Михаил Кречмар

Жесткая посадка

Полыхает кремлёвское золото,

Дует с Волги степной суховей,

Вячеслав наш Михайлович Молотов

Принимает берлинских друзей.

Карта мира верстается наново,

Челядь пышный готовит банкет,

Риббентроп преподносит Улановой

Хризантем необъятный букет.

…Смотрят гости на Кобу с опаскою,

За стеною гуляет народ,

Вождь великий сухое шампанское

За немецкого фюрера пьёт.

А. Городницкий. Вальс тридцать девятого года

– Вы золота самородок найти? – жадно спросил немец.

– Ну нет, – отвечал я. – Всем я занимался в жизни, кроме кладоискательства. Любой дурости бывает предел.

Р. Л. Стивенсон. Потерпевшие кораблекрушение

Пролог. 1942 год

Наступил жаркий по северным меркам день – 20 июня 1942 года. У норы, выкопанной под обширным кустом кедрового стланика, похожим на растущие из земли сосновые ветви, сидел старый сизый лисовин и, приоткрыв пасть, глядел на своих щенков, играющих на куче песка и мелких камешков. Щенки были страшненькие, неуклюжие, какого-то непонятного оливкового цвета, носики их были тёмненькие, а глаза узкие, и они очень смешно играли, повизгивая и покусывая друг друга. Лисовин глядел на них, распластавшись брюхом по нагретому камню. Он радовался выводку куропатки, который передавил сегодня поутру, когда глупые птицы ещё дремали в зарослях карликовой берёзки, одурманенные туманом и сумерками. Одного из этих птенцов он принёс лисятам, и они вдоволь успели наиграться, прежде чем задавили его насмерть. Старый лисовин был доволен собой, куропатками, камнем, который грел его брюхо, лисятами, и он ничего не знал о странных железных машинах, которые катили по выжженной солнцем степи в пяти тысячах километров от него.

А если бы и знал, то про себя бы усмехнулся по-лисьи, потому что никаким железным машинам не переехать четыре великие реки, не подняться по одиннадцати горным хребтам, не преодолеть хребет Джугджур и не выйти к побережью Охотского моря, где располагалось его, сизого лисовина, логово.

И тут его размышления и тихую животную радость прервало странное жужжание, приближавшееся с той стороны, куда всегда исчезало солнце.

Лисовин поднял уши (жужжание превратилось в отвратительный рёв), вскочил, закидал в нору ничего не понимающих лисят и, уже сам скрываясь в логове, увидал мелькнувшую над землёй тень. После чего земля вздрогнула, пахнуло чем-то чужим и страшным, и три входа в нору засыпало камнями и песком.

Старый лисовин рискнул вылезти из норы только в сумерках. Он был опытный лесной житель, и его обиталище имело восемь, а то и десять выходов. Лисовин сидел, прислушиваясь к странному, совершенно нездешнему звуку. Он раздавался время от времени, раз в три–пять минут.

На склоне сопки, там, где за камни ещё вчера зацепились несколько кустов стланика, громоздилось огромное сооружение, испускавшее чуждый острый запах и издававшее ритмичные звенящие звуки. Но сооружение не шевелилось, и лисовин направился туда небыстрой трусцой, готовый в любой момент скрыться в норе. Звуки не были живыми – по своей ритмичности они были похожи на морской прибой или скрип дерева о дерево во время ветра.

Неожиданно лисовин остановился – перед его лапами растеклась лужа остро пахнущей жидкости, такой же вонючей, как его, лисья, моча. Ему захотелось, высоко подпрыгнув, умчаться отсюда прочь, даже не в нору, слишком близко от которой расположилась эта страшная вещь, а на самую дальнюю марь в этих местах. Но любопытство пересилило, и лисовин двинулся дальше, оглядывая неведомое.

За несколько дней лисья семья привыкла к огромному сооружению, нависающему прямо над их гнездом, и лисята вновь принялись беспрепятственно шалить на песчаной куче под надзором старого лиса. Но вот однажды нос отца уловил в букете самых разнообразных запахов, издаваемых сооружением, один, уже очень знакомый с детства, – так пахло гниющее мясо.

Лис подошёл к исковерканной груде металла и приблизился к месту, которое напоминало ему лисий лаз, – запахом тянуло оттуда. Края этого отверстия были изломаны и страшны, в середине лета они блестели, как ледяные склоны гор в середине марта, и были так же холодны на ощупь. Но лисовина манила пища, и он втянул своё тело внутрь.

Он оказался внутри огромной пещеры, своды которой поддерживались рёбрами, изогнутыми, как стволы берёз, придавленных снегопадом. Потолок пещеры терялся для лисовина во мраке, и он, преисполнившись ужаса, опрометью выскочил наружу. Но сладкий запах тления тянул его внутрь, и лис, чуть поколебавшись, вновь исчез в рваной дыре. На этот раз он уже решительно побежал вперёд – по блестящему холодному полу, странно напоминавшему лёд, только покрытому ребристой насечкой, к освещённому пятну в конце этой странной ледяной трубы.

Там, под прозрачной скорлупой, отгораживавшей пещеру от неба, на изогнутых конструкциях, похожих на искорёженные ветром лиственницы, лежали два огромных, пахнущих мясом, кулька. Кульки эти были покрыты чем-то, что напоминало лисовину то ли листья, то ли мох, но едва лисовин решительно потянул за край шкуры одного из них, рядом с ним свесилась белая, безжизненная лапа – такая же, как у суслика, с пятью пальцами, только без волос, и когти у неё были плоские. Лисовина это ничуть не испугало – он понял, что видит перед собой мёртвые существа из мяса и кожи, и эти существа можно и нужно есть.

1967 год. Димка

21 ноября 1967 года двое рабочих на тракторе С-100 пытались разыскать главную базу Орхоянской геодезической экспедиции. К трактору были прицеплены сани, нагруженные несколькими бочками с соляркой, ящиками с продуктами, строительными материалами для изготовления триангуляционных пунктов, палаткой, спальными мешками, рюкзаками с личным снаряжением – словом, абсолютно всеми вещами геодезистов, потому что в кабину трактора, кроме двух человек, всунуть можно было разве что только карандаш. Проблема заключалась в том, что в начале пути начала заметать позёмка, которая постепенно превратилась в буран, и в этом буране трактор потерял свою протоптанную колею и теперь, как огромный неуклюжий зверь, подслеповато высвечивал фарами молоко горизонтально летящего снега.

– Давай-ка, погляди пальцы, Димка, – крикнул тракторист своему молодому напарнику, и тот, распахнув дверь, вывалился в сугроб и начал командовать: «Вперёд!», «Назад!», «Стой!». Все команды подавались руками, потому что сквозь стук дизеля и вой пурги ничего не было слышно.

Почти.

Димка углядел торчащие из сочленений гусеницы штыри, забил их несколькими ловкими ударами кувалды и вдруг сделал руками знак, который тракторист не понял.

– Чего? – попытался докричаться водитель сквозь пургу.

– Тише сделай!

Тракторист не понял, но повиновался. Теперь трактор стучал как бы через раз: бу-тук – бу-тук – бу-тук!

Напарник запрыгнул в кабину и ткнул пальцем в белую мглу.

– Туда! Нам знак подают! По железу стучат!

– А что по железу стучат, а не ракету дают?

– Да как ты ракету увидишь в таком буране? Да и отнесёт её незнамо куда… А так – по бочке, видимо, барабанят.

Трактор, постукивая своим стосильным дизелем, бодро двинулся вперёд, но метров через семьдесят осветил фарами почти вертикальный горный склон.

– Ну что? Куда теперь-то? Это ведь трактор, а не самолёт…

– Погодь!

Напарник вновь выскочил из кабины, а тракторист сбросил до минимума обороты двигателя. Откуда-то сверху шёл постоянный металлический звон – будто где-то в пурге время от времени гудел колокол.

Димка, чуть подумав, двинулся вверх по склону.

Звон становился всё слышнее и слышнее. Свет тракторных фар за спиной начал меркнуть, и молодой парень неожиданно оказался словно в круглом зале, где стены, пол и потолок составлял снег. Диаметром зала и было расстояние, на которое он что-либо мог видеть в пурге.

– Десять шагов вперёд – и обратно, – сказал сам себе Димка, борясь с настоящим страхом, – в такую пургу можно в метре от трактора потеряться, а я на сто отошёл. Раз… Два… Три… Четыре…

И из пурги, чёрными рваными кляксами медленно проступая сквозь стену снежного зала, на Димку надвинулся остов разбитого самолёта, куски обшивки которого хлопали на ветру…

Виктор. 2003 год

Рабочий день шёл к концу, но народу в салоне совершенно не убавлялось. Меня это не могло не радовать – покупали хорошо, особенно сейчас, в конце года, когда во многих компаниях выплатили рождественские премии и люди стремились их потратить, в том числе на подарки. Я мельком взглянул на кассу, и на душе ещё более потеплело – там стояла молодая дама в меховой шубке и просила оформить ей продажу «вот этого вот компьютера, ну, вы видите, где такое вот бегает… Ну вот, оно уже разлетелось…» Компьютер этот был корпоративным сервером, для демонстрации на котором крутилась «квака» [1], и я с большой теплотой подумал о том, что вот именно эта дама – «наш» клиент. Меня даже перестал раздражать слепленный кем-то из сотрудников идиотский лозунг «В новый год – с новым компьютером!», но подумал, что было бы неплохо сделать какую-нибудь конфигурацию и назвать её – «Для жён молодых бизнесменов». Или – «Для молодых жён бизнесменов». Чёрт его знает.

Я задержался в углу совсем ненадолго – убедиться, что даму взял в оборот Коля Хрюндель – наш лучший менеджер по продажам. «Не уйдёт», – удовлетворённо решил я и поднялся по лестнице в комнату, которая нам с Сержем служила ещё и кабинетом.

Серж был занят своим любимым делом – через затенённые зеркальные стёкла разглядывал торговый зал.

– Прикинь, как удачно, – он даже не обернулся, – сейчас Хрюндель ей сервак впарит, «кваку» гонять.

– Ладно, когда впарит, тогда и будем радоваться. Что у нас на сегодня?

– Двести косых. Конкретно. Дай бог, завтра так же пойдёт.

– Через два дня провал будет. Месяца на два. К католическому Рождеству народ за границу потянется отдыхать, совсем обасурманились. А после Нового года вообще хана – все только и будут думать, как похмелиться. И так месяц подряд.

– Когда нахлынула свобода, нам всё на свете трын-трава. Мы празднуем два Новых года и два Христовых Рождества. Зацени стихи, вчера услышал.

– Ладно, два Рождества, – сказал я уже серьёзно, – что мы с кредитом делать будем?

Кредит, взятый нами для того, чтобы открыть салон, висел дамокловым мечом – как, впрочем, висят кредиты над головами практически всех начинающих бизнесменов. Частично мы взяли его под обеспечение жильём: у Сержа была двухкомнатная квартира на Кутузовском проспекте, у меня – в Тёплом Стане. Но часть средств нам одолжил Лев Давидович Сац, который поставлял вычислительное оборудование для нефтепроводов. И именно эта часть кредита, предоставленная нам под честное слово, беспокоила нас больше всего.

Сац любил делать одолжения.

Но умел их и взыскивать.

– Так что у нас по Сацу? – напомнил я.

– А что по Сацу? Всё то же. Ты и сам знаешь. Прикинь, в сентябре надо вернуть двести штук. Конкретно. Наликом. Как брали, так и отдать. И взяться им особенно неоткуда.

– М-дя… Зарплата гражданам… Проценты… Закупки… Коммуналка… Связь… Налоги… И самим жить на что-то надо.

Подарки родным. Кире. Марине Фёдоровне. Корпоративное Рождество. Обещанная Кире поездка в Анталию. Кроме того, я, поросёнок, уже второй год обещаю маме лечебницу на Иссык-Куле. И отсутствие продаж в первую половину месяца. Это – только январь. Да, Серёгин список зиял многими прорехами.

– Может, перезаймём?

– И кто же нам даст? Чисто-конкретно?

Да, это точно. Пока мы не погасим долг перед Сацем, вряд ли кто-нибудь рискнёт одолжить нам хоть сотку баксов. Таков печальный итог.

– Сходим к нему?

– Ну и…

– Прозондируем. Просить ничего не будем. Может, продлит? Как раз на Рождество? Один хрен рано закроемся.

– Сац на Рождество может упорхнуть куда хочешь, – хмыкнул я.

– И тем не менее. Окажем почтение старику?

– Давай. Звони ты.

– Почему я?

– Твоя идея, ты и звони.

«И почему многие так стремятся избегать людей, которым должны деньги, – даже тогда, когда те не напоминают о долгах?» – подумал я.

Лев Сац был еврей старозаветной породы – не изменял жене (хотя напропалую флиртовал с девочками – но это был у него ритуал ещё той, советской, эпохи), деньги признавал только в виде наличных (я подозреваю, что в глубине души вообще мечтал о серебряных шекелях и золотых дукатах) и не прощал долгов. Да. Совсем не прощал. Посетить-то его, безусловно, стоило. Лев Сац был сам по себе интереснейшим мужиком. Ещё один математик советской эпохи, ставший крупным бизнесменом новой России. И при этом предельно осторожный. Люди, с которыми он начинал, сейчас находились за рубежом и косили под политических беженцев. Сац же жил там, где и раньше, – не в Лондоне и не на Рублёвке, где мог купить не просто дом, а квартал недвижимости, а просто в большой, перестроенной из нескольких, квартире на Красноармейской улице.

В любом случае, Новый год – лучшее время для разведки боем, которая называется визитом вежливости…

Следующий раз я увидел Сержа через неделю после Нового года. Как и многие магазины, не торгующие водкой или огурцами, мы полностью закрылись на русские рождественские каникулы – с 30 декабря по 14 января. Но сразу после русского Рождества мне понадобился забытый в офисе органайзер, и я наткнулся на Серёгу, гонявшего в гордом одиночестве монстров по новому 22-дюймовому жидкокристаллическому монитору.

– И как, был у Саца?

– Да не очень чтоб… – Серж опустил даже своё обычное «прикинь».

– То есть?

– Ну, собственно, как и ожидалось… Всю сумму, с процентами, он ждёт в сентябре. Если не получится – магазин с офисом переходит в его собственность. Прикинь, мы можем рассчитывать остаться при нём управляющими.

– Не поспоришь. Щедро. И сколько наших туда уйдёт?

– Да тысяч двести пятьдесят.

– И достать ещё надо столько же.

От Сержа преизрядно пахло коньяком.

– И где это ты Новый год праздновал?

– Прикинь, товарищ удачную сделку обмывал. На два лимона баксов чистой прибыли.

– Вертушка газа?

– Да нет. Самолёт…

– А я думал – самолёты дороже стоят. Гораздо.

– Есть у меня знакомый, бывший полярный лётчик, Игорь. Кожаные куртки, сброшенные в угол, ну и так далее.

– Ну и…

– Этот лётчик реставрирует самолёты времён войны. И продаёт их буржуям. За конкретные деньги продаёт. Найдут «пыонэры» какой-нибудь «мессершмитт» в болоте, он его вытащит, отреставрирует – и прямо своим ходом продаёт. Товар жуткий спрос имеет. В развитых странах, имею в виду.

– Да… Вот люди – деньги прямо из воздуха берут. Точнее – из болота.

В офисе горел свет – вероятнее всего, на первом этаже выпивали уборщики. Все они пришли к нам из того же НИИ энергетических линий и электросвязи – в основном, мужики из институтских мастерских, мы попутно поручали им ремонт мелких схем и монтаж локальных сетей.

– Чёрт. Время уподобиться пролетариям. Людям без будущего. Вон, скоро Сац у нас дело отнимет, сами такими же станем.

– Не каркай.

Я достал из сейфа бутылку коньяка.

– Как насчёт продолжения банкета? И бога ради, ни слова о компьютерах и ссудах. Просто так. Не хочу. Не сегодня…

Мы разлили по рюмкам тёмный, отливающий золотом напиток.

– Ты знаешь, – продолжал Серж, – я же всегда хотел лётчиком стать.

– Угу, – поддержал я, – а стал компьютерным барыгой.

– Да не в том дело, – отмахнулся он. – Просто потому-то я и в аэроклуб записался, и много у меня приятелей среди летунов. Среди них есть люди прямо чокнутые на старых самолётах. Прикинь?

– На «этажерках», что ли? – понять такую чокнутость мне было трудно, хотя у каждого из нас свои тараканы в голове. Ким, один из охранников офиса, по ночам всё время «летал» на каких-то авиасимуляторах времён Первой мировой. Видно, тоже кайф ловил…

– Не-е-ет, – озадаченно откликнулся Серж. – «Этажерки» – это круто, прикинь… Реально, так круто, что о них сегодня даже и не думает никто… Их реально не осталось нисколько. Люди летают на самолётах Второй мировой войны. Вот «мессер» поднимут из болота, восстановят его полностью и летают… Взрослые деньги за эти самолёты платят. Конкретно. Ну, как только что…

В дверях послышалось медленное шарканье. В светло-голубом, мерцающем дневным светом проёме возник силуэт. Это был Дмитрий Сергеевич Сабуров, старший смены уборщиков, по совместительству – монтажников. Человек он был много повидавший и много умеющий, только по жизни – полный неудачник. И даже внешним видом он напоминал выражение одного МИФИшного профессора: «Нынешний инженер, товарищи, пошёл даже не серый, а тёмно-серый». У меня даже сложилось впечатление, что он ничего и не хотел от жизни – только твёрдую, даже не очень большую, зарплату, крышу над головой и неизменный стопарик водки перед сном. Был он, конечно, алкоголиком, но тихим, без закидонов. Так, бывает, запьёт дня на четыре, и всё. Но когда Дмитрий Сергеевич не пил, то мог рассказать очень много занятного. Побывал он в молодости чёрт-те где: и на мысе Шмидта, где лопатой отгонял белых медведей от складов с радиорелейным оборудованием, и на полуострове Таймыр, где их экспедиция била северных оленей молотками с лодок на переправе, и в месте падения Тунгусского метеорита, где проводили геофизическую разведку в поисках нефти. Причём сам Дмитрий Сергеевич уже потом про Тунгусский метеорит узнал, что там он упал, дескать. В экспедиции следов падения они так и не встретили. Сергеич так и остался в убеждении, что вся история с метеоритом – обычная фишка, «наука» власть на деньги развела.

– Присаживайся к нам, Сергеич, – предложил Серж. – Хлебни коньячку.

Дмитрий Сергеевич постоял, чуть покачиваясь, и двинулся к нам. Судя по всему, он слышал конец нашего разговора.

– Да, где только эти самолёты не лежат… Мне тоже случилось найти один…

– Где? – Лицо моего «компаньеро» будто озарилось.

Вот тогда бы мне и вмешаться, прихлопнуть это озарение, вывести за шиворот Дмитрия Сергеича и накрепко запретить слушать разговоры хозяев, а тем более в них лезть. Однако жалость к самим себе и к таким же неудачникам, как и мы, желание послушать истории о дальних странах и неведомых путях, а также три рюмки коньяка удержали меня от этого. После чего наша налаженная, хотя и не без некоторых трудностей, жизнь, набирая обороты, уверенно покатилась под откос.

Димка, он же Дмитрий Сергеевич Сабуров

– Вообще, мне несколько раз пришлось самолёты находить. Два «Дугласа» лежат на Танюрере – это на Чукотке, был такой аэродром запасной. Один раз нашёл истребитель в тундре. Он на бочках стоял, его, видимо, поднять пытались. Но не удалось, так он и стоит, как памятник. Мотор только с него сняли, вооружение. Меня, кстати, расспрашивали про него какие-то авиаторы, видимо, тоже поднять хотели. Я им точку на карте примерно поставил, только там без вертолёта не найдёшь ничего. Колымская низменность, страна миллиона озёр и мамонтовых бивней. Но самый странный самолёт я нашёл очень давно, когда ещё до армии в геодезистах работал. В Орхоянском отряде Северо-Восточной геодезической экспедиции.

Мы тогда везли сани со снаряжением на базу. Шли мы одним трактором из Орхояна, есть такая дыра на берегу Охотского моря. Хребты там – невысокие, но страшные. Как писал Федосеев, тоже наш брат, геодезист, «застывшие судороги земли». Людей там никаких не было, только чукчи оленей пасут. То есть они там не чукчи зовутся, а ламуты, но разницы большой нету. От стада до стада – полтыщи километров, и всё это зовётся – «совхоз».

С Орхояна до базы мы ходили одним и тем же маршрутом. Зимник пробили. Но в одном месте зимник этот шёл по голому руслу реки. По гальке, то есть. И на этом месте мы сбились с пути. На мороженой гальке даже трактор следов не оставляет. Вот мы и уползли в какой-то распадок, их в сторону моря миллион уходит.

Конечно, была позёмка. Не пурга, конечно, но радости мало. Идёшь – как в молоке плывёшь. Видно только то, что прямо под тобой. Ну и в десяти метрах, конечно. И вот мы остановились как-то, и слышу я, будто кто по железу стучит, в рельс бьёт. Бомм-бомм-бомм.

Прошёл я буквально тридцать метров – и упёрся в гору. А на горе – самолёт висит. И куски обшивки о каркас стучат…

– Большой самолёт-то? – скорее для проформы спросил я.

– Да дело не в том, большой он или маленький. Это был очень странный самолёт. Я таких не видал никогда – ни в кино, ни в книгах. Огромные крылья. Впереди – круглая кабина, будто крылатый головастик какой-то. Внутри он был снегом забит. Но снаружи мы его весь облазили. Интересно ведь!

– Реа-ально… Наш это самолёт или какой? – поинтересовался Серж.

– Наш? – Сабуров удивлённо замотал головой. – Про что я скажу определённо – этот самолёт точно был не наш. На нём ни одной русской буквы не было. Если честно, по-моему, мы на нём вообще ни одной надписи не видали. Сергей Сергеич, механик партии, сказал, что это американский самолёт, наверное, ленд-лизовский. Их же своим ходом перегоняли, с Аляски на Запад. Вот один из них это и есть…

– А потом вы его ещё раз видели?

– Да нет… А зачем? Квадрат там был не наш, я даже и не скажу, кто на нём работал. Может, вообще с воздуха съёмку доделывали. Потом у нас своя свистопляска началась. Бало́к работяги по пьянке сожгли. Инженер Федотов спятил, говорит – ему мыши курить запретили. Две недели непогода стояла, начальство спирт казённый пило. Только спирт кончился, тут Федотов и говорит – всё, бросаю курить. Просыпаюсь утром, а на тумбочке мыши сидят и говорят мне так вдумчиво – бросай курить, Федотов! Вот он и бросил… Делириум. Белая горячка. Пока его в больницу везли, пока замену искали… Тут весна подоспела, надо было работу навёрстывать.

– Прикинь, Сергеич, – и в голосе Сержа я услыхал настороженность крадущегося кота, желающего зацепить лапой поющую на шкафу канарейку. – Я, конечно, понимаю, бородатый год, и далее… А сейчас ты бы этот самолёт мог снова найти? Реально?

Сергеич задумался, как может задуматься честный хмельной человек. Было очевидно, что он не хочет врать, но и разочаровать хорошего человека ему тоже не хочется.

– Стало быть, это уже после развилки на Слепагае было. Мы прошли часа два, потом видимость совсем пропала. На тракторе часа два – это километров двенадцать–шестнадцать. Потом мы ещё часа два шли в пурге, но это – километров восемь, не больше. И выперлись в маленькое ущелье – может, их там шесть, может, семь… В общем – если очень надо, – найти можно! – И он подставил рюмку под душистую струю коньяка.

Серж откинулся на стуле с видом добившегося своего человека. Или кота, так-таки словившего свою птичку.

«Цап!»

Поиски очертаний

Ещё вчера, уходя из офиса, я понимал, что просто так это сидение не закончится. На столе стояли две опустошённые бутылки коньяка, что само по себе у меня никакого протестного чувства не вызвало: у нас не пункт управления космическими полётами и не центр управления АЭС. Я даже усмехнулся, увидев нарисованные с пьяной нарочитой аккуратностью кроки среднего течения неведомой мне реки Слепагай и её притоков, уходящих в ещё более неведомое Куракское плато. Кроме этого, на столе лежали эскизы очертаний самого самолёта, а также несколько распечатанных фотографий из интернета.

Я пожал плечами, но тут как чёртик из табакерки, выскочил Серж, примчавшийся в офис ни свет ни заря. Сначала я решил, что он вчера оставил здесь нечто важное, телефонную книжку или мобилу, уж очень взволнованным и деловитым он выглядел. Но Серж только очень тщательно собрал со стола изрисованные листки и сложил их в специально приобретённую по этому случаю папочку.

Я хотел было спросить: «А оно того стоит?» – но, поглядев на не вполне протрезвевшее лицо компаньона, решил, что не надо.

Дмитрий Сергеевич рисовал самолёты всю неделю. Насколько я понял, Серж решил попытаться создать «фоторобот» упавшего аэроплана, подобно тому как полицейские всего мира изготавливают фотороботы по словесным описаниям потерпевших. Фоторобот, судя по огрызкам бумаги, иногда попадавшимся мне на глаза, удавался не вполне. Аэроплан на нём получался то двухмоторным, то четырёхмоторным, расположение крыла оказывалось то нижним, то верхним. Я от души жалел и Сержа, и Дмитрия Сергеевича, попавшего в цепкие Серёгины лапы и вынужденного вспоминать конструкцию, которую он видел тридцать пять лет назад в течение сорока минут при вполне форс-мажорных обстоятельствах.

Но потихоньку изображение на набросках начало стабилизироваться, один рисунок всё более и более походил на другой, и через неделю «фоторобот», созданный со слов Дмитрия Сергеевича, уже оказался на нескольких сайтах энтузиастов авиаколлекционирования в интернете.

Теперь Серж засиживался в офисе допоздна. Он читал многочисленные послания знатоков авиационной истории. Я никогда не думал, что в нашем прагматичном мире столько людей любят вещи, которыми им никогда не придётся ни обладать, ни пользоваться. Однако людей таких было много, вещи они знали самые невероятные, например, чем отличаются шасси «Юнкерса-87» от шасси «Юнкерса-87B». Все эти люди знали друг друга, переписывались, и появление в их среде неофита в Серёгином лице, видимо, вызвало настоящий информационный всплеск.

Но и это было ещё не всё. К нам стали приходить странноватые личности, чем-то похожие на компьютерных сумасшедших середины девяностых годов – небритые, нестриженные, с запахом изо рта и нездоровым блеском в глазах.

Они спрашивали Сергея, окружали его кольцом и уводили на верхние этажи, в мрачные и пустые институтские коридоры. От них пахло болотом, ржавчиной, гнилью и травкой. Наш бухгалтер Марина Владимировна звала их морлоками.

В какой-то момент Сержа не оказалось на месте, и глава морлоков обратился ко мне. Он долго озирался, крутил головой, прикрывал дверь, снимал телефонные трубки, пытаясь изобразить всяческую секретность, и в конце концов предложил мне приобрести горсть немецких медальонов-«смертников», ручку управления с модели «Мессершмитт-109» выпуска первой половины 1943 года, звенья ленты от авиационной пушки ШВАК и намекнул, что если условия его устроят, то он может предложить и более серьёзный товар. Я ужаснулся, но сделал каменное лицо и порекомендовал ему обратиться в подвальный клуб «Подвиг», который, как я знал с детства, располагался в цокольном этаже соседнего здания. Глава морлоков изменился в лице и навсегда исчез из нашей жизни.

Несколько позже я решил воскресить свои юношеские воспоминания и проехал мимо соседнего здания. Неоновая реклама светилась привычным названием, однако под ней крупными голубыми буквами пояснялось, что сегодня здесь располагается гей-клуб.

Тем не менее я решил, что, пока я являюсь Серёгиным компаньоном, подобным типам дорога в наш салон будет закрыта.

– А что в этом такого? Я у них покупаю информацию. Это – «чёрные следопыты», они раскапывают места боёв, интересуются историей. Этой историей у нас, похоже, уже никто из официальных лиц не интересуется.

– Интересоваться историей – одно. А продавать медальоны-«смертники» по двадцать пять баксов за штуку – совсем другое. Мой собственный дед под Воронежем пропал без вести. Они и его «смертник» за четвертак продадут? Люди, которые торгуют памятью павших, – не люди, нелюди, понял! Нет будущего у людей, торгующих собственными павшими! Памятью тех, кто спас их жизнь!

«А не этим ли мы собираемся заняться, разыскивая пропавший самолёт? Надо всё рассказать Кире».

