Михаил Климман

Разрешение на жизнь

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1

9 марта, четверг

Настя как всегда опаздывала. Смешно, правда ведь, пригласить друзей в кафе, в котором ты сама работаешь менеджером, и опоздать. Все уже давно привыкли к ее безалаберности и так же давно перестали обращать на это внимание. Брайловского тоже не было, и Лена с Андреем решили подождать их за столом, а заодно поделиться новостями.

Официанты, знавшие обоих и очевидно загодя предупрежденные Кольцовой, провели их в отдельный кабинет.

– Привезли подсветку? – спросил Дорин, подвигая жене стул и бережно усаживая ее.

– Нет, завтра утром. Я надеюсь, все-таки успеем установить.

Лена с трудом устроилась за столом, большой живот мешал нормально сидеть на этих сооружениях, которые почему-то до сих пор именовались стульями. Странно, конструктивизм возник в начале двадцатого века как направление, стремящееся обнажить конструкцию, функцию предмета, и провозгласил себя направлением чисто утилитарным, но из созданных им чайников вода никогда не попадала в чашку, одежда натирала кожу, а мебель с трудом можно было использовать по прямому назначению.

– А приглашения развезли? – Дорин открыл меню. – Кстати, с пиццей твои проблемы не разрешились?

Лена, не разжимая губ и подавив приступ тошноты, отрицательно покачала головой. Они очень любили и всегда раньше заказывали здесь пиццу «Альберто», названную по имени хозяина, но в ее состав входил базилик, а сегодня этот запах вызывал у Андреевской приступ токсикоза.

На седьмом месяце этой пытке пора уже было давно прекратиться, но она только модифицировалась. Неделю назад Лена вдруг захотела пива, хотя всю беременность даже вид пустой бутылки вызывал у нее рвоту. Так что у Андрея был небольшой шанс полакомиться любимым блюдом, который, правда, использовать так и не удалось. Хорошо, что ему хватило ума не произнести вслух слово «базилик», а ограничиться более нейтральным «пицца», потому что последние два месяца даже одно упоминание приправы могло испортить весь вечер.

– Развезли. – Андреевская сделала носом несколько глубоких вдохов, где-то она прочитала, что это помогает при тошноте, а затем открыла меню. – Нет ли на примете каких-нибудь хороших шахмат?

– У тебя тоже спрашивали? – Андрей поднял голову от толстой книги, которая ими давно именовалась «Полное собрание сочинений синьора Альберто Романо». – Мне сегодня дважды звонили по этому же поводу.

Дорин довольно легко вписался в тот негласный круг антикварных дилеров, которые и определяют лицо профессии. Конечно же, немалая заслуга в этом была Гришки Брайловского и самой Лены, но надо было отдать должное и Андрею. Он легко находил язык с людьми, не боялся никакой работы, несмотря на свои без малого сорок, с готовностью принимал любые уроки, кто бы их ни давал. Плюс хорошая память, внимание к деталям и, неизвестно откуда взявшееся, умение доводить любое дело до конца.

В общем, пробегав полгода у жены на «побегушках» (это она так считала и предлагала ему заняться чем-нибудь более серьезным, а он ни разу не дал повода подумать, что хоть чем-то обижен), он выбрал себе специализацию – книги, и усвоил первый урок антиквара – научился отделять хлам от чего-то достойного.

Конечно, такие знания не были абсолютными, и он не раз и не два совершал ошибки даже спустя полгода, но от этого не застрахован никто. Ни один дилер не может знать всего, каждый имеет своего «конька», но и у них бывают проколы. Самый опытный в их компании, Брайловский любил рассказывать, как они обменялись любезностями с Толстым Славкой.

Гришка тогда купил у него за тысячу пятьсот долларов серебряную вазу с французским клеймом. Фамилию ювелира Гришка не помнил, но ассоциацию она у него какую-то несомненно вызывала. Перерыв у себя в галерее полсотни каталогов, он нашел то, что искал, – ваза была сделана одним из самых известных в мире ювелиров по фамилии Одьё. Только безграмотность почти всех российских дилеров в западном искусстве могла принести такую удачу. Через полгода Гришка продал вазу за двадцать две тысячи.

Когда через неделю Толстый нанес ответный визит Брайловскому, то, покопавшись в «сбросе» (так Гришка называл хлам, остававшийся после покупки на «адресе» и многократной выборки всего мало-мальски достойного), вытащил оттуда чудовищные часы – карманные, судя по размерам, но с двумя скобами, как у наручных, и даже не серебряные. Брайловский получил за них запрошенные пятьдесят зеленых, но хищная Славкина улыбка осталась у него в памяти, и он позвонил знакомому часовщику. Тот сразу про часы ничего сказать не смог, но обещал узнать и перезвонить.

Прорезавшись через три дня, он первым делом спросил: «Сколько стоят?» и, только узнав, что предмет продан, объяснил, что это первые в мире наручные часы, да еще и придуманные в России. Поскольку старинную присказку – «Россия – родина слонов» Брайловский усвоил еще в детстве, то он просто хмыкнул в ответ. И моментально получил отповедь.

Оказывается, несмотря на то что коллекционеры часов всего мира отказываются это признать, первые в мире наручные часы были действительно придуманы здесь, у нас, поставщиком российской лейб-гвардии Генрихом Каном для нужд этой самой гвардии.

Господа офицеры хотели, чтобы у них были свободны руки и часы из жилетных карманов переехали на запястья. Правда, поставщик ничего не изменил в механизме, просто стал делать корпуса с двумя петлями для ремешка, что и позволило международному сообществу, считавшему, что одни часы от других должны отличаться не только способом ношения и размерами, но и чем-то мудреным в механизме, не признавать первенство России. Тем не менее даже здесь, внутри страны, такие часы попадались не часто и денег стоили немалых.

Хотя Брайловский по сумме прибыли у Толстого и выиграл, но по процентам явно проиграл. Гришка называл эту историю «товарообмен любезностями» и очень ее любил рассказывать.

– А еще какие-нибудь новости у тебя есть? – спросила Лена сварливо. – Что-нибудь, кроме шахмат.

Беременность давалась ей трудно, и, если бы не железный характер жены, Дорин, наверное, уже давно бы сбежал или повесился. Или просто бросил бы все и занимался только тем, что холил бы и ублажал ее. Потому что он понимал – наружу проявлялось процентов пять бушевавших в ней мук и переживаний. Но заниматься только ее настроением и здоровьем Андрей себе позволить не мог, потому что это означало бы – сесть жене на шею.

Получив колоссальное наследство от Игоря, Андреевская поначалу хотела от него отказаться, считая, что оно нажито преступным путем и она не может брать деньги, на которых столько крови. Тогда Андрей задал ей вполне резонный вопрос: «А знает ли она, сколько крови на тех деньгах, которыми с ней расплачиваются клиенты?» Они стояли посреди бывшего тогда еще Елениным магазина, которым теперь управлял Дорин.

– Вот этот господин, подстриженный и причесанный под Николая Второго, который только что выкатил тебе двадцать семь тысяч за зимний пейзаж, он – кто? – спросил Андрей.

– Депутат какой-то Думы Алексей Пивоваров, – ничтоже сумняшеся ответила Андреевская.

– Он же Леха Красногорский, – продолжил Дорин, – двенадцать лет отсидки.

– Откуда ты знаешь? – не поверила Лена.

– У нас в диспетчерской работал парень, который с этим Лехой жил в соседнем доме и учился в одном классе. До того, естественно, как тот «вышел в люди». Так что он знает его как облупленного. А статьи простые – хулиганка, потом угон машины и, наконец, вооруженный грабеж. Почему же ты берешь у него деньги, а от наследства Игоря отказываешься?

Лена обескураженно молчала.

– Мне кажется, что ты не вправе никого судить, – добавил Дорин и обнял ее. – Все, что можно, все, что будет считать своим или незаконным, государство и так отнимет. А ты хочешь ему все отдать? Причем лучше ты никому не сделаешь, просто обогатишь чиновников, которые обязательно все растащат. А ты эти деньги не просто так получаешь.

Андреевская тогда вздохнула, но спорить больше не стала и то, что полагалось ей, получила. А полагалось, мягко говоря, немало.

– Ладно, не обижайся, – сказала Елена примирительно. – Что у тебя нового, кроме разыскиваемых шахмат?

– Мне шахматы! Мне, если старые и дорогие, – в дверь кабинета просунулась курчавая голова Брайловского. – У меня на них шикарный заказ есть.

ГЛАВА 2

12 февраля, понедельник

Человек стоял у окна своего номера на двенадцатом этаже гостиницы и смотрел на Москву. Он никогда не был раньше в этом городе и даже в этой стране, хотя родители его были родом отсюда. Нет, не правильно – отсюда был его отец, а мать, хотя по крови и была русской, родилась уже в эмиграции и тоже никогда в России не была.

Вообще-то приехать ему надо было уже давно, лет восемь-десять назад, когда открылись границы и в Россию хлынул поток иностранцев. Но так складывались его дела – нехватка денег, смерть Эльзы, женитьба сына, да мало ли что еще, – и он все откладывал и откладывал свой приезд. Теперь же, когда огласили завещание Плантуро, тянуть дальше было нельзя. А тут еще и Марио, который дал телефон этого русского дилера.

Человек прикурил одну сигарету от другой. Москва на первый взгляд показалась ему сумбурной, грязноватой и шумной. В Шереметьево на него набросились таксисты, но он, предупрежденный Марио, оплатил трансфер еще в агентстве, где заказывал свою поездку. Он не знал, сколько с него содрали за проезд из аэропорта, подозревал, что не меньше, а скорей даже больше, чем запросили вороватые шоферы, но эти деньги растворились в общей сумме заказа и поэтому его не раздражали.

Мужчина попробовал определить сверху маршрут своей будущей прогулки. Карту центра Москвы он выучил наизусть еще дома, да и гостиницу выбрал, чтобы быть ближе к нужному месту. Сразу идти к дилеру было неправильно, надо бы сначала пройтись, посмотреть, понюхать воздух.

Запах ему резко не понравился. Видимо, бензин здесь был такой отвратительный, что даже знакомые модели машин чадили, как керосинки в первые годы после войны. Он слабо помнил то время, но детское воспоминание о матери, склонившейся над допотопным кухонным сооружением, осталось у него, наверное, навсегда. Они тогда жили во Франции, ждали возвращения отца, который, чтобы французские власти не выдали его Советам вместе с остальными бывшими узниками немецких концлагерей, завербовался в Иностранный легион.

А может, гарь, висевшая в воздухе, шла не только от автомобильных выхлопов? Снег под ногами был грязным и серым, в трех метрах от входа в отель его никто не убирал, и он хлюпал под ногами неприятной жижей. Человек посмотрел по сторонам – до подземного перехода с правой стороны было несколько ближе, и он повернул направо.

Под землей торговали фруктами и журналами, хмурый народ сновал во всех направлениях, не обращая ни на кого внимания, нищая старуха, с опаской озираясь по сторонам, стояла с протянутой рукой почти у самой лестницы. Человек купил в киоске антикварный журнал, подборку японских кроссвордов и еженедельник с программой телевидения, концертов и спектаклей. Купил и тут же пожалел об этом – теперь придется все время таскаться с пакетом в руках.

Уже поднимаясь по лестнице, он понял, чего так боялась нищенка. Молоденький милиционер с румянцем во всю щеку, наступая на нее, выдавил старуху с ее, видимо хлебного, места. Человек хотел было вмешаться, но потом решил, что не стоит, как говорится в русской пословице, ходить в чужой монастырь со своим уставом и делать из комара слона.

Он пошел дальше, похлопывая по руке свернутыми в трубку журналами. Японские кроссворды он во всех странах предпочитал остальным, потому что они не требовали знания языка. И, хотя по-русски он говорил совершенно свободно (с матерью до самой ее смерти они общались только на родном языке), привычка взяла свое. Хотя, вполне возможно, что его язык все же несколько устарел.

Он брел по улице, напоминавшей внутренность детской картонной книги с поднимающимися иллюстрациями. Дома, фонари, даже мостовая казались плохо придуманной и еще хуже исполненной театральной декорацией. Даже реальная грязь не добавляла подлинности этой картинке.

По обе стороны стояли лотки, с которых полупьяные продавцы и продавщицы (человек заметил, как одна из девиц украдкой хлебнула прямо из бутылки, видимо, чтобы согреться) пытались всучить ни в чем не повинным прохожим матрешек, китайскую галантерею и поддельную «французскую» парфюмерию. В Европе этим занимались турки, негры из Северной Африки и арабы. В последнее время все чаще попадались китайцы.

Пожилая женщина, размахивая руками и притоптывая, звала всех посетить выставку декоративных и экзотических кошек. Человек порадовался, что легко разобрал и понял смысл двух таких длинных и непривычных слов. На перекрестке небольшого роста мужчина с длинным носом читал стихи. О качестве их можно было только догадываться, но ни один прохожий рядом с ним не остановился.

А вот и первый антикварный магазин. Марио говорил, что их тут много, чуть не на каждом углу. Не так, конечно, как в Париже на Порт-де-Клиньянкур. Но гораздо больше, чем на Кейтштрассе в Берлине. Скорее всего, это напоминало ему римскую виа Коронари, но та была значительно длиннее.

Человек открыл дверь магазина и вошел, ожидая увидеть книги, но на полках стояли самые разнообразные предметы. Он совсем забыл, хотя Марио и предупреждал его, что в Москве словом «Антиквариат» обозначают не книжные магазины, как во всей Европе, а магазины, торгующие любыми старыми вещами.

Комната оказалась совсем скромная, метров десять, да и товар соответствующий. Опытным глазом оглядев скудный ассортимент и почти обрезавшись о злобный взгляд лысого человека за прилавком, он вышел наружу. Захотелось передернуть плечами, как собаке, выбравшейся из воды.

Дальше был уже книжный, человек заглянул и сюда. В книгах он понимал мало, но ему показалось, что большинство из них в новых переплетах, а это, как говорили ему коллеги, практически всегда плохо. К тому же и сделаны эти переплеты были из какого-то отвратительного материала.

Дальше антикварные магазины были расположены так густо, что он согласился с Марио и опять вспомнил Рим. Человек заходил в каждый, чтобы если кому-нибудь в голову и придет за ним следить, никто не поймет, какой именно магазин ему нужен. Марио говорил, что со слежкой за иностранцами в России давно покончено, но, памятуя рассказы матери, он считал, что не стоит играть с огнем и быть белой вороной. Отец рассказывал, а мать говорила именно с его слов, что в России могли посадить просто за то, что человек прошел мимо иностранца. Причем обоих…

«Свой» магазин человек увидел сразу и зашел внутрь, не меняя темпа, как заходил и во все предыдущие. Хозяин, а, судя по описанию Марио (невысокий, коротко стриженный, усатый мужчина лет шестидесяти, с чуть раскосыми глазами), это был он, сидел за прилавком и читал газету. Он на секунду поднял глаза на вошедшего, но, видимо, тот не произвел на него впечатления, и хозяин (если это он, то его должны были звать Женей) опять углубился в чтение.

В дальнем конце зала тоже за прилавком сидела небольшого роста девица с веснушками и плохо прокрашенными рыжими волосами. То ли ей не хватило газеты, то ли она не умела читать, то ли считала это занятие ниже своего достоинства, но она просто смотрела в стену. Взглянула на вошедшего, состроила глазки, но когда он не отреагировал, опять погрузилась в спячку.

Человек прошелся вдоль прилавка, осмотрел товар. Было видно, что хозяин понимает, чем керосиновые лампы отличаются от антикварных вещей. Выбор был невелик, но все вполне пристойное и со вкусом. Лет пять назад, когда у человека был свой магазин, уровень товара был приблизительно такой же. На одном из прилавков лежал неплохой набор российских орденов, значит, своего «Святого Владимира» человек привез не зря.

Он одобрительно хмыкнул и вышел из магазина. Прикурил, постоял несколько секунд, осторожно поглядывая по сторонам, как делали шпионы в фильмах. Похоже, все было в порядке.

Человек не стал доходить до конца улицы и двинулся в обратный путь к гостинице. Пока он гулял, стемнело, но народу не убавилось, скорее наоборот. В обе стороны двигались потоки людей, с любопытством смотревших по сторонам. «Приезжие», – догадался человек. Что могло привлечь сюда столько туристов, он так и не понял.

– И завтра так будет? – испуганно спросила пожилая, одетая в чудовищное пальто женщина, свою юную спутницу с огромными пластмассовыми клипсами в ушах. Старуха, растерянно вжав голову в плечи, озиралась по сторонам.

– Теперь так, бабушка, будет всегда, – ответила девица, страдальчески скривившись, видно, ей уже смертельно надоело ублажать старуху. – Раз я здесь, значит, все встанет на свои места.

«Это правда, – согласился мысленно человек, – раз я здесь, все наконец станет на свои места. Надо только решить, с чего начать – отомстить за Ляльку и Сонечку или найти шахматы…»

ГЛАВА 3

9 марта, четверг

Появление Брайловского принесло с собой шум и суету, сразу же замелькали вилки, тарелки, забегали официанты. Лена смотрела на его прическу стареющей Анжелы Дэвис, на нелепый платиновый перстень на толстом пальце и удивлялась, как она могла прожить больше десяти лет с этим смешным, несколько суетливым человеком. Как партнер по бизнесу, Гришка был почти идеалом, но муж…

– У меня, – охотно ответил Гришка на немой вопрос в глазах Лены и Дорина, – есть шикарный заказ на старые шахматы.

– Как я понимаю ситуацию, – Дорин вежливо кашлянул, – кто-то умышленно или неумышленно поднял волну и теперь заказы поступают с разных сторон. А источник, скорее всего, один.

Он был самый юный антикварный дилер в этой компании, и его мнение по большому счету было последним в обсуждениях даже тактических ситуаций, типа сегодняшней, не говоря уже о стратегических.

– Похоже, ты прав, – Лена согласилась с мужем, потом добавила, отвечая на невысказанный вопрос Брайловского: – Меня спрашивали про шахматы сегодня и Андрею звонили дважды.

– Дилеры? – Гришка откинулся на своем стуле, с интересом разглядывая Дорина.

– Меня спрашивал Петрович, – отозвалась Лена.

– А меня – Толстый и Немец.

– А на меня, похоже, вышел сам заказчик, – гордо сказал Гришка. – Во всяком случае, такого дилера я не знаю.

– И что ему конкретно надо? – спросила Лена.

Они не стали дожидаться Кольцову, а начали заказывать себе салаты.

– Он толком не объяснил, – рассеянно сказал Гришка. – Джино выздоровел? – спросил он у официанта.

Тот кивнул утвердительно.

– Тогда мне теплый салат с осьминогами, – распорядился Брайловский. – А то шеф в прошлый раз болел и фасоль оказалась сыровата. А всякой рыбе я предпочитаю осьминогов, – объяснил он друзьям. – Господин… – Гришка вытащил из кармана визитку, – Виктор Ковалько, – прочел он, – просто сказал, что интересуется старыми шахматами. Поскольку перед этим он купил с прилавка золотой портсигар за две с половиной, причем не торгуясь, я решил, что к заказу такого человека можно отнестись серьезно. Так у вас есть что-нибудь?

– У меня нет… – Дорин решил подкинуть дровишек в огонь. – Я вообще никогда не встречал старые шахматы. Какие они хоть бывают?

– А у тебя, Лен?

С тех пор как Елена и Андрей узаконили свои отношения, Брайловский совершенно выкинул из своего обихода все ласковые прозвища и клички, которыми звал бывшую жену. Три года, пока они просто жили порознь, все эти «Елочки» и «Ленчики» в их общении сохранялись, а теперь осталось дежурное «Лена» и иногда иронично-напыщенное «Елена Сергеевна». Андреевской даже не пришлось говорить ему ни о чем, он просто в какой-то момент сам отрезал последние, связывавшие их романтические нити, и она была ему за это благодарна.

– Нет. Да и мне тоже не помню, чтобы попадались. – Она решила не оставлять мужа в одиночестве. – У тебя-то самого были когда-нибудь?

– Тогда я вам, молодежи, расскажу историю, – Гришка победоносно оглядел собравшихся, – даже две…

Все-таки он был безумно симпатичен в этой всепобеждающей еврейской уверенности в своей значимости.

– Первая – скорее грустная, но назидательная. Вторая – просто смешная. Лет десять-пятнадцать назад у какого-то дилера я купил полный комплект мейссенских шахмат в стиле модерн. Всякие морские животные, русалки, наяды, король, естественно – Посейдон, ну и так далее. Купил просто так, без клиента, но недорого – за тысячу восемьсот или семьсот, сейчас не помню. Поставил за три с полтиной у себя в магазине и стал ждать покупателя. А покупатель не шел. Я убеждал всех, что шахматы дивные, наверняка сделанные крошечным тиражом, но никто не клевал на мои рассказы. Только через год я смог обменять их с кем-то из питерских ребят на серебро, после продажи которого получил свою законную трешку и успокоился. А где-то года три назад иду я по Кудаму в Берлине и вижу в оконной витрине их Мейссенского фирменного магазина, ну, ты знаешь, – повернулся он к Лене, и та кивнула ему в ответ, – магазина для нас, – он снисходительно включил Дорина в это «нас», – совершенно неинтересного, поскольку торгуют они современной продукцией, две пешки из моего комплекта. Пришлось зайти, расспросить. И что выяснилось? Во-первых, эти пешки были сделаны недавно по просьбе какого-то человека, у которого их не хватало, но человек этот исчез, не выкупив заказанное. Цена их была – здесь самое важное – по тысяче двести марок за штуку. Когда я спросил, сколько же должен стоить полный комплект таких шахмат в оригинальном варианте, продавец посмотрел на меня, как смотрит взрослый на ребенка, требующего купить ему Эйфелеву башню. Но даже несложный подсчет показывает, что если пешка современная стоит тысячу двести марок, а таких пешек в комплекте шестнадцать, то это уже почти девять тысяч долларов. Фигуры же явно должны стоить дороже и потому что их меньше, и потому что они сложнее в производстве. Берем, скажем, сто пятьдесят процентов от пешечной цены, получаем еще тринадцать тысяч. Итого – двадцать две. Но это, если считать отдельно, а за комплект полагается надбавка – минимум-миниморум – пятьдесят процентов. Итого – тридцать три. Но это еще не все, поскольку пока мы рассуждаем о новоделах. А за настоящие надо сумму умножить по крайней мере вдвое. Итого, по-плохому, шестьдесят шесть, а по-хорошему, больше ста и даже не знаю, насколько больше.

Гришка опять победоносно оглядел собравшихся, будто бы он не потерял, а заработал прозвучавшие сейчас деньги, и приступил к своему теплому салату. Лена рассеянно ковыряла зелень на тарелке. Дорин, все время поглядывая на жену, трудился над «Цезарем» с креветками.

– А вторая история? – спросил он.

– Вторая? – Брайловский глотнул пива и закусил кусочком осьминога.

Есть, пить и говорить у него легко получалось одновременно.

– Как-то были у меня в продаже шахматы Данько, ты знаешь, – он опять повернулся к Лене, – агитационные фарфоровые шахматы тридцатых годов, – пояснил он уже для Андрея. – Не знаю, настоящие или повторы, которые и сейчас делают на Ломоносовском. – («Значит, наверняка повторы…» – подумала Андреевская.) И зашел ко мне один знакомый из спортивных кругов. Увидел он Данько и говорит, что один из крупных наших шахматистов собирает редкие шахматы и что ему эти, которые у меня, наверняка будут интересны. Обещал привести и привел. Мы расставили как попало фигуры прямо на прилавке, и вот я стою над ними с одной стороны, а чемпион – с другой. Я думаю, купит или не купит и какую давать скидку. А он, наверное, прикидывает, нужны они ему или не нужны, и сколько стоит за них заплатить. И нас кто-то из девчонок щелкнул «полароидом». Когда фотография проявилась, выяснилось, что прилавок не виден, видны только фигуры и мы с чемпионом, задумчиво глядящие на позицию. Полное ощущение, что мы с ним играем и он не знает, что делать, какой придумать ход. Так что у меня теперь есть фотография, запечатлевшая исторический момент – как я поставил в тупик чемпиона мира.

– А шахматы-то он купил? – улыбнулась Андреевская.

– Нет, в цене не сошлись, – отмахнулся Гришка. – И почему тебе не нравятся осьминоги? Такая вкуснота, когда на зубах они этак упруго похрустывают.

Дорин сделал предупреждающее движение, но было уже поздно. Лена подхватилась и пулей понеслась к выходу. Андрей бросился за ней.

– Идиот, – оглядываясь на бегу, он выразительно постучал себя пальцем по лбу, – она же не только на вкус и запах реагирует, но и на слова тоже.

Брайловский в ответ недоуменно и извиняючись развел руками.

Когда через пять минут Дорин привел в кабинет побледневшую Лену, здесь уже была и давно ожидаемая Кольцова. У дверей топтался официант. Настя с высоты своего немалого даже для мужчины роста поглядела на входящих, помахала рукой Дорину, а Лену поцеловала в щеку.

– Простите меня, дуру набитую, – сказала она, – за опоздание. И позвонить не могла, потому что телефон дома забыла. Но у меня есть и хорошие новости. – Она подняла свою сумку, в которой что-то громыхнуло. – Господа антиквары, кто хочет заработать? Никому не нужны уникальные старинные шахматы?

ГЛАВА 4

9 марта, четверг

– Ну что вы смотрите, – спросила Кольцова, глядя на враз онемевшую компанию, – будто бы у меня в ушах бананы? Не нужны шахматы, так и скажите, я их домой отнесу, сама играть буду. Гамбит, дебют и еще цугцванг какой-то дурацкий. И историю их за вредность вашу не расскажу, если так молчать будете.

– Давай историю, – распорядился Гришка. – Ты есть-то сама будешь? Или тебе родная кухня уже поперек горла?

– Эдик, мальчик мой, – обратилась Настя к официанту, – ты принеси мне этого белого, ну ты знаешь, я никак запомнить не могу.

Официант пулей унесся выполнять заказ.

– У тебя ничего не изменилось? – обратилась она к Лене. – В понедельник, как договаривались?

Лена кивнула в ответ.

– Я, между прочим, из-за вас тут свой выходной провожу. – Настя оглядела собравшихся. – Ну что, рассказывать?

– Погоди, – прервала ее Лена, – я считала, что мы на какой-то твой праздник здесь собрались или прошедшее Восьмое марта отметить.

Кольцова выпучила глаза.

– Нет. – Она опять оглядела собравшихся, на этот раз подолгу задерживая взгляд на каждом. – Это чьи-то шутки, да? Меня Альберто едва отпустил, мы с ним третий день в ссоре, только два аргумента подействовало – что у тебя, Лен, сегодня день рождения и что мы сюда идем, а не куда-то еще.

– У меня день рождения в июне, – сказала Андреевская, подозрительно глядя на Гришку.

Тогда встал Дорин и, опустив голову, сказал:

– Это не шутки. И еще – повинную голову меч не сечет.

– А что у тебя? – загалдели Настя и Брайловский, оттачивая свое остроумие. – День рождения кота? Присягу принял в армии? Юбилей первого поцелуя? Последний четверг на этой неделе?

Андреевская внимательно смотрела на мужа.

– Просто сегодня год, – Дорин растерянно развел руками, – как мы с Леной познакомились.

– Как? Всего год? – Кольцова с Гришкой изумленно уставились на семейную пару.

Андреевская поймала руку мужа и прижала к своей щеке.

– Прости, – чуть слышно сказала она, – я больше так не буду.

– Поздравляю! – Гришка почесал подбородок. – Дарить в таких случаях, как я понимаю, ничего не полагается. А жаль…

– Чего же я, дура длинная, Альберто не позвала? – сама себя спросила Настя. – В самый раз после глупой ссоры и бурного примирения поздравить друзей с их скромным юбилеем.

Она полезла в сумочку за телефоном, вытащила оттуда и положила на стол большой сверток, завернутый в черный бархат, потом перевернула внутри сумки все, что могла, но телефон так и не обнаружила. Затем вспомнила, что забыла его дома, и посмотрела на Брайловского. Все знали, что мобильник у него безлимитный и беззастенчиво этим пользовались. Тот, ни слова не говоря, протянул ей телефон.

– Может быть, я был не прав, – говорил Андрей, не обращая внимания на Кольцову и Гришку, – что позвал вас всех сюда, может, ты хотела бы, чтобы мы отметили этот день вдвоем, но как-то тогда мы вместе все это пережили, и я решил, что…

– Прав, прав, – сказала Лена, улыбаясь.

У нее даже тошнота почти прошла. Дорин достал из кармана маленькую черную коробочку.

– Это мой тебе подарок, – Он протянул ее жене. – Он, правда, современный, прости.

Лена открыла коробочку и положила на стол, любуясь, приколотой на серой шелковой подложке потрясающей красоты брошкой в виде черной бабочки с белой и красной каймой по краям. Все не отрываясь смотрели на подарок.

– Адмирал, – сказал Гришка важно. – Бабочка называется «адмирал».

Он протянул руки, чтобы взять брошь, и тут же получил по ним сначала от Лены, а в следующую секунду от Кольцовой. Настя положила трубку (у Альберто было занято) и осуждающе посмотрела на Брайловского. Тот только пожал плечами: «А я что? Я – ничего».

– А я для тебя ничего не приготовила. – Андреевская виновато глядела на мужа.

– А давай, чтобы не путаться, – предложил он, – на этот день я тебе буду дарить подарки, а на день свадьбы – ты мне?

Кольцова с завистью смотрела на семейную парочку. Лена пристегнула брошку к воротнику.

– Это те самые шахматы, о которых мы все столько слышали? – спросил Гришка, указывая на черный бархатный сверток.

– Да, – Кольцова кивнула, – будете слушать?

Андреевская положила руку мужа себе на колено, свою сверху, и подняла глаза на Настю. Теперь все внимательно смотрели на рассказчицу.

– Началось все два дня назад. Мы что-то повздорили с моим шибздиком из-за ерунды, как обычно, и я две ночи провела у себя. Только сегодня утром помирились, он сам позвонил, но я не об этом. Утром позавчера, я еще не проснулась, – телефонный звонок. Запыхавшийся женский голос с украинским акцентом говорит: «А если советские, возьмете? Только там вместо слона пробка». «Не туда попали», – говорю я и вешаю трубку. Через минуту – следующий звонок. Мужской голос: «А сколько вы платите за них?» – «За кого?» – «За шахматы» – «За какие шахматы?» – «Ну, про которые объявление давали». – «Я не давала никаких объявлений». – «Это ваш телефон?» – говорит он и называет мой номер. «Да», – говорю я. «Вы давали объявление о том, что дорого купите шахматы XVIII–XIX века?» – «Да нет, никогда». – «Извините». Я вообще-то давала объявление месяц назад, мама просила пианино продать, но при чем здесь это? И два дня подряд, как только я дома, основное занятие – отвечаю на вопросы о шахматах. Я уже громкость звонка на минимум поставила, потом трубку брать перестала, понимаю, кто-то ошибочно дал мой телефон. Но сегодня утром почему-то взяла. Скрипучий голос спрашивает: «Анастасия Максимовна?» – «Да, а кто это?» – «Мое имя вам ничего не скажет. Я могу украсть пять минут вашего времени?» – «Украдите, – говорю, – только как мне вас называть?» – «Хе-хе… ну, например, Найт». – «Слушаю вас». – «Я хочу рассказать вам одну притчу. Жил-был один бедный антикварный торговец. И были у него шахматы…» – «Что-о-о-о? Так это вы все подстроили?!» – ору я. «Не смейте меня перебивать!» – орет он. «Тогда я сейчас положу трубку». – «Сидите спокойно и слушайте… Так вот, и были у него необыкновенной работы удивительные шахматы. И узнал он, что есть в другом городе богатый купец, который собирает редкие вещи, и решил он их ему предложить. Долго ли, коротко, добрался он до того города и попал в дом к тому богатому купцу. Показал ему шахматы, и сильно тому захотелось их купить. Спрашивает он – сколько стоит? А дилер ему говорит – видишь эту шахматную доску? Да. За первую клеточку я хочу получить с тебя одну копейку. Всего-то? За вторую – две. Не вопрос. За третью – четыре. За четвертую – восемь. За пятую – шестнадцать. И так далее. Купец засмеялся и согласился. Но когда он посчитал все до конца, то оказалось, что уже за тридцатую клетку он должен отдать все деньги, которые у него были, и дом, и все свое дело, и еще он останется должен…» – «А зачем вы мне все это рассказываете?» – «А теперь, дорогая моя Анастасия, вам позвонят в дверь». И тут же слышу звонок. «Выйдите, пожалуйста, и возьмите то, что там лежит. Я подожду». Смотрю в глазок – никого. Открываю – на коврике лежит сверток. Трубку опять беру – там гудки короткие. И вот – его содержимое перед вами.

Настя картинно достала клетчатую коробку из бархатного футляра и положила ее на стол. Поскольку замок был закрыт небрежно, образовалась щель и несколько фигурок полетели на пол. Гришка и Дорин бросились их поднимать.

– Я тут замок случайно сломала, – призналась Настя.

– Да это фуфло какое-то, – закричал Брайловский, рассматривая ладью. – Таиланд или Сингапур! Дешевка туристическая. Скажи, Андрей…

– Да вы что, ребята, – обиделась Кольцова, – они же такие красивые. И золотые, разве нет?

За те два месяца, что Настя проработала у Лены в магазине, до того как встретила Альберто, она так и не научилась ничему. Дорин видел то же самое, что и Гришка, – плохо обработанный камень, непрочеканенное золото. Но Кольцовой было простительно, встречались антикварные дилеры, которые и за всю жизнь не научились разбираться в таких вещах.

– Там, в Азии, они стоят долларов шестьсот-семьсот, – сказал Андрей. – Все-таки золото, камни.

– Ничего себе – дешевка, – воскликнула Настя, – совсем разошлись! Вам теперь и семьсот долларов не деньги и осьминог – не рыба.

Первым грохнул Брайловский. Он несколько секунд смотрел на Кольцову, пока сообразил, что она не пародирует его, а просто так получилось случайно. Он расхохотался, к нему присоединились Лена с Андреем, последняя, ничего не понимая, вступила Настя.

– Ребята, – отсмеявшись, спросил Дорин, – а вам не кажется, что тут что-то не так? Как будто вся Москва в один день сошла с ума по поводу шахмат?

ГЛАВА 5

7 марта, вторник

– У меня для вас есть целых четыре новости. – Женя (человек теперь, после знакомства, называл его так) отложил неизменную газету и встал навстречу вошедшему. – Две хорошие и две плохие. С каких предпочитаете начать?

Они почти подружились тогда, две недели назад. Одного возраста, одной профессии, самая существенная разница, что Женя собирал ордена, а человек уже давно ничего не собирал. Наверное, они бы действительно подружились, если бы можно было рассказать все. Но такой возможности у человека не было, это все только его, исключительно его дело.

– Начнем с хороших. – Человек улыбнулся, достал из пластмассовой пачки «Филипп-Моррис» сигарету и прикурил.

Они уже сидели в кабинете. Давешняя девица все с теми же веснушками осталась за старшую в торговом зале, проводив гостя пристальным взглядом. Высокий, худощавый с коротко стриженными седыми волосами, он явно нравился ей. Евгений открыл сейф, достал бумажку и протянул через стол человеку:

– Вот список. Поначалу в нем оказалось семьдесят восемь фамилий, а теперь, после дополнительной работы – всего семь.

Тогда, две недели назад, Женя не стал знакомить его со «своим», как они здесь выражались, ментом. Возможно, он был прав, тем более что работа – сделана. Семь адресов это не семьдесят, тем более – не семь миллионов.

– Это очень хорошо. – Человек, не глядя (потом посмотрю в гостинице), сложил список и сунул его в карман. – Я передумал, давайте ваши новости по очереди. После первой хорошей – первая плохая: шахматы вы не нашли.

– Шахматы я не нашел, – согласился Женя и развел руками. – У меня все-таки нет уверенности, что они здесь, в России.

– Есть такая наука математика, – сказал человек, – а она гласит: что если нечто может находиться в одной из четырех точек, а в трех его нет, значит, оно непременно находится в четвертой. Я и не надеялся, что все так быстро произойдет. Вы все-таки продолжайте поиски.

В прошлый раз Женя в течение пяти минут доказал человеку, что ему не надо валять дурака и делать вид, будто он дилер из Питера. В самом деле он не знал ни одного ленинградского антикварщика ни по фамилии, ни по прозвищу, да и московских тоже.

– Я не знаю, откуда вы, – сказал тогда Женя, – но я верю Марио, что никого неправильного он мне прислать не может. И поэтому просто даю вам совет: не выдавайте себя за местного коллекционера, будьте тем, кто вы есть – русским эмигрантом, никогда не бывавшим в России.

– А почему вы так решили? – удивился человек. – Почему вы считаете, что я никогда не был в России?

– У нас не говорят «ювелирные изделия», а говорят – «ювелирка». И не «Святой Владимир», а просто «Владимир» такой-то степени.

– Ну хорошо, – согласился человек. – Я – из эмиграции, поймали. Но почему вы решили, что я здесь в первый раз?

– Вы ни разу не сказали «в прошлый раз», «когда я был здесь в прошлый раз», «раньше».

Человек не знал, что вот за это умение все подмечать и анализировать Женя в московской антикварной тусовке носил кличку «Гуру». Правда, сюда еще примешивалась имевшаяся доля уйгурской крови и обширные знания всего, что касалось российских наград.

– Так что у нас за хорошая новость? – спросил человек, меняя тему разговора.

Гуру протянул ему газету, в которой синим фломастером было обведено объявление. Человек достал очки, прочитал: «Срочно и дорого куплю комплект шахмат восемнадцатого-девятнадцатого века». Он полез в карман за списком.

– Не трудитесь, – остановил его Женя, – я проверил: это не наш размер…

Человек удивленно поднял брови.

– Я имею в виду, – уточнил Гуру, – никакого отношения к нашим этот телефон не имеет.

– А вы звонили по нему? – Человек полез за новой сигаретой.

– Никто не подходит.

– А можно в Москве по телефону узнать адрес и кто проживает?

Женя кивнул:

– Жду звонка с минуты на минуту. Вопрос я задал, а ответа придется подождать. Газета мне только сегодня в руки попалась, хотя вышла, – он посмотрел на заголовок, – три дня назад.

– В Европе давно существуют компьютерные программы, по которым это можно легко определить, – заметил человек.

– Существовать-то они существуют и у нас, – Женя криво усмехнулся, – но, во-первых, все они ворованные и поэтому глючат нещадно. Ну, плохо открываются, подвешивают компьютер, – объяснил он, видя, что человек не понял незнакомое слово, – а, во-вторых, даже если все хорошо – база данных может оказаться устаревшей, а ответ будет неполный – фамилия только и инициал, например. Поэтому приходится обращаться к профессионалам.

– Вы выяснили у него сколько я должен за это? – Человек показал на карман, в котором лежал список с фамилиями и адресами.

В прошлый раз они договорились, что Гуру ищет ему шахматы и нужные адреса нужных людей. За шахматы Женя должен был получить орден «Владимира» первой степени с мечами. Именно эти «мечи» делали обычный и частый орден достаточно редким и дорогим.

Гуру, у которого он был, но который знал, как его поменять на необходимое ему для коллекции, получал его просто так, как награду за усердие. Шахматы человек должен был выкупить отдельно, по той цене, которую назовет Женя. Если он их, конечно, найдет. А вот оплата менту, который должен был просеять Москву в поисках иголки в стоге сена, в прошлый раз обговорена не была.

– Тысячу.

Человек скривился, но вытащил из кармана бумажник. Евгений жестом остановил его:

– Я вам не сказал четвертую новость, а она может оказаться важной, и тогда сумму придется изменить. Вы не одиноки в своем интересе к древней игре. Вся антикварная Москва последние дни ищет старинные шахматы.

Человек открыл было рот, чтобы задать несколько вопросов, но дверь кабинета распахнулась и появилась продавщица:

– Евгений Евгеньевич, – вообще-то отчество у Гуру было другое, но, чтобы никто не мучился, он давно переделал его в Евгеньевич, – там икону принесли. Вы выйдете или здесь посмотрите?

– Давай сюда.

Девица осталась у дверей, одним глазом глядя в зал, вторым на манипуляции хозяина. Гуру долго разворачивал тщательно запакованную в четыре разных тряпочки икону.

– Знаете, – он подмигнул человеку, – у нас есть примета. Если товар завернут в несколько слоев, то это обычно какая-нибудь туфта. У вас тоже так?

«Сбивает цену, – догадался человек, – в зале же все слышно».

Женя распаковал икону и рассматривал ее, задумчиво почесывая за ухом. Он повернул ее к себе обратной стороной, то ли чтобы рассмотреть, то ли чтобы вежливо показать гостю.

– Что за персонаж принес? – спросил он вполголоса у девицы.

– Барин. – Она глянула в зал.

– Тогда отдай обратно и скажи, что нам не нужно. Поблагодарить не забудь.

Человек изумленно смотрел на хозяина магазина. В Европе он легко продал бы такую икону за восемьсот долларов.

– Очень редкий святой, – объяснил Женя, – Александр Куштский. Продавать буду несколько лет. И получу тысячу, от силы тысячу двести. Значит, платить надо максимум четыреста, а начинать с двухсот. А если там барин, он за такое предложение или прилавок разобьет, или кляузу напишет.

Человек покачал головой, изумляясь логике, которая положительное качество товара – редкость, очень убедительно превратила в отрицательное.

– Так вот, по поводу шахмат… – Гуру хотел вернуться к «баранам», но ему не дали, потому что теперь зазвонил его мобильник. Он схватил трубку, оглянулся вокруг в поисках ручки, человек протянул ему свою.

– Записываю. Так, так, – он начал быстро водить ручкой по бумаге, – а номер дома? Без корпуса? Я эту улицу знаю, там каждый дом на тучу корпусов разделен. Вот видишь, второй. Квартира двадцать семь. А как зовут персонажа? Как-как?

Женя оглянулся на человека и медленно положил трубку.

– А зовут того, кто подал объявление, – Кольцова Анастасия Максимовна, тысяча девятьсот восьмидесятого года рождения.

– Кольцова?

Теперь уже человек поднял голову и внимательно смотрел на Гуру.

ГЛАВА 6

10 марта, пятница

Настя проснулась с неприятным ощущением чего-то неправильного от вчерашнего дня. Не то чтобы она перебрала, выпито было мало – всего бутылка шампанского на четверых. И ощущения ее были не результатом похмелья, а просто что-то она сказала или сделала вчера не так.

Она лежала, смотрела в потолок своей спальни. Не надо было говорить Альберто про его рост. Можно назвать мужчину козлом, идиотом, даже онанистом. Но если он небольшого роста и ты ему скажешь об этом, то наживешь себе врага. А иметь врага в лице твоего хозяина и любовника – не самое правильное занятие.

С другой стороны, если он начал устраивать ей сцены прилюдно, так лучше опять на вольные хлеба, чем терпеть такое. И так эти шахматы никому не нужны, а тут: «Кто подарил? Кто подарил?» Ну откуда она знает, кто подарил. Просто появились, просто лежали на коврике перед дверью и все.

Можно себе представить, что сказал бы Альберто, если бы услышал о звонке Найта. И что она бы ему ответила. И как долго продержалась бы после этого на своей должности в ресторане.

А может, самой уйти? Не сошелся же свет на этом «шибздике». «А живы будем, будут и другие…» Хотя, конечно, жаль, ласковый он очень и щедрый. И как-то он так смешно умирает именно из-за ее роста. Похоже, пупок у нее скоро станет главной эрогенной зоной.

Она наконец поднялась с постели и направилась в ванную. Решено, терпеть эти его выходки она будет только до понедельника, а потом или пусть катится к своей драгоценной матери, или пусть смиряет южный темперамент. По части последнего мы и сами с усами – и полюбить могем страстно и по ушам навалять.

Она стояла под душем, радуясь принятому решению, не потому что ей это решение было приятно, а потому что прорвалась, разродилась какая-то ситуация, которая в душе зрела последние месяцы и потихоньку начинала нарывать. Кольцова не привыкла, что ею кто-то командует, и не хотела этого. Нет, каждому мужчине, с которым сводила ее жизнь, она делегировала часть своей свободы и полномочий. Но сколько – решать должна была она сама.

Она вышла из душа, посмотрела на часы – времени пока было достаточно и можно было особенно не торопиться. Лена сегодня к вечеру обещала сказать более-менее точно, сколько гостей будет у нее в понедельник на презентации. Хотя, конечно, в таких случаях никто этого никогда точно не знает.

Надо было тогда не уходить к Альберто, а остаться у Андреевской. Была бы сейчас менеджером дорогого антикварного магазина. А «шибздик» был бы просто любовником и не мучил мелкими придирками: «Почему он на тебя так посмотрел? Зачем ты ему улыбнулась?»

Есть не хотелось, но она силком впихнула в себя две булочки с маслом и ветчиной и выпила большую кружку чаю с молоком. Из всего этого набора она любила только чай, но надо же было хоть как-то пытаться привести свою фигуру в хоть сколько-нибудь округленный вид. Неплохо было бы нарастить бедра, хотя бы слегка увеличить грудь. Все эти патентованные средства от массажа до таблеток совершенно не помогали. Говорят, что беременность может кардинально изменить ее конституцию, но где она и где беременность.

А действительно, Ленка, особенно в последние месяцы, стала как-то мягче, еще женственнее. Они не виделись до вчерашнего вечера недели две или три, и видно было, как подруга даже за такой короткий срок изменилась.

Настя по-хорошему позавидовала Андреевской, хотя и была по натуре человеком совсем независтливым. Даже обвалившееся на Ленку год назад огромное наследство вызвало у Кольцовой только радость. Она решила тогда, что подруга бросит бизнес, уедет вместе с Андреем куда-нибудь на Ривьеру, где находился один из особняков, доставшихся ей от Игоря, и поживет там какое-то время, чтобы хоть немного позабыть тот кошмар, через который прошла.

Но не тут-то было. Неугомонная «амазонка», как Настя звала старшую подругу, решила открыть большой шикарный салон. Она продала огромный дом Игоря в коттеджном поселке «Ручьи» и купила большую квартиру. Затем отдала свой старый маленький магазин на откуп мужу, купила недалеко от своего нового жилья большое помещение в самом центре Москвы и почти полгода проводила в нем ремонт и закупала товар. В понедельник должно было состояться открытие, и Андреевская попросила Настю заняться угощением гостей.

Так что Кольцова подвести подругу не могла и решение своих отношений с маленьким итальянцем отложила на после понедельника. «Позвонить, что ли, ему?»

Но Альберто позвонил сам:

– Это ты?

– Нет, это моя тень, – грустно пошутила Настя.

– Какая «тень»? Что это – «тень»? – насторожился Альберто.

– Тень, это когда я стою на солнце, а от меня на землю мой темный силуэт ложится. Это я так глупо пошутила, прости.

– Пошутила? – обрадовался итальянец и радостно рассмеялся. – Шутка, да? Бурла? Это хорошая шутка – бурла беллиссима. Ты меня извинила? Я не правый был вчера.

– Господи, Бертик, какой же ты у меня глупый.

– Глупый?

– Да, stupidlino…

– Stupidlino, non stupendo? – расстроился итальянец.

– Что это – stupendo? – теперь не поняла Настя, даже не заметив, что спросила скорее не по-русски, а по-итальянски. – Скажи на английском, amato, если по-русски не знаешь.

– Stupendo – это wonderful, perfect, – осторожно сказал «шибздик».

– Конечно, конечно, ты все правильно понял. – Если бы Альберто сейчас видел ее лицо, он скорей всего усомнился бы в том, что его подружка говорит правду, но видеотелефоны пока не вошли в наш быт. – Не скучай, я скоро приеду.

– Я тебя будет ждать.

Настя постояла в прихожей перед зеркалом, раздумывая, подкрасить губы или нет, потом решила оставить все, как есть. Не потому, что больше любила естественную красоту – просто лень победила желание быть привлекательной.

Она не стала ждать лифта, сбежала по лестнице с шахматами под мышкой (отдать ребятам, пусть продадут, все какие-никакие, но деньги) и по инерции, полученной от энергичного движения вниз, сильно толкнула входную дверь. Настолько сильно, что едва не сбила с ног высокого худощавого мужчину с коротко стриженными седыми волосами, пытавшегося войти в подъезд. Он, уворачиваясь от летящей в него тяжелой двери, сделал шаг назад и чуть не упал. Кольцова, получив добавочное ускорение от ушедшей под ее рукой поверхностью, последовала за ним и тоже едва устояла на ногах, схватившись за рукав незнакомого человека.

– Ой, простите…

– Ничего, ничего, – несколько церемонно сказал он, подавая ей руку, – слава Богу – все живы.

Он с уважением посмотрел на Настин рост, как бы сравнивая его со своим – все-таки он был немного короче.

– Двадцать седьмая квартира на каком этаже, не подскажете? – спросил человек, опять берясь за ручку захлопнувшейся двери.

– На восьмом, – автоматически ответила Кольцова, сбегая со ступенек, но тут же остановилась. – А вам там кто нужен?

– Кольцова Анастасия Максимовна, – несколько недовольно ответил человек, явно намекая, что внезапное столкновение у дверей не является поводом для таких бесцеремонных расспросов. – А в чем дело?

Настя картинно уперла руки в боки:

– Я – Кольцова. Что надо?

– Вы? – На лице человека было написано немалое изумление. – Вы – дома?

– А где я должна быть? – агрессивно наступала Настя.

– Ну вы же трубку не берете, я и решил, что вы в отъезде.

– И что вам тогда надо в моей квартире, раз я, по-вашему, в отъезде?

– Узнать у соседей, когда вы вернетесь. – Он обезоруживающе улыбнулся. – Я правда не преступник.

– А кто?

