? Кто торгует наркотиками? Кого ты видела?

– Нинка не убивала козла этого, сантехника, – с готовностью подтвердила Соня.

– Уже лучше, – похвалил я ее, – а кто торгует наркотиками, Нина или Завадский?

Тут Соня, и без того поминутно вертевшая головой из стороны в сторону, стала срываться на крик:

– Вы ничего не поняли! Как же вы – такой крутой, а такой тормоз?!

– Какой есть! – закричал я в ответ. – Ты будешь отвечать или нет?

Я достал еще одну сотенную купюру и предупредил:

– Эта последняя.

Девка решила посмотреть ее на свет, сначала убедилась в наличии вертикальной полосы и водяных знаков, но этого ей оказалось мало и Швыдкова стала проверять, играет ли черно-серо-зеленым клякса в правом нижнем углу.

– Ау, – окликнул я ее. – Я ведь жду, между прочим. Мы остановились на наркотиках.

– Ну да, – включилась в реальность Соня. – Значит, дело было так…

Выстрел отбросил ее к панцырной сетке в прогал между мусорными баками.

Девочка пролетела с полметра, широко раскинув руки. Ее растопыренные пальцы посшибали громоздящиеся на самом верху емкостей картонные коробки, которые с глухим стуком посыпались на землю. Коты мгновенно прыснули в разные стороны с недовольным мяуканьем.

Швыдкова ударилась спиной о загородку и стала медленно оседать вниз, сползая к земле с каждым выдохом. На ее лице застыла гримаса удивления, а рука, сжимавшая купюры с портретом Франклина, разжалась и зеленые бумажки посыпались на асфальт, угодив в кучу дерьма, оставленную какой-то собакой и лужицу блевотины.

$ 4

Я одним прыжком подскочил к умирающей и нагнулся над ней.

Бледные губы Сони отчаянно шевелились, словно она хотела что-то произнести.

– Деньги… дайте мне еще денег, – через силу прошептала она.

Я лихорадочно полез в задний карман и быстро достал оттуда банкноту.

Счастливая Соня, выхватив у меня стодолларовую, скомкала ее в кулаке и, поманив меня пальцем, чтобы я склонился еще ниже, смогла сказать еще два слова:

– Желтый… попугай…

– Вот черт! – выругался я, распрямляясь.

Вечно эти бабы тянут резину до последнего! А потом все равно найдут способ увильнуть от прямого и откровенного разговора!

Я был озлоблен до предела. Словно из чувства противоречия, во мне проснулся охотничий азарт.

«Паратов, – сказал я себе, а вернее, осознал в какое-то мгновение, – если уж ты ввязался в это дело, то будь добр, разберись в нем до конца и не бросай начатое на полдороге. Это же не в твоих правилах!».

Я завертел головой по сторонам, пытаясь хотя бы выяснить место, откуда был произведен выстрел. Ага, похоже, где-то здесь – между решеткой, отгораживающей здание от помойки, был небольшой проход и неизвестный вполне мог незаметно прокрасться сюда и засесть за каким-нибудь из квадратных баков.

«Господи, – сообразил я, – да он же до сих пор тут!»

Приближаясь к шеренге мусоросборников, я услышал мягкие прыжки.

Человек удалялся явно по направлению к окну, распахнутому на первом этаже здания. Сейчас он юркнет внутрь и тотчас же смешается с толпой.

Нет, черт побери, этого не будет! Я вконец разъярился и, расталкивая картонную тару, загромождавшую проход, устремился вслед за ним.

Не могу сказать, чтобы я хорошо бегал, но старая закалка боксера, футболиста и горнолыжника давала себя знать и я быстро преодолел разделяющее нас расстояния. Когда я уже подбегал к окну, этот тип еще только-только пролезал внутрь, я даже успел увидеть женский квадратный каблук, зацепившийся за шляпку гвоздя.

Ага, значит, это женщина.

«Ну и бабы пошли, прости Господи! – думал я на бегу. – Просто жуть берет: бегают, стреляют… В мое время такого не было…»

Когда я втискивался в оконный проем (карман пиджака зацепился за ту же шляпку и я услышал противный треск рвущейся ткани), то успел заметить мелькнувшую в полутьме коридора белую кофточку – довольно хороший ориентир при довольно плохом освещении.

Оказалось, что окно вело вовсе не в основную часть здания и, наскоро оглядевшись, я обнаружил, что нахожусь в хозяйственном отсеке Ледового дворца.

Запланированная дискотека шла уже полным ходом, но где-то там, в отдалении – сюда доносились только гулкие ритмичные звуки ударных и глухой топот сотен ног, отплясывающих нечто современное.

Я ринулся в направлении исчезнувшей кофточки как вратарь за летящим ему в верхний левым мячом. Разница, впрочем, была в том, что объект не летел в твою сторону а, наоборот, удалялся, а сходство – в страстном желании поймать эту гадость во что бы то ни стало.

Моя трасса пролегала через какие-то ветвящиеся коридоры и сквозные хозяйственные помещения.

По пути мне под ноги все время попадались какие-то дурацкие предметы, которые затрудняли и без того непривычный для меня темп погони.

То пустые ведра, целые и дырявые были разбросаны в произвольном порядке по диагонали пустого зала, то на полу громоздились горы спортивных матов, шибающих в нос запахом мокрой резины. Один раз мой каблук застрял в какой-то субстанции, очень напоминающей рисовый пудинг, но таковым, разумеется, не являвшейся – с какой стати, скажите на милость, неизвестные рабочие стали бы оставлять его на пороге, да еще и обмазывать им косяки?

«Дошутился, блин», – мелькнуло у меня в мозгу, когда я сшиб правым коленом стремянку, испачканную свежей краской, которая накренилась и, сложившись на лету пополам, с грохотом рухнула за моей спиной, разбив по мере падения пару-тройку круглых плафонов, которыми были утыканы стенки этого помещения.

Я вспомнил свое присловье, которое частенько употреблял к месту и не к месту – стометровку, мол, могу пробежать, но только за тысячу баксов.

Где же это было сказано, что за каждое пустое слово вам придется держать ответ?

Вроде бы, не в Уголовном кодексе, но что-то очень похожее… Ах да, в Евангелии…

Немаловажным плюсом во время гонки являлся тот факт, что мы бежали в нежилых помещениях, почти не заставленных мебелью. Пустота рождала эхо и я мог ориентироваться на местонахождение объекта по дробному стуку каблуков. Но и преследуемая мерзавка тоже слышала мой топот и могла ориентироваться в разделяющем нас расстоянии.

Наконец, впереди снова мелькнуло белое пятно ее кофты. Этот цвет подействовал на меня, словно красный – на обреченного быка на испанской корриде, и я поддал газу. В смысле – поднажал.

Что такое «второе дыхание» людям более-менее связанным со спортом или криминалом объяснять не надо, так что можете представить, как я воспарил духом, когда до этой бабы оставалось всего-ничего метров десять.

Я увеличил длину полупрыжков, которыми я передвигался последние несколько минут, сделал отчаянный рывок и, вытянув вперед лапу, попытался ухватить эту стервь сзади за воротник.

Рука скользнула, и оказалось, что я стискиваю в кулаке ее кофту.

Раздался страшный треск – словно два выстрела грянули одновременно.

Это разошлись по шву мои английские брюки, не предназначенные для такого рода спортивных упражнений, и порвалась ее батистовая кофточка.

Я судорожно дернул рукой и ухватился за ее лифчик, понимая, что сейчас упаду.

Впереди вновь замаячили высокие ведра с какими-то застарелыми помоями и я вынужден был резво взять в сторону, чтобы не рухнуть мордой в пластмассовые емкости с начертанным на них красной краской словом «полдник».

Девка, не будь дура, рванулась в другую сторону, лифчик, понятное дело, не выдержал и мы оба рухнули в разные углы комнаты – я поближе к двери, она напротив меня, упрятав голову в колени и закрыв ее руками сверху.

Я подскочил к ней и, не без труда разжав руки, схватил ее за подбородок и повернул лицом к свету, падавшему из-за приоткрытой двери.

Тут мне стало совсем плохо, потому что я ожидал увидеть все, что угодно, только не это.

Передо мной была София Ротару.

В эту минуту я не знал, что мне делать и позволил себе на секунду потерять ясность рассудка – то бишь впасть в прострацию.

Наверное, в тот момент я представлял собой довольно дурацкое зрелище – с вытаращенными глазами и полуоткрытым ртом.

Скорее всего я даже слегка высунул язык – а иначе как бы я смог прикусить его до крови, когда меня сзади ударили по голове?

…Я снова был маленьким мальчиком, который лишен полдника в пионерлагере. Я бродил возле столовой и сшибал сучковатой палкой головки у одуванчиков.

Сквозь мутные стекла я видел, как мои ровесники оттягиваются за столами, поливая друг друга компотом и кроша друг дружке печенье за шиворот. В холодном компоте наверняка плавают полуразложившиеся сухофрукты, а от печенья потом першит в горле.

Ну и пусть их, я лучше тут поброжу. Не больно то и хотелось вашего компота.

Тем паче, что радистка из радиорубки тайком показывала мне книжку, которая называется Мопассан и обещала дать ее мне сегодня вечером. При этом она смотрела мне прямо в глаза и у меня начинала чесаться шея – почему-то сразу становилось душно.

Из одноэтажного хозблока пахнет подгоревшей кашей… С танцплощадки расположенного поблизости дома отдыха доносится отдаленная музыка… Я порезался бутылочным осколком… Но почему кровь у меня во рту?..

Или мне уже двадцать?.. И я спьяну полоснул стеклом по губе, когда уже через силу высасывал на спор десятую бутылку жигулевского из ствола, перед этим неловко отбив у ней горлышко?..

Но тогда почему я лежу на холодной земле и кто-то теребит меня за рукав?.. Я заснул, добредая домой от друзей в сугробе и теперь меня повезут в трезвяк?.. Есть ли деньги, чтобы откупиться?.. Дадут ли позвонить знакомым по телефону?..

Господи, как болит голова!..

Стараясь не делать резких движений головой, я оперся на руки и, неловко перевернувшись, уселся на полу.

Наконец-то я окончательно очухался и врубился в окружающую действительность.

Пару раз фыркнув, словно купающаяся возле берега собака, которую неожиданно накрыло волной от проезжающегося вдалеке катера, я выплюнул изо рта какие-то шерстяные лоскутки, перемешанные с опилочками (на вкус – сосна) и произвел первоначальное сканирование ситуации.

При этом я не вертел шеей, а слегка поворачивался всем корпусом, потому что голова при малейшем же движении швыряла по всему организму огненные сгустки боли – казалось, будто мозги трутся о черепную коробку, которая ни с того ни с сего обросла изнутри наждаком. Более того, каждый бум-бум ударника отдавался в моей поврежденной тыкве пронзительным эхом, от которого хотелось зарыдать.

Надо мной наклонились двое – парень с красной повязкой на рукаве и какой-то тип, судя по остроносому рылу – из дискотечной администрации.

Я, очевидно, представлял из себя довольно любопытную картину – плотного сложения хорошо одетый мэн, сидящий на полу вонючей кладовки.

На морде у меня налипли опилочки-лоскуточки, брюки были частью в краске, частью в каком-то хозяйственном говне; из нагрудного кармана торчали мелкие долларовые купюры, сам пиджак был порван в нескольких местах, брюки разошлись по шву, так что пах вентилировался. С башки на лицо стекала кровь, а в правой руке был зажат кружевной лифчик – мой единственный трофей.

В двери уже заглядывали любопытные, так что я вынужден был пресечь появление посторонних.

– Вон! – рявкнул я в сторону двери, тотчас же вскакивая на ноги и приказным тоном обращаясь к обнаружившим меня людям. – Никого не впускать!

Эти двое просекли, что раз человек так себя ведет, то у него для этого есть кой-какие основания, и блокировали дверь своими телами.

Я проворно спрятал лифчик в карман и заявил:

– Тут у вас черт-те что творится! Охрана, называется!

– Сейчас… сейчас мы скорую… милицию… – бормотал администратор.

– Один здесь, один со мной на двор, – скомандовал я. – К черту скорую, и тем более милицию.

Ошеломленный таким напором администратор под руку отвел меня на задний двор, где некоторое время назад и разыгралась трагедия.

Здесь меня поджидал очень неприятный сюрприз – наверняка еще не остывший труп Сони Швыдковой исчез в неизвестном направлении.

Хотя, почему же в неизвестном? Я прошелся возле мусорных баков и, восстановив в уме здешний пейзаж получасовой давности, установил, что одного не хватает.

– Прощу прощения, – сунулся ко мне администратор, – такой инцидент… Мы обязаны как-то зафиксировать…

– Черта с два! – я так на него посмотрел, что остроносый тотчас же смешался.

Я показал ему свою визитку, сунул ему в руки смятую долларовую мелочь и настоятельным тоном потребовал:

– Никакого шума. Никакой информации. Никаких газет. Дело государственное. Вам ясно?

Тот послушно кивнул.

Когда мы вернулись, оказалось, что насмерть перепуганный дружинник все же вызвал «скорую», которая, действительно, приехала очень быстро. Хотя, не исключено, что она просто дежурила возле Ледового дворца, дожидаясь окончания дискотеки – в последнее время местные власти обязывали организаторов подобных мероприятий обеспечивать (и оплачивать) не только охрану, но и «карету».

Суетившийся около меня распорядитель дискотеки нагнулся и проговорил:

– Так вы будете писать заявление?

– Нет! – рявкнул я на него так, что у самого в башке забили свинцовые колокола. – Я не буду писать заявление. Оказывайте мне первую помощь и дело с концом.

Меня погрузили в «скорую» и через десять минут мне уже бинтовали голову в окрашенном белой краской кабинете травмпункта.

– Я выписываю вам больничный на четыре дня, – заявил доктор, – потом придете снимать швы. До этого времени вам необходимо соблюдать полный покой, иначе возможны осложнения.

– Домой отвезите, – устало попросил я, сминая больничный на глазах у врача и забрасывая его в урну с кровавыми харкотинами.

– А здесь вам не такси, – улыбнулся врач. – Здесь оказание первой помощи. Думаете, вы один у нас такой за выходные?

– Ну так вызовите мне скорую, или отнесите на руках, – предложил я. – Оплачу как за такси плюс двести процентов.

Врач не понес, но быстренько договорился с шофером из соседнего корпуса и через пятнадцать минут я уже валялся у себя на диване, мрачно глядя в зеркало.

Телефон, между тем, звонил, не прерываясь. Судьба мне слегка подгадила: я был замечен не кем иным, как Максом Треневым, главой транспортного подразделения фирмы, который направлялся с верной супругой за город для столь же неизбежных, сколь и ненавистных для него садово-огородных работ. Не совсем понятно, зачем при такой зарплате копаться в земле, очевидно, у его жены это сидело в генах. А не подчиниться ей Максим мог только в одном случае – если это затрагивало дела фирмы.

Это был как раз такой случай – увидев шефа, выводимого из травмпункта и усаживающегося в попутную машину, Максим немедленно бросил раздосадованную жену и связался по мобильнику с вице-президентом «Ледокола» Аркадием Гессеном.

Короче, через пять минут моя команда в полном составе встала на уши и была готова по первому же зову активизировать все наличные и финансовые силы, чтобы наказать неведомого обидчика – само собой, наша служба безопасности уже побывала в травмпункте и выяснила, откуда я был туда доставлен. Я кратко переговорил со всеми, разумеется, умолчав о подлинной цели моего визита в Ледовый дворец.

Служба безопасности доложила о готовности номер один; Гессен аж два раза звонил; Шерстобитов из водочного подразделения растерянным голосом предложил утешить чем-нибудь элитным из новых поступлений; продуктовая база прислала гору фруктов – витаминчики для пострадавшего; откликнулись также овощебаза, рекламный отдел и, само собой, главный по юридическим услугам.

Я вежливо, но непреклонно посылал всех догуливать выходные и твердо заверял всех, что ничего особенного не произошло и что завтра я появлюсь на работе.

Гессен – так тот сразу просек, что что-то тут не так. Аркадий предложил встретиться и все обсудить. Судя по его голосу, он был очень встревожен.

– Ты же понимаешь, что все, что относится к тебе, относится и к нашей фирме, – глухо говорил он. – Этого нельзя оставлять без внимания…

И это понятно – Аркадий знал меня не первый (и не десятый год) и, разумеется, соображал, что шефа просто так не съездят по кумполу на вшивой дискотеке, на которую он неизвестно по каким причинам поперся.

Закончив с переговорами я сам стал в одиночестве предаваться аналитическим упражениниям по осмыслкению происшедшего.