Лев Давидович Сац

Сац обычно принимал гостей очень просто. Но просто так люди к нему не шли. Нашего круга люди, имею я в виду. Льва Давидовича мы знали, ещё будучи студентами, когда он читал нам высшую математику и введение в теорию вероятностей. Позднее, уже как молодые научные сотрудники, праздновали защиту его докторской диссертации. Мы не могли взять в толк, как человек может защитить докторскую диссертацию в области теории вероятностей. В этом было что-то от Эйнштейна. И Барнума[2] тоже.

Позднее выяснилось, что не только от Барнума и Эйнштейна. К Сацу за помощью обращались очень разные люди, и он, видимо, просчитав с помощью теории вероятностей риски в самых разных отраслях бизнеса, начал вкладывать туда деньги.

Конечно, он не был богачом первых шальных лет приватизации. Но тем прочнее он стоял на ногах. И при этом – заметьте! – не забросил свою родную кафедру и даже продолжал читать лекции, подкатывая к институту на новеньком «мерсе».

На этот раз не мы посетили Саца, а Сац посетил нас.

Он зашёл в салон один, большой, плечистый, в чёрном драповом пальто. Чуть сутулый, чуть лысоватый, чуть с проседью. Побродил среди стоек с мониторами и блоками готовых машин. Всё так же иронично отказался от услуг менеджеров, мгновенно угадавших в нём состоятельного человека и подскочивших с предложениями «помочь». И только проведя в торговом зале не менее получаса, он прошёл к нам.

– Недурно, молодые люди, весьма недурственно. Гляжу я, вы нашли моим деньгам хорошее применение… Менеджмент внимательный, хамит умеренно…

– Кто хамит? – подскочил Серж.

– Да вы успокойтесь, Сергей. Я разве запомнил кто? Да какой русский менеджер не хамит? Менеджер – это ведь иноземное произношение замечательного русского слова «приказчик». А про приказчиков, извольте, прочитайте классиков русской литературы, хотите – сами наблюдайте их через систему видеонаблюдения…

– Мы хотели вас посетить в самое ближайшее время…

– Ну, вместо этого я решил приехать сам. Посмотреть своими глазами, так сказать, что у вас здесь происходит. Я понял, что у вас возникли определённые трудности.

– Собственно говоря, да, Лев Давидович. Мы хотели попросить вас об отсрочке долга на семь месяцев. Учитывая проценты, естественно…

– М-да… Помню я, вы говорили мне об этом… А что вас, собственно говоря, беспокоит? Динамика продаж?

С человеком, когда-то посвятившим жизнь цифрам, цифрами проще всего и разговаривать. Я протянул Сацу несколько балансов, и через минуту он всё понял.

– Да, действительно, ситуация не очень стабильная. Но в целом больших опасений не вызывает. Меня беспокоит другое… – Он едва запнулся. – До меня дошли определённые слухи, что вы ввязались в некое очень сомнительное предприятие… – «Самолёт!» – подумал я… – Слухи об этом… м-м-м… предприятии… доносятся до меня отовсюду. И даже из тех мест, откуда бы я предпочёл ничего не слышать. А в сомнительные предприятия, как показывает практика, пускаются или люди, как бы так выразиться современным языком, «с ограниченной ответственностью», или не уверенные в своём будущем. Дело в том, что временные трудности возникли сейчас и у меня. Поэтому я вынужден настаивать на точном соблюдении нашего договора по долгу. Договору, который и так, как вы наверняка помните, имеет вполне щадящий характер. Если вы не возвращаете его в сентябре, то это предприятие переходит в полную мою собственность. Вашу часть, в размере двухсот тысяч долларов, я вам, разумеется, возвращаю. И даже не буду настаивать на том, чтобы вы оба покинули этот симпатичный кабинет. Кто-то из вас останется здесь в качестве управляющего – право слово, мне, что ли, заниматься торговлей компьютерами, или даже вы оба – наверняка у вас здесь есть какое-то разделение труда, в которое я не вникаю. Заметьте, управляющий – это не приказчик, отнюдь… А зашёл я сюда прежде всего вот зачем – Софья Мироновна, как всегда, устраивает у меня на даче вечер встречи учеников. Вот я, собственно говоря, лично и занёс приглашение…

www.aircombatlink.com

Трудно сказать, когда я сообразил, что Сергей принял рассказ Сабурова за путь к одному из вариантов получить деньги. Он стал допоздна засиживаться на работе, иногда не выключая компьютер на ночь, и поутру на экране монитора проступали рыбьи очертания фюзеляжей, фонарей кабин, каплевидные фигуры двигателей. Это были фотографии и чертежи, наброски и вообще отсканированные листы бумаги, очень похожие на стивенсоновскую карту острова сокровищ, с подписью «Здесь зарыт главный клад». Посреди рабочего дня он уходил из офиса, прихватывая с собой Сабурова, которому он специально для этих выходов купил на собственные деньги неброский, но нестыдный костюм. Костюм этот висел в Серёгином шкафу рядом с его собственными личными вещами, предназначенными для представительских выходов. Возвращаясь из этих таинственных отлучек, Сабуров снимал костюм, аккуратно вешал в шкаф и вновь надевал обычную замурзанную джинсовую пару инженера.

Сперва мне казалось, что Серж таким образом сублимирует нереализованную мечту стать лётчиком. Немного позднее я сообразил, что на неё наложился присущий подавляющему большинству мужиков вирус кладоискательства. Что получится из этой взрывоопаснейшей для предпринимателя смеси, я не брался предсказать.

Обеспокоившись всерьёз, я предпринял некоторые собственные шаги. Первым делом – обратился к знакомому лоеру, с которым неоднократно выпивал в «Китайском лётчике».

Как ни странно, лоер отнёсся к Серёгиной идее более чем снисходительно.

– Собирание дорогих и летающих игрушек сейчас – моднейшая вещь. Поиск их – работа весьма специфическая, но не сверхъестественная. Но, насколько я понимаю, твой приятель контактирует с очень авторитетными людьми в данной области и ещё не сделал ни одного необратимого шага. По сути, никто даже не знает, где лежит этот его самолёт, который он собирается поднять. Так что я бы на твоём месте не дрыгался и курил бамбук – видали мы и более невероятные пути получения денег.

Более невероятные пути получения средств я тоже предполагал, но с трудом. Никто не знал не только где лежит этот самолёт, но и кем он выпущен и какой модели. Как, впрочем, не знал этого и сам Серж. И даже всемогущий интернет помог разобраться нам в этом очень и очень нескоро. Но где-то через месяц – помог.

– Прикинь, конкретно, – Серж вместе с Димой разглядывали изображение на мониторе. – «Invader FA-26 C Strato Scout». Вариант, предназначенный для поставки в Россию. Отгружено около двух тысяч штук. В зоне боевых действий не использовался согласно двусторонней договорённости между СССР и США об использовании объектов ленд-лиза.

– А на хрен он нам тогда был нужен, если его нельзя было поставлять на фронт? Что это за бомбардировщик такой? Может, на нём и воевать нельзя было?

– Прикинь, его потому и нельзя было использовать в качестве фронтового, что он такой люксовый, – медленно произнёс Серж. – Бздели, что он к фрицам попадёт, те съюзают его технические решения. Они были у нас только в резерве Главного Командования. Реально. Так же, как и «Кобры», только в войсках ПВО. Когда у нас Покрышкину разрешили на «Кобре» полетать, скандал случился. А этот самолёт использовали только для аэросъёмок Берлина и важнейших объектов. Но не совсем этот.

– А какой?

– В обычном варианте. Наш вариант – стратосферный разведчик с радиолокатором. Объединённая кабина пилота и стрелков, полностью изменённая носовая часть – видишь, такая решётчатая головешка, он так похож на головастика? Их изготовили всего пять штук. Не осталось ни одного. Цена полностью восстановленного экземпляра – $8 000 000. Прикинь!

Первой моей мыслью было – зря Сабуров всё это увидел. Хотя… Восьми миллионов должно хватить на всех… Не говоря уж про такую ерунду, как Сацу деньги отдать.

Похоже, что все вокруг испытали аналогичные чувства.

– Восемь миллионов, матерь Божья… Как квадратный трёхчлен. «А я себе такого и представить не могу».

Вечером мы втроём пили коньяк вокруг включённого монитора.

– Чего я хочу – конкретно, – благодушно произнёс Серж, – я хочу продать этот самолёт, можно сказать, «на корню» – то есть, его описание вместе с точным положением. Реально заниматься его вывозом и подъёмом на крыло мы не будем. Прикинь, это может стоить около полутора-двух миллионов USD. Сумму мы поделим на троих – чисто-конкретно. Вся эта заморока потребует организации поездки на место падения ероплана – и будет сама по себе приключением ещё тем.

Я кивнул. Впервые за месяц, который прошёл с начала «авиационной лихорадки» в нашем офисе, я услышал что-то не вполне безумное. Да, конечно, организация ремонта самолёта требовала бы у нас создания отдельного предприятия, налаживания дела, в котором ни Серж, ни я ничего не смыслили. А вот уточнить местоположение этого «золотого» разведчика и продать его описание заинтересованным лицам – дело совсем другое.

– Всё-таки мне кажется, что одного местоположения с описанием будет недостаточно для получения искомой суммы, – тем не менее рискнул заметить я. – Полагаю, нам всё-таки придётся вывезти машину в какое-нибудь относительно населённое место – тот же самый… ну, как его там – Орхоян. Или Хабаровск.

– Да, это усложнит дело. Но не сильно конкретно. Нам потребуются два-три механика, в той или иной степени знакомых с авиацией, и вертолёт. Реально, я предлагаю разделиться. Ты останешься заниматься делами в Москве, а мы с Сергеичем двинем в Хабаровск и Орхоян. Сергеич, сколько времени у тебя может занять поиск самолёта? В поисках мы полагаемся на тебя – ты из нас единственный изыскатель. Конкретно!

– Ну, я думаю так: сперва нам надо оказаться в том месте, где мы с пути сбились. Я бы двинул туда на каком-нибудь вездеходе, арендованном в Орхояне. Идти туда километров двести, по нашему старому зимнику. Там мы бы чуток поколесили, пока не нашли примерно точку, откуда начали уходить к Приморскому хребту. А там бы вызвали вертолёт и с воздуха бы обшарили эту территорию.

– Серж, во сколько вы оценивали всю операцию по поиску машины?

– Вместе с перелётом Москва – Хабаровск – Орхоян для двух человек – в восемь косых.

– Включая аренду вертолёта? Я кое-что про это знаю – у него баксы при полёте из турбины летят.

– Ну да.

– А возможный вывоз самого планера и двигателей вы не рассчитывали?

– Если до Орхояна – это удорожит всю операцию примерно вдвое. Если до Хабаровска – то, признаюсь, не считали.

– Стало быть, так. Вместе с вывозом в Орхоян всё это мероприятие, по минимальной стоимости, обойдётся нам в шестнадцать косых. Как нас учат классики экономики, увеличиваем стоимость в полтора раза и затем добавляем десять процентов. Итого – на всё это мероприятие нам нужно около двадцати пяти тысяч долларов.

– Не так много, учитывая, что на кону полтора миллиона.

– М-дя. А если их не будет? Тогда к нашему долгу в двести пятьдесят тысяч добавится ещё двадцать пять. И их ещё предстоит где-то занять. Ты сам-то как, Сергеич, готов ехать в Орхоян?

– Да я бы с удовольствием, – Дмитрий Сергеевич за последние три недели почистил пёрышки, в глазах появился блеск, и он уже совершенно не походил на советского инженера-неудачника из рассказов Трифонова или Маканина. – Вот начался этот разговор, а я думаю – неужели я снова увижу гольцы Джугджура? Ведь тут, в этом институте, прошли пятнадцать лет жизни, за водкой, коньяком, хабами и серверами. Как и не было их. А жизнь – где-то там осталась, – он кивнул в сторону, где, по его мнению, располагались пресловутые гольцы Джугджура.

Сабуров произнёс свой пассаж, и я вдруг снова ощутил, до такой степени ненатурально это прозвучало. Конечно, когда-то какой-то советский писатель, имя им – легион, выдумал этот типовой топик о настоящей жизни, прошедшей где-то «там», в юности, в каких-нибудь Уральских или Саянских горах, и о никчёмности существования в советском НИИ. И этот топик не только перекатывали последователи этого безымянного совписа, но и с упоением повторяли сами инженеры-неудачники – как свидетельство их принадлежности к иной, какой-то «горной» жизни. И ещё подумалось мне, что Серж сделал Сабурову чересчур щедрое предложение – одна треть от полутора миллионов. Вполне можно было обойтись сотней тысяч или вообще – «А возьму-ка я вас, Киса, к себе в секретари. На полное содержание». Всё равно ведь этим кончится, как история Бена Гана, который, в итоге, пришёл привратником к доктору Ливси.

– А ты уже предполагаешь, к кому можно обратиться с продажей этого ероплана? – спросил я Сержа, отгоняя от себя нехорошие, да и не вполне честные мысли.

– Я хотел тебе завтра предложить встретиться с одним человеком. Только предупреждаю – мужик он исключительно здоровый, водку пивом полирует, так что тягаться за столом с ним бесполезно. И ещё, он очень умный и хваткий, так что, несмотря на некоторое его удальство, советую отнестись к нему серьёзно.

Кира

Где-то через месяц нашего виртуального кладоискательства я рассказал о нём Кире. В ней, как и во многих женщинах, вполне уживались прагматик и романтик. Только прагматик обычно был дальновиднее.

– Стало быть, ваши дела так плохи, что вы прибегаете к поискам золота, – совершенно в лоб запулила она. – Хоть в казино ходить не пробовали…

– Я бы так не сказал, – задумчиво произнёс я. – Сумму долга Сацу возможно перезанять, и даже сделать это у него самого. Только под несколько другие проценты. Нет, здесь дело в другом. Полученная таким образом сумма даст нам независимость.

– Я, конечно, не совсем понимаю, – протянула она, – ни в самолётах, ни в бизнесе. Но что-то подсказывает мне, будто именно это основание для независимости выглядит слишком зыбко.

Мы познакомились, когда Кира пришла в наш салон приобретать ноутбук в качестве гранта какого-то Международного фонда по изучению исчезнувших языков. В то время она работала над диссертацией о взаимосвязях между кельтскими диалектами Уэльса и Бретани. Будучи человеком глубоко гуманитарным и по определению ничего не понимающим в компьютерах, она предпочла заслать вместо себя в магазин свою подругу, офис-менеджера каких-то разбойников на Пречистенке, которая уже три года на своём сервере раскладывала «косынку». Исполненные смысла и компьютерных знаний вопросы этой дамы произвели даже на моих видавших виды менеджеров такое глубокое впечатление, что они попросили меня посмотреть это шоу. Несколько обронённых Алиной замечаний навели меня на мысль, что она старается не для себя, а для кого-то другого, и я попросил её (возможно, не совсем вежливо) на следующий день прийти с тем человеком, для которого этот ноутбук предназначен по-настоящему.

Кроме того, будучи в не очень далёком прошлом сотрудником рядового российского НИИ, я хорошо себе представлял, какую ценность для подобного человека имеют пресловутые полторы–две тысячи долларов, отпущенные ему «на науку» каким-нибудь западным фондом. И поручать израсходовать их человеку, образование которого заключалось в чтении «Elle» и «Vogue», выглядело достаточно бессмысленно.

Короче, этого неизвестного мне человека мне стало с самого начала жалко.

Кира появилась на следующий день, зябко кутаясь в шубку из норковых лапок, и с робкой агрессивностью попыталась выяснить, почему мы вчера «нахамили» её подруге. Я высказал свои резоны, подчеркнув, что, со слов её же подруги, компьютер предполагался для какой-то работы вполне трудящемуся человеку, но сама подруга впечатления такого трудящегося человека не производила. Попутно я поинтересовался, почему она пришла к нам сама, раз уж, по словам Алины, мы оказались такими хамами.

– Просто я живу совсем напротив, и если что-то в нём сломается, мне будет легко его починить, – сказало это субтильное существо с острым воробьиным носиком и огромными серыми глазами, занимавшими, кажется, не половину лица, а две его трети. – И ещё, Алина сказала, что хоть ваш персонал несколько хамоват, но вы производите впечатление честного человека.

Возможно, инженер человеческих душ Алина и обладала замечательной способностью читать в сердцах людей, но я бы именно на это её свойство особо не полагался.

– Возможно, нам будет проще, если мы будем точнее знать, зачем вам нужна эта «шайтан-машина». Ведь сейчас она для вас выглядит именно так – у вас укладывается в голове обстоятельство, что в этом процессоре, размером со спичечный коробок, умещается три миллиона транзисторов? Итак, пройдёмте ко мне в кабинет, и вы расскажете мне, чем вы занимаетесь, – заворожённо глядя в её глаза, заговорил я. Прикрываться от этого беззащитного, и оттого обезоруживающего взгляда своей обычной иронией стало поздно. «Благородный дон поражён в пятку». В конце концов, таинственным «нечто» оказался как раз не компьютер…

Выглядели мы довольно контрастно, что Кире очень нравилось: она, с её метром пятьюдесятью пятью, выглядела особенно хрупко по сравнению со мной. А меня мои донские предки отнюдь не обидели ни ростом, ни шевелюрой. До двух метров мне не хватало шести сэмэ, а тёмные густые волосы я по привычке вольнолюбивых девяностых завязывал в конский хвост.

Родители Киры, академические учёные люди, наблюдали за нашим романом с некоторой долей предвзятости. Ещё бы – они были солью земли, бессребрениками, положившими всю свою жизнь на алтарь науки, изучая германские и славянские языки. Конечно, их дочери не было чуждо увлечение внешней стороной вещей, и сказалось это даже в её работе – ну какой же специалист будет выбирать объект своей специализации так далеко от всех его источников, сконцентрированных в Великобритании и во Франции? Родителям не приходило в голову, что лингвистические штудии Киры выросли из увлечения Толкиеном и Желязны, и что глянцевые женские журналы она читает, мягко говоря, с не меньшим удовольствием, чем литературу по специальности. Я же со своим вполне средней руки компьютерным салоном казался им законченным буржуем.

Возможно, я казался таким и самой Кире. Я называл её «сверхпереучившейся толкиенисткой», а она меня – «елизаветинским купцом».

– Каждый купец нашего времени в душе – пират. Он в любую минуту готов закрыть на лопату свою лавку и выйти в море на «Золотой Лани».

– Угу, – подзаводил её я, – вон у Алинки приятель пират даже не в душе, а в жизни. Пират типа бандит.

– Ну и что, – не сдавалась Кира. – всё равно это хорошо! Он хочет сделать что-то, что вырывает его из этого социалистического заповедника – ведь в нём до сих пор живёт две трети страны! Гарантированные зарплаты, карьера, пенсия – при полном нежелании что-то сделать самому. А люди уходят в бизнес, в бандиты, в сказку, в конце концов! Ведь и бизнес и бандиты становятся сказкой. А я – так уж тебе повезло – профессиональная сказочница.

– Не сказочница, а изучательница сказок, – назидательно сказал я.

– Ну да… Изучательница… Но ведь для того, чтобы их складывать, их сперва надо изучать.

– Да вряд ли. Изучать – это мания современной эпохи. Никакие гомеры сказок не изучали.

– Да что ты можешь знать про гомеров? Всё это было две с половиной тысячи лет назад!

– Не могу, – согласился я. – Но и ты не можешь. Именно потому, что это было две с половиной тысячи лет назад. Вот у нас приватизация всея Руси прошла – десять лет едва минуло, а уже ничего не понятно. И тем не менее ты, изучательница сказок, продолжаешь считать нашу авантюру с самолётом «зыбким делом»?

– Ну, видишь, – немного смутилась Кира, – ваш самолёт – он ведь из прошлого. Такого прошлого, в котором ни тебя, ни меня не было. А значит, он мне, женщине, кажется намного более нереальным, чем жизнь какой-нибудь Кайли Миноуг, о которой я читаю в Cosmopolitan. И уж тем более булочная на нашем перекрёстке.

– Вывоз этого самолёта, если всё сходится, даёт тысячи процентов прибыли. Любой бизнес с такой прибылью является бизнесом не просто повышенного – сверхвысокого риска.

– Ну я же говорю – пират! Как я тебя люблю! – И она вытянулась всем своим невеликим росточком, пытаясь найти мои губы.

«Всё равно это хорошо», – продолжала говорить Кира при каждом удобном случае. Вот такая она была…

Игорь Ухонин, он же – Ух

С Серёгиным гением аэронавтики мы встретились у него в офисе. Эта была пристройка к обычной многоэтажке, о четырёх комнатах, с ведущей вверх лестницей, которую охранял инвалид-афганец. Судя по всему, офис служил Ухонину и жильём.

Игорь Ухонин оказался очень моложавым человеком среднего возраста – это потом я узнал, что ему около пятидесяти, с крепко сбитой поджарой спортивной фигурой. Судя по всему, относительно недавно волосы у него были рыжие, однако на сегодняшний день он поседел – так, как часто седеют рыжие люди, – то есть волосы его посеребрились в случайном порядке по всей голове, отчего голова приобрела… несколько сивый цвет. Рыжей осталась лишь щёточка усиков, которой он смешно шевелил во время разговора, будто бы пережёвывая попавшие в рот мысли. Усики делали его похожим на офицера британской армии конца XIX века, как их было принято изображать в советских кинофильмах. Серые глаза, как осколки толстого стакана, широкие ладони и тонкие кисти фехтовальщика.

– Ух, – сказал он, протягивая руку.

– Устали на тренировках? – Серж просветил меня, что Игорь – футболист и даже тренер какой-то любительской футбольной команды.

– Нет, это фамилия моя – Ухонин. А для своих – Ух.

И после этого я никогда, даже в мыслях, не звал его Игорем. Ух умел держать дистанцию так, как её держат немногие. А ещё мне показалось, что он ярко выраженный перфекционист. Если Ух не мог в чём-то достигнуть высшего уровня, то не брался за это никогда. Кроме того, было у него очень важное качество, характерное для лётчиков в целом: он умел отличать главное от шелухи.

– Итак, насколько я понимаю, вы знаете, где лежит самолёт времён Второй мировой войны, имеющий большую рыночную стоимость, – начал Ух совершенно официальным голосом командира эскадрильи, которым он, собственно говоря, и являлся.

– Немного не так, – хмыкнул Серж. – Мы обладаем информацией, которая может помочь его найти.

Ухонин смотрел на нас с нескрываемым весельем.

– А что вы знаете о Севере, благородный дон? – благодушно спросил он голосом дона Рэбы. Неожиданно он развернулся в вертящемся кресле и ткнул пальцем в здание на другой стороне площади.

– Сколько метров до угла этой шестнадцатиэтажки? – резко спросил он.

– Да сколько… – смутился Серж. – Километр… Полтора…

Ух казался полностью удовлетворённым.

– До угла той «свечки» – там, где вывеска магазина, – триста пятьдесят метров. Треть километра, если точнее сказать.

Он вынул из ящика стола чёрный предмет с двумя объективами, похожий на недоделанный бинокль.

– Это немецкий дальномер «Лейка», – пояснил он. – Километр будет до того дальнего крана, – он ткнул пальцем в башенный кран на краю горизонта. – Можешь проверить.

– На хрена мне проверять-то? Прикинь! – изумился Серёга.

– С какой точностью в километрах ты знаешь, где лежит аэроплан? – хмыкнул Ух.

– Ну-у-у… Я даже вопросом таким не задавался… – промямлил Серж.

– Понятно. Теперь слушай сюда. И смотри. – Он снова развернулся и ткнул пальцем в противоположную от окна стену офиса, сплошь увешанную дипломами и свидетельствами на самых разных языках – от английского до арабского.

– Я поднял в воздух тридцать один самолёт, – сказал Ух голосом профессионального обвинителя на Нюрнбергском процессе. – В среднем на каждый самолёт я потратил девяносто дней рабочего времени. Только на то, чтобы восстановить его до лётного состояния. Из них сорок дней уходило на подбор документации. Дней двадцать – на составление реестра недостающих запчастей. Дней двадцать – на их изготовление по всему миру. И десять дней – на собственно ремонт. Компьютерщик, сколько будет дважды два – знаешь? Сколько дней в этом расписании у меня осталось на поиски самолёта?

– Ни одного. Конкретно, – мрачно сказал Серж.

– Абсолютно правильно, – так же мрачно продолжил Ух. – Потому что я всегда знал, где их искать с точностью до ста метров. А ты говоришь о самолёте, лежащем в месте, где ты никогда не бывал, со слов человека, не владеющего картой, и хочешь сделать на этом деньги! Я тебе не скажу, что так не бывает – так говорят слишком многие. Когда я делал свою «Аэрокобру Лтд», мне тоже говорили, что так не бывает. Ты просто имей в виду, что когда ты говоришь – «радиус двадцать пять километров» – ты имеешь в виду круг по пятьдесят раз как до того крана, на котором помещается чёртова уйма деревьев, кустов, речек и самых настоящих гор. А теперь ты скажи мне, сколько в сумме ты сегодня прошёл метров пешком по асфальту?

В этот момент Серёга надулся, и я даже решил, будто он обиделся. Однако это было не так.

– Ух, прикинь, я и так всё знаю, – выпустил он. – Но давай поглядим на всё с другой стороны. – В этот момент Сергей ловко щёлкнул мышью и вызвал сайт Aircombat.com.

– Так вот, орлы, – хмыкнул Ух, – когда мы собирались встретиться, я хотел предложить вам за точку падения вполне определённую сумму – пять штук баксов.

– Пять тысяч! За место, где лежат восемь лимонов!

– За место, где вы думаете , что лежат восемь лимонов. Почувствуйте разницу. Сайт – это не контракт, бизнесмены хреновы. Кто угодно может написать на компьютере что угодно и пустить в эту бездонную Всемирную сеть. Но! На моей памяти ни один самый редкий ероплан не стоил «всухую», на территории бывшего СССР, больше полутора миллионов.

– Так вот, ребята, – тем же прокурорским голосом продолжил Ух, – выслушав вас внимательно, я про себя решил – ни цента я вам не предложу. На таких условиях не продаётся ничего. Но байку вашу я послушаю…

Историю Ух выслушал, вопреки ожиданиям, очень заинтересованно и не перебив ни разу. Дослушав, облегчённо сказал:

– Ну, как я и ожидал – найти его нереально. Можно пять лет убить на поиски. Между Орхояном и Хохотском, говорите? Там триста километров такой местности, будто чёрт её месил. А мил-друг, сиз-голубь, этот инженер ваш ничего не путает? В тех краях я про упавшие аэропланы даже не слыхал. Вот севернее – да, возле полуострова Лисянского ТБ-3 лежал… И ещё один, в верховьях Ини…

– Да, лежали, – сказал Серж. – Только, прикинь, их обоих уже подняли и увезли. Один сейчас летает в Орегоне, второй на Украине.

– Вот видишь, – удовлетворённо сказал Ух, – ты даже знаешь, кто их поднял и когда.

– Я знаю даже, сколько конкретно потратили на поиски и вывоз, – самодовольно заметил Серёга. – Всё до бакса.

– Ну, всё ты знать не можешь. Потому что есть суммы, о которых никто никому ничего не скажет. В частности, сколько получили Госаэроконтроль и таможня. А кто был командиром вертолёта, который осуществлял вывоз?

Сергей сказал.

– Да, – Игорь задумался. – Крепко вы влипли, парни. Стало быть, даже в изучении ситуации вы неплохие деньги вложили. Тысяч пять баксов, точно? В общем, ладно. – Он поднялся со стула изящным движением гимнаста. – Может, вы правы – только деньги делают деньги. Глухо всё это, по-моему, но тем не менее… Держите меня в курсе!

Мы поняли, что аудиенция закончилась.

– Сергей. – Наверное, я выглядел несколько ошарашенно. – Ты правда уже потратил пять штук на эти дурацкие поиски?

– Шесть с половиной. Прикинь? – мрачно ответил он, поглядев на меня прозрачными, чуть слезящимися серыми глазами. – У меня уже обратного пути нет.

– Конкретно – у нас, – хмыкнул я и начал спускаться по лестнице.

Аэрокосмическое научно-исследовательское агентство (JAXA), Япония

Сегодня утром было совещание по вопросам обмена опытом в аэрокосмических исследованиях стран – участниц ИКАО. В принципе, обмена информацией как такового здесь не было и быть не могло – все концерны, разрабатывающие и производящие такую технику, были максимально заинтересованы в том, чтобы скрывать сведения о собственных разработках и узнавать как можно раньше о провалах и достижениях конкурентов. Поэтому Отдел научно-технической информации занимался, по сути дела, промышленным шпионажем, причём в той или иной мере участниками процесса были все активные сотрудники программ JAXA. Информация черпалась как из открытых, так и из закрытых источников, анализировалась и поступала на стол начальника отдела Коичи Кидо.