– Последние пять минут, – он восхищенно глядел на Настю, – ваш поклонник. А вообще-то меня зовут – Найт.

ГЛАВА 7

10 марта, пятница

Дорин заехал за Леной в пока неоткрытый салон и увез домой почти силой. На ее слабые попытки объяснить, что вот здесь еще не доделано, а вот тут еще не закончено, а здесь надо дождаться, пока… – Андрей жестко взял ее под руку и мягко, как ребенка уговаривая, вывел и посадил в машину.

– Есть вещи, – назидательно говорил он по дороге, – ремонт, например, которые нельзя закончить, их можно только прекратить. До открытия еще шестьдесят семь часов – дай себе и ребенку передышку.

– Почему шестьдесят семь?

– Сейчас девять? До двенадцати осталось три часа. Плюс двое суток – это сорок восемь, плюс презентация в четыре – это еще шестнадцать. Итого шестьдесят семь.

Андреевская даже остановилась от удивления:

– Так это же очень много.

– И я то же говорю. Марш в машину и – отдыхать.

Она долго усаживалась, хотя сиденье было отодвинуто на максимум. Андрей не хотел сначала брать «Ауди», считал это лишней тратой, водить ведь приходилось ему и техпаспорт был выписан на него. Он, не подавая вида, довольно сильно комплексовал: очень богатая жена – а он мечтал ее обеспечивать и лелеять. Она абсолютно самостоятельный человек, а ему хотелось, чтобы к его мнению прислушивались.

Тут Лена, правда, была на высоте – ни одного серьезного решения она не принимала без советов мужа. Но, если быть честным, это был скорее «политес». Он иногда чувствовал, как ласково, чтобы не задеть и не обидеть, его подводят к нужному решению.

Андрей считал, что это такая игра: «Я с тобой советуюсь, хотя все решения давно приняла». Но, похоже, выбора большого у него не было, пока, во всяком случае. Ведь кроме денег у Андреевской за спиной был еще профессиональный опыт. Дорин довольно быстро осваивал новое дело, но все равно временами чувствовал себя дилетантом.

– Как ты думаешь, – спросила Лена, когда они тронулись с места, – что за история с шахматами? Мне сегодня опять звонили.

Они вчера не успели обсудить Настин рассказ – Лену всю дорогу тошнило, и, добравшись до дома, она тут же юркнула в постель.

– Я думаю, что Насте звонят не потому, что кто-то над ней подшутил – так не бывает. – Андрей сегодня днем уже пытался проанализировать ситуацию и сейчас излагал то, что надумал. – Похоже, кто-то просто перепутал телефоны. Один мой знакомый года два назад искал работу, он такой мастер Самоделкин, дал объявление в газету, а ему целыми днями названивали про уроки английского. Он побежал в редакцию, там выяснилось, что с такой же фамилией человек искал как раз уроков.

– Ты думаешь, кто-то с фамилией Кольцова дал объявление про шахматы, а там что-то напутали и звонят нашей Анастасии? – Лена посмотрела на мужа.

– Похоже на то. Смотри, два события происходят почти одновременно – поднимается волна у нас, – он с трудом произнес следующую фразу, – в антикварном мире, и кто-то дает объявление в газету.

– Это один и тот же человек?

– Не факт, хотя возможно. Но это не имеет значения.

– Не понимаю. Ты же знаешь – тридцать процентов…

Андреевская где-то прочла, что во время беременности у женщины функционирует только тридцать процентов обычно работающих клеток мозга. И теперь, когда ей было лень думать или надоедало принимать решения, выставляла этот аргумент как ширму, за которой можно было спрятаться и передохнуть.

– Сейчас объясню. – Дорин улыбнулся в темноте. – Я не знаю, что нужно для того, чтобы подать объявление в газету. Но даже если паспорт, всегда можно сказать, что он на прописке. Если ты не пытаешься купить гранатомет и не предлагаешь свои услуги в качестве наркодилера, вряд ли кто-то будет на это обращать серьезное внимание. Значит, почти не имеет значения, кто его подавал, хотя поинтересоваться можно. Важно, что мы понимаем: эти два события как-то связаны друг с другом. Тут другое любопытно – все ищут шахматы для клиента, но ведь никто не знает, какие именно. Вся история с Настей и этим звонком к ней доказывает, что мы имеем дело не просто с коллекционером, который решил собрать несколько старинных или экзотических комплектов, здесь виден интерес к конкретным шахматам, а не к случайным…

Дорин взглянул на молчащую жену и увидел, что она спит, по-детски шевеля губами. Он усмехнулся, замолчал и опустил с ее стороны козырек, чтобы фонарные огни не били в глаза. Почему-то он почувствовал себя очень счастливым. Красивая, умная, богатая женщина, которую все уважали, а многие и просто побаивались, настолько доверяла ему, что позволила себе расслабиться и заснуть, пока он отвечал на ее вопрос. Такие минуты помогали ему выжить в их в общем-то непростых отношениях.

Кроме машины он так и не позволил ей истратить на их жизнь хоть одну копейку из наследства. Сначала они жили на доринские сбережения, последние полгода он сам начал зарабатывать.

Книги он избрал своей специальностью не случайно. И не только потому, что любил читать. Где-то ждала его библиотека Лабунца. Дорин поклялся себе, что найдет ее, и верил что так и будет. А значит, надо будет понимать, что там что, чтобы уметь продать все с толком. Поиски, правда, продвигались туго. Ясно было, что из Братиславы библиотеку перевезли в Прагу, и сейчас Дорин ждал звонка оттуда. Была даже надежда, что он успеет смотаться туда и обратно, до презентации в магазине жены.

То, что Лена делала со своими деньгами, Андрея не касалось – жизнь их он обеспечивал сам. Она сначала возмущалась, говорила, что эти деньги общие, требовала, чтобы он купил себе то-то и то-то, или делала это сама. Но все, что она купила, осталось на полках или на вешалках в шкафу, возмущение ее он гасил поцелуями, делал вид, что не слышит разговоры про общие деньги.

За это она, когда они из-за чего-нибудь ссорились, иногда называла его «бумажным солдатом». На этом, правда, любая ссора прекращалась, потому что Дорин расплывался в счастливой улыбке («бумажный солдат» – это значительно лучше, чем «бумажный червь» или такая же «крыса», не правда ли?), Лена хмурилась, но не могла удержаться, тоже улыбалась в ответ и мир восстанавливался.

После одного случая Андрея повысили в звании, и теперь он был «пластмассовый легонант». За неделю до этого они шли по большому торговому центру, и Дорин рассказал, что все детство мечтал иметь такой большой конструктор, чтобы можно было не думать, хватит или нет запасных деталей, и строить самые фантастические сооружения. Лена остановилась и предложила сейчас, немедленно, купить ему самый большой «Лего», а если нужно – то два или три.

Андрей сказал, что, во-первых, сейчас таких конструкторов, которые он любил в детстве, нет, сейчас они все сделаны по принципу пазлов, то есть из одного набора можно сделать только одну вещь, а тогда ты решал сам, что тебе делать: экскаватор или робота.

А во-вторых, представить себе сорокалетнего дядю, сидящего на полу и собирающего из конструктора замок или подъемный кран, можно только в одном случае – если находишься в дурдоме. Все, разговор закончен, идем дальше, что мы там хотели – торшер?

Но, придя через неделю домой, он увидел на полу десять огромных бочонков с деталями от «Лего» и записку:

«Не ругайся. Это куплено на сэкономленные от обедов деньги (Дорин выдавал ей в день по пятьдесят долларов). Я срочно уехала в Питер за товаром – буду послезавтра. Надеюсь, что это то, что ты искал. Если построишь замок, не ломай до моего приезда – мечтаю посмотреть. Люблю. Целую.

PS. Если построишь что-нибудь другое – тоже оставь, ты не представляешь себе, какая я любопытная».

Неизвестно, сколько бы они просидели в машине, потому что Андрею было жалко будить ее. Но зазвонил телефон Андреевской. Это была Настя:

– Я тебя что, разбудила?

– Нет. – Лена встряхнулась и погрозила пальцем Дорину. – Я не сплю.

– Скажешь сегодня про понедельник? – Что-то было такое в интонации Кольцовой, Лена только никак не могла понять что. – Ты обещала сказать сегодня, сколько будет народу.

– От тридцати до сорока человек, большей точности не дождешься. – Андреевская скорчила рожицу и показала Андрею на трубку, тот пожал плечами. – Что у тебя с голосом, Максимовна? С Альберто помирилась?

– Нет. – Настя явно ждала этого вопроса, и тут же слова посыпались как из рога изобилия: – Я… Я влюбилась. Он такой, знаешь, такой… Высокий, почти моего роста, седой, на Клинта Иствуда похож, только лучше. А какой страстный, ты не представляешь…

– Когда же ты все успела? – засмеялась Лена.

К скоротечным романам приятельницы ей было не привыкать.

– И еще, – Насте было некогда отвечать на вопросы, надо было поделиться, тем, что накопилось, – он имеет отношение ко всей этой шахматной катавасии. Он мне такое рассказал, ты не поверишь. Там такая романтическая и печальная история. Короче, жил один человек… Подожди, Ленка, это он. Он… ждет меня у подъезда. Или не он? Я тебе потом перезвоню.

Телефон отключился, и Андреевская в некотором недоумении посмотрела на мужа.

ГЛАВА 8

10 марта, пятница

Как она закричала, как же она закричала… Найт стоял у окна, курил, наверное, пятидесятую сигарету за день и смотрел на вечернюю Москву. Смотрел на город, а видел в отражении высокого немолодого мужчину с короткими седыми волосами и тоской в глазах. Или это абберация зрения? И тоска – просто результат неправильного преломления лучей в отражающей поверхности?

Ему казалось, что боль уже давно умерла, утихла, остались только память и долг, но сегодняшняя встреча показала, что все это не так, что все живо. И еще как живо. Почти такая же высокая, как Лялька, ну может, та была чуть-чуть пониже, Настя еще и повадкой напомнила Найту его первую жену. Такая же безалаберная, немного нелепая и нескладная.

Она подтвердила ему то, что сказал Женя, – кто-то шел по его следу, искал шахматы. Причем кто-то, кто стоял очень близко, потому что знал его старое домашнее прозвище, казалось, умершее тридцать лет назад вместе с Лялькой и так и неродившейся Сонечкой.

Он здесь в Москве поначалу никому его не называл, вчера только сказал Жене, надо ведь было как-то к нему обращаться, а настоящее имя называть не хотелось. Да и дома, если даже кто и знал, давно должен был забыть. Может быть, только старый Готфрид, нотариус, оглашавший завещание? Об этом стоило подумать.

Но этот кто-то, кто так много знал о нем, даже не по следу шел, а опережал его в чем-то, что еще раз доказала история с таиландской дешевкой, которая валялась теперь в коридоре. Настя, когда он объяснил ей, что это, кивнула печально головой и бросила шахматы здесь. Надо было бы ей вернуть, все-таки денег каких-то стоит, другое дело, что продать невозможно. Теперь, правда, вряд ли получится.

Только логику поступка неведомого конкурента понять пока не удавалось. Кто-то дал на Настин телефон объявление о шахматах, а потом принес ей набор. Зачем? Она – Максимовна и явно не имеет отношения ко всей истории. А если бы даже имела, то какой все-таки смысл в этих действиях?

Он достал из кармана список, полученный от Жени, взглянул на часы, через пятнадцать минут нужно было ехать. Из семи адресов он отработал пока два, и оба безуспешно. В одном случае оказалось, что нужный ему человек здесь действительно, как они выражались, прописан, но уже давно не живет, а живет не то у дочери, не то у сына, не то у любовницы и появляется не чаще одного раза в год, чтобы снять показания счетчика. Соседка, замученная жизнью толстая пятидесятилетняя женщина с жуткой одышкой, сказала, что ее уже расспрашивали про Вадима Петровича несколько дней назад. Найт тогда уже знал от Жени о конкурентах, но еще не понимал, что они его опережают.

Во втором месте выяснилось, что нужный ему человек умер два месяца назад от инсульта, а информация эта, похоже, просто не дошла туда, где составляли список. Поскольку он жил один, даже дальних родственников не было, то квартира оказалась выморочным имуществом, отошла государству и пока стояла пустой. Здесь Найту повезло в одном, после разговора с соседями он точно знал, что это был не его человек.

Высокий Вадим Кольцов никак не подходил под описанного полицейским маленького вертлявого человека. «Wie Zigeuner Kind…» – сказал тогда лейтенант. «Как цыганенок» мог, конечно, потерять за тридцать лет часть волос, наверняка утратил их цвет, но вряд ли вытянулся за это время до «дяди Степы». Найт не знал, чей это дядя и чем знаменит, но выразительно поднятые старухой брови ясно показали ему, что безвременно почивший был человеком роста не маленького.

Пожилых женщин у подъезда, этих вечных, как уже понимал Найт, дежурных, даже расспрашивать не пришлось, они сами все рассказали, радуясь возможности поговорить с кем-нибудь, кому еще не надоела их болтовня. Найт, правда, не понял, был ли кто-нибудь здесь до него, сам расспрашивать не стал, пожалел только, что не догадался поговорить о внешности Вадима Петровича Козлова по первому адресу.

Потратив практически впустую три дня (два адреса, а результат ноль), Найт зашел к Жене и попросил подобрать к ним телефоны. Тот подобрал, быстро и точно, как и все, что делал, и Найт начал обзвон сегодня днем. Только почти никого не застал. Кроме этого самого Вадима Вениаминовича Козлова, который и назначил ему встречу на полвосьмого.

Еще пятнадцать минут. Всю жизнь он был человеком до чего-то доживающим. Вот вернется из Иностранного легиона отец (не вернулся), вот через полчаса мама придет с работы (обычно возвращалась), вот через два часа у него свидание с Лялькой (всегда опаздывала). Она смеялась над этим его странным качеством и призывала бросить такое глупое занятие и не доживать, а жить.

Найт сел в кресло, все-таки возраст иногда давал о себе знать, и почувствовал на сиденье какой-то инородный предмет. Он пошарил под собой рукой и вытащил… женский лифчик. Несколько часов назад он отнял его у Насти со словами, что нельзя прятать два таких очаровательных цветка, и забыл вернуть. Вообще было просто невозможно понять, зачем он ей при нулевом номере. Подложен поролон для увеличения размера? Нет, он потрогал рукой, точно нет…

Как в этом проявляется нрав, по-детски упрямый и мило глуповатый – «Врать не буду ни себе ни людям, но очень хочу, чтобы все было правильно, и поэтому так живу – раз я женщина, то у меня должен быть бюстгальтер…»

Жаль, что все так получилось, но не тащить же ее за собой.

И все-таки откуда они узнали его прозвище? Как она сегодня всполошилась, когда он назвал себя (ну не говорить же свое настоящее имя): «У вас совсем, совсем другой голос». Еще бы, он-то ей точно не звонил. Если его сдал старый Готфрид, то почему? Дали денег? За что? Чтобы узнать что-то про него?

Но зачем? Зачем кому-то знать про него, некрупного антикварного дилера? Одинокого, несмотря на сына, немолодого человека. Из-за шахмат? Кого еще могут интересовать сейчас эти шахматы? Конечно, они стоят каких-то денег, но совсем не таких, чтобы платить нотариусу и поднимать бучу здесь. Три-четыре тысячи долларов, ну может быть, если знать, для кого они были сделаны, десятка.

Вот если Готфрид проболтался о подарке дяди Руки, тогда другое дело, тогда вся суета становится понятной. А может, он и сам, старая лиса, решил заработать и нашел клиента. Предположить, что кто-то тридцать лет помнил об этой сделке и ждал, пока полоумный Плантуро-отец загнется, довольно трудно. А Плантуро-сынок, наверное, давно спился и вряд ли различает, где право и лево. Во всяком случае, когда Найт видел его несколько лет назад, тот уже даже денег не просил, только ждал, когда ему нальют.

Итак, если он, Найт, прав в своих подозрениях, то тогда на той клетке, где могла стоять только пешка, неожиданно оказывается фигура, и вполне возможно, ферзь. Потому что деньги здесь совсем другие. Ему самому они не нужны, важно было восстановить справедливость. А сын и так неплохо обеспечен, да и не дождется он этих денег, обойдется. Было бы хорошо, если бы он для начала научился с матерью разговаривать. То, от чего умерла Эльза, как сказал врач, могло быть результатом бесконечных стрессов от общения с сыном. Жалко ее, хорошим была человеком.

Найт грустно покачал головой. Вот, двадцать лет прожил с женщиной и единственное, что про нее сказал – «хороший человек».

Ладно, пора идти. Бестолковые замки в этой гостинице работали из рук вон плохо, карточку приходилось засовывать по нескольку раз, да еще какой-то идиот придумал запирать двери и на входе в холл у лифта. Найт поймал себя на том, что чуть не показал язык замкам у себя в номере и в вестибюле. Сейчас он движется в обратном направлении, и замки его не касаются, но вечером, когда вернется, они отомстят ему скорее всего.

В баре на первом этаже уже разместились «ночные бабочки». Бравый охранник на входе посматривал на них с хозяйским видом. А почему бы и нет? Что ему мешает совмещать две профессии, тем более что одной из функций сутенера всегда была охрана его подопечных.

Такси, как говорил Марио, заказывать здесь в гостинице нельзя – платить придется один к двум. Он ошибался, на самом деле. К двум – это у ребят возле большого гастронома напротив, здесь получалось к трем. Найт вышел на Садовое, поднял руку и через минуту сидел в неудобном автомобиле местного производства, напоминавшем старинный «Вартбург» – «Мерседес из ГДР», как звали эту ужасную машину западные немцы.

Через пятнадцать минут они были на месте, но Найт выходить не стал, что-то его насторожило. Он, конечно, недавно в Москве, но даже в таком странном городе не должны у обычного подъезда обычного дома стоять «скорая помощь» и несколько других машин с проблесковыми маячками на крышах. Все это напоминало «акцидент», но какое дорожное столкновение в подъезде?

– Отвезите меня, пожалуйста, обратно в отель, – попросил он шофера.

– Я – не такси, – ответил водитель, – мне просто было по дороге.

Пришлось расплатиться и выйти. Пока Найт размахивал руками в поисках другой «попутки», «скорая» отъехала, а машины, так напоминающие полицейские, остались на месте.

ГЛАВА 9

11 марта, суббота

Андрей проснулся рано, лежал, смотрел на жену, слушал ее дыхание. У нее была очень смешная особенность – она никогда не подвигалась во сне. Не то чтобы не шевелилась, но, даже если он ложился позже, – лежала, как лежала, и не отодвигалась ни на миллиметр. Максимум, что она могла сделать – обнять, не просыпаясь.

Это было не совсем удобно, довольно странно и очень характерно для нее. Когда он однажды сказал Лене об этом, она страшно удивилась и даже попросила прощения, хотя никто ведь не может отвечать за свое подсознание. Но она тут же придумала стройную теорию, дескать, это некто, живущий в ней, так глупо самоутверждается.

Вспомнила свою подругу, которую муж бил смертным боем и считал каждую копейку. Когда та наконец от него сбежала, то устроилась на трех работах: днем трудилась по специальности – она была чертежником, ночью сторожила детский сад и три раза в неделю убирала квартиры у знакомых. И долго, несколько лет ничего не тратила, копила. А потом купила разом машину, манто и серьги с бриллиантами. Работать не бросила, так и приезжала убирать квартиру за десять рублей в норковой шубе и на машине, серьги, правда, снимала. Доказывала себе, что может и одна, без мужа, прожить и себя обеспечить. Глупо вообще-то что-то доказывать, а не жить. Завела бы себе нормального мужика, нарожала детей. Или делом каким-нибудь любимым занялась. Что-то должно быть в жизни каждого человека, связанное с корнем «люб».

Расстроенная Андреевская сказала, что напоминает себе эту подругу, только еще глупее, потому что воюет с любимым мужем, да еще во сне. «И как-то весь феминизм этот до ужаса банален, – сказала Лена, – доказывать мужчине свою состоятельность, тем более с тобой, Андрюша. Пытаться отнять у человека то, что он у тебя и не брал».

Он заметил внезапно, что и Лена тоже не спит, смотрит на него.

– Давно проснулась?

– Да уж минут пять, – Андреевская улыбнулась, – смотрю на своего мыслителя. О чем это ты так глубоко задумался?

– О тебе, – честно сознался Дорин. – Какая ты умная и самостоятельная.

– Зачем же с утра гадости говорить?

– Это не гадости. Посмотри мне в глаза и увидишь все остальное. Я просто держу себя, не даю расслабиться, потому что не знаю, куда все это может завести. А доктор, напоминаю, нам все запретил категорически.

Он обнял ее.

– Я бы этому доктору… – Лена вытянулась в доринских руках, по телу прошла дрожь.

– Эй, что с тобой? – Андрей встревоженно посмотрел на жену. – Это ведь не от желания…

– Это от страха, – кивнула Лена, чуть не плача.

– Что случилось?

– А ты не знаешь? – Андреевская отстранилась, попыталась повернуться на другой бок, но живот мешал сделать это быстро и пришлось просто отвернуться к стенке. – Тогда ты – старый сухой червяк.

– Это – круто, – развеселился Дорин, – старый, да еще и сухой червяк – что-то из рыбной ловли напоминает. Ты случайно щуку метровую никогда не вытаскивала? Или подлещика красноперого?

– Сам – подлещик красноперый. Знаешь как страшно?

– Из-за ребенка?

– Да, нет. Из-за ребенка я через два месяца буду бояться. Страшно, вдруг мы в понедельник откроемся, а ничего не получится?

– Почему не получится? – не понял Дорин. – Ты все правильно делаешь. Товар у тебя отменный, магазин на правильном месте, девчонки хорошие. Ты сама, благо, что всего четыре года этим занимаешься, но я вижу, что дело ставишь правильно. В чем проблемы, Аленка?

– Знаешь, как говорят в Америке? Там человек открывает бизнес, все правильно придумал, вот как ты говоришь: хороший товар, место, персонал, а дело – не идет. Они говорят: «Что нужно, чтобы бизнес пошел? One day luck… Один день удачи…» Понимаешь?

– А, ты про это… – Андрей покачал головой. – Я всю жизнь считал и считаю, что мое дело – пахать, а удача – что-то мне не доступное. Моя бывшая жена, я тебе рассказывал, человек мистический, говорит всегда, что не стоит ее обижать. Что она сама, может быть, этого и не хочет, но Бог всегда за нее вступается и мстит обидчикам страшно. Но мне кажется, что это просто такая удобная позиция для шантажа – ты должен делать, как я говорю, а не то тебя Господь покарает, и ничего неземного здесь нет. Мы всегда прячем за мистику свое собственное дерьмо, прости на грубом слове.

– Так ты что, не веришь в мистику? Считаешь, что ничего этого нет?

– Почему, очень даже верю, и очень даже есть все это. – Дорин повернулся, лег, не выпуская руку жены, на спину и сказал, глядя в потолок: – Только мы законы эти не знаем, слава Богу, а то такого наворочали бы, в век не разгребешь. Наше дело, я повторяюсь для некоторых с тридцатью процентами, наше дело – пахать. И еще верить. И тогда, как в песне, какой-то «берег из тумана выйдет к нам…».

– А мне все равно нужен «one day luck». Все равно нужен…

– Конечно, нужен, – согласился Андрей миролюбиво, – и вот я его тебе дарю: это – «один», – он поцеловал ее в лоб, – это – «день», – поцелуй в губы, – это – «удачи», – снова поцелуй, на этот раз в правый глаз, – а это моя подпись. – И последовал поцелуй в левый.

– Да ну тебя, – рассмеялась Лена. – Все всегда превращаешь в анекдот. Как не стыдно – у жены трагедия, а тебе бы все веселиться.

Внезапно прозвенел звонок у входной двери.

– Кто это? – Андреевская вздрогнула о неожиданности. – Кого в такую рань несет?

– Да не так уж и рано, – ответил Андрей, поднимаясь с постели, – девять, начало десятого.

– Шутишь?

Дорин показал ей часы и начал искать халат. Эта в принципе очень полезная, но исключительно вредная деталь одежды обладала довольно странным свойством – никогда не оказывалась там, где ты ее оставил. Вот брюки, рубашка, свитер. Все там, где им и положено быть. Но халат… Андрей точно помнил, что вчера после душа повесил его на крючок в ванной комнате, но сегодня его там не было. Не оказалось халата ни на спинке стула в гостиной, где иногда ночевала эта скверная тряпка, ни на кухне. А идти открывать в одних трусах было не очень вежливо, вдруг там женщина.

Опять зазвонил звонок, на этот раз еще требовательней.

– Андрей, – позвала его Лена из спальни, – что ты ищешь? Почему не идешь открывать?

– Халат пропал, чтоб ему не ладно! – в сердцах сказал Дорин. – Не идти же в неглиже.

– Да вот он, на спинке кровати, – тон Лены был извиняющимся, – я его ночью надевала, а то зябко было очень.

Он подхватил халат, прошел в коридор и глянул в глазок – мужчина, которого он увидел, был ему вроде бы незнаком. Но Дорин открыл дверь.

На пороге, переминаясь с ноги на ногу и как-то странно подергивая плечами, стоял небольшого роста человек с испуганным взглядом. Только приглядевшись, Андрей узнал в нем Альберто – хозяина ресторана и любовника Кольцовой.

– Что случилось? – спросил Дорин, приглашая итальянца в квартиру. – Как ты нас нашел?

Альберто с Настей были у них в гостях только один раз несколько месяцев назад, и Андрей подумал, что итальянцу с плохим русским языком, в плохо знакомом городе найти дом даже по адресу было бы довольно трудно.

– Где Настя? Почему она не поднялась?

– Настя убили, – сказал Альберто, и голос его дрогнул. – Вы с Лена хотят мне помочь…

И он заплакал, как ребенок.

ГЛАВА 10

11марта, суббота

– Женя, вы знаете магазин на углу Тверской и такой улицы, где много магазинов, не помню название?

Найт опять сидел в кабинете у Гуру, опять курил свой бесконечный «Филипп-Моррис».

– Там закрыто почему-то, но то, что я увидел в витрине, мне понравилось… Это что – «by appointment only»?

– У нас вообще нет пока такой формы торговли – по звонку. – Гуру улыбнулся. – Мы еще не совсем взрослые и всем все можно, а у Лены – просто открытие салона в понедельник. Хотите пойти?

– Не отказался бы. Там в витрине канделябры Томировские, настоящие, а у меня на них – хороший клиент.

– У меня есть пригласительный на два лица, – Женя показал Найту прямоугольник белой мелованной бумаги, – только особенно не рассчитывайте ни на что, цены будут – мало не покажется.

– Не понимаю…

– Это дорогой салон для богатых клиентов, а не для дилеров. А про Томира и у нас слышали.

Найт кивнул. Всю субботу он потратил на то, чтобы объехать побольше антикварных магазинов Москвы в поисках шахмат, конечно, но и в тайной надежде найти что-нибудь достойное, чтобы оправдать поездку. Он так ничего и не нашел, кроме этих канделябров. Товара было много, но цены…

– А ответьте мне, пожалуйста, на личный вопрос, – Гуру взял со стола пластмассовую сигаретную пачку, повертел в руках, – если захотите, конечно…

Найт настороженно кивнул.

– Такие сигареты, насколько я понимаю, лет двадцать-двадцать пять уже не выпускают. – Женя положил пачку на стол, потом опять взял, открыл, поднял глаза на Найта: – Можно?

Тот неохотно кивнул. Гуру прикурил, затянулся глубоко, выпустил дым колечком.

– Я когда-то курил, лет двадцать как бросил, – пояснил он. – Откуда у вас сегодня «Филипп-Моррис» с угольным фильтром и в пластмассовой пачке? Мечта всех курильщиков Советского Союза лет тридцать назад. Для меня эти сигареты – как… – он поискал слово, – как ностальгия по молодости.

– Я когда-то купил тридцать коробок. – Найту не очень хотелось продолжать этот разговор.

– Понятно, – сказал Гуру, хотя было очевидно, что ничего ему не понятно.

Ну, не рассказывать же ему, что эти сигареты его приучила курить Лялька, запретив раз и навсегда «вонючки из козлиных кизяков», которые он курил до встречи с ней. И Найт, когда она погибла, пообещал себе всегда курить только эти сигареты в память о ней. Он действительно много лет назад купил тридцать коробок: как знал, что их перестанут выпускать.

Но последние годы он старался экономить, потому что исчезал «Филипп-Моррис» слишком быстро. Невосполнимый запас. Только когда Найт занимался чем-то, связанным с Лялькой, он позволял себе оторваться и курить вволю. Понятно было также, что если сигареты кончатся раньше, чем он умрет, то он просто бросит это вредное, но такое приятное занятие.

Лет двадцать пять (или двадцать – он точно помнил, что прошло несколько лет со дня гибели Ляльки) назад он пережил сильный шок, когда увидел, что так же, как он, мыслит и чувствует кто-то еще. В Мюнхене проходил фестиваль, и в его рамках был показ фильмов режиссера, про которого Найт ничего не знал, кроме того, что он в прошлом жил в России, потом не то сбежал, не то его выдворили насильно и несколько лет, как работает на Западе.

Почему он, Найт, попал на этот фильм, он уже не помнил, помнил только, что кино поразило его какой-то щемящей нотой, беззащитностью. Там было что-то про довоенную Россию, про молодых ребят, которые ушли потом на войну, чтобы не вернуться, – собственно, про поколение его отца.

Но погибла – девушка, и герой фильма, как помнил Найт, носатый еврей, вдруг сказал, что он всегда будет курить какие-то определенные сигареты и добавил:

– Это в память о тебе, Юлька (а может быть, Инга – имени героини Найт, конечно, не помнил).

Но не рассказывать же этого, в общем, вполне симпатичному Жене. Зачем ему чужая боль и тоска, у него, и это было видно, и своих хватает.

– И еще, Найт, – Женя докурил «Филипп-Моррис», раздавил окурок в пепельнице, – нам бы надо кое-что уточнить.

– Я слушаю.

– Мы с вами договорились, – Женя достал из сейфа «Владимира», привезенного Найтом, положил на стол между ними, – что я оказываю вам две услуги – ищу шахматы и с помощью моего человека составляю список по известным вам и мне координатам, так? Я считал, что у нас с вами дело чистое, но так не получается…

– Не понимаю.

– Я хочу больше знать про шахматы. Вы не сказали мне тогда про них ничего, и я решил, что вы и сами, грешным делом, не знаете, чего ищете. В том смысле, что у вас есть только очень отдаленное представление о том, как они должны выглядеть. Но я ошибался. Я уверен, что вы очень хорошо знаете, что мы ищем, но по какой-то причине не говорите мне.

Найт молча полез за сигаретами, но передумал. Если он сейчас закурит, Женя может опять попросить себе – «ностальгии по молодости». Не жалко было сигарет – жалко было «этих» сигарет.

– Почему вы думаете, что я все про них знаю?

– Вы слишком быстро ответили вчера по телефону, когда я сказал, что нашел бронзовые шахматы с фигурами прусских и французских солдат. Вам не понадобилось даже секунды, чтобы понять, что это не то. Значит, вы знаете, что такое «то». В чем дело? Что за странные секреты скрыты за ними? Я должен знать, чтобы не работать вхолостую и чтобы понимать, во что ввязался. Слишком много тайн для простого бизнеса. Если я ошибаюсь и вы темните, потому что хотите очень много заработать, – дело ваше, меня устраивают наши условия. Но похоже, что не только заработок здесь имеет место. А если не только деньги, я хочу знать – что? На свете довольно мало вещей, которых я боюсь, но я привык понимать, чем я рискую.

Дверь, как и в прошлый раз открылась, и спасительница-продавщица высунулась из-за нее:

– Жень, – сказала она, хлопая глазами, – там Толстый пришел. Ты выйдешь или сюда позвать?

Найт, даже припертый к стенке и ищущий выхода из патовой ситуации, заметил, как изменилось обращение подчиненной к шефу. Или не изменилось, а просто надоело делать вид, что они только босс и служащая? Или ей удалось за эти дни залезть в штаны к начальнику?

Гуру хмуро поглядел на Найта и вышел. Из-за стены послышалось негромкое журчание, потом Женя вернулся, открыл сейф, достал что-то оттуда и унес в торговый зал. При этом он выразительно посмотрел на несколько смущенного Найта, который воспользовался его отсутствием и опять закурил.

Гуру вернулся, сунул что-то обратно в сейф и уставился на Найта:

– Ну, что?

– Шахматные фигурки должны быть в виде… – Найт поискал слово, – э-э-э маленьких фей… пешки во всяком случае.

– Уже лучше. А все-таки, в чем дело?

– Ни в чем. Я могу дать гарантию, – начал Найт, несколько распаляясь, в конце концов, такие расспросы и такой напор не входили в его планы, – что ни с чем криминальным они не связаны.

Гуру открыл рот, но его прервал звонок мобильника. Почти минуту он слушал молча, не глядя на Найта, потом коротко бросил: – «Понял» – и отключил телефон.

– Не связаны, значит, ни с чем криминальным. – Он продолжал не смотреть на собеседника. – А список с шахматами связан?

– Косвенно, – ответил Найт, не чуя подвоха.

– Тогда объясните мне, почему из вашего списка из семи человек трое на сегодня убиты? – Женя почему-то показал на свой телефон, как будто тот должен был придать веса его словам. – А перед этим их пытали мучительно и профессионально.

ГЛАВА 11

11марта, суббота

Дорин с утра отвез Лену в ее салон, а сам провозился весь день с Альберто и его проблемами. Настя оказалась жива, правда в глубокой коме, итальянца подвели язык и отчаяние, которое на него навалилось, когда он увидел ее лежащей у подъезда в луже крови. Когда Альберто понял, что его amica не умерла, он снова разрыдался. Андрею пришлось вытирать ему нос и водить за собой, как ребенка.

Правда, выяснилось все это только после того, как они нашли Кольцову в той же больнице, куда ее ночью привез Альберто.

Вчера он опоздал на двадцать минут. Когда Андрей сопоставил время разговора Насти с женой и время, в которое итальянец нашел ее, получилось, что Кольцова пролежала у подъезда меньше получаса. Как маленький итальянец умудрился затащить ее в машину и найти ночью в почти незнакомой Москве больницу, осталось загадкой.

Днем с помощью Дорина, неплохо знавшего Москву, найти больницу удалось только с помощью справочной службы. Что итальянец вчера услышал, какие слова не понял, Андрей не знал, но, похоже, Альберто, оглушенный происшедшим, всю ночь бродил по городу (машина его нашлась у больницы), а утром, видимо случайно, оказался на улице, где жили Лена с Андреем. Он узнал дом, вспомнил квартиру и зашел.

Оставив повеселевшего «шибздика» у постели Насти, не подававшей признаков жизни (прогноз врачей был скорее благоприятный, но ничего быстрого они не обещали), и велев ему звонить при любых новостях, Андрей помчался к Лене, чтобы порадовать ее, принеся более приятную весть.

Потом в агентство за билетами – они решили, что он улетит в Прагу во вторник, сразу после презентации. Но билетов на утро не было. Ему предложили вечер вторника или утро среды, он никак не мог выбрать правильное решение, и тогда его поставили в лист ожидания.

Из агентства Дорин поехал в свой магазин, но открываться не стал, наоборот, повесил на дверях табличку «Закрыто». Ему нужно было подумать. Лена пересказала ему еще раз последний разговор с Кольцовой по телефону. По ее словам получалось, что человек, который пытался убить Настю, имел какое-то отношение к шумихе, поднятой в последнее время вокруг шахмат. А это было совсем плохо.

Мало того, что пострадал хороший человек. Тревожило еще другое – если то, что произошло с Настей, как-то связано с шахматами, то, значит, всем, кто окажется причастным к этим поискам, вполне может грозить опасность. А с некоторых пор Дорин всякую опасность вокруг Лены не только появившуюся, но даже просто тенью мелькнувшую, – тут же старался выловить и уничтожить, как клопа на постели в дешевом гостиничном номере.

У него даже как будто бы появилось подобие шестого чувства. И сейчас оно подсказывало ему – «горячо». Еще не горит, но уже припекает. Крылья мотыльков уже теряют цвет и вот-вот начнут чернеть и обугливаться. Надо было попытаться все расставить по полочкам, проверить все углы, чтобы понять, откуда дует этот слишком жаркий ветер.

Для этого можно было сделать следующее: выяснить, кто реально давал объявление, по которому звонили Насте. Понять, кто именно из антикварных дилеров начал шахматный шквал, чтобы через них добраться до заказчика. Гришка говорил, что заказчик как раз на него и вышел, но нигде и никто не говорил, что он – единственный. Судя по высоте волны, здесь могла быть здоровая или нездоровая конкуренция. Интересно все-таки, что же это за история с этими проклятыми шахматами?

По всему выходило, что начать надо со звонка Брайловскому. У него есть мент, который может все узнать про объявления, тем более что милиции сейчас вся история с шахматами должна быть особенно интересна – чуть человека не убили.

Но Гришка, как в плохом кино, позвонил сам:

– Эндрю, привет. – Только Брайловский звал Андрея этой старинной, еще университетской кличкой. – Нашел шахматы?

– Нет. – Дорин открыл было рот, чтобы рассказать про Настю и спросить насчет мента, когда услышал такое, что, несмотря на все события последних дней, душа его наполнилась радостью и застучало в висках.

– Я к тебе за консультацией, – сказал Гришка таким тоном, как будто это не первый и даже не сотый случай такого обращения, – мне тут книжечку принесли, сейчас титул открою…

Душа Андрея ушла в пятки. Что, если сейчас, при первом же экзамене, он не сумеет ответить на вопрос – считай, карьера окончена.

– Тебе что-нибудь говорит фамилия Минаев?

Дорин почти услышал, как у него в голове заворочались сложные механизмы, приводя в действие мыслительный процесс.

– Был такой мелкий писатель во второй половине девятнадцатого века, – услышал Андрей свой голос. – Точнее даже поэт… поэт-сатирик.

– Что-то Игорь говорил, я помню, у него какая-то книжка есть – редкость. Ты что-нибудь знаешь об этом?

– «Не в бровь, а в глаз» тысяча восемьсот восемьдесят третьего года. Никто не знает, в чем там дело, но Шибанов в своей книжке «Дезидераты русского библиофила» поместил ее без цены, а так он делал только с теми книгами, цену которых из-за абсолютной редкости определить не представлялось возможным. Как сейчас говорят «Estimate on Request».

– А кто это – Шибанов? – Гришка осторожно кашлянул.

– Знаменитый книжник конца-начала. – Дорин почувствовал, что взмок, хотя в магазине было прохладно. – Так у тебя эта книжка, про бровь и глаз?

– Нет, тут какая-то «Чем хата богата».

– Боюсь, что это всего лишь пятьдесят долларов.

– Жаль… Как у тебя дела?

– Ты про Настю слышал?

– Новый роман? – Брайловский хмыкнул.

– Она в больнице, в коме. Неизвестно, когда в себя придет.

– Господи, что случилось?!

– Никто не знает. По словам врачей – удар по голове чем-то тяжелым.

– Ограбили? Изнасиловали?

– Нет, вроде…

– Чем можно помочь? В больницу хорошую перевести? Денег? Лекарства? Сиделку нанять?

– Нет, больница там вроде хорошая, – Дорин отрицательно покачал головой, забыв, что Гришка не может его видеть, – с ней Альберто все время. У меня к тебе другой вопрос в связи с этим: можно ли с твоим Петром Семеновичем пообщаться?

– А тебе зач… – начал было Брайловский, но тут же прервал себя. – Перезвоню… – сказал он и бросил трубку.

И этот разговор облегчения Дорину не принес, скорее наоборот. Может, не лететь в Прагу, довести всю ситуацию до конца? Как-то тревожно на душе.

Он, в ожидании Гришкиного звонка, постарался отодвинуть эти мысли подальше, переключиться на что-нибудь другое. Как удачно все получилось с Минаевым! Только вчера попались в руки «Дезидераты…» Единственно, чем из наследства Игоря Дорин пользовался беззастенчиво, это обширной коллекцией библиографии, жадно впитывая в себя книжную премудрость. Получалось, что сегодня первый экзамен он сдал и переведен в следующий класс или, как говорит сын, «прошел на следующий уровень». Да, вот кто может ему помочь…

Андрей, не дожидаясь Гришкиного звонка, набрал Ваську. Ему повезло: тот не только оказался дома, но и взял трубку сам. Разговаривать с бывшей женой совершенно не хотелось.

– Ты можешь посмотреть в Интернете кое-что для меня?

– Да, пап, говори.

– Можешь ли ты узнать, не происходило ли чего-нибудь в последнее время, связанного с шахматами?

– Чемпионаты какого уровня тебя интересуют? Мир? Европа? Россия? По какой версии?

Слышно было, как он защелкал клавишами.

– Нет, Вась, ты меня неправильно понял. Дело не в игре, а в фигурах.

– Объясни.

– Ну, не знаю… Может, выставка какая-нибудь? – Андрей задумался. – Или, например, где-нибудь на аукционе комплект старых шахмат был продан за неожиданно большие деньги?

В самом деле, если что-то на Западе продается дорого, то это немедленно поднимается и на российском рынке. Из телефона опять послышалось знакомое щелканье клавиатуры.

– Пап, ты когда приедешь?

– Может, завтра, – сказал Дорин, хотя понимал, что завтра скорей всего проведет день с женой.

– Вы еще не родили? – Васька старался быть деликатным. Ему нравилась Лена, но он не хотел обижать мать. – Стоп, нашел, кажется… Хотя, может, это тебя не заинтересует. Где-то с месяц назад в окрестностях Мюнхена умер известный собиратель шахмат Марсель Плантуро… Оказывается, он был очень известен лет сорок назад и как шахматист, но лет тридцать назад заболел, впал в невменяемое состояние и умер только сейчас. Все ждут распродажи его коллекции. Ты это искал?

ГЛАВА 12

12 марта, воскресенье

Сегодня в этой бессмысленной стране, Найт прочитал в календаре, было столь же бессмысленное событие – профессиональный праздник работников уголовно-исполнительной системы. То, что в воскресенье никто не работает – это понятно, но зачем государству, у которого все не просто с экономикой, столько праздников? Найт, где-то читал, что Россия по их количеству превосходит все цивилизованные страны. И вроде бы не только цивилизованные.

Как говорилось в той статье, здесь почти каждый день был праздником какой-нибудь профессии. Интересно, есть ли у них день, посвященный антикварному дилеру? Вряд ли… Слишком мало людей, занятых в этом бизнесе, в отличие от работников уголовно-исполнительной системы. Это ведь тюрьмы, вроде бы.

А день ассенизатора? Уж для них материала здесь сколько угодно. Найт раздраженно отключил мобильник. У телефонной связи тоже праздник? Если бы были операторы, можно было бы представить, что все перепились и не попадают рукой на нужные кнопки и тумблеры.

Интересно, а лифт у них работает? Топать пешком с двенадцатого этажа, а потом обратно. А что с телевизором? А кухня? Завтрак вроде бы был или это от вчерашнего осталось?

Он вспомнил, как попал как-то раз в Израиле в Йом Кипур. Как это переводилось, он не помнил, похоже – день расчета, нет, как-то не так… Не важно, но идея неплохая – один раз в год человек не идет никуда, выпадает из суеты, остается один на один с Богом и пытается подвести итог, что он сделал плохого и хорошего за прошедшее время.

Правда, для неадептов еврейской религии праздник (или не праздник?) был сопряжен с немалыми неудобствами. Поскольку весь Израиль оставался в этот день дома и общался с Иеговой, то никто не работал. Предупрежденный горничной, Найт запасся едой и книгами, но слышал, что многие, кто не знал, попадали, мягко говоря, в затруднительное положение. Улицы, когда он вышел пройтись, напоминали сцену кошмарного сна – это был город, из которого исчезли жители.

Найт еще раз набрал номер и опять раздраженно отключил телефон. «Аппарат абонента выключен или находится…» Уголком сознания он понимал, что его раздражение против России никакого или почти никакого отношения к стране не имеет. А имеет отношение к его возрасту, неудачам в этой поездке, к тому, что ему никак не удается дозвониться.

Он закурил, почти автоматически пересчитав сигареты, оставшиеся в пачке, – одиннадцать, включил телевизор. Пощелкал каналами, переключая программы. Потом взял пачку сигарет со стола, отнес в коридор и положил в карман куртки. Иначе, если даже не пытаться себя контролировать, опять за полдня выкурит всю пачку, а их осталось всего три. Был, правда, еще блок в сумке, но это – неприкосновенный запас.

Когда он вернулся в комнату, по телевизору шла милицейская программа.

– Разыскивается, – говорила девушка в форме с тремя звездочками на погонах и с улыбкой, которая была достойна другой одежды, – Анастасия Вадимовна Кольцова, – Найт, набиравший в очередной раз номер, поднял голову и посмотрел на экран, – ушедшая из дома шестнадцатого февраля, – он облегченно вздохнул, но продолжал смотреть. На экране показывали фотографию некрасивой молодой женщины. – Приметы: рост – сто шестьдесят три сантиметра, телосложение полное, глаза карие, возле верхней губы с левой стороны – маленькая родинка. Была одета в коричневую короткую дубленку и такого же цвета сапоги. Всех, кто видел Анастасию Кольцову или знает что-нибудь о ее местонахождении, просим позвонить по указанным на экране телефонам.

Он выключил телевизор и пошел в коридор за сигаретами. То, что он услышал сейчас, ему явно не нравилось. Имя и фамилия у пропавшей женщины были, как у его «длинной» Насти, и это наводило на размышления, но вот отчество…

Потому что, если отчество у нее – Вадимовна, то что этой, из телевизора, мешает быть дочерью «цыганенка»? В конце концов он искал его самого и не поинтересовался, были ли у него дети. А ведь наверняка были – русских одиноких дипломатов не могло быть в принципе. В каком-то фильме говорилось, что их жены и дети оставались заложниками, пока отцы несли тяжкую службу за колючей проволокой.

И, если эта, с родинкой, – дочь «его» Кольцова, то тогда что? Найт взял список, полученный от Жени. Одна фамилия была вычеркнута прямой линией, три – наклонными штрихами. Оставались еще три – два Козловых и один Кольцов. Одного Козлова, того, кто не жил по своему адресу, можно было найти только с помощью Жени и его мента, значит, для Найта оставались двое. Что мешает этому последнему Кольцову оказаться отцом девушки с родинкой и вором одновременно?

Найт вдруг почувствовал невероятную усталость, несмотря на то, что едва перевалило за полдень. Может, плюнуть на все и уехать? Он опять взял трубку, набрал номер. Все то же: «Аппарат абонента выключен…»

Ни к кому он больше не поедет – это решено. Но и оттого, что он будет сидеть здесь, в номере, проблемы решаться не будут. Значит, надо найти правильное направление своих действий.

Он внутренне усмехнулся каламбуру: «Найт должен найти…» Лялька, когда они познакомились, хохотала до слез: «Бог пошутил, когда дал тебе твою фамилию… Ты же вылитый Найт, Себастьян Найт…» Так и осталось. Даже после свадьбы, когда она автоматически получила его фамилию, сама не откликалась на нее и ни разу не назвала его так, все Найт да Найт.

В городке, где они тогда жили, все скоро привыкли и тоже начали звать их этим прозвищем. Как же давно это было… Целую жизнь назад. И даже в больнице она так и числилась – госпожа Найт. Ах, если бы не этот негодяй…

Три, нет четыре дня всего не хватило, начались схватки, а он так и не свозил ее в Мюнхен на УЗИ. Сегодня это смешно слышать, но тогда это простое обследование стоило бешеных денег. И он бы, конечно, нашел их, только не хватило трех дней…

Если бы у фон Фридберга не случился инфаркт, если бы он дотянул до Дудингена или послушался заправщика в Фламатте и заехал бы в больницу, как тот предлагал, глядя на его неестественно бледную физиономию…

Сколько всяких если. Слишком много. И все равно, все бы прошло хорошо, несмотря на смерть Фридберга, если бы эта гнида не украла шахматы…

Когда Найт, узнав, что произошло, примчался в Дудинген, все уже было кончено. Тело увезли, а разбитый «Пежо» стоял на стоянке возле полицейского участка. Багаж фон Фридберга был в машине, только шахмат там не оказалось.

Плантуро рвал и метал, денег договоренных, естественно, не дал и велел найти пропавшее. А за день до этого врач настойчиво предложил свозить Лялю в Мюнхен и сделать ей УЗИ. У них все вроде бы было готово, даже имена придумали: мальчик – Иван, девочка – Соня, а вот с УЗИ тянули время, ждали денег от Плантуро.

Но в этот раз, выслушав настойчивую интонацию врача и понимая, чем это может грозить, Найт отложил супервыгодный заказ и бросился в банк. Там выяснилось, что кредит можно получить, только оформлять документы надо минимум четыре дня, а ночью у Ляльки начались схватки…

Тогда-то он и узнал, что такое плацента и положение плода. Врачи бились всю ночь, но то, что они не знали, как лежит девочка и в каком месте крепится плацента к матке, погубило и Ляльку, и дочь… Такой простой сегодня анализ…

Найт опять набрал номер. Ничего не изменилось с аппаратом абонента. Тогда он позвонил Жене:

– Вы можете сделать мне одно одолжение?

– Найт, сегодня же воскресенье, я отдыхаю и ни за какие деньги не выберусь из дома.

– А за орденом Сталина?

Гуру рассмеялся, Найт, несмотря на то, что ему было не очень весело – тоже. Историю про этот несуществующий орден рассказал ему Женя во время одной из встреч. Какой-то обезумевший от денег новый русский прочитал в газете, что во время войны хотели сделать орден Сталина, но якобы сам Иосиф Виссарионович отклонил эту идею. В заметке также утверждали, что был изготовлен единственный экземпляр, представленный на утверждение отцу народов. Куда он делся, после того как его отклонил лучший друг всех коллекционеров, никто не знал, но автор статьи утверждал, что наверняка орден сохранился, так как уничтожить изображение Сталина никому тогда в голову не пришло бы.