На первый взгляд, все было отвратно до предела – Соня мертва, мне сотрясли мозги, потеряны деньги, пусть и небольшие.

С другой стороны, все было не так уж и плохо: я остался жив, хотя вполне мог бы дополнить еще одним – собственным – трупом пейзаж мусорки.

Наконец, я все же немного сбросил лишнего веса за время бега и последующих треволнений – даже взвешиваться на буду, и так на глаз видно.

И, вдобавок, у меня кое-что есть в кармане. Я достал смятый лифчик и принялся внимательно изучать данный предмет дамского туалета.

Цвет – бурно-малиновый, степень поношенности – ниже среднего. Дешевое и линючее турецкое изделие явно не первой свежести.

И, что самое главное, изнутри эта хреновина была снабжена аккуратно наклееной липучкой с надписью от руки печатными буквами: «И.КОЗОДОЕВА».

Первым делом я пролистал телефонный справочник. с такой фамилией числилось три абонента. На этом я не успокоился и засел за свой ноутбук.

Мой килограммовый чемоданчик был набит до отказа всякой игровой шелухой, но кое-что полезное там тоже висело – например, адресная база данных, – мои молодцы как-то раз скачали ее у эмвэдэшников, которые испытывали серьезные финансовые затруднения. Разумеется, мы бы и так помогли, но не хотелось, чтобы конкретные люди в погонах чувствовали себя в долгу перед «Ледоколом» – это состояние частенько вызывает к жизни разнообразные чувства, прямо противоположные чувству благодарности.

Персон со столь звучной фамилией оказалось аж восемь. Сопоставив наличествовавших в телефонном справочнике с адресами, выуженными из базы данных, я выяснил, что Козодоевы с телефоном входят в эту восьмерку. Следовательно, остальные пять лишены этого средства связи. Завтра приступим к поискам, а пока – отдыхать.

Да, ну и денек был сегодня! Загадочные предсмертные слова Сони Швыдковой, столь же бестолковые, как и ее жизнь, беготня по коридорам за Софией Ротару в лифчике Козодоевой, швы на башке. Короче, картина та еще…

Нет уж, дорогие коллеги, позвольте мне довести это дело до конца лично, раз уж я в него ввязался. И не надо мне названивать, я все равно включил автоответчик и не желаю ни с кем разговаривать.

И вообще, на циферблате моих часиков уже раннее утро. Так что пора бай-бай.

На всякий случай я поднес циферблат к уху, желая удостовериться, что часы не повреждены во время погонь, задеваний за предметы и падения. И тут же снова решил, что с головой у меня действительно не все в порядке.

Просто в мозгах прочно засела детективная деталька, когда часики на запястье хрумкаются о какой-нибудь подвернувшийся кирпичик и, таким образом, мудрый следователь узнает о времени происшедшего, либо, наоборот, изворотливый злодей устанавливает нужное ему время.

Но все это не касалось моих швейцарских «радо» с сапфировым стеклом, которое не то что разбить – даже поцарапать невозможно.

С этими мыслями я незаметно для себя и задрых, даже не дойдя до спальни, только что скинув с себя испачканную одежду.

«Тот-то будет ворчать Клавдия Владиславовна! – думал я, ворочаясь с боку на бок. – Интересно, что моя домработница будет думать о моем образе жизни, разбирая рваную и измызганную одежку? Хорошо бы как-нибудь посидеть с ней за бутылочкой, поговорить по душам…»

Наутро я «пролистал» автоответчик и решил не отвечать ни на один звонок. Хотя… хотя, один звонок меня заинтересовал. Я снял кассету с аппарата и переместил ее в диктофон, чтобы прослушать еще раз.

– …после звукового сигнала, – прогнусавил мой баритон и, вслед за тем, раздался неожиданно бодрый и громкий женский голос.

– Сергей Радимович? Ах, ну да, вас же нет… Это из травмпункта говорят. Вами очень интересовался Антон Петрович…

– Какой еще Антон Петрович? – пробурчал я, напузыривая себе двойного «джек-дэниэлса».

– Чехов, врач со скорой помощи, – пояснила обладательница роскошного сопрано, словно бы услышав мой вопрос. – Он очень вник в вашу карточку и оставил свой телефончик. Один-девять-один-четыре-четыре один.

– Первая мировая, и две последние цифры второй, – машинально произнес я.

– Номер очень легко запомнить, если у вас под рукой нет карандаша, – подтвердила она мою догадку, – начальные четыре цифры – год вступления России в Первую мировую войну, последние две – год вступления России во Вторую мировую войну.

– Зачем мне карандаш, когда у меня автоответчик, – буркнул я, одним глотком осушая двойную дозу виски. – И потом, не России, а СССР.

– То есть, СССР, – мгновенно поправилась девушка на телефоне травмпукнта.

– В Великую Отечественную, – эту фразу мы произнесли одновременно.

– Мать твою… – ругнулся я, удивляясь совпадению хода наших мыслей.

И тотчас же с пленки послышалось точно такое же ругательство – очевидно, в кабинет заводили нового больного, который глушил боль матерщиной.

О’кей, двигаемся дальше. Я пододвинул к себе телефон и набрал «военый номер» Чехова. Занято. Перезваниваю. Занято. перезваниваю. Тот же результат.

И так восемь раз.

Мне надоело давить на кнопки и, включив автодозвон, я решил все же вспомнить, кто такой Чехов. Фамилия была явно знакомой, не говоря уже об имени.

Ну конечно же, – хлопнул я себя ладонью по голове после второго двойного «джека» и пятнадцатого… нет, уже шестнадцатого автодозвона.

Антоша в незапамятные времена работал вместе со мной в желдорболн – внутренняя аббревиатура Железнодорожной больницы, расположенной на станции Тарасов-I, только он трудился на участке, а я тогда – уже в стационаре.

Как это частенько бывает, мы очень плотно общались за время совместной работы, а после, когда я перешел в «ящик», наши встречи становились все реже и реже, а потом и вовсе сошли на нет.

Однако, время и место сближает, и память о прошлом, так сказать, положительно довлеет. Я был благодарен Антону за то, что он обо мне вспомнил и решил справиться о моем состоянии.

Не исключено, конечно, что у него был и свой интерес в новых контактах со мной, но это, в данном случае, было не столь уж принципиально.

Рассудив, что Антоша не стал бы тревожить меня по пустякам – уж такой он был человек, – я поставил себе задачу обязательно до него добраться.

Уяснив, что по телефону его поймать невозможно, я отзвонил в «скорую» и выяснил график его работы. Как я и полагал, он работал в Приволжском районе и травмпункт, в котором мне бинтовали кумпол, находился на его трассе.

Выяснив из газеты, что на воскресное утро на Набережной планировались молодежные гуляния, я решил, что без «раззудись, плечо – размахнись, рука» тут не обойдется и Антон обязательно должен будет появиться в травмпункте, где выловить его проще всего.

Я быстренько спустился в гараж и, бухнувшись в «феррари», подогнанный к дому моими транспортниками и поехал к Набережной. Из машины я снова отзвонил на «скорую» и попросил Чехова связаться со мной, когда он выедет на очередной вызов.

По радио транслировали какую-то литературную передачу. Голос добродушной дикторши сменялся взволнованно-взвинченным поэтическим завыванием.

«Кажется, крутят записи Бродского», – подумал я, прислушиваясь к лавиноообразно извергающемуся на слушателя потоку строк.

Так и есть. Это была передача для школьников. Новый классик был в приказном порядке включен во все учебные программы и теперь стояла задача подоходчивее объяснить, о чем же поэт писал. Одними «чувствами добрыми» тут не обойдешься и методисты выбивались из сил, пытаясь причесать покойного нобелевского лауреата под привычную для совковой критики гребенку.

Читали «Сонеты к Марии Стюарт».

«…взять хоть Иванова:

звучит как баба в каждом падеже».

Я едва не проскочил на красный сигнал светофора, услышав эти строки.

Да, у меня с головой, действительно, проблемы. Как же я сразу не догадался!

Ведь эта особенность русского языка может дать ответ сразу на несколько вопросов, над которыми я корпел вчера поздним вечером у себя дома!

Как раз в этот момент зазвонила моя «сотка» и я услышал голос Антона:

– Сергей Радимович?

– А кто же еще? – обрадовался я. – До тебя дозвониться, как до Президента.

Обменявшись затем довольно невнятыми краткими приветствиями, мы условились встретиться у трамвпункта (я не без удовольствия отметил, что оказался прав в своих предположениях), куда и направлялся Антон с очередной жертвой молодежного гуляния.

«Скорая» подъехала через три с половиной минуты, не без лихачества срезав угол на опасном повороте и аккуратно вписалась в железные ворота, ведущие к приемному отделению пункта оказания первой помощи.

Из машины вывалился Антоша. Чехов деловито следовал за носилками, на которых извивался от боли щуплый подросток, прижимавший к груди початую бутылку «Анапы».

Я поспешил вслед за ними и поймал Антона, когда он уже намеревался снова юркнуть в «карету».

– О, старик, – пожал он мне на бегу руку, – жутко рад тебя видеть! Слушай, у меня тут сейчас запарка, надо ехать по очередному вызову. Давай как-нибудь созвонимся, совпадем, посидим…

– Ты мне что-то хотел сказать, – напомнил я Антону. – Может быть, я с вами прокачусь?

– Почему бы и нет? – обрадовался Чехов. – Правда, за десять минут много не наговоришь, но все-таки… Прыгай в машину!

Я скакнул через ступеньки в кузов и примостился рядом с Антоном.

«Похоже, у него все же есть ко мне какое-то дело», – подумал я, слегка стиснутый стоящими на сиденье железными коробками.

– Вот жизнь пошла! – Антон поделился со мной своими профессиональными новостями. – Молодежь сопливая наркотиками травится, почем зря. Представляешь, ЛСД! Ты можешь вспомнить, чтобы в наше время кто-нибудь из знакомых принимал такое?!

– Н-не могу, – подтвердил я, подпрыгнув, когда «скорую» тряхнуло на повороте.

– Комсомольская, шесть? – уточнил шофер адрес, одним глазом кося на дорогу, другим – на прилепленный к панели управления листок бумаги.

– Ага, – кивнул ему Антон и снова повернулся ко мне. – Ты хоть в двух словах скажи, как ты сейчас?..

– Комсомольская. шесть? – нахмурился я, припомнив, что этот адрес попадался мне среди козодоевского списка. – А кто вызывал?

– Козодоева Роза Ивановна, 1928 года рождения, – прочитал Антон, перегнувшись через сиденье. – А что, ты ее знаешь?

– Вряд ли, по возрасту не подходит, – помотал я головой. – Постой, но ты же сказал что-то про сопливых мальчишек.

– Ну да, – подтвердил Антон, – старушка для внука нас вызвала. Как его?.. Козодоев Илья Максимович, 1976 года рождения.

– Я пойду с вами, – непререкаемым тоном заявил я.

«Конечно же, это мальчишка, – думал я, вылезая из машины и направляясь к подъезду чахлой пятиэтажки, – а никакая не женщина. Родительный падеж. Чье – Козодоева. Вот и все дела».

Я был слегка раздосадован, что не понял этого сразу, и, в то же время, отчасти доволен собой, что все же догадался, хоть и по подсказке Иосифа Бродского. Поэзия, господа, действительно подчас очень помогает нам в нашей трудовой деятельности.

Нам открыла строгая пожилая женщина со скорбным выражением на испитом лице. Она стояла, крепко держась за косяк, чтобы не потерять равновесие.

– Вы опоздали, – сказала она, тяжело вздохнув, и на нас тотчас же пахнуло парами дешевого красного вина. – Илюша скончался.

$ 5

В узкой комнате из мебели могли поместиться только маленький столик и кровать, которая занимала половину помещения. Над ложем, на котором лежал лицом вниз труп молодого человека, нависали книжные полки – для шкафа места в комнате уже не нашлось.

Женщина, открывшая дверь, оказалась какой-то троюродной бабушкой покойного. Она производила впечатление довольно интеллигентной алкоголички и, по ее собственным словам, сегодня уже слегка «поправилась».

– Видите ли, – проговорила она, кутая дрожащие руки в потертую шаль, – я человек старой культуры, так сказать, алкогольно-никотиновой. А все эти новые веяния с наркотиками – это для молодежи. Что кому нравится. Одним словом, демократия…

Пока врачи суетились над умершим, бабушка продолжала сокрушаться современным падением нравов.

– Какие-то порошки, промокашки… Жуют, нюхают, колются…

– Илья кололся?

Бабушка отрицательно покачала головой.

– Жевал, – значительно произнесла она. – Зачем, спрашивается?.. Нет бы сто граммов принять… И душа успокаивается, и для организма здоровее… Вот и доигрались… И что ведь странно – Илюша всегда был такой аккуратный, свою дозу точно знал…

Я скользнул взглядом по фотографии Ильи Козодоева, висевшую на стене комнаты между вырезанными из цветных иллюстрированных журналов фотографиями Плисецкой и Нуриева.

Покойный, как того и следовало ожидать, при умелом гриме, вполне мог бы сойти за Софию Ротару.

Теперь я уже почти не сомневался, что тогда, в Ледовом дворце, я гнался именно за ним.

Время, между тем, поджимало. Врачи уже заканчивали свои исследования, вот-вот должна была приехать милиция, так что пора ковать железо.

– У него кто-то был сегодня? – осведомился я.

– Я ничего не знаю, – старуха произнесла эти слова чересчур быстро.

Алкоголики со стажем отличаются особой сообразительностью (если, конечно, они еще способны вообще соображать) и умеют мгновенно оценить человека с первого взгляда. И, конечно, она сразу же поняла, что я не из врачебной братии.

Я подхватил бабулю под ручку и отвел на кухню. Смахнув с табуретки хлебные крошки, я усадил на нее хозяйку, а сам сел напротив нее.

В качестве защитной реакции на предстоящий допрос бабуся решила всплакнуть, но я быстренько ее осадил:

– Слезами тут не поможешь, – произнес я, доставая из бумажника деньги. – Мне некогда тут с вами рассусоливать, поэтому быстренько скажите мне, кто водился в знакомых у вашего внука. Пяти лимонов вам должно хватит на похороны, поминки и опохмелку. Расписки не надо.

– Не было сегодня утром никого из его друзей, – проговорила она, пряча деньги в какой-то потайной карман на юбке, – Только Стасик с девочкой заходили.

– Кто такие?

– Стасик учился с Илюшей в хореографическом, пока его не выгнали, а девочка – стасикова подружка. Гел-френдша, как сейчас говорится. Я им комнатку иногда уступала свою за символическую плату. Молодежь сейчас такая развитая. А времена нынче сами знаете какие. Эти проклятые акцизы… – старушка пристукнула кулаком по столу, собираясь излить мне наболевшее, но я ее оборвал.

– Где работал Илья?

Старушка издала неопределенный звук, прицыкнув дыркой между передних зубов.

– А черт его знает! Деньги приносил, как в Америке, раз в неделю. И деньги неплохие. Иногда в долларах, когда по двести, когда и по триста. Мне немного дарил – а как же! Внук, хоть и троюродный.

Тут она прислушалась к зову организма и юркнула в комнату. Раздался характерный звук позвякивания бутылочного горлышка о край стакана и вслед за тем до моего слуха донеслись три судорожных глотка.

«Сто семьдесят пять, – автоматически определил я. – Интересно, сколько же выпивает в день эта деятельница классической алкогольно-никотиновой культуры?»

Вернувшись значительно повеселевшей и порозовевшей, бабуся продолжила:

– Хотел в балет… Была я в балете года три назад… Или восемь? Надо бы уточнить… Тогда еще танцевал кто-то известный… Весь в белом…

Алкоголь оказал свое роковое действие и бабуся с головой ушла в невнятные воспоминания о давнем посещении культурных учреждений.

Я, разумеется, не стал слушать ее безадресного бормотания и вернулся в комнату с покойным.

– OD, как говорят в Америке, – констатировал Чехов, кивая на бездыханного молодого человека. – Овердоуз, превышение дозы.

– А чем? – поинтересовался я.

– Похоже, героин.

Чехов закатал рукав рубашки, указав мне на свежий след от укола на вене.

– И наверняка, не чистый продукт, – добавил Антон. – Да и откуда здесь у нас взять качественный наркотик? Как пить дать, смесь. Короче, сыграл в ящик не далее как три часа назад.

Я прошелся взглядом по комнате.

Парики разных расцветок, костюмы из театрального реквизита, висящие на стуле один на другом.

– А шприц? – обернулся я к Антону.