Совещания в европейском понятии этого слова Коичи Кидо, как и большинство японских чиновников от науки, не проводил. С глазу на глаз он встречался с теми или иными специалистами, которые, одновременно с основной работой, выполняли его задания. У себя в голове он сводил воедино их рассказы и координировал их действия, отдавая распоряжения так же, как собирал отчёты, – с глазу на глаз. Но сегодня повод для того, чтобы собрать вместе всех штатных сотрудников отдела, у Кидо имелся: необходимо было отметить успехи, достигнутые младшим специалистом Аисукэ Кобаямой, недавно вернувшимся из аспирантуры, которую он закончил в России. Кобаяма блестяще владел русским и английским языками, что бросалось в глаза с первого слова, и, что не менее важно, – корейским. Сотрудничая со студентами, приехавшими на учёбу в Россию из Пхеньяна, ему удалось установить возможное направление исследований «товарищей» из КНДР по конструированию ракетных твердотопливных двигателей. Северная Корея была по-прежнему совершенно закрытым государством и потенциальным противником Японии, поэтому даже слабое обозначение направления их возможных исследований рассматривалось JAXA как огромный успех. А успех должен быть непременно поощрён, и лучше всего поощрить его на глазах у коллег. Тем более что Кобаяма служил в Институте аэрокосмических исследований JAXA всего три года – ничтожный срок, по понятиям японской корпоративной лестницы.

Круг приглашённых на совещание был предельно узок. В него вошли лишь штатные сотрудники отдела, числом шесть, каждый из которых являлся координатором целой сети информантов. И все приглашённые должны были почувствовать честь от того, что их ставят в известность о чём-то, что составляло до этого секрет лишь двух человек на весь отдел.

Намеренное оглашение успехов Кобаямы преследовало и иную цель – координаторы сетей поймут, в каком направлении им следует двигаться, собирая информацию о северокорейском ракетном проекте. И, движимые честолюбием, похвальным для каждого самурая, они, даже без получения формального приказа, расширят радиус своих поисков и заострят их направления в наиболее вероятных областях прогресса. «Вот так, оказывая честь младшему товарищу и поднимая его на один уровень с более опытными сотрудниками, хороший руководитель повышает эффективность всего отдела в целом», – самодовольно подумал Кидо.

Это было трудно назвать совещанием как таковым. Кидо поднялся, прочитал предварительно написанную речь, в которой накануне, совместно с психологом JAXA, он обрисовал значение информации, полученной Кобаямой, те её аспекты, которые требовали дальнейшего расширения, и трудности, с которыми Кобаяма столкнулся при выполнении задания. Кобаяма в ответ произнёс несколько слов, присутствующие откланялись и покинули кабинет.

Но Кобаяма несколько замешкался при выходе.

Кидо было знакомо это замешательство у молодых людей. Первый раз они почему-то при публичном объявлении благодарности стремились ответить руководителю дважды: вначале публично, а второй раз – с глазу на глаз. При этом во время как открытого, так и закрытого доклада произносились одни и те же слова, только манера произнесения их была иной.

Но сейчас всё было чуть-чуть иначе.

– Я бы не осмеливался беспокоить вас такими пустяками, Коичи-сан, – проговорил Кобаяма, красный от смущения, – но сегодня вы были так добры ко мне…

– Не тревожьтесь, Кобаяма, не надо благодарностей. Что вас беспокоит на этот раз?

– Я даже не знаю, что сказать… Два года назад, перед командировкой в Россию, вы поручили мне смотреть за сайтами русских фанатиков авиационной истории…

– Ах, эти смешные люди, – на деле Кидо ещё раз отметил способность Кобаямы ничего не забывать, непревзойдённое качество шпиона. Он рассмеялся отрывистым сухим смехом. – Таких людей очень много по всему Западу. – Россию в Японии считали неотъемлемой частью Запада, хотя сама она в этом постоянно сомневалась. – Вы до сих пор следите за их активностью? Наверное, немало потешаетесь над их амбициями? Я уверен, вы хотите рассказать мне кое-что забавное!

– Как всегда, вы правы, Коичи-сан, – улыбнулся Кобаяма, – речь идёт именно о таком забавном случае. Несколько недель назад в американском секторе интернета был зарегистрирован новый сайт. Там обсуждаются возможности приобретения восстановленных машин военного времени, иногда за очень большие деньги. Но самая большая сумма была предложена за самолёт, в котором настоящий знаток авиастроения сразу бы признал «Тачикава Ки-77» – сверхдальний аэроплан, построенный Асахи симбун для перелётов в 1942 году…

– И за что его приняли фанатики авиационной истории? – безразлично спросил Коичи-сан.

– Они назвали его «Invader FA-26 C Strato Scout» – американским самолётом-разведчиком.

Первой мыслью Кидо было посмеяться над забавной историей, лишний раз подчёркивающей глупость западных варваров, но что-то в ней было… Что-то, из-за чего эту историю сейчас рассказывают ему, начальнику отдела научно-технической информации, и уже сейчас потратили на неё семь минут его драгоценного времени.

– Ты говоришь, они предлагают за него деньги? Деньги за самолёт, который неправильно определили? А ты уверен, что это на самом деле «Ки-77», а не американский разведчик?

– Я работаю в JAXA, Коичи-сан.

– И люди на этом сайте настолько глупы, что готовы заплатить за этот неправильно определённый самолёт большие деньги?

– Восемь миллионов долларов, Коичи-сан.

В первый момент Коичи-сан подумал, что ослышался.

Восемь миллионов долларов за неправильно определённый самолёт? Нет, Кобаяма определённо не зря рассказывает ему эту историю. И судя по всему, он пока не рассказал её до конца.

– И что, кто-то предложил им такую машину?

– Коичи-сан, таких машин, если это действительно «Ки-77», было построено всего две. И эту машину действительно предложили купить на этом сайте. Какие-то русские нашли её в горах Сибири. Они, правда, сами её не видели – просто завладели информацией о месте, где она находится.

– И о том, как она выглядит, не так ли?

– Коичи-сан, это на самом деле очень необычный самолёт.

Тут Кидо услышал, как в голове у него настойчиво зазвучал буддийский колокольчик, напоминающий о чём-то важном и тем не менее – далёком…

– Но на сайте его обозначили как американский стратосферный разведчик?

– Коичи-сан, сайт был создан уже после того, как нашедшие самолёт русские начали искать о нём информацию. И искали её не меньше месяца. Более того, по моему скромному мнению, он был создан специально для того, чтобы они на него натолкнулись. Теперь русские делают всё, чтобы вывезти его из сибирских гор.

– А кто создал этот сайт?

– Его зарегистрировала какая-то малоизвестная американская общественная организация, собирающая старинные военные самолёты. Но обращает на себя внимание другое – сайт был создан с применением новейших средств криптозащиты, и даже попытки Наоми Суроки проникнуть внутрь него не увенчались успехом.

– Вы потратили рабочее время Наоми на разгадку дурацкой американской шутки? – грозно нахмурился Кидо, хотя в глубине души был уверен – Кобаяма был абсолютно прав: американцы хотят купить у русских самолёт, но так, чтобы русские не догадались, что они продают? Но так не бывает, когда русские начнут демонтировать самолёт, они неизбежно поймут, с чем имеют дело. Тогда, значит… американцы вовсе не хотят его покупать! Они просто хотят узнать его местоположение!

– Успокойтесь, Кобаяма-сан, – Коичи несказанно поднял Кобаяму в его собственных глазах, – вы всё сделали правильно. Вы уверены, что хозяева сайта действительно американцы?

– Сайт зарегистрирован в американском секторе интернета. Но, как я уже имел честь вам доложить, все попытки проникнуть в него не увенчались успехом.

«А Наоми Суроки считается одним из лучших взломщиков сайтов, – напомнил себе Кидо. – И мощь программного обеспечения и компьютеры ей предоставляет самое высокотехнологичное агентство современной Японии».

– Благодарю вас за интересный рассказ, Кобаяма-сан, – милостиво отпустил молодого сотрудника Кидо. – Составьте, пожалуйста, письменный доклад. Возможно, мы позабавимся с коллегами в баре.

Когда Кобаяма ушёл, Кидо прислушался к его удалявшимся шагам. Затем плотно закрыл дверь и набрал телефонный номер.

Кира

Кира не была набожным человеком, но раз в две недели обязательно посещала службу в Калитниковской церкви. Правда, её подруга Алина утверждала, что в храме давно уже нет подлинной благодати, но Кире казалось, что если она, эта благодать, где-то и осталась, то это в таких маленьких старых церквах. «Когда я захожу в совершенно новый, сверкающий только что нарезанным гранитом храм, – признавалась Кира, – меня не оставляет ощущение, что я стою внутри краденой вещи. Потому что как иначе назвать что-то, построенное на деньги главы администрации, директора рынка и сотрудников ГИБДД?»

– А ты думаешь, эти маленькие храмы не были выстроены кровопийцами или мироедами?

– Ты знаешь, Витя, конечно, да. Но понимаешь, столетиями в них молились люди. И далеко не все были они неверующими или равнодушными. Среди них были отчаявшиеся или истово религиозные. А ещё были настоящие подвижники. Их голос достигает Господа отовсюду. И их стараниями храмы очищались от присущей им изначально скверны.

Сегодня я послушно ожидал окончания службы в машине. Мимо шли граждане, тащившие в мешках и клетках самых разнообразных животных: щенков, котят, поросят декоративной и не очень породы, попугаев, канареек, уток, гусей и кур. Шествовали собачьи барышники со своими откормленными до центнера сенбернарами и московскими сторожевыми, догами и чау-чау. Московский Птичий рынок заканчивал свою работу.

Кира скользнула в машину из сгущавшихся сумерек, как всегда, будто материализовавшись из городского Ничто.

– Господи, как жалко мне этих всех несчастных зверей, – проговорила, а точнее – пропела она. – Я никогда не бываю на этом рынке – мне кажется, что я бы могла забрать оттуда домой всех этих котят и щеночков. А потом разорилась бы на их пропитании и умерла. И они тоже погибли бы без меня с голоду.

– Кира, – взмолился я, – и почему твои истории всегда с плохими концами?

– Они не с плохими, они с реальными концами. А реальный конец в России – он всегда безрадостный. Вот посмотри, сколько скверных детективов продаётся по всем углам. А ведь они неплохо и гладко написаны, но ведь читаешь их, и дурацкое ощущение в финале остаётся.

– ?

– Понимаешь, они все хорошо заканчиваются. А у нас в России детектив не должен заканчиваться хорошо. Просто не может. По определению. Если ты – честный милиционер и раскрыл преступную шайку (Кира из принципа не произносила слова «мент»), то тебя или администрация какая-нибудь, города или района, сживёт со свету, или бандиты убьют, или собственные коллеги, которые этих бандитов покрывали, жить не дадут. А если ты – честный детектив или гражданин с такими наклонностями – за правду бороться… – Она махнула платиновыми, коротко стриженными волосами и убеждённо закончила: – Тогда лучше просто удавиться. Или бежать куда глаза глядят. За границу какую-нибудь. Да ладно, что-то я расфилософствовалась, дура. Поедем в кино, глупость посмотрим какую-нибудь…

– Да, Кира… Довели тебя сказания друидов до парадоксального мышления. На свете всё хорошо. И всё плохо кончится.

– Да, Витя, ты абсолютно прав. Именно так. Всё – хорошо. И всё – плохо кончится. Вопрос только в одном – рано или поздно.

– Ты хочешь куда-нибудь пойти? В клуб?

– Кто же идёт в клуб после храма? – Кира смотрела вперёд, сквозь стекло, и глаза её, казалось, ничего не видели. – Давай, Витенька, останови машину. Хочу пройтись немного пешком, поглядеть на людей… Что-то я уже давно на людей вблизи не глядела…

Мы встали на Николоямской. Вокруг нас громоздились обломки Замоскворечья, перемешанные с современными стеклянными кубиками контор и комодами сталинской Москвы. Я знал, что она любила эти тихие московские переулки. «Мы оба – люди мёртвого мира. Ты работаешь с бездушными машинами, я – с мёртвыми языками. Иногда мне просто хочется посмотреть на живых людей – просто для того, чтобы понимать, что мы оба сделали правильный выбор».

Жёлтые, в мотыльках снежинок фонари, росчерки автомобильных огней, люди с сосредоточенными, напряжёнными лицами, идущие навстречу или обгоняющие нас, слякоть под ногами, несущиеся отовсюду трели мобильных телефонов… Неожиданно Кира остановилась и, закинув голову, произнесла:

– Посмотри! Ночью над Москвой нет неба.

На самом деле, висящее над городом одеяло облаков, автомобильных выхлопов, дыма электростанций, пара бесчисленных бойлерных, испарений со свалок и дыхания миллионов людей было подсвечено снизу светом огромного города, и из-за этого создавалось впечатление, что Москва накрыта огромным полупрозрачным куполом, сияющим рассеянным оранжевым заревом.

– Города под куполами. Была раньше такая фантастика.

– А мне кажется, что я – в желудке огромного зверя.

И в этот момент зазвонил мобильный телефон. Я с раздражением взял трубку. Номер на табло был мне незнаком.

– Алло, Виктор? Я Игорь Ухонин, для своих – Ух. Ты можешь говорить?

– Ну да. Могу, – немного растерянно произнёс я.

– До Сергея дозвониться не могу. У меня есть для вас новости. И не все они плохие.

Финикс, Колледж-роуд, 1600, офис Aircombat International Society

Саймон Слаутер уже полтора часа находился в офисе организации, которая, судя по многочисленным фотографиям и девизам, занималась историей авиации времён Второй мировой войны. Найти офис было очень легко – он располагался в бывшем самолётном ангаре, так, как любят располагаться военно-исторические авиационные клубы по всему миру. Вначале ему надо было лишь задать некоторые вопросы, касавшиеся американского самолёта-разведчика, невесть откуда появившегося в сибирской тайге. Саймон многократно работал с рисковыми парнями из России – это был хороший бизнес, даже когда он становился не совсем политкорректным – как поставка самолётов «Ан-2» на имя подставных фирм в Панаме и Гондурасе. Положа руку на сердце, Саймон был практически уверен в том, что сегодня эти тихоходные и грузоподъёмные бипланы возят кокаин и марихуану на уединённые ранчо в Нью-Мексико и Калифорнии. Ну что же, по крайней мере, при заключении сделок он не нарушал никаких законов, верно?

Коллекционеры исторической авиации, в понимании Саймона, относились к категории dudes – простаков с изрядной долей сумасшедшинки. К сожалению, простаки это тоже понимали и отгораживались от дельцов, подобных Саймону, с помощью опытных трейдеров и юридических консультантов. Но здесь, в Aircombat International пока не пахло ничем подобным. Это было точь-в-точь как приоткрытая дверца в курятник для лисицы.

– Мы – довольно молодая организация, – вещала Саймону моложавая блондинка типичного для американок возраста, определяемого интервалом между двадцатью пятью и пятьюдесятью пятью годами, – но все мы – старые патриоты аэронавтики. Кого-то из нас не устроили Chicago Falcons или Immortal Eagles . Так что мы решили создать новую негосударственную организацию, посвящённую военной авиации, совершенно свободную от бюрократии и участия в тех грязных играх, которые сопровождают каждое аэрошоу в нашей стране.

– Кроме того, – бубнил в другое ухо здоровенный пузатый неопрятный волосатый тип, с серьгой в левом ухе, – мы считаем, что надо изменить правила игры для аэроклубов, когда все сливки снимаются несколькими структурами, имеющими негласную правительственную поддержку.

Саймону была хорошо знакома подобная риторика. Время от времени недовольные dudes из различных организаций пытались выйти из-под контроля большого бизнеса и поменять правила игры. Чаще всего эта новая структура становилась в ряд со всеми теми организациями, с которыми собиралась бороться. В противном случае, она пополняла ряды маргинальных микроорганизаций, которых в Соединённых Штатах всегда было пруд пруди – от Союза в защиту желтобрюхих жерлянок в террариумах Южной Каролины до Общества по утилизации сбитых ежей на шоссе Монтаны.

Но у Aircombat International , судя по переписке с Игорем Ухониным (и как только эти люди могут носить такие имена!), была одна черта, мимо которой Саймон никак не мог пройти. Они были готовы платить авансом за товар, которого не видели! Более того, который никто даже не щупал руками!

– Вы знаете, кроме того образца «Invader FA-26 C Strato Scout», который лежит в России, я могу предложить вам и «Фокке-Вульф-190» из болот Белоруссии. Самолёт замечательно сохранился в торфянике и с транспортировкой его на территорию Польши также не возникнет никаких проблем.

Блондинка гримасой показала ему, что не желает иметь ничего общего с финансовыми вопросами организации.

– Вы знаете, я и Грэгг, мы определяем стратегию. А Макс – он отвечает за финансы и обеспечение экономической дееспособности нашего движения. Так что вам лучше обратиться прямо к нему.

Саймон весь подобрался. Ага, стало быть, dudes не так просты и на этот раз! Сейчас он, скорее всего, встретится с таким же юридически-финансовым койотом, каким был и сам Слаутер.

Но Макс оказался совершенно не таков. Да, он настоящий патриот истории американских военно-воздушных сил. Да, ему горько осознавать, что образец самолёта, изготовленного всего в пяти экземплярах, разрушается от ветра и снега на тихоокеанском побережье России. Да, его организация имеет спонсоров, готовых заплатить восемь миллионов полновесных долларов США за этот самолёт – даже в разобранном состоянии, пусть он только покинет пределы Евразии.

В этот момент Саймону показалось, что Макс говорит по-английски с каким-то акцентом – немецким или русским. Но в США две трети людей говорят с каким бы то ни было акцентом, а десять процентов населения не говорят по-английски вообще. Поэтому Саймон пропустил это обстоятельство мимо ушей.

Пропустил он его главным образом потому, что Макс Гретцки сказал:

– Наша организация готова авансировать поиски и транспортировку самолёта к месту его идентификации. Мы навели справки о компании мистера Ухонина (Слаутеру снова показалось, что Макс почти безупречно произнёс это непроизносимое для стопроцентного американца имя), которую в США представляете вы, мистер Слаутер, и можем перевести первый платёж в сто тысяч долларов на её счёт в течение десяти дней.

Сто грандов в качестве первого платежа! И восемь миллионов в перспективе! В этот момент Слаутер был готов зажмуриться, если бы у Макса отросли рога и хвост, а сам он покрылся б зелёной шерстью.

– О’кей, Макс, – Саймон поднялся со стула, – стало быть, встречаемся завтра в одиннадцать? А до этого времени я проведу переговоры со своим русским партнёром. Вы, конечно, понимаете, всё это – формальность, я имею пакет доверенностей для того, чтобы действовать от его имени, но…

Выходя из дверей ангара, он едва не столкнулся с невысоким человеком в чёрном костюме, неопределённого возраста и восточной национальности.

Супермены и бизнесмены

Утро следующего дня не ладилось совершенно. Словно в продолжение церковной темы, в салоне появился приходской батюшка в полном боевом облачении. Я было решил, что он появился просить скидку на установку локальной сети в центральном офисе прихода – его секретарь уже две недели вёл с нами вялые переговоры о её монтаже. Но я снова ошибался. Батюшка пришёл в салон, радея о нашем с Сержем бизнесе, будто ему, чёрному ворону, было известно о наших затруднениях с финансами. Батюшка предложил по сходной цене провести освящение, и когда я узнал порядок этих сходных цен, то тихонько охнул.

Выставить просто так вымогателя в рясе я не мог, тем более, он когда-то учился в МИФИ курсом младше меня, и мы были почти что знакомы. Сдуру я сказал ему, что салон располагается в научно-исследовательском институте, гнезде атеизма и рассаднике безбожия. И за службу в здании я вполне могу лишиться выгодной аренды.

Но служитель культа метко отбрил меня тем, что весь институт, стараниями его зам. директора по строительству, освящён уже четыре года назад, и наш салон образует зияющую язву неверия на фоне всеобщего православного благолепия в кибернетической науке Российской Федерации.

Соперничать в казуистике со священнослужителем мне оказалось не под силу. Я обещал подумать. Но день уже был окончательно испорчен.

Отразив религиозную экспансию, я уже принялся обсуждать продажи с обер-менеджером компании, хитроватым торговцем Колей Семёновым, которого все в обиходе звали по имени популярного персонажа мультфильмов – Хрюнделем, но тут в дверях возник районный эколог, который просил выбрать ему компьютер для подрастающей дочери. При этом канючил скидку, естественно. Зная на практике, что опытный эколог способен принести любому бизнесу не меньше неприятностей, чем пожарник или санэпиднадзор, я мгновенно отрядил Хрюнделя ему на помощь. И, с болью в сердце, вычеркнул всю прибыль ещё с одной продажи.

За день других значительных неприятностей не произошло, но предстояла встреча с этим приятелем Сержа, торговцем подержанными самолётами, а мне страсть как не хотелось на неё идти. Уж слишком сильно отличался его мир – мир мгновенных решений, неожиданных перебросок, торговли информацией по всему свету – от мира размеренных поставок, неторопливых продаж, просчитываемой динамики розничной торговли. Вот бы Серж и общался с этим экс-полярным лётчиком, раз он тоже лётчик в душе!

В принципе, Серж был человеком умным и хорошо чуявшим выгоду, но только несколько… импульсивным, наверное. Учился он в институте на пять лет моложе меня, и мы по-настоящему познакомились, только когда его, молодого студента, прикрепил ко мне, в то время уже аспиранту, всё тот же Сац. Несмотря на в общем-то небольшую разницу в возрасте, он казался гораздо моложе меня, – не только из-за небольшого роста и несколько субтильного сложения. Серж постоянно бравировал этой своей моложавостью, и даже на деловых встречах вовсю использовал несказанно раздражавший меня молодёжный сленг. Но, как бы то ни было, язык у него был подвешен исключительно хорошо, что и сделало из него главного переговорщика в компании.

Уговорила меня опять же Кира.

– Почему ты не пойдёшь с Серёжей? Он обидится, да ведь и тебе это нужно не меньше, чем ему. Вы тонете в вашей гнусной торговой реальности. А встречи с такими людьми, именно потому, что они занимаются невероятным, с точки зрения здравого смысла, делом, являются проколами этой реальности, дают пищу фантазии. А фантазия будит ум и очищает кровь. Хотите, я с вами пойду, очень мне хочется поглядеть на этого полярного супермена.

– Ну уж шиш, – мрачно сказал я. – Наша гнусная торговая реальность даёт кусок хлеба с куском масла и ветчиной не только Сергею и мне, но ещё и тебе, и довольно большому количеству народа. А что касается экс-полярного лётчика, то я отметил, что он на встречи приезжает и уезжает на такси. У него даже машины своей нет!

Но мысль о проколе реальности действительно засела в моей голове. Действительно, все по-настоящему решительные прорывы в бизнесе на моей памяти приходили с совершенно неожиданной стороны. Правда, чаще всего этот прорыв связывался с тем, что кто-то где-то находил возможность безнаказанно украсть. Но ведь так создались все большие состояния в современной России, не правда ли? Но в последнее время мне приходилось наблюдать и вполне цивилизованные варианты развития бизнеса, и эти, новые компании, уже могли похвастаться совершенно чистой историей капитала.

Ух подъехал к кафе на какой-то машине приятелей и бодро зашёл в зал, отметив про себя уединённость нашего столика.

– Итак, – я подчёркнуто не стал звать его кличкой, – у тебя были для нас какие-то плохие и хорошие новости.

– Умей ставить нужные вопросы в нужном порядке, парень! – сказал Ух, и я снова понял, насколько он может быть въедлив и дотошен, несмотря на подчёркнуто офицерскую внешность. – Новости у меня сперва хорошие, а потом плохие.

– Стало быть, так. Мой лоер и партнёр в Америке встретился с этими вашими суперменами и патриотами американского оружия, убедился в том, что они существуют и заинтересованы в поиске и подъёме самолёта. Это уже хорошо. Но есть и ещё более хорошая новость, почти даже невероятная, хочу заметить. Я, по крайней мере, в своей десятилетней практике с таким не сталкивался никогда. Они готовы не только купить самолёт, что называется, «на корню» – они готовы инвестировать деньги в его поиски. И не просто готовы, а даже первую часть суммы, где-то двадцать тысяч долларов, они перечислили на счёт моей конторы. Так что надо работать, и работать быстро. Судя по первым признакам, как сказал мой лоер, денег у американцев – как у дурака махорки, и, скорее всего, их субсидирует какой-нибудь малахольный миллиардер. Поэтому, тебе, Сергей, придётся с этим вашим геологическим Беном Ганом лететь в Орхоян. А вот с этого момента начинаются плохие новости. – Стало понятно, что он заранее прорепетировал то, что нам скажет. В первые встречи меня страшно раздражала его манера рисоваться. Уже позже я понял, что это аффектированная манера общения особой категории полярных лётчиков – юберменшей, суперменов, воспетых многочисленными советскими писателями, поэтами и песенниками. – Вам, ребята, крупно не повезло.

Игорь поморщился. Судя по всему, ему было неприятно прикосновение совсем новых людей к делу всей его жизни.

– В Орхояне нет людей, которые разбираются в самолётах, кроме тех, что работали в местном аэропорту. На моей памяти не было, по крайней мере. Сейчас там, кстати, и аэропорт закрыли. Но вам на первых порах и не нужны такие люди. Первое, что вам надо, – это найти самолёт.

Он скептически поглядел почему-то на меня. Так, наверное, большой седой пёс глядит на щенка, собравшегося первый раз тявкнуть и взвизгнувшего вместо этого.

– Но именно в Орхояне есть человек, который вам поможет, – продолжил он, насладившись эффектом ожидания, и я с отвращением подумал – вот как же любят люди разыгрывать из себя Бога даже по самому ничтожному поводу! А что если этот повод окажется большим?

– Человека этого найти там легко – он там такой один. Его зовут Зим. Московский журналист. Устал от этого бедлама, уехал на Север. Был начальником метеостанции. Человек он надёжный, но сложный. Сейчас возит туристов на охоту. Занимается экстремальными турами. В середине лета у него вроде бы дырка в делах. Вы ему заплатите, и он вами займётся. Не думаю я, что без него у вас что-то выйдет – он территорию изучил очень хорошо, знает там всех охотников, рыбаков, оленеводов, если там таковые ещё остались. В чём я лично сильно сомневаюсь. Он знает где и почём нанять вездеход или вертолёт, подсобных хмырей каких-нибудь, чтоб следили за лагерем.

– И сколько же, по-твоему, мы должны ему заплатить? – ехидно спросил я.

– Да сколько попросит, – безразлично произнёс Ух. – Там у вас особого выбора не будет. Его личный гонорар составит, скорее всего, тысячи три долларов. Это я так, фантазирую. Кстати, ты сильно не расстраивайся – башляют американцы, поэтому мне сегодня-завтра нужны ваши реквизиты для перевода денег. В Орхоян позвонить очень сложно – там телефон работает всего шесть часов в неделю. Вы ещё и попадать туда будете неизвестно как. Это раньше он был столицей района, а сейчас – это дыра посреди земли. Одно советую. Как хотите, но начинать эту авантюру вам надо именно сейчас. Если вы найдёте самолёт до середины июля, я прилечу туда сам и привезу ремонтную бригаду. А пока все наши действия – на уровне сотрясания воздуха.

– Так-таки и не позвонить? А этот ваш турагент, он что – посредством телепатии клиентуру находит?

– Да много ли ему надо этой клиентуры, – хмыкнул Ух. – Но в одном вы правы. Связь с ним, конечно, есть. Но только связь эта односторонняя. Есть у него спутниковый телефон. Архиважнейшая штукенция, как сказал бы один персонаж недавнего прошлого. Но по этому телефону может позвонить только он, и в очень редких случаях можно позвонить ему. Не любит он, чтобы люди ему звонили. Он вообще людей не очень-то любит.

– А женщин-то он хоть любит? – попытался съёрничать Серёга.

Ухонин шутки не принял.

– Он любит ламутов. Оленеводов. Есть там такой народец, Богом забытый. Раньше они все в колхозе оленей пасли, а колхоз рассыпался и все на воле оказались. Что делать с этой волей, у них знали одни старики, которые ещё доколхозную жизнь застали.

– Блин, якуты какие-то… А я думал, что оленеводы – это чукчи…

– Дикие вы, – усмехнулся Ух. – Оленеводы есть и чукчи, и коряки, и тунгусы, и ненцы, и эти ламуты. Якуты коневоды, кстати. Пришли под напором кочевников из Центральной Азии, сейчас тибетскую письменность ввести требуют. Якутами местных назвать не смей – якуты для них завоеватели, хуже русских, они, когда ламутские и тунгусские земли в Якутию включали, такое оякучивание произвели – не дай Бог. Все, кто нерусский, были мигом в якуты записаны, то есть – роды, племена свои потеряли. И за это ненавидят эти северные инородцы якутов лютой ненавистью. Усёк? Нет там якутов. Ламуты там. Кстати, если вы с Зимом там будете работать, то всенепременно их встретите.