И безумный новый русский решил, что вот эта-то игрушка ему и нужна. Он поднял самую настоящую бурю, требуя, чтобы ему нашли орден за любые деньги. И ему нашли. Где, на какой Малой Арнаутской его изготовили, не знал никто, кроме продавца. И сколько он получил – тоже. Известно только, что продавец после этого исчез навсегда, а новый русский, наверное, до сих пор хвалится уникальным экземпляром.

– За орденом Сталина – поеду, – отозвался Гуру. – Вам именно он и нужен?

– Нет. Вы не могли бы подыскать мне серьезного человека с хорошей головой и крепкими кулаками?

– Сочетание почти невероятное, – скептически сказал Женя.

– Понимаю… Вам не предлагаю, потому что вы скорей всего откажетесь. – Найт набрал побольше воздуха в легкие: – В общем, мне нужен человек, который доведет мое дело до конца. Я хочу вернуться домой.

ГЛАВА 13

13 марта, понедельник

Гости съезжались на презентацию. Лене поставили кресло недалеко от дверей (но не на сквозняке, за этим Дорин проследил сам), чтобы она могла видеть всех входящих и приветствовать их словами, кивком или улыбкой, в зависимости от «близости ко двору».

Сначала Андреевская хотела устроить все широко, человек на сто, позвать своих клиентов, отцов города и прессу. Но, поразмыслив и посовещавшись с Андреем, решила ограничить число присутствующих. Из первоначального списка осталась только пресса (реклама за угощение), а «избранные» сменились «зваными».

Клиентов решили не приглашать вообще, чтобы у своих, антикварщиков, не возникло ни малейшего желания их переманить, а вместо отцов города был позван «некто» из муниципалитета, от которого зависело на самом деле больше, чем от любого «отца». Этот незаметный персонаж, старательно прячась от журналистов, проторчал положенные полчаса, получил в кабинете свой конверт и отбыл на очередную презентацию за очередным конвертом. Наверное, в каждом госучреждении России есть такой «некто», через которого движутся в разных направлениях финансовые потоки.

Так и получилось, что на презентации были практически только свои. Некоторые дилеры пришли с друзьями, и было довольно трудно понять, то ли они привели своих клиентов, что вряд ли, то ли знакомых подкормиться «на шару».

Лена оглядела свои новые владения. Гришка явился в компании какого-то длинного человека с неприятным лицом. Особенно раздражал ее короткий седой бобрик на макушке незнакомого гостя. Когда они пришли, она не заметила, скорее всего, пока она бегала в кабинет за лимонным маслом, впопыхах забытым на столе. Масло, если смазать им ноздри, довольно долго давало приятный цитрусовый аромат, который очень выручал ее при встречах с чужими, незнакомыми запахами.

Она подозвала взглядом Валеру, своего главного менеджера:

– Кто это?

Валера проследил за ее взглядом:

– Виктор Сергеевич Ковалько, помощник депутата Государственной думы, – четко отрапортовал он.

– Ковалько… Где-то я слышала эту фамилию.

Зам улыбнулся своей ослепительно-идиотической улыбкой. Взять его Лену уговорил Гришка. Валера прожил несколько лет в Европе, знал два языка и окончил в Цюрихе курсы торговых менеджеров. Правда, он ничего не смыслил в антиквариате, но Брайловский уверял ее, что на этой должности профессиональные знания не нужны. Опрошенный на эту тему Дорин осмысленных показаний не дал, промычал что-то нечленораздельное. Поскольку выбора у Лены не было – толковые все уже при деле, а воры и дураки ни на что не годились, – Валера приступил к исполнению своих обязанностей. Пока – без серьезных проколов.

Лена поманила к себе Брайловского:

– Это твой клиент? – Она показала глазами на Ковалько.

– Ну да, помнишь, я про шахматы говорил.

– А зачем ты его привел с такими глазами?

– Так он сам напросился.

От Гришки пахло коньяком, и Лена прогнала его подальше от себя, попросив не подводить к ней Ковалько для знакомства.

Андрей из дальнего конца зала подмигнул ей. Была у него такая редкая особенность: где бы она ни находилась, стоило ей углядеть мужа, она всегда встречалась с ним глазами. Невозможно, чтобы человек постоянно смотрел только в одну сторону, но это – было…

Дорин беседовал с корреспонденткой престижного женского журнала, которую сам и пригласил. Тощая, лупоглазая дама бросала на него недвусмысленные, плотоядные взоры и легонько, словно проверяя на прочность, касалась то руки, то плеча собеседника.

Лена усмехнулась. Ей даже в голову не приходило ревновать мужа, она поверила ему тогда, при знакомстве, сразу и безоговорочно, несмотря на все доринские похождения, за которые его жалела.

Андрей смотрел на нее, глаза его смеялись, он четко читал все реплики лупоглазой дамы в том беззвучном диалоге, который она вела с ним. Можно было не сомневаться, что он найдет выход из положения, как находил его всегда в подобных случаях, а ведь умение отказать женщине и не обидеть ее гораздо сложнее и встречается реже умения соблазнить.

Валера подвел очередного гостя. Это был Толстый Славка, известный всей Москве часовщик:

– Лена, вы выглядите просто великолепно. Так все-таки мальчик или девочка?

– Пока не знаем… Я стараюсь делать УЗИ как можно реже – говорят, не очень полезно для ребенка. Думаю, на той неделе все же решусь, – она улыбнулась, – еще раз спасибо за «Брегет».

– Да ладно, – сказал Толстый и отошел.

Он выручил ее очень сильно с этими часами. Почти все для открытия было готово, когда она внезапно поняла, что в магазине не хватает изюминки, чего-то сногсшибательного, того, что называется «топ-лот» и на крупных аукционах помещается на обложку каталога. Лена бросилась искать что-нибудь подходящее, но ей как-то не везло. Хотелось найти что-то новое, незаигранное прежде. Начинать с того, что купить всем известный предмет, увеличить его цену и выставить в своем магазине, было непрофессионально. Причем ей почему-то хотелось, чтобы это была не картина.

У своих ничего подходящего не было. Предложенная Брайловским французская разборная диадема в родной коробке была хороша, но Лена, да и все в этом зале знали, что в городе Париже при желании и деньгах таких найдешь в день три штуки. Украшения, которые можно было разобрать на другие украшения (из колье, например, получались браслет и серьги), были очень популярны в конце девятнадцатого – начале двадцатого века и делались во Франции довольно часто. Красиво – но не то…

Андрей приволок редчайшую, с его точки зрения, книжку, выпросив ее у какого-то старика. Он долго расписывал Лене, какая она замечательная и дорогая, про дарственную надпись в полстраницы и шикарный, заказной переплет. Но когда она увидела нетолстую брошюру, с перевернутыми по непонятной прихоти автора вопросительными знаками и разноцветным текстом, сразу поняла: это не то, что ей нужно. Книжка была смешной, суперкурьезной, а ей нужен был – «паровоз», который потянул бы за собой остальные вагоны. Дорин согласился с ее аргументами, сокрушенно покачал головой и развел руками.

Вот тут и нарисовался Славка. Он зашел передать Андрею какие-то деньги за найденные Дориным, а проданные им, Толстым, часы. Лена пожаловалась на отсутствие гвоздя программы и уловила какую-то мысль в Славкиных глазах. Она схватила его за пуговицу, пустила в ход все свое женское очарование и через десять минут поняла, что проблема решена.

Оказывается, у Толстого был предмет, который как раз подходил для ее целей. Это были старинные золотые часы фирмы «Брегет» (даже Андреевская, несмотря на полную безграмотность в этом вопросе, слышала, что это хорошая и дорогая фирма) с невероятно сложным механизмом и в отличном состоянии. Стоили такие часы на мировом рынке десятки, а то и сотни тысяч долларов, в зависимости от степени сохранности, сложности и еще чего-то, что Лена не запомнила. Все это подтверждалось соответствующими каталогами.

Но что было особенно важно в данном случае – Толстый согласился их продать. Разнообразных вещей такого класса Лена по Москве знала немало, но ни одна из них в продажу в ближайшие годы поступать не собиралась, разве что по случаю внезапной, Господи не допусти, смерти владельца. Каждый такой предмет составлял гордость коллекции, и хозяева тряслись над ними, как над новорожденными детьми. А зачастую даже больше.

А Толстый соглашался продать, за безумную сумму, но соглашался. Лена не стала спрашивать почему, догадываясь, что ответа не получит. Скорее всего, нашел что-то более важное и замечательное, хотя, как сказал Гришка, что может быть еще реже и дороже, чем такой «Брегет»?

Во всяком случае, часы сейчас лежали на центральной витрине, в гордом одиночестве, подсвеченные специальными лампами. Рядом открытый каталог с описанием и фотографии, изображающие Майкла Джексона и королеву Викторию. И тот, и другая, счастливо улыбаясь, держали в руках часы, очень похожие на «Брегет». Выставить фотографии придумал Дорин.

Толстый сначала кричал, что этого делать не надо, потом согласился, что раз в стране нет настоящих коллекционеров, может, кто-то купит для понтов.

– Лена, – рядом как из-под земли нарисовался Валера, – у нас новые гости.

Перед ней стоял, протягивая руку, Гуру. А чуть позади него высокий, худощавый, коротко стриженный человек лет шестидесяти, не отрываясь, смотрел на брошку на ее груди.

ГЛАВА 14

13 марта, понедельник

Альберто, дни и ночи проводивший в больнице возле Насти, не забыл, однако, о договоренности и прислал все, что нужно, к столу, а также пару официанток для обслуживания гостей. Состояние Кольцовой было стабильным, но в сознание она пока не приходила. Экспансивный итальянец из благодарности не взял ни копейки с друзей за фуршет. Потому что – «bonta», как он выразился.

Какое-такое «добросердечие» он увидел в Лене и Дорине, сказать было трудно. Они, конечно, оба переживали за судьбу Насти, Андреевская даже хотела отменить презентацию, но Альберто потребовал, чтобы она этого не делала. И Лена согласилась, потому что нельзя тащить на своих плечах чужое горе всю жизнь.

Девушки в передничках порхали между гостями, разнося напитки и закуску, мирно текли ни к чему не обязывающие разговоры, периодически кто-то из гостей подбирался к хозяйке с неадекватными предложениями по поводу того или иного предмета. Нормальный вернисаж дорогого салона.

Лена смотрела по сторонам, и в ее сознании все сильней проступало ощущение нереальности происходящего. Ее любимый магазин, а при том, что она вложила в него столько сил и времени, он действительно стал ее любимым, по временам казался чужим и начинал активно ей не нравиться. «Зачем эту витрину поставили так? – мелькало у нее в голове. – Я бы сделала по-другому…» Ей и в голову не приходило, что нет ни одного творца, которому не хотелось бы что-то изменить или доделать в своем произведении.

– Мне хочется выпить, – донеслось до Лены, – за то, чтобы чаще открывались в Москве и в России такие салоны. – Депутата Пивоварова или, как теперь знала Елена, Леху Красногорского, памятуя о клиентах и дилерах, никто не звал, он появился сам, без приглашения. – Жаль только, что главный предмет – не русский и отношения к России не имеет никакого.

Она смотрела на приглашенных и многих не могла узнать. А уж понять, зачем они все здесь собрались, было просто невозможно. Лена взглянула на мужа. Он, в купленных недавно полуспортивных ботинках, вдруг приобрел невидимую раньше, почти кошачью гибкость и появлялся то тут, то там, как сказочный персонаж. Она видела, что Андрей, почувствовав, что с женой что-то не в порядке, переключил внимание гостей на себя. Иногда она ловила на себе его встревоженный взгляд и, желая успокоить, улыбалась ему в ответ. Потому что она не чувствовала себя плохо – она чувствовала себя странно. У нее ничего не болело, не кружилась голова, даже совсем не тошнило, и она еще понимала, что это ее состояние каким-то непонятным образом связано с ребенком.

Просто она потихоньку выпадала из этого мира, и это ее пугало и радовало одновременно. Пугало, как нормального человека после тридцати-тридцати пяти начинает пугать все новое и неизвестное, радовало, потому что привносило в ту несколько сумасшедшую, но на самом деле довольно однообразную жизнь, которой она жила последние годы, особую значимость.

– Я хочу поднять тост, – услышала она Гришкин голос, – за успех этого магазина, за удачу и процветание. Мы все, конечно, конкуренты, но кроме бизнеса есть на свете что-то еще такое, что важнее денег. Человеческие отношения, наверное… Будет правильно, если у Лены с Андреем все будет хорошо. И я предлагаю выпить за, как говорят в Америке, «one day luck»…

Найт поднял голову и посмотрел на говорившего. Он бывал в Америке не один раз и знал многих тамошних дилеров, но никогда прежде не слышал этого выражения. Рыжий кудрявый еврей, произносивший тост, давно выпил содержимое своего бокала, а Найт все продолжал смотреть на него.

Странно, что он до сих пор может так реагировать на слова. Рыжий явно говорил о хозяйке салона, а попал в Найта. Всего лишь слова, но как неприятно уткнуться в них носом, будто котенку в свое дерьмо.

Потому что вот этого самого «one day luck» и не хватало ему в решающие минуты жизни. Ни тогда на пустынном шоссе между Дудингеном и Фламаттом, ни через два дня, когда он повез Ляльку в роддом, ни во многих других ситуациях, о которых он уже позабыл. Ни сейчас, когда, так глупо приехав в Россию, он спровоцировал лавину крови и смертей.

Он нашел глазами хозяйку и опять посмотрел на брошь у нее на груди. Мысли о томировских канделябрах как-то испарились, он даже почти забыл о них, Бог с ними, с деньгами, во всяком случае мысли о покупке даже чего-то очень хорошего вызывали в нем странную апатию. Вот брошка – это да, это – важное…

Тот, кто ее делал, наверняка видел шахматы. Найту даже сначала показалось, что разломали одну фигурку, чтобы сделать брошку, но потом он понял, что бабочка слишком большая даже для ферзя или короля, не говоря уже о пешке. Однако рисунок на крыльях однозначно свидетельствовал о том, что ювелир видел прообраз, правда так ничего и не понял в нем.

Найт внезапно почувствовал чей-то взгляд. Он обернулся и успел заметить глаза высокого мужчины с искалеченной мочкой левого уха. Он уже давно обратил на него внимание – тот передвигался среди гостей по-кошачьи гибко, одновременно успевая быть и здесь, и там. По мнению Найта, так должны двигаться американские индейцы из романов Купера и Майн Рида. Он опять посмотрел на хозяйку – брошь была на месте, отливая черным матовым светом.

Эта черная бабочка, казалось, заставляла его остаться и продолжить поиски, но он не стал менять своего решения. Более того, он стоял сейчас и раздумывал, говорить ли Жене о брошке. Не то чтобы Найт вдруг перестал доверять ему, но, поразмыслив последние дни, понял, что информация о нем и списке Кольцовых-Козловых могла уйти и от Гуру. Если это так, то надо было поскорее уезжать, а потом возвращаться еще раз, не ставя никого в известность о своем приезде, и начинать все сначала.

Хотя та скорость, с которой кто-то выкашивал нужных людей, заставляла сомневаться в том, что он успеет. Зачем их убивают? Пытают, чтобы выяснить, где шахматы, а потом убирают, как свидетелей? Ему эта жестокость казалась совершенно бессмысленной.

Неожиданно рядом образовался Женя:

– Разговаривать про Томира?

– Что?

– Вы хотели купить канделябры…

– Нет. – Найт отвел глаза от брошки. – Нет идей насчет человека? Помните, я вас спрашивал?

– Идея – есть… – задумчиво сказал Гуру, – но только идея…

– Не понимаю.

– Человека нет в Москве, и до вашего отъезда он не появится. Хотя подходит по всем статьям – бывший спецназовец.

– Что это – спецназовец?

– Части особого назначения. – Найт кивнул, показывая, что понял и услышал. – При этом человек неглупый и нуждающийся в средствах.

– Вы же говорили, что первое и второе не сочетаются…

– Почти не сочетаются, почти. Мне кажется, что он подойдет, но я не могу придумать, как вам с ним переговорить. Телефону вашу информацию не доверишь, как я понимаю…

– А я оставлю ему письмо. – Найт повернулся к Жене. – У вас. Напишу все, что надо сделать, и вы ему передадите. А если откажется, я вас очень попрошу, письмо сжечь…

Женя не успел ответить, потому что рядом с ними уже стоял Дорин:

– Гуру, познакомь меня, пожалуйста, со своим спутником.

– Это непросто, – Женя усмехнулся, – могу сказать только, что его зовут Найт и что он…

– Очень интересуется моей женой, – неожиданно жестко сказал Андрей.

Он почувствовал, что человек перед ним не просто так попался на их пути, от него тянуло каким-то холодом и надо было срочно Лену прикрыть, чтобы она не простудилась… И еще ему показалось, что он недавно уже слышал где-то это имя.

– Брошкой, – Найт примирительно покачал головой, – у нее на груди потрясающая брошь. И не сердитесь… Я бы тоже ревновал и устраивал сцены, если бы у меня была такая жена.

Дорин, изумленный неподдельной болью, которая вдруг прорвалась в этих почти дежурных словах, открыл рот, чтобы ответить, но вся компания была атакована уже подвыпившим Гришкой и его спутником с тяжелым взглядом.

– Григорий, – сказал угрюмец и покачнулся, – представь меня своим друзьям.

Лена, объясняющая Валере, кого из гостей в салон пускать всегда и кому можно давать вещи на комиссию без залога, вдруг почувствовала, как внизу живота какая-то мышца сжалась, а потом отпустила. Затем еще и еще раз. Она подняла расширившиеся от ужаса глаза и оглядела зал. Гости медленно плыли в непонятной атмосфере салона, как взрослые в детском бассейне, где надо быть внимательным, чтобы не ободрать коленки о дно. Квадраты линолеума на полу показались ей шахматной доской. Дорин стоял в дальнем конце, разговаривая с неприятным спутником Брайловского.

– Андрей… – прошептала она.

И он тут же оказался рядом с ней, держа ее бережно за локоть. Никаким способом, кроме телепортации, проскочить двадцать метров за секунду нельзя. Разве что пронырнуть под водой.

– Мне нужна машина, – хрипло сказала Лена. – По-моему, я рожаю…

ГЛАВА 15

14 марта, вторник

Гуру не поехал в Шереметьево провожать Найта. Тот его отговорил, оставил письмо к неизвестному спецназовцу, свой телефон в Мюнхене и «Владимира». На молчаливо поднятые брови Жени ответил, что в любом варианте орден – для него, он и так не мало сделал, а вполне возможно, теперь придется еще расплачиваться с «Рэмбо».

Шахматы, брошенные Настей, лежали в сумке. Найт решил их взять с собой: будет повод прийти к длинноногой красотке, когда приедет в следующий раз. Многочисленные звонки так ни к чему и не привели. Поехать в знакомый подъезд Найт побоялся – слишком «красный» шлейф тянулся за ним…

Таможенник с шикарными усами лениво посмотрел на экран монитора, потом показал на стол перед собою:

– Что это у вас там грохочет?

Найт расстегнул молнию на сумке. Усы заглянули внутрь.

– Шахматы, – разочарованно протянул он и махнул рукой в направлении регистрации.

Опять очередь.

В письме, оставленном Жене для спецназовца, Найт написал:

«Дорогой Эдуард!

Мне хотелось бы найти шахматы в виде фигурок фей, украденные тридцать лет назад советским дипломатом Вадимом Кольцовым или Козловым на перегоне между Дудингеном и Фламаттом в Швейцарии. Человек, который вез их, умер от инфаркта прямо за рулем машины. Господин Кольцов-Козлов ехал мимо и, видимо, увидев «Вольво», врезавшееся в дерево, подошел посмотреть, что случилось. Поняв, что человек мертв, он украл у него эти шахматы прямо из багажа, решив, что это наиболее ценная вещь. Недостоверное знание фамилии Вадима объясняется тем, что полицейский, который проверял его документы на въезде во Фрибург, не точно запомнил трудное русское имя – то ли «Kozlov», то ли «Kolzov».

По непонятным мне причинам шахматы эти вызывают интерес еще каких-то людей, хотя имеют скорее мемориальную, чем материальную ценность. Как я понимаю, сегодня их поиски сопряжены с определенной опасностью, поэтому вы вправе отказаться от моего предложения. Финансовую сторону вопроса вы обсудите с Женей.

С уважением. Заранее благодарю, Найт».

Родился этот эпистолярный памятник в мучительных раздумьях. Что он может сказать, а что и нет неведомому человеку? Надо было, чтобы тот понимал, что именно он ищет, сознавал, что это может быть опасным и что, с другой стороны, стоит не очень больших денег. Дальше следовало дать некое направление в этих поисках и объяснить, почему есть уверенность, что искать надо именно здесь, а не там.

Найт не знал знаменитого анекдота про пьяного, который ищет что-то оброненное не там, где потерял, а под фонарем, потому что там светлее, но почти точно повторил его логику. Наблюдения о брошке на груди хозяйки салона он оставил при себе, понимая, что это самая верная ниточка. Спецназовец же, если он чего-нибудь найдет – хорошо, а если нет, по крайней мере поводит за собой неведомых конкурентов.

Улыбчивая, совсем как на Западе, девушка зарегистрировала билет Найта и попыталась определить его в салон для некурящих. Он выразительно показал ей предпоследнюю пачку «Филипп Морриса», и инцидент был быстро исчерпан. Сумка с багажом, шахматами и последним блоком любимых сигарет медленно уплыла на нижний технический этаж, и Найт проследовал к пограничному контролю.

Внезапная суматоха, поднявшаяся вчера на открытии салона, когда хозяйку срочно увезли на «скорой помощи» рожать, помешала ему познакомиться с ней и ее задиристым мужем. Можно было бы легко расспросить их про брошку, не привлекая к ней особенного внимания, просто как про любой другой предмет антиквариата. Хотя она и красовалась на груди хозяйки, все равно, Найт это знал по опыту, никакой дилер никогда не сможет избавиться от взгляда на самую замечательную вещь, как на товар. Но, как говорят здесь, поезд уже ушел, и теперь придется ждать следующего приезда, чтобы потянуть за эту ниточку.

Рыжая пограничница печатью, головка которой напомнила Найту пешку, шлепнула ему в паспорт выездную визу, он сделал шаг, миновал турникет и покинул Россию. Его всегда забавляло само понятие экстерриториальности, которое действовало на нейтральной земле. Вроде ты еще в стране, а на самом деле – нет. Фактически тут должны действовать другие законы. Правда, как говорил Марио, здесь, в России, переход этой черты ничего не менял.

Найт посмотрел на часы, огляделся по сторонам. У него было сорок минут до вылета, значит, где-то двадцать до окончания посадки. Есть не хотелось совершенно, чем старше он становился, тем менее его интересовали и сам этот процесс и якобы связанные с ним наслаждения. Сувениры покупать было не для кого, и он направился к газетному киоску.

Здесь он купил «Зюддойче цайтунг», потому что хотел посмотреть, что произошло дома за время его отсутствия, и, неизвестно зачем, русский антикварный журнал. Полистав его, он остановился на статье о ранних наручных часах. Рекламный подзаголовок гласил: «Уникальные часы могут находиться в России».

Автор, некий Вячеслав Оганесян, поначалу довольно подробно и живо рассказывал историю возникновения наручных часов, о друге самого Картье, летчике Альберто Сантосе Дюмоне, о его полетах через океан и просьбе сделать ему часы, которые не мешали бы управлять самолетом. Все это Найт уже читал раньше в популярных изданиях. Он не был специалистом в этой области, но самые элементарные знания имел, чтобы не попасть впросак в какой-нибудь простой ситуации.

В конце статьи утверждалось, что по исследованиям автора один из ранних экземпляров наручных часов, которые делал Картье с механизмами Джагера, и которые дали название всем моделям современных наручных часов (они в честь летчика называются «Сантос») и сейчас стоят колоссальных денег, может находиться в России, потому что известно, что этот самый экземпляр купил богатый русский купец. Правда, известно, что в то время он жил во Франции, но все же человек-то был – русский. Найт усмехнулся, опять полистал журнал.

В большой статье, посвященной иудаике на российском рынке, была приведена фотография настольного украшения. «Вена, конец девятнадцатого, – почти автоматически определил Найт, – какое отношение это имеет к евреям?»

В статье довольно толково объяснялось требование аккуратней относиться сегодня к предметам еврейского культа, особенно серебряным, потому что реплики с таких вещей сегодня производятся как в самом Израиле, так и в других странах – Польше, например. Причем не всегда для сувенирных целей, гораздо чаще с намерением злостного обмана и наживы.

В конце, как о событии в антикварной жизни, рассказывалось о появлении на рынке замечательного еврейского настольного украшения, сделанного в Вене в тысяча восемьсот девяносто третьем году. Серебряный предмет, весь в гильошированной эмали, считался еврейским на основании того, что при взгляде сверху представлял собой шестиугольник, и на нем был укреплен бюстик, как писал автор, «еврейского композитора Мендельсона».

Найт едва не покатился со смеху, потому что на фотографии было ясно видно, что скульптура изображала совсем даже Рихарда Вагнера, который, как всем известно, был яростным антисемитом.

Найт отложил журнал и взялся за газету. Съезд любителей пшеничного пива его не заинтересовал. Концерт струнного квартета из Австрии в резиденции Людвига Баварского – тоже. И интервью с Борисом Беккером о современном состоянии тенниса в Германии пришлось пропустить. Ставки на чемпионат мира по хоккею принимаются с первого марта. Открытие памятника на могиле Готфрида Циммермана. С одного мобильного телефона теперь можно позвонить сразу в несколько мест, трудно только разговаривать с несколькими людьми одновременно… Стоп.

Какого Готфрида Циммермана? Найт перелистнул несколько страниц назад. С фотографии, сделанной на кладбище, на него смотрело лицо старого нотариуса Готфрида. Он просмотрел статью. «Больше месяца назад… Замучен неизвестными бандитами на своей вилле в… Жил один… Никто ничего не слышал… Один из старейших нотариусов Германии…»

«Так вот откуда они знают мое прозвище…» – подумал Найт. Тут что-то надо додумать, но времени уже не осталось, пора было идти на посадку. Прижимая к себе газету, Найт встал, журнал соскользнул на пол, а он вдруг почувствовал, что его в ногу укусил комар. Найт попытался прихлопнуть насекомое, но яд быстро сделал свое дело, и он рухнул на пол как подкошенный.

ГЛАВА 16

14 марта, вторник

Знакомый таможенник усмехнулся, увидев Дорина в очереди среди пассажиров, и шутовским жестом пригласил его вперед. Андрей хотел в ответ поклониться ему в пояс, но потом решил – хватит паясничать. В конце концов, он солидный, взрослый, без пяти минут отец, почти пожилой бизнесмен, едущий в заграничную командировку. Поэтому он просто положил паспорт на стойку, а вещи – на транспортер.

Валька-таможенник поддержал его игру и нажал кнопку. Транспортер зажужжал, машина засосала спортивную сумку в пасть, и Дорин полез в карман, чтобы предъявить полторы тысячи долларов, с которыми летел в Прагу. Но Валька не выдержал, прыснул и хлопнул его по плечу:

– Куда летим?

– Business trip, – и Дорин прошел к стойке регистрации.

Он уже совсем было отменил этот полет, но врачи в больнице объяснили, что тревога ложная, он может спокойно покинуть Москву на три дня. Лену они предложили оставить у себя, чтобы сделать необходимые анализы.

Усатый маленький врач страшно ругался, что они так затянули с УЗИ, потому что у Андреевской оказалось неправильное положение плода и впопыхах, если бы ей сегодня действительно надо было рожать, могли возникнуть большие проблемы. Он объяснил, что придется в любом случае делать кесарево, потому что иначе он за жизнь и мамы, и девочки гроша ломаного не даст. Лена очень расстроилась, ей хотелось родить, как это делали все нормальные женщины, но, похоже, выбора у нее не было.

На регистрации рейса знакомых не оказалось, хмурая бортпроводница, не глядя на него и не поинтересовавшись его пожеланиями насчет места в салоне, зарегистрировала билет. Через стойку Дорин заметил Галку, которая оформляла Стамбул. Она тоже увидела его, помахала рукой и показала язык. Он в ответ с улыбкой покачал головой. Это был его мир, здесь он чувствовал себя как дома.

Хотя нет, уже нет. Он посмотрел на билет – конечно, место для курящих и не у окна. Если бы это был все еще его мир, он сейчас без раздумий поменял бы билет и полетел с комфортом. Но для этого надо было идти к Галке, чтобы она объяснила этой невыспавшейся девице, у которой явно какие-то проблемы с мужем, кто он, Дорин, такой, – то есть суетиться, а делать это было лень, да и пора уже привыкать потихоньку к переменам.

Человек во времени движется не горизонтально, а вертикально, головой и плечами пробивая жизненные слои, как растение слой за слоем почву. К голове и плечам прилипают старые, сухие листья, пыль, мелкие камушки. С другой стороны, сопротивление плотной среды соскребает с тебя то, что налипло на нижних слоях. Иногда на беззащитную голову сверху может сесть бабочка, иногда – мокрый слизняк. Через что ты проходишь – от тебя практически не зависит, что уносишь с собой и что оставляешь, – только в твоей воле…

Вот и сейчас Андрей ногами стоял в аэропорту, а голова и руки оказались уже там, в не очень понятном и далеко не во всем симпатичном мире антиквариата.

Подошла его очередь к пограничникам, и он протянул паспорт. Рыжая пограничница окинула его профессиональным взглядом, шлепнула визу в паспорте и равнодушно нажала на кнопку, открывая турникет.

Дорин вступил в «никуда». Его всегда очень забавляла эта сумасшедшая придумка какого-то доморощенного философа: ты вроде бы еще в России, или в Германии, или в Таиланде, а на самом деле – нигде.

Однажды на какой-то вечеринке у знакомого юриста он попытался получить ответ, какие законы действуют в экстерриториальном пространстве. «Российские…» – ответил юрист, не задумываясь. «Но ведь там – не Россия…» – возразил Андрей. «Но как же не Россия?» – развел руками юрист. Он несколько раз открывал рот, пытаясь что-то сказать, но сразу закрывал его. Потом махнул рукой и, покачивая головой, отошел.

Дорин в шесть тысяч четыреста восемьдесят второй раз тоже покачал головой и выбросил из нее все посторонние мысли. Надо было сосредоточиться на предстоящих переговорах. Лететь до Праги всего ничего – полтора часа, и надо за это время детально продумать план действий.

Почему огромная библиотека Лабунца оказалась в Чехии, Андрей не знал. Как говорил покойный Игорь, отправка в Россию у него была именно из Братиславы, а не из Праги. Но было то, что было. Почти полгода, пока библиотека лежала в столице Словакии, Дорин искал возможности к ней подобраться, следующие полгода выяснял, куда она делась. Лишь только случай и хорошие отношения между шереметьевскими ребятами из службы перевозок и их словацкими коллегами помогли выяснить, что двадцать шесть коробок книг теперь находятся в Чехии.

Оказалось, что человек, некий Ярослав с труднопроизносимой фамилией, в которой шесть букв из восьми были согласными и который с таким опозданием получал книги в Братиславе, учился в одном классе с кем-то из работников службы перевозок. Этот-то работник и сообщил в Москву, что багаж на этот раз поездом отбыл в Прагу, и он же дал все координаты своего бывшего одноклассника.

Дорин поднял голову. Неподалеку от него сидел высокий мужчина лет шестидесяти с коротко подстриженными седыми волосами, который показался ему знакомым. Мужчина внимательно читал немецкую газету. «Нет, показалось…» – подумал Андрей.

Ему предстояла непростая задача – убедить совершенно незнакомого человека отдать постороннему чужое имущество. Они с Леной долго обсуждали этот вопрос, и сейчас Дорин вез с собой заверенную нотариусом копию завещания Игоря, доверенность от Лены на получение любого принадлежащего ей имущества и тетрадку со списком книг, когда-то выданную Дорину Лабунцом в Сингапуре. Если этот Ярослав – нормальный человек, документов ему должно с лихвой хватить. Если же нет – никакие бумаги не помогут. Единственное, что могло помешать – неясность, под какой фамилией Игорь бывал на Западе. Человек с таким множеством лиц мог здесь оказаться и негром из Зимбабве.

Справа раздался какой-то шум. Дорин поднял голову и увидел, что человек, показавшийся ему знакомым, отложил газету и уставился в пространство странными, несколько выпученными глазами. Такой взгляд бывает у людей, когда они вдруг обнаруживают что-то важное, чего раньше не замечали. Наверное, такие глаза были у Архимеда, когда он голый несся по улицам Сиракуз, выкрикивая свою знаменитую фразу. Хотя скорее выпученные глаза и отсутствующий взгляд свидетельствуют о некой заторможенности. Но что мы на самом деле реально сегодня знаем о древних греках? Может, у них так – голым по улицам – и выражалась заторможенность?

Человек потряс головой, словно пытаясь проснуться, и шевельнул губами. Андрей узнал его – это был тот самый мужчина, спутник Гуру, который вчера на открытии Елениного салона так нагло пялился на его жену, а потом как-то глупо перевел разговор на брошку. Наверное, не стоило ему, Дорину, быть таким резким. Как же его имя? Сайт?

Неожиданно человек вскочил и вдруг резко хлопнул себя по бедру. В следующую секунду глаза его расширились, и он рухнул на пол. Дорин, не раздумывая, бросился к нему, успев краем глаза заметить, что невысокая женщина, которая сидела до этого за спиной Найта («Эврика, его зовут Найт!»), встала и быстро пошла влево, по направлению к мексиканскому ресторану.

Андрей поднял антикварный журнал, валявшийся рядом, наклонился над Найтом, профессионально тронул сонную артерию, проверяя, жив ли он. Внезапно глаза его открылись.

– А-а-а… – протянул он, глядя на Дорина и явно узнав его, – die Brosche, а по-русски – брошка…

– Что с вами? Вам нехорошо?

– Найдите шахматы, – не очень отчетливо сказал Найт.

– Что-что? – не понял Дорин.

Он впервые видел, чтобы вот так, прямо на его глазах, умирал человек. Рука Найта судорожно дернулась, роняя на пол паспорт с вложенным в него билетом. Глаза начали закрываться, дыхание становилось прерывистым. Он уходил туда, где его, наверное, ждали, как ждут всех нас, когда есть кому ждать.

Но последним усилием Найт вернулся на секунду назад, в этот неправильный мир. Он открыл глаза и, глядя, как показалось Андрею, на антикварный журнал, сказал:

– Шахматы, бабочка, ферзь…

И умер.

Подошедший милиционер поднял с пола паспорт, открыл его и, с трудом разбирая латинские буквы, прочитал:

– А-ле-кса-ндр И-ван Лу-джин… – и добавил, глядя на длинное безжизненное тело на полу: – Русский, что ли? Александр Иван – это, наверное, по-нашему, Александр Иванович?

Но никакого Александра Ивановича не было.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА 1

28 марта, вторник

Дорин проснулся от непонятного звука и несколько секунд лежал, пытаясь сообразить, где он и что здесь делает. Провел рукой по постели – Лены не было. Опять донесся тот же звук, похожий на крик. Сообразив, что это плачет Сонечка, Андрей скатился с постели, вскочил и тут же рухнул, потому что наступать на травмированную ногу было все еще больно. Так-то она не болела, но против неожиданной, резкой нагрузки возражала. Он подогнул ее и запрыгал по коридору в сторону плача.

Не здесь, ага, вот, конечно, в детской. Он распахнул дверь и расплылся в улыбке. Лена, которой после кесарева ни в коем случае нельзя было напрягаться, лежала на боку на большой кровати и кормила дочь. Сонечка, закрыв глаза, усердно работала беззубыми челюстями. Абсолютно идиллическая картинка «Материнство» из сусальных книжек конца девятнадцатого века. Единственное, что он пока не научился различать, то ли дочь ела во сне, то ли засыпала во время еды. Как вчера сказала Лена со слов врачей: у ребенка сейчас только одно дело – расти, а для этого есть, спать и какать.

Последнее, в чем Дорин убедился за неполные сутки с тех пор, как забрал их из роддома, Сонечка проделывала с завидной регулярностью и, если так можно выразиться, с не меньшим аппетитом, чем сосала мамину грудь. Хорошо, что люди придумали подгузники – Андрей вспомнил бесконечную стирку, которая сопровождала все Васькино младенчество. Он уже забыл, как они тогда разделили обязанности с Валентиной, но как ему кажется сегодня, стирал он тогда круглосуточно.

Лена, морщась, приложила палец к губам и жестами спросила: сколько времени? Дорин показал шесть пальцев, осторожно подошел и погладил жену по плечу. У нее была какая-то гиперчувствительность сосков, и ей Сонины упражнения причиняли довольно сильную боль.

Несколько дней назад, когда ему в первый раз врач разрешил выходить из дома и Гришка привез его к Лене, он предложил ей нанять кормилицу, но Лена так посмотрела на него, что больше он на эту тему и не заикался. Слишком давно она ждала и хотела этого ребенка, чтобы отдать Сонечку кому-нибудь. Единственное, на что она согласилась, – это няня, которая должна была ночью вставать к ребенку. И вот – первая ночь. Где няня, Дорин не знал, а к ребенку встала Лена.

Андреевская промокнула дочери рот, запахнула халат, убирая грудь, и посмотрела Дорину за спину.

– Вера Васильевна, – в полный голос, не боясь разбудить ребенка, сказала Лена, – возьмите, пожалуйста, Сонечку.

Андрей почти присел от этих громких звуков, с удивлением глядя на жену.

– Она теперь не проснется до девяти, – засмеялась Лена. – Дай мне руку, пожалуйста.

Она наклонилась, поцеловала дочь и, опираясь на руку Дорина, встала с постели. Уютная, плотная старушка с выцветшими от времени глазами, но светлой улыбкой шустро подошла к постели и потянула Сонечку к себе.

– Ты бы ее хоть сама уложила, милка, – прошамкала Вера Васильевна, ловко беря девочку и укладывая ее в кроватку, – надо же привыкать.

Андреевская ткнулась носом мужу в плечо:

– Я… ее боюсь…

– Ты что? – удивился Дорин. – Почему?

– Она такая маленькая, знаешь, как страшно. – Лена уже чуть не плакала. – Еще что-нибудь сделаю не так…

– Я думал, ты привыкла уже к ней в роддоме.

– Да нет, – они уже вышли в коридор, а Вера Васильевна, уложив Сонечку, зашуршала за спиной одеждой, укладываясь сама, – мы же там, кто кесарил, отдельно лежали, нам их только на кормежку приносили, – лена вдруг рассмеялась, – семь раз в день. Ты чего морщишься, как твоя нога?

Ногу себе Андрей повредил в Праге, просто подвернул, когда шел по Карлову мосту с Ярославом, оступился и… все. Сначала не обратил внимания, ну больно и больно, мало ли, бывает. Но когда утром в четверг прилетел в Москву, собирапясь первым делом помчаться к Лене в роддом, то, попытавшись сойти по трапу, понял, что не может ступить на ногу.

Пришлось бросить машину в Шереметьево, взять такси и поехать в травмпункт. Почему-то легче было держать ногу кверху, и почти лежа на заднем сиденье. Дорин устроил ее на спинке переднего, чем вызвал немалое любопытство населения в окружающих машинах и вытянутые лица гаишников. Рентген показал растяжение связок, слава Богу, обошлось без перелома. Врач прописал немедленно ехать домой и соблюдать постельный режим, по меньшей мере, неделю.

Дорин, не послушавшись, рванул в роддом, но Лена именно в этот момент кормила, поэтому его не пустили. Он и так расстроился донельзя, когда узнал, что жена родила в его отсутствие. Но у нее внезапно отошли воды, и пришлось ее везти в родилку немедленно, иначе девочка просто могла бы погибнуть.

Андрей сдуру не взял с собой в Прагу мобильник и узнал о том, что стал счастливым отцом, только включив телефон, оставленный в машине в Шереметьево. Он запрыгал от радости на месте и, не исключено, что именно этим окончательно добил свои растянутые связки.

Короче, они с Леной, два временных инвалида, сговорились потерпеть и, как в старинном романе, оказались разлученными влюбленными, отличаясь правда от средневековых тем, что у обоих были мобильники, и они без конца перезванивались. Так вот и получилось, что встретились они только два дня назад, а дочь Дорин увидел вообще вчера. Она оказалась маленьким красным комочком с темными волосами и раскосыми глазами, и про себя Андрей окрестил ее «японцем». Имя Сонечка возникло совершенно ниоткуда, просто Сонечка и всё, без обсуждения, хотя так не звали никого ни из Лениных, ни из доринских близких.

Неожиданно выпавшие дни почти полного одиночества Андрей решил заполнить размышлениями о событиях последних дней. И еще компьютером. Они наконец после большого перерыва встретились с Васькой. Сразу после доринского возвращения сын приехал, как вызванный мастер по ремонту телевизоров, выслушал все, что хотел от компа отец, и задал несколько профессиональных вопросов, из которых Андрей смог ответить только на два. Потом Васька, получив деньги, уехал закупать все, что нужно, а Дорин остался чесать затылок. Он впервые почувствовал, не понял, а именно почувствовал, что Васька стал почти взрослым человеком, во всяком случае, вполне самостоятельным.

– Вот так, папаша, – сказал он себе, глядя в зеркало, – пора тебе учиться у собственного сына.

Он стоял, опираясь на стул, который постоянно таскал за собой по квартире в качестве опоры, и от этого выглядел довольно комично. Но брать настоящий костыль не хотелось. Почему-то внутренне это воспринималось, как сдача боевых позиций. Каких позиций?

Васька, важный от полученного задания, вернулся через два часа с друзьями, которые помогли ему разгрузить и установить оборудование, настроить все, что нужно настраивать, и отладить все, что нужно отлаживать.

Дорин с любопытством следил за приготовлениями. Конечно, он уже был немного компьютеризированным человеком и не стал бы пытаться выключить монитор кувалдой, он даже знал, что большой ящик называется совсем не процессор, как можно было бы подумать, а системный блок.

Два Васькиных приятеля раскланялись и, дыхнув запретным табачным перегаром, удалились, а сын принялся посвящать Дорина в новомодное таинство. Были быстро пройдены включение и выключение, двойной клик и одинарный. Затем приступили к разновидностям программ, умению управляться с мышью и объяснению, что означает «Enter» на клавиатуре.

Андрею очень хотелось перейти к Интернету, но он хорошо понимал, что нельзя ходить ферзем, пока впереди стоят пешки. Васька учил отца открывать и закрывать файлы, выделять, вырезать и переносить, сохранять изменения и делать копии. Труднее всего давалось Андрею управление мышью, но он терпеливо раз за разом повторял движения и через полчаса мог выделить нужную строку всего за каких-нибудь тридцать-сорок секунд.

На закуску Васька объяснил ему кое-что про всемирную паутину – установил соединение, связался с провайдером и даже устроил показательный выход в Интернет. Он рассказал и показал, как это делается, сказал несколько слов про «Explorer», настроил отцу почтовый ящик и объяснил про поисковые системы. Установил в качестве стартовой «Yandex» («Кто сегодня тебе будет писать, пап?») и попросил назвать какое-нибудь слово, чтобы показать принцип работы.

– Старинные шахматы, – почему-то сказал Дорин.

Сын набрал нужные слова и нажал кнопку ввода.

– Ага… – сказал он через минуту, – смотри, тут что-то новенькое…

ГЛАВА 2

28 марта, вторник

Лена заснула, а у Дорина это никак не получалось. Он ворочался с боку на бок, вставал, опять ложился, но сон не шел. Андрей тянул все эти дни с решением вопроса о том, ввязываться ему в историю с шахматами или нет, тянул до возвращения Лены из роддома, но пока так и не мог прийти к однозначному ответу.

После второго или третьего Васькиного приезда, когда Дорин уже более-менее понимал, на какие кнопки нажимать, он впервые сам сел к компьютеру и записал все, что он знал о шахматной истории. Получилось вот что:

1. Кто-то ищет шахматы.

2. Кто-то дал Настин телефон в газету с объявлением о том, что она покупает шахматы.

3. Некто Найт (совсем необязательно, хотя и возможно, что это одно и то же лицо с человеком, умершим в Шереметьево) позвонил ей, рассказал легенду о шахматах и подкинул коробку с таиландскими сувенирными фигурами.

4. Умер некий Плантуро. Чем он связан с этой историей, Андрей не знал, но его настораживало, что по времени все оказывалось завязано в странный узел.

5. Человек, называвший себя Найтом и умерший в Шереметьево у него, Дорина, на руках, связан с этой историей.

6. Возможно, что сюда же приплетена каким-то непонятным образом брошка, подаренная им Лене. Вряд ли умирающий будет продолжать неудачную отговорку, придуманную им вчера. Похоже, его действительно интересовала эта бабочка.

7. Сюда же надо добавить еще и последнюю его фразу: «Шахматы, бабочка, ферзь». Что она значит, непонятно, но можно опять придерживаться мнения, что человек в момент смерти вряд ли говорит о какой-то ерунде.

8. Обнаруженное сыном в сети объявление о покупке старинных шахмат.

Пока он писал этот текст, ему все время хотелось обернуться и посмотреть, не входит ли кто-нибудь в комнату, хотя он хорошо знал, что дома один и заглянуть к нему может только его собственная не совсем чистая совесть. Поэтому закончив, он сел, положил больную ногу на компьютерный столик и уставился в стенку, запретив себе думать о шахматах до тех пор, пока не поймет, в чем он жульничает и почему хочет спрятаться.

Получасовое раздумье результат принесло не очень приятный. Во-первых, он понял, что многолетняя холостяцкая жизнь приучила его к одиночеству, и одиночество это в каких-то его проявлениях он воспринимал и продолжает воспринимать как благо. Ничего в этом страшного не было, в конце концов, Мартын Эдельвейс, а точнее его устами один из любимейших Лениных писателей Владимир Набоков спел такую торжественную оду этому состоянию души, что Дорин поразился. «Подвиг» он читал как раз по совету жены, которая сказала, что он, «пластмассовый легонант», иногда ей напоминает главного героя этой книги.

Но признавать или даже любить некое состояние души и предоставить свободу близкому человеку в этом состоянии пребывать, как говорится, две большие разницы. Они жили с Леной уже год и немало понимали друг про друга, а еще больше чувствовали, но год – слишком короткий срок для настоящей притирки.

И Андрей не знал сегодня, как она отреагирует на его решение заняться этим шахматным делом и распутать его. Особенно сейчас, когда родилась Сонечка и Лене, он это видел, как никогда, нужна была даже не помощь, помощь можно купить, а просто его присутствие. Он не знал, как она отнесется к этому решению привыкшего быть в одиночестве человека, как примет его и примет ли вообще.

И бесполезны могли быть тут его рассказы о том, что раз он подарил ей эту брошку, то сам, того не ведая и не желая, вовлек ее и себя в какой-то непонятный круговорот – непонятный, но, похоже, опасный. Бесполезны могли оказаться и разговоры о том, что он должен выполнить волю умирающего, пусть и почти незнакомого человека. Потому что Лена могла сказать «Нет», и на этом история должна была быть окончена. Она имела на это право как жена, как мать его дочери, просто как бесконечно одинокий человек, наконец, по крохам начавший обретать – неодиночество.

А он, Дорин, уже решил, что должен это сделать – пройти шахматный путь и ответить на вопросы. Теперь надо было понять, как, когда и в какой форме сказать Лене о своем решении. И как выстраивать свое поведение в случае того или иного ответа. Он понимал, что примет любой ответ жены, но как он его примет – было право его свободного выбора. Единственное, во что он верил безоговорочно, так это в то, что Лена никогда не поведет себя по-бабски: предоставит ему свободу на словах, а на деле будет казнить всю жизнь за неправильно понятое ее желание. А пока его разрывало двойное и, возможно, взаимоисключающее решение – дойти до конца или остановиться по Лениной команде.

Андрей решил поначалу, что разберется и примет решение позже, когда уже приедет домой не только жена, но и маленький плачущий комочек, когда он не головой, а кожей почувствует, что это такое – быть мужем Лены и одновременно отцом Сонечки.

Поэтому, посидев тогда над этим списком, Андрей закрыл его, а когда пришел Васька на очередной урок, невинно поинтересовался у него, как можно спрятать информацию в компьютере. Сын глянул на него с любопытством, защелкал клавишами, покачивая головой.

– Я думал, ты порнушку смотришь, – сказал он с юмором, – совсем забыл, что ты в сеть самостоятельно пока выйти не можешь.

– А если бы смотрел? – Дорин был несколько ошарашен тем, что пятнадцатилетний сын не только знал о существовании порнографии, не только ласково называл ее «порнушкой», но и считал предполагаемый интерес отца к этому нормальным и снисходительно прощал его за это. – Ты что, мог бы тогда это заметить?

– В компьютере довольно трудно вообще что-то скрыть, – важно сказал Васька, – и чем квалифицированней ищущий и менее квалифицирован прятавший, тем легче найти то, что спрятано.

Дорин озадаченно почесал подбородок:

– И много можно выяснить?

– О чем, например?

– Ну, помнишь, в прошлый раз ты нашел объявление о покупке шахмат. Ты можешь что-нибудь узнать о том, кто его давал?

– Попробую. – Васька задумался. – Есть только одно условие, чтобы получилось.

– Какое?

– Тот, кого мы ищем, должен иметь достаточно активную жизнь в сети, – ответил сын, так и пребывая в задумчивости. – Про тебя, например, ничего узнать нельзя, потому что ты, с точки зрения Интернета, не существуешь.