Тот показал мне на одноразовый пластмассовый тюбик, валявшийся около кровати. Рядом с ним тут же лежала надорванная упаковка.

«Не верю, – подумал я, вспоминая любимую фразу Станиславского, – ну не верю и все тут».

По словам бабуси, Илья что-то жевал, а не кололся. Вена была чистая, за исключением единственного сегодняшнего следа. И потом, если Козодоев употреблял героин, то где соответствующий антураж?

Если даже он выкидывал использованные шприцы, если даже он пользовался газовой горелкой, а не спиртовкой, то не мог же он каждый раз применять новую ложечку! Это же полный маразм!

А чайная дешевая ложка, лежащая на столе, была явно новенькой.

Я еще раз оглядел комнату, обнаружил под диваном те самые туфли, в которых удирал от меня Илья и окончательно удостоверился, что передо мной «София Ротару».

У меня даже стала потихоньку вырисовываться определенная версия, связанная с последними словами Сони Швыдковой, но в эту секунду я заметил на книжной полке кое-что прелюбопытное.

Это были альбомы для марок.

Четыре были покрыты толстым слоем пыли и к ним явно в последнее время не притрагивались. Один, самый маленький, выглядел так, как будто его купили не так давно и пользовались довольно часто.

Я на мгновение закрыл глаза и тут же все понял. Тронув за плечо Антона, я сказал ему:

– Это не овердоуз, Антоша, это убийство.

Тот с сомнением покачал головой.

– А доказательства?

Я предложил ему пройти со мной на кухню и, вернув бабусю к реальности путем похлопывания по плечу, задал ей еще один вопрос:

– Ваш внук собирал марки?

– Давным-давно, еще в школе, – ответила старушка. – Потом, разумеется, бросил…

– Пошли, – кивнул я Антону и снова поспешил в комнату с покойником.

– Подожди, Сергей, я не понимаю, при чем тут марки? Какое это имеет отношение…

– А вот смотри.

Я снял с полки альбом – тот, что поновее – и открыл его перед Чеховым.

Альбом в три разворота был заполнен сверху донизу. Только вместо марок за держателями на значительном расстоянии друг от друга располагались малюсенькие кусочки промокательной бумаги.

– ЛСД на жаргоне называется «марочкой», – пояснил я, захлопывая альбом. – А теперь скажи мне, на кой хрен ему колоться, когда у него под рукой такое богатство? И потом, ты видишь на руке еще хоть один след от укола? Как мог наркоман со стажем превысить дозу, употребляя такой наркотик, как героин в первый раз?

Антон даже не стал думать и немедленно согласился с моими доводами.

Я не стал дожидаться приезда милиции – это всегда очень долго и очень нудно – и высказав Чехову все мои соображения, быстро покинул дом.

Из машины я позвонил господину Ванилинову, который работал в пресс-службе областной администрации и попросил его узнать по своим каналам, не записывался ли Завадский сегодня на прием к «кулакам». Несмотря на воскресенье, «райком» работал во исполнение очередного распоряжения Самого – принимать просителей по выходным, отгуливая за уикенды во время рабочей недели.

Ванилинов работал для «Ледокола» справочной по исполнительной ветви и получал за работу ежемесячный оклад, оформленный в виде зарплаты за консультации в научно-исследовательском институте современной экономики. Чиновник работал безотказно, справедливо полагая, что придраться к такому способу получения денег за информацию никому не придет в голову.

Оказалось, что Завадский действительно был записан на прием в администрацию Фрунзенского района к Сидоренко, который курировал вопросы землепользования.

– Хотел на утро, но его смогут принять только в два, – доложил Ванилинов.

Я поблагодарил его. Мы поболтали еще немного о каких-то пустяках и я дал отбой. На часах было без десяти и, в принципе, я успевал.

В приемную Сидоренки я вплыл без четырех минут. Мрачный Завадский сидел на стуле с красным сиденьем с папкой в руках. Вид он имел довольно помятый и, судя по его красным глазам, предприниматель еще не отошел от вчерашнего злоупотребления спиртным в ресторане «Желтого попугая».

Времени оставалось в обрез. Я плюхнулся рядом с ним и, коротко представившись (Завадский заинтересованно поднял на меня глаза), заговорил о неразберихе с новым законом о земле, который приняла местная Дума, о неоднозначной реакции на этот документ в центре и о трудной судьбе нашего брата-бизнесмена.

Из папки торчал уголок бумаги, на котором я, скосив глаза, прочел дату – август прошлого года и адрес: улица Пономарева. Ниже были помечены координаты, из которых я сделал вывод, что речь идет о вещевом рынке.

– Вы, часом, не земельку покупать? – спросил я. – Думаете, пойдут навстречу? Зря стараетесь, они только и могут, что по ти-ви клич бросать – приходите, мол, и берите. Черта с два.

– Уже, – хрипло буркнул Завадский.

– Уже купили? – обрадованно отозвался я. – Поздравляю! Вот это оперативность!

Завадский на это горестно усмехнулся и, открыв свою папку, сунул мне ее в руки.

Ага, так вот в чем дело!

Оказывается, господин Завадский рискнул прикупить за кругленькую сумму клочок земли, приняв участие в конкурсе продажи прав долгосрочной аренды на строительные объекты, объявленный в прошлом году.

Стоимость, разумеется, вычислялась чиновниками путем гадания на кофейной гуще плюс столько же для страховки. И это только то, что значилось в бумагах. Сколько была дано сверху – одному Богу да Завадскому известно.

Короче, Завадский со своими партнерами приобрел пятьсот квадратных метров пятипроцентного недостроя.

– Ну, – пояснил Завадский, когда мой палец уперся в эти пять процентов, – пятипроцентная готовность это значит как бы такое свайное поле, проект стройки и прилагающаяся к сему документация.

Проект, само собой, устарел уже на момент продажи, так как был задуман еще в старые недобрые советские времена. Землеотвод канул в Лету, а разрешительная документация могла что-то значить лишь как архивный документ соответствующего времени – инстанции, которые ее выдавали, уже не существовали в реальности.

До кучи еще один факт – количество свай на самом деле было в три раза меньше означенного, да и те были лишены оголовков.

Короче, Завадский вложился в это дело и передал его своим компаньонам, одним из которых был тот самый Артамонов, поивший вчера моего собеседника.

– Прихожу, понимаешь, – жаловался Завадский, – узнавать, говорят, что забор поставили. Я спрашиваю, как насчет градостроительного заключения. Никакой конкретики, все мол, нормально, не волнуйся.

Я лишь кивал, позволяя Завадскому высказаться.

– Как, говорю, заключение без землеотвода получите? Снова нулем. В общем, мне надоела эта бодяга и я решил сам взяться за дело.

– Очень разумно, – похвалил его я. – Вот только что с базарчиком-то делать?

Оказывается, что пока время шло своим чередом, возле участка, который приобрел Завадский, стихийно образовался базарчик и очень даже неплохо функционировал уже несколько месяцев.

Дело, понятно, осложнялось тем фактом, что территория, на которой располагался этот рынок, входила в метраж, обозначенный в бумагах.

– Знаете что, – немедленно предложил я, в ужасе оглядываясь на открывающуюся дверь кабинета Сидоренко, – давайте я пойду с вами. У меня есть кой-какой опыт в подобных делах, может, и удастся утрясти.

К моей радости Завадский тотчас же согласился и мы чинно проследовали в кабинет.

Сидоренко сделал вид, что привстал из-за стола и с широкой улыбкой предложил нам садиться. Он был явно удивлен моим присутствием, хотя виду не подал – ну пришел Паратов с Завадским, и пришел.

– Я хотел бы начать строительство, – проговорил Завадский, когда Сидоренко пролистал его бумаги и вопросительно посмотрел на их владельца.

– Что ж, – размеренно проговорил хозяин кабинета, – дело хорошее, слов нет. Но, понимаете ли, мы выдали разрешение на торговлю в этом месте одной коммерческой форме. На пять лет. Так что…

– Но позвольте! – взвился Завадский. – По какому праву…

Он говорил минут пять, очень взволнованно и явно не по делу.

Сидоренко слушал его очень спокойно, зная, что плетью обуха не перешибешь.

Когда Завадский закончил свою тираду, Сидоренко открыл рот, чтобы осадить просителя, но тут я решил, что настала пора напомнить о своем существовании.

Дело в том, что ситуация, в которой оказался Завадский, была не так уж и оригинальна.

Одна моя столичная знакомая оказалась поставленной перед аналогичными проблемами и, как ни странно, вполне успешно сумела их решить, даже опубликовав отчет о своих мытарствах в одном из экономических журналов. Так что кой-какой опыт в подобных делах имелся и я решил действовать по уже имевшейся схеме.

Разумеется, я мог бы пойти по наиболее простому пути и просто-напросто купить расположение господина Сидоренко к господину Завадскому. Но сейчас мне захотелось показать осунувшемуся Завадскому, как можно добиться своего, не прибегая к тяжелой финансовой артиллерии – пусть учится.

Для начала я поинтересовался, какому именно предприятию выдано разрешение на торговлю. Оказалось, что речь идет о ТОО «Кудруна».

– Но ведь, насколько я помню, эти ребята сами не занимаются торговлей, а сдают землю в аренду. Не так ли? – спросил я.

Сидоренко лишь развел руками.

– Эти вопросы не в моей компетенции, – ответил он скрестив руки на груди.

– Так-так-так, – начал я прикидывать, – одно торговое место где-то сотню в день, всего мест, скажем, двести. Таким образом – три с с половиной штуки баксов в день.

Сидоренко был по-прежнему спокоен, а Завадский слушал меня, с ужасом выпучив глаза.

– Выходит, около миллиона долларов в год, – подытожил я. – Неплохо, правда?

Завадский был готов своими руками растерзать чиновника в его же кабинете, но я с силой наступил ему на ногу, – мол, не мешай.

– Хорошо, пусть будет рынок, – сказал я. – Но он должен принадлежать ему.

И ткнул пальцем в грудь Завадского.

– А я тут при чем? – резонно ответил Сидоренко и посмотрел на часы, давая понять, что вопрос исчерпан. – Еще какие-то вопросы?

Я тут же предложил Завадскому записаться на прием на этот же день на вечер (Сидоренко лишь пожал плечами, но возражать не стал) и мы покинули кабинет.

– И что теперь делать? – растерянно произнес Завадский, прижимая к груди папку.

– Как что? – удивился я. – Бороться, дорогуша. Или ты хочешь подарить такие деньги неизвестно кому? Кстати, давай выясним, кому именно.

Завадский покорно сел в мою машину и предоставил судьбе (то есть мне в ее лице) разруливать эту ситуацию.

Выяснить, кто именно возглавлял искомое ТОО не составило большого труда. И уже через полчаса я стучался в кабинет директора данной конторы.

Начальником конторы оказался маленький чернявый человечек с татуировкой на левой руке между указательным и средним пальцами. Ему, разумеется, доложили, что вместе с Завадским приехал Делец и он решил, что не стоит качать права и выложил все как есть.

– Мне? Мне вообще ничего не надо. Все деньги, они туда уходят.

И директор «Кудруны» покрутил пальцем в направлении навесного потолка.

– Я человек маленький, что говорят то и делаю, – развел он руками.

– И что же вам говорят? – поинтересовался я.

Завадский вообще не принимал участия в разговоре, стоя у меня за спиной.

– Ну… – замялся директор «Кудруны», – например, из районной администрации раз звонили. Предложили щебенку насыпать. Облагородить, так сказать, стихийно возникшее торговое образование.

– Чтоб лучше торговалось, – повернулся я к Завадскому. – Все, пошли отсюда.

Когда мы выплыли из «Кудруны», оставив встревоженного директора в одиночестве (он сразу кинулся к телефону, только за нами закрылась дверь), бедный Завадский окончательно упал духом.

– Может быть, пивка? – аккуратно поинтересовался я у смурного бизнесмена.

Тот поднял на меня помутневший взор.

– Очень может быть, – тихо, но твердо сказал Завадский.

Я позвонил в нашу службу безопасности и уже через сорок минут была забита стрелка с крышей «Кудруны». Глава «ледокольной» СБ Егор Воронцов справился, нужна ли охрана, но я отклонил его предложение.

На протяжении этих сорока минут я лечил Завадского в пивном зале ресторана «Орфей», вливая в него дозы бочкового «будвайзера» и выслушивая его жалобы на жизнь, семью и правительство.

– Все можно поправить, – внушал я ему, – во всяком случае в том, что касается жизни и правительства. Надо только быть информированным, уверенным в своей правоте и как следует соображать мозгами.

Завадский кивал, и понемногу проникался моими магнетическими токами.

Когда мы выходили из ресторана, он уже смотрел орлом и был готов к предстоящим сражениям.

Стрелка была назначена в посадках возле какой-то замшелой кафешки на самом выезде из города. В этом заведении перекусывали немудреными обедами дальнобойщики и изредка забредали в поисках дешевых напитков местные выпивохи. Место, короче, то еще.

«Крыша» «Кудруны» оказалась не бог весть какой крутой. На встречу приехал коротышка-кавказец в сопровождении двух бессловесных мордоворотов.

– Рыночек-то – тьфу! – говорил он, сплевывая себе под ноги на истоптанный песок. – Какие деньги вообще?! У нас взаиморасчеты. Притом безналичные, если это вам так интересно.

– Не убеждает, – вздохнул я. – Надо как-то решать эту проблему.

– Конечно, – немедленно согласился бандит. – Скажем, нет человека – нет проблемы.

– Не получится, – твердо заявил Завадский, высоко задрав голову. – У меня соучредители и куча наследников. Такие, знаете ли, дотошные и настырные, что с ними хлопот не оберешься.

Подобного рода гнилой треп продолжался еще полчаса и стороны разошлись не придя ни к какому решению. Несмотря на патовую ситуацию, Завадский, обретший второе дыхание благодаря «будвайзеру» и моему присутствию, горел желанием немедленно отправиться в администрацию и как следует надавить на Сидоренко.

Время, действительно, уже приближалось к назначенному на вечер второму визиту.

На этот раз Сидоренко был менее авантажен, но продолжал настаивать на своем.

– Ну да, хорошо, – наконец был вынужден согласиться он. – Не имели мы права сдавать вашу землю. Ну и что? Условия-то изменились? Вы-то сами где раньше были? Ладно, оформляйте землеотвод, тогда и поговорим.

Почти довольный Завадский был уже готов встать с кресла и немедленно отправиться к юристу, но я быстренько охладил его пыл.

– Насколько мне известно, вы входите в комиссию, которая оформляет земельные договоры, – сказал я.

Теперь начиналось самое интересное.

– Да, – подтвердил Сидоренко. – И полагаю, что вам оформят разрешение на временную торговлю до начала строительства. Разумеется, при наличии всех согласований.

– Поясните, пожалуйста, что вы под этим подразумеваете, – попросил я, дергая за рукав Завадского и силой усаживая его назад в кресло.

Оказалось, как я и ожидал, что кроме оформления бумаг, – кстати, большая часть из них уже была готова у Завадского, – необходима кипа документов, на которых требуется подпись самого Сидоренко.

– А для этого необходимо разрешение главы районной администрации, – с ядовитой улыбкой произнес он.

Сидоренко был обозлен, что я не дал ему значительную фору – займись Завадский оформлением документов, он бы узнал о том, что необходимо такое разрешение только в самом конце и потерял бы, таким образом, кучу времени, упершись опять же в Сидоренко.

– Тогда… – начал я, но Завадский неожиданно перебил меня и заявил:

– Тогда я завтра же начинаю строительство. С утра приедут бурильные машины, – он даже пристукнул кулаком по столу.

– А если, – кашлянул Сидоренко, – а если продавцы не захотят расходиться?

– Хм! Подумаешь! – настаивал Завадский. – Составим акт, разошлем, куда следует. Кстати, подготовьте к завтрашнему утру письменный отказ освободить территорию.

Сидоренко понял, что упираться бессмысленно. Он поднял трубку телефона и набрал номер директора «Кудруны».

Я в очередной раз получил возможность удивиться наработанным интонациям чиновничьего войска, когда по высоте голоса, тембры, характерным хмыканьям и междометиям можно было сообщить нужному человеку необходимую информацию, не вдаваясь в опасные подробности.

Короче, Сидоренко передал трубку Завадскому. На его лице было написано: «Как решите, так и будет. Я умываю руки, зачем мне такой геморрой».

«Интересно, дожмет или не дожмет? – думал я, наблюдая за Завадским. – Я, конечно, встряну, но было бы неплохо, если бы этот парень чему-то от меня научился за время нашего общения».

Завадский дожал.