– С Зимом?

– Зимгаевский он. Александр Александрович. А чтобы длинно не кликать – просто Зим.

– Стало быть, Зим – друг индейцев…

– Зим – друг только самому себе. Ну и мне немного.

– А ты – ему?

– Я? – вскинулся Ух. – А вот я Зиму такой друг, что скажи он – давай Кремль подорвём – пойду с ним не задумываясь. Но это так. К делу не относится. Точнее – не ваше это дело. Так что, звонить мне ему или нет?

– Ну, собственно говоря, выбора у нас нет никакого, – протянул я.

Ух поднялся и неожиданно вышел из кафе. – Да, вот оно как, – протянул Серж, – в ту, первую встречу я думал, что он нам не поверил.

– Занятный он тип, – заметил я, – своих агентов в Штатах имеет. Только вот больно он эдакий…

– Суперменистый, что ли? Да ведь он лё-о-тчик! Пойми – лётчик! И в прошлом – полярный.

– Ну да. А здесь ещё и этот друг индейцев… Как он там – Дим?

– Зим.

– Зим – друг индейцев. Стало быть, один супермен втуливает нам другого супермена.

– А у нас что, есть выбор?

– Да нет. Просто не слишком ли много суперменов в этой истории?

– Чёрт его знает. Может, они там просто все такие…

Кира

Дома я включил компьютер, зашёл на уже начавший вызывать головную боль сайт и задумался. Я думал об удивительной истории круговорота вещей в природе – вот самолёт, его сперва строили как бомбардировщик, затем делали из него стратосферный разведчик, он летел на войну с немцами в дикую варварскую Россию… И сгинул, не долетев до линии фронта шесть тысяч километров. В начале пути, считай. Лежал под пургами и метелями в каких-то хрен его знает каких горах – и всё для чего? Чтобы какие-то обормоты приехали к нему, разобрали на части и снова вернули туда, где он был построен? Я искренне надеялся, что восстановленного ветерана не превратят в аттракцион для детей или в кабак на колёсах с крыльями. Как это случилось бы у нас. Наверняка. Я вновь вздрогнул, вспоминая «чёрного следопыта», торгующего медальонами-«смертниками». По крайней мере, мы возвращаем историю авиации, в лице этого самолёта, тем, кто её любит…

В дверь позвонили.

У Киры были свои ключи, но она, когда видела зажжённый свет в моих окнах, любила, чтобы я встречал её в дверях.

– Уф, – фыркнула она, как большая кошка, – ну и слякоть на улице!

– Кира, на тебя погоды не напасёшься. Зимой холодно, летом жарко, весной слякотно…

– Что поделаешь, дитя архивов и искусственного климата. Я бы вообще лучше жила в городе, где всё соединено застеклёнными переходами, с кондиционерами и увлажнителями. Понятно, что это неестественно, но нас, людей, давно уже естественными не назовёшь.

В этот момент я вспомнил Ухонина. Вот уж кто мог называться естественным человеком!

– Наверное, не всех.

– Наверное. Естественные люди не живут в городах. По крайней мере, не в больших мегаполисах России.

– Ладно, Кирок, что-то тянет тебя в последнее время на философию. Может, поедем, развеемся? Серж обещал показать свою новую девицу.

– Да я новую от старой и не отличу, наверное. Совсем плохая стала. А развеяться – это поехать туда, где громко и много людей?

– Ну, в общем-то – да. А тебя это что – не очень устраивает?

– Да нет, я сегодня, пожалуй, не против. То есть, я, наверное, даже «за». Позвони Сержу, спроси, куда он хочет, я подумаю, что надеть.

– Да какой-нибудь шалман средней руки, вроде «Аквариума»…

– Ты уверен? Но «Аква» живёт уже лет семь, там всё плесенью покрылось от этой воды. А на плесень у меня аллергия, ты помнишь? Да и своеобразия в нём… Несколько чересчур.

Я вспомнил «Аквариум», где в огромных стеклянных ёмкостях под музыку плавали обнажённые мужчины и женщины, и согласился про себя, что своеобразия «несколько чересчур».

– Ну, сейчас на Ленинградке открылся новый – «Тин-Танк». О нём говорят.

– «Тин»? Для тинэйджеров, что ли?

– Жестяной. Жестяной танк, видишь ли.

– Танк? Ну, это хорошо. В танк, по крайней мере, можно надеть что попало…

Меня всегда восхищала способность женщин выбирать своё «что попало» по полтора часа кряду. Я позвонил Сержу и вызвал такси.

Кира в качестве «чего попало» выбрала струящееся жемчужное платье чуть ниже колен. Неделю назад они выбирали его с Алиной четыре часа кряду, перебывав, по-моему, во всех мало-мальски значимых бутиках внутри Бульварного кольца и захватив как минимум четверть существующих внутри Садового. Покупке предшествовала пятидневная плановая подготовка, состоявшая из перекрёстных телефонных звонков, консультаций и примерок. При этом покупать собирались платье-шлейф-декольте с обнажённой спиной, а в итоге получилось… Не знаю уж, что получилось, но точно не шлейф. Только Кира сказала, что именно этого она и хотела всю жизнь.

Стало быть, сегодня мы выгуливаем новое Кирино платье.

Серж уже сидел в машине с тоненькой большеглазой остролицей девицей, которую я про себя назвал тощей пучеглазой лахудрой.

– Алиса, – представилась она, жеманно вытянув руку и изогнув её, как для поцелуя.

Кира, во избежание напряжённости, руку тихонько пожала, якобы по-дружески, я же предпочёл не заметить и уселся впереди. Встреча дам, обладающих, по их невольно согласованному мнению, общими достоинствами, чревата как минимум вечером, испорченным для всех присутствующих.

– Ой, Кира, какой у вас могучий кавалер – как Шварценеггер и Desperado в одном лице! Человек-скала!

К счастью, Кира обладала замечательной способностью существовать в двух мирах одновременно – и глубоко внутри себя, переживая и думая о важных для неё по-настоящему вещах, и на поверхности – щебеча о погоде, стразах от Сваровски, косметике и новых кунштюках Димы Зверева.

Когда-то и я обладал этой замечательной особенностью существовать в нескольких измерениях мира одновременно. Но сегодня меня окружала серая промозглая московская действительность, а впереди маячила перспектива безденежья и наёмного менеджерства.

Мы подъехали к приземистому, уродливому сооружению с косыми стенами, в которых на разной высоте были прорезаны длинные продольные окна-амбразуры. Из-под крыши уродливыми хоботами торчало несколько вмурованных труб, долженствовавших обозначать пушки. «Что-то он никакой не жестяной, скорее – бетонный», – шепнула мне Кира.

Внутри ресторан был выполнен в стиле известного шоу «Железный капут». Красный тревожный свет струился из-под потолка, фоновым звуком, тихо-тихо, но вполне отчётливо, лились немецкие марши неизвестного периода. Мы устроились под гигантским вентилем, видимо, свинченным с газовой заслонки какой-нибудь ТЭЦ.

– Клёво! – пискнула, устраиваясь на стульчике, Алиса, стараясь сесть, с одной стороны, поудобнее, а с другой – выставить напоказ свои длинные тощие ноги как можно большему количеству присутствующих. Задача эта в евклидовом пространстве решалась с трудом, поэтому приходилось жертвовать чем-то одним – ногами или удобствами. Ноги победили, и Алиса победно закачалась на краешке сиденья, уцепившись за него одной ягодицей.

– Здесь всё такое новое, и место новое, поэтому тут нет ещё постоянного тусича! Все примеряются только! Вон, Андрюша с Бэллочкой, Ашотик, Зураб-душка, Мурочка и Стелла!

Действительно, видимо из-за относительной новизны места, здесь можно было наблюдать вместе всех основных представителей московской ночной жизни, которые обычно существовали в своих обособленных заведениях – притонах. Были здесь и лощёные бизнесмены чуть выше среднего звена с эскортом, и кавказские воротилы в расстёгнутых белых рубахах, и худенькие, будто свитые из проволоки мальчики-метросексуалы. Биоразнообразие девиц, которые составляли фон общества, как всегда в таких заведениях, не поддавалось простому описанию. Да и повода для его изучения у меня не было, не говоря уж о том, что в присутствии дамы сердца это выглядело бы просто неприлично.

А Кира разглядывала людей совершенно не стесняясь. Собственно говоря, именно потому она и посещала эти заведения, хотя что она могла вынести из этого созерцания, я так до конца понять и не мог.

Но разглядывать людей она умела, оставаясь внешне совершенно посторонней, – так что её искренний интерес к происходящему не привлекал внимание даже пары знойных брюнетов через столик от нас – туркменских нефтяников или турецких банкиров, которые глазами обсасывали в зале каждое существо женского пола – с дотошностью улитки, очищающей персик от оболочки.

– Посмотри, – толкнула она меня незаметно локтем, – видишь длинноволосого брюнета в бежевой хламиде – с волосами до плеч и бородкой, словно у д’Артаньяна? Сразу справа от подиума? Это очень модный шаман, Болботун Хорхой, берёт за сеанс не меньше трёх тысяч долларов.

– Хрена себе! А что он делает с людьми, за три тысячи-то?

– Представляешь, он уводит их в верхний мир, и там высшие сущности дают им советы по самым разным вопросам бытия…

– Слышь, Сергей, – толкнул я компаньона, – вот кого надо нанять на поиски самолёта. Великий шаман, Блябатон, сам всё ищет и всё же находит…

– Сам Хорхой! – взвизгнула Алиса. Похоже, она была напрочь лишена способности к нормальному человеческому общению: или повизгивала, или мяукала на препротивнейшем, принятом в нынешнем свете, жаргоне, когда слова произносятся с псевдофранцузским прононсом, а согласные посредине намеренно глотаются. Поэтому «Хорхой» она проговорила «Хаухой», и при этом не преминула сделать гримасу.

– У Хаухоя всеуда таийе сйожнийе п’йиходы, – замяукала она с воодушевлением, – ште без йинтейпйетат’га и йазобйатся невйомой’но…

– У Хорхоя такие сложные приходы, что без интерпретатора и разобраться невозможно, – перевела Кира эту тираду на человеческий язык. – Любой хранитель тайного знания предпочитает обращаться к сознанию учеников с помощью психоделиков.

– Сэ-э’гж, нам об’йазатейно над’о об’ятиться к тайому знанийу! – продолжала мяукать Алиса. – Йето так модно, нам нао куд’а-йибудь с таб’ой пойти!

– Алис, у меня физматобразование, забыла? – сумрачно отозвался Серёга. – Поэтому я пребываю в абсолютной уверенности, что тайного знания не бывает…

Носитель тайного знания повернул голову в нашу сторону. Его лицо, открытое и дружелюбное, совершенно не вязалось с моим представлением о шаманах как об экзальтированных шарлатанах.

– Ой, кайой же ты йетрогйадный, пйелесть! – Алиса с размаху клюнула Сержа тонкими губами в щёку.

Странно… Прошло уже больше получаса, а модный шаман продолжал в упор рассматривать наш столик. Более того, он разглядывал не наших девушек, что было, конечно, хоть и оскорбительно, но по крайней мере объяснимо.

Он смотрел на меня.

Фашистский марш сменился румбой, и все потянулись танцевать.

Я снова повернул голову к столику Хорхоя. Шамана уже не было.

– Хорхой твой танцевать пошёл, – безразлично бросил я Кире.

– Хорхой не танцует, – сказала она, как само собой разумеющееся. – Он бывает в публичных местах для того, чтобы подпитываться энергией и наблюдать за сущностями.

– Что-то ты много знаешь об этом Хорхое, – хмыкнул я. На самом деле в этом не было ничего удивительного – круг Кириного общения был не просто широк, он был невероятен. Кроме того, на него налагался круг общения её родителей – старых учёных-гуманитариев. А уж в него-то входили любые люди, от Ельцина до члена Нобелевского комитета Киршбаума.

– Хорхой в прошлом был очень милым мальчиком Игорем Константиновым, – улыбнулась Кира. – Он был без ума от древних культур и ходил в Институт читать кельтские тексты. Потом он уехал во Внутреннюю Монголию и вернулся оттуда шаманом.

– А разве шаманом можно стать? Я всегда полагал, что это врождённое…

– Игорь сам родом с Сахалина. Он утверждает, что его мать была айнкой.

– Удивительно, – вдруг снова заговорила она, закончив обдумывать какое-то одно, только ей доступное дело. Именно им она молча занималась весь вечер. – Такой зал – и ни одного по-настоящему привлекательного мужчины.

– Ты о чём?

– Да так. Есть самцы. Мачо, как их сейчас принято звать. Есть нарциссики, травестиподобные. Есть скоты. А мужчин – нету.

– А чем мужчины для тебя отличаются от… ну, скажем, самцов?

– В мужчинах есть некоторые вещи, от которых женщины просто теряют голову.

– И что же это? Мужественность?

– Нет. Мужественность замусолена сегодня так сильно, что и прикасаться к ней не хочется. Любую нормальную женщину корёжит от выражения «и он мужественно переносил все свалившиеся на него невзгоды».

– Вот как, – хмыкнул я вполне заинтересованно.

Кира, несмотря на свою гуманитарную специализацию, была таким мастером парадоксов, какими бывают лишь редкие физики или математики.

– Есть такое понятие «личная храбрость». По-настоящему храбрый человек не «переносит свалившееся», он вступает с ним в борьбу. Впрочем, это качество уже из области фантастики.

– Да… Я вот думаю сейчас, можно ли мне назвать себя храбрым человеком. Даже и не знаю.

– Я тоже не знаю. Ты добрый, надёжный, уверенный… Может, это и к лучшему. В по-настоящему храбрых людях есть некоторый дефицит надёжности. Они… ну, что ли, более непредсказуемы.

– Ну… И как тебе сегодняшний вечер, Кирок?

– Да как обычно… Совместный пир пауков и бабочек-однодневок… И так вся Москва… А может быть – вся Россия…

Модный шаман Болботун Хорхой

Утро началось с противной необходимости оплатить поставку товара. Конечно, эти деньги обещали вернуться к нам с прибылью в самое ближайшее время, но для любого коммерсанта необходимость отдавать деньги влечёт за собой отрицательные эмоции, чем бы эта необходимость для него ни оправдывалась. По не совсем понятной логике, я решил, что уж если было необходимо расстаться с полумиллионом рублей, то можно позволить сделать это и с семьюдесятью тысячами, и оплатил счета коммуналки и аренду. Плохое настроение усугубилось, и я, как обычно в такой ситуации, включил на компьютере пошаговую стратегию, с тем, чтобы победой в виртуальных мирах заглушить в себе раздражение от дел реальных.

Тем не менее я продолжал поглядывать поверх монитора в торговый зал через перегородку из тонированного стекла. Скорее происходящее в зале, нежели на экране, медленно, но неуклонно поднимало моё настроение. Наступало лето, и народ спешил обновить свой компьютерный парк, тем более что умные люди из Intel объявили о выходе новых чипов и все предыдущие модификации резко подешевели. Следствие таких смен компьютерной архитектуры всегда было одинаковым: продвинутые юзеры бросались приобретать машины прошлого поколения, а непродвинутые – последний крик компьютерной моды. Всё это выглядело, как всегда, смешно – вычислительные возможности машин трёх последних поколений позволяли моделировать космические полёты с той же степенью точности, как это делали Cray в NASA, а использовались они для простейших бухгалтерских операций, наколачивания текстов и пасьянсов.

Впрочем, не только пасьянсов…

В салон вошёл вчерашний модный шаман из «Тин-Танка», и Хрюндель, который умел определить наиболее значительного клиента в радиусе пятидесяти метров (дальше он начинал путаться), принялся увиваться вокруг него. Шаман, очевидно, интересовался ноутбуками, которые, к слову сказать, не были сильным местом нашего магазина. В основном из-за быстрого развития этого типа машин и сложности в их обслуживании. Но Хрюндель обладал замечательной смесью нахрапистости с обаянием, перед которой человек, пришедший с желанием что-то приобрести, устоять не мог. Я оторвался от экспансионистских действий и с наслаждением наблюдал, как он подобрал шаману сверхтонкую Toshiba, с уймой самых современных наворотов, серебристый кейс – и споткнулся только на попытке всучить фирменную бейсболку. Нет, чувства меры Хрюнделю всё-таки не хватало… Но мальчишке всего двадцать пять лет, научится. С облегчением я увидел, как шаман пережил бейсболку и направился к пункту оплаты. Я вновь ткнулся в монитор – на моё побережье высаживались поселенцы, казалось бы, уже исчезнувшей цивилизации, и вдруг увидел, как шаман, вместо того чтобы направиться к выходу, двинулся ко мне в кабинет.

– Здравствуйте, Виктор Олегович! – радушно улыбнулся он. – Вот, давно уже хотел обзавестись современным ноутбуком и вчера повстречал вас. Ну-ка, думаю, приобрету себе записную книжку, да и познакомимся…

– Ну, вчера нас заочно представила Кира, – хмыкнул я, понимая, что сейчас на мне отрабатываются простейшие шаманские фокусы – вроде всеведения.

– Ну, Кира вас, заметим, вчера не представляла. К слову, это сделала подруга вашего компаньона, которая сегодня с утра записалась ко мне на сеанс. Ну а я уже решил воспользоваться представившейся возможностью и лично повидаться.

– Машинку, я гляжу, вы выбрали неплохую… Надеюсь, вы полностью отобьёте её через Ларисин гонорар… – Долг платежом красен, подумал я, романтическая Алиса Жановна ещё два года назад была примитивной Ларисой Ивановной. Пустячок, а приятно. И вдруг я остро ощутил, что проклятый шаман получил очко в свою пользу, я ведь только что выступил на его стороне.

– Да полноте вам, – шаман улыбается мыслями, а не лицом. – Деньги меня интересуют лишь как способ хорошо жить, а хорошо жить для меня – это понимание тех сущностей, которые управляют нашим миром.

Мне захотелось прекратить этот разговор.

– Как вы наверняка знаете, я – кибернетик, математик, электронщик и немного физик. И, как выразилась вчера ваша клиентка, – ретроградный физик. А ретроградный физик вряд ли может поведать шаману что-то, кроме простейших законов, которыми держится наш мир. И мне очень не хочется быть объектом для вашего изучения, даже в качестве ретроградного физика. Надеюсь, что компьютер, который вы приобрели, будет служить вам долго и исправно. Благодаря точному выполнению физических законов в его потрохах.

Я поднялся из кресла.

Шаман стоял передо мной, он смотрел на меня, но разглядывал, казалось, что-то, что шевелилось за моим затылком.

– Да, конечно, – произнёс он безразлично. – Было бы глупо думать, что серьёзный разговор может начаться так просто. По вашим меркам, нас едва соединяет одно полуслучайное знакомство, через вторые-третьи руки, моё – с вашей приятельницей, я, к слову, даже и не очень помню, как её зовут…

– Честно говоря, я даже не вижу точек соприкосновения, – хмыкнул я и совершил ошибку.

Я протянул ему руку на прощание.

Он взял её и ненадолго задержал в своей.

Ощущение было, как будто меня тряхнуло током.

– Что бы вы ни подумали о моих словах, – сказал он вдруг глухим и печальным голосом, разжимая пальцы, – я всё-таки сейчас скажу. Я много странствовал и много повидал. Я видел радикалов, которых называют фанатиками, – в Бадахшане, Синьцзяне и Кашмире. Людей, за головы которых правительства могущественных стран обещают неслыханные деньги. Но ни один из них не соприкасается с опасностью так близко, как вы. Похоже, вы дёргаете за усы само спящее Зло мироздания.

И вышел.

Кира

На следующий день Кира неожиданно появилась у меня в офисе где-то в полчетвёртого.

– Ну и ливень на улице, – весело сказала она, отряхивая от воды зонт и шляпку. Женщины должны время от времени спасать мужчин от мужской жизни! – Ты не провезёшь меня сегодня по магазинам?

Клад, конечно, кладом, но во время банкротства и поисков клада личную жизнь тоже никто не отменял. Я уже давно хотел сделать Кире подарок и подобрал подходящее колье в ювелирном салоне на Новой Басманной. И решил, почему не сегодня? Но, бывают такие дни, покупатель словно с цепи сорвался, и меня то и дело вытаскивали в торговый зал для консультаций. Кира скучала в кабинете, и её развлекал какими-то северными историями Сабуров, тоже ожидавший Сержа, уехавшего на переговоры с партнёрами. Я безуспешно пытался найти папку с документами на партию компьютеров Compaq, которые позавчера пришли из Германии, в кресле напротив сидел представитель компании, которой необходимо было монтировать локальную сеть, а дождь за окном сплошными струями стекал по стёклам, и от них исходила вибрация, будто в кабинке гигантского душа.

Обычно во время дождя на меня снисходит какое-то умиротворение и созерцательное отношение к миру. Но сегодня ему неоткуда было взяться. В кабинет всё время заглядывали самые разные люди, спрашивали что-то, а то и просто таращили глаза, менеджеры разрывали на куски триллионом идиотских вопросов, и в довершение позвонил Серж и попросил перебросить его с Каширки, где он только что закончил консультации, на Волоколамку.

Наконец я направился к выходу. Сергеич продолжал сопровождать Киру, рассказывая ей какую-то ужаснейшую историю о том, как они ели собак где-то на метеостанции в Якутии. А рядом семенил низкорослый представитель «Юнона-трейд-компани» и не переставая пожирал меня глазами, всё ожидая, когда я покажу ему технологическую схему монтажа сервера и многоуровневой сети в его новом офисе. В холле навстречу мне выскочил какой-то из прошлых состоятельных клиентов и начал требовать сверхширокий плазменный монитор. Отвязаться от них обоих не было никакой возможности в принципе, и в этом бедламе я уже почти потерял возможность строить логические связи.

Наконец, отчаявшись, я вспомнил, что папку с документами на сервак и Compaq’и, скорее всего, оставил в машине на стоянке.

Я довольно невежливо оторвал Сабурова от общения с дамой.

– На́ ключи, принеси папку из машины, – попросил я.

Дождь за стеклянной стеной холла припустил ещё пуще.

– Куда ты гонишь человека в такую дождину, – укоризненно сказала Кира и протянула Сергеичу мой плащ, который до этого держала в руках. – А впрочем, я сейчас сама сяду в машину, ты быстрее закончишь, если будешь знать, что я тебя жду.

Кира под руку с Сергеичем, накинувшем мой плащ едва ли не на голову, припустили к машине. Она сразу нырнула на правое сиденье, а Сергеич чуть-чуть повозился с замком, затем залез назад и, судя по всему, стал рыться в папках.

Дальше я потерял сознание.

Вопреки тому, что пишется в книжках, человек, которого глушит взрывом, взрыва не видит…

Я очнулся через несколько секунд после удара. Холл института весь был засыпан битым стеклом. У выхода истошно кричала вахтёрша – её придавило перевёрнутым столом. Как в оживающей картине, брошенные на пол люди по одному начинали шевелиться. К первому крику примешались какие-то стоны. Но всё это я воспринимал через какую-то серую ватную пелену. Потому что на стоянке, среди раздвинутых и покорёженных машин, догорали остатки «Ауди» и то, что ещё минуту назад было Кирой…

В этом же сумраке сознания я продолжал пребывать весь вечер. Меня везли в какой-то приёмный покой, кололи транквилизаторы и болеутоляющее, меня допрашивали люди в форме и без. На заднем плане этого действа появлялся и исчезал Серёга, коллеги по магазину, испуганные служащие. «Едва не убили!» – донёсся до меня чей-то то ли крик, то ли шёпот. «Девушку всмятку, а сам жив остался!»

С большим трудом я понял, что все вокруг убеждены, что убить пытались меня.

Часов в одиннадцать вечера меня из милиции забрал знакомый лоер, тот самый, у которого я расспрашивал о самолётах и самолётных кладоискателях.

Он буквально силой засунул меня домой и поил коньяком, пока я не начал терять сознание. Серж находился рядом.

– Ключ забрать или нет? – спросил Эдик (так звали лоера) Сержа, так, будто меня рядом не было.

– Не надо, – мрачно буркнул Сергей, – я у него переночую.

– Что ж, – участливо произнёс Эдуард, – наверное, это самый лучший вариант. Стало быть, повторяю для невнимательных, без меня ни с кем не пускать разговаривать, из дома, по возможности, не выходить. Лучше всего денёк продержать… Ну, словом, как сейчас… – И вышел.

Я рухнул на диван, потому что этого ждали от меня все – ушедший лоер, Серж и прежде всего я сам. Но через полчаса в моё сознание стал пробиваться чей-то приглушённый голос, то ли мой собственный, то ли Серёгин. Я приоткрыл глаза. Серж сидел верхом на табуретке и разговаривал с кем-то по моему телефону.

– Да, погиб точно. Прикинь, почти что на атомы распылило. Но это не так уж важно. В смысле, жаль мужика, но всё, что он знал, он уже выложил, и по нескольку раз. Зрительная память? Какая зрительная память, когда прошло тридцать лет? Ах, у тебя такая? Ну ладно, у нас есть круг радиусом десять километров.

Я прикрыл глаза. Всё-таки вирус поиска в мужчине сильнее скорби по его ближним, пусть даже хорошо знакомым людям.

К сожалению, про себя я этого сказать не мог. И забылся на ночь и весь следующий день.

Кира. Последний раз Кира

Киру хоронили в понедельник.

Шёл последний снег, временами переходящий в дождь. Людей на кладбище было очень и очень мало – человек двадцать от силы. И я подумал: как же она была всю жизнь одинока! Все её древние кельты, подруги, связи ничего не стоили по сравнению с самым главным – она была обречена умереть в одиночестве и знала об этом.

«У меня никогда не сможет быть детей», – призналась она однажды.

Кто-то что-то произносил, люди рыдали, стучали комья земли о крышку гроба, а я продолжал слушать её, понимая, с каким необыкновенным, мудрым и светлым человеком ненадолго столкнула меня судьба посредине жизни.

Кира, может быть, и не знала всего на свете. Но она всё на свете понимала.

«Каждый купец нашего времени в душе – довольно сильно пират. Он в любую минуту готов закрыть на лопату свою лавку и выйти в море на „Золотой Лани“».

И тут я решил: что бы ни случилось, доведу дело с самолётом до конца.

Полковник Шергин

В один из последующих дней меня пригласил к себе Сац. Мне, поросёнку, уже давно надо было появиться у него, хотя бы для того, чтобы поблагодарить за адвоката. Я прошёл через обширный холл, где дежурил вооружённый охранник, и про себя поёжился: видимо, ещё некоторое время буду опасаться обширных застеклённых пространств. Поднялся на лифте на второй этаж. В доме, где жил Сац, лестниц, кроме пожарных, не было принципиально.

Дверь в квартиру Льва Давидовича была приоткрыта. Я прошёл в огромный кабинет и остановился, как полярник на дрейфующей льдине, посреди огромной шкуры белого медведя, подарок Льву Давидовичу от какой-то нефтяной компании.

В кабинете Лев Давидович был не один.

За его любимым кофейным столиком, выполненным из гигантского нароста какого-то сибирского дерева, сидел подтянутый, седой как лунь сероглазый морщинистый человек. Человек выглядел очень загорелым, и на его коричневом, выдубленном лице крупные серые глаза сияли настоящими льдинками – холодным и чистым светом. Жемчужно-серый костюм сидел на нём довольно свободно, что наводило на мысль о его худобе, но когда он чуть приподнялся и пожал мне руку – своей, длиннопалой и костлявой, как лапа хищной птицы, – я понял, что этот старик по сию пору физически невероятно силён.

– Знакомьтесь, Виктор, – по-отечески захлопотал Сац. – Шергин. Марк Соломонович Шергин. Полковник Шергин. Гений антитеррора.

При этих словах полковник Шергин сморщил гримасу, как от зубной боли. На гения антитеррора он никак не тянул. Не было в нём ни дебильного плоскомордия Шварценеггера, ни кретинской ухмылочки Вина Дизеля. Обычный интеллигентный человек, сухой и подтянутый, любитель горных лыж и шахматных парадоксов. Так и представляешь его у камина, окружённого восторженными студентками, поющего под гитару «Белые флаги разлук вывесил старый Домбай». Скорее всего, старик был очень красив в молодости… А… А почему бы и нет? Сколько иронии мне всегда слышалось в этом, хрестоматийном… «Бонд. Джеймс Бонд…»

– Спасибо вам большое, Лев Давидович, – с чувством вины сказал я.