Это была последняя осмысленная Васькина фраза, во всяком случае, то, что Андрей смог понять. Дальше в течение пятнадцати минут следовали отдельные мало или совсем непонятные слова «логин», «аська», «сервер», прерываемые понятными по звукам, но не по содержанию законченными предложениями: «Так у тебя, оказывается, три мыла…», «Зачем же делать вид, что ты тут не бываешь?», «Так ты не только чатишься, но еще и на форум ходишь…». Наконец Васька откинулся в специальном компьютерном кресле, купленном по его совету, и удовлетворенно позвал отца:

– Вот, смотри.

Дорин подошел, посмотрел, и ему стало страшно. Не было только паспортных данных, все остальное – имя, возраст, где живет человек, чем занимается, когда и куда ездит отдыхать, даже три фотографии – лежали перед ним. Хотя нет, про «где живет» было непонятно, потому что стала известна его прописка и то, что он пытался снять квартиру. Поскольку объявление о поиске было повешено две недели назад, вполне возможно, что Виктор Есин уже снял ее и живет там. Андрей внимательно смотрел на монитор. Нет, парня, который лежал сейчас перед ним на экране со всеми своими потрохами, он не знал.

– Впечатляет? – спросил сын.

– Ты со всеми так можешь? – спросил Дорин, совершенно позабыв, что только что задавал этот вопрос.

– Я уже говорил, – ответил Васька терпеливо, как больному, копируя и сохраняя в отдельный файл добытую информацию, – что это возможно только по отношению к постоянным «юзерам», немало наследившим в сети. А он тут достаточно погулял. Тебя что-то еще интересует?

Андрей отрицательно покачал головой.

Сейчас, лежа рядом с Леной и пытаясь заснуть, он перебирал в уме этот разговор и пытался сформулировать вопросы, которые надо было бы задать Ваське, а он тогда их не придумал. «Связан ли этот Виктор Есин хоть каким-то боком с антиквариатом?» «А с шахматами?»

Внезапно Дорин почувствовал легкое прикосновение пальцев у себя на спине. Такое легкое, что если спишь – приснится что-то хорошее, а если не спишь – поймешь, что тебя зовут. Он обернулся – Лена чуть насмешливо смотрела на него:

– Ну, легонант, выкладывай, какие проблемы?

ГЛАВА 3

20 марта, понедельник

– Ну что, папаша, – сказал Гуру, удовлетворенно глядя на себя в зеркало, – есть еще порох в пороховницах. Не гнется еще казацкая сила.

Придется ему простить, что он несколько неточно цитировал классика. Женя смотрел на почти нетронутые сединой усы и волосы, на неожиданно крепкое для почти шестидесятилетнего человека тело, на «казацкую силу», которая и на сей раз его не подвела. Нинка посапывала в единственной комнате, будить ее не хотелось, поэтому он отправился на крошечную кухню и поставил чайник.

Убогость обстановки и теснота слегка удручали, но, как говорится, свобода дороже. Гуру был женат уже шесть раз, самый долгий его брак длился три года и восемь месяцев, а остальные едва достигали полутора лет. С Нинкой, он это понимал, все не надолго, никаких матримониальных планов у него не было.

Во-первых, потому, что негоже спать со своей служащей, надо или убирать ее из магазина и четко прокладывать границу между домом и работой, или, наоборот, делать ее своей партнершей. И то, и другое неправильно.

В первом случае он сажал себе дома Цербера, который будет варить ему щи, драить ванную и ждать его прихода с тапочками в зубах и расспросами, как и что на белом свете происходит. Знаем, проходили. «А почему ты задержался?» «А что ты такой угрюмый?» «А не пойти ли нам в кино?»

Если же брать ее в долю, то при очередном уходе надо будет с кровью делить имущество. Да и не годилась Нинка на роль партнера.

Это и было во-вторых. Она, несмотря на телячью свою привязчивость и мирный нрав, слишком глупа, чтобы продержаться долго даже в роли жены. Надо же с супругой хоть иногда о чем-то разговаривать.

Гуру заварил себе крепчайшего чая. Хорошо хоть велел ей купить настоящего черного, а не этого цветочного барахла.

Уже почти неделю он бился над загадкой этих чертовых шахмат. Никакого спецназовца, конечно, не было и в помине. Он сам себе был спецназовцем. И в машине всегда возил под сиденьем что-нибудь тяжелое, чтобы в наши смутные времена были аргументы посерьезней словесных.

Хотя и на словах с ним вряд ли кто-то мог серьезно состязаться. Гуру вспомнил, как когда-то, почти сорок лет назад, на зоне двое блатных пытались друг другу дать по ушам. Они сидели за столом, чифирили и говорили что-то на таком языке, который юный в те годы Женька понимал только слегка.

Внезапно из угла выскочила крыса и, промчавшись по столу, утащила кусок серого хлеба. Бармалей, огромный грузин, кинул в нее миской, и бросок был таким сильным, что сломал ей хребет. Тогда маленький и злобный Боцман, который еще со времен вольной жизни имел какой-то зуб на Бармалея, прищурился.

– Ты зачем ее убил? – проскрипел он.

– Она хлеб украла, – возмутился грузин, – мой хлеб и твой.

– Она хлеб украла, – миролюбиво согласился Боцман, – значит, она – вор. Ты – вор, и она – вор, – завизжал он, – значит, ты своего убил.

И Бармалея опустили. С тех пор Гуру знал, что слово бывает важней не только силы, но и оружия. Он занялся самообразованием, а поскольку с детства был пареньком смышленым, то довольно быстро в этом преуспел. Уголовный и процессуальный кодекс он знал практически наизусть, но на этом не остановился, принялся за чтение книг и речей известных русских юристов прошлого века. Плевако, Кони, Карабчевский, Шершеневич не только образовали его юридически, но и повели дальше, ему стала интересна и сама природа права. Он стал изучать труды Монтескье, Гуго Гроция, а от них шел прямой путь к философии.

На зону он больше не попал, застраивал свою непростую жизнь так, чтобы точно знать, как уйти от ответственности, уголовной во всяком случае. Нельзя было жить в СССР, чтобы не попадаться ментам, все рассказы про удачливых флибустьеров, которые разводили ментов и легко уходили от любых ситуаций, были сказками чистой воды.

Гуру принимали шесть раз, но, ни разу так ничего доказать и не смогли, и, посидев месяц-другой, он выходил на свободу. И хотя единственный срок свой он мотал по статье несерьезной, тогда это была сто пятьдесят четвертая, спекуляция, но за знания, выработавшееся с годами чутье на заработок, дельные советы и умение уйти от ответственности был уважаем и тем миром, и этим.

Единственной серьезной его слабостью были женщины, причем на многих из тех, с кем у него завязывались отношения, он женился. Приятели смеялись над ним, предлагали даже денег, чтобы он перестал бегать в ЗАГС, но Женя был как-то непонятно упрям в этом вопросе. Эту сферу своего сознания он даже не пытался исследовать, считая несерьезной и неважной. Важным было другое – азарт…

Он нюхом чуял сейчас, что за всей историей с шахматами стоит какая-то каверза, а еще чуть подальше деньги. Все дни, прошедшие с отъезда Найта, он пытался понять, что тот имел в виду под словом «феи». Поначалу он просто принял к сведению сказанное им, но чем дальше, тем больше понимал, что Найт так ничего и не сказал. Гуру даже купил в магазине «Волшебные сказки». Нинка, застав его на кухне за перелистыванием детской книжки, долго смотрела, пытаясь хоть что-нибудь понять в этом загадочном человеке.

Никак не мог Женя сообразить, как соотнести шахматные фигуры и образ пожилой дамы с волшебной палочкой, которая хранилась у него в памяти с детского возраста. Тыква, мыши и хрустальные башмачки тоже не сильно помогали.

Поиски с другого конца тоже ни к чему пока не привели. Из оставшихся по списку Найта двух Кольцовых и одного Козлова найти удалось двоих. Оба оказались, слава Богу, живы и никакого отношения к делу не имели, потому что один тридцать лет назад действительно работал в мидовской системе, но – в Москве, шофером, а второй в это же время что-то не очень понятное делал в Алжире.

В сухом остатке остался один Кольцов, который уехал в гости к младшему сыну в Армавир и должен был вернуться к середине апреля. Плюс размышления о том, почему неведомый убийца прекратил свою деятельность одновременно с отъездом Найта. Здесь здравых мыслей никаких не было. Были одни лишь предположения.

Например, неведомые конкуренты нашли то, что искали, то есть – шахматы. Тут, правда, восставала Женина интуиция. Он шкурой чувствовал, что дело не кончено, что еще рыть и рыть до золотоносного пласта…

Или они решили отступиться и махнуть рукой. Тоже неправда – положив столько человек и фактически изгнав из страны Найта, бросить все и отправиться на речку с бабами и шашлыками? Вряд ли… Исходя из того, что Гуру знал о ментах и блатных (а судя по жесткости почерка задействованы были или те, или другие, а возможно, те и другие в одном лице), отступиться в середине они могли только по чьей-то команде. Значит, по команде сменили тактику. Но почему?

Информацию от своего «лейтенанта», так он дразнил подполковника Панафидина за бесконечное сидение только с двумя звездами на погонах, он уже получил, осторожные расспросы среди «деловых» дали довольно куцые сведения. Действительно, какие-то ребята водили по Москве длинного иностранца и даже шмонали его номер в гостинице, но кто и что, никто с ходу не сказал, а вдаваться в более подробные расспросы было опасно. Гуру на всякий случай внимательно последил несколько дней, но хвоста за собой не обнаружил и малость поуспокоился.

Идти второй раз ни к Панафидину, ни к знакомым ворам он не хотел, потому что это почти автоматически означало дележ, а Женя хотел во всем разобраться сам. И азарт был в этой ситуации важнее денег.

Гуру страшно злился на себя, потому что до недавнего времени не мог, как ни старался, придумать что-то небанальное, свое. Он ненавидел, когда мозг отказывался честно работать и выдавал только стандартные, штампованные решения. Но все-таки одну неплохую идею он высидел.

Один его приятель по кличке Счастливчик, с которым они познакомились лет двадцать пять назад на «дурке», где Гуру косил под «шизу», чтобы при «пожаре» заменить срок на зоне на спецбольницу, а тот честно лечился от маниакально-депрессивного психоза, выдал тогда симпатичную теорию. По его мнению, мы, девяносто процентов населения, живем так, что замечаем только знакомое, стереотипное, то есть узнаем, а не познаем. Потому что, начиная с детства, быстро нарабатываем немногочисленные стереотипы поведения, то есть практически реагируем, как животные, только на более высоком культурном уровне, но механизм по большому счету не отличается. Для того чтобы воспитать в себе или в своих детях личность, надо научить себя или опять же их видеть жизнь такой, какая она есть, а не выхватывать из общей картины что-то привычное и известное.

А для этого со стереотипами надо обходиться очень жестко – ломать их, взрывать изнутри, ставить себя и других перед нестандартными ситуациями. Именно это Гуру и собирался в ближайшее время проделать.

ГЛАВА 4

28 марта, вторник

Лена быстро заметила в доринской писанине то, что он упустил. Сначала она, лежа у него под мышкой, внимательно, не перебивая, выслушала все аргументы мужа и даже улыбнулась один раз, когда он сказал, что из них (аргументов) легко сплести плетку, которая погонит его или к загадке, или наоборот, от нее. Например, за: воля умирающего, брошка, собственное любопытство. Против: неизвестно, во что ввязываешься, негоже бросать жену с малым дитем даже временно, да и зачем все это?

– Важно только, у кого сей инструмент окажется, – сказал Андрей и вложил Лене в ладонь большой палец правой руки.

Но продолжать эту тему она не стала, палец выкрутила довольно больно и попросила сказать только, что он конкретно собирается делать.

– У меня на самом деле несколько путей, – воодушевился Андрей, – я все набросал на компьютере. Смотри: можно выяснить у Гришкиного мента все про покушение на Настю. Да она и сама, Альберто звонил, пришла в себя, говорит пока мало и почти ничего не помнит, но есть шанс, – он сказал: «Она хочет вспомнила», – что расскажет что-нибудь интересное. Дальше у того же Брайловского можно постараться выяснить все о его заказчике.

– Так ты же с ним знаком, – прервала его Лена.

– Я?

– Да, на открытие Гришка притащился с ним, – волосы жены, когда она поворачивала голову, щекотали Дорину подбородок и шею, – сказал, что тот напросился, и я видела потом, как ты с ним разговаривал. Прямо перед тем, как у меня схватки начались.

– Длинный, седой с неприятным лицом?

– Угу…

– Понял, – задумчиво протянул Дорин. – Уже интересно. Надо записать.

– Что тебе интересно?

– Почему он напросился на открытие салона. Это может быть важно, но пока в сторону. Смотри дальше: Найт, который явно имеет непосредственное отношение ко всей этой истории, пришел на презентацию с Гуру. Вот тебе еще одна ниточка. И наконец, твоя брошка.

– А при чем тут моя брошка? Ты уже второй раз ее поминаешь.

Андрей довольно много успел рассказать жене за эти неполные сутки ее пребывания дома. По телефону они болтали о всяких пустяках или о конкретных проблемах Лениного салона, где пока хозяйничал Валера. Договоренность была примерно такая – продавай все, что продается, если принесут какой-нибудь товар, отправляй к Брайловскому. С Гришки было взято честное пионерское, что он на предметы, присланные Валерой, будет числить Андреевскую в доле.

– Не знаю, – честно сказал Дорин, – знаю только, что Найт на твоей бабочке глаза остановил и потом, умирая, дважды ее помянул. Не просто так все это…

– А где она?

– Кто?

– Брошка. Я что-то ее не видела.

– Наверное, там, где у тебя все украшения, – в шкатулке.

В голосе жены чувствовалось беспокойство, но Андрей не стал обращать на это внимания.

– Я вчера укладывала туда браслет, он так и пролежал на тумбочке две недели с самой презентации…

– И правильно я тебе тогда отсоветовал его надевать, – прервал жену Андрей, – совсем он не шел к тому платью.

– Правильно, конечно, – Лена кивнула, – только неправильно, что он провалялся две недели где попало.

– Не где попало, а на тумбочке перед зеркалом, – обиделся Дорин, – я, между прочим, его специально не убирал, посмотрю на него – и кажется, что ты просто на минуту куда-то вышла.

– Ну ладно, – Лена недоверчиво покосилась на мужа, – не в этом суть, суть в том, что брошки там не было.

– Давай вспомним, – спокойно сказал Андрей, – как все было. На открытии салона ты была в черном платье с белой отделкой и бабочка была у тебя на груди. Туфли, тонкий декоративный ремешок и сумка были красными, ты еще шутила, что брошь сочетает все три твои цвета на сегодняшний вечер. Ты в сумочке искала?

Андреевская зачарованно смотрела на него. На ее памяти ни один из ее мужчин, ни мужья подруг, ни даже отец, которого она считала образцом отношения к женщине, никогда не мог вспомнить через две недели, во что была одета спутница. В лучшем случае цвет и общий облик: «Ты была в темных брюках и что-то светлое сверху…»

– Эй, ты чего? – Дорин пощекотал жену за ухом, как котенка. – В сумочке, я спрашиваю, смотрела?

– Там не может быть, – отозвалась наконец Лена, – потому что ты ее увез ночью, а платье у меня оставалось в палате и брошка была пристегнута.

– Да, точно, платье я забрал наутро, когда привез тебе халат и тапочки, – Дорин почесал нос, – и я его так и повесил в шкаф. Значит, она до сих пор пристегнута к платью и мирно дожидается хозяйку. Сходить принести?

– Потом, я сама, – она взглянула на Андрея, – пойдем лучше в кабинет, ты мне покажешь, что там написал.

– Тебе интересно? – почему-то робко спросил он.

– Конечно, – она поднялась с постели, накинула халат, – ты прямо как мальчишка, ей-богу.

Дорин вскочил с постели, халат надевать не стал, ночи уже были довольно теплыми:

– Почему как мальчишка? Драться и обзываться не договаривались.

– Знаешь, за что я тебя люблю, Дорин? За то, что ты – сумасшедший. Есть такая порода людей, которые не могут смириться с тем, что жизнь не подчиняется правилам. «Почему-то сегодня дождь, а отец обещал, что пойдем на речку. Это – неправильно…» «Я ее люблю, а она меня нет. Это – нечестно…» «Ты победил, а приз достался другому. Это – несправедливо…»

Они вышли в коридор, Андрей успел заметить, как приоткрылась дверь в детскую, оттуда выглянула испуганная физиономия Веры Васильевны, но, поняв, что супруги не ссорятся, тут же исчезла обратно.

– Все мы через это проходим, – продолжала Лена, – и все смиряемся. А какой-то небольшой процент не может с такой ситуацией согласиться. Из таких и получаются самовлюбленные негодяи, герои и сумасшедшие.

– Понятно, – сказал Дорин, включая компьютер, – дальше методом вычитания. До негодяя я не дорос, героем не являюсь, значит, сумасшедший. Правильно?

Лена дала ему крепкий щелбан и уселась у монитора:

– Показывай, как тут и что.

Она, наверное, целую минуту смотрела на доринское сочинение, потом сказала:

– Брошку надо найти, обязательно.

– Почему?

– Потому что она – ключ к этому делу. Видишь, ты сам записал, только впопыхах не заметил: брошь в виде бабочки и последние слова Найта: «Шахматы, бабочка, ферзь…» – Лена повернулась к Дорину: – Таких совпадений не бывает. Ты ее где купил?

– В ювелирном магазине, ну, в котором современными поделками торгуют. Она в окне на витрине лежала, я увидел – красивая…

– Вот с этого магазина и начинай, мой совет.

– Значит, ты меня благословляешь?

– Знаешь, – задумчиво произнеслаа Лена, – мне врачи сказали в роддоме, что первые два месяца, если ребенок не крикливый и если не мальчик, то с ним более-менее легко – детеныш только ест и спит.

– А при чем тут пол? – не понял Дорин.

– Оказывается, маленькие дети часто кричат от газов в животе, и это особенно часто бывает у мальчиков. Не знаю почему, не спрашивай, врачи так сказали. – Она опять повернулась от Андрея к компьютеру, но одновременно взяла его руку и положила себе на грудь. – Вот что я тебе скажу, легонант. Два месяца – конечно, хорошо, но только я в это не очень верю. Будем считать, месяц и из него две недели уже прошли. Так что вот тебе еще две недели, играй в свою войну, а я буду считать, что ты в командировке, а потом, даже если не успеешь, сниму тебя с пробега…

Она защелкала клавишами, и на странице под доринской писаниной появилась надпись прописными буквами и без знаков препинания, потому что она не знала, где на клавиатуре верхний регистр и эти самые знаки. Надпись гласила – «согласовано срок исполнения 11 апреля андреевская».

ГЛАВА 5

30 марта, четверг

Но выпустили врачи Андрея из дома только через день, в четверг. Пешком просили ходить поменьше, ногу беречь, вернувшись домой, сразу ложиться и по возможности полежать в течение дня. Правда, не объяснили, где можно это сделать в городе, и Дорин, поскольку не мог выполнить предписание полностью, делал это частично – укладывал ногу на сиденье. Он не очень любил ездить сзади, но пришлось смириться, особенно если учесть, что один день он уже потерял.

Ну не совсем потерял, конечно. За вчерашний день он успел отзвонить Брайловскому, который сообщил, что, в отличие от некоторых, он свои обещания помнит и выполняет, уже давно с Петром Семеновичем встречался, все вопросы ему задал и все ответы, а некоторые из них весьма интересные получил.

На вопрос, почему же он раньше все Дорину не рассказал, Гришка вполне разумно ответил, что бегать за кем бы то ни было с запрошенной информацией не привык и раз люди не спрашивают, так он и не отвечает. Он предложил прислать данные, полученные из ментовской по факсу, и страшно удивился, услышав, что лучше отправить «на мыло». Андрей попросил Брайловского узнать также все, что можно, о гражданине Найте, оказавшемся господином Александром Иваном Лужиным, и продиктовал ему свой адрес в Сети.

Таким образом Андрей сам себя загнал в угол. Гришка отправил ему, как и просили, информацию на компьютер, а Дорин, сколько ни пытался, войти в сеть сам так и не смог. Позвонил сыну, но тот был занят, договорились на вечер, но и вечером у Васьки не получилось. Позвонить Брайловскому и попросить, чтобы он переслал теперь все на факс, Андрей в себе силы так и не нашел, потому что слишком хорошо представлял, как Гришка даст волю своему остроумию. А самое обидное – поделом. И так Лена над ним всласть потешалась.

Зато Брайловский дал Андрею на несколько дней, пока он не сможет сам водить, машину и своего водителя, здоровенного угрюмого парня с неподходящей фамилией Веселкин. Звали его почему-то Аполлон, имени своего он страшно стеснялся и отзывался только на фамилию. Он бережно, наверное, получил соответствующие инструкции от Гришки, свел, почти снес, Дорина по ступенькам вниз и вопросительно посмотрел на него в ожидании получить команду: куда ехать?

Андрею надо было решить – к Насте в больницу, в ресторан к Альберто или в магазин, где он купил брошку. Почему-то ему казалось, что поехать к Кольцовой, не переговорив прежде с Альберто, нельзя. Как-то неожиданно итальянец стал ассоциироваться с Настей, как никакой другой ее мужчина, которых за год знакомства Андрея и Лены рядом с ней было не мало. Но то ли утренний визит Альберто на следующий день после покушения и его рыдания, то ли мужественно-трепетное его постоянное дежурство у Настиной постели привели к тому, что он теперь воспринимался как законный муж Кольцовой. Причем не по штампу в паспорте, а по какому-то другому измерению.

Мобильник же итальянца почему-то не отзывался, Андрей набрал ресторан, и там ему сказали, что хозяин должен быть с минуты на минуту. Поскольку ювелирный магазин находился в том же направлении, но несколько дальше, чем «У Альберто», то Дорин решил сначала заехать к итальянцу и только потом заняться родословной брошки.

Телефон, который он все еще держал в руках, неожиданно зазвонил.

– Агой, – сказал новый пражский знакомый Дорина, человек с тяжело выговариваемой фамилией, – это – Ярослав.

– Ты можешь не представляться, – отозвался Андрей, – поскольку у меня больше нет знакомых чехов и никто меня так не приветствует. – Дорин подумал несколько секунд и повторил всю фразу по-английски.

Ярослав неплохо говорил по-русски, но в школу, где учили этот язык, он ходил лет двадцать пять, а то и тридцать назад и кое-что подзабыл, поэтому в сложных ситуациях они переходили на английский. Что значило по-чешски «агой», Андрей так и не понял, потому что Ярослав так и не смог найти адекватный термин ни в русском, ни в английском. Что-то вроде «Привет», «Как дела?», но только с оттенком пожелания, чтобы все было хорошо.

– Я ходить в «Антиквариат», here в Прага. Никто знает ваши книга. И мы немного порешали и приняли твои предложение, – сказал чех, путая окончания. – Только еще кое-что вещи нужно: документ, что Игорь умер. И надо платить склад, где коробки пролежали. И в Братиславу, и в Прагу.

– Сколько это денег?

– About три тысячи евро, правильно – две тысячи восемь сотен семь десяток девять. За все.

Цена была немаленькая, ясно, что чех пытается немного подзаработать на Дорине, возможно, собираясь получить с него за большой склад, тогда как библиотека Лабунца занимала маленькую комнату.

– Я согласен, – вздохнул Андрей, – у меня ведь, I think, нет выбора. Когда можно подъехать?

За тот единственный свой день в Праге, когда Лена рожала в одиночестве, Дорин нашел Ярослава, предъявил ему все документы и предложил отдать книги, а он, дескать, заплатит за хлопоты и неудобства.

Чех повел его в трактир «У Томаса», воспетый Гашеком в истории про Швейка, напоил знаменитым черным пивом, которое подают здесь, и только здесь, уже больше ста лет, и внимательно выслушал всю аргументацию Дорина на англо-русском языке. Спасибо и пограничникам: Игорь здесь, за границей, оказался тем же самым Игорем и доказывать, что завещание написано тем же самым человеком, которого знал Ярослав, не пришлось.

Чех посмотрел документы, привезенные Андреем, и сказал, что очень рад его появлению, потому что совершенно не знал, что делать с грузом, который давно им мешает. Потом поинтересовался, что понимает гость под оплатой неудобств.

Тут и наступил самый тонкий и трудный момент для Дорина. Предложи он слишком много, чех может подумать: значит, то, что он хранит – слишком дорого, и у него возникнет желание не возвращать имущество. Предложи слишком мало – может обидеться, и с таким трудом установленный контакт будет нарушен.

– Полторы тысячи, – выдохнул он.

– Но нас два, я имею partner, – сказал чех.

Его немного выпученные глаза ничего не выражали, во всяком случае Дорин не смог определить отношение Ярослава к названной сумме. Хотя, если он заговорил о партнере, значит, не обиделся и максимально, что можно требовать после таких слов – это удвоение первоначальной цифры.

– Тогда по тысяче на каждого.

– Это слишком мало. Две с половиной, я думаю, will be enough… – задумчиво сказал Ярослав. – Я только не могу сам решить, нужно посоветоваться с partner.

Андрей, готовый заплатить и по десять, и по двадцать тысяч за книги, едва сидел на месте.

– I hope, вы понимаете, мы говорим о евро, не долларах? – решил под конец удостовериться чех.

Дорин изобразил на лице всю скорбь еврейского народа.

– Мы так не договаривались, – попытался возразить он.

– Здесь давно никто не ведет дела в доллары. – Ярослав смотрел на Дорина, как на дикаря, который предложил расплатиться в «Макдоналдсе» морскими ракушками. – Это жестокое условия. Если доллары – deal is broken.

Пора было уступить, иначе этот ненормальный и правда откажется от всех договоренностей.

– Согласен.

Это согласие заменило им брудершафт. Чех перешел на «ты»:

– Я тебе буду позвонить…

И вот он звонил.

– Через три-два дня. Я сегодня в Мюнхен, здесь живет мой partner. А зачем ты приезжать?

– Получить все. Расплатиться.

– Ты не хочешь, как Игорь? Чтобы все коробки к тебе в Москва?

Дорин поскреб подбородок:

– А деньги? И какие гарантии?

– Деньги я считать. Думаю about пять тысяч. А гарантии? – Ярослав задумался. – Ты сколько за груз ценишь?

– Сто тысяч. – «Нормально, – подумал Андрей, – не много и не мало». – Hundred thousand.

– Ты платить еще десять тысяч и, если lose, я тебе платить пятьдесят. Deal?

– Нет, – отказался Дорин, – я тебе и так больше десяти должен. Отправляй без гарантии.

– Я уже отправлял три день назад. Деньги отдать, кто привезет. И приехай в Прагу, когда хочу. Пойдем в «Томас». Агой…

«Вот обрадовался, лягушка пучеглазая… – беззлобно подумал Дорин, – даже пиво позвал пить. Небось если бы знал, сколько стоит груз, не десятку, а сто пятьдесят бы с меня содрал. Ну нельзя было соглашаться на страховку. Двадцать тысяч за стотысячный груз – это может насторожить. Дай Бог, если мне суждено получить эти книги, они и так доедут».

Он хотел сунуть телефон в карман куртки, но опять раздался звонок.

– Пап, – услышал он Васькин голос, – я, кажется, твои шахматы нашел…

ГЛАВА 6

30 марта, четверг

И все-таки от Нинки придется съезжать. Чинить сложные душевные конструкции у него не было ни времени, ни желания. Хорошая она баба, но дура невозможная. Только хорошие бабы могут быть такими дурами. Злые – они всегда умные. Или наоборот: умные – всегда злые?

Гуру яростно крутанул руль, обгоняя неторопливых лохов.

Сегодняшний ее подарок не лез уже ни в какие ворота. Женя, когда вселился к Нинке, обратил внимание, что полотенце в ванной пахнет как-то странно. Ну, не то чтобы отвратительно, скорее это была какая-то восточная пряность. Во-первых, неуместная, с точки зрения Жени, нигде, кроме кухни. Во-вторых, и там ее не должно быть много. Но он терпеливо все это время пользовался полотенцем, задерживая дыхание, пока вытирал лицо.

Вчера дурища затеяла стирку. Каково же было изумление и раздражение Гуру, когда сегодня, надевая свежую рубашку, он вдруг почувствовал знакомый запах. Он принюхался в поисках его источника.

Оказывается, Нинка, желая доставить ему максимум удовольствия, пошла и специально купила ополаскиватель для белья под названием «Горная прохлада», прочитав в рекламе, что именно он придает белью какую-то особую свежесть. И теперь все его вещи пахли, как будто их долго носила потная восточная красавица. Когда Женя, не выдержав, разорался на Нинку, та молча, со слезами на глазах, вышла из кухни, вернулась, неся широкий ремень, потом подошла, задрала халатик, скинула трусы и подставила розовую попу.

На недоуменный вопрос, что это она делает, последовали не менее недоуменные слова:

– Разве ты не будешь меня сечь?

– Зачем? – не понял Женя.

– Я провинилась, – вздохнула Нинка.

Несколько оторопевший от такого оборота дела Гуру усадил ее на облезлую табуретку и потребовал объясниться. И Нинка рассказала ему краткую историю своей жизни.

Начала она с первого мужа, а мужьями она считала всех мужчин, с которыми жила, хотя расписана была, видимо, только с первым. С чуть заметной на каштановом фоне сединой, с остатками детских веснушек, она сидела перед Гуру и почти без всякого выражения рассказывала, что замуж вышла молоденькой, сразу после школы, и была девушкой во всех смыслах этого слова. Муж ее был высоким красавцем, гораздо старше ее, из старинной дворянской семьи, сохранившей, правда, из былого великолепия только неполный набор столового серебра на шесть персон.

Серебро это почему-то хранилось в особой простыне на антресолях, и раз в неделю свекровь доставала его и тщательно пересчитывала, проверяя, не сперла ли невестка вилку или ручку ножа. Стальные лезвия на некоторых ножах были давно съедены, и в простыне хранились только ручки. Вообще свекровь была настоящим демоном этой семьи: тридцатидвухлетний Павел ничего не делал без ее совета, а она была подвержена какой-то бредовой идее, что все родились на свет, чтобы ей и сыну сделать плохо. Поэтому она следила за невесткой всегда, и, как казалось иногда Нине, даже подсматривала, когда они с Пашей занимались сексом.

А делалось это так: в какой-то момент вечером муж поднимал на Нинку свои круглые глаза, разглядывал ее несколько секунд и спрашивал:

– А не посечь ли нам?

Он вел ее в спальню, надевал на лампу красный абажур и доставал плеть. Нина раздевалась, и он несколько минут сек ее, не очень больно, по ее мнению, рубцов почти не оставалось, но обидно. После этого они ложились в постель и всегда строго одинаково занимались тем, чем и положено заниматься мужу и жене.

Прожив так несколько лет, Нинка была уверена, что все это вместе и есть то, о чем мечтают и страдают, чего так страстно ждут и хотят многие мужчины и женщины. Понять приверженность к такому странному времяпровождению ей никак не удавалось. Но лет через пять в разговоре с подругой она как-то вскользь упомянула о своих странных обстоятельствах, которые ей самой странными не казались, а изумили только подругу. Та вылупила глаза, потребовала полного отчета, а выслушав, долго, открыв рот, смотрела на Нинку. После этого объяснила ей, что дважды два равняется все-таки четырем, а не стеариновой свечке.

Тогда дурища задумала побег. Она попробовала договориться с сестрой, чтобы та разменяла двухкомнатную хрущобу, оставшуюся им от родителей. Сестра сначала упиралась, поскольку недавно вышла замуж и ждала ребенка, но когда Нинка, краснея, рассказала ей о своем житье-бытье, насела на мужа, и они отдали ей его однокомнатную, поскольку он все равно жил с сестрой в родительской двушке.

Второго мужа Нина встретила на трамвайной остановке через полгода после бегства от Паши. Высокий, дородный мужчина, подавший ей руку, когда она входила в трамвай, оказался довольно известным поэтом. С ним она впервые поняла, что такое «Радость секса». Он подарил ей эту книжку, и она с недоумением и увлечением отправилась в плавание по новому для себя морю.

С Ванечкой была только одна беда – он был золотой, ласковый и нежный… пока трезвый. А пьяный бил ее страшным боем. За те три года, что они прожили вместе, он, не считая бесчисленных синяков и ссадин, сломал ей два ребра и выбил передний зуб. Правда, вставили его за Ванечкин счет. Он извинялся, ползал в ногах и клятвенно обещал больше не пить. И никогда свои обещания не сдерживал. Пьян он бывал не меньше шести раз в неделю, а то и вообще не устраивал себе выходного. В мордобое никаких выходных тоже не полагалось.

И тогда дурища задумала побег. Она вернулась в свою однокомнатную квартиру и решила больше замуж не ходить. Но не утерпела, сошлась с Ильей. Он был худ, маялся желудком и страшно занудлив. Немного попивал, немного дрался, но не был сволочью, по крайней мере. Идиллия продолжалась довольно долго, больше года, пока Нинка сама все не испортила. Она рассказала Илюше про первого мужа и их тягостную сексуальную жизнь. Илюша внимательно выслушал ее.

– Фонарь, говоришь, зажигал и сек? – переспросил он.

И ее замечательная жизнь рухнула. Муж стал искать причины для того, чтобы ее наказать, и находил их в самых разнообразных мелочах. Наказание шло по рассказанному самой Нинкой сценарию, то есть Илья сек ее ремнем, и только после этого они укладывались в постель.

Через два или три года она взвыла и задумала побег. Больше мужчин у нее, как понял Гуру, не было, и он на фоне всех этих монстров казался ей святым угодником, Сильвестром Сталлоне и президентом Франции одновременно. Когда Женя, выслушав ее историю, не стал ее бить, а погладил по голове, она села на пол и, заливаясь горючими слезами, пыталась поймать его руку, чтобы поцеловать. Такая вот не то средневековая, не то среднеазиатская история…

Гуру, не дожидаясь желтого, на последних секундах запрещающего сигнала, дал газ. И сразу тормоз – на перекресток на последних секундах разрешающего сигнала вылетел «Лендровер». Гуру покрутил ему вслед пальцем у виска.

С одной стороны, жалко бабу было до невозможности, с другой – не вешать же ее себе на шею. Решено: надо наконец купить себе квартиру и ни от кого не зависеть.

Женя постарался отвлечься от всех этих мыслей и подумать о шахматах. То, что он затеял, требовало много сил, внимания и энергии. Он уже все, что нужно, заказал, почти все, что нужно, получил и установил, теперь нужно было платить. И деньги эти, да плюс квартира, надо где-то взять. За свою жизнь Женя заработал их немало, но, не считая коллекции орденов, были у него только магазин и машина.

Остальное было прожито и прогуляно, о чем он ни разу не пожалел. Значит, что-то придется продавать. Расстаться с одним, чтобы получить другое. Как говорится в преферансе, при розыгрыше распасов: «Сначала взять, потом отдаться…» Только – наоборот.

Гуру совсем не играл в шахматы, из мирных игр предпочитал шашки, иначе придумал бы другое сравнение – гамбит. Игрок сначала жертвует фигуру, но зато получает позиционный перевес, который затем, при правильной игре, превращает в материальный.

Неожиданно Женю осенила замечательная идея. Он даже прижал машину к обочине и посидел сосредоточившись несколько минут. И дурехе будет легче… Тут он, конечно, малость покривил душой, никто не знал, как это будет для Нинки. Но он махнул рукой и, довольно крякнув, достал мобильник и набрал номер.

ГЛАВА 7

30 марта, четверг

– Алло! – Дорин поморщился, звонки сегодня следовали беспрерывно, все как с цепи сорвались, не было ни минуты подумать. – Да, алло…

– Привет. Это – Гуру.

– Привет. – Андрей несколько удивился.

Женя не принадлежал к его близким знакомым и звонил ему, сколько помнится, в первый раз.

– Как Лена? Как ребенок? Кто у вас?

– Дочка. Сонечка. – Недоумение усилилось. Светские разговоры, как понимал Дорин, не были стихией Гуру. – Обе, и мать и дочь, слава Богу, в порядке. – И для поддержания беседы Андрей спросил: – А как сам?

– Нам бы встретиться. – Насчет светскости собеседника все стало понятно. Мог бы из вежливости что-нибудь и прошамкать. – Есть у меня к вам любопытное предложение. Ты сейчас где?

– Еду по Садовому. – Андрей покатал во рту, пробуя на вкус сочетание «к вам». Он весь этот год пытался построить свою жизнь так, чтобы их с Леной существование в бизнесе сколь угодно пересекалось, но не смешивалось. – А что, срочное что-то?

– Пожара нет, но чем быстрей, тем лучше…

С Гуру все равно надо было увидеться, порасспрашивать его, что за человек был Найт и почему они оказались вместе на презентации, правда, встречу эту Дорин намечал на завтра.

– А по телефону не решим?

– Вряд ли…

– Тогда два варианта, Жень: или с семи до девяти где угодно, или позвони мне, минут через сорок, я буду знать, когда у меня днем будет дырка…

После девяти должен был приехать Васька, его информацию о продающихся в сети причудливых шахматах пришлось отложить до вечера. Дорин только отметил для себя, что сын не смог толком их описать, сказал только, что они странные.

– Позвоню, – буркнул Гуру и отключил телефон.

Чего ему нужно?

Альберто более чем приветливо встретил его.

– Ты хотеть кофе или кушать? – заулыбался маленький итальянец.

Андрей не хотел ни того, ни другого, но приехать в ресторан и разговаривать «всухую» значило оскорбить хозяина.

– Кофе. С молоком.

– Маша, двое капуччино, – скомандовал Альберто.

Дорин предпочел бы просто с молоком, но капуччино был дороже и итальянец таким способом явно демонстрировал свое к нему расположение. Пришлось согласиться. «Как много мы делаем всякой ерунды, просто чтобы не обидеть кого-то…» – подумал Андрей.

– Как Лена? Как бимбо? Какое имя у она?

– Соня, Сонечка, Софья, – Альберто кивал, улыбался вежливо, имена эти у него ни с чем не ассоциировались, – если по-вашему – Софи.

– Да, знаю, – расплылся итальянец. – Bene.

– А как Настя? – Это был удачный переход к деловому разговору под прикрытием вежливости.

Дорин вдруг поймал себя на том, что весь разговор с итальянцем выстраивает, как шахматист партию. Это было любопытное открытие, и надо бы проверить: со всеми у него так или только с Альберто?

– Улыбается. Говорит редко. – Итальянец заговорщицки наклонился к Андрею. – Ты знаешь этот человек, который она была? Она говорить: «Прости меня»… Он длинный, да?

– Знаю, – кивнул Дорин, старательно не обратив внимания на последний вопрос, – думаю, что знаю… Как его зовут, она сказала?

– Найт, – в глазах Альберто блеснула ревность. – Где он?

– Он умер. Это он ее… ударил?

– Нет. Это другой, он быть похожий. Почему он умереть?

– Сердце… Врачи сказали – сердце. – Андрея сейчас больше интересовал тот, кто напал на Кольцову, про Найта надо будет расспросить Настю наедине. – Она сказала, за что он ее ударил?

– Он спросить: «Где шахматы?» Настя говорить: «Отдала». – Глаза итальянца наполнились слезами. – И он ее бить…

– Какие шахматы он имел в виду?

– Я не иметь видеть этот шахматы… None esiste… Никогда…

Было понятно, что, беседуя подобном образом, Андрею почти ничего не удастся выяснить.

– Альберто, можно мне с ней повидаться? Я хочу ее порасспросить кое о чем.

– Что это «пора…пора… спросить»? Спрашивать?

– Да.

Итальянец набрал номер, протянул Андрею:

– На, порасспросить ее… Она тебя хорошо относится. – Он настороженно посмотрел на Дорина. – Мне надо выходить?

– Зачем? – не понял Андрей. – Алло, Настя… Привет, это – Дорин… Мне Альберто дал свой телефон…

Только тут Андрей сообразил, что хитрый итальянец так и не назвал ему номер нового мобильника Насти.

– Привет, Дорин, – отозвался слабый голос на другом конце провода, – я слышала, вы опозорились?

Глупая шутка явно имела в виду рождение дочери.

– Я согласен так опозориться еще десять раз, – не согласился Андрей.

– Эх… – вздохнула Кольцова, – я бы тоже не отказалась.

Она, похоже, не поняла, как двусмысленно прозвучало ее признание. Дорин почти автоматически исправил положение:

– Так в чем же дело? – сдерживая смех, спросил он. – Альберто, как я понимаю, не возражает.

– Она хочет от тебя родить дочку, – объяснил он в ответ на недоуменный взгляд итальянца.

Тот расплылся в счастливой улыбке.

– Я не говорила «от него», я имела в виду только дочь… – начала упираться Настя. – Скажи ему, что у него еще женилка не выросла. Хотя, что я вру, женилка у него как раз выросла достаточно.

Дорин в который раз подивился простодушию этой женщины, которая могла ляпнуть что угодно в любое время и в любом месте. К тому же ему была не очень интересна заочная пикировка этой парочки, да, впрочем, и очная тоже:

– Насть, у меня к тебе пара вопросов.

– Спрашивай. Хотя учти, пока там рядом с тобой «шибздик», про Найта ничего не скажу.

– Тот, кто тебя ударил, ты его разглядела?

– Да, конечно. Высокий с короткой седой стрижкой. Я его за Найта приняла.

– Еще какие-нибудь приметы?

– Да ведь темно уже было.

То, что эта ее реплика начисто противоречила предыдущей, Настю, похоже, не смущало.

– А за что он тебя?

– Не знаю. Я подошла, думала, Найт. Он спросил: «Где шахматы?» Я вижу, что ошиблась, говорю: «Отдала» – и хотела мимо пройти, а он мне: «Сука позорная…» – и чем-то по башке. Больше ничего не помню.

– А ты какие шахматы имела в виду?

– Ну эти, таиландские, за которые вы меня с Гришкой оборжали. Я же их Найту отдала. Ну, бросила у него в номере.

Дорин отметил слова «у него в номере» и понял, что надо срочно встречаться с Настей без экспансивного итальянца. Похоже, она знала о таинственном Александре Лужине-Найте немало.

– Так ведь он сам по твоему рассказу их тебе и прислал.

– Да нет, это кто-то другой. Настоящий Найт слыхом про них не слыхивал и смеялся не меньше вашего, когда их увидел.

– У тебя память вернулась?

– Почти. Спасибо за «шибздика» моего. Он мне рассказывал, как ты ему нос утирал. Тебя что еще интересует? А то я устала…

– Пока все.

– А ты что, пытаешься в моем деле разобраться?

– Не совсем так. – Андрей чувствовал, что пора сворачивать разговор. – Твое дело – только часть более обширной загадки, связанной с шахматами.

– Понятно, – протянула Настя. – Значит, тебе нужна информация про Найта. Почему-то мне кажется, что я его больше не увижу. И знаешь, что обидно? Он мне говорил, а я не могу вспомнить, зачем ему нужны эти шахматы…

ГЛАВА 8

30 марта, четверг

Гуру позвонил, когда Дорин поднимался по ступенькам ювелирного магазина. Было уже ясно, что сегодня к Насте он не попадет, потому что после обеда к ней собирался Альберто, а утренние часы, когда можно было ее навестить, Андрей уже пропустил. Можно было, конечно, приехать, навести шухер, дать денег и прорваться, но он пока не понимал, нужно ли это делать так срочно. Испортить отношения с итальянцем легко, ему наверняка кто-нибудь доложит о визите Дорина, а результат не настолько срочно был нужен, чтобы рисковать. Настя ведь назвала часы, когда к ней можно прийти, вот и отложим все на завтра.

Конечно же, лучше было бы, чтобы Гуру позвонил не сейчас, а через полчаса. К тому времени Андрей уже поговорил бы в магазине, выяснил, если повезет, откуда брошка, и понял бы, как дальше вести расследование.

Но просить перезвонить вторично было неудобно, и Дорин предложил встретиться через полчаса где-нибудь в центре. Женя выпросил еще десять минут, по непонятной причине отказался от идеи назначить местом встречи его магазин и предложил маленькое кафе. До него отсюда было езды минут пятнадцать, двадцать максимум, и значит, на беседы в магазине у Андрея оставалось столько же. Он толкнул дверь…

Судя по размерам, магазин был ГУПом – Государственным унитарным предприятием. Ни один частник не позволил бы себе такие огромные площади и такое количество работников при почти полном отсутствии покупателей. В прошлый раз Дорину не было до этого дела, он просто зашел, купил и вышел, но сегодня нужно было точно понимать, с кем ему разговаривать, о чем и как.

За прилавком, где Андрей в прошлый раз покупал бабочку, читала книгу невысокая стройная сорокалетняя женщина с несколько несовременной прической, которую лет пятнадцать-двадцать назад носила Мирей Матье. Помнится, тогда такая стрижка называлась «сессон». Была ли эта женщина в прошлый раз или его обслуживала другая продавщица, Дорин, конечно, не помнил.

Он склонился над прилавком, чтобы проверить, нет ли у них такого второго экземпляра. Заодно он искоса рассматривал женщину, думая, как лучше начать разговор и в каком ключе. Пришлось вспомнить старые, заброшенные за ненадобностью, инструменты.

«Живет одна, есть ребенок, – быстро произвел он анализ, – бесится от отсутствия мужиков, которых сама этим же самым бешенством от себя и отгоняет. Хотя вполне пристойная фигура, хорошие глаза – спокойно могла бы не иметь проблем, хотя бы с сексом. Берется трудно, потому что не верит в искренность намерений, но если поверит, отвязаться будет невозможно, начнутся драки, истерики, скандалы – вплоть до угрозы самоубийства».

Черная бабочка была на месте, только на этот раз она украшала не брошку, а браслет.

– Можно мне взглянуть? – улыбнулся Дорин, указывая на него.

«Мирей Матье», не глядя ни на Андрея, ни на его указующий перст, протянула руку в витрину и подала ему кольцо с искусственным аметистом. На ее бейджике, конечно, было написано «Любовь».

– Извините, вы ошиблись, – Дорин старался говорить мягко, чтобы не раздражать ее, – я просил браслет.

Она, также не глядя, запихнула кольцо обратно, положив его несколько косо, едва скользнув взглядом, достала черную бабочку и бросила ее на прилавок.

«Дает объявления в газету знакомств и каждый вечер мастурбирует в ванной», – неприязненно подумал Андрей. Надо было начинать атаку или ретироваться. Правда, общаться с такой Любовью не было никакого желания. Дорин поднял глаза – за соседним прилавком стояла высокая девушка с бородавкой на шее и сквозь одолевавший ее сон с любопытством глядела на происходящее.

Технически разобраться с «Мирей Матье» было делом двух фраз. Надо только ошарашить ее чем-нибудь непристойно-интимным и затем продемонстрировать мужественность и щедрость. Что-нибудь вроде: «У вас соски под блузкой и лифчиком так твердо стоят, что меня это очень возбуждает». (Она потом много часов проведет перед зеркалом, стараясь научить соски вставать в нужное время.) А пока будет приходить в себя, добить ее: «Можно я подарю вам вот это кольцо?»

Но Андрей понимал, что сделать это он не в состоянии. Не потому что такая «беседа» было бы предательством Лены, а он совсем не хотел ее предавать. Просто с момента их знакомства он не мог этого делать. Не мог и все. Как не может нормальный человек съесть таракана или умыться из сточной канавы. Но надо было на что-то решаться.

– Попросите, пожалуйста, заведующую, – сказал Дорин неожиданно даже для самого себя.

– Я вас как-то не так обслуживаю? – с плохо скрываемой ненавистью спросила «Любовь».

– Нет. – Андрей почувствовал себя уверенней. Принятое, даже подсознательно, решение всегда помогает твердо встать на ноги. – Моя просьба не имеет к вам никакого отношения.

Эти слова разозлили «Мирей Матье» еще больше. Очевидно, мужчина, который «не имеет к ней никакого отношения», вызывал в ней пароксизм ненависти даже больше, чем тот, который пытался к ней это отношение иметь.

Она швырнула на прилавок книгу, которая оказалась дешевым детективом, и, виляя бедрами, двинулась к видневшейся позади двери.

«Какое мне дело, в конце концов, – сказал себе Дорин, – не я ломал, не мне чинить. Почему я должен на себя все это вешать?»

С заведующей все оказалось просто. Улыбчивая толстушка высунулась из дверей, несколько испуганно разглядывая Андрея. Он улыбнулся и вежливо поздоровался. Поняв, что скандала не будет, толстушка расплылась в ответной улыбке и жестом пригласила Дорина в кабинет.

– Вы уж простите Любочку, она одна живет, ребенка воспитывает, – сказала заведующая, закрывая дверь в кабинет.

– Я думаю, у вас ровно половина коллектива в таком положении, – отозвался Андрей.

Толстуха замерла, задумалась. На ее бейджике было написано «Эльвира Викторовна».

– А ведь вы правы, – удивлению ее не было границ. – Я и сама такая…

– Эльвира Викторовна, – Дорин положил на стол браслет, который все это время держал в руках, – я недавно купил у вас брошку из этого комплекта…

– Черный агат, турмалин, адуляр, золото пятьсот восемьдесят пятой пробы, – профессионально отметила хозяйка кабинета. – И что случилось? Если поломка – мы только месяц обратно принимаем. И то, только если брак.

– Нет-нет, все нормально. Просто я увидел сейчас у вас этот браслет – я его куплю – и подумал, может быть, вы их откуда-то постоянно получаете? Я бы хотел заказать еще серьги и кольцо.

– Так, конечно! – обрадовалась Эльвира. – Их Костя делает, – и, заметив вскинутые брови Дорина, добавила поспешно: – Вы не подумайте, он профессиональный ювелир, у него и лицензия есть. Мы с ним договор заключили, – гордо сказала она, – на эксклюзивное обслуживание. Сейчас я ему позвоню.