Он стал материться в трубку, не стесняясь присутствия Сидоренко и вкратце объяснил «Кудруне», что будет иметь место завтра утром.

– Зачем же вы так сразу? – сник директор. – Может быть, встретимся, посидим…

– В арбитраже посидим, – пообещал ему Завадский, – только к тому времени от вашего базара останется пустое место, на котором я буду строиться.

– Да мы и сами можем все демонтировать, – медленно, но верно сдавался директор. – А как вы посмотрите на половину доходов?

Хорошо, что в это время Завадский посмотрел на меня. Я отрицательно покачал головой.

– Отрицательно смотрю, – проорал тот в трубку. – Я – собственник, а ты вообще неизвестно кто.

– Две трети, – медленно произнес директор.

Я кивнул.

– Хорошо, – отрезал Завадский. И тут же добавил. – Плюс полный доступ к финансовой документации.

«Молодец, – похвалил я его про себя. – Хорошо сориентировался».

– Передаю трубку, – закончил разговор Завадский и вручил телефон Сидоренко.

Тот снова что-то промямлил, из чего директор «Кудруны» должен был сделать вывод, что отныне все будет именно так, как сказал Завадский.

Чиновники умеют уважать людей, которые могут настоять на своем и, что немаловажно, тотчас же соображают, кто победитель и что из этого следует. В том числе, лично для них самих.

$ 6

Надо ли говорить, что у Завадского открылось третье дыхание?

Мы немного посидели в китайском ресторанчике, потом переместились в «Царскую охоту», где он попытался выпасть в осадок, но уже к полуночи в «Тристане» (якобы французская кухня с армянскими официантами) дало себя знать дыхание номер четыре и мы расстались друзьями.

За время нашего последелового общения я смог узнать массу сведений о самом Завадском, о его друзьях и недругах, а также о его семейных проблемах.

Последний раздел заинтересовал меня больше всего. Оказывается, мы с Завадским были коллегами по несчастью – то есть вдовцами.

Но если моя Ольга умерла при родах (а вслед за ней и дочка, которая видела эту грешную землю всего четыре дня), то Завадский потерял жену не так давно при довольно жутких обстоятельствах.

Она была убита неизвестными на даче год назад. Сам Завадский с Денисом в это время находились в городе, узнали о происшедшем только через несколько дней.

Расследование зашло в тупик. Предполагали ограбление – по дачному участку, невзирая на оплачиваемую жильцами охрану изредка делала набеги шпана из расположенного неподалеку поселка и вяло грабила нехитрые пожитки, оставшиеся с лета. А Завадские привыкли жить за городом до поздней осени и вот, видимо женщина оказалась в нужное время в нужном месте с точностью до наоборот.

И вообще у Завадского в последнее время все как-то не ладилось. Урегулированный конфликт с землей был лишь частью его проблем.

Здесь имели место и трения с партнерами (об Артамонове Завадский отзывался в самых крепких выражениях), и нелюбовь к предпринимателю со стороны нынешнего вице-губернатора (кавказец Завадских перекусил пополам кошку Сергачева, – не лицо кавказской национальности, разумеется, а собака; это произошло, когда их жены однажды встретились в дачном поселке и даже на несколько дней подружились, пока не произошел этот инцидент, раз и навсегда оборвавший эти отношения); плюс сюда же до кучи таинственный взрыв автомашины (Завадский клялся, что без видимых причин), и постоянные ссоры с собственным сыном Денисом.

Кстати, оказалось, что я слегка преувеличил его возраст при нашей первой встрече – Денису не так давно стукнуло восемнадцать.

Парень учился в дорогой английской спецшколе, но уже больше месяца не посещал занятия и, вроде бы, устроился куда-то работать. Денис был вполне сформировавшийся раздолбай, по словам Завадского, хотя папаша и признавал, что не уделяет ему должного времени и внимания из-за загруженности делами.

А наутро меня разбудил звонок Завадского, который взволнованным голосом поведал мне о том, что Денис исчез.

– Это что, в первый раз? – поинтересовался я. – Знаешь, с молодежью это бывает…

– Разумеется, – сухо подтвердил Завадский. – Но у меня есть особые основания для беспокойства.

– По телефону не стоит, – перебил я его. – Давай лучше совпадем.

Через четверть часа я сидел с Завадским в том же «Тристане», где вчера мы расстались.

– Дело в том, что вместе с Денисом исчез мой пистолет, – проговорил Завадский.

– Разрешение есть?

– Откуда? – ответил вопросом на вопрос Завадский. – Купил после смерти жены. На всякий случай. Уверен, что ствол чистый.

– Ай-яй-яй, – покачал я головой, – как же так можно… Небось, держал в столе, а не в сейфе?

Завадский кивнул.

– Есть какие-нибудь мысли по этому поводу? – спросил я. – Только давай без экивоков, ладно? Подчас интуиция подсказывает самое правильное решение, даже если оно кажется совершенно фантастическим.

– Это Артамонов, – немедленно отозвался Завадский. – Я в этом почти уверен, но, сам понимаешь, никаких доказательств у меня нет. Как-то раз я ездил к Артамонову на склады и краем уха слышал, как он говорил прорабу, что если будут наезжать – хватать эту шпану и запирать в отсеки до приезда милиции. Тогда шли бурные разборки, связанные с переделом сфер влияния и можно было ожидать всего, что угодно. Ну, я и смекнул, что арендуемые помещения Артамонов может использовать не только по их прямому назначению. А что, очень удобно…

– Старый друг – это самый опасный враг, – медленно проговорил я, обмозговывая ситуацию. – Думаю, что кое-что смогу предпринять. Ты пока утрясай свой земельный вопрос и готовь бумажки. Кстати, советую ограничиться для Сидоренко разовым взносом, нежели платить процент каждый месяц. Сейчас такой момент, что он будет вынужден согласиться, так что не упускай случая.

Расставшись с Завадским, я поехал на работу и пахал как вол три часа – как-никак на календаре был понедельник. А потом…

Если бы кто-нибудь из моих знакомых увидел меня в послеобеденное время в этот день, то решил бы, что кто-то из нас двоих сумасшедший. Причем, выбор был бы сделан явно в мою пользу.

Уже к четырем часам утра вся бригада грузчиков была пьяна. Как народ может квасить с таким усердием, употреблять внутрь такую гадость и при этом сохранять некоторые мыслительные способности да еще и вдобавок работать – до сих пор осталось для меня тайной.

Я словно бы переродился.

Сначала, конечно, пришлось туговато – и портвейн не в то горло шел, и шкаф я поцарапал («Нехай», – лишь махнул рукой раскосый прораб), и, стыдно сказать, едва не вырвало после килек в томате и каких-то пирожков с непонятной начинкой, которая почему-то называлась словом «мясо».

Но между вторым и третьим перекурами – то есть второй и третьей водярой (между перекурами пили портвейн) и вышеописанного закусона что-то во мне переключилось.

И солнышко по-другому засияло, и время как-то весело пошло, так что к концу рабочего дня я уже был готов отправиться с бутылкой чернил за пазухой в свою хрущобу под бок к жене, которая сначала на тебя наорет, а потом все же приласкает. Потому что как же иначе? Она – жена, а ты – кормилец. Какой-никакой, а мужик.

Но ни хрущобы, ни оруще-ласкающей жены у меня не было, а были лишь проблемы. Причем, чужие, на которые я подписался после разговора с профессором Соколовым.

И мало-помалу кое-что начало проясняться у меня в голове.

Даже и не знаю, действию каких факторов следует приписать это просветление – то ли сотрясенным мозгам, то ли массированному действию на серое вещество странной субстанции жуткого цвета и запаха, которую мои коллеги называют словом «вино».

Домой я добрел переулками, сторонясь людных мест и озираясь по сторонам. На удачу никто на пути мне не повстречался и я пробрался в свой особняк незамеченным.

Уф, теперь можно и передохнуть. Ни на еду, ни на спиртное я смотреть не мог, душа пела, голова была абсолютно пуста, спину ломило.

Еще бы – двенадцать польских гарнитуров выгрузил. И зачем народ покупает такую гадость?

Раскинувшись на кушетке (она одна стоила дороже, чем все эти польские деревяшки вместе взятые), я тупо смотрел на обои противоположной стены и прикидывал, не напрасно ли я ввязался в эту авантюру.

По всему выходило, что не зря. Дело в том, что при всем моем знании жизни, существовали некие области, куда просто так, навскидку я не мог бы проникнуть.

Узнать, кто выиграет в конкурсе на очередное приватизируемое предприятие? Скажу еще до того, как будут определены претенденты.

Уточнить сроки развала того или иного банка? Не смешите меня, любому дураку и так ясно.

Результаты местных выборов? С точностью до десятых долей процента, особенно сейчас.

А вот что касается неких частностей, то тут дело гораздо более тонкое.

Я поверил Завадскому, что к исчезновению Дениса с отцовской пушкой причастен его недобросовестный партнер Артамонов, тянувший дело с освоением земельного участка и дотянувший до возникновения там базарчика. Не сомневаюсь, что за медлительность у нас тоже платят, и едва ли не больше, чем за быстроту.

Более того, я прекрасно помнил, что Денис в оба глаза наблюдал за встречей своего Артамонова с Завадским и я мог предположить, что для подозрений у Завадского есть некоторые основания.

Так вот, Артамонов занимался мебельными поставками. Основное его хозяйство было расположено на складах, которые занимали собой площадь в добрых несколько сотен квадратных метров и были арендованы у железной дороги – чтобы разгружать вагоны с соединенными между собой деревяшками, которые почему-то назывались словом «мебель» так сказать, не отходя от кассы.

Чутье подсказывало мне, что Денис находится в одном из этих многочисленных помещений. Подкупать складских работников было в данной ситуации довольно опасным. Разумеется, я мог бы тряхнуть мошной и выяснить все, что мне надо, но я боялся спугнуть «птичку в клетке». Короче, я решил рискнуть и ринулся в это предприятие как обманутая гусаром крестьяночка в обмут со скалы – повинуясь зову души и очертя голову.

И, как оказалось, отнюдь не напрасно.

Помимо общеоздоровительного влияния физического труда на мое отвыкшее от подобного обращения тело (не будете же вы сравнивать теннис раз в две недели с легализовавшимися бандитами с разгрузкой мебельных гарнитуров) и общения с простыми людьми на заросшую коростой от постоянных контактов с братьями-бизнесменами душу, я, тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, кое-что выяснил.

Плату грузчики на складах получали ежедневно в размере тридцати трех тысяч рублей. Понятно, что эта сумма тотчас же отправлялась на битву с зеленым змием и гипотетическим женам в гипотетических хрущобах перепадало не так уж много. С утра шла складчина со вчерашних заначек, а вечером устраивалась складчина с получки.

Поскольку я пришел наниматься грузцом в послеобеденное время, то застал лишь вторую часть ежедневного ритуала. Меня взяли без лишних разговоров, можно сказать, что мне даже повезло, так как я был определен в элитную бригаду бугаев, которой платили на пять тысяч рублей больше. Так что я сразу же попал в среду «белых воротничков». Впрочем, были ли на наших фуфайках воротнички? Сложный вопрос.

Я на удивление быстро врос в среду. И полностью освободился от своих тревожных предчувствий, когда понял, что со стопроцентной вероятностью не увижу здесь ни одного знакомого.

Даже когда на «джипе» подъехал Артамонов, я не особенно-то и прятался, видя свое отражение в выплывающем из вагона трюмо – ну ничего похожего на привычный облик Дельца, он же Сергей Паратов. Абсолютно другой человек. И по одежке, и по уму.

И вот, во время завершающей рабочий день попойки один шофер поведал мне, когда я стал интересоваться «как тут вообще», что вообще очень даже ничего и даже намереваются устроить нечто вроде комнаты отдыха.

– Седьмой склад на той стороне, – сипел он, махая рукой куда-то вдаль. – Моя машина в этой крытке стояла до вчерашнего вечера, а тут – на тебе, перевели. Два года техника им не мешала, а теперь говорят, что будет у нас скоро разгрузочное помещение.

Когда я узнал, что в седьмой склад в спешном порядке поместили холодильник и телевизор, то понял, что я нахожусь на верном пути.

Шофер этот работал последний день. Он уже уволился и должен был получить вечером полный расчет, так как ночью уезжал с женой в Молдавию к родственникам и задавал прощальный пир. Мы бухали тесным коллективом в придорожной столовке. К закрытию «нас оставалось только трое из восемнадцати ребят». Остальные друзья хорошие уже выпали в осадок и лежали где-то по обочинам, усеяв своими телами окрестности микрорайона.

Мы, однако, еще держались. В поисках наличности шоферюга вытряхнул на подоконник содержимое своих карманов. Тут была полупустая пачка сигарет «Шахтерские», индийский презерватив в поврежденной упаковке, когда-то белый носовой платок с замахренной каемкой по краям и ключ от прежнего места работы, который шофер забыл сдать в управление складами.

– Ты глянь-ка! В точности, как мой, – заявил я, заграбастав ключ.

– К-куда?! – попытался возражать шофер. – Мне же отчитываться…

– Какое там отчитываться! – хлопнул я его по плечу. – Знаешь что, по-моему тебе не стоит туда возвращаться.

– Как это не стоит? – не мог взять в толк шофер. – Я же расчет должен получить!

– Ну и сколько тебе заплатят?

– Лимона полтора! – гордо ответил шофер.

– И вычтут за разбитую фару, – загнул я один палец, – за штраф, который за тебя уплатил бухгалтер гаишнику, – помнишь, ты мне рассказывал?

– Ну и что! – стоял на своем шофер. – Все равно надо идти.

– Не надо, – твердо сказал я и достал деньги.

Шофер удивленно смотрел на пачку толстую пачку пятисотенных, из которой я отсчитал ему четыре бумажки.

– Возьми и поезжай домой. Кстати, тебя уже наверняка заждалась жена. Сборы, хлопоты, узлы, чемоданы… А на склад ты не поедешь. Усек?

Возражений и вопросов не последовало.

$ 7

Будильник зазвонил в три.

Тяжело охнув, я спустил с кушетки две нижние и наощупь нашарил тапочки.

Как ни ломало мышцы и ни свербило в башке, – все-таки качество напитков, принятых накануне, давало себя знать, – нужно было вставать и идти.

Вечернее просветление как рукой сняло. Душа больше всего на свете хотела «Осеннего сада» и килечных хвостиков в томатном соусе, но я заставил себя снова принять более привычный мне облик, объяснил душе как мог, что опасные эксперименты закончены и заставил ее смириться с двумя дринками более привычного тому, прежнему Паратову «джека дэниэлса номер шесть». Душа немного повозмущалась, подергалась, но в конце концов согласилась.

Прислушиваясь к блаженному теплу, толчками расходящемуся по телу, я наскоро оделся и, выведя машину из гаража, направился к складам Артамонова.

Я оставил «феррари» метрах в ста от подъезда к железнодорожным путям, пересек рельсы и направился к дальней оконечности складов со стороны насыпи.

Подходы к строениям со стороны города еще худо-бедно охранялись, а уходящие в дальнюю даль гаражи и бетонные блоки упирались в ремонтные мастерские и там, как мне удалось выяснить за день, охраны почти не было, так как не было и матценностей, которые следует охранять.

Кирпичная коробка с намалеванным красной краской седьмым номером стояла как бы сама по себе – первые шесть помещений были абсолютно пусты и даже лишены дверей. Помещения с седьмого по десятое располагались в отдалении и были предназначены для складирования металлолома. Так что в этом отсеке складов я мог разгуливать совершенно свободно, не опасаясь ни злобных овчарок, ни вооруженных сторожей.

Из щелей в кирпичной кладке пробивался тонкий лучик света, бивший мне в грудь, словно шпага.

Ключ с хрустом повернулся в замке, я распахнул железную дверь и сделал шаг назад и в сторону.

Моя предосторожность в данном случае была излишней. Двое людей, находившихся внутри строения номер семь, были настолько поглощены друг другом, что даже не сразу заметили появление постороннего.

Я всегда говорил, что индийцы как-то по-другому устроены. Посудите сами, сможете ли вы без достаточной легкоатлетической подготовки повторить хотя бы половину тех поз, которые вам встречаются, скажем, в иллюстрациях к тантра-йоге? Бьюсь об заклад, что не сможете.

Вот и Денис с Рыжей из казино не смогли. Не исключено, что им мешало еще и своеобразное измененное состояние – на столике возле телевизора, по которому крутились клипы MTV, стоял небольшой сосудик типа солонки, наполненный белым порошком.