– За что? За то, что я заставил вами заниматься этого бездельника Эдичку? Делать то, что он и сам должен был делать, если бы не ожесточился окончательно в своём сибаритстве? Не меня должны вы благодарить, и тем более не этого светского разгильдяя. Вот ему скажите спасибо, Марк Соломонович избавил вас от многих часов монотонного общения с нашей доблестной милицией.

– Ну, это вы, конечно, через край загнули, Лев Давидович. – Марк Соломонович засмеялся сухим дребезжащим смешком. – Больших усилий, чтобы сократить общение нашей доблестной народной милиции с молодым человеком, мне не потребовалось. Эка невидаль для Москвы – один мелкий предприниматель пытается убить другого мелкого предпринимателя. Но ничто не даётся просто так, вместо тридцати–сорока часов общения со следователем я попрошу пообщаться часа полтора-два со мной. Вы уж уважьте старика, а?

– Один мелкий предприниматель пытается убить другого мелкого предпринимателя! – потрясённо произнёс я. – Вы уж лучше объяснитесь…

Марк Соломонович улыбнулся совсем уж лучезарно, даже многочисленные морщины вокруг глаз, казалось, излучали сияние.

– Давайте я немного облегчу вашу задачу, – произнёс он дружелюбно и просто. – Я буду задавать вам вопросы, а вы на них – отвечать.

– У меня что, есть выбор?

– Нет. В общем-то, нет. Для начала я хочу вам сказать, что родители Киры Валентиновны решили не выдвигать против вас обвинения в убийстве.

– Выдвигать… Против меня… Что?

– А как вы думали? С этим случаем нам непонятно решительно всё. В результате взрыва погибли Кира Валентиновна Стрелецкая, ваша подруга, и Дмитрий Сергеевич Сабуров, ваш сотрудник. Последнего вы сами отправили в автомобиль за какими-то документами.

– Господи…

– Да успокойтесь вы. – Шергин ободряюще улыбнулся. – При первых допросах свидетелей следствие убедилось, что у вас решительно не было видимых причин желать гибели вашей знакомой, а убитый инженер Сабуров и вовсе никому, кроме вас, не был нужен. Итак, на первом плане остаётесь вы и ваш бизнес. Какие у вас могут быть предположения? Компаньон? Конкуренты? Война за помещение? За поставки?

– Тьфу на вас, – несколько невежливо сказал я. – Вы что, считаете меня совершенно за идиота? Вы думаете, я не задавал себе эти вопросы – все эти дни, раз за разом? Обсуждать Серёгу я даже не отказываюсь – вы потом поймёте почему. Хотя и сейчас поймёте. Наш салон, компьютерный бизнес – это микробизнес, по московским масштабам-то! Вы знаете, какой у нас годовой оборот-то? Бумаги читали? Мы существуем, как в известном анекдоте, – «между струй».

– Анекдот-то этот, батенька, был сложен как раз про Чубайса, которого трудно упрекнуть в народной любви…

– Да мы «между струй» живём не по причине ловкости, а по причине мелкости. Таких никто уже сто лет не взрывает!

– Гм-м-м… откуда вы знаете, каких взрывают, каких не взрывают? Ну, ладно, собственно говоря, версию из-за вашей финансовой деятельности вы отрицаете полностью. А все остальные? Ревность? Кстати, кому в результате вашей смерти переходит доля в бизнесе?

– Моей бывшей жене. Она живёт в США.

– Угу. В США. А у подруги вашей могли быть некие недоброжелатели?

– Кира? Да что вы? Вот уж кто был святой человек…

В таких вопросах и ответах прошло больше полутора часов. Я на самом деле уже многократно задавал себе все вопросы, которые слышал сейчас от Марка Соломоновича, причём задавал их под разными ракурсами. И какой-то нехороший осадок оставался от них. Нет, не от того, что он анализировал возможность причастности к покушению на Киру Сержа, друзей Киры, собутыльников Сабурова, директора института академика Сидорова, которому вдруг за каким-то лядом потребовалось помещение нашего салона, и он не нашёл ничего лучшего, как избавиться от нас столь оригинальным образом… Ощущение складывалось другое. Это были даже не кошки-мышки. Марку Соломоновичу было абсолютно плевать, кто и зачем хотел меня убить. Он задавал свои вопросы с совершенно другой целью и хотел, чтобы я это понял. Но хотел ли он, чтобы я понял, какая это цель?

Неожиданно вошедший Сац нарушил нашу тягостную беседу.

– Ну что, гений антитеррора, – обратился он к Шергину, – а остатки бомбы нашли какие-нибудь? Ведь забабахать такое дело не где-нибудь, а в центре Москвы – это и людей, и технику надо подходящую. Так что же – так-таки никаких следов не осталось?

– Вещдоков практически никаких, – сказал «гений антитеррора», едва заметно поморщившись на комплимент Саца. – Но по некоторым признакам можно сказать – самый примитивный вариант радиоуправляемой мины. Той, которую газетчики упорно называют бомбой. Лепится на бензобак, управляется самым обыкновенным пультом радиоуправления для игрушек. Ну, слегка усовершенствованным пультом, частоту чуть-чуть уводят с общепринятой, для того, чтобы исключить случайный подрыв устройства киндером из соседнего здания, когда он гоняет по полу какого-нибудь робота-трансформера. Нажимается кнопка, и происходит… Ну, то, что вы видели. И, к счастью, пережили. Мало кто может похвастаться. Поздравляю.

– Так что, – Лев Давидович отставил на край стола чашечку кофе, – вы не считаете, что здесь орудовали профессионалы?

– Профессионалы, – мрачно, с некоторой брезгливостью повторил Марк Соломонович. – Ну что такое! Человек скажет слово «профессионал», надует щёки – как будто этим всё объяснил… А профессионалы – это просто умелые люди. Они есть везде, и везде их не очень много. Они есть и у бандитов, и в армии, и в милиции, и в ФСБ. Потом, вариантов много. Это могли быть профессионалы, работающие не под профессионалов. Это могли быть профессионалы, в совершенстве владеющие именно простыми методами работы. Кстати, эти люди, как правило, – самые опытные и умелые.

– Опытные и умелые? – удивился Сац. – Но ведь покушение провалилось, простите, Виктор, Бога ради!

– Провалилось? А кто вам сказал, что оно провалилось, – удивился Шергин. – Наверное, не надо сомневаться в том, что, вы уж простите, Виктор, вас кто-то хотел убить. Дело в том, что вы несколько раз при большом стечении народа повторили, что из офиса вы выезжаете через полчаса, причём сказали это даже по телефону неизвестному вам человеку. Скорее всего, срок вашего отъезда был несколько раз выверен. Возможно, кто-то по мобильнику координировал весь процесс рядом с вами. Вы же сами не ожидали, что задержитесь в холле и вам потребуются прямо там документы на эту партию… Так что здесь они перемудрили, но совсем чуть-чуть…

Он отхлебнул чаю из стакана и продолжал:

– Вообще, тут есть над чем задуматься. Фантазировать можно много. Например, почему всё это сделано так нарочито громко… Ведь, прошу прощения, пришить вас, Виктор, можно было нанять любого наркомана, из парней, прошедших Чечню. Тихо, гарантированно с концами. Потому что потом исчезает и этот наркоман, и тот, кто нанял этого наркомана. Взрыв – всегда дело несколько… м-м-м… экстраординарное, что ли… Вот если бы у вас была суточная смена телохранителей, тогда я бы их понял. Поэтому оставляю для себя место ещё двум версиям: о запугивании и о том, что вас просто, пардон, с кем-то перепутали.

– Перепутали? Ну ничего себе, – оторопел я.

– А что вы думаете, мил человек, бардак у нас только в правительстве и администрациях? У гангстеров своего бардака хватает… Словом, сотрудничайте со следствием, а я уж за ним пригляжу…

– Действительно, зачем вас кому-то убивать, Виктор? – вскинулся Сац, явно обрадованный удобной возможностью всё списать на случайность. Ему было неприятно оттого, что с его приятелями происходят такие непристойные вещи, как покушение на жизнь. – Серёжа и Витя ребята аккуратные, долгов у них, по московским меркам, немного, они их старательно и в срок отдают… Сейчас, правда, затруднение испытывают, но вот – бьются изо всех сил… Правда, какую-то глупость с самолётом ископаемым затеяли, но, надеюсь, остынут, кладоискатели…

– Да… С самолётом. – Марк Соломонович снова отхлебнул чаю и вдруг, первый раз за весь разговор, быстро и исподлобья поглядел мне в глаза – будто в душу уколол зрачками: – Может, и правда, это – глупость? Деньги – наживное дело, перезаймёте…

Много позже я понял, что было по-настоящему главным в нашем разговоре…

Организация содействия внешней торговле (JETRO), Япония

Русские очень любят говорить, что в России подавляющее большинство организаций является не тем, чем они кажутся на первый взгляд. Но ещё более верно это утверждение в отношении Японии, где служба внешней разведки скрывается под совершенно безобидным названием – Организация содействия внешней торговле. Япония единственная из развитых мировых держав не имеет своего официально утверждённого разведывательного центра, такого, как ЦРУ, MI-6 или ГРУ. Формально собственной разведки в Стране восходящего солнца даже не существует.

На деле же функции многочисленной армии государственных шпионов несут на себе крупные японские корпорации и фирмы. Усилия же по их координации осуществляет вышеупомянутая организация, более известная во всём мире по своей аббревиатуре – JETRO.

Именно туда позвонил Коичи Кидо после получения письменного отчёта Кобаямы. Пользуясь своим служебным положением, он набрал номер не Отдела авиационной техники и ракетных технологий, с которыми был официально связан, а заместителя директора организации Тохичиро Такаси.

– Такаси-сан, я надеюсь, вы ознакомились с письмом, отправленным вам накануне?

– Благодарю вас, Коичи-сан. Я долго смеялся над глупостью этих людей, пытающихся обмануть друг друга и выдать одну вещь за другую. Вот так всегда с этими людьми Запада – все они преследуют очень короткоживущие цели, совершенно не думая о далёком будущем.

«Да, хвала Будде, этому мы научились, – с удовлетворением подумал Кидо, – мы, японцы, стараемся просчитывать жизнь на поколения вперёд».

– Итак, вы считаете, что американцы хотят, выдавая один самолёт за другой и обещая за него невероятные, по меркам этого бизнеса, деньги, найти местоположение этого «Ки-77»?

– Нет, не совсем так, – откликнулся Коичи Кидо. – Я не сказал, что это американцы.

– Но сайт зарегистрирован в американском домене .com. И кроме того, там указан почтовый адрес и офис организации!

– Такаси-сан, зарегистрировать в американском домене сайт может любой гражданин планеты. Этим пользовались абсолютно все – даже Аль-Каеда до 2001 года имела на домене .com несколько сайтов по вербовке своих сторонников для борьбы с неверными. Что касается офиса и самой организации, то сейчас наши специалисты с этим работают. Возможно, что и это окажется не более чем шуткой.

– Вместе с тем, – продолжал собеседник, – я подумал, не познакомить ли ещё одного человека с этой шуткой? Я предлагаю нам всем встретиться вместе – ему, вам, этому вашему молодому сотруднику и мне. Я говорю о заместителе министра иностранных дел Широ Фудзита.

– О, это будет огромная честь для нас, – механически произнёс Кидо, срочно пытаясь понять, какое к этому может иметь отношение Министерство иностранных дел.

– Вот и замечательно! Встреча сегодня назначена на вторую половину дня. Но прошу вас до этого предпринять ещё одну попытку проникнуть на сайт, да, американских фанатиков авиационной истории. Только я сначала уточню – нас не интересует его содержание. Нам важно понять систему его защиты. Я бы очень просил вас после всестороннего изучения этого вопроса прислать два рассказа об этом (формально Кидо не подчинялся Такаси, поэтому тот из вежливости назвал отчёты рассказами): один – короткий, о-очень короткий – для меня. И другой, о-очень подробный – для наших специалистов по сетевой защите данных. Но с этим вы можете не спешить.

Немало озадаченный, Коичи Кидо повесил трубку.

Болботун Хорхой

Во время долгого и томительного периода допросов, собеседований, подписей и протоколов визит модного шамана совершенно напрочь стёрся из моей памяти. На самом деле я получил совершенно недвусмысленное предупреждение, если не сказать угрозу. И прошло не менее месяца, прежде чем я проснулся и спросонья увидел человека в белой хламиде без рукавов, глядящего на меня из-под стриженой чёлки пронзительными кинжалами глаз.

– Похоже, вы дёргаете за усы само спящее Зло мироздания.

Ни в спящее, ни в дремлющее Зло мироздания я не верил и сейчас. А вот в простое человеческое – ещё как верил. И едва мне вспомнился визит шамана, а ведь ещё как вспомнился, даже технические характеристики его «Тошибы» почему-то всплыли в причудливой человеческой памяти, как захотелось немедленно встретиться с ним и потребовать объяснения, полного объяснения сказанных тогда слов, да и не сказанных тоже. А если это объяснение меня не удовлетворит, что же, ехидно подумал я, есть у меня ныне знакомый гений антитеррора, который, судя по всему, таких шаманов ест на завтрак.

Найти модного шамана было, как и ожидалось, проще простого. При покупке ноутбука он должен был в офисе оставить свой контактный телефон.

Хрюндель предоставил мне его за четыре минуты, и я вдруг замер с трубкой в руках. Никакие мои эмоции не могли выдавить из меня ощущения неловкости. Господи, образованный человек, программист, в прошлом – аспирант-кибернетик, в начале XXI века звонит по телефону… шаману!

А есть ли у шамана помощник, или там – секретарь? И что я ему скажу? И как ставится ударение на его имени? Попрошу к телефону Болботу́на? Или Болботун́а?

И что этот помощник ответит? Чем там занимаются шаманы в рабочее время? Камлают? «Господин Болботун на камлании».

И имя ещё то. Из Булгакова. «Белая гвардия». Как оно там, у классика? Именно некий полковник Болботун брал Киев у гетмана Скоропадского… «Помёрз Болботун…»

Я был абсолютно уверен, что звоню по фальшивому номеру, номеру, данному просто так, от фонаря, по номеру, где откликнется дрессированный голос секретарши или мальчика по найму.

Телефон взял сам шаман.

– Виктор Олегович? Как узнал? Видите ли, вам совершенно бесполезно объяснять, как. А поговорить – поговорить, пожалуй, можно. Адрес записывайте.

Модный шаман жил в доме на Патриарших прудах. Ну да, где же ещё жить модному шаману, как не в шикарном комплексе, с охраняемым входом, подземной парковкой и с видом на место достопамятной встречи Берлиоза с нечистью! Краем уха я слышал, что квадратный метр жилой площади в этом домике зашкаливал за пятнадцать тысяч долларов.

Я поднялся на лифте и предстал перед массивной бронированной дверью, над которой, совершенно незаметно, был вмонтирован крошечный глазок видеонаблюдения. А может быть, и не один.

Болботун Хорхой открыл дверь сразу же, без звонка – то ли был предупреждён охраной снизу, то ли поглядывал в монитор наблюдения.

– Проходите. Можно босиком. У меня чисто.

Что чисто, то чисто, это уж точно. Полы были устланы каким-то жёстким, чуть шероховатым тканым материалом, который едва слышно шуршал под ногами. «Индонезийские циновки, из травы аруба», – вполголоса бросил Болботун, пропуская меня в комнату, которую на первый взгляд можно было назвать комнатой для любителя гимнастики.

Это была его приёмная.

Собственно говоря, именно в этой комнате моё скептическое отношение к шаману дало трещину. Хотя, может быть, именно на это она и была рассчитана.

Как мы представляем себе приёмную шамана?

Правильно, бубен. Правильно, головной убор с совиными крыльями, посох и сушёная мартышкина лапа. Ещё балахон из оленьей шкуры с нашитыми на него костяными изображениями людей и духов. Нет, это не я такой знаток шаманизма, это папа – геолог, к. м. с. по горному туризму, и книжки Фенимора Купера и Обручева.

В приёмной комнате Болботуна Хорхоя не было ничего.

В ней не было: окон, ковров, стола, журнальных столиков, кресел и пепельницы – в ней не было просто ничего! Только стены, покрытые лёгкими бежевыми обоями, тёмно-коричневый потолок и светло-жёлтый пол, выстланный вот этими самыми циновками-аруба.

И дверь, через которую мы вошли.

Немного оглядевшись, я понял, что комната была или перестроена, или даже спроектирована специально. Была она почти квадратной по площади, ну, может, чуть больше вытянута в длину, потолок был намеренно опущен на высоту двух метров, и даже дверь из сдвижных сандаловых панелей была около полутора метров высотой, так что вы были вынуждены нагибаться, заходя внутрь.

Оказавшись внутри этого пустого параллелепипеда, сдавленного сверху коричневым потолком, я первое время стоял неподвижно, поражённый пустотой, пока не заметил в двух противоположных углах по кубическому пуфу такого же тёмно-коричневого цвета, что и потолок. Болботун Хорхой подошёл к одному из них и прикатил его в середину комнаты.

– Садитесь, пожалуйста. Обстановка у меня, как вы можете видеть, более чем спартанская, но зато ничто не отвлекает вашего внимания.

– Это здесь вы курите ваши психоделики? – усмехнулся я.

– Ну да. И здесь же занимаюсь групповым совокуплением с ученицами. Но вынужден разочаровать – ни курить, ни трахаться я вам не предложу.

– Угу. И что же мы будем делать?

– Да я даже не знаю. Разговаривать в общепринятом для людей смысле мы не можем – слишком разные виды жизненного опыта и духовной практики. Вы, наверное, о чём-то хотите меня спросить?

Надо было отдать должное мерзавцу, держал он себя так, будто живёт на свете пять веков, хотя, судя по биографии, был моложе меня на три–пять лет.

– Собственно говоря – да. Вы пришли ко мне при очень странных обстоятельствах, и мнительный человек принял бы ваши последние слова за угрозу. Я их не понял так, во-первых, потому, что не являюсь мнительным; а во-вторых – не вижу повода бояться. – Я заговорил, и вся ярость, скопившаяся во мне, вызванная этими непонятными обстоятельствами, гибелью Киры, шаманом, неожиданно улеглась и я услышал и увидел себя словно со стороны, наблюдая, как мы сидим – два разнополярных человека посреди магического кристалла.

– Помогает, да? – хмыкнул Болботун Хорхой. – Для того и пустая – чтобы помочь сосредоточиться на главном. Ну и, прежде всего, вы хотели бы спросить меня, кто убил Киру, да?

Я просто кивнул. Бессмысленность всего навалилась на меня сверху, будто этот проклятый коричневый потолок сдвинулся на метр вниз и прижал меня к полу.

– Да уж. Я говорил, и повторяю вам, что мы разговариваем на разных языках. Вы задаёте одни вопросы, а я даю другие ответы. Да что вы думаете, если бы менты могли узнать у шамана точное имя убийц и мошенников, у меня здесь не стояла бы очередь из оперов и следователей, как когда-то простые советские люди стояли в «Макдональдс»? Ну и среди ментов тоже шаманы есть сильные… Сами-то они убедили вас, что жертвой должны были стать не Кира, а вы?

– Не знаю, как они сами, но меня запутали вконец, – сказал я попросту. – Насколько я понимаю, одна из основных версий заключается в том, что нас с кем-то перепутали.

– А также, что Киру заказали вы, что вас заказал ваш компаньон или что это просто не очень успешная уловка для того, чтобы уйти от уплаты долга. Я не вижу таких глупых подробностей, Виктор, я просто наугад перечислил несколько абсурдных версий. Так вот, я не имею дела с версиями – я стараюсь рассматривать сущности. Я не знаю и не берусь объяснить, где и как вы соприкоснулись с Тьмой – но вы летите сейчас прямо на неё, точно бабочка на пламя, – да простите меня за не очень удачный парадокс. Сейчас в опасности все, кто окружает вас, ну и вы сами – в первую очередь.

– Где хоть географически находится этот человек, вы можете установить? – проговорил я, всячески задавливая свой скептицизм.

– Мы опять разговариваем с вами на разных языках, – вздохнул Болботун и махнул длинными, как у девушки, ресницами. – Вы говорите о Тьме так, будто это человек. Но одно я могу сказать определённо – вы имеете дело не с малой сущностью и даже не с эгрегором таковых. Вы столкнулись со сгустком первичного Мрака, и я не возьмусь определить его персонификацию. Именно Им искривлены ваши жизненные поля, равно как и поля ваших ближних, и Его силу я разглядел, наблюдая вас в этом глупом сборище идиотов. Я говорю правду, утверждая, что мне до сих пор не доводилось сталкиваться со столь сильной магической субстанцией.

Я молчал. Весь мой жизненный опыт восставал против утверждений Болботуна, я не верил ни одному его слову. И молчал. Замолчал и он сам, видимо, парируя мои невысказанные возражения и отвечая на язвительные уколы. На самом деле такой диалог в принципе невозможен, и люди не в состоянии найти общий язык, базируясь на разных платформах. Мы и не разговаривали. Только молчали.

– Предположим, я попробую вам поверить, – слова эти выходили из меня, как мозг из черепа, раздавливаемого тисками неизвестности. – Только предположим. И только попробую. Я, как вы заметили, человек простой, и я не хочу знать ничего о вещах, которые вы так красочно обзываете. Я просто хочу избегнуть этой напасти, но вы говорите, что сами не знаете, в чём она заключается. И всё же я хочу знать – как?

– Как? Хорошо, может быть, я дам вам совет. Именно такой, какой может дать магический человек техническому человеку. Если вы уже встали на пути такого сгустка тёмной энергии и не умеете его избежать, то встречать его надлежит в пустынном месте. При обилии сущностей в городах он может не персонифицироваться. Грубо говоря, завтра вас может разорвать возле входа в метро толпа взбесившихся антифашистов или хиппи-пацифистов – и никто с этим ничего не сможет сделать. В пустыне зло вынуждено обретать предельно конкретное обличье. А в конкретном обличье – оно одолимо…

Виктор

Подготовку экспедиции в Орхоян я принял как лекарство. Конечно, в нашем плане изначально предполагалось поехать Сержу – как несостоявшемуся лётчику и вообще человеку, которому эта идея пришла в голову. Но он отлично понимал, в каком состоянии я сегодня нахожусь, и сам предложил мне начать организацию поисков, что дало бы мне возможность на пару месяцев улететь из Москвы. Из Москвы Орхоян казался чем-то вроде полюса планеты Марс – с ним даже телефонной связи нормальной не было.

Лекарство это по-настоящему оказалось благотворным – по крайней мере, на первый взгляд. Речитативное перечисление долин, речек, горных вершин, мысов морского побережья, обитаемых и заброшенных населённых пунктов, бродов и урочищ действовали успокоительно. Слепагай, Янранай, Джугджур, Орохалинджа, Угликан, Орхоян, монтажный пункт Гнилая Лошадь и протока Бычье Куйло – все эти названия обозначали детали планеты, которые, словно живые существа, имели собственные судьбы, порой более длинные, чем судьба всего человечества.

Прочитал я и ещё кое-что о местах, куда мне предстояло отправиться в самом ближайшем будущем. С интересом узнал я, что места там нельзя назвать ни тайгой, ни тундрой, а принято именовать мудрёным термином «тундролесье» – то есть по сути тундра, но вдоль рек и по низинам поросшая деревьями. Причём, если верить книжкам, пород этих деревьев было всего три – лиственница, тополь и какая-то таинственная ива-кореянка – чозения.

Короче, я заболел дорогой.

И это заболевание помогло легче перенести потерю самого близкого мне человека на свете.

Виктор. Хабаровск

Хабаровск произвёл на меня вполне умиротворяющее впечатление. Это был средних размеров провинциальный город, расчерченный, как по линейке. Неторопливый и обстоятельный. Как Касимов или Рязань. Впечатление портило лишь то, что стоял он на берегу огромной реки Амур и воздух был насыщен болотными миазмами, поднимающимися из долины. На другой стороне располагался Китай – и Китай присутствовал в Хабаровске всюду.

Китайским здесь было решительно всё – шмотки в хозмагах, продукты в продмагах, китайской одеждой были завалены небольшие полукрытые рынки прямо в центре города; и этим же были завалены так называемые «бутики». Даже надписи в гостинице, где я остановился, дублировались на китайском языке. Китайцы-рабочие на улицах вполне заменяли московских турок и таджиков.

Только машины здесь были японские. Судя по всему, им, как и китайскому шмотью, здесь не было никакой альтернативы.

Стояла жуткая жара, было влажно, и в воздухе царили бесчисленные комары, укрывавшиеся, как легко было догадаться, в болотах и лужах амурской поймы. Словом, на долгое пребывание Хабаровск не настраивал.

Другое дело, что в Орхоян попасть было отнюдь не просто. Теоретически, из Хабаровска туда каждую неделю летал самолёт, но погоды туда не было уже полмесяца и билеты отсутствовали до конца июля.

На счастье, у Сержа было несколько телефонов различных хабаровских авиакомпаний и аэроклуба – полученных от Ухонина, разумеется.

– В Орхоян просто так не попасть. Туда или погоды не будет, или рейсов нет, или ещё какая мура происходить будет – это к бабке не ходи. Регулярное сообщение – это государевы рейсы, их что будет, что не будет – всем до фонаря. Лётчикам, диспетчерам, аэропорту. Кроме пассажиров, естественно. Но ты не обычный пассажир, а пассажир с бабками. Конечно, гнать туда спецрейс из-за себя одного, любимого, – некое жлобство. Ты поспрошай летунов – вокруг Орхояна раньше работало несколько старательских артелей. Целься на их борта – с хорошей доплатой, естественно. Они небольшой крюк сделают, и тебя туда добросят.

Тем не менее первое, что я сделал, поселившись в хабаровском «Версале», – это попытался взять билет на регулярный рейс. Девушки в агентстве, которое располагалось прямо в холле гостиницы, слово «Орхоян» услышали впервые в жизни. Самыми распространёнными точками сообщения в этих кассах, судя по расписаниям рейсов, были Харбин, Гуанчжоу, Пекин, Пусан, Сеул, Тайбэй и Макао. Даже во Владивосток, располагавшийся от Хабаровска, как Москва от Санкт-Петербурга, регулярных рейсов не было. Затем, когда девицы определились, выяснилось, что билетов до Орхояна нет до конца месяца, я взял на «когда есть» и принялся звонить независимым авиаторам.

Все независимые авиаторы, как один, принимались дружно меня ругать за прилёт в Хабаровск, утверждая, что попадать в Орхоян надо через Комсомольск, а ещё лучше – Николаевск-на-Амуре. Я нашёл эти города на карте и обнаружил, что уж оттуда регулярные рейсы на Орхоян не летают точно.

– А ты туда регулярным рейсом и не попадёшь. Это точно, – успокоил меня председатель местного аэроклуба «Дальневосточный Орлан», медлительный и огромный Федя Миронов. – Ты, милай, созванивайся с николаевским аэроклубом, там, я думаю, тебе больше светит. А билет этот ты, милай, сдай, он другому человеку попадёт, тот тоже надеяться будет. Не надо людёв надежды лишать – нехорошо это, в целом.

– Но ведь и он в Орхоян не попадёт?

– Как знать, может, и попадёт. Только если торопиться не будет. А будет торопиться – и не попадёт…

– Так это что – и я туда не попаду? Я ведь, эта, тороплюсь вроде?

– Не-е, ты попадёшь. Только не сразу. И окольными путями. В этот Орхоян все окольными путями попадают. Там и народу-то осталось – полтыщи, может, чуть больше. Сейчас, правда, путина, может, ещё люди подтянулись.

– А как же они туда подтягиваются, если туда попасть нельзя?

– А морем, милай. Сядут на баржу, возьмут водки, и тащит их буксир вдоль берега недели две, а то и три. Шторм их прижмёт, они в бухту забьются, там попьют-попьют, шторм утихнет – они снова в путь. Как водка кончится – они в Орхоян и приезжают.

– Тьфу ты, сатана… Так там что, водки нет, что ли?

– Почему нет? Есть. Только дюже дорогая она там. Потому что туда ничего не летит и не ходит.

– Наверное, бабки самогонку гонят?

– А из чего её гнать-то? – удивился Дальневосточный Орлан. – Там не растёт ничего. Только рыба. А из рыбы, как я знаю, самогонки не бывает… Кроме того, те, кто её гонит, её тут же и выпивают.

Однако на следующий день с помощью Орлана мне действительно удалось связаться с аэроклубом. В Николаевске мне радостно сказали, что ближайший рейс в окрестности Орхояна у них запланирован через четыре дня, каковых мне вполне хватит, чтобы добраться в сей стольный город, расположенный близ устья Амура. Я сплюнул и, погорячившись, сказал, что буду у них завтра. В ответ в трубке хихикнули и попросили к телефону Миронова. Потом тот вернул трубку мне.