Она на память, не заглядывая в книжку, набрала номер. Оттуда послышались короткие гудки.

– Занято, – сказала Эльвира. – У вас, наверное, жена очень красивая? – добавила она, глядя на Андрея.

– Очень, – задумчиво подтвердил Дорин, потом тряхнул головой и спросил: – А почему вы так решили?

– Ну вы ей такие подарки покупаете, – мечтательно ответила хозяйка и опять набрала номер. – Костя? – спросила она. – У тебя занято было, я дозвониться не могла, а тут господин хочет заказ тебе сделать. – Она посмотрела на Андрея: – Передаю трубку…

– Костя? – спросил Дорин. – Здравствуйте. Меня зовут Андрей.

– Здравствуйте. Что бы вы хотели?

– Я уже купил брошку и сейчас покупаю браслет. – Дорин вопросительно посмотрел на Эльвиру.

– Черный агат, турмалин, адуляр, – подсказала она.

– Черный агат… – начал Андрей, но Костя перебил его:

– Да, я услышал – в виде бабочек. И что вы хотите?

– Серьги и кольцо, если можно.

– Сделаем. Заготовки у меня есть. Кольцо какого размера?

– Не знаю, – растерялся Дорин, – маленького.

– Ну вы тогда уточните и маме скажете, хорошо?

– Хорошо, договорились. – Дорин набрал побольше воздуха. – А такое интересное решение – каменные бабочки – вы сами придумали или где-то подсмотрели?

– Если честно, – сознался ювелир, – купил как-то у бомжа на рынке шахматы с таким дизайном.

«Шахматы…» В душе Андрея тонко запела какая-то струна.

– И где они сейчас, если не секрет?

– Какой тут может быть секрет, на верстаке в мастерской лежат, – ответил невидимый Костя.

ГЛАВА 9

30 марта, четверг

Гуру между двумя звонками успел получить щелчок по носу и поцелуй в щеку. Первое в супермаркете, куда он зашел за соком – ничего крепче кофе он не пил уже много лет. Он терпеливо приближался к кассе, наблюдая за девушкой, которая пробивала чеки. «Немного полновата, но в этом есть даже некоторая прелесть… Сонные глаза, пухленькие ручки с короткими, ухоженными пальчиками…»

Женя по-гусарски провел указательным пальцем по усам, от середины к краю рта и как будто подкручивая вверх. Он не манерничал, скорей это была самоирония, потому что уж кем-кем, но гусаром он себя не считал. Однако пухленькая прореагировала совсем неправильно. Она подняла глаза и почти сочувственно спросила:

– Пенсионное есть?

– Что? – опешил Гуру.

– У вас пенсионное удостоверение есть? – доброжелательно улыбаясь, повторила девушка.

– А что-о… я похож на пенсионера?

Он даже расстроился, глянул на свое отражение в витрине. Ну какое? Ну зачем? Ну откуда она взяла про пенсионера? Женя взглянул на часы – еще оставалось время постричься.

Здесь ему повезло больше. Красивая женщина с тонкой талией, крутыми бедрами и большой грудью заканчивала обрабатывать бабушку. Голову красавицы венчала сложная и очень идущая ей прическа.

«Что она здесь делает? – изумился Гуру. – На худой конец – путанить, а так и дорогой женой могла бы устроиться». И только когда она открыла рот, он понял:

– Бабашка, ну как вам стрыжка?

Гуру усмехнулся – приехала покорять Москву откуда-то с юга. Правда, несколько поздновато – женщине явно было под тридцать. Наверное, шалавой быть не хотела, поэтому осваивала профессию. Или просто с мужем развелась и начала с низкого старта.

Она хмуро пригласила Женю в кресло. Жужжать машинкой и щелкать ножницами получалось у нее довольно ловко, только когда взялась за усы, красотка сказала:

– Як же я не люблю усы и барады стричь…

– Зато очень пристойно получается, – честно признался Гуру. – Хуже было бы наоборот.

Девушка прыснула. Предыдущие пять минут она была несколько преувеличенно серьезной. Видно, достали ее многочисленные «ухажеры». Да и сейчас она быстро спряталась в свою раковину.

Почему-то мыть голову она повела Женю не до, а после стрижки. То ли от смущения, то ли от собственных каких раздумий, пока она это делала, небольшое количество воды протекло на рубашку Гуру. И пришлось ей (девушке) сушить ее (рубашку) феном.

– А если бы протекло дальше и ниже? – невинно спросил Женя.

Было очень интересно в зеркале наблюдать, как до нее доходит смысл его шутки. Она опять прыснула.

– Я вооще-та совсем не такая лапачка, которай здесь представляюсь, – она опять остановила себя, – так чта можна и схлапатать…

– Два вопроса, – сказал Гуру, когда она закончила.

Девушка настороженно смотрела на него, ожидая прямых приставаний или приглашения поужинать.

– Как вас зовут? И сколько я должен?

– Платить в кассу, пойдемте…

Она провела его в вестибюль, где сидела пожилая кассирша, и ушла обратно в зал. На пороге обернулась и сказала:

– А завут меня Инга.

Женя заплатил в кассу, что полагалось, потом вернулся и остановился на входе в зал:

– Инга, – она как раз заметала с пола в совок его волосы, – можно вас на секундочку?

Она опять напряглась и подошла к нему на негнущихся ногах. Он совершенно точно знал, что сейчас может увести ее за собой, но это не входило в его планы. Пока, во всяком случае.

– Вознаграждение персоналу не обязательно, но приветствуется, – процитировал он дежурную надпись из ресторанов.

С этими словами Гуру вложил ей в ладонь дополнительные сто рублей и вышел на улицу. Он понимал, что Инга его запомнила, и если в следующий его визит она еще не найдет спонсора или не выйдет замуж, то он легко может заполучить ее в собственность.

Правда, это совсем не значило, что он когда-нибудь зайдет. Просто ему хотелось стереть из памяти разговор в супермаркете, и это почти удалось.

– Что с ногой? – спросил Женя входящего Дорина. – Кофе будешь?

– Подвернул. – Андрей опустился на стул. – Нет, сок. Кофе у меня сегодня уже из ушей льется.

– Ты поэтому на Гришкиной машине?

Дорин не стал оборачиваться, хотя ему очень этого хотелось. Он был почти уверен, что с того места, где сидел Гуру, невозможно было увидеть ни запаркованную машину, ни его, когда он выходил из нее. Значит, Женя зачем-то наблюдал за его приездом специально. Чем-то это Дорину не понравилось.

– Я пригласил вас, господа, – начал Женя, потом прервал сам себя: – Хватит валять дурака. Я хочу продать вам с Леной свой магазин.

Новость была настолько поразительной, что Дорин даже не отреагировал на то, что его опять в бизнесе объединили с женой. Он просто смотрел на Гуру и ничего не говорил. Хотя по слухам дела у того шли нормально, каждый имеет право закрыть бизнес и уйти на покой. Или Женя просто хочет сменить дислокацию? Все в словах Гуру было неожиданно, но совершенно непонятным было предложение магазина именно им – Елене и ему.

– А почему не Гришке? – спросил он.

– Он пустой как барабан, – усмехнулся Гуру. – Магазин есть, а денег ноль. Да и зачем ему мой магазин?

– А Лене? – Дорин намеренно подчеркнул имя жены.

– Чтобы держать такой салон, как она его заявила, надо иметь постоянную товарную подпитку, то есть держать еще несколько скупок по городу. Деньги у вас есть, – Женя то ли намеренно, то ли случайно не обращал внимания на попытки Андрея сохранить самостоятельность, – а с товаром могут быть проблемы. Одного твоего магазина недостаточно. А, как известно, два это ровно на сто процентов больше, чем один.

– А почему ты не предложишь кому-нибудь из дилеров, у кого нет магазина? Толстому, например?

– Толстому сейчас не до нас. Он что-то надыбал в Европе сумасшедшее и сейчас занят только этим.

Действительно, Славку Дорин встретил в самолете из Праги. Толстый усмехнулся, увидев у Дорина в руках журнал, который Андрей подобрал на месте смерти Найта. Он как раз читал статью о часах Картье.

– Нравится? – самодовольно спросил Славка. – Это я написал.

– А откуда ты знаешь про русского?

– В документах фирмы значится, что богатый купец из Нижнего купил часы для своего племянника.

– А ты имеешь доступ к документам?

– Я – нет, но мой приятель, итальянец, имеет.

– А чего ты в Праге делал?

Но Славка только загадочно улыбнулся в ответ.

– Так что ты скажешь? – прервал молчание Гуру.

Его словам про товарный голод и скупку нельзя было отказать в логике.

– А кто работать там будет? Ни я, ни Лена, даже когда она начнет заниматься бизнесом, не можем разорваться.

– А это второе мое предложение. У меня там работает Нинка. Она, конечно, дура дурой, но в нашем деле уже почти четыре года и какой-то минимум знаний у нее есть. Магазин продается вместе с Нинкой.

ГЛАВА 10

30 марта, четверг

Гуру уехал, а Дорин остался сидеть за столом, пытаясь разобраться в том, что только что услышал.

Встречаться с Костей, который, как оказалось, и жил, и мастерскую имел в Одинцово, нужно было только завтра. Они уже почти сговорились там в кабинете у Эльвиры на сегодня, когда хозяйка напомнила сыну, что он именно в четверг собирался съездить к бабушке и, соответственно, вечером занят.

Демонстрировать свой большой и одновременно совершенно непонятный для постороннего человека интерес к древней игре Андрей не хотел, он и так придумал довольно натянутую версию, почему он хочет посмотреть на них, сказав, что у него есть приятель, который шахматы коллекционирует. Дорин оказался совершенно не готов к такому повороту событий, он ожидал долгих и трудных поисков, приготовился выслушивать разговоры и раздавать деньги, поэтому неожиданно короткий и легкий путь несколько выбил его из колеи.

В общем они договорились, что Эльвира завтра привезет шахматы в магазин, а Андрей после двенадцати приедет их посмотреть. Дальше все по обстоятельствам. Дорин предпочел бы завершить эту историю сегодня, он готов был даже ехать в Одинцово и ждать под окнами, но хорошо понимал, что делать этого не надо.

Поэтому усилием воли он вытеснил из сознания Эльвиру, ее сына и несчастную «Любовь Матье». В разговоре с Гуру было немало загадок, теперь есть чем голову занять. Начнем с покупки магазина. Он посмотрел на часы и набрал номер. По его расчетам Японец должен был поесть полчаса назад и Лена сейчас вполне могла быть свободна.

– Как вы там? – спросил Дорин, услышав ее голос.

– Я все время сплю, – пожаловалась Лена. – Покормлю ее, и мы обе засыпаем.

– Нормально, еда плюс сон получается рост, а это – очень хорошее занятие для ребенка.

– Но мне-то куда расти? Или тебе мой рост не нравится?

– Мне в тебе не нравится только одно, то что ты сейчас не рядом со мной, – галантно отшутился Андрей. – У меня к тебе вопрос по делу: нам не нужен магазин Гуру?

– А он что, ты хочешь сказать, продавать его собрался? – спросила Лена после некоторой паузы.

– И нам первым предлагает, по крайней мере, так он сказал. – Дорин не заметил, что сам начал объединять себя с Леной. На словах, во всяком случае.

– А что у него случилось?

– По-моему, ничего – выглядит бодрым и веселым, как всегда. Может, с последней женой какие-то разделы? Да, прости, забыл, лавка продается вместе с продавщицей, некой Ниной.

– Это еще что за новости?

– Видимо, у него перед ней какие-то обязательства и он пытается их выполнить. Говорит, что она в бизнесе четыре года и кое-что понимает.

– Ты меня огорошил, – задумчиво сказала Андреевская, – надо подумать.

– Еще он говорит, что тебе все равно понадобятся скупки по Москве, чтобы товарный запас пополнять.

– Это он правду говорит. Тем более что и место подходящее. Там же проходной двор, принести могут все что угодно. А вся информация у тебя?

– Какая?

– Площадь помещения, поэтажный план, документы на аренду. Или он выкупил магазин?

– Не знаю, – отозвался Дорин. Он не ожидал такого напора.

– Ты можешь все выяснить, и мы потом подумаем вместе. Предложение интересное, но мало информации.

– Ты мне подготовишь список вопросов?

– Я сейчас сама позвоню Гуру, а ты, наверное, завтра съездишь туда, посмотришь на месте. Хорошо? Извини, Сонька вопит. Я тебя целую.

– И я тебя! – крикнул Андрей коротким гудкам.

Он почесал затылок. Такую Лену он пока не знал. Купить себе большой магазин, даже привести его в порядок, даже раскрутить на полную катушку – все это могло быть, в общем-то, женским развлечением, дорогой игрушкой, вроде арабского скакуна или шикарного загородного дома. Но вот создание сети антикварных магазинов – это уже явление другого порядка.

Хрупкая нежная акула капитализма. Интересно, как она отнесется к браслету и всему комплекту с бабочками? Брошь ей тогда понравилась.

Вернемся, однако, к Гуру. Поначалу, пока ехал на встречу, Дорин хотел рассказать Жене о событиях последних дней, о брошке и нападении на Настю, о смерти Найта у него, Андрея, на руках и о последних его словах. В обмен он надеялся получить информацию о том, кто был этот Найт, что он здесь делал и каким образом связан с Женей.

Но почему-то после вопроса Гуру о Гришкиной машине делиться этими сведениями ему расхотелось. Он оставил как возможный вариант рассказа только историю о смерти Найта и его последних словах.

Но в процессе беседы ему пришлось еще раз переменить свое решение.

– Ты знаешь, – сказал Андрей, когда они закончили обсуждать покупку магазина, – я тебе должен сообщить, если ты еще не слышал, не очень приятное известие. Тот человек, с которым ты был на презентации, его, кажется, зовут Найт?

– И в чем дело? – Женя как-то весь подобрался.

И это напряжение Гуру, когда Дорин только упомянул Найта, заставило Андрея еще больше сократить свой рассказ. Нормальной реакцией должна была быть фраза типа: «Да, Найт, точно. Ты знаешь, он у меня купил…» Или: «Верно, Найт. Он из Бердичева, очень симпатичный мужик…» Но уж никак не напряженная готовность к прыжку или защите.

– Он умер, – коротко закончил Дорин, пытаясь уловить неподготовленную реакцию собеседника.

– Не понял, – первой оценкой было изумление, – с чего ты взял?

«Не знал, – отметил Андрей про себя, – и не очень близко знакомы были…»

– Он умер у меня на руках в Шереметьево.

– Убили? – В голове Гуру явно заработал арифмометр.

«Ждал от него чего-то не совсем обычного, и версия о смерти и убийстве среди этого необычного присутствовала. Что-то осталось между ними, какая-то завязка, что-то меняет в жизни Гуру эта смерть…»

– Врач посчитал – сердце.

– Он что-нибудь сказал перед смертью? – Вопрос был задан безразличным тоном, слишком безразличным, пожалуй.

«Чего-то очень важного ты ждешь от меня, Женек. Смертельно важного. Только вот того, что я знаю, или еще чего-то? Рискнуть?»

– А кто он?

«Так ты вынужден будешь отдать хотя бы часть информации, ты ведь надеешься сейчас у меня что-то взять, значит, придется отдавать».

– Антикварный дилер из Мюнхена, – отозвался Женя и уставился на Дорина чуть раскосыми глазами.

«Понял, хочешь откупиться за ерунду, хотя про профессию я не знал и про Мюнхен тоже новость. Кто-то говорил недавно про этот Мюнхен…»

– А специализация какая?

– Не знаю, – Гуру попытался расслабиться, откинулся на спинку стула, но напряженная спина мешала ему сесть удобно. – Почему ты спрашиваешь? Он что-то сказал перед смертью?

– Он попросил меня, чтобы я нашел шахматы. – Андрей довольно беззастенчиво разглядывал Женино лицо. – Ты что-нибудь знаешь об этом?

Видно было, как мучается Гуру, раздираемый неведомым Андрею противоречием. Наконец он на что-то решился:

– Первый раз от тебя слышу. Мы с ним другие вопросы решали.

«Э-э-э… – подумал Дорин, – так ты мой конкурент…»

ГЛАВА 11

30 марта, четверг

Васька приехал раньше, чем договаривались.

– Лен, – краснея, сказал он, – я хочу папе на компушку несколько новых программ поставить и провайдера сменить, ничего, что я так рано?

– Конечно, Василий, это – ваш дом, и приходите в любое время, – весело отозвалась она. – Вам, может быть, чаю или кофе приготовить?

– А по-другому никак нельзя?

– Нет, – Андреевская отрицательно покачала головой, – вы условия знаете.

– Ну не могу я вас на «ты» называть, – чуть не расплакался Васька.

– А я – вас.

Этот диспут продолжался уже несколько месяцев. Дорин в него не вмешивался, считал, что они ребята – умные, взрослые, и так разберутся.

– Вы, Василий, проходите в кабинет. Я сейчас с Сонечкой закончу и зайду, есть к вам вопрос.

– Как она? – Юноша остановился на пороге кабинета. – Ходит уже?

Лена оглянулась, посмотрела на него. Вроде не издевается, просто мальчик решил быть светским.

– Нет, Василий Андреевич, это только когда нам годик исполнится.

Сначала он получил отцовскую почту, сохранил ее, не читая, на жестком диске, хотя письмо было явной рекламой, потом нашел утренние шахматы, тоже положил в отдельную папку. Затем занялся апгрейдом. Программы вставали легко, диск еще не был загажен всякой ерундой, обломками старых файлов и многочисленными игрушками, как у него.

Когда он закончил «установку нового соединения» и собрался входить в Сеть не через гостевой вход, а нормально, как все, дверь в комнату открылась и на пороге показалась Лена:

– Василий, скажите, пожалуйста, можно найти в Интернете статью, если мы не знаем ни названия, ни автора?

– А что мы знаем?

– Тему…

– Маловато. – Васька повернулся, посмотрел на нее. – Я думаю, что нет такой темы, на которую в Сети нельзя было бы найти несколько сотен статей. Нужно еще что-то.

– Там говорилось, по-моему, о том, что о детях нужно заботиться, но одновременно не нужно заботиться. Ну что вы, Василий, так на меня смотрите?…

– Да нет, – испугался Васька, – я ничего… Сейчас попробую…

Он начал что-то быстро набирать на клавиатуре. Лена смотрела на мальчишку, а он, несмотря на свои пятнадцать, был, конечно, мальчишка, и думала о Дорине. О том, как ей повезло, что она встретила Андрея, о том, как Васька похож на него, такой же немножко нелепый, но безумно… она поискала слово, безумно мужское что-то было в них обоих.

Она прожила восемь лет с Брайловским, он был хорошим мужем, с ним почти всегда было легко и просто, и, с точки зрения миллионов женщин, ничего лучше представить себе нельзя, потому что не хам и не алкоголик – уже почти счастье. Но они – несчастные эти женщины, обделенные тем, что, наверное, и есть любовь, когда чужой поначалу человек перестает восприниматься чужим, становится не просто близким и родным, а в каком-то смысле – тобою. Ты воспринимаешь его как часть себя, не какой-нибудь конкретный орган, да и слово «часть» тут не подходит.

Во время беременности Лена зашла в церковь, куда раньше никогда не заглядывала. Две старушки, зашипели на нее за то, что она была в брюках, и выдавили на улицу, но она успела купить, повинуясь интуиции, «Новый завет». Лена почему-то ничего не сказала Андрею об этой покупке, но перечитала внимательно все четыре евангелия. (Впервые она сделала это, когда училась в универе, половина мировой культуры была непонятна без этой книги.) И вот там она нашла точную формулу своего отношения к Дорину – «возлюби ближнего как самого себя», воспринимая ее не в смысле сравнения «ты и он – одно и то же», а в смысле тождества – «ты и он – одно».

Это оказалось невыносимо сладко и невыносимо больно одновременно – быть кем-то еще, переживать чужие ощущения и даже, как ей казалось, иногда мыслить чужой головой. Трудней всего было не навязывать ему себя, своих мыслей, чувств, представлений, не заставлять его быть собой, подарить свободу. Она не знала, так же или как-то иначе живут в Андрее его чувства по отношению к ней, она никогда с ним на эту тему не говорила и могла только догадываться по некоторым его словам, жестам и улыбкам, что да, так же или еще серьезней, только, может быть, менее осознанно. Ее несколько забавляло, что в их союзе она, женщина, оказалась стороной философствующей.

Дорин в ее сознании жил как серьезный, но очень маленький мальчик, который лишь в острый, нужный момент, когда без этого нельзя, превращался в сильного мужчину. Она и Ваську воспринимала в чем-то так же, он был для нее частью Андрея, а значит, ее самой. Она придумала эту игру, чтобы называть его на «вы», только для того, чтобы и держаться самой и держать его на каком-то расстоянии от себя. У пацана, в конце концов, есть мать, и Лена ни в коем случае не хотела узурпировать чьи-то права на Ваську и доставлять дополнительную боль женщине, пережившей расставание с Дориным.

Сейчас, когда появилась Сонечка, Андреевская должна была научиться балансировать между тем, что уже жило внутри нее, и совсем неведомым прежде, почти животным чувством к Сонечке, которая на самом деле была ее плотью. Лене смертельно не хотелось растерять, расплескать те чувства, которые она испытывала к Дорину, хотя материнский инстинкт властно отрывал ее от мужа и поворачивал к дочери.

– Лена, – позвал ее от компьютера Васька, – посмотрите, может быть, вы это искали?

Она подошла и начала читать текст на мониторе:

«Ребенок доверяет миру, он ожидает соответствия своим потребностям, но часто окружение неспособно оправдать его ожиданий. Нарушение этого доверия уже есть существенное патогенетическое воздействие. На первых этапах попытка матери обеспечить максимальный комфорт ребенку представляется совершенно правильной. Зазор между идеальным и реальным все равно сохраняется, и не следует его увеличивать специальным образом».

– Да, спасибо, Вась, по-моему – оно. – Лена перечитала еще раз последние строки. – Получается – только на первом этапе, а дальше комфорт – вреден? Мне подруга позвонила, мы с ней вместе в роддоме лежали, сказала – «интересная статья». Сейчас я бумагу принесу с карандашом…

– Зачем?

– Выписать кое-что, тут много нового и важного.

– Может, лучше, – предложил Васька, – я скопирую всю статью и сохраню на вашем компьютере?

– А так получится?

– Конечно, и вы сможете в любой момент прочитать все, что вас интересует.

Из прихожей послышался звук открываемой двери.

– Андрей, – позвала Лена, – иди сюда!

– Привет, Василий, – сказал Дорин, входя в кабинет, – ты чего так рано?

Он поглядел на жену и сына:

– Ужинать будем? Или сначала новостями делиться?

После расставания с Гуру Дорин решил, что раз появилось свободное время, то можно съездить в редакцию газеты, где Настя «дала» свое объявление о шахматах. Надо было узнать, действительно ли ее там перепутали и с кем. Но, как выяснилось позже, решение это было неправильным. Они с Веселкиным попали в дикую пробку по дороге туда, и в еще большую обратно, и пятнадцать минут, проведенные в редакции, где он, расточая улыбки, все узнал, превратились в четыре с половиной часа духоты и угарного газа. Не стоила информация о том, что «нашу» Настю перепутали с некой Кольцовой Анастасией Вадимовной, которая действительно давала объявление о покупке шахмат, таких мук. И адрес ее не дал ничего интересного.

– А давайте-ка, мальчики, за стол, – предложила Лена. – Будем сочетать приятное с полезным, а духовное с материальным.

ГЛАВА 12

30 марта, четверг – 31марта, пятница

Васька уехал, Дорин проводил сына и сам поймал ему машину. Вернувшись домой, он поцеловал Лену, которая опять кормила Сонечку, и прошел к себе в кабинет. Сев в кресло перед компьютером, набрал Брайловского, поблагодарил за полученное письмо и попросил узнать, где именно сейчас проживает Виктор Есин, который дал объявление о поиске старинных шахмат, и о владельце почтового адреса, объявившего о продаже старинных фигур, фотографию которых Васька вывел ему на монитор и положил на рабочий стол в качестве обоев.

Сын также объяснил ему, что скорее всего с выяснением адреса в Сети у него будут проблемы, потому что хозяева сервера в принципе могут послать подальше кого угодно и не давать координат своего клиента. Ему, Дорину, еще повезло, что провайдер – российский, а то бы пришлось действовать через Интерпол и ФБР.

При сыне он не стал звонить Гришке, обсуждать продажность ментов при Ваське было, с его точки зрения, неэтично.

– Ты знаешь, во сколько тебе обойдется эта информация? – спросил Брайловский. – Нужно постановление прокурора, чтобы заставить их расколоться. Иначе они потеряют доверие клиентов, а затем и бизнес.

– Давай все-таки попробуем, – попросил Андрей, разглядывая шахматы на мониторе, – а вдруг получится. О деньгах думать не будем, и за твоего Петра Семеновича голову ломать о цифре тоже, по-моему, не стоит. Позвони…

– Как скажешь, – хмыкнул Брайловский. Он свое дело сделал, предупредил, а дальше пусть Эндрю сам разбирается. – Кроме того, я передал твою просьбу узнать все об умершем в аэропорту Шереметьево гражданине Германии и пять минут назад получил информацию. Тебе переслать завтра с работы или зачитать?

– А ты можешь все переслать, а самое важное сейчас прочитать?

Дорин оторвался от разглядывания фигур, что-то ему в них активно не нравилось, открыл файл и приготовился писать.

– Могу зачитать все подряд, поскольку не знаю, что для тебя важно, – отозвался Брайловский. – Только я все думаю, Эндрю, а из нижнего белья тебе ничего простирнуть не надо? Тебе пора заводить свои источники информации.

Андрей помолчал несколько секунд. Он слишком давно знал Брайловского, чтобы понимать, что тот не стремится его унизить, а просто – гонит, неуклюже и не очень вежливо. Но все равно обидно, можно подумать, что он занимается всем этим для собственного развлечения!

Хотя и для развлечения тоже, ну и что?

– Ладно, шучу, – миролюбиво заржал Гришка, – слушай, рассказываю.

И он начал читать. Про Мюнхен Дорин уже знал, дата рождения ему ни о чем не говорила, причиной смерти оказался, как и говорил врач в Шереметьево, сердечный приступ.

Интересными, с точки зрения Дорина, были только три вещи. Во-первых, Найт уже приезжал зачем-то в Москву меньше месяца назад. Во-вторых, он прервал свое нынешнее пребывание в России, хотя имел визу еще на неделю, и поменял билет с потерей немалых денег. В-третьих, наконец, в самолете не оказалось его вещей.

– Он летел налегке или багаж пропал? – переспросил Дорин.

– Нет, при регистрации сдал сумку, но ее там не оказалось, когда самолет приземлился в Мюнхене. При нем тоже ничего не было, только билеты и паспорт, которые он уронил. Немцы прислали запрос о багаже, у него там сын наследник, но наши так ничего и не нашли.

– А им не показалось подозрительным то, что человек умер и одновременно исчез его багаж?

– А это вопрос не ко мне, милый, дорогой, любимый, единственный… Что у них там в головах, я не знаю, а тебе излагаю только сухие факты. Лене привет. Когда пригласите дядю Гришу на Сонечку посмотреть?

– Недели через две. Врач говорит, что можно и сейчас, но лучше повременить чуть-чуть.

– Ладно, повременим. Всем привет, пишите письма.

Андрей начал записывать сегодняшние новости, когда дверь в комнату тихо открылась и вошла Лена.

– Васька у тебя чудной, – она прижалась грудью к его затылку, – я ему говорю: «Мне нужна статья, где написано, что о ребенке надо заботиться и одновременно не надо заботиться…», а он смотрит на меня и в глазах написано: «Она сошла с ума…»

– А что за статья? – Дорин потерся о ее грудь затылком, чуть-чуть, чтоб не было больно. – Что за идиот предлагает не заботиться о детях?

– Мне Анечка позвонила, мы с ней в одной палате лежали, говорит, прочти, – интересно, а Васька нашел.

– И что, действительно интересно? – с сомнением в голосе спросил Андрей.

– Там, понимаешь, идея в том, что если у ребенка все хорошо, то он не развивается. – Лена задумалась. – Да не буду я тебе рассказывать, сам прочитай. Вот значок, Васька сказал, что если на него два раза нажать, то статья откроется. Лучше расскажи, что у тебя.

– Много всякого разного. – Дорин закрыл свой файл с новостями, и на экране опять появились шахматы. – Скажи, почему мне кажется, что с ними что-то не так?

Лена несколько минут смотрела на монитор, после чего задумчиво произнесла:

– Сейчас, подожди…

Она вышла и через минутку вернулась с пачкой каталогов «Сотби» и «Кристи». Понадобилось еще три минуты на их пролистывание.

– Вот смотри, – жена показала Дорину на открытую страницу, – видишь? Это ровно такой же слон, как у тебя в наборе, только у твоего из головы торчит какая-то палка.

– И что это нам дает? – Андрей рассматривал фотографию в каталоге.

Слон как слон, серебряный, с бриллиантовыми глазами и бивнями из слоновой кости. Только странная форма спины, как будто обрезанная. Фаберже, эстимейт – семь-девять тысяч фунтов.

– Дело в том, что это – чарка. А у тебя – шахматная фигура.

– Но это, с моей точки зрения, говорит о подлинности. – Дорин задумался. – Ну, знаешь, как такой-то художник руки всегда рисовал так, а тень – этак.

– Думаю, что ты ошибаешься. Господин Фаберже был человеком щепетильным до мелочей. Говорят, что он, проходя по мастерской, если видел, что на абсолютно готовом изделии проба чуть скошена, то просто бросал его на пол и наступал ногой. Никогда не поверю, чтобы он допустил изготовления чарки и шахматной фигуры с одинаковым дизайном.

– То есть, ты считаешь, что это, – Дорин кивнул на экран, – фальшак?

– Не знаю, – Лена покачала головой, – не знаю, что и думать, но, как ты говоришь, эта нога не от этого ботинка.

– Ты мне поможешь? – спросил Андрей.

– А что надо делать?

Андрей взял жену за руку, как в танце, церемонно обвел вокруг себя и усадил к себе на колени. Вряд ли то, что произошло дальше, входило в его планы. Кресло на колесиках под двойной нагрузкой скрипнуло и поехало по паркету. Лена от неожиданности тихонько взвизгнула, а Дорин засмеялся. Она вцепилась в него руками и вовремя, потому что они доехали до стены и Андрей, с силой оттолкнувшись, направил кресло обратно к центру комнаты, а здесь на пути оказался стол. А чем тяжелый, старый, двухтумбовый стол хуже стены, если надо найти точку опоры? И через секунду вся скульптурная композиция под названием «Смеющийся фавн, похищающий испуганную пастушку и увозящий ее к себе в пещеру на компьютерном стуле» оказалась в другом углу комнаты. А оттуда опять к столу…

Лена попискивала, просто уже для сохранения настроения, Дорин хохотал, как ненормальный, кресло грохотало, как трамвай на повороте, испуганная Вера Васильевна сунула нос в дверь, пытаясь понять, что происходит, когда Андрей наконец остановил их транспортное средство и в неожиданно наступившей тишине громко спросил:

– Ну, когда только эти идиотские врачи разрешат мне до тебя добраться?

ГЛАВА 13

31 марта, пятница

До двух часов ночи Андрей пытался выстроить логическую схему происходящего. Сначала, как на стройплощадке, он рассортировал и уложил в стопки все детали. Кирпичи к кирпичам, плиты – налево, швеллера и двутавровые балки – направо.

Лена просила оставить ей включенный компьютер, – она утром, после кормления, посмотрит, что он тут наваял и, если сможет, что-нибудь посоветует.

Итак: как следовало из сообщения Брайловского, в Москве начался непонятный мор на всех Кольцовых и Козловых. Вместе с покушением на Настю, получается четыре случая нападения плюс одно исчезновение. Всех Кольцовых-Козловых звали Вадимами, а пропавшая Анастасия Кольцова была Вадимовной по отчеству. Сравнив ее адрес, присланный по Сети с записанным им в редакции, Дорин установил, что ехать ему туда завтра не нужно – Кольцова, подавшая заявление о покупке шахмат, исчезла из дома почти месяц назад и до сих пор о ней не было ни слуху ни духу.

Выстраивается любопытная цепочка: Вадимы Кольцовы-Козловы, Анастасия Вадимовна, «наша» Настя, Найт. Связующее звено – шахматы.

Найт увидел на Лене брошку, а она как-то связана у него с шахматами. Брошка привела к реальным шахматам, которые он, Андрей, завтра должен получить. Интересно, это те самые, которые искал Найт, или произошла какая-то путаница?

Каким-то образом ко всему этому примешан Гуру, который явно что-то знает про всю ситуацию и был знаком с Найтом. (Может быть, познакомились в первый приезд?)

Какие-то шахматы искала вся антикварная Москва. По заказу Найта? Но у Гришки их заказал Ковалько… Могут быть Ковалько и Найт связаны?

Кто-то под видом Найта прислал Насте дешевые шахматы, а потом настоящий Найт над ними посмеялся, а кто-то похожий на него проломил голову Кольцовой, мотивируя свою злобу отсутствием у нее шахмат. А сами шахматы, по ее словам, остались у Найта. А может, это все-таки он сам? И всех остальных Кольцовых-Козловых забил тоже он?

Некто Виктор Есин ищет в Интернете старинные шахматы.

Кто-то поместил объявление о продаже старинных шахмат, которые вызывают неприятное чувство. В комментариях к роману Набокова Дорин прочитал: «А главный физический орган читателя – позвоночник, поскольку именно там возникает „контрольный холодок“, как реакция на истинное искусство». При взгляде на свой рабочий стол Дорин чувствовал именно такой же холодок. Похоже, позвоночник реагировал не только на «искусство».

Дорин порылся в памяти и добавил:

Умер какой-то Плантуро, шахматист и коллекционер шахмат.

Как это соединить все вместе?

Похоже, что существуют некие шахматы, которыми раньше владел этот самый Найт. Они у него исчезли. И это как-то связано с человеком по имени Вадим и по фамилии или Кольцов или Козлов. Украл, выменял или нашел потерянное?

Дальше. Похоже, что Найт начинает их искать. Чем-то они ему дороги, может, конечно, как память, но скорее всего – сделаны из чего-то дорогого или дорогим мастером. Но здесь возникает противоречие. Они сегодня в руках у профессионального ювелира, и он к ним относится спокойно. А ведь если камни в них – изумруды и бриллианты, то он не смог бы этого не заметить и тон его слов о фигурах был бы другой.

Но если предположить, что Найт – один, и все это устроил он, а Ковалько, например, работал на него, то получается, что он убил, как минимум, троих. За семейные воспоминания? Попахивает какой-то дешевой мелодрамой.

А если предположить, что на Настю нападал не Найт, и есть в этой истории кто-то еще, идущий параллельно, то тогда, скорее всего, в этих шахматах есть какая-то загадка.

Легко решаемая, если шахматы – ключ к чему-то другому. Как стулья у Ильфа и Петрова. Например, в основании ферзя замурован план пещеры с сокровищами или номер счета в швейцарском банке.

На самом деле это многое объясняет. Если они – ключ, становится понятен азарт Найта и весь криминал вокруг них. Тогда яснее становится роль Гуру. Если они знакомы с Найтом, а это – очевидно, и если Найт ему сообщил, что он ищет и для чего, то есть сделал его сообщником, то Гуру и должен молчать, особенно после смерти своего подельника, поскольку тогда ему в случае удачи достается весь куш, а не половина. При этом продажа магазина тоже становится понятной – зачем он нужен, если ты ловишь за хвост птицу счастья?

Андрей вошел в азарт. Придуманная им гипотеза, казалось, объясняла все. Он пробежал глазами по своим записям. Нет, никак, к сожалению, эта теория не делала понятней всю историю с Настей и убитыми Вадимами.

Хотя почему нет? Найт, Гуру или Ковалько, если мысль о том, что он работал на Найта – верна, искали шахматы у этих Кольцовых-Козловых и, не находя, убивали их. В этом контексте и смерть Найта в аэропорту становится более-менее понятной. Конкуренты (Гуру и Ковалько) могли решить, что он нашел то, что они ищут, и убрать его. Тогда и пропажа багажа объяснима.

Но совершенно очевидно, что Найт ничего не нашел. Потому что завещал ему, Дорину, найти шахматы. И это делает вариант с шахматами ювелира Кости вполне реальным. Похоже, кстати, что только Найт знал, как должны выглядеть шахматы, а остальные искали вслепую, он им ничего не сказал.

Не очень понятными оставались все же приключения Насти, Виктор Есин и комплект шахмат со слоном Фаберже. Но – всему свое время. Андрей прикинул, что у него на завтра: навестить Кольцову и получить шахматы у Кости с Эльвирой.

Он сообразил, что так и не обсудил вчера с Леной эту проблему. Но опять же, утро вечера мудренее, поэтому Дорин отправился спать.

Голова с утра была неожиданно ясной, несмотря на то что заснуть удалось далеко не сразу. Мысли бродили в опустевшем к ночи черепе и стукались друг о друга с довольно сильным шумом, который будил засыпающего Андрея.

Он полежал, слушая звуки в квартире, пытаясь понять, где Лена и Японец. На часах было половина десятого. Дорин наконец встал, вышел в коридор. Из детской раздавался голос Лены: «Ну и почему мы капризничаем, почему оставляем молочко в груди?» Отвечала ей, к сожалению, Вера Васильевна, а не Сонечка: «Ты, милка, погоди, дай ей передохнуть, на свет Божий поглядеть».

Дверь в кабинет была открыта, и Дорин заглянул туда. Шторы задернуты, чтобы утреннее солнце не било в глаза, компьютер работал, светясь в полутьме монитором. «Новый „Голубой огонек“, – подумал Андрей. На экране в его файле что-то изменилось по сравнению со вчерашним вечером. Он подошел ближе, чтобы понять, в чем дело.

Лена оставила свои комментарии прямо после его строчек.

«Идея с ключом в шахматах очень плодотворна. Но не кажется ли тебе, что Найта убили потому, что он вез с собой Настины шахматы? Иначе непонятно, куда они делись. Поговори сегодня с ней об этом, хотя она, наверное, даже не знает, что он мертв. Кстати, с чего ты взял, что только Найт знал, как выглядят шахматы? Исчезновение моей брошки не свидетельствует ли об обратном? Я ведь ее так и не нашла. Но как бы то ни было, ты – очень умный и здорово катаешься на креслах. Целую».

Он отправился в душ, потом бриться, и когда вышел на кухню, его уже ждал горячий кофе и тарелка с пельменями. По телевизору депутат какой-то думы Леха Красногорский вещал об уникальном пути России.

– Ты знаешь, – сказала Лена, доставая из холодильника сметану, – меня не оставляет ощущение, что во всей этой ситуации есть что-то ужасно знакомое, только я никак не могу понять что.

– Ну, если ты не понимаешь, я точно не смогу тебе помочь, – ответил Андрей, уплетая пельмени.

– Слушай, что я выписала еще вчера из статьи в Интернете, забыла тебе сказать: «В этом смысле характер следует рассматривать как вид отклонения от идеального маршрута развития, который у каждого ребенка свой. Он, ребенок, в принципе отказывается идти определенным маршрутом с соблюдением временного расписания. Он может долго стоять на одном этапе и проскакивать другие». А здорово, правда?

– А кто это пишет? Мужчина или женщина?

– В. Леонидович. Он или она? Смотри еще: «Чем больше проблем с асимметрией в положении лежа на животе, тем больше их будет при ходьбе».

– По-моему, из нас двоих я лучше катаюсь на креслах, а ты – очень умная.

– Да ну тебя. Ты, кстати, забыл включить в свой план на сегодня, – Лена тоже положила себе завтрак, только это были мюсли с молоком – в пельменях был перец, который Сонечке мог не понравиться, – съездить в магазин Гуру и посмотреть его на предмет покупки.

ГЛАВА 14

31 марта, пятница

Гуру, прежде чем выйти и запереть дверь, еще раз критически осмотрел свое новое жилье. Счет снятым в течение жизни квартирам он давно потерял и вполне мог называться «профессиональным съемщиком». Это было своеобразное искусство, особенно в последние годы. Раньше все было проще и демократичней – приезжаешь в Банный переулок, находишь маклера и ездишь, смотришь варианты. Теперь то, да не то.

Сначала – как найти квартиру. О, это – отдельная песня в концерте. Вы покупаете любую рекламную газету, находите страницу, где помещаются объявления сдатчиков, и звоните по первому попавшемуся. То, что там написано про количество комнат, цену и удобства, не имеет никакого значения. Потому что все это – телефоны риэлтерских агентств. Итак, вы звоните и подробно рассказываете о себе: пол, возраст, семейное положение, род занятий, национальность. Все это нужно, чтобы сдатчики вас не боялись, хотя они все равно боятся.

Затем вы подробно рассказываете о том, что вас интересует, хотя это тоже не имеет почти никакого значения, потому что когда вам начнут предлагать, то предлагать будут все квартиры, которые есть в наличии, невзирая на ваши пожелания. Например, если вы заказали однокомнатную на Юго-Западе до четырехсот, вам с легкостью может быть предложена двухкомнатная в Перово за двести пятьдесят или трехкомнатная на Арбате за тысячу двести.

Не обращайте внимания, терпеливо отбрасывайте ненужное и терпеливо отсматривайте все, что может вам подойти. Правда, не стоит быть слишком разборчивым – если вы откажетесь от четырех-пяти квартир, вам перестанут предлагать новые варианты. Ну, ладно, кажется, вот эта квартира по описанию подходит и вы выезжаете на осмотр. Тогда надо не забывать, что чем лучше она, тем большие претензии к вам лично будут предъявлены.

Гуру представлял собой почти идеальный вариант для съема. Москвич – не будет проблем с милицией по поводу прописки, возраст – не будет бесконечных вечеринок с громкой музыкой, без детей – не будут плакать по ночам, бизнесмен – с оплатой проблем не будет. Недостаток у него был единственный – одинокий мужчина, поэтому вполне вероятно, что будет водить к себе дам.

Но бывали случаи, что недостаток этот становился достоинством, и Женя просто спал со своей хозяйкой, и все дела. Нет, он не был альфонсом и регулярно платил за снятую квартиру, не был он и страдальцем, который трахает все, что двигается. Скорее наоборот, Гуру был весьма и весьма разборчив, любая женщина, встретившаяся на его пути, проходила жесточайший отбор, просто критерии этого отбора были довольно широкими. А если учесть, что он их всех жалел, не за что-то, а просто за жизнь, за одиночество, за неприкаянность, то женщин у него было много, до, во время и после очередного брака.

Он остановил машину в нужном месте, выключил мотор.

Не все знали об этой стороне его жизни. Те знакомые, кто потешался над ним по поводу шести или семи жен, не понимали, что браком были отмечены только наиболее выдающиеся персоны. Когда-то, много лет назад, Женя прочитал у полузабытого ныне писателя Михаила Анчарова, что какой бы интересной и глубокой ни была мужская беседа, но если станет известно, что в соседней комнате сидит прекрасная дама и на нее можно посмотреть, не будучи обвиненным в невежливости, любой разговор будет прерван на полуслове и все отправятся на экскурсию.

С тех пор Гуру считал, что если какой-то мужчина, заметив на экране обнаженную женскую грудь или встретив в книге сексуальную сцену, морщит нос и отворачивается, то он – либо гомосексуалист, либо онанист. Ничего прекрасней женщин на свете нет и не было. Ну, пожалуй, коллекционирование орденов может доставить такое же наслаждение…

Прошедшую ночь Женя ночевал еще у Нинки, но сегодня начнется новый этап его холостяцкой жизни. Он достал из кармана список, проверил, все ли записал: постельное белье, полотенца, тапочки, халат, шампунь, мыло, мочалка, паста, зубная щетка, СВЧ-печка, электрочайник, консервный нож, три тарелки глубоких, три мелких, три чашки с блюдечком, три ножа, три вилки, три ложки, три чайных ложки.

Гуру не принимал гостей, просто иногда позволял себе расслабиться и не мыть посуду каждый день. Полотенца кухонные, средство для мытья посуды, губка для той же цели и специальная, чтобы вытирать со стола, салфетки бумажные, салфетка резиновая или пластиковая на стол под тарелку, зубочистки, соевый соус вместо соли, три-четыре вида консервов, если будет лень или некогда сходить в магазин. Туалетная бумага, ершик для унитаза, освежитель воздуха, три удлинителя, пару тройников, весы напольные, чтобы не растолстеть, носовые платки бумажные, лекарства от насморка, от простуды, от изжоги и пластырь в ассортименте.

Несколько авторучек, вешалки для одежды (саму одежду Женя всегда забирал из дома, который покидал, только одежду). Позже сюда прибавятся батарейки, лампочки и книги. И конечно же, продукты.

Дурища, когда он сказал, что не придет сегодня ночевать, разревелась, но положила ему в сумку еды на два дня, поэтому пока с этим можно обождать. Он хотел поначалу проинструктировать ее, что и как ей сегодня надлежит делать в магазине, но потом решил, что она все перепутает и испортит. Пусть лучше поимпровизирует. Гуру вытащил из сумки Нинкин пакет, с удовольствием съел бутерброд с антрекотом и запил бутылкой морса.

Дверь в его магазин была видна как на ладони. Иногда входили и выходили посетители, но это были просто прогуливающиеся. Он потянулся – сидеть надо было еще несколько часов. Тот же парень, с которым они когда-то лежали в «дурке», научил Гуру замечательной зарядке, которая спасла Женю от головной боли. С этой заразой Гуру был знаком с детства и, когда пошел в первый класс, в нагрудном кармане гимнастерки, а школьники тогда носили гимнастерки, у него всегда лежала пачка анальгина.

Видимо, у него, как и у мамы, которая тоже страдала от мигрени, были проблемы с сосудами головного мозга. Во всяком случае, в течение всей сознательной жизни Гуру выпивал в неделю пачку, а то и больше, анальгина. До тех пор пока приятель не показал ему зарядку, которая и спасала его от боли без всяких лекарств. Занимала она тридцать секунд в день, но теперь пачки анальгина Гуру хватало на полгода.

Суть ее была проста, как картофельный клубень. Надо было встать возле дверного косяка, взяться правой рукой за него справа, а левой ногой упереться в него слева. Затем начать движение плечом к косяку, а ногой ему навстречу. Это должно продолжаться пятнадцать секунд: пять – увеличение давления, пять – напряженная стабильность и пять – сброс. Главное – не спешить: пятнадцать секунд должны быть пятнадцатью, а не десятью. Затем руки и ноги меняются.

«Однако писать очень хочется», – подумал Гуру, но с места не сдвинулся, оставлять пост не следовало.

Итого тридцать секунд. Единственное условие: когда застучит в голове, несколько снизить напряжение и постараться больше не доводить до стука. Понять, почему тренировка каких-то мышц на животе приводит к нормализации давления, а именно оно по словам приятеля отвечало за головные боли, Гуру так и не смог, но зарядка – помогала.

С годами Женя научился делать ее не только стоя, но и сидя, лежа, в любом положении, и сейчас он занялся делом. Пять секунд – возрастание, пять секунд – стабильность, пять – спад. Меняем направление.

Кто-то зашел в магазин? Скорее всего ерунда, просто лохи приезжие. Пять секунд – возрастание, пять секунд – стабильность, пять – спад. В голове прояснялось. Он усмехнулся, подумав о шахматах. Знать бы, что придется ими заниматься, научился бы играть.

Но судьба распорядилась иначе. На зоне он встретил человека, который был вице-чемпионом по шашкам среди юниоров одной из тогдашних союзных республик. Парень любил выпить, в таком состоянии угнал тачку и сбил милицейскую будку. Получил трешку и, познакомившись с Женей, научил его нескольким довольно простым шашечным комбинациям. Однако этого оказалось достаточно, чтобы выигрывать почти у любого лоха.

Особенно обрадовала Гуру лет тридцать пять назад поездка в Сочи. Он жил тогда у своего приятеля, который работал в санатории МВД и поселил его там же. Женя каждый раз, идя на пляж или возвращаясь обратно, останавливался, чтобы сыграть в эту «милицейскую» игру. По непонятной причине менты считали шашки своей игрой, видимо, на шахматы не тянули, а вот шашки – в самый раз. Как же вытягивались у них рожи, у этих майоров и полковников, а ниже майора там не было никого, когда молодой, лохматый, «узкоглазый» в пух и прах разносил их «стройные» ряды, брал за один ход по несколько шашек, а заблудшие запирал в «сортире».

В магазин опять кто-то зашел. Гуру вставил наушник, экран включать пока не стал, послушал несколько секунд, выключил. Нет, этот парень явно не наш клиент, он просто пытается что-то продать – духи, чай или гербалайф. Сил терпеть не было уже никаких, мочевой пузырь разрывался на части, и Гуру, зачем-то оглянувшись по сторонам, выбрался из машины и побежал в кафе на углу, где, как он точно знал, был туалет.

ГЛАВА 15

31 марта, пятница

Если бы Дорин был курящим, он сейчас бы точно закурил. Сидел бы в дорогой машине, дымил дорогой сигаретой, задумчиво смотрел в окно и решал сложные жизненные проблемы. Но Андрей не курил никогда, пару сигарет в школьном туалете нельзя назвать курением, поэтому он сидел, правда, действительно, в дорогой машине и тупо смотрел на стену соседнего здания, а не в окно. И решал не сложные жизненные проблемы, а пытался ответить на простой вопрос: «Как спасти свою задницу?»

С утра день не сулил никаких неприятностей и неожиданностей. К Насте он правда не попал, приехал, но, слава Богу, вовремя заметил Альберто. Маленький итальянец прибыл навестить свою amico, а поскольку в прошлый раз он явно не выразил желания пригласить Дорина к Настиному ложу, то и светиться не стоило. Ревнивый Альберто мог устроить Насте жуткую сцену, не посмотрев на ее здоровье и состояние. «Ничего, – решил Дорин, – заеду завтра».