Отлипнув от Рыжей, вытиравшей пот, выступивший от бесплодных усилий совокупиться как-то сбоку и стоя на голове, Денис упал на ковровое покрытие и подполз к солонке. Окунув нос в ее содержимое, он радостно содрогнулся и, снова отпав на пол, несколько раз глубоко вздохнул.

– О, да у нас гости! – наконец-то заметил он меня. – Представляете, я н-ничего не чувствую! Ну прямо-таки совсем ничего.

Рыжая тоже соизволила меня заметить, но приняла мое появление как должное. Она была одурманена кокаином гораздо более сильно, нежели Денис и сидела на отоманке, равномерно покачиваясь из стороны в сторону.

– Понимаете, – возбужденно обратился ко мне Денис, – если натирать член кокаином, то время оргазма увеличивается аж в три раза. Не пробовали?

Я отрицательно покачал головой.

– Это как-то действует на спинной мозг, – рассуждал Денис. – Такая как бы легкая щекотка в самых неожиданных местах. А потом… У-у…

Мальчишка был явно неадекватен. Я подошел к нему и, крепко взяв за руку, поднял с пола.

– Нам пора, – сухо сказал я.

– Это еще зачем? – удивился Денис. – Никуда я не пойду, мне и тут хорошо. Что я там, снаружи потерял? Скажете, весь мир? А на фига мне такой мир? Я лучше тут останусь. Снова на работу в этот гребаный клуб? Нет уж, спасибочки. Тем паче, что мы еще не освоили эту позу…

– Н-не ходи, – поддакнула Рыжая, тяжело икнув. – Некуда тебе идти.

– Как это некуда? – повернулся я к ней. – У человека есть дом, отец…

– Считай, что уже нет, – отозвалась Рыжая.

Тут Денис насторожился.

– Это еще почему? – осторожно спросил он, вырывая у меня руку и подбежав к своей партнерше.

Та лишь хмыкнула.

– Раз говорю, значит знаю, – ответила она, свысока глядя на Дениса.

– Ну-ка объясни мне поподробнее! – с угрозой произнес Денис, схватив ее за плечо.

– Чего тут объяснять? – Рыжая подарила Денису одну из своих самых неприятных улыбок. – Посадят скоро твоего папашу.

– Ах ты сучка!

Денис рванул ее за плечо и рывком отбросил на пол. Рыжая не ожидала такого обращения и, не сумев вовремя сгруппироваться из-за наркотического опьянения, рухнула прямо на телевизор.

Более того. она как-то умудрилась не только разбить агрегат, но и рухнуть прямо на провода, соединенные между собой вживую – в помещение номер семь еще не успели провести освещение и оголенные провода лежали прямо за телевизором – никто же ведь не думал, что девушке придет в голову падать прямо на них.

Само собой, замкнуло.

Я вытащил карманный фонарик и посветил вниз. У наших с Денисом ног лежала Рыжая, звавшаяся в миру Ольгой Данилевич. Похоже, ей уже ничем нельзя было помочь.

– Во как! – только и смог произнести Денис. – Кажись, совсем мертвая. Черт, мы ведь так и не попробовали эту позу… Ну и ладно. Что я, другую бабу себе найти не смогу, что ли?

Более подходящих слов юноша не смог найти в эту минуту. Он отвернулся от трупа и стал медленно натягивать на себя одежду, двигаясь, словно меланхолический робот. Эйфория, сменившаяся приступом агрессии, сейчас плавно переходила в отупение.

Я понял, что надо действовать незамедлительно и, крепко схватив упирающегося Дениса за локоть, вывел его из помещения склада.

– Н-да, – сказал Денис, поеживаясь от утреннего холода, – теперь Стас меня убьет. Ведь она ему такие доходы приносила!

– Кто такой Стас?

– Да вы видели его тогда на дискотеке. Он ей сразу и муж и сутенер. То есть, был.

– Значит так, парень… – начал я, но тут Денис ловко вывернулся у меня из рук.

Завадский подбежал к железнодорожному полотну и запрыгнул на подножку вагона товарняка, который в этот момент начинал набирать скорость.

– Меня не ищите! – крикнул он, перекрывая гудок тепловоза. – И отцу скажите, чтобы не искал!

Поезд уже разогнался. Кричать, бежать рядом с вагоном, звать на помощь было бесполезно.

Денис улизнул.

Проделав обратный путь по шпалам, я добрел до машины и решил отправиться в казино.

Пора было разобраться с этим «Желтым попугаем». Слишком много оказывалось завязанным на этом заведении – присутствие там Рыжей, встреча Завадского с Артамоновым и следящий за ними Денис, предсмертные слова Сони Швыдковой, загадочный юноша в халате, встретившийся мне на лестнице – не одна ли это бригада с покойным Козодоевым, исполнявшим роль Софии Ротару?

Исполнявшим, кстати, где?

Я напряг память, пролистал в уме афишки на тумбах, которые хочешь – не хочешь мозолят глаза, пока ты колесишь по городу и смог восстановить какие-то размалеванные плакаты с крикливыми надписями «Два в одном». Кажется, речь в них шла о новом шоу, которое должно было даваться в городских клубах и концертных залах.

Короче, я пришел к убеждению, что это заведение работало не только по своему прямому назначению – облегчать туго набитые карманы людей, легко расстающихся с деньгами, но и занималось какой-то деятельностью не по профилю, в которую были вовлечены некоторые из моих новых знакомых. Скорее всего речь шла о наркотиках.

Я подрулил к стоянке и вручил ключ работнику в спецовке, который отвечал за ночную парковку. Пятидолларовая купюра удвоила его расторопность.

В зале игра была в самом разгаре. Возле стола с рулеткой на число тусовались возбужденные студенты, пришедшие сюда к самому открытию – с полуночи плата за вход удесятерялась, а столик с рулеткой на шанс окружала более спокойная и уравновешенная публика.

Наверное, величина ставки прямо пропорциональна душевному равновесию игроков. Если студенты ставили фишки от двадцати рублей, то богатенькие буратины начинали со ста и поднимались до тысячи. Разумеется, новыми.

Обстановка накалялась обычно в первом часу ночи и кривая ползла вверх часов до пяти. Потом страсти начинали постепенно угасать и к семи утра публика уже вяло расползалась по домам. Многие удивлялись, как быстро летит время в «Желтом попугае», не понимая, что такого рода дезориентация была спланирована дизайнерами. Так, например, крупье под страхом увольнения запрещалось носить часы – любой намек на время тщательно устранялся.

Надо сказать, что мое появление вызвало некоторую оторопь у швейцара. Он таращился на предъявленный брелок почетного гостя несколько секунд и потом дрогнувшим голосом предложил мне пройти.

Навстречу мне уже спешил Плешаков.

– Сергей Радимович! Милости просим! Кстати, вопрос с банкоматом уже утрясли, ставим на будущей неделе…

Несмотря на обычную предупредительность, хозяин заведения явно не ожидал увидеть меня здесь сегодня вечером. Неужели произошла утечка информации через моих ребят? Да быть такого не может! Значит…

Впрочем, не исключено, что мой приход в казино вызвал такую реакцию еше и по другой причине – мой домашний телефон стоял на автоответчике, где мой глухой голос извещал звонивших, что, мол, недомогаю, подойти не смогу и просил оставить информацию.

Кстати, когда у меня там перевязка или что там они делают со швами? Полный покой прописали, а я мебель полдня грузил… Как бы чего не вышло.

– Да-да, конечно, – невпопад ответил я Плешакову и прошел в центр зала.

Возле столика с рулеткой – той, что подороже, – меня привлекла стройная женская шейка, украшенная бриллиантовым ожерельем. Эта дама напоминала полных красавиц восемнадцатого века с полотен Рокотова и Левицкого.

Но подобный тип был не в моем вкусе, бриллианты со стопроцентной вероятностью были искусной имитацией, а платье, облегавшее ее округлый стан было надето едва ли не в первый раз – дама то и дело подергивала плечами, проверяя, на месте ли лямочки.

Я подошел к ней со спины и, нагнувшись, прошептал ей на ухо:

– Вам привет от Илюши Козодоева.

Настя Мокроусова дернулась так, как будто в мочку уха ей впился зубами злобный хорек. Игроки выразительно посмотрели на нас – телодвижения девушки были верхом неприличия в такой обстановке, вообще, выражать открыто свои эмоции во время игры в рулетку считается дурным тоном.

Настя повела глазами из стороны в сторону, но вариант со «спасите-помогите» тут явно не пропирал. Зайдись она сейчас в крике, на нее бы лишь косо посмотрели, а потом тихо, но твердо предложили бы покинуть казино.

– Ну что же вы? – улыбнулся я Насте, к которой крупье лопаточкой подвигал выигранные фишки. – Не иначе как получили остаток денег, о котором говорила мне ваша подруга. Кстати покойная. Не смущайтесь, делайте игру, вам ведь везет. Поставьте на черное.

Мокроусову снова передернуло.

– Нам нужно поговорить, – решительно произнеся и, взяв девушку за локоть, извлек ее из-за стола.

Настя покорно подчинилась.

Я прищелкнул пальцем, подзывая стоявшего в дверях распорядителя.

Тот немедленно подскочил и встал рядом, почтительно склонив голову.

– Нам бы кабинетик на полчасика, – произнес я, вынимая купюру с бородатым Грантом. – Тихий такой и уединенный. Порядок гарантируем.

Служитель поджал губы.

– Как бы не положено… – пробормотал он. – Разве что в гримерную, пока актеры на репетиции. Они сейчас на третьем и еще с час прозанимаются. Вот вам ключ от двадцать шестого кабинета, а там уж сами разберетесь.

– Отлично, – подхватив Настю я не спеша отправился в лабиринт коридоров, расположенных между вторым и третьим этажами.

Когда дверь гримерной захлопнулась за нами, Настя без сил упала в кресло.

– Мы… то есть я не ожидала вас здесь сегодня увидеть, – произнесла она с трудом.

– Еще бы, – согласился я. – Вы предполагали, что я лежу дома с разбитой головой и не стану появляться в людных местах. Так что вы могли с чистой совестью развлекаться, не рискуя нарваться на мою персону. Однако, удача вам изменила. Такое, понимаете ли, капризное создание, эта госпожа удача… В душной гримерной были валялись там и сям женские костюмы, были разбросаны искусственные перья, на полочках рядом с трюмо плавился от жары грим. Настя подняла лежащий на полу веер и начала им обмахиваться. Теперь она была полной копией с портрета какой-нибудь неизвестной светской дамы, или, вернее, девицы на выданье.

– Я не знала, что Илюшу убьют. Это все Стас, – произнесла она, закусив губу.

– К Стасу мы вернемся попозже, – предложил я. – Эта фигура меня очень интересует, но сейчас я бы хотел услышать что-нибудь внятное про Дениса.

Губы Насти слегка дрогнули и веер выпал из рук. Этот жест, учитывая обстановку, в котором мы находились, можно было бы счесть театральным, если бы не слишком серьезные обстоятельства, о которых шла речь.

– А что Денис… – проговорила она, запинаясь, – Денис – наркоман, несмотря на свой возраст, он ведь немногим старше меня. Школу бросил, работал здесь уборщиком, прежде чем перейти в шоу. Его Усольцев туда устроил через Стаса. Кстати, это именно Оля Данилевич, – такая рыженькая, вы, должно быть, ее знаете… – ой, да вы ведь видели ее вместе с нами возле школы – именно она указала Денису на этого сантехника. Потом рассказывала, давясь от смеха.

– Стоп, – оборвал я ее. – Все это страшно интересно, но я что-то сразу не врубаюсь. Давай разложим твой рассказ по полочкам. Сначала о наркотиках. При чем тут сантехник? Почему его убили? Кто?

– Я все расскажу, – покорно кивнула Настя. – Все, что захотите. Господи, как тут душно! Не могли бы вы принести мне воды?

С девушки градом катился пот. Она заметно побледнела, несмотря на румяна и всякую-разную импортную штукатурку, покрывавшую ее личико.

Я оглянулся в поисках звонка и, обнаружив кнопочку вызова, дважды надавил на нее. Однако, никто не появился. Тогда я решил сбегать в буфет за прохладительными напитками самостоятельно.

– Сейчас я вернусь, – пообещал я. – Только никуда не уходите.

Поворачивая в центральный коридор, я столкнулся нос к носу со спешащим на вызов служителем.

– Это вы звонили? – запыхавшись, спросил он.

– Да-да, какой-нибудь колы в двадцать шестой, – нетерпеливо произнес я.

– Не желаете ли молочных коктейлей? – он вынул блокнот.

– Ни в коем случае, – решительно произнес я. – Об этом не может быть и речи.

Мне уже стало плохо только от одного упоминания об этом напитке – у меня с детства аллергия на молочные продукты. Тотчас нахлынула отрыжка «Осеннего сада» и я едва сдержался, чтобы тут же не излить свою горечь прямо на работника заведения.

– Я же сказал – колы, – раздраженно повторил я. – И пожалуйста, побы…

«Стрее» я уже не успел произнести. Даже начало слова – «побы…» – потонуло в грохоте двух выстрелов, которые раздались в глубине коридора.

Мгновение мы со служителем молча смотрели друг на друга, открыв рты от неожиданности. Он мог оценить недавно залеченный верхний левый клык в моей пасти, а я приметил его сточенные нижние.

Затем мы дружно, по-прежнему не говоря ни слова, кинулись в двадцать шестой.

Дверь, которую я плотно закрыл за собой, направляясь на поиски влаги для мадемуазель Мокроусовой, была распахнута настежь.

Настя сидела в той же позе, ничуть не изменив положения тела. Разве что ее рот слегка приоткрылся и веер, судорожно сжатый ее пальцами был испачкан кровью, тоненьким ручейком сочившейся из ее рта.

Два пулевые отверстия нанесли непоправимый ущерб ее вечернему платью и тому, что под ним находилось – старшеклассница была мертва.

– Ни фига себе пельмень! – прошептал работник заведения. – А говорили, что работа тут спокойная. Мочат баб почем зря, а ты им водички носи!

– Что ты мелешь?! – возмутился я. – Мы же вместе слышали выстрелы. Немедленно вызывай охрану или что у вас там полагается в таких случаях!

Тот кивнул и, как бы с открытым ртом, так и побежал по лестницам наверх.

Я подошел к мертвой девушке и осмотрел труп, стараясь ни к чему не прикасаться. Стреляли явно из двери. Сделавший свое дело убийца не мог терять ни секунды и тотчас же исчез в лабиринтах коридоров.

Рядом с телом лежала сумочка «под крокодила», с которой Настя не расставалась весь вечер. Когда она вынимала оттуда платок, чтобы вытереть капли пота, то не защелкнула задвижку и теперь сумочка словно бы приоткрывала рот, демонстрируя свое содержимое.

Мое внимание привлек красный листок бумаги, на котором я заметил знакомую эмблему. Вытащив его из сумочки, я приблизил шероховатый на ощупь прямоугольник дорогого картона к глазам и прочел отпечатанный на нем текст с виньетками и завитушечками. Это оказалось гостевое приглашение в клуб «Утренняя звезда» на одно лицо. Билет был помечен завтрашним числом.

Именно такое игривое название носил концертный зал на третьем этаже здания, где на завтра было намечено какое-то представление.

Спрятав бумажку в карман, я вышел в коридор, и едва не врезался своей наклоненой головой в грудь (левую) роскошной дамы, которая, при ближайшем рассмотрении, оказалась Аллой Пугачевой.

Снова сработал эффект внезапности и я не успел сказать даже полслова, как Алла Борисовна, мило мне улыбнувшись, вплыла в двадцать шестой номер.

Тут же раздался дикий визг, а вслед за ним ежесекундно нарастающий звук топочущих ног по лестнице. В коридоре одновременно появились пятеро крутых молодцев и выскочившая из комнаты примадонна.

Она продолжала истошно вопить и при этом неистово размахивала руками. Правой дланью женщина ухватила себя за волосы и сорвала с головы парик, обнажив круглую башку, остриженную под полубокс.

Парик полетел куда-то вверх и завис на продолговатой лампе дневного освещения. «Пугачева» уже намеревалась разодрать на себе платье, в истерическом припадке невольно воспроизводя древний обычай скорбного разрывания одежд, но ей помешали охранники, довольно грубо схватив ее под руки и быстро произведя личный досмотр. При этом ее пронзительные вопли усилились, достигнув невероятных для эстрадной певицы нот и тембров.

В ту же секунду из другого конца коридора раздался крик Усольцева, которому удалось перекрыть «Аллу Борисовну»:

– Айн момент! Никого не трогать!