– Ты, эта… Не торопись. Делай, как Орлан скажет. Мы тебя на пирсе встретим…

– Самолёты на пирсы не летают, – заговорил я, но осёкся, увидев грустный взгляд Миронова.

– А ты на самолёте и не полетишь. Ты же торопишься, верно? Вот и поедешь по Амуру-батюшке на теплоходе. Аккурат в два дня успеешь. Здесь тебе не Москва, чай, у нас окольные пути – самые быстрые.

Виктор. Окольные пути

Когда я услышал, что поеду в Николаевск на пассажирском теплоходе, то, по мальчишескому энтузиазму, решил, что будет этот амурский теплоход чем-то вроде пароходов на Миссисипи, о которых мы читали у Жюля Верна и Карла Мая. Изящные шулеры, благородные дамы, офицеры и плантаторы…

На самом деле теплоход, на который меня устроил Орлан, был вполне российским речным заменителем поезда. Отдельные каюты на четверых, кабак с ломовыми ценами, хамящие горничные и жуликоватые официанты. Старатели, девицы сомнительного поведения, которых в огромном количестве поставляли в Хабаровск, Комсомольск и Николаевск-на-Амуре и которые теперь ехали на короткую побывку домой, рассказывать родственникам сказки о беспорочном труде в офисах, ателье и парикмахерских… Из вышепоименованного списка в пассажиры затесались только офицеры. Но это были не офицеры-южане, изысканные и благоухающие, спешащие на соединение с армией Роберта Э. Ли, а простые российские офицеры советского разлива, глушащие водку и изъясняющиеся на том особом военном диалекте, который принято определять так: «в армии матом не ругаются – в армии матом разговаривают».

На причале меня встретили ребята из аэроклуба.

– Собственно говоря, клуба-то у нас нет. Но есть такая вывеска, которая позволяет легально содержать вертолёт и летать на нём куда хочешь.

Собственно говоря, точно таким же клубом был и «Орлан», просто его владелец, будучи территориально ближе к верховной дальневосточной власти, предпочитал об этом не говорить.

– Сроки вылета нам маленько перенесли, поэтому айда сразу на площадку – сегодня вылетаем. Лететь-то готов?

– А что не готов? Я вам сколько должен-то?

– А-а-а, москвич, – махнул рукой лысоватый крепыш в белой, колониального вида униформе, сидевший за рулём подержанного японского микроавтобуса «Мицубиси Делика» – машины, которая в этих краях, видимо, навсегда заменила «УАЗ-452» – микроавтобус-«буханку» российской сельской местности. – Деньги – это не главное. Ты водки с собой взял?

– А что, в Орхояне водки нет? Да и вообще, я туда работать лечу.

– А-а-а, москвич, – махнул рукой второй встречающий, огромного роста бурят, очень похожий на громилу, – водка в Орхояне, может, и есть, только знаешь, сколько она там стоит? А потом, работай там, не работай – в Орхояне без водки никак. Место такое.

Я с ужасом подумал, что же это за место такое – Орхоян, но на всякий случай спросил:

– Десяти – хватит?

– Мало! – убеждённо ответил крепыш. – Ящик. По 0,7! Поехали, Семён!

Мы зарулили в какой-то стоящий на отшибе сельмаг и купили ящик водки с романтическим названием «Страдивари».

– Дорого, – мрачно сказал крепыш, – одно слово – москвич. В Орхояне так взвоешь, что политуру глотать будешь.

В Орхоян мне хотелось всё меньше и меньше. Сами пилоты (а как оказалось, были это именно они), не торопясь, загрузили в «Делику» ещё четыре ящика какой-то местной сивухи, и наконец мы вырулили на какую-то давно заброшенную строительную площадку, в дальнем открытом конце которой стояло разлапистое оранжевое гигантское насекомое – вертолёт.

Вообще-то я всегда видел вертолёты только на большом расстоянии. И по телевизору. И всегда – заметьте, всегда, мне, электронщику, а значит, не чуждому понимания законов физики человеку, не давала покоя мысль – как такая штуковина может летать? И не только летать, но даже просто держаться в воздухе?

Нелепая. Несимметричная. Разлапистая. На первый взгляд, лишённая даже общего центра тяжести. Огромная, в конце концов.

Потому что в вертолёт «Ми-8», самый обычный вертолёт России, запросто вкатывается микроавтобус.

И на этой хренации я ещё куда-то полечу?

Завидев вертолёт, пилоты заволновались. Ещё в кабине «Делики» они стали кричать: «скорей-скорей», и я не понял почему. Потом я понял – это вообще такой обычай у пилотов, которые живут в местах, где десять процентов времени стоит плохая погода, а остальные девяносто – просто отвратительная. Здесь, как и везде по территории бывшего Советского Союза, разрешение на взлёт надо получить от ближайшей диспетчерской станции и от трёх метеостанций по пути следования впридачу. Все их показания по возможности стараются не сходиться вместе, как не желали сходиться звёзды Сад-ад-Забих, когда их положение принимался истолковывать Ходжа Насреддин. Поэтому лётчики старались пользоваться любым более-менее ясным «окном» в той полосе серого туманного мрака, который обычно окутывал северо-восточный рваный край России.

Несмотря на очевидную спешку, пилоты ещё некоторое время ходили вокруг машины, отцепляли от неё какие-то кабели и шланги, отвязывали верёвки и тросы, а затем сели в кабину, оставив дверь открытой настежь. Затем турбины наверху издали протяжный вой, и пятилопастный винт принялся со свистом рубить воздух над моей головой.

В этот момент дверь халупы, которая стояла в трёхстах метрах от вертолёта, открылась, оттуда выскочил человек с полупустым мешком в руках, одетый в тёмно-синий костюм и кирзовые, обрезанные под подъём сапоги и опрометью кинулся к машине. Пробегая мимо, он крикнул: «Чего стоишь», – схватил меня за плечо и буквально затолкал в машину. «Это, что ли, ваш москвич?» – заорал он в кабину, перекрикивая даже оглушительный рёв вертолёта. «Чего наружи встал, улетели бы без тебя!» – снова обратился он ко мне.

Бортмеханик Петров, как и полагается последнему человеку в команде, вёл себя громче и значительнее всех. В мешке, который он держал на коленях, лежали другие мешки, на все случаи жизни – для мяса, для рыбы, для кедровых шишек, для солёных огурцов, для шкур, костей для собак, банок под икру и морскую капусту. Мешки составляли суть его жизни, как, впрочем, я узнал позднее, и суть жизни многих других бортмехаников, которых на Севере так и звали – «бортмешками». В задачи «бортмешка» входило требовать, выпрашивать, канючить, воровать любую продукцию, которая производилась в точке, куда садился винтокрылый агрегат оранжевого цвета.

– На Нельмане садиться будем, – проорал мне в ухо Петров, усевшись рядом и любовно поглаживая мешок с мешками. – Хариусов вяленых наберём. А тебя куда выбрасывать будем? В Орхоян? На побережье? Там сейчас горбуша идёт. Икра. Ну-ка, чего я взял под икру? А-а-а, вот оно! – Его лицо озарилось доброй радостной детской улыбкой, и я понял, что в Орхоян я прямо сегодня и попаду. Нельзя туда не попасть, раз икра.

Перелёт

Вертолёт ревел турбинами и трясся на земле, как трясётся доживающий свой век холодильник. В какой-то момент мне показалось, что вот-вот от него начнут отлетать болты, гайки, колёса и куски обшивки. Но минут через пять турбины сменили свой рёв на более тонкую песню, машина несколько раз приподнялась и вдруг непринуждённо и легко ушла в небо. Внизу пронеслось изумрудно-зелёное махровое одеяло с разбитым на нём зеркалом – пойма Амура, а затем в иллюминаторах (позднее я узнал, что они зовутся блистерами) появились слои рваной серой ваты.

– Море, – проорал мне на ухо общительный «бортмешок».

– Какое море? Это же туман!

– Ну, Москва, ну, дикость! Туман-то он от чего бывает? От моря, вестимо! Где море, там и туман.

Наблюдать море, представленное перед нами туманом, мне совсем не хотелось, болтать с «бортмешком» – тоже, и я незаметно задремал под покачивание фюзеляжа и рёв двигателей.

В cледующий раз я открыл глаза, когда вертолёт ощутимо качнуло.

Я выглянул в окно и не поверил своим глазам – прямо под брюхом машины, буквально в десяти метрах промелькнула вершина горы – серый развал гигантских камней, торчащие тут и там кусты какой-то сосны – и эта вершина сразу же оборвалась гигантской каменной стеной, уходившей вниз на несколько сотен метров. Там, в конце обрыва, зияла небольшая лужайка и блестели на солнце, как капли ртути, несколько озёр. Я не успел сосредоточиться на этом, совершенно невероятном зрелище, как в иллюминатор вновь полез каменный склон следующей горы, весь сплошняком покрытый всё той же кустарниковой сосной, как папаха – каракулем. Ближе к вершине зелёный каракуль стал разбегаться, освобождая место серым камням, а затем, когда вершина очередной горы снова оказалась в считанных метрах под нами, она оборвалась вниз таким же кольцевым обрывом с сияющими внизу озёрами.

Я глядел в иллюминатор, и меня не покидало странное чувство нереальности – будто мир, который я привык наблюдать в «Клубе кинопутешествий» или «Дискавери», вдруг выплеснулся из экрана телевизора и поместил меня в свои объятия. Всё вокруг выглядело титаническим настолько, что вертолёт, когда-то казавшийся мне гигантским и ни на что не годным сооружением, показался мне утлой скорлупкой, несущейся над волнами этого застывшего бушующего каменного моря.

– Это Прибрежный хребет, – проорал мне на ухо «бортмешок». – По-нашему – просто Хребет. – И я даже сквозь грохот разваливающейся на куски машины понял, что это слово произнесено с большой буквы. – Скоро Орхоян, садимся.

И я увидал совсем рядом, за изломанными горными цепями на фоне синего блёклого неба полосу серой тяжёлой воды. Даже отсюда, из жаркого чрева машины, созданной людьми, ощущался её холод.

– А это – Охотское море, – сказал бортмеханик. – Знаешь, что у нас говорят, – в жизни тот горя не видал, кто по Охотскому морю не ходил! Вон он – Орхоян-то!

Вертолёт наклонился в развороте, и я увидел серую полосу каменистого берега, отделённую от столь же густо-серой воды белой пеной прибоя, и стену отвесных скал, нависших над бескрайним морем, будто отгораживающих от его вторжения материк. И под самыми скалами, на небольшом мысу – высыпанную каким-то гигантом горсть спичечных коробков, случайно вставших на разные грани.

Орхоян.

Как я когда-то прочёл в одной книге, «рейс ваш закончился не на той планете, на которой начался». Истинную правду писал человек!

Орхоян

Вертолёт вышел на посёлок со стороны моря и направился прямо на скальную стену так, как будто он собирался её таранить. Но в какой-то момент он начал двигаться всё медленнее и медленнее, постоянно снижаясь, и в конце концов завис над каким-то галечным пятаком. Вокруг бушевала поднятая винтом песчаная буря, бортмеханик отодвинул в сторону дверь и вытолкнул наружу лестницу.

– Прыгай! – заорал он, выталкивая меня из вертолёта.

– А деньги? – вяло сопротивлялся я, помня, что за доставку с меня обещали взять триста долларов.

– Какие деньги? Здесь Север, если ты людям глянулся – они и без денег всё сделают. А если нет – то и за деньги хрен что получишь, – проорал он мне в ухо последнее нравоучение. Следом за мной на песок полетел мой рюкзак, но ящик с водкой Петров бережно подал мне на руки.

– Не ссы! Жив останешься, заплатишь. – Он махнул рукой, лестница будто сама втянулась внутрь, дверь с лязгом захлопнулась возле моей головы, и вертолёт, грузно качнувшись, ушёл в небо. Про икру они, наверно, вспомнят километров через двести…

Я остался стоять на площадке. Песок, поднятый вертолётом, медленно оседал вокруг, и сквозь это песчаное облако постепенно, как отпечаток на фотобумаге в лаборатории, прорисовывалась окружающая действительность.

Действительность эта была весьма непрезентабельна. Первыми из жёлтого дыма выступили какие-то поваленные, будто в результате атомного взрыва, металлические конструкции, затем проступили очертания нескольких длинных бараков, побелённых, наверное, ещё при советской власти, а чуть попозже, когда ледяной бриз понёс остатки взвешенного в воздухе песка прямо на селение, я разглядел несколько блочных трёхэтажных домов и трубу кочегарки.

Возле поваленных металлоконструкций стояли люди, человек около десяти–двенадцати. Были они смуглые, с плоскими тёмно-коричневыми узкоглазыми лицами, морщинистыми даже у детей.

– Мужика какого-то привезли, – сказала какая-то тётка Охотскому морю, и вся группа дружно захихикала.

Я подумал, что если бы вот так из вертолёта выбросили с рюкзаком и водкой женщину, это было бы действительно менее забавно.

Один из двух мужичков среди этой маленькой толпы, полутора метров ростом, скособоченный и дёргающийся, вдруг выступил вперёд и взял меня за руку.

– Ты, эта… Водки дай! – просипел он, и я с ужасом увидел, что вместо восьми передних зубов у него торчат голые чёрные дёсны.

В это же время одна из бабок (возраст этих женщин я определял с трудом – по европейским меркам, я дал бы им от тридцати пяти до пятидесяти) обошла меня вокруг и неожиданно, как кобра, сделала резкий выпад к ящику.

Тут-то меня и осенило – водка!

Положение моё было довольно плачевно. На меня наседала толпа алчущих водки аборигенов.

– А ну, пошла вон отсюда. – Во мне взыграл инстинкт мелкого собственника. Я схватил рюкзак и водрузил его на ящик.

Со стороны посёлка подъехал мотоцикл. С облегчением я увидел за его рулём милиционера. Он соскочил с седла и направился к нам. Милиционер был здоровенный, наверное, двухметрового роста, и все его торчащие из-под формы части тела были покрыты короткой рыжей шерстью, как у орангутанга. Милиционер, оказавшийся при ближайшем рассмотрении майором, спокойно подошёл к ним и резко, без размаха, ударил беззубого кулаком в лицо. Тот упал и пополз в сторону.

Люди бросились врассыпную, мелко семеня и пыля ногами. Я для себя отметил, что все они были обуты в резиновые сапоги самого разного фасона и размера – что выглядело диковато, учитывая, что грунт здесь очень живо напоминал Сахару. Так я её, по крайней мере, представлял.

Разогнав мятежную толпу аборигенов, милиционер соблаговолил обратить своё всемилостивейшее внимание на мою убогую персону.

– Так, – он окинул меня тренированным взглядом сперва сверху донизу, а затем – снизу доверху. – Почту привёз?

– Какую почту? – проблеял я. – Я, эта… Экспедиция…

– Экспедиция, – подозрительно поглядел на меня милиционер, на этот раз по-римски прямо. – Документы!

Я послушно протянул ему паспорт.

– Тьфу на тебя! Ты что мне суёшь? Ах, паспорт? Я же сказал – документы! Ах, какие документы?! Разрешение на въезд в СЭЗО! Какое СЭЗО?! Свободную Экономическую Зону Орхоян! Откуда взялась?! Постановлением Думы муниципального образования посёлка Орхоян номер сто четырнадцать от седьмого октября тыща девятьсот девяносто четвёртого года! К кому приехал? К какому Зимгаевскому?! – В этих фразах совершенно отчётливо прозвучала, как ни странно, совершенно московская сентенция «Понаехали тут…» – Ах, к Зиму? Экспедиция? – В этом месте пафос борца с заезжей преступностью стал заметно снижаться. – Из Москвы? Так бы сразу и сказал! А то стоите тут, ждёте, пока ламуты обберут! Кто? Да ламуты это поселковые! Твари конченые! Работать не могут и не хотят, вечно толкутся у пристани и взлётки! Да что вы тут стоите, пылища-то какая! Поехали! Куда поехали? Да вы же к Зиму? К нему и поедем.

Посёлок Орхоян (раньше он звался посёлком городского типа, имевшим в советском новоязе когтистую аббревиатуру – п. г. т.) стоял на побережье Охотского моря уже более трёхсот лет. В принципе, Орхоян, так же, как Охотск, Тауйск и Гижига, были острогами (в смысле – крепостцами, а не тюрьмами), с которых шла колонизация берега Охотского моря. Но на берегу Охотского моря колонизировать было особенно нечего, те оленеводческие племена, кочевавшие по этой горной и совершенно бесплодной стране, номинально признали власть русского царя, брать с них было совершенно нечего, и вся эта система пограничных фортов постепенно пришла в упадок. Гарнизоны оттуда убрала ещё мудрая немка Екатерина II, но вокруг каждого солдатского поселения остался посёлок-охвостье – брошенные туземные бабы, их выросшие дети с уже собственными малыми детьми – и всё это уже привыкшее к русскому укладу, русской пище и русскому образу жизни на окраине страны, про которую они не имели, в большинстве своём, даже смутного представления. В таком посёлке непременно заводились батюшка, несколько русских промышленников, торговец или два. Зимой к нему подкочёвывали стада оленных людей и была ярмарка. На ярмарку приезжал урядник.

Так эти посёлки просуществовали до сороковых годов двадцатого столетия, пока сюда не добралась индустриализация и коллективизация. Она, правда, выразилась тут в постройке многочисленных рыбзаводов на побережье и образовании колхозов из кочевых ламутских племён, но этого оказалось достаточно. Дальнейшая история Орхояна была уже долгой дорогой вниз – от оленеводческого колхоза «Путь Ильича» к совхозу с тем же названием, потом от оленеводческого совхоза отпочковался рыболовецкий, и в итоге, после тяжёлого и никому из посельчан особенно не понятного лихолетья 1990–1994 годов, здесь и образовалось СЭЗО – Свободная Экономическая Зона Орхоян.

– Бред, – недоверчиво сказал я, когда услышал эту историю от Алекса Зимгаевского, он же – Зим.

– Конечно, бред, – согласился Зим. – Но суть его в том, что здесь его никто за бред не считает. Потому на этом конкретном месте земного шара это бредом и не является.

Алекс Зимгаевский

Таратайка начальника орхоянской милиции (а милиция в Орхояне состояла отнюдь не из одного начальника – Орхоян был райцентром, и в нём на шестьсот душ населения было десять сотрудников милиции с тем самым майором во главе) дотрясла меня до небольшого, сложенного из бруса домика-пятистенки. Вокруг домика не было привычного русского штакетника, а пресловутые «шесть соток» обозначались шеренгой высоких камней, выложенных дольменами. Точно так же – шеренгами камней – была обозначена дорожка к крыльцу. Ещё дом выделялся тёмно-коричневыми деревянными стенами на фоне поголовно оштукатуренных и выбеленных хат.

Майор заботливо вынес из коляски ящик водки и поставил его на крыльцо.

– Надо будет – звоните! Телефон 02, фамилия моя Михеев, а зовут Гоминданом, – отрекомендовавшись столь неожиданным образом, орангутангообразный мент-майор откозырял и уехал на своём драндулете. Я шагнул в сени.

– Вы проходите, – хозяин дома шагнул из комнаты, проявившись силуэтом в освещённом дверном проёме. Был он немного ниже меня, худощав, но широкоплеч. Волосы на голове были стрижены ёжиком, но не тем идиотским ёжиком с плоской верхушкой («голова под кружку пива»), как это было принято у полубандитского бомонда больших городов России, а старинным ёжиком-«бокс». Физиономия у него кривилась в прилипшей навеки иронической усмешке университетского всезнайки, не вязавшейся с обликом полярного супермена.

– Думал я, что вы завтра прилетите. Николаевцы, видимо, рейс перенесли, – проговорил он с едва заметной иронией. – Где тут ваша водка, давайте её в кладовую.

Я уже понял, что водка в Орхояне, наряду с тривиальным предназначением быть жидкостью для опьянения, имеет ещё некий высший сакральный смысл. И подумалось мне, что вот он наконец-то, тот человек, который мне скажет, зачем эта водка и подробно объяснит её роль в древней орхоянской культуре. И я безропотно понёс её в кладовую.

– Куда всю-то понёс, – хмыкнул хозяин весело из-за моего плеча. – Бутылку-то оставь. Мы её щас пить будем.

– Ну слава Богу, – вздохнул я. – Я уже решил, что здесь на неё молятся.

– Молиться не молятся, – хмыкнул хозяин, – но сухой закон имеется. И, должен сказать, это не самый плохой закон, который здесь есть. Ну, будем знакомы – Алекс Зимгаевский. Для всех – Зим.

Алекс Зимгаевский, он же – Зим, стоял передо мной в широких семейных трусах, сшитых из мягкой байки. Человек он был как человек, даже с небольшим жирком на пояснице. Странная вещь, но самыми незапоминающимися деталями лица были его глаза. Глаза эти были тёмно-карие, почти чёрные, без белков. Они не светились маслянистой жизнерадостностью глаз кавказского человека, в них не было потаённой хитринки глаз азиата или цыгана, и уж тем более в них не было вековечной грусти еврейского народа. Эти глаза отгораживали своего владельца от окружающего его мира надёжнее любого железного занавеса. Их взгляд не означал ничего – настолько ничего, насколько может означать взгляд живого существа. Так смотрит на вас змея или гигантская ящерица, и вам непонятно – то ли она рассматривает, какого цвета на вас сегодня рубашка, то ли вглядывается в горизонт над вашей головой или оценивает ваш рост и вес, примериваясь проглотить вас целиком.

– Ну, давайте сюда вашу водку, – нетерпеливо сказал он. – Мне Ухонин сказал, что вы расскажете мне совершенно невероятную историю.

– Ну, историю-то я вам расскажу, – почему-то мне показалось, что никакими историями этого человека не удивишь. – А её невероятность вы оцените сами.

– Думаете, меня никакими историями не удивишь? – Зим иронически поиграл желваками на скулах – это движение у него обозначало улыбку. – Да, мне пришлось послушать историй. И даже поучаствовать в некоторых. Но тем не менее попробуйте…

Алекс Зимгаевский, он же – Зим

Слушая этого приезжего из Москвы чудика, я всё не мог надивиться – и где это Ухонин таких берёт? Но тем не менее что-то в нём было. Не просто сидел себе за столом евроофиса и строил планы внезапного обогащения и захвата мирового господства, а нате вам – пролетел через всю страну и добрался до Орхояна. А в наше время добраться самостоятельно до Орхояна, даже с подсказками знающих людей, кое-чего да стоило. И план его был отнюдь не тривиальный, но гораздо менее фантастический, чем казалось ему же самому в Москве. Мы обговорили с ним финансовые условия сотрудничества – молодчина, он оказался к ним готов; к тому же Ух провёл с ним предварительную подготовку.

– Ладно, прежде чем мы с тобой выпьем, нам надо поглядеть карту. Естественно, когда здесь эти геодезисты работали, меня тут и в проекте не было. Но базу, про которую говорил этот ваш погибший по недоразумению товарищ, я знаю. Вернее, что осталось там от базы. Пока будем готовиться к вашему мероприятию, поживёшь у меня. Вот здесь – в холле. И чисто, и тепло.

Я разложил на полу карту трёхкилометрового масштаба.

– Итак – вот долина Слепагая. Вот, насколько ваш друг помнил, приметная поляна с бочками, где они стали терять видимость. Вот тут у них было два варианта свернуть не к базе… Кстати, на старой геодезической базе три года назад ламуты стояли, стойбище Тяньги. Вот бы их поспрашивать…

– А кто такие ламуты? – задал Виктор вполне закономерный вопрос.

– Это море раньше называлось не Охотским, а Ламским, – решил я провести неизбежный в этой ситуации ликбез. – Когда сюда пришли казаки, в начале семнадцатого столетия, то так его назвали. А народы, которые здесь жили, были оленеводами, рыбаками и охотниками. И по имени моря прозвали их казаки ламутами. Дальше, правда, получилось смешно. Были они ламутами без малого триста лет, а когда им решили при советской власти вернуть их самоназвание – эвены-орочоны, – то сами они себя стали везде писать в документах эвенами, а звать сами же себя продолжали ламутами.

– А те, которые меня на полосе ограбить хотели…

– Да кто там тебя ограбить хотел! Они же как дети – любопытные страшно. Событий здесь практически нет никаких, новых людей тоже немного, а тут – раз – вертолёт ниоткуда, и мужика в невиданном прикиде высаживает. Вот свезло так свезло… А когда они водку увидели, тут у них крышу и подорвало…

– А с чего у вас тут сухой закон? – вполне законно поинтересовался Виктор. – Или племянник Егора Кузьмича Лигачёва у вас поссоветом заведует?

– Сухой закон, – эту тему надлежало довести до Виктора со всей серьёзностью, и я не пожалел времени на её развитие, – мы ввели все вместе. И по моей инициативе, между прочим. Ситуация здесь такая. Аборигены – они ведь по сути несчастные люди. В их организме отсутствует фермент алкогольдегидрогеназа, который у нас, белых людей, отвечает за расщепление алкоголя в крови. Поэтому валит их с ног даже крохотная доза выпивки. И они не столько пьянеют, сколько дуреют. И башню у них от этого рвёт не по-детски. Здесь раньше был совхоз – оленеводческий. Кто из ламутов при стадах жил – так при оленях и остался. А те, кто оленей потерял или пропил, или раньше при рыбодобыче кормился, остались в посёлке. Их здесь человек двести пятьдесят – почти половина. И пить для них, считай, гибель. Они дуреют, режут друг друга, замерзают по зиме, тонут в море. Ну, мы тут сделали общий сход и ввели сухой закон. Никакой централизованной торговли спиртным. И безо всякого племянника Лигачёва. Кроме того, что отдельные граждане привозят для собственного потребления. Ну, как ты, например. Проблема лишь в том, что люди, испытывающие такую сильную алкогольную зависимость, совершенно дуреют не только от одного запаха водки, но даже и от её вида – вот как там, на площадке.

– Ну и до хрена же всего ты о них знаешь, – хмыкнул Витька, ещё не подозревая, как я его сейчас огорошу.

– А мне по специальности так было положено – знать понемногу обо всём и ничего о чём-то конкретно. Я вообще-то журфак МГУ заканчивал…

Командир и владелец вертолёта «Ми-8» Константин Зайцев, он же – Заяц

– Пускаться в такое дорогое мероприятие, как поиски самолёта, нет смысла без каких-нибудь механических людей, – поделился утром Зим. – Вот посмотри – мы находим этот ероплан, далее – нам надо возвращаться назад и искать каких-нибудь авиамонтажников по всему миру. Связь здесь – ты сам знаешь какая. Этих твоих монтёров надо будет привезти в Орхоян, что тоже отдельное мероприятие, и вывезти их к месту падения самолёта. Сейчас у нас худо-бедно – конец июня. А в начале сентября здесь уже белые мухи полетят. Особенно в горах, где этот ероплан, возможно, и лежит.

– Угу. Я уже обратил внимание, что в ваших местах принято подбадривать себя всякими страшными байками. Какие ваши доказательства… То есть предложения?

– Первое. Посоветоваться с Зайцем. Он командир единственного здесь полуподпольного вертолёта.

Как летающий по определению девайс вроде вертолёта может быть подпольным, я представлял плохо, но на всякий случай кивнул.

– А как же идея Уха, чтобы никто вообще не знал, что мы делаем и ищем?

– Идея Уха хороша, но она хороша только до Орхояна. Ты даже не представляешь, какие толки ты пробудил здесь своим появлением. Ты пойми – в посёлке шестьсот человек, и появляется шестьсот первый, ведущий себя таинственным образом и странным образом молчащий о целях приезда. Тут тебя никакой авторитет не спасёт, и третью ночь ты будешь ночевать у Гоминдана в кутузке. Как бразильский шпиён. Или, скажем гвинея-бисауский. Поэтому сейчас ты пьёшь чай и идёшь в поссовет отмечать командировку и отвечать на вопросы Лидии Михайловны, секретарши, – тётки толстой и добродушной. Говори всё как есть. То есть, ври напропалую. Что ты компьютерщик из Москвы, что у тебя там высокая степень и ты сетями занимаешься электронными – тоже скажи на всякий случай. Она не поймёт этого ни хрена, но и ладно. Самое главное, что надо, чтобы она решила, что ты – государев человек. Что у тебя пайцза какая-то есть от нашего госаппарата.

– Да где же я возьму её, пайцзу эту?

– А командировка, оболтус, у тебя – она откуда? Из московского НИИ, напоминаю тебе, если забыл. Твоя задача – эту командировку снабдить такой легендой, чтобы правое полушарие у Лидии обернулось вокруг левого. Ферштейн? В принципе, раньше здесь стояла станция тропосферной связи, поэтому, если ты скажешь, что её собираются реанимировать, то это будет всем понятно и очевидно.

– Угу, – сказал я, пытаясь собрать в кучку расползающиеся мысли. – А как это стыкуется с тем, что мы расскажем подпольщицкому вертолётчику?