Потом была самая приятная часть сегодняшнего дня. Костя, сын Эльвиры и владелец «знаменитых» шахмат, приехал сам, не стал передавать их с матерью. Дорин прошествовал мимо «несчастной» Любови, которая одарила его очередным ненавидящим взглядом, и был торжественно принят в кабинете. На столе лежали серьги и кольцо с агатовыми бабочками (Дорин вчера не стал дарить Лене браслет, посчитал, что лучше преподнести полный комплект), а рядом стояли шахматы.

Они были без доски, рядом с ними на краю стола лежала продолговатая кожаная коробка, которая напоминала готовальню, если бы не ее цвет. Андрей никогда не видел красных готовален. По его мнению коробка была не старая, явных потертостей, как учили его коллеги определять старую вещь, он не заметил.

Из чего были сделаны сами фигуры, Дорин не понял, похоже из серебра, но у каждой за «спиной» торчали крылья, как у бабочки. Больше всего шахматы напоминали ему маленьких фей из игры «Герои меча и магии – 3», в которую его недавно научил играть Васька.

Пешки этих самых фей, похоже, и изображали, кони были пегасами, слоны – Дамбо из диснеевского мультфильма, ладьи – воздушными кораблями с мачтами и веслами, только с крыльями вместо парусов. Ферзи и короли представляли пары прекрасных дам и мужей, тоже, естественно, с крылышками за спиной. Все крылья снаружи были матово-черными, по цвету отличалась только внутренняя сторона – у одних золотая, у других – серебряная. При беглом взгляде никаких следов тайника Андрей ни на одной фигурке не обнаружил.

Он повернул к себе короля «спинкой». И понял, что говорил ему Найт в Шереметьево: «Шахматы, бабочка, ферзь». Дизайн брошки и других частей комплекта был Костей несколько видоизменен. Он просто сделал по краю черного поля красные полоски и белый орнамент посредине, а на шахматах красные полосы шли тоже по бокам, а белые складывались в фигуру, напоминавшую шахматного ферзя. Дорин поднял голову и посмотрел на Костю и Эльвиру. Толстушка как всегда улыбалась, сын был явно чем-то обижен.

«Что же я делаю, идиот? – подумал про себя Андрей. – Человек принес свою работу, а я на нее внимания не обратил». Он поспешно взял со стола кольцо и серьги. Совершенно очевидно, что Костя был человеком талантливым: он уменьшил крылышки так, чтобы они не цеплялись за что попало и не обламывались, но были органичной частью комплекта. А орнамент на крылышках бабочек в его исполнении был даже изящнее, чем на крылышках шахматных фигур.

– Здорово. – Восхищение Дорина было совершенно искренним. – Можно ли с вами договориться? Дело в том, что мы с женой занимаемся антикварным бизнесом и довольно часто случается, что нужен ювелир – исправить, отремонтировать, сделать вторую серьгу и тому подобное. Я в этом понимаю мало, но мне кажется, что вы очень хорошо работаете.

Костя расплылся в довольной улыбке:

– Можно договориться…

Андрей купил серьги и кольцо, расплатился, записал телефон. Пора было приступать к главному. Он поморщился, его задела мысль о том, что бизнес оказывался важней, чем замечательный подарок для Лены:

– А шахматы не хотите продать?

– А сколько дадите? – хитро прищурился Костя.

– Вы знаете, у нас есть правило – цену назначает продавец.

Дорин не любил эту вечную дилерскую игру: «А сколько вы дадите? А сколько вы хотите?», но сейчас она была совершенно необходима, потому что он не имел ни малейшего представления о том, сколько платить. Не сколько стоят шахматы, а сколько за них платить. Это могут быть две принципиально разные цены.

– Тут материала… – Костя задумался, глядя на фигурки, потом начал считать пальцем показывая в воздухе цифры и действия: – Золота грамм тридцать пять – по пятнадцать долларов – это где-то пятьсот, серебра около полкило, ну пусть еще пятьсот, камни все вместе долларов двести. Итого тысяча двести, а работа… Ну, по сотке за фигуру, еще три двести – всего четыре с половиной. Пятерку дадите?

Андрей полез за деньгами, изумленно глядя на молодого «бизнесмена»:

– Но вы ведь не делали эти шахматы. Вы их купили за бесценок по вашим же словам.

Костя смутился, но был тут же поддержан своей симпатичной матерью:

– Вы бы заплатили, если бы их делал Костя, такую сумму? – Дорин утвердительно кивнул. – Так в чем проблемы?

Она широко улыбалась своей «вечной» улыбкой. Андрей, поежившись, расплатился и вышел. Шахматы уютно лежали у него под мышкой. Сама простота и какая-то будничность этого события, к которому стремилось такое множество людей и из-за которого их так много погибло, несколько выбила Дорина из колеи. Он шел к машине, недоуменно качая головой, когда в кармане зазвонил телефон.

– Ты знаешь, – без предисловий начала Лена, – она мне строит рожицы.

– Какие рожицы? Кто? – не понял Дорин.

– Эх, ты, – хотя слова звучали осуждающе, в интонации сквозила жалость, – заработался. У тебя есть дочка, ты что-нибудь слышал об этом?

– Сонька? – заорал Андрей. – Корчит тебе рожи?

– Не рожи, а рожицы. Какой-то ты грубый, Дорин, – но голос ее смеялся. – Я к ней губы вытягиваю, как будто поцеловать хочу, а она мне в ответ, представляешь?

– Здорово… – Андрей открыл рот, чтобы сказать про шахматы, но Лена не дала ему этого сделать. – А еще мне звонил Валера. Наш магазин – действует…

– Продал что-то?

– Рисунок Григорьева, Дубовского-маленького и еще какую-то мелочь – в общей сложности на семнадцать тысяч.

– Все за один раз?

– Нет, это он за две недели, просто не звонил, беспокоить не хотел. Он и сегодня проявился, потому что покупатель скидки требовал четырнадцать процентов, а не десять, как я ему разрешила.

– Талант.

– Все, бегу ее кормить. – Вдали слышались призывные вопли дочери. – Ты знаешь, я ее уже почти не боюсь.

Дорин так и стоял там, где его застал звонок. И вдруг почувствовал себя совершенно счастливым.

Но это было почти час назад. За этот час Андрей доехал до магазина Гуру. Надо было выполнить просьбу жены – посмотреть помещение. Он вышел, направился к магазину, но в толпе мелькнул Гуру, и Андрей последовал за ним. Если его нет на месте, то что ему, Дорину, там делать. Он и приехал без звонка, зная, что тот всегда у себя. Но Женя словно сквозь землю провалился. Дорин прошел еще сотню метров вперед, заглядывая во все витрины, но Гуру не было.

Он вернулся обратно, толкнул дверь. В торговом зале никого не было.

– Женя, – позвал Дорин.

Никто не отозвался. Тут вроде еще должна быть такая веснушчатая девица?

– Жень! – еще громче позвал он.

Пришлось пройти в дальний конец зала, к подсобке. Девица лежала на полу, неудобно упираясь головой в косяк. Да и зачем ей теперь были удобства?

ГЛАВА 16

31 марта, пятница

«Упала, ударилась или ударили? Все вещи вроде на своих местах стояли, во всяком случае бардака никакого видно не было. Значит – не ограбление? И где сам Гуру?»

Они сидели в машине на какой-то непонятной улице, где Андрей попросил Веселкина остановиться, когда выскочил из магазина, ногой прикрыв дверь.

«Кто-то хотел меня подставить? Вряд ли, скорее случайность… Вроде против меня ничего нет, никто не знает, что я там был…» – мелькало у него в голове.

Переживания по поводу смерти постороннего человека, зрелище трупа с окровавленной головой, вопросы кто, почему и зачем – отступили назад перед проблемой собственной безопасности. Дорин всегда старался быть реалистом и решать проблемы по мере их поступления. Что он в самом деле мог сейчас сделать? Вызвать «скорую»? Тогда уж скорее труповозку…

Неожиданно зазвонил телефон. Дорин автоматически, не выключаясь из анализа ситуации, достал его, нажал кнопку, прижал трубку к уху.

– Это Андрей? – спросил голос с чуть заметным акцентом.

– Да, я…

– Вам привет от Ярослава. Куда прикажете доставить посылку?

– Минуточку, я соображу…

Вопрос пришел, как спасение – отвлечься от мыслей об убийстве, переключить голову. Почему-то Дорин был уверен, что имеет дело с убийством.

Вариантов с коробками было три: домой, к себе в магазин или к Лене. Домой не стоит – книжная пыль вещь явно не полезная, особенно для грудных детей. К себе? Места не так много, да и книги эти должны принадлежать Лене, как наследнице Игоря. Какая разница, что он их у Дорина украл?

К тому же посланцу Ярослава надо было выкатить немалую сумму, а денег после сегодняшних шахматно-ювелирных выплат уже не оставалось. Хорошо хоть Валера постарался и в магазине они точно есть.

– Вы Москву хорошо знаете?

– Я тут живу и работаю уже тридцать лет, – обиделся голос.

– Извините, я просто слышу акцент, – зачем-то начал оправдываться Дорин.

– Я родился на Западной Украине.

– А я думал, вы тоже чех.

– Так куда прикажете везти? – Человеку на том конце провода, похоже, надоел бессмысленный разговор.

Андрей назвал адрес Лениного магазина.

– Я там буду через двадцать-тридцать минут, – сказал голос в трубке. – Как вас узнать?

– Зайдете внутрь, спросите Дорина. Только я так быстро не успею. Давайте через сорок минут?

– Хорошо.

Андрей повернулся к Веселкину:

– Гони в магазин к Лене.

Тот молча кивнул, включил мотор.

«А ведь он свидетель… – подумал Андрей, разглядывая угрюмого водилу. – Он видел, как я зашел в магазин к Гуру, а потом пулей оттуда вылетел. Причем единственный, кто видел, как я туда заходил. Сегодня или завтра ее найдут, напечатают об этом в газетах, по телику расскажут, и он вспомнит, что я здесь был, и поймет, что я вполне могу подходить на роль убийцы. Что он тогда предпримет?»

– Веселкин, – начал Андрей. За два дня он так и не успел толком познакомиться со своим водителем. – Когда мы сейчас приедем, поможешь машину разгрузить?

Шофер молча кивнул.

– А ты, вообще, по жизни кто? – попробовал расшевелить его Дорин.

Веселкин глянул на него, шевельнул губами, но ничего не сказал.

– Ты до того, как у Гришки начал работать, чем занимался?

Андрей старательно делал вид, что не замечает нежелания водилы вести разговор. Ему нужно было добраться, достучаться до этого человека, понять совершенно точно, кто он – друг или враг.

– Охранник. – Это было первое слово Веселкина за два дня.

– В частной фирме?

– Девятка…

Второе слово подрезало Дорина под корень. Девятое управление КГБ занималось охраной, значит, Веселкин – профессионал, все видит, все замечает.

– Так вас же расформировали давно.

Водитель кивнул, соглашаясь.

– ЧОП, – неожиданно сказал он.

– А почему оттуда ушел? Или вы у Брайловского не на зарплате, а от охранного предприятия работаете?

– Не люблю криминал.

Таким длинным предложением Веселкин умудрился ответить сразу на три вопроса Андрея.

«Не любит криминал… Кто же его любит? Но это значит – сдаст за милую душу…»

Когда они подъехали к магазину, у дверей его уже стоял небольшой автобус с надписью «Междугородние перевозки». «Официально, что ли, возят?» – подумал Дорин, входя в магазин. Валера, ослепительно улыбаясь, двинулся к нему навстречу:

– А вас тут спрашивали, Андрей Сергеевич, – он указал на сидящего с отрешенным видом на стуле небольшого человечка с огромным животом.

– Вы Дорин? – Человечек встал.

– Да, я…

– С вас причитается получить… – Он протянул Андрею бумажку, на которой была написана окончательная цифра.

Дорин обернулся к Валере. Тот несколько напряженно смотрел на него.

– Андрей Сергеевич, – он отвел Дорина за локоть в сторону, – я все понимаю, но все-таки служу у Елены Сергеевны, так что будьте добры, пусть она подтвердит ваши полномочия.

Дорин взглянул на Валеру, не зная, злиться ему или радоваться, что у жены работает такой буквоед. Он набрал домашний номер, Лена, по счастью, не кормила, и все вопросы были решены мгновенно.

– Тебя зачем-то Гришка разыскивает, – сказала Андреевская напоследок, – говорит, не может дозвониться. Так что набери его, когда освободишься. И меня тоже, мне же интересно, что там у тебя происходит.

Вчера про найденные шахматы Дорин ей говорить не стал, сказал только, что многое сегодня у него решается, но расскажет вечером, когда все уже произойдет.

– Хорошо. Библиотека приехала из Праги.

– Вот здорово, – обрадовалась Лена. – Мне кажется, что-то тебя тревожит…

– Все хорошо. Соньку целуй.

Дорин отключил телефон. Ему вдруг стало как-то безумно больно оттого, что он может всего этого лишиться – Японца, который вытягивает губы в ответ на предложение поцеловаться. Жены, которая прощает ему его мальчишество и терпеливо ждет по вечерам. Интересной работы, вот этой коллекции Лабунца, которая наконец приехала. Лишиться только потому, что не в нужную минуту оказался в неправильном месте. Но он подавил в себе эти полуистеричные ноты, расплатился с маленьким человечком и, наблюдая, как Веселкин, Валера и охранник Лениного магазина разгружают двадцать шесть коробок, набрал номер Ярослава.

Ободрал его чех или нет, но правила вежливости требовали позвонить и поблагодарить. Ярослав молча выслушал его, пригласил приезжать также в Мюнхен, в котором сам сейчас находился, мотивируя, что пиво тут тоже не плохое. У Дорина вдруг мелькнула мысль:

– Ярослав, а ты не можешь попросить твоего партнера узнать о неком антикваре из Мюнхена? Зовут его Александр Лужин, а прозвище – Найт.

– Почему не могу, могу. Что есть прозвище?

– Другое имя, для друзей… Another name, for friends… – перевел на всякий случай Дорин.

– Хорошо. Я буду узнавать и тебе звонить. Агой…

И снова завзонил телефон, на этот раз – Гришка.

– Где тебя черти носят, Эндрю? – начал он, не давая Дорину вставить ни одного слова. – Зачем покупать мобильник, если ты к нему не подходишь? Записывай: Есин Виктор Борисович, сын гроссмейстера Бориса Есина, ему, между прочим, через четыре дня шестьдесят исполняется, проживает ныне…

– Гришенька, спасибо, ты мне уже все ответил, адрес теперь не нужен.

– Как скажешь, деньги все равно придется платить. А интернетный адрес, про который ты спрашивал, зарегистрирован по улице… Да зачем я тебе это буду все диктовать? В магазине Гуру он зарегистрирован, понятно?

ГЛАВА 17

31 марта, пятница

– Почему ты так уверен, что подставился? – Лена сидела в кресле у компьютера, а Дорин мерил шагами кабинет. – Следов твоих там, по твоим словам, не осталось, ты ни до чего не дотрагивался.

– Кроме ручки входной двери. Не мог же я ее на виду у всей улицы протирать.

– За нее до тебя и после тебя, наверняка не один человек хватался. Мы даже не знаем, убили ее или сама споткнулась и упала. Да и в милиции не знают…

– Не факт, что они журналистам выкладывают все, что выяснили.

Он не хотел рассказывать Лене о событии в магазине Гуру, боялся, что у нее от волнения пропадет молоко. Она настаивала, он упирался, но когда по телевизору в криминальных новостях передали кадры магазина и женщину, лежавшую за прилавком, Лена перевела на него глаза и требовательно произнесла:

– Понятно, ты там был… Рассказывай…

Пришлось выложить ей все. Она слушала молча, глядела Андрею в глаза, словно проверяя, все ли он выложил или что-то утаил. Дорин очень боялся, что она сейчас скажет: «Ну вот, не надо было тебе в это дело ввязываться». Ему даже в голову не приходило, что он не сам туда пошел, его визит вообще не был связан с шахматной ситуацией, он выполнял Ленину просьбу, и такой реплики быть просто не могло. Хотя все, что он знал о женщинах, подсказывало ему, что такая мелочь вряд ли их остановила бы.

Когда он закончил, Лена, не говоря ни слова, подошла к телефону, набрала номер:

– Гриш, ты не мог бы приехать? Очень нужно.

Брайловский, видимо, начал что-то возражать, из трубки был слышен возмущенный голос. Но Лена переждала несколько секунд, потом еще раз повторила:

– Очень, Гришенька, очень, – и отключила телефон.

– Хочешь, чтобы его Семен Петрович меня прикрыл? – глядя исподлобья, спросил Дорин.

– Петр Семенович, – машинально поправила Андреевская. – Но не только это… Шофер – единственный свидетель, тоже у Гришки работает. А Брайловский просто так людей не берет и не оставляет около себя.

Ожидая Гришку, они начали проверять все возможные улики против Андрея.

В какой-то момент Лена прервала эту мучительную беседу, подошла к столу, на котором лежали доринские подарки и шахматы, как ни в чем не бывало примерила браслет и серьги. Кольцо, Андрей об этом не подумал, оказалось ей велико и болталось на пальце так, что бабочка все время оказывалась внутри ладони. Она сходила в ванную, в кабинете не оказалось ни одного зеркала, вернулась обратно и прижала голову Дорина к себе. Он щекой почувствовал мягкую упругость ее увеличившихся грудей и вжался в них лицом.

– Не дрейфь, легонант, прорвемся. – Она поцеловала Андрея в макушку. – А ты брошку новую заказал?

– Зачем? – начал Дорин, но сразу сообразил. – Так и не нашла?

– Нет, – Лена покачала головой, – на платье – нет. А ты забыл, что она пропала?

– Ну да, есть ощущение, что она дома, раз покупал, ты носила, все, кажется, в порядке…

– А может, она и не нужна? – Лена погладила его по голове, потом дернула за ухо, не давая расслабляться. – Покажи шахматы.

Фигурки не произвели на нее впечатления.

– Ты смотрел на предмет тайника?

– Не очень внимательно, сначала не хотел при Веселкине, а потом уже не до того было.

– Давай: твои серебряные, мои золотые, – предложила Лена. – Что-то они мне все-таки напоминают.

Они начали рассматривать фигурки, пытаться их развинтить, посмотреть на свет, потряхивать в надежде, что они полые и изнутри раздастся какой-то звук. Перед ними стояли уже проверенные все пешки со стороны Дорина и почти все фигуры со стороны Лены, когда в дверь позвонили. Андрей пошел открывать.

– Опять не можете без старших? – заорал Гришка, вваливаясь в кабинет. – Что у вас тут стряслось?

– Если ты своими воплями разбудил Сонечку, – вежливо сказала Лена, – я лично тебе проколю вилкой язык и там ее и оставлю, будешь ходить как малолетка с пирсингом.

Брайловский прикрыл рот рукой, втянув голову в плечи. Лена быстро и точно рассказала о звонке Гуру и его предложении, о визите Дорина в магазин и о том, что он там обнаружил.

– Ну, и в чем ваша проблема? – не понял Гришка. – Никто же не знает, что ты там был.

– Знает Веселкин, – со вздохом сказал Андрей. – И может легко меня подвести под монастырь.

Брайловский достал из кармана телефон, набрал номер.

– Поднимись-ка сюда, – сказал он в трубку. – А где, кстати, сам Гуру?

– Я его не видел со вчерашнего дня, – отозвался Дорин, – и по телику передавали, что хозяина магазина найти не могут.

– Понятно, – кивнул Гришка, – а это что за шахматы? Помните, дети мои, что у меня – замечательный клиент…

Ни Андрей, ни Лена не успели ответить, потому что в дверь позвонили. Дорин встал, собираясь открыть, но дверь кабинета распахнулась, на пороге стоял Веселкин, а за его спиной маячила Вера Васильевна.

– Иди, милка моя, – сказала она Лене, – тебя дочь зовет.

Брайловский опять изобразил смущение, но Лена, посмотрев на часы, сказала:

– Живи пока, это по расписанию кормление, – и вышла из кабинета.

Андрей недоуменно смотрел на шофера. Помня, как трудно его разговорить, он спросил у Гришки:

– Веселкин что, у тебя круглосуточно работает?

– Нет, – отмахнулся Брайловский, – просто он – человек холостой, дома докладываться не надо, а у меня сегодня встреча, которая может привести к самым разнообразным последствиям, и я его попросил со мной съездить. Послушай, – он повернулся к молча стоявшему у дверей Веселкину, – ты можешь забыть одно место, куда вы сегодня с Андреем ездили?

Шофер исподлобья смотрел на Гришку, потом перевел взгляд на Дорина и, что-то сообразив, кивнул головой.

– Место, которое надо забыть, – магазин Гуру, ты помнишь, где это?

Шофер опять кивнул.

– Там сегодня кое-что случилось, и Андрей может оказаться втянутым в это дело, хотя не имеет к нему никакого отношения.

Веселкин кивнул в третий раз.

– Если ты кому-нибудь скажешь, – продолжал втолковывать Брайловский, – что ты туда привозил Андрея, то может оказаться, что его притянут, как преступника. Посадить надолго, конечно, не посадят, но в КПЗ подержать могут и нервы потреплют всласть.

– Нет, – вдруг сказал шофер.

– Не будешь говорить? – переспросил Гришка.

– Не посадят.

– Если будешь молчать, не посадят, – разозлился Брайловский, – все от тебя зависит.

– Он не убивал.

Дорин, наблюдавший этот спектакль, от которого так много зависело в его жизни, несколько со стороны, резко повернулся:

– Почему ты так уверен?

– Я видел.

– Ты видел, что Андрей не убивал? – вмешался Брайловский.

– Кто убил…

– Ты видел убийцу? – ошарашенно переспросил Дорин.

Веселкин кивнул.

– И ты его знаешь?

Тот опять кивнул.

– Можешь назвать?

Шофер скосил глаза на хозяина и выдавил только одно слово:

– Ковалько.

ГЛАВА 18

31 марта, пятница – 1 апреля, суббота

Гришка с Веселкиным давно ушли, напряжение спало, и Дорин с Леной решили вернуться к прерванному занятию.

– А они все-таки красивые. – Андреевская разглядывала ладью с летящими парусами.

Дорин не ответил, ему показалось, что основание ферзя отделяется от самой фигурки. Нет, ошибся, просто фаска чуть глубже обычной.

– Это напоминает мне сцену из какого-то фильма, – улыбнулась Лена. – Мы с тобой сидим друг против друга и по одной выставляем фигурку за фигуркой, как реплики в диалоге.

Дорин молчал, понимая, что жена своей болтовней, с одной стороны, сбрасывает свое напряжение, с другой – пытается расслабить и его. Однако ему это не приносило покоя, только сейчас до него докатывался шок от увиденного в магазине, шок, отложенный, отодвинутый сознанием на время в сторону, а сейчас возвращающийся. Но ставить жену в известность о своих переживаниях было совершенно не обязательно.

– Знаешь, если мы ничего не найдем, – продолжала Лена, – а похоже, что это так и есть, я вообще не понимаю, почему такая возня вокруг этих шахмат. Ну шесть, ну семь тысяч стоят они в каком-нибудь сувенирном салоне, в бутике дорогом – десять. Да еще и продавать замучаешься. А шуму-то, шуму…

– Ну, во-первых, нигде не сказано, что секрет шахмат внутри фигур. Может быть, он в футляре, может быть, какая-нибудь из них является ключом, в самом материальном смысле – вставляется в замок ларца, например.

– А во-вторых? – спросила Лена.

Видно было, что аргументация мужа ее не очень убедила. Да и он сам скорее просто цеплялся за свои слова, чтобы не потерять хоть какую-то нить и выбраться из сумасшедшего лабиринта, в котором так легко убивают за то, что никому вроде бы не нужно.

– А во-вторых, – Дорин поставил последнюю фигуру, это был король, на стол, – если ты сумеешь сейчас придумать более подходящую теорию, то я не буду возражать. Меня сейчас больше волнует другое. Откуда взялись у Гуру эти странные шахматы? Куда он делся сам? Он ведь как-то связан с этой историей. Кто такой Ковалько? Что он знает про шахматы? Работает на себя или за ним кто-то стоит? Связан он с Гуру или нет? За что убили женщину в магазине? Тебе не кажется, что разговорами о его продаже Женя просто выманивал меня или тебя к себе?

– Да нет, это вообще ерунда какая-то, Андрюш… У тебя так паранойя может начаться. Получается, будто он предвидел, что Ковалько убьет эту несчастную женщину, а ты именно в этот момент и придешь? Про Веселкина он знать, конечно, не мог, но… Да нет, бред какой-то… А почему, кстати, Веселкин уверен, что Ковалько убил, а не оказался в твоей ситуации, то есть зашел и увидел труп?

– Как я его понял, а его вообще понять непросто, Ковалько что-то выбросил в урну возле магазина и вытирал руки, пока шел к машине.

– Это ничего не доказывает.

– Кроме моего алиби. – Дорин озадаченно почесал нос. – Ничего не понимаю… Ничегошеньки…

– Ты же сам говорил, – Лена встала и подошла к мужу, – что любишь такие конструкторы, из которых можно собрать разные предметы. Возможно, ты что-то перепутал и поставил какую-то деталь не на место. А может, просто из этих деталей совсем другое должно получиться. Знаешь, как во время войны, мужик с завода, где насосы выпускались, спер полный комплект деталей – продать хотел насос. Начал собирать – получился пулемет. Он в другой раз – опять пулемет. Как ни соберет – все у него пулемет получается. Наверное, надо и тебе все разобрать и попробовать сначала. Давай-ка спать, легонант…

– Давай… Только честно скажи – не очень тебе страшно? Я ничего не понимаю, а значит, не могу предупредить какой-то беды. Может, тебе уехать с Сонечкой?

– Страшновато, конечно, но бывало хуже… А про поездку давай все-таки завтра подумаем, я уже выключаюсь.

– Ты будешь еще кофе? – спросила Лена, с завистью глядя на доринскую кружку. Себе она пока не позволяла ничего лишнего. Андрей кивнул.

Он не спал почти всю ночь. То думал над загадкой этих проклятых шахмат, то удивлялся своему счастью. «Что-то есть, наверное, во мне хорошее, что Бог послал мне Лену…» Он посмотрел на нее, а она, словно в ответ, повернулась во сне, обняла его руку и прижалась к ней щекой. Дорин обнял жену, в который раз сожалея, что врачи запретили им пока заниматься любовью. Сейчас она была маленьким беззащитным ребенком, но он помнил, как она несколько часов назад в самую трудную минуту подошла и прижала его голову к своей груди, и этот банальнейший жест, виденный в сотнях фильмах и спектаклях, вдруг оказался исполненным для него глубокого смысла. Перевести этот смысл в слова Дорин вряд ли смог бы, просто он почувствовал, что не только должен, но и может, что эта женщина доверяет ему и свою жизнь и жизнь их ребенка, которая для нее была дороже собственной.

Когда-то Лена объяснила ему, что банальность – это то, что может сказать любой, и он с этим был, да и сейчас остался, абсолютно согласен. Но, похоже, все истинное – банально, потому что у меня болит, меня радует и страшит то же самое, что и тебя, и его, и тысячи, миллионы других людей и кричим, плачем и смеемся мы все, в общем, одинаково, то есть – банально.

– О чем задумался, легонант? – Лена подвинула к нему вазочку с сахаром.

– Хочу сегодня съездить к Насте в больницу, и даже если «Отелло» там, все равно зайду с ней поговорить.

Лена подняла глаза к тому месту над его головой, где был телевизор. Звук был выключен, а если передавали что-нибудь интересное, пульт был под рукой.

– Смотри-ка, Набоков, – сказала она, беря пульт.

– В Берлине Владимир, – послышался голос из динамика, – зарабатывал уроками тенниса, французского и английского языка, а также снимался в массовых сценах в кино. Да-да, вы не ошиблись, вот тот второй справа в глубине с кружкой пива, действительно, крупнейший русский писатель двадцатого века Владимир Владимирович Набоков.

Звук исчез так же внезапно, как и появился. Нет, не исчез, а просто уменьшился до минимума. Передача явно не закончилась. Дорин поднял голову и посмотрел на жену. Она, держа в руках пульт, смотрела в стену широко открытыми глазами.

– Что случилось? – встревожился Андрей.

– Ты знаешь, я, кажется, поняла, что мне казалось все время таким знакомым в этой шахматно-энтомологической истории, – сказала Лена, медленно переводя на Дорина сомнамбулический взгляд. – Все очень просто: шахматы и бабочки – это две, кроме собственно писательства, главные страсти крупнейшего русского писателя двадцатого века…

– Шахматы и бабочки, – вполголоса вторил ей телевизор, – всегда были в кругу интересов Набокова. Он неплохо играл, еще лучше составлял и решал задачи, то есть был известным шахматным композитором. В 1971 году он даже опубликовал книгу «Poems and Problems», где под одной обложкой были собраны сочиненные им стихи и шахматные задачи. Бабочками он также занимался не как дилетант, а был серьезным исследователем-энтомологом, автором ряда научных статей, открывшим и описавшим несколько новых видов Lepidopteria. «Мои наслаждения, – сказал он в одном интервью, – самые острые из ведомых человеку: писательство и ловля бабочек». Сейчас на экране вы видите фотографию одной из этих лепидоптерий, открытых и описанных Владимиром Владимировичем.

Лена уронила чашку, которую несла к посудомойке.

– Смотри, – позвала она Дорина.

На экране была хорошо видна черная бабочка с красной каймой по краям крыльев. Белый орнамент по черному вполне можно было принять за шахматного ферзя.

– Что я тебе говорила?

– Как видите, в этом фантастическом по красоте насекомом совпали две страсти Набокова. Но здесь у Владимира Владимировича возникла еще одна проблема. Правильно было бы назвать эту бабочку – шахматная или ферзевая, но, как известно, в латинском языке слов «шахматы» и «ферзь» не существует, не были еще в то время, когда создавался язык, шахматы известны в Европе. А когда стали известны – язык уже умер. А новообразования типа Scarci Владимир Владимирович не признавал, считал чем-то вроде пластмассовых цветов. Но Набоков – литератор и мастер шахматных задач – нашел изящное решение. Он назвал свою бабочку Vanessa reginam gerens, в переводе – бабочка, носящая королеву.

ГЛАВА 19

1 апреля, суббота

Они с Леной, поскольку ей опять пришла пора кормить, решили обсудить все вечером. Пока стало понятно только, что шахматы, которые у них в руках, как-то связаны с Набоковым. Но как? Какое дело антикварным дилерам до шахмат русского писателя? Если они даже и принадлежали Владимиру Владимировичу, это увеличивает их цену, конечно, ну в два, два с половиной раза от силы. Да потом, эту принадлежность еще нужно доказывать.

Кто мешает тому же Косте-ювелиру, например, взять фотографию Vanessa reginam gerens и сделать по ней шахматы? Единственным доказательством того, что это не Костина работа, было то, что он честно, не скрывая, воровал дизайн шахмат.

И все равно, сегодняшнее открытие не отвечало на вопрос: почему за шахматы нужно убивать?

Андрей вышел на улицу и двинулся к автостоянке. Сегодня он впервые после долгого перерыва должен был сесть за руль. Нога уже не болела совсем, и вчерашняя поездка с Веселкиным была скорее перестраховкой. «Ауди» завелась мгновенно, хотя и простояла две недели без движения. Дорин вывел ее на проезжую часть, когда сзади послышались непонятные звуки. Андрей взглянул в зеркало – на заднем сиденьи улыбался Гуру:

– Не пугайся, Андрей, мне с тобой поговорить надо.

– А я и не пугаюсь, – пожал плечами Дорин. – Ты почему прячешься? В розыске, что ли?

– Нет, но вопросов ко мне у ментов много, – Гуру вертел головой по сторонам, – а я пока не готов отвечать…

– Тебя отвезти куда-то или будем здесь разговаривать?

– Приятно, что ты не веришь в мою виновность.

– Какую?

– Утром передали, – Андрей поймал Женин взгляд в зеркале, – что я – подозреваемый номер один. Раз не появляюсь, значит, я и убил. А ты, выходит, просто не знал.

– Нет. – Дорин поморщился.

– А то бы, наверное, не стал со мной разговаривать. Здесь останови, пожалуйста.

Дорин притормозил, они оказались в тихом переулке. Женя открыл сумку, которая висела у него на плече, начал в ней что-то искать.

– Я бы все равно на тебя не думал, Гуру, – обернулся Андрей.

– Веришь в мою порядочность?

– Нет, знаю, кто убил…

– Да? – Женя держал в руках небольшой пластмассовый предмет, похожий на маленькую магнитофонную кассету. Последняя реплика Дорина заставила его опустить руку на сиденье. – И кто же?

– Судя по твоей интонации, ты знаешь это не хуже меня.

Андрей внимательно разглядывал Гуру. Тот тоже несколько секунд смотрел на Дорина, потом запихнул маленькую кассету обратно в сумку, а оттуда достал кассету побольше, судя по толщине – видеомагнитофонную.

– Я-то знаю, – медленно сказал он, рука с новой кассетой лежала на сиденье, словно он никак не мог решиться, отдать ее или положить обратно в сумку, – а вот у тебя откуда такая информация? Ты его видел?

– Не я…

– Но ты же там был. – Несмотря на то, что слова были поставлены в вопросительном порядке, фраза звучала как утверждение. – Ладно, чего дурака валять, вот это тебе будет интересно.

Он протянул Андрею кассету.

– Что это? – Дорин кассету взял, покрутил в руках. – Ты хочешь, чтобы я ее просмотрел?

– Дело твое. Это допрос Ковалько.

– Допрос Ковалько? – Андрей вытаращил глаза. – Его что, арестовали? Когда? Откуда у тебя пленка?

– Никто его не арестовывал, – покачал головой Гуру. – Допрос проводил я, поэтому и пленка у меня. Честно, это не первоапрельская шутка…

Дорин положил пленку на плоскую поверхность подголовника.

– Так, если хочешь, чтобы мы разговаривали нормально, – рассказывай с самого начала.

– Тогда скажи, что тебе известно, чтобы я не повторялся…

– Кто-то поместил в Интернете картинку с дурацкими шахматами и с адресом твоего магазина. Ковалько зачем-то пришел и убил твою сотрудницу. Все.

– Понятно. – Гуру откинулся на сиденье. Кассета с «допросом Ковалько» так и лежала между ними. – Картинку поместил я сам. Идиот, все что угодно думал, но предположить, что Нинку убьют, не мог.

– Ты хотел спровоцировать какую-то реакцию на картинку с шахматами и посмотреть, что получится, – догадался Андрей.

– Но никак не ожидал такого развития событий. Там везде было понапихано аппаратуры, но я именно в этот момент, когда он пришел, в туалет отлучился. Потом посмотрел на запись и за ним. Я его заметил, когда возвращался, он не успел далеко уйти.

– Меня тоже на пленке видел? – зачем-то спросил Дорин.

– Да, уже вечером, когда все отсматривал.

– Ну и что ты теперь собираешься делать? Почему сам проводишь допросы, а не отдаешь пленку ментам?

– Слишком много всего придется рассказывать, чего им знать не положено. Но с этим проблем нет, я разберусь.

– А в чем проблемы?

– В шахматах.

– Что ты о них знаешь?

Гуру вздохнул и рассказал Андрею все то, что описано на предыдущих страницах.

– Значит, эти штучки, которые торчали из шахматных фигур, – рассмеялся Дорин, – волшебные палочки фей?

– Глупо, конечно, – Женя развел руками, – но мы с Валькой, это мой сын, мы с ним вместе эти шахматы придумывали, ничего другого сочинить не смогли.

– А он что, не играет в «Героев меча и магии»? – удивился Дорин. После рассказа Гуру многое стало вставать на свои места. – И ты, помещая эту клюкву в Сети, хотел понять, у кого хватит терпения и денег, чтобы соотнести адрес в Сети с магазином, и кто придет за твоей подделкой?

– Да.

– А вся история с продажей магазина – шутка?

– Нет, – Гуру сжал и разжал кулаки, – я действительно хотел продать магазин, и продать его вам.

– А теперь не хочешь?

Судьба магазина на самом деле не очень интересовала Дорина, но ему нужна была пауза, чтобы аккуратно сложить в голове новую информацию и принять решение, что делать дальше.

– А теперь – кто его купит, с кровью? Должно время пройти… Обидно до слез, придется коллекцию продавать.

На лице Жени отразилось настоящее горе.

– Так что ты хочешь от меня? – непонимающе спросил Дорин.

– Хочу вступить с тобой в союз. У меня есть информация, – он показал на кассету, так и лежащую на подголовнике, – и у тебя, обменяемся и будем в доле.

– А с чего ты вообще решил, что у меня есть какая-то информация? – тянул время Андрей.

– А зачем ты в магазин поперся? – самодовольно ответил Гуру. – Ты и Ковалько – две рыбины, которые клюнули на приманку.

– Я вообще-то, если честно, приезжал посмотреть помещение и документы.

– То есть хочешь мне сказать, что ты не в деле? – недоверчиво посмотрел Женя. – Не гони…

– С чего ты взял, что я гоню?

Дорин вообще-то не собирался вступать с Гуру ни в какие союзы. Не то что бы тот ему не нравился – мужик как мужик, не то что бы Андрей его боялся, но вот не собирался – и все.

– Ты так со мною про шахматы сейчас говорил, – Женя внимательно разглядывал лицо Дорина, пытаясь уловить любые, малейшие, перемены, – что я понял: ты знаешь, как они выглядят… Расскажешь?

ГЛАВА 20

1 апреля, суббота

Пленку смотреть не стали. У Гуру, как он объяснил, вообще никакого пристанища сейчас не было, а вести его к себе домой Андрей не захотел. Можно, конечно, было поехать в старую квартиру Дорина, но он напрочь забыл даже о самом факте ее существования, ему это просто и в голову не пришло.

Женя начал пересказывать все сам, но Андрей остановил его:

– Объясни сначала, почему ты ему веришь, тому, что он тебе сказал? Я его видел всего один раз, и он не показался человеком, который легко идет на контакт и все выкладывает первому встречному. Как ты его вообще прихватил, он же здоровенный мужик, как я помню.

– Видишь ли, – объяснил Гуру, – первый встречный, если у него в одной руке кассета с записью, на которой один человек убивает другого, а во второй – топор, перестает быть этому человеку первым встречным и даже становится в чем-то очень близким.

– Так это правда?

– Что правда?

– Про топор? Мне кто-то говорил, что ты всегда с собой топор возишь под сиденьем.

– Правда.

– И применять приходилось? – Выражение лица у Дорина в этот момент наверняка было не очень приятное.

– Если показ предмета назвать применением – приходилось, – начал оправдываться Гуру. – Понимаешь, много лет назад один мой приятель, не законник, но серьезный авторитет, физически очень здоровый посоветовал нашему общему знакомому не надевать дорогих украшений на жену. «Почему?» – удивился тот. «Снимут, срежут, убьют за эти цацки, – ответил авторитет. – Я и сам сейчас, когда в баню иду, цепуру снимаю». На его шее виднелась толстенная цепь, граммов на триста. Я тут уже изумился: «Как же так? – спрашиваю. – Ты же человек известный, да и борец бывший – трех, а то и пятерых на месте уложишь». А он в ответ: «У меня вот здесь, на лбу, не написано, кто я такой. А к тому же, если их будет не трое-пятеро, а пятнадцать-двадцать – что тогда? Осторожность – она никогда не помешает. Как говорится, лучше перестремничать, чем недостремничать».

– Ну и как, спасла твоего приятеля осторожность?

– Спасла, – кивнул головой Гуру, – умер своею смертью, от инфаркта.

– Так с тех пор ты и носишь с собой топор?

– Вожу, а не ношу, – обиделся Женя. – Знаешь, очень убедительно действует. Ничего объяснять не приходится. Вот и Ковалько сегодня все быстро понял.

– Так что он рассказал?

– А ты принял решение?

– Какое?

– Насчет доли?

Вопрос был трудным. Мягко сказано – трудным, практически неразрешимым. Гуру, судя по всему, был человеком «правильным» – законов (человеческих и деловых, а не государственных, конечно) не нарушал, друзей и партнеров не подставлял, в делах не крысятничал. Во всяком случае, ни разу Андрей не слышал о нем плохого слова.

Но ведь «не подлый» еще не значит «хороший» или «близкий». Почему надо идти с ним в дело, которое Дорин с некоторых пор, по непонятной даже ему самому причине, воспринимал как «свое», «личное», делиться с ним какой-то несуществующей пока прибылью, брать на себя ответственность?

С другой стороны – он явно владел какой-то информацией, которая могла оказаться полезной. Да и положение его, судя по всему, сейчас было незавидным. Оттолкнуть протянутую к тебе руку, просящую о помощи, было неправильно. Может, Лене позвонить? Она может что-нибудь правильное посоветовать.

Дорин вообще считал семейную жизнь чем-то подобным восхождению на высокую гору. Он никогда в жизни не занимался альпинизмом и представлял себе то, что там в горах происходит, весьма смутно. Как ему казалось, один альпинист забрасывает вверх веревку, на конце которой какой-то крюк, крюк цепляется за породу и человек карабкается наверх. Затем он вытягивает за собой своего товарища, который остался внизу. Передохнув, они меняются местами – тот, кто был внизу и сохранил больше сил (он не лез по неизведанному маршруту, и товарищ помогал ему сохранить силы, вытаскивая его наверх), теперь идет первым, а потом помогает своему товарищу подняться.

Андрея не волновало, насколько реально его представление об альпинизме, ему нравился сам образ взаимопомощи: тот, кто меньше устал, у кого больше сил, тот идет первым и вытягивает другого.

Он не был, с другой стороны, сторонником полного женского равноправия, он считал, что мужчина должен в браке быть первым и сильным, ему нравилось носить любимую женщину на руках и сдувать с нее пылинки, но…

Но ему хотелось, чтобы это было его решением – брать на себя заботу о чужой жизни, его выбором, а не установленным кем-то правилом. К тому же в жизни любого человека есть моменты сложные, не легко решаемые, неоднозначные. И в такие моменты ощущение, что ты не один, что у тебя есть кто-то, кто прикроет спину, с кем можно посоветоваться, кто просто умеет правильно помолчать на кухне, решало многое.

Дорин считал заранее обреченными браки, где всю ответственность за все, как в паре акробатов, брал на себя мужчина. Противоположный случай, правда, был еще менее перспективным.

Андрей посмотрел на Гуру. При нем разговаривать с женой не хотелось.

– Я выйду, позвоню. Подожди меня здесь.

– Конечно, – ответил Женя понимающе, но Дорин заметил, как по губам его скользнула едва заметная усмешка.

«Догадался, кому буду звонить…» – понял Андрей. Он понимал, что Гуру, как человек восточный, имеет совсем другое, чем он, Дорин, представление о женщинах, но ему, если честно, было на это глубоко начихать.

– Ты занята?

– Нет. Я сплю.

– Как Сонечка?

– Нормально – ест, спит, какает, корчит рожицы. Я спросила сегодня у Веры Васильевны: «Боялась ли она, когда первого ребенка рожала?» А она говорит: «Чего же бояться-то? Это вы, нынешние, когда рожать идете, беременных видели только в кино, да на улице, а я, когда рожала, уже трех младших сестер и братьев матери помогла поднимать. И пеленать умела, и укачивать, и кормить, ну не сиськой, конечно». Дорин!

– Да.

– Ты чего звонишь? Тебе, похоже, мое квохтанье сейчас не ко времени.

– Дай совет.

– Так бы сразу сказал. Говори, что там у тебя?

Лена внимательно выслушала его рассказ, потом спросила:

– Ты сам – как?

– Душа не лежит.

– А что он знает?

– Как же я могу тебе сказать, пока он не говорит? – невесело усмехнулся Андрей.

– Но характер информации он может тебе сказать? В общем, мой тебе совет: если он знает что-нибудь принципиальное – вступай в союз. В конце концов, Женя не подонок и ничего плохого я о нем не слышала. А если у него всякая фигня – гони в шею.

– Спасибо. Ты – настоящий товарищ.

– Пожалуйста. Если вам понравилось – приходите еще.

Дорин опять уселся за руль:

– Жень, скажи мне вот что: ты знаешь, кому и зачем нужны эти шахматы?

– Не понимаю вопроса.

– Ну они не много стоят, не может быть, чтобы только из-за них такой кавардак произошел. Они просто подведут к чему-то еще… Ты знаешь к чему?

– Нет, – чистосердечно признался Гуру.

– А Ковалько что говорит?

– А он тоже ничего не знает.

– То есть он – исполнитель, а не заказчик, – насторожился Андрей, – я правильно понял?

– Похоже на то, – нехотя согласился Гуру. – На нем вся кровь в этом деле. – Похоже, Женя решил показать кое-что из своих козырей. – Он и длинную эту вашу пытался мочкануть. И Найт на его совести.

– Так его же там не было, в Шереметьево, – с сомнением протянул Дорин.

– Его не было, зато его люди были. За одни и те же фуфельные шахматы и Настю вашу чуть не грохнули, и Найта положили.

– Ладно, Бог с этим со всем. Что он про заказчика сказал?

– Ничего. – Женя отрицательно покачал головой.

– Так давай спросим.

– Не у кого спрашивать. Сбежал Ковалько. Я его к батарее приковал, так он ее из стены выдернул и сбежал.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА 1

4 апреля, вторник

– Ты не можешь мне объяснить, – спросил Андрей, наливая себе кофе, – почему в России, когда хотят привлечь внимание человека, с которым общаются, говорят «Слушай», а в Америке – «Look», то есть «Посмотри»?

– Потому, наверное, что мы больше мир воспринимаем на слух, а американцы – глазами…

Лена сидела за столом, с почти нескрываемой ненавистью глядя на свою тарелку с рисовой кашей и отварной говядиной. Вера Васильевна хлопотала у плиты. Она постепенно становилась не столько Сонечкиной няней, сколько домработницей, а если еще точнее – тем, кого на Западе называют хаус-майором – человеком, ведущим все домашние дела.

– Не хочешь кашки? – ядовито осведомилась Андреевская. – Вкусная и очень-очень полезная.

Дорин, не говоря ни слова, подвинул к себе тарелку жены, а ей передвинул свою с жареной картошкой и бифштексом.

– Только я вот кормить за тебя не смогу, – виновато сказал он, кладя себе в рот ложку абсолютно безвкусной каши.

– Может, действительно, плюнуть на все, – Лена жадно принюхивалась к дивным запахам, исходящим из тарелки перед ней, – и позволить себе, невзирая ни на какие рекомендации.

– А позволь, – неожиданно отозвалась от плиты старушка, – мы вот никаких этих рекомендаций не знали, а дети поздоровее нынешних были.

– Ну вы же знаете, Вера Васильевна, врачи говорят, что нельзя соли, перца, уксуса, приправ никаких, потому что у Сонечки может быть аллергия.

– Так, милка моя, если ты ложку перца съешь, и у тебя аллергия будет. А так, бумагу-то жевать вместо еды, ты ведь скоро и есть бросишь, а там и дочь кормить нечем будет.

– То есть думаете, можно рискнуть? – спросила Лена, с надеждой глядя на «хаус-майора».

– В картошке вообще ничего, кроме соли да масла нет, а в котлеты я немного перца положила. Я тебе вот что скажу, если вы так о ребенке заботиться будете, вы его просто погубите. А девочка-то у вас какая хорошая.

– Как это «погубите»? – удивился Дорин, с интересом наблюдая, как Лена уписывает за обе щеки запретные плоды.

– Ребенок, он ведь что, – Вера Васильевна отошла от плиты, уселась на табуретку, спрятав руки под фартук, – он ведь мягкий пока совсем, у него еще ничего не затвердело, ни косточки, ни мозги там всякие. Что ты сейчас в него положишь, то и вырастет.

– А как же врачи? Они же знают свое дело? – не унимался Дорин.

– А врачи, они что, они взяли сто детей, линейкой померили и вывели, сколько в нем росту должно быть. А теперь, значит, если длиннее – обрезать его, что ли? Ребенок, он ведь живой, и не как солдат, чтобы ему командовать, куда идти. Он, даже если захочет, все равно тебя не поймет. С ним как с человеком надо, он тебе так, а ты ему вот этак, только к краю не подпускать.

– Не понял?

– Ну ты же все-таки взрослый, большой, ты знаешь, что если со стола упасть, разбиться можно, а он не знает пока. Так ты его и не пускай к краю-то.

– А у вас, Вера Васильевна, сколько детей? – Глаза Лены, как у кота после миски сметаны, излучали довольство.

– Трое. И внуков пятеро. – Она вышла из кухни.

– Где ты ее взяла такую? – спросил Андрей. – Просто Ушинский в юбке.

– Мне няня в роддоме посоветовала. Вера Васильевна там подрабатывала пару лет назад, а сейчас ушла, но деньги нужны. Ты решил, что будешь делать с библиотекой Лабунца?

– Я – делать? Это же твои книги…

Вчера наконец, после многочисленных оттяжек, он закончил просмотр всех двадцати шести ящиков, за которыми охотился почти год. На это ему понадобилось два дня. Даже его, пока весьма небольших знаний в русской библиографии, хватило на то, чтобы понять: ему досталась редкая удача. Разговоры со старыми книжниками убедили его в том, что если книжному дилеру за всю его жизнь выпадет однажды счастье получить не разоренную книжную коллекцию, то это невероятно много.

Именно коллекцию, а не просто библиотеку. Потому что в «библиотеке», которая собирается для чтения, могут быть книги любого вида и состояния, отдельные части, ксерокопированные страницы и неполные экземпляры. Человек покупает книги, чтобы их читать, – его не волнует вид и полнота, и, если нужная статья есть в третьем томе, он скорее всего купит именно третий и не будет себе забивать голову всякой ерундой о некомплектности.