Запыхавшийся Усольцев подбежал к нам и, положив мне руку на другое плечо, проговорил, прерывисто дыша:

– Это наш гость.

Подобной фразы оказалось достаточно, чтобы охрана потеряла к моей персоне всяческий интерес.

– Сергей Радимович… – произнес Усольцев. – Вам сейчас лучше уйти. Такая, понимаете, неприятность…

Усольцев вежливо, но настойчиво проводил меня до выхода, поминутно извиняясь, но никакого толкового объяснения я от него добиться не смог.

«Снова труп на вашем жизненной пути, господин Паратов, – мысленно беседовал я сам с собой, ведя „феррари“ по улицам просыпающегося города. – Такое впечатление, что женщины при встрече с вами прямо-таки падают и потом больше никогда не встают. Интересно, будет ли дальше продолжена эта загадочная закономерность?»

Ага. вот и афиша на покосившейся театральной тумбе. «Два в одном, – гласил ее текст, – два потрясающих сюрприза в одном представлении. Трансшоу двойников в Ледовом дворце (позавчерашняя дата) и клубе „Утренняя звезда“ (вход по пригласительным). Несовершеннолетние не допускаются».

Далее следовал список «звезд», двойники которых должны были отплясывать на сцене – более-менее привычный список, разве что фамилия Ротару была тщательно замазана черной типографской краской.

Проще всего, конечно, было бы поговорить с администраторами этого трехэтажного бардака, из которого мне только что вежливо выставили – в моих, разумеется, интересах. Но чутье подсказывало мне, что в данном случае наиболее прямой путь заведет в тупик, а вот окольный может вывести меня к верной цели.

Здраво рассудив, что ниточка тянется из трансшоу, я решил попробовать пообщаться с еще оставшимися в живых участниками этого мероприятия. И, пролистав адресный справочник из бардачка, решил после обеда направиться в хореографическое училище.

Утро выдалось на редкость напряженным. Первым рейсом пришлось лететь в Москву, где я пробыл два часа, утряся все вопросы еще по пути из аэропорта в офис встречавшей меня фирмы, так что собственно общение в помещении ограничилось лишь временем, необходимым для подписания документов, чашечки кофе и рюмки «шамплятро». Обратный путь в авто я проделал в полудреме, а в самолете листал бизнес-планы, поданные на объявленный «Ледоколом» конкурс малых предприятий.

Дома я наскоро заехал в офис, оставил там бумаги и снова принялся за дело.

Девица в хореографическом училище только-только пришла с обеденного перерыва, еще не приступила к своим обязанностям и наводила марафет за рабочим столом, разложив перед собой польскую косметичку-чемоданчик. В это время и появился я.

Подсев к ее столу, я выразительно посмотрел на часы и произнес:

– По-моему, то, чем вы мажете свои ресницы, это яд. Знаете что, я посоветовал бы вам тени «обмрэ» от Риччи плюс соответствующая помада. Скажем, в сочетании лиловый плюс медный.

– Но ведь это же очень дорого! – мгновенно откликнулась девушка.

– Зато к ним подойдет блузочка от Лагерфельда, которую вы сможете приобрети в новом бутике на Театральной. Сделайте себе маленький праздник, – предложил я, отсчитывая лимон в старых купюрах и, не давая девушке опомниться, завершил фразу, – а заодно и мне поможете. Я хотел бы узнать кое-что о некоторых студентах. И не надо мне говорить «пошел вон», потому что я все равно узнаю, что мне нужно, а эти деньги получите не вы, а кто-то из ваших коллег в этом училище.

Против такого напора было невозможно устоять. Уже через пять минут я выяснил, что Стаса Данилевича, который на первом курсе считался весьма перспективным учеником, вынуждены были отчислить из училища за неуспеваемость, систематические прогулы и скандалы. Вместе с ним был изгнан некто Валентин Миклухин, чей адрес увенчал мою добычу. Стас пока оставался вне пределов моей досягаемости – мальчик приехал из района, здесь жил в общежитии, из которого, само собой, был изгнан при отчислении и канул в неизвестном направлении, предоставленный сам себе.

Через полчаса я уже подъезжал к деревянной развалюхе на окраине, в которой должен был проживать Миклухин. Я решил, что глупо останавливаться на полпути и был полон решимости довести начатое расследование до конца.

Как ни странно, все события, которые произошли со мной за эти дни вызвали во мне новый интерес к жизни.

Я ощущал себя Шерлок-Холмсом, Ниро-Вульфом и всеми своими любимыми с детства персонажами детективной литературы одновременно. Шутки шутками, но я всерьез почувствовал новый прилив сил. Я понял. что мне интересно заниматься любительским расследованием не только из-за озабоченности судьбой внучки своего научного руководителя, но меня увлекал сам процесс. Как, впрочем, и в бизнесе, и в сексе.

Итак, на очереди у нас Миклухин.

В ответ на мой стук в дверь, из халупы раздались дикие выкрики:

– Не пущу! Никого никогда не пущу! Оставьте же меня, наконец, в покое.

Я прислушался. Судя по тембру голоса, это был довольно молодой человек, явно неуравновешенного темперамента.

Ох уж эти мне артистические личности, мать их Терпсихору так и разэтак! Как дети, право же. К каждому особый подход, бережное отношение… А сами слова в простоте не скажут, хорошо если по морде не получишь…

– Я хотел бы поговорить с господином Миклухиным! – прокричал я в щелку.

– В-вон! – взвизгнул голос. – Думаете, что если я шизофреник, то со мной можно обходиться, как собакой?! О-о, вы все у меня еще попляшете!

– Попляшете? – повторил я. – Хм, ну это мы еще посмотрим.

Вернувшись к машине, я вынул сотку и поставил на автодозвон телефон Антона Чехова.

После двух «занято» мне повезло.

– Понимаешь, тут то ли псих, то ли не псих забаррикадировался, – посвятил я Антона в свои проблемы. – Может быть, человеку нужно помочь.

– В смысле?

– Ну, проведать, что ли, – пояснил я. – Фамилия Миклухин. Сможешь выяснить, где он наблюдался?

Антон смог. Он не только сделал запрос в компьютерный центр областной медслужбы, но и обещал выкроить время из своего обеденного перерыва для посещения Миклухина. Я терпеливо ждал в машине, не выпуская из поля зрения дверь деревянной развалюхи.

– Вот и я, – помахал мне Антон, вылезая из подъехавшей машины. – Слушай, а ведь ты оказался прав, того наркомана действительно убрали. Милиция, впрочем, решила не открывать дела, чтобы не портить свои показатели. Решили списать на передозировку. Мы тогда так скомканно растались, а я ведь хотел…

– Да-да, Антон, я все прекрасно помню, – заверил я его, полагая, что мой старый знакомый все же решился о чем-то меня попросить. – Но давай чуть позже, а? Все, что от меня зависит, сделаю, чем могу – помогу. Сейчас давай разберемся с Миклухиным.

Чехов перебросил мне халат и мы направились к жилищу таинственного танцовщика.

– Я из неврологического диспансера по поводу снятия с учета, – громко заявил Чехов, когда в ответ на его стук послышались душераздирающие вопли.

– Ах, это совсем другое дело, – мгновенно откликнулся Миклухин и распахнул перед нами дверь. – Милости прошу. Извините, так сказать, за неучтивый прием.

На парне был замшевый поношенный халат и тапочки на босу ногу. Дымя ментоловой сигаретой из дешевых сортов, он периодически подергивал себя за мочку уха, словно проверяя, на месте ли его локатор.

Пока Миклухин суетился, расставляя стулья Чехов прошептал мне так, чтобы танцор не услышал:

– Его едва не упекли в психушку в перестройку. Тогда с «голубыми» еще боролись и пытались лечить. Вот болваны, правда? Потом у парня были проблемы при поступлении в училище, а потом его и оттуда выжили. Сейчас пришло время снимать с учета, да у наших врачей руки никак не дойдут. Так что с твоей подачи мы это дело ускорим.

Антон изложил обрадованному Миклухину его теперешний статус. Тот мгновенно расцвел и даже не стал заводить речь о морально-материальной компенсации задним числом за причиненный ущерб.

– А меня больше не положат в больницу? – озабоченно интересовался Миклухин. – Я больше не буду ходить в ненормальных?

Чехов заверил его, что все будет очень хорошо и никто больше не сможет упрекать Миклухина в его психической несостоятельности.

– Ни в коем случае, – подтвердил я. – Кстати, вот вам небольшая компенсация от меня лично.

Три «франклина» легли на пыльную поверхность тумбочки. Миклухин удивленно посмотрел на меня, но решил, что выяснить кто я такой не стоит.

– Можете считать меня завзятым театралом, – предложил я ему версию, – впрочем, это не имеет значения. Скажите-ка мне лучше, ваш друг, высокий такой, вместе с вами работает?

– Стас? – скривился Миклухин. – Я с этим подонком больше не общаюсь. Сегодня утром я сказал ему последние слова. А он на работу поехал, стучать. Черт, ведь сегодня представление, как бы не подгадил. Хотите, дам вам пригласительный? Это не положено, но я добыл бланки для знакомых. Всегда приятно, когда в зале есть истинные ценители. Нас, настоящих артистов мало, а эти мальчишки – тьфу, дешевка.

И он протянул уже знакомую мне красную картонку с эмблемой клуба. Это был пропуск на одно лицо, помеченный сегодняшним числом.

– Да, вот еще что, – добавил Миклухин. – Публику будут впускать не как обычно, а с торца казино, через служебный вход.

– Окей, – спрятал я в карман бумажку. – Возьму с собой бинокль, чтобы получше все рассмотреть.

Чехов между тем торопился. Его перерыв подходил к концу и ждал очередной вызов. Антон лишь помахал мне рукой – мол, свидимся, город маленький и нырнул к себе в «скорую».

Да и мне нужно было спешить – со мной связались из конторы и попросили срочно приехать. Когда я был уже на месте, оказалось, что проблемы не столь уж велики, но решить их мог только я. Отстрелявшись, я сказал что сегодня меня больше не будет и отчалил.

Уже в дверях я столкнулся с Артамоновым.

– А я к вам, Сергей Радимович, – весело сказал он. – Уделите мне минуточку?

Я еще не успел ответить, а он поспешил торопливо добавить, боясь нарваться на отказ:

– Понимаете, решил заехать наудачу и, раз застал, то, может быть, мы все-таки… – бормотал он, умоляюще глядя мне в глаза.

– Прошу, – коротко ответил я, указывая рукой на дверь своего кабинета.

Артамонов быстро взял себя в руки и довольно внятно изложил суть своего дела. Он говорил как человек, который недавно очень резко поднялся и теперь прилагает все силы, чтобы подняться еще выше. Тогда, на втором этаже в ресторане он выглядел гораздо менее презентабельно.

– В общем, я прошу вашего поручительства за этот кредит, – закончил он. – Все, что я вам только что изложил, должно свидетельствовать о моей платежеспособности. Более того, скоро я намерен значительно расширить свое дело.

– А ваш компаньон? – поинтересовался я. – У него дела идут так же хорошо, как и у вас?

– Вы имеете в виду Завадского? – улыбнулся Артамонов. – Это уже можно не обсуждать.

– Что вы имеете в виду? – медленно, словно взвешивая каждое слово, спросил я.

– А разве вы не в курсе, что он арестован? – удивился Артамонов. – В общем, мой компаньон с сегодняшнего утра находится за решеткой. Похоже, что он в свое время помог собственной жене отправиться на тот свет. А она, кстати, была довольно состоятельной особой. Поговаривали, что Завадские собираются разводиться. А этом случае он бы остался ни с чем. Тогда дело списали на каких-то непойманных бомжей и на этом успокоились. Но сейчас выяснились кое-какие новые обстоятельства…

– Кто занимается делом вашего компаньона? – жестко спросил я.

Артамонов назвал фамилию следователя – им оказался тот же человек, который занимался делом Нины Соколовой. Адвокатом Завадского был назначен Ривкин.

– Очень опытный юрист, – похвалил его Артамонов, – съел в своем деле целый собачий питомник. Так что, надеюсь, Завадский получит не очень много. А если вы насчет репутации фирмы, то не беспокойтесь, мы расширяемся под новым названием и Завадским там уже не пахнет.

– Вот что, – привстал я с кресла, давая понять, что наш разговор закончен, – я, как вы понимаете, тут не один, хоть и главный. Мне необходимо ознакомить с вашим предложением руководящих работников «Ледокола» и мы все вместе примем совместное решение, о котором вы будете извещены.

Когда Артамонов уже откланялся и был готов закрыть за собой дверь, я «обрадовал» его, бросив вдогонку:

– Как только мы посовещаемся, то позвоним вам. Не советую возлагать больших надежд, я вовсе не уверен, что фирма решит пойти вам навстречу.

…Господин Ривкин выглядел очень плохо. Адвокат словно бы постарел лет на десять за то недолгое время, что мы с ним не виделись.

– Я старый больной человек, – ответил он на мой вопрос о Завадском. – Я не хочу себе никаких неприятностей. Давайте каждый из нас будет заниматься своим делом и не встревать в чужие.

– Завадский в данный момент – это мое дело, – веско сказал я. – Господин Ривкин, ну я же понимаю, что вам заплатили за то, чтобы вы не очень усердствовали в защите своего клиента.

Та интонация, с которой Артамонов назвал фамилию Ривкина свидетельствовала для меня о многом. Еще бы – самый лучший юрист в городе защищает Завадского. Казалось бы – никаких вопросов, лучшего варианта нельзя и предположить. Но я понял, что именно здесь Завадского может подстерегать очень неприятный сюрприз.

Моя речь не произвели впечатления на Ривкина. Он с печальной улыбкой продолжал качать головой, отказываясь говорить со мной на эту тему.

– Оставим в стороне этику, – пустил я в ход последний козырь. – Я дам вам гораздо больше, чем вы уже получили. Скажите мне, кто вас нанял, что инкриминируют Завадскому и что можно для него сделать.

Ривкин скривил рот.

– Заплатили мне, господин Паратов, не так много. как хотелось бы, если говорить честно. Раза в два меньше, чем я рассчитывал.

– Ну так помножьте полученную вами сумму на три и выкладывайте, – предложил я.

– Вообще-то я не перепродаюсь, таков уж мой принцип, – пошевелил бровями Ривкин. – Хотя, с другой стороны… В общем, со мной беседовал Артамонов. Говорил, что Завадский будет сидеть в любом случае и чтобы я не усердствовал. Так сказать, участвовал в деле лишь своим именем. Намекал, что на Завадского уже кое-что есть и будет еще больше. Принес такие деньги, каких у него нет.

– Почему вы так думаете?

Ривкин лишь подал плечами:

– Он же все пустил на расширение. Сорок минут меня утомлял своими рассказами. Так что делайте выводы, сударь. Если у Артамонова нет денег, а они у него есть, то откуда они у него?

…Этот день был для меня богат на неприятные сюрпризы. Только я вышел от Ривкина, как затренькала моя сотка. На удивление, оказалось, что звонил мне Антон Чехов.

– А ты, оказывается, приносишь несчастья, – с сарказмом произнес врач. – Помнишь того танцора в деревянном домике?

– Миклухина? А что такое? – встревожился я.

– Газом отравился, – ответил Чехов. – Через полчаса после нашего визита. Вот такие пироги. Черт их разберет, этих артистов. Кстати, ты у меня халат упер.

Я договорился о месте встречи и медленно поехал в центр города к бульвару Свободы. На душе у меня было так мерзко, что я с горя зашел в собственный же супермаркет и купил литровую бутылку виски в коллекционном отделе.

Когда Антоша Чехов постучался в окно моего автомобиля, я приканчивал уже третью дозу, наливая жидкость прямо в пробку.

– Помянем? – мрачно предложил я импровизированный сосуд своему приятелю.

Антон опрокинул в себя «джек-дениэлс» и удивленно поцокал языком.

– Никогда не думал, что виски может быть таким вкусным, – проговорил он. – Я как-то раз пил, не помню какой сорт, так была чистая сивуха.

– Все дело в рецепте приготовления, – пояснил я. – Этот напиток выращивается в специальных бочках, ручная работа. Американцы намеренно не хотят выпускать «джека» в фабричных условиях – пропадет аромат. Хотя, честно говоря, мне это пойло уже начинает приедаться. Я бы с большим удовольствием сейчас принял бы на грудь кедровника или настойку ягеля – помнишь, когда нас командировали в Якутск, мы там налегали на кедровник? Да где в нашем городе найдешь такую настойку…

Я вернул халат Антону и для очистки совести поинтересовался:

– Ты говорил, что ко мне есть какой-то разговор?