– Подпольщицкому вертолётчику придётся рассказать всё по очень простой причине – без него у нас ни хрена не получится. Но здесь как раз можешь не беспокоиться – вертолётчик в Орхояне – как адвокат мафии. Здесь по осени он возит икру со всех браконьерских рыбалок побережья. И жив только тем, что молчит. К пожизненному молчанию приговорён человек. Он беззакония видел, может, больше, чем Генеральный прокурор Российской Федерации. Здесь закона вообще никакого нет – писаного, я имею в виду. Законы здесь люди устанавливают для себя сами. Кто послабее – только для себя, кто посильнее – и для других. Кроме того, Заяц – так зовут его здесь – всё-таки специалист в авиатехнике, и вертолёт свой он поднимал из какого-то хлама своими руками. Он, по крайней мере, скажет нам, что от ероплана надо откручивать и в каком порядке.

– А механик у него есть?

– Формально «бортмешок» у него имеется. Но «бортмешку» этому Заяц, думаю, только дверь в вертолёте открывать-закрывать разрешает. Ну и с мешком по людям ходить, добро собирать, мясо рубить, рыбу складывать. В вертолёте своём Заяц всё делает сам.

После обильного чаепития Зим выкатил из пристроенного сарая мотоцикл с коляской – родной брат того, на котором меня подвозил мент-майор, – и мы покатили на площадку Зайца.

Подпольный вертолёт Орхояна выглядел на первый взгляд даже получше, чем то разлапистое оранжевое мега-насекомое, на котором меня сюда доставили. Несмотря на то, что принадлежал он к тому же семейству вертолётов «Ми-8». Был он выкрашен в красивый серебристый цвет, и на нём не было абсолютно никаких следов копоти. Рядом с вертолётом стоял опрятный белый домик командира, маленький, будто только что перенесённый из украинских сказок. Над вертолётом возвышалась скальная стена Хребта, и машина была вполне соразмерна этому ландшафту – пусть даже не габаритами (хотя габариты продолжали меня удивлять), а излучаемой ею аурой какой-то рукотворной мощи, способной преодолевать пространство и время.

Так вот, вертолёт и горы соответствовали друг другу, а домик – нет.

Дверь домика отворилась, и оттуда выкатился круглый очкастый добродушный человечек, совершенно интеллигентного обличья, похожий на огрузневшего низенького доцента филфака, а отнюдь не на сталинского сокола. Прямо так, по-домашнему, в тапках, он пошёл к вертолёту, где Зим остановил свой мотоцикл.

– Здорово, Зим! – сердечно поздоровался «доцент» с Алексом. – Что, клиентура приехала?

– Можно сказать и так, – хмыкнул Зим. – А ты всё машину красишь? Она у тебя только на краске, видать, и держится.

– Не токмо на краске, – обиженно дёрнул головой «доцент», – а ещё на проволочках, тряпочках и верёвочках. Девочке сорок четыре года всего. Вот станет «ягодка опять» – будет на краске держаться. Ну, пошли домой, разговаривать.

И «доцент» решительно пошёл к вертолёту, который, судя по всему, и был его настоящим домом.

Через три минуты общения владелец подпольного вертолёта сообразил всё:

– Значит, вы хотите вывезти этот самолёт сюда. Без меня вам, понятное дело, не обойтись. Ну а тут уже я бы его на какую-нибудь баржу перегрузил. Которая в Николаевск обратно пойдёт. Кстати, если вы его буржуинам собираетесь толкнуть, то его прямо в море можно с баржи на корабль перегрузить.

– Ага. Я тоже об этом подумал, – кивнул Зим. – Ни таможни, ни налогов.

«Ух ты, как. А мне ведь вчера ты об этом не сказал».

Зим вновь будто прочитал мои мысли:

– Ты просто не привык к здешней жизни. Ни одна импортная лодка, ни один иностранный мотор здесь, в Орхояне, никогда не проходили ни одной таможни. Все они сгружены в море с корабля на корабль, за пределами двенадцатимильной зоны.

– А погранцы?

– Что – погранцы? Тебя встретил Гоминдан – вот это и есть наши погранцы. Основная задача наших погранцов – это чтобы сюда не попал кто ненужный с материка – журналюга, к примеру, или ещё кобра какая.

– А вы точно знаете, что он лежит здесь, на Хребте? – внимательно поглядел на меня «доцент».

– Совершенно точно. Причём в радиусе десяти километров, как мы вчера установили, – ответил вместо меня Зим.

– За бочкой пенного установили, – в устах «доцента» это не выглядело укоризной. – Место-то на карте ткните?

На полу вертолёта мигом появились три карты – последние кроки, нарисованные Сабуровым, карта Зима и карта «доцента».

– Стало быть, здесь – на узле Обручева, – забубнили в голос Зим с Зайцем, принимаясь водить по карте: один – линейкой, а другой – длинным пальцем. – Место хреновое, высоты… Цирк, распадочков уходит, как пальцев… Во геодезисты мудаки, надо же в такую дыру упереться – наверное, с бодуна были, как мы сегодня… Да, здесь, конечно, в каньонах, авиакрыло могло завалиться, хрен кто нашёл бы… Лететь здесь придётся очень осторожно, особенно подходы корявые – гляди, ущелье какое мерзкое, и высо́ты около пятисот метров. Мне выше шестисот на моём вертоплане подыматься очень нежелательно. А тут встречные ветра, как шибанёт об стенку…

Что меня поразило, так это то, что Зим разговаривает с пилотом почти на равных – он так же уверенно оперировал всякими авиационными понятиями, как «тангаж», «шаг лопастей», «расчётная дальность» и так далее. И в который раз за эти два дня я подумал – а кто был Александр Зимгаевский в прошлой жизни?

– Тут есть ещё одна проблема, – искоса поглядел Зим на «доцента». – Ребята, сам понимаешь, москвичи, они Орхоян только на карте видели.

– Ну а тот, который самолёт нашёл, он, что, им ничего не рассказал?

– Тот был в Орхояне чуть не в шестидесятые годы. Про нынешний Орхоян он знать ничего не знает. Ребята хотят ведь как – найти самолёт, описать его, сделать фотографии, а затем отправиться по всему миру в поисках механиков, которые его на части разберут, перед тем как вывезти. Я прикидываю – на то, чтобы этих механиков найти, да привезти сюда, как минимум месяц уйдёт. Закинуть их в тайгу, да ещё поглядишь, какие они в тайге механики будут…

– Ты что-то имеешь в виду? – сощурился Заяц.

– Я тебя имею в виду. Ты без малого десять лет летаешь на своём «воздушном голландце». Сейчас в работе простой, ты мог бы этим делом сам и заняться… Впрочем, я ведь от себя это говорю, товарищи могут иначе решить…

Зим говорил совершенно уверенно, он уже распоряжался процессом, и видно было, что привык он действовать так, а не иначе. Пока меня всё это устраивало, и я не собирался пытаться жёстко руководить этой запорожской вольницей. Тем более что эти двое, несмотря на видимую разницу, были одного поля ягоды и таких руководителей, как я, привыкли, не задумываясь, выкидывать за борт.

– Я, конечно, позвоню сегодня вечером в Москву, – попытался вставить я, но тут Заяц решил взять реванш за молчание.

– Не, сам я не могу. Сейчас пойдут заброски бригад по побережью. Но тут такой пасьянс складывается – в точности в вашу пользу. Пять дней назад сюда траулер принесло – «Директор Быкадоров». Отстаивался на рейде, несколько моторов нам продал. Там у него что-то с командой случилось, они пять человек на берег списали и здесь, в Орхояне, высадили. С билетами до Хабаровска.

– Как «рыбака» зовут? «Директор Быкадоров»? Чуть ли не Лой Быканахов, хм-м… А кто кэпом на нём?

– Ничего не знаю, кроме одного…

– То, что он – садист? И я о том же. Надо же – списать народ на берег в Орхояне… Они здесь до сентября могут застрять.

– Да я не о том. Они здесь узнали, что есть вертолёт…

– И попытались его захватить? Понятно, чего этот Лой Быканахов от них избавился. Только ему надо было их на остров Ионы[3] высадить.

– Да заткнись, трепло. Нет. Двое подходили ко мне, спрашивали – не нужны ли механики. Они раньше на плавбазе авиамеханиками работали. С «Ми-2» и с «Ми-8». Ты бы их нашёл, подогнал ко мне, я с ними поболтаю… Попробую определить, годятся ли они для такой работы. Кстати, вы знаете, что это за самолёт-то? – «Доцент» поднял на меня круглые, как у Леннона, стёкла очков.

Я полез в портфель за бумагами. Технологические схемы «Invader FA-26 C Strato Scout» были у меня с собой, так же, как и его важнейшие характеристики.

– Угу, – углубился в чтение «доцент». – Ничего себе птичка. Масса пустого – десять тонн. Размах крыла – двадцать два метра. Видимо, пытался уйти на берег моря через эти распадки и дотянуть до Умикана. Умикан тогда уже был на свете, и взлётная полоса там достаточная… Не вписался в долину. Но двоих вам, наверное, хватит. Самолёт – он ведь вам не автомашина. У него масса распределена по объёму так, чтобы удельный вес был как можно меньше. Поэтому ворочать там все эти железки будет не очень сложно. Главная проблема – это фюзеляж. Если его удастся облегчить до трёх тонн, то я его вывезу на берег моря – здесь до него всего пятнадцать кэмэ – и поставлю прямо на баржу, которую надо подогнать к условленному времени…

– В общем, так, Москва. – У Зима была манера улыбаться одной нижней половиной лица, глаза же его не выражали ничего. – Ты договаривайся с твоим компаньоном и Ухом. А мы сейчас попробуем посчитать, сколько всё это дело выйдет в деньгах…

– Да куда вы спешите… – протянул «доцент», у которого была фамилия Зайцев, и коего в глаза так прямо Зайцем и звали. – Давай за знакомство, что ли. Никуда эти ваши матросы-бичи не денутся, пока всех твоих ламуток не отдерут.

– Ламутки не мои, – возразил Зим, доставая бутылку «Страдивари», – они общие. Гляди, какую водку этот пижон привёз.

– Чего пижон, – укоризненно покачал головой Заяц, разливая по первой. – Водка хорошая, только вот назвали её как-то… Страдивари же скрипки делал, водку, мне кажется, не гнал. Если на том свете узнал, что его именем водку в России, через триста лет после смерти, назовут, то, наверное, в гробу перевернулся.

– Ага, – сказал грубый Зим, – если бы все, чьим именем в нашей стране последние десять лет водку назвали, в гробу переворачивались, то кладбища ворошились бы, как муравейники. А как тебе его байка?

– Байка как байка, – равнодушно заметил Заяц, – искали у нас самолёты, и даже вывозили. Ну, не у нас, в смысле, а в Хохотске. Нет, два года назад к тебе интереснее народ приезжал, который искал развалины египетского храма и ламутских шаманов. Храма они, естественно, не нашли, а шаманом мы, чтобы народ не разочаровывать, Сеньку Дьячкова нарядили, и он тут в бубны им за стакан бил чуть не неделю. А так как пьян он был всё это время почти до беспамятства, и разговаривать не мог, решили они, что коснулись древних тайн и нерассказываемого знания, и уехали вполне так себе довольные. Здесь, – оборотился Заяц на меня, – ты чудиками нас не удивишь. Здесь мы сами чудики. А какие чудики сюда в поисках приключений забираются, таких даже Жванецкий не придумает. Помнишь, был здесь буддист, искал место слияния… Чего там слияния, в общем?

– Совпадения геофизически активных зон с выбросом трансцендентальной энергии планеты в пространство, – буднично проговорил Зим, и я насторожился. Года три назад я встречался с одной эзотерической экзальтированной особой. Слова были совершенно из её лексикона, но я, несмотря на роман полугодичной продолжительности, так и не смог использовать его в быту. А Зим – мог.

– Ни хрена ему эти зоны не помогли, – хмыкнул Заяц, глотая вторую порцию, – как бравому солдату Швейку комиссия. Что там с ним было – замёрз в избушке?

– Нет, замёрз в избушке не буддист. Это был Настройщик Мира, Игрок на скрипках бытия. Медитировал без печки в верховьях Слепагая в ноябре. Его Мишка Попов, идиот, взял с собой, за зимушками[4] присматривать. Оставил на неделю одного, приходит – а он сидит весь в инее и смотрит на огарок свечи на столе. Судя по всему, дней пять уже сидит. Так его, будто статую, в позе лотоса, в вертолёт и погрузили. А Гоминдан, балбес, стал ему ногу распрямлять, она и отломилась, будто стеклянная. Вишь ли, так труп в мешок не лезет, в позе лотоса.

– А с буддистом что было?

– А, с этим… который наложения зон искал… с ним проще всего. Его медведь схавал, тоже ближе к осени. Помнишь, мы ещё за его ногами летали…

– Ногами, – повторил я. Пить водку уже совсем не хотелось.

– Ну да. Ноги в кроссовках. Больше и не осталось ничего.

– Нет, не терпит у нас земля придурошных, – произнёс Заяц после четвёртой.

– Ну как не терпит, – снова усмехнулся Зим своей серьёзной несмешной улыбкой, – вот нас с тобой возьми. Не терпит она только малахольных. Но это я давно для себя понял – все эти буддисты и настройщики мира только там себя хорошо чувствуют, где трава растёт.

Хиро Морити, аспирант Технологического колледжа, Аризона, США

Здание Aircombat International Society располагалось в бывшем цехе по разборке автомобилей, который не очень наблюдательные люди вполне могли принять за авиационный ангар. Хиро сразу отметил это обстоятельство, прежде чем заходить внутрь с тем делом, которое поручил ему Такаси-сан.

На первый взгляд дело было простейшим. Необходимо было представиться студентом с Тайваня, человеком, который пишет курсовую работу об истории американской бомбардировочной авиации. Профессора вполне удовлетворят сведения, почерпнутые из литературы и интернета, но Чен (такое имя взял Хиро на этот раз) хочет подойти к заданию неформально. Поэтому он выбрал известных знатоков авиационной истории, с которыми решил посоветоваться.

Хиро наблюдал за ангаром со стоянки для автомобилей около минуты – не больше. Этого времени ему хватило для того, чтобы с помощью цифрового фотоаппарата Canon PowerShot сфотографировать все шесть стоящих рядом машин, с номерами и в нескольких ракурсах, поставить точку на GPS-приёмнике, теперь он будет с точностью до десяти метров знать, где на поверхности земли находится этот офис, неизвестно зачем потребовавшийся его службе. Также он заметил, что стоянка машин была недавно прибрана и на ней установлены новые мусорные баки, которые ещё никто не успел заляпать рекламой. Затем он сменил в аппарате флэш-карту и установил камеру в режим диктофона. Теперь у него будет возможность записывать беседу в течение трёх часов, и все окружающие не будут об этом подозревать – потому что для них он будет типичным китайским студентом с фотоаппаратом на шее. Причём эта функция не была специальным шпионским приспособлением, разработанным специалистами JETRO – нет, такими фотоаппараты PowerShot изготавливались изначально – для того, чтобы закрыть максимальный спектр потребностей потребителя. Другое дело, что большинству была интересна только возможность делать аппаратом картинки.

Заходя в офис, он столкнулся со здоровенным детиной в коричневой джинсовой паре, ковбойских сапогах и шляпе. Детина игриво подмигнул Хиро.

«Ещё один ряженый», – подумал Хиро, который, зайдя в офис, мгновенно перевоплотился в Чена – студента из Китая.

Чен был бы немало удивлён, узнав, насколько он попал в точку – уроженец Мэна, Саймон Слаутер предпочитал выглядеть на людях по-техасски. Это было деталью его профессиональной мимикрии – почему-то большая часть американцев считала техасцев более простодушными и открытыми, чем они сами. В принципе, эталоном простоты считались парни из Айовы и Северной Дакоты, но как выглядеть по-дакотски, Саймон не знал – перья на себя надевать, что ли? А вот техасцы имели хорошо выраженные внешние признаки, и подражать им было легко и полезно.

Чен быстро и просто изложил свою легенду волосатому толстопузу, который демонстративно чавкал чизбургером, всем своим видом давая понять маленькому жёлтому ублюдку, что тот отрывает его от по-настоящему важных дел. Затем взял несколько авиационных проспектов, которыми одарила его такая же неопрятная толстая тётка.

– Но, мэм, – Хиро приступил собственно к делу, – все эти сведения так легко доступны, о да, теперь каждый может их прочитать где угодно! А есть ли у вашей организации архив, о да, я могу поработать прямо здесь, но мне интересны вещи, о которых мало кто знает, профессору Берлингтону всё это страшно понравится!

– Архив? – тётка презрительно поджала губы. – Вы что, думаете, мы пустим вас в наш архив?

– Архив! – взревел пузан, доевший бутерброд и протянувший лапу за «кока-колой». – У нас нет архива! Весь архив здесь! – И он постучал себя по щеке, видимо, приняв её за висок. – Скажи мне, что тебя интересует, и Грэгг Смизерс тебе расскажет всё, что он знает по этому поводу, а то, что он знает, не знают даже преподаватели истории в военно-воздушном училище!

И Хиро-Чен начал слушать. Через десять минут лекции он выключил диктофон, поняв, что абсолютно ничего нового он не почерпнёт ни для себя, ни для JETRO, ни для Японии. Всё, о чём говорил Грэгг Смизерс, было интересно лишь самому Грэггу Смизерсу. Чен просто оглядывался вокруг и делал выводы.

На сорок восьмой минуте монолога из задней комнаты вышел ещё один человек. В отличие от Смизерса и «мэм», он выглядел вполне опрятно, и даже не брезговал каким-то парфюмом. Он был русоволос, подтянут, носил чистую глаженую рубашку.

– Что, ещё один неофит, Грэгг?

– Да нет, к сожалению, Макс, – проревел Грэгг. По ходу рассказа его голосище набирал мощь, и стены ангара уже начинали вибрировать. Хиро-Чен предположил, что к концу спича проклятое сооружение упадёт и придавит к чёртовой матери его дегенеративных обитателей. Макс вышел на улицу и закурил. Грэгг – воплощение всех пороков, которые могут придумать себе американцы: противник спорта, аполитичный декламатор, пожиратель холестерина… Но не курит. Макс – курит. Очень нетипично для современного американца.

– Да, Макс… Парень пишет курсовую о наших бомбардировщиках, которые в войну равняли его Формозу с землёй. Твоим маме и папе тогда здорово повезло, верно, Чен? Война не выбирает ни правых, ни виноватых!

– У меня не было тогда ни мамы, ни папы. Они ещё не родились. («А если бы родились, то были не на Формозе», – ехидно подумал Хиро.)

– С твоими лекциями он станет доктором, – произнёс Макс со смешком, и Чен вновь включил диктофон.

– Мистер, – обратился он к Максу, – а вы не могли бы дать мне какую-нибудь информацию в твёрдой копии? Конечно, всё, что рассказывает мистер Смизерс, чрезвычайно интересно, но вот архив…

– Архив? – Макс снисходительно улыбнулся, и Хиро-Чен понял: он искренне потешается над своими коллегами.

– Разве мистер Смизерс не сказал тебе, что он – наш архив?

– Сказал, мистер Макс.

– Макс. Просто Макс. О’кей?

«Акцент. Пиши, машинка, пиши».

– Так что тебя интересует из того, чего нет в нашем архиве?

И Хиро-Чен допустил ошибку.

– Я хотел бы узнать о высотном фоторазведчике «Invader FA-26 C Strato Scout», переделанном из самолёта «А-26 Invader».

– Отлично, парень! Ты хорошо поработал, – обратился Макс к нему с неожиданной теплотой. – Это – очень редкие самолёты, и у нас практически нет о них никакой информации. Однако… Погоди немного.

Он исчез за своей загородкой. Толстый Смизерс обиженно надулся от того, что его прервали, но через минуту Макс вернулся и сокрушённо произнёс:

– Пропало куда-то. Энн, вы не брали папку по «A-26 C»?

– Какую папку, Макс? У нас полно этих чёртовых папок, только в них сам cатана ногу сломит!

– Понятно, Энн. Придётся тебе, паренёк, подождать недельку, пока мы здесь разберёмся. – И Макс дружественно похлопал Хиро-Чена по спине. – Увидимся снова!

Хиро выручила природная подозрительность вкупе с приверженностью JETRO техническим методам разведки. Когда он, измочаленный ментальным потоком безумного Грэгга, зашёл в квартиру, которую снимал в пригороде Тусона, то, обернувшись к двери, увидел горящий красный глазок пожарной сигнализации.

Но это была не пожарная сигнализация. Этот датчик установил специалист JETRO, когда Хиро только поселился в этом доме. Задачей этого датчика было определение неопознанной электронной аппаратуры внутри. Хиро вспомнил дружеское похлопывание Макса, скинул пиджак и, ощупав предплечье, обнаружил в поролоновой вставке крохотную булавку с круглой головкой – «жука», призванного отслеживать все его передвижения по штату. Хиро усмехнулся, воткнул булавку на место и повесил пиджак на спинку стула. Завтра он отдаст его в химчистку.

Колян и Федюк

Как и ожидалось, моряки, списанные с корабля, оказавшись в Орхояне, мгновенно забичевали. Бичевание их заключалось в том, что все они нашли по благосклонной ламутской вдове и расползлись по развалюхам, в которых обитала основная масса туземного населения. Люди постарше называли эти развалюхи «шанхаями», а помоложе – «кильдымами». По опыту Зим предполагал, что эта сизая, разгульная жизнь наскучит бывшим мореманам где-то недели через две-три, после чего они начнут прибиваться к рыболовецким бригадам и старательским артелям. Зим активизировал свою многочисленную ламутскую агентуру, и через несколько часов в его дом постучали два изрядно потрёпанных жизнью мужичка – оба примерно одного роста и непонятных лет. Зим повидал довольно много самого разнообразного человеческого материала, поэтому не моргнул даже глазом. Хотя было с чего. Один из механиков – некто Колян, имел, по выражению классика, голову, похожую на «редьку хвостом вниз». Абсолютно лысый, с широкой черепной коробкой, которая сужалась к подбородку неровным конусом, он напоминал нарицательную жертву радиационной утечки. Серые глаза, суженные от постоянного презрения истинного пролетария ко всему окружающему миру, прятались под массивными надбровными валиками, практически лишёнными бровей, а мощные мускулистые руки были покрыты многочисленными шрамами, полученными то ли в борьбе с механизмами, то ли в поножовщинах. Другой, Федюк, был невысокий мужик, похожий на краба, с руками и ногами одинаковой длины. Его простое русское курносое лицо украшала вмятина в черепе под левым глазом, а карие глаза горели постоянным вызовом и готовностью к драке. У обоих были безгубые рты, словно прорезанные в серой резиновой коже, а шрамы на головах намекали на встречу с бутылками. Оба они показались Зиму на редкость здоровыми людьми – сильными той физической силой, которая вырабатывается ежедневными и тяжёлыми упражнениями с массивными металлическими предметами – без разницы, в спортзале, в ремонтных ямах гаражей или корабельных трюмах.

«Норовистые орлы, – подумал Зим, – и подраться не дураки оба. Причём если Краб будет долго и с удовольствием убивать тебя кулаками, как это принято среди матросов, то Лысый запросто пристукнет сзади лопатой по голове. С такими харями им бы в „Острове сокровищ“ сниматься. Впрочем, здесь и без сокровищ таких рож полно».

Зим вкратце проговорил с механиками их возможные задачи и отправил к Зайцу – на экзамен по матчасти.

Вопреки своей фамилии и кличке, Костя Зайцев был очень смелым и решительным человеком. Собственно, других в командирах вертолётов на Севере и не водилось – даже в нынешнее дурацкое время.

Вертолёт «Ми-8» за номером 543-751-k, а ныне не имевший вообще никакого номера, Константину достался в 1996 году практически за бесценок – за пятнадцать тысяч долларов, заработанных на лососёвой путине при удачном стечении обстоятельств. До этого он командовал вертолётом мелкой лесной фирмы, который базировался в Умикане. Авиалесоохрана, как и подобает в России бравым пожарникам, с упоением занималась своими многочисленными делами – вывозила икру с потайных браконьерских баз на побережье, забрасывала и выбрасывала старателей-хищников, организовывала охоты для губернского руководства. Работа эта была не очень сложная, тем более что сами полёты в значительной мере оплачивались из государственного кармана. Икра, золото, мясо и просто «добряки» губернского руководства поступали в собственность руководства «Тайга-авиа», а Зайцу доставалось лишь государево жалованье – в размере семисот долларов в месяц, да ещё то добро, что успевал вытребовать или украсть бортмеханик. Зайцу было очевидно, что расчёты «натурой» превышали реальную стоимость рейса в десятки, а порой, когда речь шла о золоте, – в сотни крат. Поэтому когда командир расформировывавшейся авиачасти, чью бригаду Заяц регулярно завозил на порку икры в залив Умикан, предложил ему по сходной цене приобрести вертолёт, Заяц, конечно, раздумывал, но недолго.

– Запчасти мы заменили – большую часть, конечно, – так что установить, откуда доставлен вертолёт, будет можно, но несколько сложновато, – говорил при заключении сделки полковник Доронин, умный и властный мужик, прошедший все горячие точки и абсолютно убеждённый, что от государства он не дождётся ничего, кроме внезапного увольнения.

Заяц кивнул – он хорошо помнил, как недавно на Камчатке в тундре нашли брошенный вертолёт, который пролежал там не менее полутора лет. Назначенное расследование показало, что вертолёт этот нигде не был произведён—ни один авиазавод не выпускал машину с такой комбинацией номеров. Причины падения тоже были очевидны – в турбинах обнаружилась мелкая неисправность, которая требовала заводского ремонта. И когда командир это понял, он посадил машину на первую попавшуюся удовлетворительную площадку – и, скорее всего, просто бросил её, уйдя пешком к ближайшему населённому пункту, а ещё вернее – вызвал по спутниковой связи другой вертолёт, который эвакуировал и его самого, и его груз. «Восьмёрку» же пришлось бросить, потому что при отсутствии документов такой сложный ремонт на Камчатке произвести бы не удалось.

– Это-то понятно, – хмыкнул Заяц, – а вот что делать с радарными станциями и приборами опознания «свой – чужой»?

– А ничего не делать, – хмыкнул Доронин, – большой военной тайны я тебе не выдам, если скажу, что от Хохотска до Умикана никто за воздухом на высотах до шестисот метров не следит. Ты выше и не лезь. Главное – не падай. Тут уж тебе помогать никто не будет – лучше сожги машину и уходи пешком. Но девочка эта налёта почти не имеет – всё ждала, когда ей придётся штурмовать китайские колонны, лезущие из-за Амура. Дождалась, – с горечью Доронин хлопнул стакан водки, – теперь поработает на народное хозяйство. В твоём лице, Заяц. Ты уж не обижай эту блядь…

Восемь лет Костя Заяц ухитрился пролетать без значительных происшествий и даже однажды тайно сделал капитальный ремонт двигателей – пригнал вертолёт на бреющем полёте в военный город М., где за четыре дня и три ночи ему перебрали едва ли не всю машину. С мелочами справлялся сам. И поэтому хорошо знал проблему, с которой мы столкнулись, – квалифицированных авиамехаников было мало, все они ценились на вес золота, и в Орхояне таких не было точно. Но знал Заяц и другое: чтобы разобрать самолёт заведомо неизвестной конструкции, не обязательно быть авиамехаником, можно быть просто очень смекалистым в техническом отношении человеком.

Списанной с борта команде «Директора Быкадорова» Заяц не очень доверял. Просто так людей с борта не снимают, и уж тем более не высаживают в такой дыре, как Орхоян. Хотя оба механика, которых выловил на «кильдымах» Зимгаевский, производили впечатление довольно грамотных ребят. Конечно, рожи – не дай бог ночью в переулке встретить, но профессиональные качества от рожи не зависят, верно? Единственное, что его по-настоящему беспокоило, так это то, что оба механика ремонтировали авиацию на судах. А большое судно, такое, как ледокол или плавбаза, – это целый город, и даже немного больше. В этом городе не надо искать нужный станок или бегать по магазинам, выискивая необходимую железяку. Там всё сконцентрировано в одной точке и выдаётся по первому требованию. Маслопровод – получите, распишитесь! Муфта соединительная с двумя внутренними байонетами из нержавейки? – какие проблемы, выточим на станке с ЧПУ! А там – тайга с тундрой напополам, станков с ЧПУ не водится. Но для такого случая и предполагался туда, к этой бандитской парочке, сам Зим, человек, который мог всё что угодно придумать, а кое-что из этого – даже сделать.