Такие библиотеки на языке книжников назывались «профессорскими» и часто оказывались настоящим ударом для библиофильского сердца, потому что, читая список такого собрания, ты представлял себе одно, а на деле получал совсем другое. Хорошо, если одна или две позиции, которые были помечены изначально, как дорогие и коллекционные, оказывались такими же на самом деле при осмотре библиотеки. Остальное – без страниц, репринтные издания, два тома из трех и так далее.

Библиотека Лабунца была именно единой коллекцией. На всех форзацах приклеен одинаковый экслибрис – книга, заложенная вместо закладки каким-то камнем, и инициалы – «В.Р.». Экземпляры подбирались неведомым собирателем с любовью, многие, кроме основного, имели экслибрисы хороших библиотек и марки известных переплетчиков. Андрей целый день лазил по коробкам с тетрадью, сверял списки с наличием. Его поразила полнота коллекции, особенно книг восемнадцатого века.

Начиная с самого раннего описания плавания адмирала Ансона, изданного в 1751 году, здесь были все основные книги о путешествиях как по России, так и по всему миру. Рычков, Коробейников, Озерецковский, Лепехин, Плещеев, трехтомный Паллас, Григорович-Барский, как в первом издании, так и в редком Клинцовском, Гмелин. Шесть томов Кука, двадцать два – Прево, двадцать семь Де ла Порта.

Дальше шло бесчисленное количество книг девятнадцатого и начала двадцатого века, включая такие шедевры, как «Путешествие из Москвы до китайской границы» Мартынова, конечно, с крашеными литографиями или комплект «Путешествия Крузенштерна» с огромным атласом. И так далее, и так далее…

Причем человек, похоже, реагировал просто на слово «путешествие», потому что, кроме законных «Журнала путешествия Никиты Демидова» или «Записок путешествия Шереметева» с прилагавшихся вторым томом его писем, тут оказалось и «Путешествие капитана Самуила Брунта в Каклогалинию», которое было на самом деле просто пародией на Свифта.

Когда Дорин уловил эту тенденцию, он с некоторым страхом открывал каждую новую коробку, памятуя, что название самой редкой и дорогой русской книги тоже начинается со слова «Путешествие». Но знаменитой книги Радищева в ящиках обнаружено не было. Там, правда, и без нее имелось не мало. Подтверждались слова Игоря об общей цене библиотеки, приближающейся к миллиону долларов.

– Как это мои книги? – удивилась Лена. – Ты их нашел в Сингапуре, ты их нашел в Праге второй раз, после смерти Игоря, и говоришь – мои.

– По всем законам они принадлежат тебе, – продолжал настаивать Дорин, – не важно, что Игорь их украл. Если бы он был жив, я мог бы с ним попытаться разобраться, но он мертв, это его имущество, оно завещано тебе и разговоров здесь никаких быть не может.

– Мне построиться и взять под козырек? – ехидно спросила Лена. – Или можно пока на стуле посидеть?

– Извини за тон, конечно, – сбавил обороты Андрей, – но по сути я прав и поэтому давай не будем ссориться.

– Ты опоздаешь на самолет, – сказала Лена, но по лицу ее было видно, что она с мужем абсолютно не согласна. – Опоздаешь и не сможешь встретиться со своим «Марио Риццони, антикваром из Мюнхена».

ГЛАВА 2

4 апреля, вторник

Так чопорно имя и профессию итальянца Лена назвала не зря. Когда вчера, в понедельник, Андрею позвонил Ярослав, чтобы назвать имя приятеля и бывшего партнера Найта (все семейство Дориных-Андреевских, включая Японца, гуляло в этот момент по подмосковному поселку, куда выехало в поисках дачи на лето, и телефон работал плохо, почти ничего не было слышно), и пытался назвать имя, то ему пришлось передавать его по буквам. Начал он с «м», потом была «ю», потом «н»…

Андрей сел на заднее сиденье заказанного заранее такси.

Короче, Дорин слушал и выкликал, Лена переспрашивала, чтобы не ошибиться, и записывала по одной букве, Сонечка громким плачем комментировала повышенный тон родителей. Когда они поняли, что им передают уже давно известное название города, а не нужное имя человека, Андрей пришел в ярость, но все-таки сдержался и вежливо попросил сказать следующее слово. Через пять минут непрерывного крика выяснилось, что следующее слово тоже знакомо, это было – «антиквар».

Дорин хотел отключить телефон или разбить его о столб, но Лена успокоила сначала дочь, потом его и заставила дослушать. Еще через десять минут они наконец узнали имя приятеля Найта, но итальянец в их разговорах после этого навсегда остался исключительно как «Марио Риццони, антиквар из Мюнхена».

Звонок Ярослава оказался как нельзя более кстати. Или, наоборот, абсолютно не в жилу. Потому что Дорин совершенно не знал, что делать дальше с шахматами и всей этой историей. Установленная связь Набокова с этим комплектом ничего не давала для понимания развернувшихся событий. Разговор с Гуру тоже ничего не принес, тот сам не имел ни малейшего представления, что делать дальше, да еще и обиделся на Андрея за то, что тот не захотел делиться с ним информацией.

По всему было видно, что Женя знает что-то еще и из этого «еще» вполне можно было надергать каких-то идей и идти дальше, но внутри Дорина как будто что-то захлопнулось, и он так и не смог выдавить из себя ни одного слова, кроме дежурных извинений.

В воскресенье они с Леной навестили Настю. Кольцова была почти совсем здорова, улыбалась и смеялась, но ничего нового рассказать не смогла. Что-то из ее воспоминаний было уже известно Андрею, что-то, может быть нужное, так и не всплыло в ее памяти.

Всех поразил Альберто, который явился к самому концу визита «четы Дориных», как звала их теперь Кольцова. Сначала итальянец вспыхнул, увидев Андрея, но когда заметил Лену, успокоился и рассказал, что нанял частное детективное агентство, чтобы найти тех, кто напал на его amica, и получил вчера информацию.

Оказывается, в газете Настю, которая за месяц до того подавала объявление о продаже пианино, действительно перепутали с ее полной тезкой, о чем Дорин, впрочем, знал и раньше. Но вот чего он не знал, так это того, что детективы нашли эту самую Кольцову Анастасию Вадимовну и расспросили ее. Выяснилось, что к ней явился высокий человек с седыми короткими волосами (по описанию, как понял Андрей, очень похожий на Ковалько). Он вообще-то искал ее отца, но его дома не оказалось, он уезжал на две недели к другу в Сызрань.

Они уже ехали по Ленинградке, до Шереметьево оставалось минут двадцать.

Тогда высокий седоватый (кстати, похожий и на Найта) предложил Кольцовой продать ему имеющиеся у нее в наличии старинные шахматы за десять тысяч долларов. Или обменять их на другие, более по его словам дорогие. Никаких шахмат в доме у них отродясь не было, но Анастасия Вадимовна быстро смекнула, что здесь можно заработать, и, сославшись на то, что отца нет, а он – единственный, кто знает, где эти шахматы могут быть, предложила зайти через неделю. А сама, после ухода седого мужчины, побежала в редакцию давать объявление.

Она рассчитывала, что, купив шахматы, продаст их с выгодой для себя, но когда объявление не вышло ни завтра, ни послезавтра, хотя она заплатила за срочность, ринулась в редакцию, узнать, в чем дело. Там, после небольшого скандала, выяснилось, что в редакции все перепутали, обещали напечатать в послезавтрашнем номере и дали адрес Анастасии Максимовны Кольцовой, то есть нашей Насти.

Неудачливая бизнесвумен понеслась по этому адресу, надеясь потребовать свои шахматы, если их уже кто-нибудь предложил однофамилице, и успела как раз вовремя. Вовремя, чтобы увидеть, что тот же самый джентльмен с короткими волосами, который так любезно разговаривал с нею несколько дней назад, спросил у длинной девушки про шахматы, а когда та ответила, что, мол, их уже отдала, ударил ее по голове чем-то тяжелым и блестящим.

Кольцова напугалась до полусмерти и, даже не заезжая домой – этот же адрес знает седой, – рванула в подмосковную деревню к троюродной сестре своего любовника, где и нашли ее доблестные детективы, работавшие не за страх, а за зеленые бумажки. Вернувшийся через несколько дней отец, обнаружив пропажу дочери, подал заявление в милицию.

Это была единственная информация, полученная от парочки Настя-Альберто. Для чего Найту нужны были шахматы, Кольцова так и не вспомнила. Знала только, что тот должен их кому-то отдать. Для чего Ковалько, а судя по всему это был он, подсунул ей таиландскую дешевку, она тоже не знала. Хотя это было понятно – пытался поменять свою поделку на Настины шахматы.

Так что к понедельнику расследование можно было считать полностью зашедшим в тупик, и Дорин размышлял над тем, не бросить ли все и не послать ли его, расследование, куда-нибудь подальше. Но мертвая продавщица в магазине Гуру, сбежавший Ковалько и пропавшая дома брошка не давали ему этого сделать.

Он никак не мог понять, куда могла исчезнуть черная бабочка. Ни он, ни Лена брошку не брали. Японец не мог – по условию. За это время в доме был еще Брайловский, но думать, что это сделал он, не хотелось. Остается Вера Васильевна…

Андрей расплатился с водителем, набросил на плечо сумку и пошел на регистрацию.

Как подозревать старуху? Что она понимает в ювелирке? Зачем ей брошка? Продать? Но в доме масса более дорогих вещей? Да не вяжется никак воровство с этими выцветшими глазами, такими легкими, с шелушащейся от старости кожей, руками и с совершенно потрясающей философией. Андрей скорее на себя бы подумал, что он украл, чем на Веру Васильевну.

А может, ей заплатили серьезные деньги? Или пригрозили убить? Или взяли в заложники одного из внуков? М-да, паранойя, здравствуй, я по тебе скучал…

Он сел на свое место в самолете, на сей раз никаких знакомых не оказалось, и достал из сумки книгу. Последний год он вообще перестал читать романы и детективы, занимался только изучением библиографии, пытаясь набрать за короткое время то, на что у других уходят годы. Сейчас, после того как он получил библиотеку Лабунца, эта задача встала с новой силой.

Книга была из библиотеки Игоря. Какой-то давний владелец совместил под одним переплетом «Русские книжные редкости» Геннади и «Адресную книгу русских библиофилов» Параделова. Интересовала Дорина, конечно же, первая. Кого сегодня может задеть, где жил коллекционер Ульянинский или собиратель Остроглазов?

Андрей почти автоматически перелистнул страницы второй книги. Но видимо, Бог сегодня был с ним, потому что через несколько секунд он уткнулся глазами в следующий текст:

«Василий Рукавишников, купец первой гильдии. Родом из Нижнего Новгорода. Имеет небольшую, примерно пятьсот томов, но редкостную по тщательности подбора библиотеку о путешествиях, как россиян внутри России и за границей, так и иностранцев по России и всему миру. Некоторые экземпляры его коллекции совершенно уникальны. Продолжает и сегодня покупать и выменивать интересующие книги. Его экслибрис изображает полураскрытую книгу, в которой в качестве закладки использован золотой самородок, а на страницах ее виднеются инициалы „В.Р.“. Ныне живет на Французской Ривьере в собственном доме».

ГЛАВА 3

5 апреля, среда

Дождь шелестел за окном, изредка срываясь на мелкую дробь. Эти звуки, как будто кто-то рассыпал по полу горошинки витаминов, подчинялись порывам ветра – шелест шел от деревьев и стен, а когда капли попадали на железный внешний подоконник или на стекло, то раздавалась дробь, нет, скорее выстрелы по качающимся теням листьев на стене. И этот рваный, синкопический ритм задавал тон мыслям, заставлял их перескакивать с одной на другую, мешал сосредоточиться.

Надо же, такой поганый день… Гуру вспомнил анекдот про неудачливого ковбоя. Тот подъезжает к салуну, соскакивает с лошади и попадает в кучу дерьма. Заходит внутрь, спотыкается на пороге и падает. Заказывает виски, и случайный выстрел разбивает в его руке стакан. Тогда он решает вернуться домой и пересидеть этот совершенно отвратительный день, идет назад к лошади и ставит ногу…

Тут рассказчику следует сделать вид, что он забыл, как называется этот предмет конской упряжи, и щелкать пальцами со словами: «Ну, как эта штука называется?…», до тех пор, пока кто-нибудь из сердобольных слушателей не покажет свою осведомленность и не подскажет: «В стремя». Тогда рассказчик должен отмахнуться и закончить: «Да нет, в лошадиную задницу, потому что это ведь был неудачливый ковбой».

Сегодня роль лошадиной задницы сыграла Люська. С утра был «лейтенант» Панафидин, который за то, чтобы свернуть дело по убийству Нинки, затребовал столько, что у Жени вылезли глаза. Он попробовал поторговаться, но подполковник объяснил, что у них новый начальник, присланный с периферии, голодный как волк. И он, начальник, очень хочет денег, а у него, Гуру, есть выбор – или сейчас начнется грандиозное расследование преднамеренного убийства, где он будет фигурировать в качестве одного из подозреваемых, или смерть спишут на случайное падение и удар головой о прилавок, а дело закроют.

Женя взвился и заорал, что не понимает, почему и как он может оказаться подозреваемым, ведь Панафидин отлично знает, кто убил несчастную дурищу, потому что видел запись с камеры слежения. На что подполковник резонно возразил, что пленка, во-первых, доказательством не является, во-вторых, придется объясняться, почему он именно в этот день установил в магазине видеокамеру, а затем рассказывать и всю историю с шахматами. И, в-третьих, пятидневный срок, в течение которого он не предоставил записи следствию, влечет за собой, не как раньше, конечно, статью за недоносительство, но все же серьезные подозрения в соучастии.

Кроме того, он, Гуру, вроде бы просил пока не трогать Ковалько, пообещав найти его самостоятельно, выпотрошить из него всю нужную информацию и только потом отдать ментам, а он, Панафидин, не работает в цирке и одновременно держать что-то в руках и на этом же балансировать не умеет.

Женя прекрасно понимал, что «лейтенант» просто пользуется его безвыходным положением и пытается обращаться с ним, как с дойной коровой. В любом другом случае он быстро нашел бы на Панафидина управу, но сейчас ему нужно было: а) быть с развязанными руками и б) иметь Ковалько на свободе. Потому что и так уже слишком много вложено в это дело, а кроме слежки за Дориным путь у Гуру к шахматам был один – через долговязого седого красавца. Пришлось соглашаться.

Вторым действием этой драмы оказался визит к знаменитому в московских антикварных кругах барыге, известному под ласковой кличкой – Промежность. Никто, правда, его так в глаза не называл, обращались уважительно – Станислав Станиславович, и только Гуру знал, что на самом деле это – фамилия.

Тот тоже, понимая, что Женя пришел не от сладкой жизни закладывать коллекцию, воспользовался ситуацией и выпил всю до капельки кровь, дав в лучшем случае восьмую часть реальной цены, да еще под три процента в месяц. Женя простоял несколько минут, пытаясь успокоить гул в ушах и стук в висках, потому как считал, что имеет полное право на совершенно другие деньги, но унижаться и доказывать старому козлу, что тот его обносит, не стал, а молча взял деньги и ушел.

Если полностью рассчитаться с «лейтенантом», оставшейся «капусты» едва хватит на то, чтобы заплатить в агентство за аппаратуру и остальную работу. На жизнь и непредвиденные обстоятельства оставалась вшивая трешка. Значит, придется Панафидину отдать только половину или две трети, с остальными подождет, процентами, конечно, опишет, будет жаловаться, что деньги не ему, что придется брать, чтобы расплатиться за Гуру, у барыг, ну да придется еще и эти проценты потерпеть.

Женя уже даже жалел, что ввязался в эту историю с шахматами. Что-то совсем ничего у него не получалось на этот раз, но раз начал – надо идти до конца, иначе он не Гуру, а так – Снегурочка или Гурвинек какой-нибудь.

Третьим актом сегодняшней драмы стал тоже мент, простой советский гаишник – капитан с толстой красной рожей. Женя, который за рулем сидел уже больше сорока лет, давно выработал разнообразные приемы общения с этим жадным и коварным племенем. Деньги он старался им не платить, а всегда пытался договориться. Это была не жадность, скорее такой странный спорт – «кто кого облапошит?».

Иногда он начинал клянчить, опускать глаза долу, иногда орал как резаный, иногда просто общался с ними запанибрата. Все зависело от обстоятельств, степени нарушения и человеческого типа данного индивидуума в погонах.

На этот раз Гуру ошибся. То ли усталость последних дней, то ли осадок от разговоров с Панафидиным и Промежностью, то ли просто сказывалась старость, но он вместо того чтобы начать унижаться, «спустил Полкана». А гаишник, молча выслушав, его гневную и не совсем цензурную тираду, приказал поставить машину к обочине и начал по рации вызывать патруль, чтобы привлечь «распоясавшегося водителя за хулиганство».

Жене, которому сегодня даже временное задержание было абсолютно не с руки, начал предлагать деньги, чем вызвал злорадную усмешку капитана: «Ты, дескать, молодец против овец, а против молодца и сам – овца».

Этой усмешки Гуру стерпеть уже не смог, опять сорвался и начал поливать гаишника такой грязью, нагонять такой жути, так прессовать, как не делал этого уже много лет, пожалуй, с зоны.

Никто не знает, чем бы все это кончилось, потому что рожа капитана, потеряв естественный свекольный оттенок, побелела, потом позеленела, и он начал расстегивать кобуру. Спасла Гуру Люська, предпоследняя жена и, наверное, единственная женщина, которой Женя, сколько он помнил, никогда не изменял.

Она проезжала мимо, узнала Гуру и остановилась. Что-то пошептала в ухо капитану, поулыбалась ему, потом нечто вложила в руку, и Женю отпустили. Люська привезла его к себе, и они, поужинав, забрались в постель, как в старые времена. Сейчас она спала, блаженно улыбаясь, а Женя вспоминал, как они расстались.

Тогда, почти четыре года назад, уже с утра был дежурный скандал, потому что ни один не хотел уступить другому. Люська требовала, чтобы они этот день провели друг с другом, потому что это был небольшой юбилей то ли их свадьбы, то ли встречи, и для нее все это было необычайно важно. А у Гуру было назначено несколько деловых стрелок, он, как всякий неритуальный человек, начисто забыл об этом юбилее. Короче, в итоге она обозвала его негодяем, а он ее – графиней Жопченко (ее фамилия была Зобченко), хлопнул дверью и выскочил на улицу.

Женя тогда только купил себе мобильник, поставил на нем определитель, и ему безумно нравилось, что теперь, когда он ввел в память нужные номера, можно не думать, кто тебе звонит, а просто посмотреть на экран монитора. Где-то в середине дня, между двумя встречами, он шел к машине, когда на него налетел молодой парень, который слезно просил у него мобильник позвонить, мотивируя это тем, что к нему на пейджер пришел вызов с просьбой о срочном звонке, а ни один телефон в округе не работает. Он тряс в руке какие-то жалкие десятки, предлагая заплатить.

Гуру, который никуда не спешил, протянул ему трубку и стоял, не слушая, но слыша, как парень умолял какую-то «Ласточку» не расстраиваться так из-за старого козла, обещая сейчас же приехать и утешить. Женя подмигнул молодому человеку, когда тот вернул ему трубу, и поехал по своим делам дальше.

Примерно через час он все же решил помириться с женой и достал телефон, чтобы позвонить Люське. Каково же было его удивление, когда он увидел на мониторе надпись «Дом». Гуру был готов поклясться, что домой не звонил за этот день ни разу, но надпись в разделе «Набранные номера» смотрела на него с голубовато-белого экрана. И тогда, пару минут подумав, он понял, кто такая эта самая «Ласточка».

Люська пошевелилась, открыла глаза и сквозь сон, но очень отчетливо сказала:

– Вернись ко мне, Гуру. Я очень виновата перед тобой, и ты меня прости, правда… Я что хочешь сделаю, только прости меня.

А Женя лежал, смотрел в потолок и злился. Вот и лошадиная задница. Ну как объяснить ей, глупой бабе, что он не может, не «не хочет», а «не может» этого сделать. А хочется остаться – до зубной боли, до судорог, до крика. Но ведь он тогда перестанет быть Гуру.

Женя кончиком указательного пальца провел Люське по носу и решил все же попробовать объяснить ей все это, когда запищал его телефон. Он посмотрел на табло – пришло сообщение: ребята из агентства приготовили отчет за вчерашний день и назначали встречу.

ГЛАВА 4

5 апреля, среда

Если взглянуть сквозь витрины на интерьер окружающих антикварных лавочек, а их на этой улице было немало, Дорин уже миновал штук пятнадцать и впереди, судя по вывескам, было не меньше, ни Найт, ни его приятель «Марио Риццони, антиквар из Мюнхена» особого успеха на этом поприще не добились. Хотя, говорят, иногда через такие небольшие магазинчики проходят самые невероятные предметы. Но в принципе витрины напоминали магазины среднего уровня на Арбате: две-три серьезные вещи, полтора десятка приличных, остальное – хлам. Есть, конечно, и на Арбате достойные места, но если в среднем…

Хотя витрина «Марио Риццони, антиквара из Мюнхена» все-таки выделялась на общем фоне по двум причинам: во-первых, было представлено немало русских вещей, во-вторых, откровенных «керосиновых ламп» здесь не было. «Керосиновыми лампами» с легкой руки кого-то из антикваров в дилерской среде называли вещи старые, но никакого отношения к их бизнесу не имеющие. Отдельные предметы из дешевых фарфоровых сервизов, неполные комплекты мельхиоровых ложек, пластмассовая бижутерия пятидесятых годов, ненужные номера ненужных журналов, неполные комплекты сочинений забытых писателей, одинокие подсвечники страшного вида, картинки, нарисованные пьяными сапожниками для украшения своего быта, люстры массового производства и поточные керосиновые лампы, наконец, – и объединялись в устах профессионалов словом «хлам», которым были набиты многие европейские и российские магазины. Дорину, воспитанному на изысканном вкусе Лены, казалось, что в таких лавочках торгуют из-под полы чем-то еще – наркотиками, оружием, порнушкой для извращенцев. Потому что прокормиться на продаже этого мусора, с его точки зрения, было невозможно.

«Марио Риццони, антиквар из Мюнхена» явно торговал антиквариатом и только антиквариатом. Андрей, войдя в его магазинчик, быстро окинул взглядом полки. Вот это – любопытный предмет, вот это надо посмотреть, спросить цену этой табакерки…

– Guten Аbend, – раздалось у него за спиной.

Дальше последовала фраза по-немецки, которую Дорин не понял, но по смыслу и интонации она явно означала вежливое предложение помощи.

– Esxuse me, I speack only English, – отозвался Андрей.

– И еще русски, да?

Хозяин был лыс, большенос и улыбчив. Совсем не похож на итальянца, скорее на пожилого еврея.

– Вы говорите по-русски? – повернулся к нему Дорин.

– Десять слов. Моя дочь знает русски, но ее здесь нет. Мы можем говорить ангельски… What are you intresting in?

Дальше разговор пошел на английском:

– Можно взглянуть на эту табакерку?

– Конечно.

– А сколько она стоит?

Хозяин, Андрей понимал, что это, видимо, и есть «Марио Риццони, антиквар из Мюнхена», назвал цену. Она была не большой и не маленькой, не такой, чтобы сразу отказаться, но и не такой, чтобы лезть в карман за бумажником. Дорин, конечно же, искал повод, чтобы разговориться со стариком, но не прочь был и чего-нибудь купить для своего бизнеса, да и для начала разговора с торговцем лучшего повода, чем достать деньги и сделать покупку, не придумаешь.

– А если купить?

– Вы – дилер?

– Как вы догадались?

Андрей прекрасно знал, как он догадался, – профессионал и лох рассматривают один и тот же предмет по-разному, но надо было дать Марио возможность поговорить, тем более что старик сам к этому стремился.

– Вы осматриваете полки не как коллекционер. Я заметил, на чем вы задержали взгляд. Никто не собирает такие разные вещи, как серебряные табакерки, фарфоровые чашки и бронзовые скульптуры Лансере. Никто, кроме дилеров. Вы из Питера?

– Нет, москвич.

– Неделю назад к нам заявился один шаромыжник. (Он произнес это слово по-русски, чем немало позабавил Андрея, – итальянец, живущий в Германии, употребляет в английском тексте русское слово, пришедшее в русский из французского). Мой зять, чтобы вы знали, родом из Ленинграда, так что у нас хорошие связи с этим городом. Ближайшая подруга дочери – Инесса, знаете большой магазин на углу Невского и Литейного? Инесса – дочь Даниила Сегаля, хозяина этого магазина.

Андрей кивнул. Он был знаком с Даниилом, не очень близко, просто здоровались, но магазин у Сегаля был действительно хорош.

– Она как раз была у нас в гостях, – продолжал Марио, – и они сидели здесь в лавке, а я ездил в Аугсбург. Так вот заходит этот шаромыжник, – он опять с удовольствием повторил то же самое слово, – и говорит, что он – дилер, крупный антиквар из Питера. Девочки согласились и стали ждать, что же будет дальше. А он и говорит: «Знаете большой салон на углу Невского и Литейного? Так его хозяин – мой отец». А дочка моя, у нее язык, как говорят у вас, очень острый, отвечает: «Тогда я вас хочу познакомить с вашей сестрой…» – и показывает на Инессу.

Дорина развеселила эта история, и они вместе посмеялись.

– Вам, как дилеру, могу скинуть пятнадцать процентов.

Чтобы табакерку захотелось купить, скинуть надо было бы процентов тридцать.

– Давайте двадцать и по рукам?

– Хорошо, – кивнул Марио, – для первой встречи уступаю. А что вас еще интересует?

– Все, – Дорин посчитал, что почва подготовлена, и решил идти ва-банк, – что связано с вашим приятелем и бывшим партнером Александром Лужиным по прозвищу Найт.

Лицо старика помрачнело:

– Я не очень хотел, чтобы он ехал к вам, в Россию. И, получается, был прав – его там убили.

«Убили? – напрягся Дорин. – Откуда старику знать про убийство? Или Гуру уже побывал здесь?»

– Почему вы думаете, что его убили? – осторожно спросил он.

– Потому что это целая история. Вы имеете к ней отношение? – в глазах Марио мелькнула подозрительность.

– Он умер у меня на руках.

– Хотите что-нибудь выпить? – Старик явно размышлял, рассказывать ли гостю о своем друге. – У меня есть коньяк и пиво.

Потом, видимо, решил, что поскольку Найт мертв, сделать хуже ему уже невозможно.

– Пойдемте в кабинет, я вам расскажу про него. Но и вы со мной тогда поделитесь всем, что знаете.

Дорин выбрал коньяк и, сев в мягкое кресло, приготовился слушать.

– Эта история началась тридцать лет назад. Найт не очень любил ее рассказывать, поэтому то, что я говорю, собрано по кусочкам. Короче, здесь недалеко от Мюнхена, жил известный шахматист и собиратель шахмат по фамилии Плантуро. Недавно он умер, до этого почти тридцать лет лежал в коме, а еще до этого был богат и знаменит. Как-то он узнал, что у одного человека в Швейцарии есть замечательные шахматы. По-моему, этот человек был русским, да точно, именно поэтому Плантуро и обратился к Найту. Вы ведь знаете, что он был русским?

Вопрос был риторическим, поэтому Андрей просто кивнул и отпил глоток превосходного коньяка.

– Тот русский в Швейцарии не был коллекционером, шахматы просто принадлежали ему. Плантуро обратился к нему с просьбой продать их, но русский отказал, объяснив это тем, что в деньгах не нуждается и не хочет кого-то обижать. Наш коллекционер понял, что так ему дела не сделать, и нанял Найта. Кроме того, он начал искать и нашел что-то, – Найт никогда не говорил, что это было, – что раньше принадлежало этому русскому и было для него очень дорого. Плантуро купил это за большие деньги, гораздо дороже, чем стоили шахматы, но его это не интересовало, он хотел получить шахматы. С предложением об обмене он отправил туда, в Швейцарию, Найта. И тот, с большим трудом, но то ли потому что был русским, то ли потому что обмен действительно заинтересовал хозяина шахмат, договорился и решил все проблемы. Поскольку он приехал налегке, просто договариваться, то они решили, что шахматы сюда, в Мюнхен, привезет один из друзей швейцарского жителя, я, конечно, не помню его фамилию, что-то немецкое, похоже Фон Бок или Фон Брок. Этот самый Фон Брок по дороге умер, и шахматы пропали. Найт, считая, что их украл русский дипломат, который проезжал мимо, всю жизнь собирался съездить в Россию, найти вора и отомстить. Потому что старый Плантуро, конечно, не заплатил ему за сделку, Найту не хватило времени, чтобы найти денег, он полностью рассчитывал на ситуацию с шахматами, все ведь было договорено и ничего не могло случиться. Но в результате отсутствия денег он не успел сделать нужный анализ своей беременной жене, которую очень любил, и они вместе с ребенком умерли при родах.

Андрей сидел, потрясенный услышанной драмой. Ему, ставшему отцом меньше месяца назад, легко было представить муки и бессилие Найта.

– Но почему вы считаете, что Найта убили? – спросил он после паузы.

– Потому что здесь у нас пытали и убили старого Готфрида Циммерманна, нотариуса, который огласил завещание Плантуро после его смерти. Полиция арестовала одного из тех, кто его пытал, и бандит сознался, что непутевый сынок Плантуро, который не то проигрался, не то пропился, продал им за свой долг информацию о том, что тот, кто принесет те самые шахматы, получит то, что должен был получить русский в Швейцарии. Оказывается, старый коллекционер, когда заболевал тридцать лет назад, включил этот пункт в свое завещание…

ГЛАВА 5

5 апреля, среда

Гости образовались как-то самостийно. Сначала объявилась Настя, которую наконец выписали из больницы, и она рвалась познакомиться с Сонечкой. На хвосте у нее оказался никуда теперь ее одну не отпускающий Альберто. Лена пыталась пригласить их на послезавтра, когда должен был вернуться Дорин, но Настя сказала, что одно другому не мешает, она с удовольствием придет еще и послезавтра, и вообще сегодня собралась общаться не с Андреем, а с их дочерью. После таких слов отказать стало невозможно, и Лена согласилась, перенеся визит с шести на семь и тем самым выторговав себе лишний час на подготовку.

Поэтому когда позвонил Брайловский и начал разоряться на тему, что его любимой Сонечке уже почти месяц, а дядя Гриша ее ни разу еще не потискал, Лена решила собрать всех вместе и тоже пригласила его на семь.

Следующие два часа были заняты беготней в магазин и готовкой. Вера Васильевна взяла на себя Сонечку, накормив ее сцеженным молоком, – у Лены, по счастью, его было много, хотя все пугали ее, что при первых родах в таком возрасте, да еще семимесячных, да еще кесарево, молока не должно быть совсем. Но оно было, чем Андреевская страшно гордилась.

Дорин пока не звонил. В магазин, расположенный в их же доме, она бегала с мобильником, но он, слава Богу, помалкивал. Вера Васильевна, накормив и уложив Сонечку, пришла помочь Лене – в четыре руки дело у них пошло совсем весело и к приходу гостей все было убрано, помыто, застелено, расставлено, очищено, сварено, поджарено и порезано. Оставалось только добавить зелень, майонез и подать на стол.

Когда раздался первый звонок в дверь, Лена, поскольку ожидались только свои, побежала открывать прямо в фартуке, который надела, чтобы не испачкать белую блузку с кружевным жабо. Блузка не была любимой ни для нее, ни для Андрея, но очень подходила для такой вечеринки – полудомашней-полусветской.

Андреевская была уверена, что первыми появятся Настя с итальянцем, открыла дверь, не взглянув в глазок, поэтому удивилась, увидев на пороге Брайловского, а за ним еще одного мужчину, которого сначала не узнала.

– Простите, Елена Сергеевна, – сказал мужчина, – за незваное вторжение. Давно не виделись. Я так, только на пять минут, и побегу своей дорогой. Пустите? Тем более у меня к вам дело небольшое.

Только сейчас Андреевская поняла, что перед ней депутат Леха Красногорский.

– Конечно, конечно, – заулыбалась она, незаметно давая Гришке тычка под ребра, – проходите.

– Останешься здесь, – жестко сказал Пивоваров огромному мужику, который стоял за лифтом, поэтому Лена его сразу и не заметила.

– Не положено, – пробасил мужик, но депутат уже захлопнул дверь перед его носом.

– Вы, слава Богу, знакомы, – заискивающе заулыбался Брайловский, потирая ушибленные ребра, – а то я иду и не знаю, как быть? Алексей Викторович очень хотел с тобой повидаться.

Гришка за спиной Красногорского развел руками, как бы говоря: «Ну и что я мог сделать?»

– Проходите в гостиную, – пригласила Лена, – я сейчас переоденусь и присоединюсь к вашей компании. Там на столе напитки и бутерброды.

Она побежала на кухню, сняла фартук и начала перемешивать в кастрюльке салат, но была изгнана Верой Васильевной со словами:

– Иди, иди, милка, я тут сама…

Андреевская заскочила в ванную, оглядела себя в зеркале, чуть-чуть подкрасила губы. «Может, переодеться? – подумала она. – Все-таки депутат, хоть и бандит…» В последнее она верила с трудом, мало ли что люди говорят. «Да нет, обойдется. Какое у него ко мне, интересно, дело?»

Раздался очередной звонок, и она направилась в коридор, принимать новых гостей. Они расцеловались с Настей, Альберто церемонно приложился к Лениной руке, и в это время заплакала Сонечка. И вновь прибывшие и расположившиеся в кабинете гости одновременно попытались проникнуть в детскую, но были остановлены Андреевской на дальних подступах. Она обещала после кормления вынести Сонечку к гостям.

Когда Лена появилась в гостиной через пятнадцать минут, пока одна, без дочери, нужно же было проверить, не закурил ли кто-нибудь, там шел жаркий спор. Депутат Леха стоял у книжного шкафа, куда переехала та часть библиотеки Игоря, которая не поместилась в кабинете, и, тыча пальцами в корешки, кричал:

– Ты вот читать умеешь? Тут написано «Русская историческая библиография». А вот тут – «Русский биографический словарь». А это – «Русская энциклопедия». Понимаешь, мы с тобой в России, и нас должно интересовать – русское. А иначе грош нам цена.

– Да вы понимаете сами, что говорите? – наскакивала на него Настя, размахивая длинными руками. – Русская культура, как и любая другая, наполовину создана иностранцами. Даль был из датчан, Пушкин – эфиопом, Лермонтов – шотландцем, Фонвизин – немцем. Самый полный этимологический словарь русского языка составлен немцем Фасмером, а шедевр российской полиграфии «Византийские эмали» напечатан во Франкфурте-на-Майне. Точно так же Набоков, Шагал и Кандинский, будучи крупнейшими представителями американской, французской и немецкой культуры соответственно, не перестают быть русскими.

Она заметила Лену, подошла к ней и спросила совершенно спокойно:

– Кормить будут? А то мы с Альберто сегодня целый день визиты наносим и кофе пьем, а натура требует чего-нибудь посущественней.

Бедный итальянец сидел в стороне, переводя глаза с одного на другого и явно не понимая, что происходит. Брайловский стоял у красивой ампирной горки и разглядывал фигурки Императорского фарфорового завода, которые Лена недавно начала собирать и за год насобирала целых две.

– Где Сонечка? – обратился он к Андреевской. – Мы не затем сюда пришли, чтобы выслушивать всю эту галиматью, а чтобы ребенка посюськать.

– Ребенок, это хорошо, – мрачно сказал Пивоваров, – но вы мне ответьте, интеллигенция любимая, почему все время надо унижать Россию? Почему в ваших устах русские – обязательно дебилы, а немцы – умные? Что это за мода унижать свою страну, свой народ? У вас тут курят?

– Курить – на лестницу, – строго сказала Лена.

«Где же Дорин? – мелькнуло у нее в голове. – Давно пора ему отзвонить и доложиться».

Дверь открылась, и на пороге появилась Вера Васильевна с Сонечкой на руках. Девочка глядела на всех чуть выпученными глазенками, и трудно было понять, чью сторону в споре она поддерживает. Все, кроме Пивоварова, повскакали с мест и начали кружиться вокруг ребенка, строя ей «козу», щекотя пальцами животик и издавая тот набор бессмысленных звуков, с помощью которых любой взрослый пытается поиграть с чужим маленьким ребенком. Больше всех старались Настя и Брайловский. Альберто, закончив шевелить пальцами возле Сонечкиного живота, отступил на шаг и теперь с нескрываемым интересом следил за своей amicой.

– Я, наша партия, считаем, – вдруг затянул из своего угла депутат, – что все русское должно принадлежать русским. Вот ты, – он обратился к Гришке, – ты, хоть и еврей, ты – правильный, настоящий русский еврей. Я знаю, что ты разыскиваешь за границей и ввозишь сюда шедевры русского искусства, которые по тем или иным причинам там оказались. Я знаю, что этим занимаешься не только ты, многие, но у тебя это получается особенно успешно. За что тебе большая благодарность от всех истинно русских людей.

Он протянул Гришке руку, и тот, явно не понимая, похвалили его сейчас или предупредили о последствиях, пожал ее.

– И вот еще что, – добавил Пивоваров, – по моей информации скоро на рынке должны появиться часы. Очень любопытные и редкие часы. Они, правда, не русские, а швейцарские, но имеют непосредственное отношение к одному очень известному русскому человеку. Так вот, – депутат выразительно взглянул на Лену, – меня они очень интересуют.

«Ах вот зачем ты пришел, – догадалась Андреевская. – Почему-то решил, что часы эти будут в моем поле зрения, и решил обозначить свой интерес. Дорин, Дорин, тебе пора возвращаться».

И словно в ответ ее мыслям зазвенел телефонный звонок.

ГЛАВА 6

5 апреля, среда

Гости были быстренько выдворены за дверь, потому что Дорин возвращался совершенно неожиданно на день раньше, и, главное, как он сказал, с новостями. Пришлось намекнуть, и все намек поняли, кроме Пивоварова, который и в прихожей все продолжал глупый спор, причем неизвестно с кем, потому что ему никто давно не возражал.

Андрей прибыл с кругами под глазами, таким он, наверное, возвращался из своих рейсов, когда работал бортпроводником. Хотя сегодня Дорин как раз и выполнил норму, которая называлась на их профессиональном языке «разворот», то есть полет в какой-то город и сразу, без ночевки и отдыха, обратно.

Он ужинал и рассказывал Лене все то, что было изложено в предыдущих главах. Упомянул он и про брата Готфрида Циммерманна, банкира, у которого в одном из частных сейфов лежало то, что должно было быть получено за шахматы. Банкир в том же завещании Плантуро назначался душеприказчиком покойного, так что, как выяснилось, со смертью Готфрида ничего в ситуации с обменом не изменилось.

– Ты виделся с ним? – спросила Лена, ставя на стол большую кружку чая для мужа и стакан сока для себя.

– Нет, – покачал головой Дорин, – во-первых, его не было в Мюнхене, он где-то во Франции, во-вторых, шахматы же здесь, зачем идти разговаривать впустую? Я хочу завтра съездить в этот ювелирный салон к Эльвире, взять у нее чек на покупку, чтобы не было неприятностей на таможне, а потом улететь обратно в Мюнхен, чтобы с утра в пятницу встретиться с Циммерманном, он как раз завтра вечером возвращается, и закончить это дело.

– Почему ты не хочешь заняться этим в понедельник и не выматывать себя до последней степени? – спросила Лена, положив свою ладонь на руку Дорина. – Разве что-то горит?

– Какое число будет понедельник? – спросил он, улыбаясь.

– Не знаю.

– А я знаю – десятое…

– Ну и что? – не поняла Андреевская.

– А вторник, соответственно, одиннадцатое. – Он, все так же улыбаясь, смотрел на жену.

– Не понимаю.

– У меня в кабинете стоит компьютер, а в нем файл, а в файле сказано – «Срок исполнения одиннадцатое апреля подпись андреевская».

– Да ну тебя. – Она тоже улыбнулась. – Кстати, все равно успеваешь.

– А представь себе, что я приехал и нужно еще что-нибудь, справка какая-нибудь или свидетельство о рождении, а у меня с собой нет.

– Как хочешь, ты же – в командировке. – Она откинулась на стуле. – Кстати о компьютере. Посмотри, какую я замечательную статью сегодня нашла. Автор тот же – В. Леонидович, – она произнесла это слово с ударением на «и», – умнейший мужик, между прочим. Показать тебе?

– Лучше прочитать.

Лена принесла тетрадку, в которую по старой студенческой привычке выписывала все, что ей казалось достойным и интересным.

– Слушай. «Что отличает ребенка от детеныша животного, что делает его именно человеком?»

– А что наш детеныш? – прервал ее Андрей.

– Наш детеныш мне сегодня улыбнулся и протянул руку. Не перебивай, а слушай.

«Что же отличает ребенка от детеныша животного, что делает его именно человеком? Он ведь рождается даже „недоживотным“. То есть любой щенок, котенок, цыпленок даст ему сто очков форы по части выживаемости и приспособляемости. Сравните их, играющих через неделю после рождения, и младенца только поворачиваться начинающего через несколько месяцев. Что же такое заложено в детях человеческих, что отличает их от животных и дает такое развитие, которое позволяет ему стать человеком? Смеем предположить, что здесь действуют два фактора. Во-первых, своеобразие рефлекторной системы. Человек – единственное существо, в котором многие рефлексы заложены парадоксально. Например, сосательный рефлекс удерживает младенца у материнской груди, а защитный – заставляет отвергать все, что прижимается к лицу. В результате маленький человек находится в напряженном поле противоречий, которое и создает возможность развития. Вторым фактором развития, по нашему мнению, является „спонтанное движение“. Любые молодые родители знают, что их ребенок иногда вдруг неожиданно и беспричинно начинает двигать всем телом. Это свойственно только человеку, любое движение животного всегда детерминировано. Оно исполнено красоты и изящества, но всегда рефлекторно. А у младенца нет. По нашему мнению, „спонтанное движение“ дано ребенку для того, чтобы младенец мог оказаться и оказывался в неожиданных для себя позах и ситуациях. Рефлекторное движение в корне своем механистично. Рука, защищающая лицо, движется по строгой траектории, и вся его (движения) палитра легко раскладывается просто на точки этой траектории. При „спонтанном движении“ рука или любой другой орган оказываются в самых неожиданных местах, что придает объем не только движению, но и самому процессу познания и мышления – у него появляется предмет и тема. Нам трудно представить себе, как думает ребенок, но вполне возможно, что у него после спонтанного движения возникает мысль: „А что это там делает моя нога?“ Таким образом, пробуя резюмировать и перевести язык движения в абстрактные…» И здесь, ты представляешь, рукопись обрывается, и я так и не узнаю никогда, какие из всего этого следуют выводы. То есть смысл понятен, но хочется прочитать, как сформулировал сам автор.

– Ты Ваську вызови, пусть он посмотрит, может, ты что-то не так делаешь, не туда нажимаешь, – посоветовал Андрей.

– Я ему звонила, он сказал, что приедет завтра, но вроде бы все правильно. Понятно, что, исходя из текста последней фразы «пробуя перевести язык движения в абстрактные…», следующее слово должно быть – «понятия», но что дальше?

– А дальше, милка, – послышался голос Веры Васильевны, которая незаметно появилась на кухне несколько минут назад, – думаю так: «Мы можем сказать, что основными факторами развития ребенка являются сложность, противоречивость, неодномерность и свобода, случайность, недетерминированность».

Дорин и Лена оторопело смотрели на «хаус-майора». Первым пришел в себя Андрей:

– Вере Васильевна, – голос его был несколько хрипловат, – простите, пожалуйста, а как ваша фамилия?

– Леонидович, – старушка произносила это слово с ударением на второй букве «о», – Вера Леонидович.

– Так это – ваши статьи?

– Мои. – Она уже принялась мыть посуду.

– А как же вы?… – Лена так и не смогла сформулировать вопрос.

– Вы… вы кто? – пришел ей на помощь Дорин.

– Я вообще сейчас на пенсии, но внукам надо ведь помогать-то, – отозвалась старушка. – А была кандидатом медицинских наук, докторскую так и не дали защитить недомерки всякие.

– Но вы… вы так разговариваете, – пролепетала Лена.

– Так как я, милка моя, больше половины страны разговаривает. Я ведь почти всю жизнь в провинции прожила, там все так вот и говорят. Ты ведь меня понимаешь?

– Понимаю.

– Ну вот и хорошо, вот и ладно…

Она покончила с посудой, вытерла руки о фартук и, пожелав Андрею и Лене «спокойной ночи», ушла спать. А они сидели еще десять минут, может, и все полчаса молча и о чем-то думали. Тишину нарушил Дорин:

– Кстати, о провинции… Знаешь, кому принадлежит библиотека Лабунца? Чей это экслибрис?

– Нет. – Лену вопрос из задумчивости не вывел.

– Я у Параделова случайно наткнулся. Некоему нижегородскому купцу первой гильдии Василию Рукавишникову. Тебе это имя что-нибудь говорит?

– Говорит. – Андреевская взглянула на мужа, словно пробуждаясь от сна. – Нижегородский купец первой гильдии Василий Рукавишников был дядей Владимира Владимировича Набокова, родным братом его матери. Он жил во Франции и оставил Набокову миллионное наследство, которого тот так никогда и не получил.

ГЛАВА 7

6 апреля, четверг

По дороге в Шереметьево пришлось заехать в магазин к Эльвире. «Мирей Матье» Дорина не узнала, что не помешало окинуть его оценивающим взглядом, постепенно переходящим в ненавидящий. «Бедная баба», – подумал Андрей, заходя в кабинет к заведующей.

Эльвира, увидев его, совершенно явно испугалась. «Пришел вернуть шахматы…» – было написано в ее глазах. «А деньги-то наверняка размотали уже, – злорадно подумал Дорин. – Хорошее средство для шантажа, если будет упираться и не давать чек».

Но все обошлось тихо и мирно. Заведующая настолько обрадовалась, узнав, что деньги возвращать не надо, что тут же расплылась в своей «знаменитой» улыбке и написала все необходимые бумаги.

– Я только должна вас немного расстроить, – сказала она на прощание. – Костя сейчас делает еще один комплект – браслет, брошку, кольцо и серьги – с бабочками, один купец для своей «племянницы» подарок заказал. Не знаю, конечно, какая она ему племянница, больше на любовницу похожа…

Дорин последних слов уже не слышал. Он вышел из магазина, пытаясь расшатать гвоздь, вошедший ему в сознание. Где-то он слышал недавно про купца, купившего что-то в подарок своей племяннице. Нет, скорее племяннику… И было это почему-то очень важно: вспомнить этот эпизод и понять, к чему он относится.

Андрей ехал не спеша – времени до рейса оставалось не просто много, а очень много, слишком быстро он решил все проблемы с Эльвирой, вяло нажимал на клаксон и так же вяло уворачивался от ошалевших водителей. Он уже давно заметил, что бывают такие дни, когда все на улицах сходят с ума и ездят так, будто никогда не слышали о правилах дорожного движения и гаишниках. В такие дни обычно бывает больше аварий и крупных, и мелких.

Вот и сегодня, похоже, был такой день. Перед его носом все время болталась красная «копейка» с провинциальными номерами. До смерти испуганный московским движением водила пытался, видимо, решить: ехать ему дальше прямо, повернуть налево или остановиться. Причем делал это на скорости девяносто километров во втором ряду слева. В таких ситуациях Андрею всегда хотелось догнать машину, прижать к бордюру, потом вынуть оттуда шофера и подробно объяснить ему, как нужно ездить. Но сегодня он не мог даже обогнать «копейку» – настолько плотным было движение. Оставалось только внимательней следить за маневрами «Шумахера», что Андрей, мысленно проклиная того последними словами, и делал, не спуская глаз с тормозных огней.

И вовремя, потому что хозяин «копейки» все-таки принял решение остановиться прямо посреди дороги. Дорин едва успел нажать на тормоз, моля Бога, чтобы шедшая сзади «Мазда» держала достаточный интервал.

Но, как он ни старался, тормозного пути ему явно не хватило, он вывернул руль, и его выкинуло на разделительную полосу. Слава Богу, встречное движение было не плотным, «девятка», которой он подставил свой бок, успела увернуться, а идущая сзади «Мазда» приняла вправо, все-таки задев бампер «копейки». Оттуда вылезла разъяренная дама, явная хозяйка двух-трех палаток у метро, и начала поливать «Шумахера» виртуозными матюгами.

Андрей посидел несколько минут, приходя в себя, потом сдал назад, объехал «копейку» и «Мазду», отметив про себя, что у Толстого Славки точно такая же, и поехал дальше знакомой дорогой в аэропорт. Но через несколько секунд он повел себя почти так же, как только что «Шумахер», – неожиданно резко затормозил и начал сдавать вправо, не обращая внимания на гудки и возмущенные крики водителей.

Он вспомнил, где читал про купца и племянника – в статье Толстого про часы. Прижавшись к бордюру, Дорин полез в сумку. Поскольку летать ему раньше приходилось, мягко говоря, часто, он давно завел привычку держать специальную сумку для поездок. В ней всегда лежали туалетные принадлежности, бритвенный прибор и паспорт. Андрей только менял белье и добавлял то, что могло понадобиться при поездке именно в этот раз – сегодня, например, там лежали шахматы.

Он порылся в сумке – антикварный журнал, доставшийся ему от Найта после поездки в Прагу, лежал в самом низу. Дорин перелистал его и нашел статью. Да, точно вот это место: «…потому что известно, что их купил богатый русский купец». И все. Значит, про племянника ему рассказывал сам Толстый, когда они летели обратно.

Он набрал Славкин номер, подумав, как это стало удобно – не нужно ждать до Шереметьево, потом бегать в поисках жетона и работающего автомата, а звонить прямо с дороги. У Толстого было занято.