Чехов как-то сразу замялся и, скомкав халат, начал вылезать из машины.

– Как-нибудь в другой раз, – проговорил он. – Мы же еще встретимся?

– Конечно, о чем речь, – заверил я его, снова наполняя «рюмочку».

На самом деле у меня не было такой уверенности.

$ 8

В этот вечер казино выглядело как-то особенно по-домашнему. Посетителей было немного, сквозь окна ресторана на втором этаже виднелись пустые столики. Впрочем, туда поднялся один очень важный клиент – новый главный мент города генерал Тараканенко. Вряд ли это был банкет, наверное, просто чиновник решил нанести визит вежливости с тем, чтобы подружиться с полезными людьми и под это дело ужраться в расслабляющей обстановке.

Объявленное на полночь трансшоу тоже не привлекло много народа. Из салона своей машины (на этот раз я заказал в прокате обычный двести тридцатый мерс, чтобы не бросаться в глаза) я насчитал всего сорок-пятьдесят человек, которые прошли в здание через вход, о котором говорил мне покойный Миклухин.

Напротив входа на другой стороне улицы располагалось кафе. Я обратил внимание на то, что человек, сидящий за столиком у окна слишком уж часто вертит головой и тоже высматривает входящих.

А когда я напряг глаза и сфокусировал взгляд, то определил, что в забегаловке находится не кто иной, как мой старый знакомый Денис Завадский.

Такого шанса я просто не мог упустить и, запахнувшись поглубже в пальто, натянув шарф на рот и подняв воротник, вылез из машины и быстрым шагом направился в кафе.

Завидев меня, Денис даже не попытался убежать. Он был явно не в форме – посеревшие губы дрожали, руки ходили ходуном, стакан с полуостывшим кофе он был вынужден подносить ко рту, держа его в обеих ладонях. Пиджак слева слегка оттопыривался – скорее всего во внутреннем кармане лежал отцовский пистолет.

– Ты выглядишь как потасканный мерзавец, а не как старшеклассник, – сказал я, присаживаясь рядом.

– Плевать, – отозвался Денис, не отрывая взгляд от окна. – Мне плохо. И будет еще хуже, если вы не найдете Стаса. У меня ломка, понятно вам или нет?

– Теоретически, – сухо ответил я. – Где ты был все это время?

Денис сбивчиво поведал о том как, убежав от меня, направился ночью к Насте и добился от нее угрозами убежища – отнял ключ от дачи, где и просидел все это время. Настя поддалась на его уговоры, потому что Денис пригрозил кое-что рассказать Настиным родителям – оказывается, Мокроусова была любовницей Усольцева, чем и объяснилось ее присутствие в казино в этот вечер.

– Сидел один, спал, – тупо говорил Денис, пытаясь унять нервную дрожь. – Дача недалеко от города, я там в детстве бывал, с Нинкой Соколовой там же и познакомился, они через остановку жили. Давно все это было… Думал отлежаться, в себя придти, надеялся, что все пройдет. Но, выходит, что это сильнее меня. Нужна доза.

– Так пойди и возьми, – пожал я плечами.

– Боюсь, – честно признался Денис. – Наверняка Настя рассказала Усольцеву, что я сбежал. Иначе почему она снова не пришла с едой и новой дозой?

Я прикинул время-расстояние и, снова посмотрев на часы, предложил следующий вариант:

– Сейчас едем к цирку. Дам денег, возьмешь себе дозу у хачиков, а по дороге кое-что мне расскажешь. Потом я отвезу тебя домой и ты оттуда не будешь высовывать носа. Договорились?

Денис кивнул, не веря своему счастью.

…Через полчаса мы сидели на аллее возле фонтана и Денис заканчивал свой рассказ, начатый в машине. Теперь он уже мог говорить более спокойно:

– Они ведь хотели, чтобы я дал показания на отца. Закрыли в этом гараже с кокаином, подсунули эту шлюху. А когда вы пришли и все это произошло, во мне что-то перевернулось и я решил бежать куда глаза глядят. Но сейчас я уже готов на все.

– Где я могу найти Стаса?

– В клубе сейчас начнется эта бодяга с танцульками – транс-шоу, публика будет в зале, там же и все главные. Значит, можно будет пройти незамеченным в отсек слева от зала. В комнате номер три обычно сидит Стас. Если там его нет, значит он в зале. Расскажите ему, как мне было плохо! Пусть привезет что-нибудь на утро!

Когда я проезжал мимо клуба, намереваясь отвезти Дениса домой, он вдруг заупрямился и наотрез отказался возвращаться в родные стены.

– Можно я вас здесь подожду? – попросил он. – Честное слово, меня никто не увидит, буду сидет тихо, как мышка. Не могу я сейчас быть один дома, не могу и все.

– Ладно, – пожал я плечами. – Только если что – пеняй на себя.

Я предъявил на входе один из своих пригласительных и без труда проник в заведение. Шоу интересовало меня в последнюю очередь, я прошел мимо зала и уже направлялся по лестнице на третий этаж, как мне на пути вдруг попался Усольцев.

Он был явно напуган моим появлением, лепетал что-то про недавний досадный инцидент – так он называл убийство – и особо упирал на то, что избавил меня от неприятных разбирательств с милицией.

– На что вы намекаете? – грозно спросил я. – Меня не было в комнате, когда прозвучали выстрелы, это может подтвердить служитель, который направлялся к нам по вызову.

Тут Усольцев окончательно смешался и стал то ли извиняться, то ли что-то объяснять, вконец запутался и, умоляюще глядя на меня, пригласил выпить мировую.

Я еще не успел отказаться, а он уже пригласил официанта и что-то зашептал ему на ухо. Тот кивнул и быстро удалился с тем, чтобы вернуться через секунду с подносом, на котором стояли две рюмки, наполненные желтоватой жидкостью.

– Это что еще такое? – удивленно спросил я, глядя на пузатенькие сосуды.

– Специальная партия с севера, – похвалился Усольцев. – Настойка кедровника, экспортный товар.

$ 9

И вот тут я все понял.

$ 10

– Кедровника? – переспросил я. – Прекрасно. Это именно то, что нужно. Ваше здоровье, дорогой Усольцев!

Опрокинув в себя рюмку пахучего напитка, я промакнул губы салфеткой и, улыбнувшись Усольцеву, стал подниматься по лестнице.

В темном зале уже шло представление и стоило мне отодвинуть занавеску на входе, как возле меня тотчас же возник строгий служитель с фонариком и, посветив мне на пригласительный, предложил занять любое из свободных мест. Я выбрал столик недалеко от входа.

Собственно, я не собирался здесь долго задерживаться, В мою задачу входило быстро просканировать зал на предмет обнаружения Стаса. Это затруднялось из-за слабого освещения, скрывавшего большую часть помещения в полумраке.

На сцене извивались в умопомрачительных акробатических этюдах двойники известных эстрадных певиц. Шоу было намеренно скандальным (я припомнил судебные процессы в столице по защите чести и достоинства после одного из подобных представлений). Помимо неизбежного ажиотажа, связанного с тем, что женские роли исполняли мужчины, в шоу присутствовала и известная доля юмора.

Так, когда «Людмила Зыкина» стала исполнять жесткий стриптиз, публика откликнулась аплодисментами. Я даже слегка увлекся и когда у меня за спиной шевельнулась портьера, сначала на обратил на это особого внимания.

Но когда служитель второй раз строго попросил вновь пришедшего предъявить пригласительный, я обернулся и увидел Дениса. Очевидно, парень не высидел в своем убежище и решил сам найти Стаса, чтобы вытребовать у него очередную дозу, чтобы обеспечить себе спокойный завтрашний день. А может быть, просто захотел догнаться. Денис был настолько плох, что туго соображал. Ему в голову не приходило, что получить от Стаса он может нечто совсем другое – нож или пулю.

Денис на реагировал на вопрошания служителя и быстро оглядывал зал, следуя глазами за круговыми движениями розового прожектора. Убедившись, что Стаса в зале нет, он едва не заплакал и быстро побежал прочь.

Эта сцена не осталась без внимания. Я заметил, как в глубине зала один мужчина в красном пиджаке что-то говоря по рации, торопливо пробирался к выходу. Тут же за ним последовал второй тип точно в таком же пиджаке.

Я тихо встал со своего места и, немного задержавшись у ближайшего столика, вышел из зала и свернул по коридору налево. Шаги людей, искавших Дениса, уже утихали в противоположном направлении – в отличие от этих в красном я знал, куда направляется Денис – парень успел назвать мне в кафе номер комнаты.

Денис даже не потрудился закрыть за собой дверь. Парень стоял спиной ко входу, вытянув перед собой руку с пистолетом и держал на прицеле высокого человека лет двадцати пяти – того самого, что я видел вместе с Денисом на дискотеке в Ледовом дворце.

– Зачем тебе кайф, ведь ты уже покойник, – с улыбкой говорил Стас, когда я вошел.

Увидев меня, он весело улыбнулся и снова посмотрел на Дениса.

– Опусти пушку, сейчас сюда придут люди из охраны, – проговорил он.

– Черта с два, – спокойно присел я в кресло и закурил. – Для них я по-прежнему остаюсь в зале.

– Вот как? – тотчас же насторожился Стас. – Это еще почему?

Вместо ответа я достал связку ключей и продемонстрировал ее всем присутствующим.

Глаза Стаса мгновенно круглились, а рот слегка приоткрылся.

Я понял, что правильно поступил, незаметно опустив брелок почетного гостя с драгоценным попугаем в карман мужика, сидевшего рядом с моим столиком. Кажется, это был секретарь духовной семинарии, приехавший недавно вместе с новым архиереем. Теперь подслушивающее устройство, замаскированное в брелоке будет покоиться в его одежде и на какое-то время собьет с толку «слухачей».

Денис, между тем, продолжал держать Стаса на мушке. Большим пальцем он опустил предохранитель и, тяжело вздохнув, принялся медленно давить указательным пальцем на спусковой курок.

– Не-ет! – дико завопил Стас. – Там! Там возьми, за зеркалом в пакете!

Но как только Денис повернул голову к трюмо, словно она мгновенно намагнитилась, Стас попытался броситься к нему и вывернуть руку с пистолетом.

И почему все думают, что новые русские умеют только говорить глупости, швырять деньги налево и направо (большей частью, все же, налево) и ковырять в ухе антенной сотового телефона?

Стас явно не рассчитывал встретить на своем пути мой кулак. Как-никак у меня за плечами есть кой-какое спортивное прошлое и в мое время из десяти боев я выигрывал шесть с половиной.

Пока Стас охал и проверял на ощупь на месте ли его челюсть, Денис уже слазил за зеркало, ничего там, разумеется, не нашел и сейчас с безумной улыбкой шел к Стасу, намереваясь довести начатое дело – нажимание на курок ослабевшими пальцами – до конца.

– Денис, – Стас умоляюще прижал руку к груди, а в другой дрожал протянутый Денису пакетик, – пожалуйста, не надо!

– Надо, – продолжал настаивать Денис, хотя пакет все же взял. Завадский слегка обернулся ко мне, продолжая держать в поле зрения Стаса. – Помогите мне, пожалуйста, его связать. У меня есть к нему кой-какие счеты.

Когда конечности Стаса были присобачены к мебели скотчем, Денис высыпал себе в рот содержимое пакетика, запил из горлышка графина водой, снова поставил пистолет на предохранитель и начал бить Стаса рукояткой по лицу.

– За что ты его? – поинтересовался я, наблюдая за этой сценой.

– Он убил Настю, – мрачно пояснил Денис. – А мне в ней было так хорошо, она была такая мокрая внутри…

– Мне велел Усольцев, – оправдывался Стас, уворачиваясь от редких, но сильных ударов.

– А с какой стати вы решили подставить Соколову? – спросил я, затягиваясь сигаретой.

Получалось, что я как бы участвую в допросе – Денис изливает душу в побоях, а я, под шумок уточняю кое-какие неясные мне до сих пор детали. Кой-каким временем мы располагали и, пока Денис не утомился, мне удалось выяснить следующие факты.

Вопросы я задавал вразбивку, Стас отвечал на них тоже не в полном объеме, так что мне приходилось часто возвращаться в одному и тому же событию, рассматривая его с разных сторон.

В конце концов, я попытался систематизировать добытые под пыткой сведения, добавил то, что знал всегда, узнал недавно и то, о чем только догадывался. Вот что у меня получилось.

Оказывается, интрига с профессорской внучкой Ниной Соколовой – это лишь ход в очень длинной и сложной игре, которую затеяли Усольцев с Артамоновым при молчаливой поддержке нынешнего вице-губернатора.

Компаньон Завадского Артамонов как-то раз обратил внимание на тот факт, что в случае смерти одного из соучредителей или в случае невозможности исполнять таковым свои обязанности его доля в фирме переходит ко второму соучредителю. Как раз к этому времени Завадский начал отходить от дел, потрясенный неожиданной смертью жены и Артамонов вынужден был взвалить основной груз дел на себя.

Артамонов знал о давней и прочной неприязни вице-губернатора к Завадскому и дал понять Сергачеву, что не прочь разделаться со своим компаньоном. Сергачев дал добро и посоветовал Артамонову обратиться к Усольцеву, своему дальнему родственнику, который и заправлял делами всего «комбината наслаждений», оставляя на долю формального владельца – Плешакова – почетный груз представительства на всякого рода важных тусовках.

Усольцев с помощью Артамонова просек ситуацию и решил действовать через Дениса. После смерти матери подросток увлекся наркотиками – папаша давал немеренное количество карманных денег, и Денис долго время мог себе ни в чем не отказывать. Но однажды к Завадскому пришел человек, который скорбно сообщил предпринимателю о пагубном пристрастии его сына. Этим горевестником оказался сантехник Ваня. Папа пришел в ярость и, ударившись в другую крайность, перестал спонсировать Дениса совсем.

Вот тут-то и появился Стас. Этот молодой человек быстро вошел в доверие к Денису, проникся его проблемами и предложил работу в ночном клубе. Денис устроился уборщиком, учился на крупье и перезнакомился со всеми людьми, так или иначе причастными к ночной жизни города, в том числе и с участниками транс-шоу.

Однажды он пожаловался Нине, что ему все равно не хватает на кайф. Та восприняла это как замаскированную просьбу о помощи и начала действовать. В клубе она спросила у Ольги Данилевич (это существо, пожалуй, навсегда останется в моей памяти под кличкой «Рыжая»), где бы да как бы раздобыть бы. Та указала ей на сантехника, который работал в клубе на ставке и иногда левачил по объявлениям. Это и был злополучный Ваня.

Нина начала обхаживать сантехника и подстроила его «случайное» появление у себя дома. Наконец, в тот роковой день их застал вместе Денис, узнал человека, который заложил его отцу, а теперь подбирается и к подруге и в сердцах жахнул его же гаечным ключом по его же голове. Потом он скрылся в соседнюю комнату и затем с позором бежал с поля боя, предоставив Нине оказаться за решеткой. Девушка, само собой, молчала, не желая выдавать Дениса.

Ясно дело, что Денис рванул к Стасу. Тот, проконсультировавшись к Усольцевым, получил соответствующие указания – Стас служил связующим звеном между ребятами из транс-шоу и клубом, а также выполнял некоторые особые поручения начальства «Желтого попугая».

Усольцев вызвал Рыжую и велел ей найти свидетелей, надеясь зацепить Завадского через сына, которого пока было решен оставить в роли «избавленного от обвинения», до поры до времени, разумеется. Рыжая быстренько отыскала Соню с Настей, последняя же настолько вошла во вкус новой жизни, что быстро стала любовницей и Усольцева и Плешакова. Соня же довольствовалась только деньгами и, само собой, ей недоплачивали. И когда она проговорилась Насте, что решила со мной поговорить в надежде, что я перекуплю информацию, та немедленно связалась со своими покровителями и те напустили на нас Козодоева со Стасом. Илья стрелял, а Стас бил меня по голове. На его же совести оказались Илья, Миклухин и Настя.

Роль, предназначенная мне в этой игре была несколько двусмысленной. Я возник совершенно неожиданно для всей этой компании и внес некоторый сумбур в их довольно продуманные действия. Ни с того ни с сего я начинаю совать нос в это дело и копать да вынюхивать. Меня сначала припугнули, пощекотав живот бампером автомобиля в тупичке, но когда и это не помогло, решили контролировать мои действия и мне был подарен почетный знак гостя с подслушивающим устройством внутри. Так что о моих действиях и передвижениях все было известно и Стасу и Усольцеву и они буквально шли, наступая мне на пятки.