Андрей тронулся с места, времени у него было еще достаточно, поэтому можно было не гнать. Он опять набрал Толстого:

– Привет, Лень…

– Привет, кто это? – Толстый никогда никого не узнавал по телефону.

– Дорин.

– А, привет, Андрей. Как дочка? Как Лена?

Толстый был человеком доброжелательным и симпатичным, поэтому Дорин не стал отделываться общими фразами:

– Спасибо, все нормально. Дочка уже улыбается, а Лена вместе с ней. Она где-то совершенно фантастическую няню нашла, которая оказалась кандидатом медицинских наук.

– Да, бывает, – засмеялся Славка. – Ты чего звонишь? В гости, надеюсь, хочешь пригласить?

– Обязательно. Вот вернусь и позвоню с официальным приглашением, а сейчас считай, получил неофициальное.

– А ты куда?

– В Мюнхен.

Лимит светской болтовни можно было считать исчерпанным, и пора было переходить к основным вопросам. Андрей про себя заметил, что хотя в разговоре с Толстым и соблюдает некоторые условности, все равно, в отличие от недавнего общения с Альберто или Гуру, не чувствует себя, как на дуэли.

– Ты помнишь, говорил мне про русского купца, который купил какие-то сумасшедшие часы для своего племянника?

– Помню, конечно. «Сантос» наручный из белого золота фирмы Картье с механизмом Эдмонда Джагера, а что? – насторожился Славка.

– Имя этого купца известно?

– Конечно. Тогда такие часы кому ни попадя не продавали. Я уже пытался с этой стороны зайти, но у меня ничего не получилось, – вздохнул Толстый. – Сейчас посмотрю, у меня записано. А тебе все-таки зачем?

Повисла пауза, Дорин придумывал благовидную причину, а Славка искал что-то в документах.

– Рукавишников его фамилия, Василий Рукавишников. Тебе это что-нибудь говорит? – буквально повторил он вчерашний вопрос Андрея к Лене.

– Да, – почти шепотом сказал Дорин, – его племянника звали Владимир Владимирович Набоков.

– А кто это? – удивленно спросил Славка.

Дорин шел к табло, чтобы узнать номер стойки регистрации, по огромному залу Шереметьево, даже не замечая суеты вокруг. В глубокой задумчивости он поглядел на строчки, потом повернул направо. Ему показалось, что в толпе мелькнул Гуру, но это никак не отозвалось в его сознании. Уже на пол дороге он понял, что так и не помнит номер стойки. Пришлось вернуться и посмотреть еще раз. Оказывается, он первоначально все-таки шел правильно. Он автоматически взглянул на циферблат рядом с табло – времени еще оставалось немало.

«Значит, Набоков, – стучало у него в голове. – Безумно дорогие и редкие часы были подарены Набокову богатым дядей, и не исключено, что именно за ними и идет охота».

– Извините, пожалуйста, вы мне не поможете?

На Дорина умоляюще смотрела небольшого роста симпатичная женщина. Перед ней стояла багажная тележка, а рядом – огромный чемодан.

– Мои, наверное, запаздывают, я этого «монстра» поднять не могу, а стоять посреди дороги тоже глупо.

Андрей кивнул, на секунду подумав: а как же она дотащила сюда, в центр зала, свой багаж? Он опустил свою сумку на пол, двумя руками ухватился за «монстра», который оказался вполне подъемным, и поставил его на тележку.

Получив благодарный взгляд женщины, поднял свою сумку, показавшуюся ему после чемодана непривычно легкой, и отправился к таможенному «зеленому» коридору.

ГЛАВА 8

6 апреля, четверг

Я никогда этого не сделаю. Я никогда этого не делал и никогда не сделаю. Или я не Гуру. Все плохо, отчаянно плохо. Но я этого все равно никогда не сделаю. Хотя у меня есть все возможности, сумка, Алка согласилась, я все рассчитал. Но я этого не сделаю, как я не делал этого никогда и никогда не сделаю…

Тридцать пять, нет, тридцать шесть лет назад он искал очередную квартиру и приехал в Банный, чтобы найти маклеров. Их было двое – муж и беременная жена, и они сразу отвезли его посмотреть квартиру и все подошло, но денег у Гуру с собой не оказалось, слишком быстро все произошло, и они договорились, что он приедет вечером к ним домой. С деньгами и забрать ключи. И он приехал.

Там оказалось полно народу, человек шесть-семь, и Женя ждал своей очереди, когда раздался еще один звонок в дверь. Вошли двое, показали красные книжечки и потребовали оставаться на своих местах. Как потом выяснилось, один из клиентов пожалел сотню, которую должен был отдать маклерам за их работу, и стукнул в ментовскую.

Все прибывшие на вопросы двоих с красными книжечками о том, что они здесь делают, честно говорили, что пришли снимать квартиру, и только идиот Гуру сказал, что зашел к своим приятелям. Ничего, абсолютно ничего не изменилось бы, если бы он честно сказал правду, как все. Шесть показаний против маклеров или семь не имело никакого значения, но Женя все равно не сдал ребят, потому что не мог иначе, потому что он был – Гуру.

И сегодня он не сделает этого, потому что не сделает этого никогда, хотя все готово. Но он не сделает этого, потому что он не может сделать этого, потому что он – Гуру.

И когда почти двадцать лет назад его первая жена, а они и после развода продолжали дружить и общаться, и Женя часто заезжал к ним, тем более что там рос сын, когда она вышла замуж за ментовского полковника, он не сделал этого. Когда Иван, так звали мента, при одной из встреч намекнул, что не стоит ему, Гуру, сейчас общаться с одним из дилеров, Женя сегодня начисто не помнил, как того звали, он, Гуру, поехал прямо к дилеру домой и рассказал, что тот в разработке и надо бы ему лечь на дно.

И когда через несколько дней Иван налетел на него с криками, зачем он предупредил дилера, ведь эта информация предназначалась только ему, Жене, то Гуру честно сказал, что тогда пусть Ваня не рассказывает ему ничего. Потому что если он узнает, что кому-то грозит беда, то поедет и скажет, потому что он не умеет по-другому, потому что он – Гуру.

И сегодня он этого не сделает. Гуру ударил себя кулаком по лицу, люди вокруг недоуменно переглянулись и отодвинулись подальше. Но он ни за что этого не сделает, хотя Дорин и не прав, хотя и обидел его, отказавшись от предложенного союза, но он все равно этого не сделает.

И когда почти сорок лет назад его приняли в первый раз менты и двое суток почти непрерывно били, – потому что пока они его пасли, а продолжалось это больше недели, он, сам того не ведая, ушел от них и почти на сутки выпал из их поля зрения, и они не знали, где он, пока Гуру не проявился на одной из своих привычных точек, где они подхватили его опять, – и тогда он этого не сделал.

Потому что эти полсуток он провел у своего приятеля, который торговал джинсами и всегда у него дома лежали немаленькие партии товара, и он не знал, что Гуру замели, и, конечно, не вывез товар. А это значило, что если менты придут к нему с вопросами, то, вполне возможно, найдут эти чертовы джинсы, и парень уедет минимум на три года. И Женя не сдал приятеля ментам, потому что не мог иначе и, харкая кровью на грязном полу, упорно повторял на все вопросы: «Не помню», потому что любой другой ответ мог быть поводом к тому, что его поймают на слове и раскрутят на показания. И выдержал, не раскололся, и приятель этот никогда не узнал, что не уехал тогда на свой трешник только потому, что Женя не сломался. И сегодня он не сломается и не сделает этого.

Хотя все, все толкало его к этому. У Дорина с Леной денег как у дурака махорки. Андрей, говорят, недавно еще хапнул и какую-то шикарную библиотеку чуть ли не на лимон гринов, ну зачем им еще и шахматы? А у него «цепные псы взбесились, – как говорится в гениальной песне, – средь ночи с лая перешли на вой. И на ногах моих мозоли прохудились от топотни по комнате пустой». И хотя правда на его, Жениной стороне, он все равно этого не сделает, потому что он – Гуру.

Нет, он прекрасно понимал, что на самом деле не такой уж он белый и пушистый. За ним водилось немало грехов и крупных, и мелких, а самой неприятной была история о том, как он спер коллекцию полковника Шубина. В этой ситуации у него имелась, правда, масса оправданий: и то, что никто кроме него не понимал тогда, что собрание русских серебряных жетонов может стоить значительных денег. И то, что тогда, в начале перестройки, отношения еще не были выстроены и каждый воровал у другого, как только мог и что только мог.

Они с тремя компаньонами открыли тогда один из первых кооперативных антикварных магазинов в СССР, и к ним постоянно ходили экскурсии от работников районного звена до союзных министров. Но они, все четверо, не обращая внимания ни на министров, ни друг на друга, тащили все, что плохо лежало. И Гуру тогда сподобился и оскоромился: он просто приехал домой к внучке полковника, которая пришла в их магазин по объявлению, и купил всю коллекцию себе. Не сказать, что она принесла ему денег, почти все заработанное он тогда проиграл в карты. Осталось только гадкое ощущение собственной нечистоты и поганости.

Но сегодня он не будет похож на себя тогдашнего, он этого не сделает, хотя это сделать так легко и просто – все продумано до мелочей, и Андрей никогда не узнает, что произошло. Но он этого не сделает, потому что он этого не сделает никогда, и еще потому что он – Гуру.

Но все уже начало развиваться само по себе, без его участия. Хотя задумано было им, но развивалось само. Алка со своим огромным чемоданом (пришлось выкатить за него почти сто пятьдесят долларов) перегородила Дорину дорогу, он выслушал ее, поставил свою сумку на пол, схватился за чемодан.

У Гуру было еще несколько секунд на отмену своего решения, еще можно было ничего не делать, но ноги сами понесли его к Дорину.

Он взял сумку с пола, поставил свою, точно такую же, и отошел за колонну. Не веря самому себе, что он, Гуру, все-таки делает это, достал новый телефон с симкой, купленной на митинском рынке без регистрации, номер был набран заранее, и нажал кнопку вызова. Когда на том конце ответили, сказал односложно, чтобы не успели понять, кто говорит, сказал противным старушечьим голосом:

– А пассажир по фамилии Дорин везет контрабанду. Такой высокий в красной куртке. Надо бы проверить, – и бросил мобильник в урну.

Он, стоя за колонной, проследил глазами за Алкой, она вышла из здания аэропорта и быстренько двинулась к автостоянке, а потом перевел взгляд на Дорина. Тот какой-то странной сомнамбулической походкой подошел к «зеленому» коридору. Народу было немало, но очередь двигалась быстро.

Внезапно откуда-то из глубины зала показался молодой широколицый таможенник с тремя звездами на погонах. Он внимательно осмотрел зал, нашел глазами ничего не подозревающего Андрея и направился к своему коллеге, который лениво посматривал на проходящих пассажиров.

Дорин как раз подошел к ним, бросил свою сумку на ленту транспортера и протянул паспорт и билет. Что они там говорили, отсюда слышно не было, но по жестам и выражению лиц вполне можно было догадаться.

– Везете что-нибудь запрещенное? – спросил трехзвездный.

– Нет. – Андрей отрицательно покачал головой.

– Откройте сумку.

Дорин спокойно поставил сумку и открыл замок. Выражение лица его изменилось, когда таможенник начал выкладывать на стол одну за другой рубашки и трусы, тщательно прощупывая пальцами все карманы и швы.

– Это не моя сумка, – как бы услышал Гуру голос побледневшего Дорина.

– Конечно, не ваша, – согласился таможенник.

Он достал из синей рубашки в крупную клетку бархатную коробочку размером примерно семь на семь сантиметров и открыл ее. Заиграло на свету отполированное до блеска золото ордена Святого Владимира. Дорин, совершенно очумевший, смотрел на «свой» багаж, а таможенник сделал ему приглашающий жест рукой: «Придется пройти».

Гуру вскинул на плечо доринскую сумку и зашагал к выходу. Ему нужно было успеть к утру в Питер. Зачем мозолить ментам глаза здесь, в Москве, когда в Мюнхен можно улететь из Пулково? А всероссийский розыск на него вроде пока не объявлен.

ГЛАВА 9

6 апреля, четверг – 7 апреля, пятница

У Андрея с детства, никто не знает почему, выработалась такая привычка. Когда ему было лет десять, он страшно удивился, что у других иначе, и спросил у матери, почему он такой. Но она, смеясь, сказала ему, что, видимо, так проявляется его детское хитрованство (она так и сказала «хитрованство», Андрей никогда раньше такого слова не слышал), потому что, когда он лежит не шевелясь с закрытыми глазами и делает вид, что еще не проснулся, то он как будто подглядывает и уж точно подслушивает, что там в мире без него происходит.

И сейчас сознание вернулось, но глаза по привычке были закрыты, и это дало ему время вспомнить, что произошло, и понять, что там в мире без него происходит. А происходило следующее:

Он лежал на полу, руки связаны за спиной, во рту – омерзительно пахнущая тряпка. Шумело в голове и очень болела спина, скорее даже поясница с левой стороны. Рядом за стеной или в той же комнате, но в дальнем углу, слышалось журчание двух мужских голосов, но слов было не разобрать.

Он напрягся, пытаясь сообразить, где он и как сюда попал. Вспоминалось легко, картинки появлялись, как возникают цифры на телефонной карточке, когда стираешь защитный слой. Лена, которая вдруг перекрестила его, как она выразилась, «на дорожку», перепуганная Эльвира в ювелирном магазине, ошалевший от московской езды «Шумахер», его экспансивная жертва с недюжинными познаниями в области русского народного языка. Потом вспомнился звонок Славке, радость открытия и девушка посреди Шереметьева с огромным чемоданом. Наконец, чужая сумка с орденом, таможенник с тремя звездами, его саркастические вопросы.

Знакомый начальник смены удивленно смотрел на Дорина, пока тот объяснял ему ситуацию, затем отпустил на все четыре стороны, покрутив только пальцем у виска и оставив орден себе. Под документ, конечно.

Андрей вышел в зал, не пошел на регистрацию, потому что лететь в Мюнхен смысла не было никакого – шахмат в сумке ни он сам, ни таможенники не обнаружили. До этого мгновения он все помнил отлично. Но вот дальше? Вроде бы к нему, пока он стоял посреди зала, пытаясь понять, что произошло и как быть, кто-то подошел… Да, верно, их было двое и один показал ему красную книжечку…

– Пора будить юношу, – услышал он над собой мужской голос, – заспался путешественник.

– Проведи тест, – отозвался второй, и они заржали.

Чудовищной болью в пояснице отозвался удар ногой, Дорин дернулся и застонал.

– Есть контакт, – сказал первый, – слава Богу, приходит в себя, а то я уже начал думать, что мы с дозой переборщили.

Сильные руки перевернули его на спину, боль в пояснице отозвалась во всем теле. Двое продолжали начатый раньше разговор:

– И почему Гуру отдал его нам, как думаешь, Фонарщик? – спросил тот, что переворачивал Андрея. – Давай, давай, путешественник, открывай глаза.

– Никто его, Крендель, не отдавал, – отозвался второй голос, – он же, придурок косоглазый, не мог знать, что наше агентство принадлежит Папе. Кстати, сними с этого козла микрофон, не ровен час, разобьем или потеряем, а он денег стоит.

Дорин открыл глаза, тянуть с этим больше не стоило, и увидел перед собой симпатичного парня лет тридцати с потрясающе доброй улыбкой. Тот пошарил у Андрея под воротником куртки, вытащил оттуда что-то невидимое и положил в карман.

– Есть, нашел. – Он почти ласково поднял голову Дорина и начал развязывать веревку, держащую кляп.

«Значит, Гуру?» – отметил про себя Андрей.

Он вспомнил мелькнувшую в толпе Женину фигуру и вдруг почувствовал безысходную тоску. Всегда жалко терять людей, а Гуру теперь умер для него. «Хотя почему, – попытался сам себе возразить Дорин, – то, что он следил за мной, еще не значит, что именно он подменил сумку…»

– Ну что, путешественник, – откуда-то из глубины комнаты перед глазами Андрея возник еще один персонаж, владелец второго голоса, небольшого роста с залысинами, – будем признаваться или будем отпираться?

– Пить, – попросил Андрей.

Почему-то оба доринских тюремщика передвигались по комнате совершенно беззвучно. Андрей скосил глаза – пол был покрыт паласом с длинным ворсом. Стены тоже завешены коврами. «Чтобы не слышно было, что здесь происходит?» – подумал Дорин.

– Так где шахматы, сынок? – спросил лысоватый, хотя по виду он был ровесник Андрея или даже несколько моложе. Он наклонил к губам Андрея бутылку с водой. – Скажи папочке, а то придется сделать тебе очень больно.

«Они говорят между собой так, как будто меня здесь нет, хотя точно знают, что я пришел в себя. Это значит только одно – живым меня отсюда не выпустят».

Еще один удар по пояснице, от которого у Андрея потемнело в глазах, второй пришелся по незащищенным ребрам.

– Тебе что-то непонятно?

– Я… я не знаю… – Дорин с трудом разлепил губы.

Он действительно не знал. Опять удар по спине и второй по ребрам. Ему показалось, что он сейчас потеряет сознание от боли, но такого облегчения Бог ему не послал. Бил лысоватый, а второй, с ослепительной улыбкой, тоже вдруг решил отметиться и двинул Андрея ногой по лицу.

– Не стоит, Крендель, – остановил его лысоватый, – нам его еще в подвал тащить, а с разрисованной мордой как его людям показать?

– Да ладно, это он просто об холодильник ударился. А чего его не сразу в подвал?

– Там телефон не проходит. Так где шахматы, урод?…

Сколько времени это продолжалось, Андрей не знал. Удары, боль, вопросы. Вопросы, удары, боль… Он то терял сознание, то оно возвращалось обратно. В историю с подмененной сумкой они не верили, считали, что это какой-то хитрый ход. Пять раз он собирался рассказать им, что видел в аэропорту Гуру, который, видимо, и подменил сумку, но каждый раз останавливал себя – ведь тот мог быть ни при чем.

Один раз Дорин услышал, как Фонарщик говорит кому-то по телефону:

– Нет, пока молчит. Понял, понял, хорошо.

После этого разговора мучения возобновились с удвоенной силой. Удары, боль, вопросы. Вопросы, удары, боль. Удары, боль, вопросы. Через какое-то время, Дорин потерял ему счет, телефон зазвонил опять. Лысоватый послушал в трубку, кивнул невидимому собеседнику. Потом отключил телефон, повернулся к Кренделю:

– Заканчиваем здесь. Папа зовет. Ребята нашли Гуру в Мюнхене, сегодня будут брать.

– А этого что, в подвал и по чайнику? – спросил Крендель, даже не считая необходимым понизить голос. – Он ведь теперь вроде не нужен.

– Зачем «по чайнику»? Просто сбросим вниз.

– А не сбежит?

– Да куда он в таком состоянии денется? У него ноги парализованы, не зря я его все время в одну точку бью.

– Все равно – боязно.

– Не бзди, все нормально будет… Не люблю я этого, – поморщился лысоватый Фонарщик, – «по чайнику».

– А что так?

– Брезгую.

Крендель подошел к Андрею, нагнулся:

– Идти можешь?

– Я ног не чувствую, – почти прошептал Дорин, голос не слушался его.

– Развяжи ему руки, нам его еще до машины тащить, а он ведь вроде пьяный у нас будет, а не задержанный, – скомандовал Фонарщик.

– Если бы ты его в одну точку не бил, – посетовал Крендель, – он сейчас сам бы пошел.

– Угу, – отозвался его приятель, – это его вчера можно было с завязанными руками и кляпом во рту здесь водить, потому что – ночью. А сейчас только в виде пьяного. Темнеет, конечно, уже, но пока все видно.

Он подошел, наклонился к Андрею, что-то нажал у него на шее, и Дорин моментально отключился.

Почти через час машина остановилась у старого полуразвалившегося здания. Крендель, спохватившись, начал связывать Андрею руки за спиной, но Фонарщик остановил его:

– Спереди стяни.

– Почему? – не понял тот.

– Ты его что, на себе понесешь? – спросил более опытный Фонарщик.

– Нет, конечно, волоком.

– Так если спереди свяжешь, что за руки, что за ноги удобней тащить, ничего не цепляется.

– Точно! – Крендель восхищенно посмотрел на товарища. – А может, все-таки его?… – и он выразительно провел рукой по горлу.

– Не-е, я еще с ним не закончил.

Они выволокли безжизненное тело Дорина и потащили к облезлой двери выходящей на фасад. В тусклом боковом свете фар джипа она казалась выбитым зубом. Они сбросили Андрея вниз в подвал, лысоватый Фонарщик толкнул дверь, и раздался щелчок. Где-то невдалеке звонили колокола, видно, рядом была церковь, в которой заканчивалась вечерняя служба.

ГЛАВА 10

6 апреля, четверг – 7 апреля, пятница

Первым делом Гуру купил привычное орудие самозащиты. Лавочка в аэропорту Мюнхена была сувенирной, но сам предмет – вполне настоящим. Женя взвесил в руке топорик, хоть и небольшой, но довольно тяжелый, гравированный затейливыми узорами. На топорище было что-то написано по-немецки, не разобрать. Стоил он почти сто евро, но без него Гуру было как-то неуютно.

Он порылся в карманах, нашел пачку листов и выбрал нужный. Женя ни слова не говорил ни на одном языке, кроме русского, поэтому за границу ездил всегда с кем-нибудь. Он и в этот раз собирался взять с собой Алку, свою новую пассию, но потом решил, что поездка может оказаться слишком непредсказуемой и оставил ее дома в Москве. Вместо этого он попросил ее написать несколько текстов по-английски на разные случаи жизни. Алла преподавала язык в школе, и ее профессия была еще одним поводом завести с ней роман, когда они познакомились.

Один из таких заготовленных листов Гуру и вручил таксисту на стоянке. В нем было написано: «Я не говорю ни по-немецки, ни по-английски. Прошу вас, отвезите меня в недорогой и приличный отель недалеко от Ратушной площади по вашему выбору. Ваши чаевые будут удвоены». Шофер кивнул, глянул несколько удивленно, потом спросил: «Русиш?» и, получив подтверждающий кивок Гуру, самодовольно улыбнулся, как человек, предсказавший уникальное событие.

Гостиница оказалась высокой, почти двадцатиэтажной башней. Номер Жене после предъявления очередного Алкиного листочка дали на самой верхотуре. Небольшая, по-немецки чистая комната. Огромное окно с низким подоконником, откуда открывалась чудесная панорама, было хорошей компенсацией за тесноту. Живал, конечно, Гуру и лучше, но, как говорится, «по Сеньке и шапка», а денег у него было просто в обрез.

Ваучер в другой отель, выданный Жене в турагентстве, он порвал и выбросил еще в Питере, потому что «береженого Бог бережет, а небереженого конвой стережет» и лучше обрубить хвосты, чем потом ждать незваных гостей. Слишком хорошо Гуру усвоил, как может быть прозрачна человеческая жизнь, пока ребята из агентства следили по его поручению за Дориным, слишком хорошо, чтобы рисковать и подставлять себя даже под случайный удар. Особенно сейчас, когда операция была в последней, решающей стадии. Женя сразу завалился спать: завтра с утра – разведка, а потом и в банк к господину Циммерманну.

Отсутствие денег не дало ему возможность съездить в Мюнхен самому и переговорить с Марио. Конечно, не только деньги, еще он не очень хотел, чтобы Риццони знал о его участии в этом деле, так что на сей раз он к нему не зайдет. Всю историю в Шереметьево Гуру постарался выкинуть из памяти, надеясь, нет, не так, будучи уверенным, что Дорин, который долго проработал в аэропорту, найдет кого-нибудь из знакомых и никаких реальных неприятностей у него не будет. Тем более что орден Женя положил не пряча, просто в карман рубашки, и статья о контрабанде из Уголовного кодекса, в которой были слова «попытка тайного провоза через границу» к этому делу применена быть не могла. С этой приятной мыслью о собственной невиновности он и уснул.

Машину напротив банка, в которой сидели Ковалько и еще двое отморозков, Гуру не заметил. Подвело настроение – он чувствовал себя как Евстигнеев в фильме про Штирлица, когда тот шел по Берну в поисках Цветочной улицы. В кармане у Жени лежала карта из гостиницы, которую он утром сравнил с картой, скачанной сыном из Интернета. Разница в этих двух листах бумаги была только одна: на первой крестиком было отмечено местоположение отеля, на второй – банка. Гуру прошел мимо нужного ему здания, отметив, что дверь автоматическая, с раздвигающимися створками, а за нею стоит здоровенный турок в форме – явный охранник. Впрочем, охранники его сегодня не волновали – он не собирался ни грабить банк, ни даже «разводить» никого из его работников.

Он повернул обратно, надо было дойти до гостиницы и забрать шахматы. Женя вчера решил сдать их на хранение – просто достал коробку, показал на нее пальцем и сказал «Сейф». Портье мгновенно понял, убрал коробку, а ему отдал жетон от ячейки. Но Гуру вдруг передумал, забрал шахматы обратно. Если его найдут – сейф не поможет. Поэтому утром он просто оставил коробку в сумке, а сумку в номере. Почему-то Женя не боялся, что их украдет горничная.

Сейчас он заберет шахматы, и можно приступить к переговорам с банкиром. На этот случай имелся отдельный листок от Аллочки.

Гуру шел по Ратушной площади. В Европе уже была настоящая весна. Народ ожил, пробудился от зимней спячки, и даже средняя скорость движения пешеходов, казалось, возросла. Все, что могло расти, росло, все, что не могло – пыталось. Навстречу Гуру попалась забавная семейка. Парень лет пятнадцати с тренированными мышцами и, как ни странно, умными глазами, под конвоем моложавой мамы и толстобрюхого отца, с тоской глядел по сторонам, провожая глазами девушек.

– Ты, Мартин, должен слушаться дядю Генриха, – сказала мать по-русски.

«Отчим, – догадался Гуру. – Странно, русские, а парня назвали Мартин. Правильнее было бы Мартын…»

– Он без дела свихнется, – заметил «дядя» Генрих на ломаном русском языке.

Женя усмехнулся исконному русскому слову в заграничном исполнении. Парень со скукой взглянул на «дядю».

Шахматы лежали на месте, там, где он их и оставил. В номере было чисто убрано, но сумку никто не открывал. Гуру, напевая себе под нос, достал непрозрачный пакет, положил туда коробку, сверху прикрыл газетой. Взял в руки топор, прикинул – брать с собой или нет?

Так и застали его трое головорезов, открыв дверь, – с топором в руках и шахматами под мышкой.

– Привет, Гуру, – вежливо сказал Ковалько, – вот и встретились.

– Не слишком ли вас мало? – добродушно отозвался Женя. – Или в коридоре еще полсотни уродов стоят?

– Что-то ты больно веселый, – желчно сказал Ковалько.

Двое остальных не спеша обходили Гуру с двух сторон.

– Имею право. – Женя отступил к стене, прижался к ней спиной. – Ты радиатор-то с собой принес или дома оставил?

– Папа велел, чтобы ни одной царапины, – это уже было обращено не к Гуру, а к двум бойцам.

– Так у него же топор…

– Так при чем тут он, идиоты? – зло сказал Ковалько. – С ним что хотите делайте, шахматы не повредите. Они у него вон там, в пакете, я думаю.

– Думаешь? Неужели с тобой случается такое? – искренне изумился Гуру. – У тебя ведь даже органа такого нет. Да, кстати, я забыл тебя в прошлый раз спросить, список Кольцовых-Козловых вы у Панафидина получили?

– А тебе зачем?

– Башку проломлю, когда вернусь.

– Не вернешься, дядя-мент может не беспокоиться.

Дрались долго, зло и молча, в почти полной тишине. Ни Жене, ни бойцам прибытие полиции было не с руки. Одного нападающего Женя вырубил сразу, попав ему локтем в солнечное сплетение. Но второй тут же достал его ногой по ребрам. Гуру даже показалось, что он услышал характерный звук ломающейся кости, и стало трудно дышать. И Ковалько добавил, попытался ударить стулом по голове. Гуру успел заслониться, но рука, на которую пришелся удар, тут же безвольно обвисла.

Он бросил сумку с шахматами в кресло, подхватил упавший топор и в прыжке достал второго бойца. Обух попал точно в висок, и парень рухнул, как подкошенный. Во второй раз Женю Ковалько достал ножкой стула в живот. Пока Гуру пытался разогнуться, тот бросился к креслу, чтобы схватить коробку, но Женя успел подставить ногу и сбить его на пол.

Чтобы шахматы не отвлекали внимания, он схватил их с кресла и запихнул себе за пояс. Теперь они с противником стояли друг против друга, тяжело дыша и ловя момент для атаки.

И тут Ковалько прыгнул. Гуру пригнулся, пытаясь уйти в сторону, но коробка за поясом лишила его тело гибкости, и он попал прямо под удар. Противник жестким кулаком, как кувалдой, влепил ему прямо в челюсть, у Жени потемнело в глазах, и он, не глядя, рубанул изо всех сил в направлении Ковалько. Топор раскроил тому череп, но масса его тела была больше массы топора, удар не остановил его, и он с силой ткнулся в грудь Гуру. Тот инстинктивно сделал шаг назад, к окну. Подоконник ударил его под колени, Женя навалился спиной на стекло… Оно не выдержало такого напора, и Гуру полетел вниз.

Шахматы выскользнули из-под пояса в последнюю секунду, коробка от удара об асфальт раскрылась, фигурки разлетелись в разные стороны, ломаясь на мелкие части. Особенно не повезло крыльям бабочек – они отваливались от фигур и разлетались почти в крошки. Толпа, собравшаяся поглазеть на редкое зрелище, тихо переговаривалась, ожидая прибытия полицейских. А Гуру лежал на асфальте, уже совсем не похожий на человека, скорей напоминая кучу тряпья, из-под которой вытекал красный ручеек. И только осколок черного агата поблескивал рядом с ним живописно и таинственно.

ГЛАВА 11

8 апреля, суббота – 9 апреля, воскресенье

Глаза можно было открыть, а можно и не открывать – это ничего не меняло. Что так, что этак оставались – совершенная темнота, боль в груди и абсолютно бесчувственные ноги. А еще полная тишина, и очень хотелось пить.

«Я, наверное, умер, – решил Дорин. – И где тогда длинный коридор со светом в конце? Где родственники и друзья, вышедшие мне навстречу? И почему у меня все болит? Разве мертвые чувствуют свое тело?»

Он пошевелил руками – в груди отозвались болью сломанные ребра. Но руки, хоть и связанные, были, он это чувствовал. Андрей поднес их ко рту и попытался зубами прихватить скотч, которым они были стянуты, но это движение вызвало такую боль в челюсти, что он опять потерял сознание.

«Значит, не умер, мертвые в обморок не падают. И пить им не хочется, – подумал он, когда опять пришел в себя, – просто меня закопали живьем. Бросили в яму и закопали. Господи, Ленка, за что тебе все это? – почему-то всплыло у него в голове. – За что тебе такой дурак, как я? За что одинокие вечера, если я помру? Придется врать Сонечке о том, куда я делся. Нашел, идиот, себе игрушку – смерть…» И он опять отключился.

Вновь вернулось сознание. Андрей все-таки решил попробовать выбраться. Но, памятуя прошлый опыт, не стал грызть пластырь, а вытянул руки, оперся обо что-то твердое и, преодолевая боль в груди, попытался подтянуться вперед. Ему это удалось, но за спиной раздался неясный шум и тело его сильно дернулось назад. Андрей полежал немного, пережидая боль и соображая, что произошло, потом протянул руки и потрогал то, что было перед ним. Вертикальная поверхность, горизонтальная поверхность, опять вертикальная, опять горизонтальная… Да это же лестница, а он валяется на полу вдоль нее…

Значит, первоначально он лежал на ней головой вниз, а грохот сзади был звуком падения его тела со ступеней. Так это не могила и не яма. Это – подвал.

Значит, его просто бросили в подвал – помирать. Даже не удосужились убить, чтобы не мучился. И тогда он разозлился. И решил, что не имеет права умереть. Потому что не имеет права оставить Лену и Японца. Потому что противно: дошел до конца и почти все распутал, а потом по глупости обломился. Потому что не этим же ублюдкам лишать его жизни. Потому что он обязан выбраться.

Если это действительно подвал, а сейчас он ясно вспомнил, что те двое говорили о каком-то подвале, значит, выход – наверху. И надо всего лишь подняться по лестнице наверх. О том, что это «всего лишь» будет происходить с отключенными ногами, со связанными руками, с поломанными ребрами и челюстью, Дорин решил не думать. О том, что дверь наверху может оказаться запертой – забыть раз и навсегда. О том, что если даже она не заперта, а просто открывается вовнутрь, и он не сможет дотянуться до ручки – выкинуть немедленно из головы.

Сначала Андрей пополз к основанию лестницы. Оказалось, что нижняя половина его туловища весит не мало. Он всегда гордился тем, что так и не начал обрастать жиром, что у него мальчишеские, узкие бедра. Но только теперь понял, что гордиться – нечем. Его узкие бедра и длинные ноги давили с такой силой, что их почти невозможно было сдвинуть с места.

Но ползание по ровному полу принесло и свои положительные плоды. К тому моменту, когда Андрей оказался перед лестницей, он успел выработать способ передвижения. Надо вытаскивать руки вперед и, опираясь на локти и громко подвывая от боли в ребрах, подтягивать себя к ним. Минут через десять он уже понял, как и что для этого нужно, и всего-навсего через полчаса достиг первой ступеньки. Теперь надо было лечь на правый бок, слева ребра почему-то болели больше, отдышаться и честно признаться себе, что у него может не хватить сил на лестницу. Он ведь даже не знает, сколько в ней ступенек, а подвал может быть и очень глубоким – ступенек тридцать, а то и пятьдесят.

Отказаться от всей затеи, лечь и тихо ждать смерти? Ждать как счастья, как избавления, как конца этой невыносимой боли? Он решил попробовать первую ступеньку, а потом посмотреть, что будет.

Не получалось ничего – позвоночник никак не хотел отклоняться назад настолько, чтобы локти могли достать до верха. А опереться было не на что. Он повернулся на бок, пытаясь использовать естественную высоту плеча, потянул руки вперед, локти встали на ступеньку. Он вздохнул с облегчением, хотя понимал, что такой поворот на бок, когда ты лежишь на плоскости – пара пустяков даже для него, а вот когда он будет лежать на ступеньках – это может оказаться серьезной проблемой.

Но сейчас он перекатил тело обратно, собираясь потом силой втащить себя на одну ступеньку. Только опять ничего не получилось – локти при повороте тела скользнули вниз, он ударился щекой о камень и опять потерял сознание.

«Все, – сказал Андрей, когда опять пришел в себя. – Это невозможно, успокойся, расслабься и тихо отдай концы…» Но в памяти всплыл рассказ одного стюарда, с которым они летали лет десять назад. Тот когда-то учился в семинарии, потом бросил, но что-то из курса помнил и больше всего любил рассказывать поучительные истории из патериков.

Та, которую сейчас вспомнил Дорин, повествовала о двух старцах, которые много лет жили в одном монастыре в соседних кельях и трудились вместе – плели корзины. Каждый вечер, утомленные от работы, изжаренные под солнцем, измученные жаждой, они перед тем, как идти спать, договаривались завтра с утра покинуть монастырь и уйти куда-нибудь, где жизнь полегче. И каждое утро, не сговариваясь, вставали, пели положенные псалмы, читывали молитвы и принимались за работу. Вечером история повторялась вновь.

И тогда Андрей решил последовать мудрым старцам: «Ничто не мешает мне забраться на одну ступеньку. Заберусь, там останусь, и там и помру…» Он попробовал еще раз и сделал небольшое открытие. Оказывается, мышцы шеи – довольно сильные и, уперевшись подбородком в ступеньку, можно поставить туда же локти. Больно, правда, сил нет, но, если сдвинуть нижнюю челюсть чуть в сторону, (а основная боль была в верхней), то давление на самое болезненное место оказывалось не таким уж сильным. Пора подвести итоги: неизвестно сколько времени миновало, два раза потеряно сознание, но одна ступенька пройдена и можно пытаться укладывать подбородок на следующую.

Все, что происходило потом, Дорин помнил смутно. Подбородок на ступеньку, локти за ним, подтянуться. Между каждым глаголом этого предложения немало долгих минут, айсберги боли, иногда обморок.

Где-то на второй ступеньке Дорин начал уговаривать себя, как уговаривают детей съесть кашу: «Ну, давай, за Лену, за Сонечку, за Ваську».

Подбородок на ступеньку, локти за ним, подтянуться.

Затем к этому списку начали добавляться и другие близкие люди, как живые, так и почившие: «За Лену, за Японца, за Ваську, за маму, за папу, за бабушку, за дедушку, за Гришку Брайловского, за Найта, за Владимира Владимировича Набокова, за Василия Рукавишникова…»

Подбородок на ступеньку, локти за ним, подтянуться. Он уже не очень понимал, действительно ли он делает это или бредит.

Еще через какое-то время Андрей начал вспоминать всех своих знакомых: «За Лену, Сонечку и Ваську, за маму и папу, за Галку Селиванову из старшей группы, за Генку и Серегу Колесовых, которые жили во втором подъезде, за Ленку Клинкову и Кольку Агеева, за Юрку, не помню фамилии, с которым мы дрались за углом, и за Татьяну Ивановну – первую учительницу».

Подбородок на ступеньку, локти за ним, подтянуться. Он не понимал, вечер сейчас или утро, час прошел или два дня, его дело было ползти и мечтать о глотке воды. Подбородок на ступеньку, локти за ним, подтянуться.

«За Ваньку Линькова, с которым мы подружились в последний день в пионерлагере. За врача, который правильно наложил гипс, когда я упал с дерева, и за другого, который доказывал, что гипс наложен неправильно. За Риту Москаленко, которая была похожа на мышь, и за Серегу Иванцова, который почему-то в третьем классе стал Андреевым. За Ирку Мысеву, с которой целовались в седьмом классе, и за Вальку, с которой все было в десятом. За Колю Тяпу, который напился на выпускном, и мы с Саней Лаптевым носили его на себе. И за Саню тоже».

Подбородок на ступеньку, локти за ним, подтянуться.

«За пьяницу Никиту Хасселя, которого на первом курсе выгнали из аудитории, потому что заснул и храпел так, что дрожали окна. И за Зинку Яблоновскую, которая была влюблена в меня, а я делал вид, что не замечаю. За Саню Сабельника, который, когда ротный послал меня на пять суток на кухню, приходил в свободную минуту помогать мне. И за самого ротного, чтоб ему пусто было…»

Подбородок на ступеньку, локти за ним, подтянуться. И вдруг ступеньки не оказалось, он подтянулся еще и неожиданно уперся головой в стену. Или в дверь.

И тогда Дорин взмолился: «Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы дверь открылась». Откуда ему было знать, что Бог услышал его раньше, чем Андрей попросил. Брошка с черной бабочкой, которая мирно пролежала за обшлагом куртки Дорина все эти дни, выпала, когда Фонарщик и Крендель волокли Андрея в подвал, попала на приступок и не дала двери захлопнуться до конца.

Дорин толкнул дверь головой изо всех сил, она открылась, и он увидел звезды на черном небе. «Господи, спасибо, что ты есть», – подумал Дорин, упал лицом на бетон и лизнул языком небольшую замерзшую лужицу.

И, словно в ответ ему из-за леска хор нескольких сотен ликующих голосов отозвался: «Воистину воскресе…»

ГЛАВА 12

15 апреля, пятница

– Гришка прислал милицейский отчет. – Лена вошла в палату с очередной порцией фруктов. – Они направили своего сотрудника в Мюнхен, чтобы он опросил, так это, по-моему, у них называется, банкира Циммерманна. Прочитать тебе?

– Откуда вдруг у ментов деньги на поездку в Германию? – подозрительно спросил Дорин, делая потише телевизор.

– Доброжелатели дали. – Лена улыбнулась и попыталась не отвечать на этот вопрос.

– Доброжелатель этот, по-моему, в юбке, – он плотоядно взглянул на Ленины ноги, – в тонких колготках и в лодочках.

– Ну, они получили премию за хорошую работу.

Когда Дорин в прошлую пятницу не позвонил ей из Мюнхена, она забеспокоилась, не спала ночь и с утра начала дергать Гришку Брайловского. Он сопротивлялся как мог, объяснял, что нигде в мире никакая милиция не будет искать человека, который только вчера вылетел в другую страну и всего-навсего не позвонил. Но он слишком хорошо знал свою бывшую жену, чтобы хоть на секунду представить себе, что сможет отвертеться.

Брайловский сделал слабую попытку соединить своего Петра Семеновича напрямую с Леной, но потом понял, что так, пожалуй, обойдется себе дороже. Потому что с этого момента вся московская милиция, ну во всяком случае, та ее часть, которая непосредственно подчиняется Петру, бросит ловить жуликов и бандитов и будет заниматься только поисками Дорина. Поэтому он позвонил сам, долго извинялся за нелепую просьбу, после чего подкрепил ее недвусмысленными намеками. Короче, Петр согласился принять фотографию Андрея и отдать ее тем, кому положено. Туда тоже надо будет сделать некоторое вливание, и тогда Дорина объявят в розыск. Такой маленький, частный, конфиденциальный общероссийский розыск.

Андреевская маялась весь день, не находя себе места. Муж так и не звонил, чем еще больше подкреплял ее самые худшие подозрения. Вера Васильевна пыталась взять Сонечку целиком на себя, но Лена решительно ей в этом отказала, дочь была единственным существом, вносившим хоть какое-то успокоение в ее душу. Пока Сонечка спала, Андреевская бродила как тень по квартире, что-то бормоча себе под нос. Каждый час она звонила Брайловскому, надеясь услышать хотя бы какие-нибудь новости. Всю неделю ее не покидало желание сходить на Пасхальную службу, просто постоять, послушать пение и порадоваться вместе со всеми, но в такой ситуации она решила остаться дома – ждать звонка.

Как выяснилось, поднятая ею волна была не напрасной. Если бы патруль, в очередной раз обходивший церковь, когда наткнулся на лежащего без сознания Андрея, не был предупрежден, то лучшее, что с Дориным могло произойти – это ночевка в обезьяннике в ближайшем отделении, где он вполне мог и умереть. В самом деле, а что должны были делать менты, подобрав в Пасхальную ночь валяющегося на земле человека? Кроме ссадины на щеке, у Андрея не было никаких внешних признаков избиения, а то, что он стонал при малейшем движении, так мало ли звуков издают вдребезги пьяные сограждане.

А так, заметив доринское ухо, упомянутое в ориентировке, сержант Гришко позвал лейтенанта Халикова, и Андрея отправили на «скорой» в больницу. Брайловский позвонил в половине четвертого, потом заехал за Леной, и через полчаса она уже тихонько плакала под дверями процедурной, где врачи колдовали над телом Дорина.

– Ты знаешь, – сказала Лена, – тот, выпавший из окна в Мюнхене, действительно оказался Гуру.

– Нетрудно было догадаться.

Дорин устал лежать в больнице, ему казалось, что у него давно уже все в порядке. Ну, ребра сломаны, так их и не лечат вовсе, ну, обломан край челюсти и два зуба, но ведь самый кончик и стоматолог уже закончил свои издевательства и скула почти совсем не болит. Ну, ходит он немножко в раскоряку, так что Лена, при всей жалости к нему, не могла удержаться от смеха. «А если бы у тебя ноги не сгибались?» – спросил ее как-то раз обиженный Дорин. Ну еще больнее, чем ходить, – слезать с постели и забираться на нее, но все это можно лечить и дома.

Однако врачи не отпускали его, говоря, что лежать – сейчас самое лучшее лекарство. Хотя на самом деле, как он догадывался, они просто делают весь набор анализов, проверяя, не повреждены ли его внутренние органы.

– Так я читаю? – спросила Лена.

Дорин кивнул.

– «Город Мюнхен, тринадцатое апреля. Опрос проводит…» Так, это все чушь… Вот главное. «По рассказам мосье Плантуро, когда он был еще в здравом уме, получалось, что шахматы сделал в подарок писателю Набокову один известный ювелир из Женевы, я, конечно, не помню сейчас его фамилию, помню только, что он был поклонником его романов. Откуда узнал об этом Плантуро, я не имею представления, но он начал охоту за шахматами, явившись в Монтре и предложив писателю кругленькую сумму. Шахматы самому Набокову не очень нравились, ему казалось слишком приторным соединение двух его любимых увлечений, но продавать подарок он считал чем-то уж совсем неприличным. Тогда Плантуро зашел с другого бока. Он начал искать что-нибудь, что было бы очень дорого капризному русскому, и нашел. Это были часы, подаренные писателю в юности его дядей, сумасбродным купцом-миллионером Василием Рукавишниковым. Их украли у Набокова в самом начале эмиграции, и он почти перестал их вспоминать, хотя всегда жалел о потере. Плантуро выкупил часы у их тогдашнего хозяина за совершенно безумные деньги и начал искать какого-нибудь русского, чтобы послать его к писателю на переговоры. Его рассуждения были достаточно просты: „Только сумасшедший поймет сумасшедшего“. Тогда-то он и нашел Найта. И Плантуро оказался прав – Набоков после беседы с господином Лужиным согласился. Возможно, тут повлияло сходство фамилии Найта и одного из героев набоковского романа, не знаю… Дальше, как я понимаю, вы все знаете. Вопрос: почему и на каких условиях часы оказались у вас? Ответ: Тридцать лет назад, когда шахматы пропали, Плантуро принес мне на хранение эти часы, потому что был уверен: шахматы похитили, чтобы завладеть часами, и боялся держать их дома. Тогда же он и составил завещание, где было записано, что часы могут быть отданы только в обмен на шахматы. Буквально через неделю он простудился, тяжело заболел и практически потерял рассудок. Прожил он после этого почти тридцать лет. Вопрос: Какова теперь дальнейшая участь этих часов? Ответ: Поскольку шахматы разбиты и воля завещателя теперь не может быть выполнена, они будут вечно храниться в сейфах нашего банка».

– Ты не спрашивала у Толстого, сколько они сейчас стоят? – с любопытством спросил Андрей.

– Спрашивала. Он сказал, что этого никто не знает. Чтобы определить цену, хотя бы приблизительно, надо иметь зафиксированную продажу и от нее отталкиваться. А такие часы не продавались последние пятьдесят лет. Славка считает, что не меньше трех миллионов, но дело, по его словам, даже не в деньгах. Дело в престиже. Подожди, это еще не все новости из Мюнхена. Наш командированный…

– Его не Петром Семеновичем зовут? – ехидно спросил Дорин.

– …связался с полицией, которая ведет расследование убийства нотариуса Циммерманна, – невозмутимо, словно не заметив вопроса мужа, продолжала Лена. – Они, оказывается, задержали одного из тех, кто это сделал. Человек этот работает на каких-то итальянских гангстеров…

– Итальянских? – переспросил Андрей.

– Да, – кивнула Лена, – оказывается, сын Плантуро, не то пьяница, не то наркоман, продал за долги информацию об этих часах каким-то бандитам. Он также рассказал им, что Циммерманн знает, где искать шахматы. «Веселым ребятам» информация показалась интересной. Они вышли на нотариуса, пытали его, чтобы узнать, как найти концы, и он отдал им Найта. Когда стало известно, что тот собирается в Россию, итальянцы передали его русским коллегам.

– Слушай, а где же эти самые русские коллеги? – вспомнил Андрей. – Я ведь в то же утро дал милиции их подробное описание.

– Их нашли через день после этого, я не хотела тебе говорить, – Лена покачала головой, – в сгоревшем джипе, с дырками в головах.

Они помолчали. По телевизору, как всегда, разорялся депутат Пивоваров:

– Мы должны, мы просто обязаны, вернуть все русское в Россию. Поймите, это не национализм и не фашизм. Мы не говорим «Россия – для русских». Наш лозунг другой: «Русское – русским».

Он картинно затянулся сигаретой, в правой руке у него была коричневая пластмассовая пачка сигарет «Филипп-Моррис», которой он нервно постукивал по столу.

– Знаем мы всю эту аргументацию. «В Голландии не осталось ни одного „малого голландца“ и ничего – живут там люди и не умирают». Но именно за это мы и колотимся. Именно это у нас и…

Лена выключила звук совсем.

– Значит, – грустно сказал Дорин, – мы так никогда и не узнаем, кто этот «Папа», кому не жалко было положить столько народу за какие-то, пусть даже безумно дорогие и престижные часы.

Они опять помолчали. Дорин взял жену за руку:

– Ты меня простила? – спросил он.

– За что?

– Я очень виноват перед тобой и Сонечкой.

– Я не хочу, чтобы ты звал ее «Японец», – прервала его Лена.

– А откуда ты знаешь?

– Ты во сне, – она почему-то так назвала состояние Дорина, когда тот был в бреду, – все время повторял: «Прости меня, Лена, прости меня, Японец…»

– Простите меня, потому что я ввязался в бредовую игру и продул, продул вчистую.

– Можно, я расскажу тебе притчу? – Лена улыбнулась. – В Китае у одного мастера карате был очень способный ученик. Но ему никак не давалась одна из комбинаций, требовавшая огромного сосредоточения. Промучившись несколько дней, старик прогнал ученика и запретил ему появляться на тренировках. «Иди, найди пруд и два месяца каждый день с утра приходи к нему с удочкой и до вечера сиди на берегу и лови рыбу». Ученик расстроился, он решил, что учитель прогоняет его от себя навсегда, а пруд и удочка – просто камуфляж. Но когда он отошел на приличное расстояние, то услышал, как старик крикнул ему вслед: «И смотри, чтобы в озере не было рыбы…»

В книге использованы медицинские и педагогические идеи Леонида Зельдина. Автор выражает ему за это глубокую признательность.

Content

Михаил Климман
Разрешение на жизнь

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12