В конце концов Денис для них стал опасен. Завадский уже сидел и до суда сидел бы еще несколько месяцев, так что с сыном, который неожиданно заартачился, надо было что-то делать.

– И это еще не все, – обернулся ко мне разгоряченный Денис. – Эта сука последние два дня подмешивала мне в кокаин крысиный яд! Перед тем, как вы пришли, Стас сказал, что я пойти покойник. Мне действительно очень плохо и… Нет, я все же его убью!

Я не успел остановить мальчишку. Денис собрал последние силы (во время избиения Стаса он изрядно утомился и едва уже мог держать оружие в вытянутой руке, так что эффектной позы не получилось), подбежал к Стасу и, приставив ему пистолет к виску и нажал на курок.

Затем он обернулся ко мне.

Пистолет по-прежнему был в его руках, а взгляд стал уже совсем запредельным. Парень был по-настоящему опасен и сейчас способен на что угодно.

– Наверное, я сначала убью вас, а потом себя, – просто сказал Завадский. – Зачем нам эта чертова жизнь, правда? Пора уходить.

Парень явно уже не отдавал себе отчета в своих действиях. Он был действительно готов положить меня, а потом застрелиться или начать отстреливаться, когда в дверь будет ломиться привлеченная выстрелом охрана клуба.

Надо было что-то делать и брать инициативу в свои руки. Я закрыл дверь изнутри на два оборота и повернулся к Денису. Время сейчас работало не на нас и нужно было найти очень весомые аргументы, чтобы переубедить парня.

– У меня есть хороший врач. Он сможет тебе помочь. У меня есть много денег. Я заплачу за лечение, – проговорил я, глядя прямо в глаза Завадскому.

Я говорил достаточно убедительно для того, чтобы Денис опустил пистолет.

Между тем за дверью уже слышался топот приближающейся охраны. Я подскочил к окну и скомандовал Денису: – Быстро сюда! Мы можем пройти по пожарной лестнице на крышу, а там есть ход к соседнему строению. Сможешь уйти дворами.

Кажется, парень начал приходить в себя. Я не был уверен, что это состояние продлится достаточно долго, но решил, что иного выхода у меня нет. Как в буквальном, так и в переносном смысле.

Однако, покидать здание совсем я пока не собирался. У меня созрел довольно рискованный план, который я смог бы осуществить только в ресторане. Если, конечно, там по-прежнему будет находиться Очень Важная Персона.

Но пока что перед нами стояла более конкретная задача – выбраться на крышу.

Дениса снова «повело» и он едва-едва шевелил ногами, нашаривая ступеньки пожарной лестницы, по которой мы карабкались.

Наконец мы преодолели несколько пыльных перекладин и выбрались на плоскую площадку. Вид отсюда, должно быть, открывался славный – Волга и небо, но это днем, а сейчас впереди было лишь мерцание огоньков и дыхание холодного ночного воздуха.

– Теперь туда! – показал я Денису на крышу пристройки, от которой нас отделяло несколько метров.

Но Завадский оставался стоять на месте.

– Я знаю выход, – твердо сказал он.

Оказалось, что парень вкладывал в эти слова свой, особенный смысл.

Завадский, подпрыгнув, уцепился за флюгер, торчавший на краю крыши и, оттолкнувшись ногами, стал раскачиваться, убыстряя темп.

И вот, в очередной раз проносясь мимо меня, он крикнул изо всех сил:

– Выход здесь!

И, раскинув руки, попытался изобразить большую сильную птицу. Но порыв ветра быстро скомкал его вчетверо и, несколько раз перевернув, бросил вниз, слегка отклонив от прямого падения.

Тело Завадского-младшего шлепнулось куда-то в темноту на территорию двора дома, расположенного рядом с клубом – кажется, возле гаражей.

Мне надо было спешить. Я спустился на чердак и выбрался через люк на черную лестницу. Когда я уже преодолевал пролет между вторым и третьим этажом, из-за панели послышались голоса участников шоу, делившихся впечатлениями от только что закончившегося выступления.

– Я так боялся, так боялся… Все-таки в первый раз стриптиз, такая ответственность.

– У Миклухина классно получалось, но Стас говорил, что он больше не работает, совсем крыша поехала…

– И чего они вздумали программу менять перед самым выходом? Два номера коту под хвост! А сколько было криков, репетиций!..

– Эй, сопли! – раздался бас одного из охранников, – Дениса не видали?

– Нет, а что?

– Срочно нужен главному. Четыре раза все помещение прошмонали, никак не найдем.

– Во блин, – поддакнул его коллега, – Ищем, ищем, а Плешаку все мало, пока не найдем, говорит, не отпустит домой. А может парень давно уже смылся.

– Что-то случилось? – поинтересовался кто-то из транс-шоу.

– Не твое дело, – послышался удаляющийся голос охранника.

Ага, значит мое инкогнито еще не раскрыто и ищут только Дениса. Труп Стаса, разумеется, уже обнаружили и решили, что Завадский ушел через лестницу, но не на крышу, а вниз, и пустился в бега.

Такая версия меня пока что вполне устраивала. Я выбрался на первом этаже к основной лестнице, преодолев насквозь кухню и, снова взбежав на второй этаж, вошел в помещение ресторана.

Удача мне явно благоприятствовала. Генерал Тараканенко продолжал восседать за столом, поглощая десерт и запивая его водкой.

Охрана нового начальства за вечер, проведенный Тараканенко в ресторане слегка ослабила бдительность и я решил идти напролом. Быстро подойдя к столику генерала я сел рядом и успел представиться перед тем, как ко мне рванулись молодцы в штатском.

Тараканенко остановил их движением руки.

Похоже, мое появление и наглое незапланированное соседство заинтересовали генерала и он хрипло спросил меня, какого хрена мне тут нужно.

Я говорил коротко, излагая только основные факты и особо упирая на то, что в случае обнародования известных мне событий вице-губернатору придется давать неизбежные объяснения, от которых тот, само собой, предпочел бы уклониться. Я даже слегка загнул насчет того, что окружение вице подставляет своего покровителя и что Усольцев с сегодняшнего дня – это уже не та фигура, с которой можно иметь дело, хоть он и отдаленный родственник вице-губернатора. В заключение своей речи я сделал предположение, что генералу будет тоже не особо приятно начинать свою карьеру с расследования такого скандального дела и предложил ему сделать разумные выводы из вышеизложенного.

– Пожалуй, мне пора, – мрачно сказал главный мент области, с трудом вставая из-за стола.

Тараканенко, само собой, был в доску пьян, но, поскольку это было его обычным состоянием, я не удивился, что он еще способен соображать и передвигаться без посторонней помощи. Вторым привычным состоянием генерала был полный отруб, а третьего было не дано.

Я решил подстраховаться и выйти из здания вместе с ним, чтобы меня вдруг да не замочили по дороге. Трудно вдруг перейти из качества «почетного гостя» в «персону нон грата» в одном, отдельно взятом здании.

Краем глаза я видел, что моя персона уже привлекла особое внимание охраны заведения, но головоломы «Желтого попугая» не решались ко мне приблизиться.

У выхода стоял Усольцев. Испуганно посмотрев на меня, он учтиво поклонился Тараканенко и подал ему руку. Генерал не заметил протянутой ладони и открыл передо мной дверь, пропуская меня вперед.

Вот и все. Теперь я могу спокойно направиться к своему мерседесу, зная, что в спину мне не раздастся автоматная очередь.

Тараканенко со мной тоже не попрощался, и это было понятно. Как-никак мы – я и власть исполнительная, к которой принадлежал генерал, – никогда не были друзьями. Если я и тяготел к какой-нибудь из веточек этого деревца, то исключительно к законодательной и четвертой.

Генерал просто принял от меня информацию, полагая, что в данном, совершенно исключительном случае наши интересы совпадают. И, уже подходя к машине с предусмотрительно распахнутыми дверцами, он что-то говорил по сотовому телефону, соединяясь, очевидно, с вице-губернатором.

Сидя в своем мерсе, я представлял, как Сергачев сейчас мечется по кабинету и рвет волосы на голове, ища выход из создавшегося положения.

Впрочем, по какому кабинету мечется губернатор в третьем часу ночи? По спальне мечется, ясное дело…

Я не мог отказать себе в удовольствии узнать, чем кончится вся эта история. Какое-то чутье подсказывало мне, что уезжать еще рано.

Из здания медленно сочились остатки публики, обмениваясь на ходу впечатлениями. Главные лица – Усольцев и Плешаков оставались пока внутри. Я заметил, что в кабинете на втором этаже – там был расположен кабинет Усольцева – зажегся свет и мимо окна туда-сюда расхаживали жестикулирующие фигуры.

Как ни странно, первыми приехали пожарные. Всего-то прошло минут пятнадцать, а они уже тут как тут.

Оторопело глядя на абсолютно не горящее здание, они повылезали из машин и стояли несколько минут в недоумении, пока следующая машина не развеяла их сомнение.

«Так вот кому звонил Тараканенко, – наконец-то понял я. – Особая команда Виталия Мясоедова в полном составе. А вот, кажется, и сам главный».

Самый страшный человек в городе высунул голову из «БМВ» только два раза. Сначала он подозвал человека и что-то стал говорить, тыкая при этом пальцем в направлении пожарной машины. Во второй раз он принял доклад о том, что акция завершена.

Это произошло минут через десять после приезда автобуса в сопровождении «БМВ». Из «Икаруса» посыпались люди в пятнистой форме, которые ринулись в здание.

Из помещения сразу же посыпались остававшиеся в нем люди. Их принимали стоявшие снаружи пятнистые и теснили за ограждение, уже появившееся в пяти метрах от здания.

Среди тех, кто вышел (или их выгоняли?) я не заметил Усольцева с Плешаковым. Только какая-то мелочь – ихняя охрана, значительно потускневшая по сравнению с ребятами Мясоедова, повара, крупье, игроки казино, девки-девки и юноши-девки.

Наконец, полыхнуло. Именно из директорских окон второго этажа. Похоже, генерал Тараканенко сам ничего не решал, а лишь поставил в известность Мясоедова, который нашел самый разумный выход из создавшейся ситуации и воплотил его в реальности.

Дождавшись, пока его ребята покинут здание, Мясоедов махнул рукой пожарным – мол, можете приступать, и его «БМВ» быстро уехал вслед за автобусом с молодцами в хаки. Я не сомневался, что больше из здания никто не выйдет – Мясоедов никогда не ошибался.

Наутро я приехал на работу даже раньше уборщицы. Заперевшись в кабинете, я стал обдумывать, как достойно завершить это дело.

Усольцев погиб в пламени пожара, это я уже знал точно. Но оставался еще один человек, который пока что не получил того, что заслуживает.

Оплата по факту

Я позвонил Артамонову и предложил немедленно встретиться. Я дал ему понять, что его предложение о поручительстве в предоставлении кредита в общем-то отвергнуто, но возникли новые обстоятельства, которые могли бы быть для него небезынтересны.

Мой посетитель выглядел довольно помятым – очевидно, события этой ночи касались Артамонова довольно близко и бизнесмен сейчас был готов на любые компромиссы, чтобы уцелеть без своих прежних покровителей.

– Перехожу прямо к делу, – обнадежил я его. – Мое предложение может показаться вам довольно неожиданным, но, на мой взгляд, оно является взаимовыгодным.

Короче, я предложил слить Артамонова с одним из моих подразделений. Тот для виду поломался некоторое время, но когда я пообещал, что как только бумаги будут подписаны, я выдам требуемое Артамонову поручительство для получения кредита, был вынужден согласиться.

С одной стороны, Артамонов в новом «слитом» качестве получал те финансовые возможности, которые ему и не снились. С другой – он шел на явное обострение отношений с администрацией. Но соблазн был слишком велик, а его теперешнее положение явно не благоприятствовало амбициям.

Я позвонил своему юристу и поставил его перед свершившимся фактом. Вторым пунктом я потребовал наличие необходимых бумаг уже к обеду.

Сливал я Артамонова со своей овощебазой под звучным названием «Топинамбур». Я попросил Роберта Черноусова, который возглавлял данное подразделение «Ледокола» не задавать мне никаких вопросов и немного подождать. Через некоторое время, пообещал я ему, вопросы отпадут сами собой.

После того как бумаги о слиянии были подписаны, я вручил Артамонову бумаги, необходимые для поручительства. Более того, я позвонил куда надо и деньги Артамонов мог получить уже сегодня вечером. Что он не преминул сделать.

На другой день я выяснил, куда он вложил эти деньги. Контора оказалась одной строительной фирмой, на следующий день я посетил ее директора и предложил ему продать мне предприятие. Через два дня фирма была моей. Я приказал временно приостановить все работы и приступил к завершению операции.

Я вызвал к себе Артамонова и показал ему приказ о его увольнении.

Получасовую сцену истерики я вынес, не моргнув глазом. Артамонов извивался как мог, валялся в ногах и упрекал в недобросовестности.

Я был непрошибаем и, по-моему, даже не раскрыл рта, чтобы возражать – на каждый упрек Артамонова отвечал наш юрист, который аккуратно разъяснил ему, что все произошло на законных основаниях, а сам он, Артамонов, мягко говоря, проявил излишнее доверие, столь часто подводящее нас на тернистом жизненном пути.

Разумеется, Артамонов не мог теперь получить ни процентов, ни своих денег. Разумеется, Артамонов мог вернуть кредит, только продолжая работать в новой организации под моим попечительством. Разумеется, Артамонов денег не вернул. И, разумеется, его убили.

Об остальных новостях я узнавал лишь из газет. Завадский был выпущен из-под ареста, когда известный адвокат Ривкин предоставил решающие доказательства его невиновности. Бизнесмен отправился на отдых, оправляться от нахлынувших на него бед за границу, а сам Ривкин на другой же день после процесса скончался от инфаркта. Некоторой сенсацией для читающей публики стал тот факт, что адвокат завещал перевезти его прах на историческую родину и похоронить на Масличной горе в Иерусалиме, где Ривкин приобрел за невероятные деньги место на кладбище.

Нина Соколова была оправдана и Юрий Владимирович радостно сообщил мне это известие, позвонив по телефону. Разумеется, ему и в голову не могло придти, кого нужно за это благодарить…

Наконец, Антоша Чехов, врач со «скорой помощи», раскололся. Когда мы все-таки встретились и хорошенько посидели, он, собравшись с силами, сказал:

– Помнишь, у нас все никак не выходило поговорить об одном деле?

– Антоша! – к концу вечера я был уже помочь бывшему коллеге по желдорболи в любой его просьбе. – Да все, чего твоя душа пожелает! Дочку в спецшколу? Гарнитур за полцены? Выигрыш в лотерею? Какой именно? Квартиру, машину?

– Да нет, – отмахнулся от меня Чехов, – фу, какой ты меркантильный. Я не решался поговорить с тобой совсем о другом… Ты помнишь Ингу? Так вот, она вышла замуж за шведа и уехала в Скандинавию.

– Ну и что? – удивился я. – Какая еще Инга? Та, что была с рыжими косичками?

– Конечно, – подтвердил Чехов. – Ты еще сох по ней три месяца, а она только нос задирала. Разве ты об этом забыл? Ведь тогда мне казалось, что это самая сильная твоя любовь…

– Нет-нет, что ты, ведь всего десять лет прошло с тех пор, – пошутил я, – Хотя, если честно сказать, самая сильная любовь в моей жизни была к одной девочке в детсаду в ясельной группе.

Мне стало грустно. Я действительно почти позабыл об этой бабенке, и я действительно тогда был по уши влюблен в это рыжее создание с косичками. А то, что она сейчас с кем-то живет в Стокгольме мне как-то до лампочки.

Выходит, что наши чувства со временем стираются и теряют блеск как старинная монета. Во всяком случае те, что касаются любви. Во всяком случае – у меня.

А вот новые ощущения, доставленные мне предпринятым расследованием, буквально питали меня целый месяц. Вспоминая цепь событий, я анализировал их, пытаясь понять, где можно было действовать иначе, а где я поступил правильно. Короче, я учился.

И когда через месяц одна из моих знакомых пожаловалась мне, что после вечеринки из ее дома пропал перстень с изумрудом, который принадлежал еще Екатерине Медичи, и что она не может обращаться в милицию, поскольку все ее посетители в тот вечер представляли собой крайне важные персоны, я почувствовал головокружение, как перед прыжком с трамплина на лыжах.

Я попросил потерпевшую рассказать мне все поподробнее и пообещал помочь…

Content

Игорь Хрусталев
Делец включается в игру

Предоплата

$ 1

$ 2

$ 3

$ 4

$ 5

$ 6

$ 7

$ 8

$ 9

$ 10

Оплата по факту