На всякий случай Заяц велел механикам поселиться в своём вертолёте, чтобы снова не ушли в загул, и даже съездил на своём УАЗике к их бывшим шалавам, поколоченным и заплаканным, забрать вещи. Вещей у механиков оказалось немного – два жёстких чемодана, и у каждого – по тяжёлому мешочку с личным инструментом, что сразу довольно сильно подняло эту на первый взгляд бросовую публику в глазах Зайца. Настоящий мастеровой никогда не полагается на чужой инструмент, предпочитая везде, куда его ни бросает жизнь, оказаться с набором своего.

Из чемоданов механики тут же вынули горелку для чая, мятый котелок, кружки и расчерченную доску для игры в нарды. Через минуту из вертолёта послышался стук падающих костей. И только потом Заяц сообразил, что за все полдня общения ни один из механиков не произнёс ни слова, за исключением ответов на прямо поставленные вопросы. Да и отвечали они – правильно, но односложно, как-то линейно, по-военному. Друг с другом они вообще не разговаривали.

«Ну да и хрен с ними, – решил Заяц. – Зиму с ними возиться». А он даже ламутов терпит.

Виктор

С точки зрения Зимгаевского, операция по поиску и извлечению «Strato Scout’а» из Хребта немногим отличалась от любой экспедиции, каких ему приходилось организовывать великое множество. Экспедиция начиналась со списков, огромное разнообразие которых хранилось у Зима в его чрезвычайно вместительном компьютере. Я не удержался, профессиональный интерес взял верх, и тщательно осмотрел его машину. Тачка была – считай что мечта офис-менеджера – абсолютно ничего лишнего! Кроме огромного объёма нескольких жёстких дисков, на которые Зим скачивал замечательные фотографии всяких гиблых мест, в которых ему, воленс-ноленс, приходилось бывать. Зим заставил меня тщательно прочитать и письменно заверить списки снаряжения и питания группы, хотя с монтажниками на месте работ (он предпочитал говорить «на точке») оставался он сам. Списки снаряжения, несмотря на то что я в них ничего не понимал, производили на меня совершенно чарующее впечатление. От списков палаток, рюкзаков, спальных мешков, топоров различных конструкций, комплектов спецодежды, карабинов и фалов различного диаметра, таганов, аккумуляторов, диметилфталатов и всего остального, включая гвозди различной длины и диаметра, осязаемо пахло приключениями и дальними странствиями. Наверное, в нас, европейцах греко-романской цивилизации, такое отношение к спискам навсегда поселил Гомер – своим знаменитым списком кораблей из дошедшей до нас «Илиады». Собственно, когда-то этот список заставила меня прочесть не школьная учительница – убивал бы я школьных учительниц, которые из-под палки заставляли учить Гомера, а гораздо более позднее увлечение Осипом Мандельштамом уже в аспирантские годы.

«Бессонница. Гомер. Тугие паруса. Я список кораблей прочёл до середины…»

Зим не был Гомером, но списки составлял едва ли не автоматически. Кстати, в его библиотеке, собранной в странном доме «морского» типа с окнами на берег моря, я нашёл не только Гомера, Гумилёва и Мандельштама, но и ещё очень много всего интересного. Странное ощущение у меня создавалось – Зим, безусловно, был не просто нашим ровесником, но и человеком «из нашей авоськи» – он и мы читали те же самые книги, смотрели те же фильмы, а образован он был энциклопедически. Судя по некоторым обмолвкам, в середине девяностых ему пришлось довольно долго жить за рубежом – в Великобритании, но он об этом никогда не рассказывал. На «материке», как здесь было принято называть всю Россию к западу от Орхояна, у него были какие-то жёны и какие-то дети. Мне было совершенно непонятно, что заставило его похоронить себя в этом совершенно глухом углу, занимаясь организацией убийства диких зверей для нуворишей и возясь с этими, такими же совершенно дикими ламутами, которые, притом, на глазах продолжали дичать.

Сборы экспедиции Зимом тоже были автоматизированы до такой степени, что мы уложились за полтора дня. Самым серьёзным моментом в этих сборах было приобретение продуктов в местном сельмаге. Как и в любой труднодоступной дыре, цены на них были задраны просто невероятно. Кроме того, обратил я внимание, все они были совершенно не российского происхождения.

– На столе у нас, – говорил Зим за ужином, – российского происхождения только рыба, икра и мясо. Причём икра и рыба посолены корейской солью. Хлеб выпечен из китайской муки, сахар – корейский, картошка – американская. Вся экономика Дальнего Востока потихоньку увязывается на Юго-Восточную Азию. Слышал о «транспортной теореме» Кристаллера? Вот согласно ей русский Дальний Восток отколется от основной России где-то в районе Благовещенска. Именно там и проходит самое слабое место связи наших колоний с Метрополией.

– Так что здесь тогда – Китай будет?

– Блин, вот интеллигенция хренова, – фыркал Зим, который был не в меньшей, а то и в большей степени интеллигенцией, нежели я, только предпочитал употреблять это слово в качестве бранного. – Всё бы вам упрощать. Китай никогда не лез за свои географические пределы. И вообще, сейчас приходит время экономических категорий, а не государственных. Де-факто эта земля как была, так и будет российской. Вот как сейчас. Только управлять ей будут китайцы или японцы – те, кто сможет наладить снабжение и какую-нибудь микроскопическую промышленность. Этому «кому-то» не надо будет кричать, что он здесь главный, и бить себя при этом пяткой в грудь – это и так все знать будут. А для вывески главным здесь будет тот же Гоминдан ходить, с фуражкой и пистолетом – символом и атрибутом государственной власти в России.

Виктор

Зим разбудил меня около восьми часов утра.

– Давай завтракать. Неизвестно, когда следующий раз пожрём по-человечески.

– Ты чего это так? Мрачно, имею в виду.

– Да не мрачно. Реально. Если мы самолёт находим – то остаёмся возле него. Ты его снимаешь со всех возможных точек, измеряешь, прикидываешь, как разобрать для транспортировки. Улетаешь в Орхоян, занимаешься транспортом. Я и два нанятых тобой шурика остаёмся у ероплана, они разбирают его на части, я обеспечиваю их жизнедеятельность в лагере – палатка, костёр, чтоб медведь не съел, и так далее… Люди они самые непутёвые – морские-аэродромные, всю жизнь привыкли на всём готовом существовать. Алкаши к тому же. Да, и ещё. Я позавчера внимание обратил – руки у них какие-то не мастеровые. Ну да ладно, они с Зайцем по-своему очень уверенно разговаривали. Я потом его спрашивал – не знаю, говорит, как в аэропланах, а в вертолётах они точно разбираются. Я всё что необходимо собрал – в полтонны мы уложимся, думаю. Палатка, печка, электростанция…

– Да ты что? Какие там печки и электростанции?

– А ты что думал? Это ж тебе не сохатый – как у нас шутят – «приежжал к нам профессор Пикунов штрелять лося на шкелет. А шкелет оне вместе с мясом топорами порубили и в мешки понасовали». Я и точильный круг с электромотором с собой беру. Самолёт-то ведь – американский? А то, что у американцев другая система болтов и гаек – дюймовая – ты не знаешь? Ну вот тебе… Я ключей два комплекта взял – американо-японский и европейский. Но, может, придётся какую-то железку дополнительно обточить. Оборудования надо взять много – там его взять будет неоткуда. И мужики мне эти не очень смекалистыми кажутся. Похоже, совсем не думают, что их в тайге ждать может. И взгляд у них…

– На что взгляд?

– Не на что, а какой. Видишь, жизнь у меня бывала довольно… своеобразная, что ли. И как-то пришлось мне наблюдать в ассортименте довольно много убийц.

– Зону охранял, что ли? – ляпнул я.

– Нет. И не сидел в ней – на случай, если ты дальше продолжать думать будешь. Если тебе Ух рассказывал – я был спортсменом, пистолетчиком, в сборную России входил. Вместе с Ухом, кстати, – там мы и познакомились. Это уж потом здесь судьба свела. Так вот – как неплохому, в общем, спортсмену, мне приходилось тренировать всяких… ну, сотрудников охранных агентств, да и силовиков тоже. За деньги, естественно. И такие глаза я видал обычно у убийц. Нет, не тех, которые на расстоянии, из пулемёта кого-то валили. Или ракетами кишлаки равняли. Нет, такое убийство с людьми ничего не делает. Внешне, по крайней мере.

– А какое делает?

– Такое, когда связанному горло перерезают, в его глаза глядя. Или когда привязывают человека к печке, разжигают в ней огонь и садятся рядом в карты играть, слушая, как он криком исходит. Совершенно штатный метод допроса, хочу я тебе сказать. Не того, кого на печке сжигают, а тех, кто смотрит за этим.

– И… И много ты таких повидал?

– Ну как тебе сказать. Много таких видеть и не надо. Но достаточно. И, должен я тебе сказать, мил-голубь, эти два механика кажутся мне точь-в-точь из этой самой обоймы. То ли они бандитничали когда-то, и причём вместе – такая спайка тоже на интуиции чувствуется. То ли спецназничали. Хрен редьки не слаще, в общем. Так что благодари Бога, что в тайге окажешься с ними не ты.

– А ты как?

– А никак, – хмыкнул Зим, отпирая стоящий в углу комнаты сейф. – У меня опыт… Я же уже сказал…

Опыт… То, что достал Зим из сейфа, приковало мой взгляд, как оно и положено мужчине. Это был короткий, крепкий, угловатых очертаний карабин – с изрядно поношенным воронением, но ухоженный и протёртый маслом.

– Это «Вепрь-Супер» – как я думаю, лучшее дитя нашей непутёвой конверсии. – Зим провёл рукой по прикладу, будто гладил ребёнка. – Ручной пулемёт Калашникова, переделанный для гражданских нужд под триста восьмой патрон – официальный патрон НАТО. Но тебе же это, наверное, сотрясание воздуха?

– Да нет, почему сотрясание. Я не охотник, но оружие тоже люблю. Даже на интернет-форум хожу, guns.ru называется. Но тебе, наверное, интернет-форум, как мне – охота?

– Почему? – поднял брови Зим, в своей обычной манере не улыбаясь глазами. – Интернет – полезная вещь, не спорю. И guns.ru знаю, толковый форум. И ребята в нём толковые. Ты там под ником-то каким?

– Intruder. Но я в самообороне в основном и в «Пневматике».

– А я – в «Нарезном» и «Охоте». И ник у меня простой – Орхоян. Я туда через спутниковый телефон выхожу. Не часто, а так, иногда…

Честно говоря, Зим ставил меня в тупик всё больше и больше.

Серж Астахов

Управлять салоном оказалось гораздо сложнее, чем я предполагал. С этим удивительным фактом я столкнулся только через два дня после Витькиного отъезда. До этого времени я считал Виктора кем-то вроде надзирателя за нашими менеджерами-приказчиками, который вовремя подписывает в моё отсутствие документы и общается с разными гоблинами из государственных структур. Настоящая же деятельность по бизнесу была, конечно же, на мне – я проводил маркетинговые исследования, находил поставщиков и партнёров, вёл с ними переговоры, забалтывал им мозги и договаривался о поставках. В Витькины же обязанности входило лишь следить за тем, чтобы доставленный мной товар исправно расходился, а персонал не разбежался с рабочих мест, как тараканы, с системными блоками и ноутбуками под мышками. Сам я никогда не управлял рабочим процессом и не представлял себе, в какой омут мне предстоит окунуться.

Каждый день приносил новые и очень разнообразные радости. То грозили отключить канализацию, то требовали перерасчёта за электричество, Учёный совет института на основании чрезвычайно невнятно составленного договора аренды канючил дополнительное оборудование для лаборатории беспроводных сетей, одно охранное агентство требовало перезаключения договора на имя другого… И одновременно мне надлежало надзирать за персоналом, вникать в проблемы реализации и даже становиться третейским судьёй между сотрудниками.

Разбирая какую-то запутанную и малоосмысленную бузу между менеджерами по продажам и рекламщиками, я прикинул, что, с Витиной точки зрения, всегда казался мотыльком, невесомо порхающим по всяким приятным делам по всей Москве с нередкими выездами на Тайвань и в Европу, и совершенно не касающегося грубой и неблагодарной работы по розничной реализации продукции.

Сегодня утро началось с прихода настоятеля местного прихода РПЦ, который с порога огорошил меня графиком освящений магазинов и административных зданий в приходе. Батюшке требовалось назвать сроки освящения нашего салона, о котором он, по его словам, оказывается, договорился с Виктором. Виктор отсутствовал уже пару дней и, судя по всему, уже находился вне зоны устойчивой связи, так что проверить слова отца Валерия никак не представлялось возможным.

Да и проверять их, по большому счёту, не требовалось. К служителям разных культов мы с Витькой относились примерно одинаково, и я взял на себя смелость предположить, что поп действительно бывал здесь, говорил с Виктором, получил лёгкий отлуп и сейчас явился с вторичным предложением. Но увидев в Витькином кресле другого человека, скорее всего не знакомого с прежней историей переговоров, хитрый поп решился на небольшую манипуляцию истиной. В мягкой форме я высказал батюшке свою версию событий, отчего тот покрылся пятнами, неприкрыто пригрозил нам, что «Господь не попускает колеблющимся», и ретировался. Я же остался в офисе с неприятным чувством, которое говорило мне, что от батюшки стоит ждать не меньших неприятностей, чем от экологического надзора и санэпидстанции, вместе взятых.

Поэтому, когда зазвонил телефон, я даже помедлил снимать трубку, ожидая, что, скажем, глава охранного агентства, которое надзирало за нашим офисом, в ультимативном ключе предложит нам провести освящение, без которого ни один секьюрити не поручится за сохранность нашего склада и товара.

Но это был Ух. Он настаивал на встрече этим вечером. Для свидания, по словам Уха, у него имелось много оснований: от общего бизнеса (по факту – уже три недели поиски самолёта шли на средства ухонинских заокеанских партнёров), до некоторых сведений, которые ему хотелось бы обсудить.

Мы договорились встретиться в кафе «Али-Баба» на Садовой, где варили настоящий арабский кофе.

Игорь скользнул в кресло. Не сел, не плюхнулся, а именно скользнул, как это делают много тренировавшиеся люди, и устроился он в нём так, чтобы оказаться на ногах в любой момент без видимых усилий. «Он же футболист-любитель, – подумал я, – но очень хороший футболист и очень хороший любитель. Наверное, ни грамма жира, юберменш, по сравнению с нами, компьютерными червями».

– Вот ведь какая фигня получается, – сказал он и залпом выпил чашечку кофе, сваренного по-арабски, – ещё кофе, пожалуйста. Уж извини, очень пить хочется. И газировки, пожалуйста, – сказал он подошедшей к столику официантке. Она восторженно на него поглядела, и я подумал – как же он, наверное, был хорош в своей лётной форме. Когда-то у Берберовой я прочитал об английском шпионе Рейли: «У женщин неудач он просто не знал». Мой собеседник был из таких же.

– Так что за фигня? – я сразу почувствовал какую-то неприятность.

– Да вот, понимаешь, мне казалось, что о военных самолётах я знаю практически всё. Ну, может, не всё, но очень многое. Я только продал их одиннадцать штук в разные аэроклубы по всему миру. Ездил в Милуоки, знакомился с документацией, когда мы «Кобру» восстанавливали. Сроки выпуска, количество машин в сериях, данные о потерях. Так вот что любопытно – я нигде не нашёл сведений о разведывательном варианте «Invader FA-26 C Strato Scout», отправленном в Россию. Ни в каких американских документах. В наших – ладно, в наших они могли пройти как просто учебные, не стали разбираться, двух– или трёхместные. Но у штатников-то должна была сохраниться документация или хоть какие-то на неё намёки. Новый самолёт построить, в смысле, новую модификацию – это тебе не ишака, в смысле, «Мерседес» купить. Это же изменение корпуса, смещение плоскостей, изменение геометрии. Я сам лётчик, я знаю, что это такое. После выпуска каждого аэроплана на заводе остаётся такое же по весу количество бумаги.

– Ну и…

– Ну и нет ничего. Американский клуб Historical Aviation официально ответил мне, что, по его сведениям, такие аэропланы никогда не выпускались.

– Бред какой-то… Прикинь…

– Ну, погоди кукситься. Не такой уж бред. В принципе, во время войны был жуткий бардак на всех сторонах, авиакрылья пропадали на бумаге. Но в этой твоей истории больше непоняток, чем ты думаешь. Другие непонятки связаны с нашим перегонным корпусом.

Я приготовился слушать очередной экскурс в историю. Не сказать чтобы это было совсем скучно, но я предпочёл бы изложение покороче. Чисто-конкретно.

– Страна же у нас бумажная, сколько приняли, сколько вылетело, сколько доставлено в часть приёмки – всё фиксируется на бумаге. Это только кажется, что на Севере всё что хочешь может сгинуть без следа. В войну на Севере была развёрнута огромная система по приёмке самолётов из Штатов. И она работала, ещё как работала. Если оценить потери, которые понесли наши лётчики, то они были ниже минимальных, меньше восьми процентов от общего числа машин. И это – надо понять, летели фронтовые истребители, то есть совершенно не приспособленные для Арктики машины. Но практически все точки падений этих машин на перегоне известны. Поясняю. Летит звено, входит в облачность. Вошло пять самолётов, вышло четыре. Сразу же на карте штурман отмечает район, где пропала машина. Как только погода устанавливается, туда летит или аэроплан на лыжах, или упряжками всё прочёсывают. Задачи две: спасти экипаж – это же лучшие лётчики страны, в каждого из них вложены тысячи часов тренировок, это – золотой фонд авиации. Вторая задача уже второстепенная – это самолёт. Если реально – поднять в воздух, если нет – отвинтить всё что можно. Так что бо́льшая часть точек падения нанесена на наши карты.

– А та, что не нанесена?

Игорь грустно посмотрел на меня.

– Какая разница? Всё равно район, где лежит ваш самолёт, в четырёхстах километрах от общего маршрута перегона.

– Ну и что? Сам же говоришь – облачность… Он заблудился…

– Не сходится. Заблудиться на такое расстояние ему не позволило бы горючее.

– Итак, мы имеем: самолёт, который никогда не производился и который лежит в месте, где его не должно быть. Бред.

– Бред. Но бред, за который платят деньги. Уже платят, что характерно. Хотя я бы на их месте этого делать не стал. С сознанием этого бреда я тебя и оставляю.

Игорь допил свою минералку и ушёл в ночь.

«Самолёт, который никогда не производился и который лежит в месте, где его не должно быть».

Ух снова достиг совершенства – поставил нужные вопросы в нужном порядке.

Я вышел из кафе и двинулся к офису. Мне очень хотелось снова взглянуть на этот сайт. «Цена полностью восстановленного экземпляра – $8 000 000».

Я вспомнил, что сегодня с утра на сайт не заходил.

Щёлкнул в интернете по ссылкам, выданным поисковиком, – ответ ошарашил меня: «Ошибка. Данная страница устарела или удалена».

«Кто угодно может написать на компьютере что угодно и пустить в эту хренову Cеть».

И я вдруг подумал, что странная история с самолётом, которого никогда не было, и гибель Киры связаны между собой…

Министерство иностранных дел, строение 14, Япония

Кобаяма выглядел весьма польщённым. Приглашение в правительственное учреждение само по себе было отдельной наградой, которую в европейских странах приравняли бы к медали. В отличие от так называемых демократических государств Европы, в Японии реальная власть принадлежала среднему слою бюрократии. И если значительный представитель этого слоя заметит его, Кобаямы, существование, то он уже не забудет о нём. Конечно, его несколько смущало, что всеобщее внимание вызвала не его серьёзная работа по расшифровке направления конструирования ракетных двигателей потенциальным противником его страны, а то, о чём он сам отзывался как о незначительном курьёзе. Но истинный самурай должен довольствоваться тем, что имеет, а награда ему придёт за послушание и выполнение долга. К тому же сам Кобаяма видел в рассказанной им истории огромное количество нестыковок, так что уж какой-какой, а обычной её нельзя было назвать ни при каких обстоятельствах.

Доклад об исследовании программного ядра сайта Aircombat International лежал у него в портфеле. Собственно, ничего нового этот доклад не содержал – специалисты JAXA продолжали утверждать, что проникнуть в структуру сайта практически невозможно.

– Что говорит о том, – закончил сообщение Кобаяма, – что мы имеем дело не с человеком, действующим самостоятельно. Дело в том, что если бы какой-нибудь независимый и продвинутый специалист в компьютерной технике пожелал бы обеспечить безопасность своих материалов, у него в руках были бы гораздо более разнообразные и не менее эффективные возможности. Возможности криптоязыка, на котором создавался сайт, как раз таковы, что им может воспользоваться любой дилетант, и результат его работы будет практически неуязвим для внешнего воздействия.

– Наш специалист побывал в штаб-квартире Aircombat International Society в Аризоне, – продолжил Такаси. – Он пришёл к выводу, что имеет дело с наспех изготовленной, но довольно успешной имитацией. Офис был создан, по сведениям очевидцев, агента по аренде недвижимости, ремонтной компании и компании по уборке мусора, месяц назад. Для постоянной работы в офис AircombatInternational были приглашены три энтузиаста, из числа тех маргинальных элементов, которые обычно крутятся вокруг всех общественных организаций и бывают всем недовольны. Скорее всего, их и не планировали для долгого использования. Архива организация не имеет. Её менеджером является некто Макс, человек, говорящий с едва заметным акцентом. Акцент установили специалисты JETRO, анализируя запись, сделанную нашим специалистом. Имитация предназначена для введения в заблуждение непрофессионалов – наш специалист Хиро Морити предположил её искусственность в первые минуты внешнего осмотра.

– Итак, – подытожил Коичи Кидо, – на основании всех этих фактов мы можем с высокой степенью вероятности утверждать две вещи. Кто-то очень хочет, чтобы самолёт «Тачикава Ки-77» считали никогда не существовавшим американским разведчиком «FA-26 C Strato Scout». И этот «кто-то» очень не хочет, чтобы его идентифицировали.

Заместитель министра иностранных дел Широ Фудзита удовлетворённо кивнул.

– Итак, мы имеем японский самолёт, который выдают за американский, и спецслужбу, которая хочет выглядеть как янки. При этом не стеснена в средствах и свободно действует на территории США. Превосходный доклад, Кобаяма-сан. Вы свободны.

– У вас замечательные сотрудники, Кидо-сан, – повернулся он к представителю JAXA, когда дверь за Кобаямой закрылась. – И с моей стороны было бы элементарной вежливостью кое-что вам объяснить. На первый взгляд вам может показаться, что дело о пропавшем самолёте армейской авиации, пусть даже эта пропажа и произошла шестьдесят лет назад, должно находиться в ведении командования сил самообороны. Но это не совсем так. Что вы знаете о самолёте «Тачикава Ки-77»?

Коичи Кидо вечером того же дня, когда первый раз услышал доклад Кобаямы, просмотрел всю доступную информацию об этом, безусловно, самом интересном самолёте за всю историю японского авиастроения.

– «Тачикава Ки-77» был плодом соперничества двух ведущих японских газет – «Асахи» и «Майнити Симбун». В январе 1940 года руководство «Асахи Симбун» обратилось в Институт авиации при Токийском университете с просьбой спроектировать самолёт для перелёта по маршруту Токио – Нью-Йорк. Проект получил одобрение армейского командования, и работы по его созданию начались. Летом 1942 года самолёт был готов, но его опытный образец поступил в распоряжение императора для обеспечения связи между Императорским дворцом и Берлином. Этот самолёт отправился в путь и был сбит, предположительно, над Индийским океаном британскими истребителями. В 1943 году нам удалось достроить другой самолёт этой же конструкции, и он совершил рекордный для того времени беспосадочный перелёт по круговому маршруту в Китае – протяжённостью 16 тысяч 435 километров. Этот рекорд не был зафиксирован по причине военного времени. А после окончания войны самолёт забрали американцы, и он, естественно, пропал.

– Вы абсолютно правы, Кидо-сан. Японии во время войны удалось построить сверхдальний самолёт, приспособленный для полётов в стратосфере. Это был невероятный подвиг технического гения Ямато, и неудивительно, что в JAXA его помнят. Но дело в том, что первый самолёт, о котором вы сказали, что он был сбит над Индийским океаном, был передан в распоряжение Министерства иностранных дел. И он на самом деле совершил перелёт в июле 1942 года. Только этот перелёт был не в Берлин.

– Министром иностранных дел в тот период был Хидэки Тодзе. Американцы после окончания войны заставили нас изобразить его чудовищем, преступником. На самом деле Тодзе начал войну в отчаянной обстановке – из-за эмбарго, наложенного американцами, запасов нефти на Японских островах хватало лишь на три месяца мирного времени – или на один месяц победоносной войны. Мы выбрали войну. Но существовал ещё один фактор в ближайшем окружении Ямато. Это был Советский Союз, который хоть и находился в состоянии войны с Германией, нашим союзником, но по отношению к нам поддерживал нейтралитет. Более того, мы торговали с русскими и получали от них стратегические материалы, такие как никель, уголь, а ближе к 1945 году – алюминий и сталь. Таким образом, в кольце фронтов Советский Союз был единственным государством, с которым у нас были возможны какие-то отношения помимо военных. Конечно, Германия могла одолеть Советы, но уже в феврале 1942 года и посол в Берлине, и посол в Москве пришли к выводу, что если русских и возможно победить в Европе, то это случится не в этой войне. Поэтому «Ки-77» и стал средством связи между Москвой и Токио. Именно на этом маршруте он пропал летом 1942 года.

– Но в 1945 году случилось то, что случилось. Мы оказались побеждены. Наши архивы – то, что мы не смогли уничтожить, – достались американцам. Многие чиновники, в том числе чиновники МИД, совершили сеппуку. Сегодня мы ищем документы и людей, которые могут что-нибудь знать о последнем рейсе «Ки-77». Но надежда на это очень невелика.

– А что хотят получить наши неизвестные? Хотят ли они на самом деле восстановить самый дальний и самый малоизвестный японский самолёт? Или их интересует что-то ещё, связанное с его перелётом?

– Кидо-сан, я рассказал вам почти всё что мог. Возвращайтесь к себе и следите за ходом поиска этого самолёта – так тщательно, как только это будет возможно для вас на территории современной России. Я прошу докладывать мне о результатах вашей работы ежедневно. – И Фудзита протянул Кидо рулон рисовой бумаги, намотанной на изящную деревянную шпульку.

Одним резким движением он развернул её, и Кидо Коичи, чиновник седьмого ранга государственной службы, член Либерально-демократической партии, член клубов «Сэдзё», «Мацуя» и «Якома», заядлый игрок в гольф и сотрудник одного из самых передовых научно-технических агентств планеты, с огромным трудом подавил в себе потребность упасть на колени перед красной висящей печатью.

Это был приказ именем императора. В конце его помещалось распоряжение, насчитывавшее тысячи лет, но от этого не становящееся менее действенным.

«При опасности оказаться в условиях, когда разглашение настоящего документа станет неизбежным, ответственный за его исполнение обязан совершить самоубийство согласно кодексу чести воина и слуги его Императорского величества».

Кидо Коичи не усомнился, что, если потребуется, он так и поступит.

Виктор

Когда мы подъехали к вертолёту, то увидели, что механики уже загрузили всё оборудование внутрь фюзеляжа.

– Сигареты взяли себе-то хоть? В тайге-то взять негде будет – там магазинов нету, – механически сказал Зим, залезая внутрь и проверяя укладку. – Куда бензин поставили? Ага, в хвост. Правильно, от хлеба подальше.

– Ты что грузишь? Ты куда грузишь? – послышался пронзительный крик со стороны хвостовых створок, и оттуда выкатился зайцевский «бортмешок» – весь круглый, в очках, и потому очень похожий на своего командира. Был он красен и чем-то до предела возмущённый.

– Не обращай внимания, – махнул Зим механикам. – Это он не возмущается. Если он ничего такого не скажет, то сам себя уважать перестанет. Пустой вертак-то.

Действительно, содержимое кузова грузовика кануло в пустое брюхо вертолёта как в прорву. Но когда уже почти всё было погружено, из своей мазанки вышел Заяц и снова всё решил по-иному.

– Это, конечно, вы всё правильно решили. Но ваша загрузка будет иметь одну мою поправку. Мы возьмём с собой ещё шестьсот килограммов горючего – три бочки, и поставим их в хвосте. Эти три бочки дадут нам ещё час лётного времени – ни хрена не лишнего в поисках. И вообще, поступим мы так. Доберёмся до массива Обручева, там разгружаемся. Всё снаряжение, лишних людей оставляем на реке. И на облегчённой машине уходим в массив – искать ваш ероплан. Находим – весь лагерь перевозим к нему, и я с Виктором возвращаемся в Орхоян. Будьте готовы – сегодня мы можем его и не найти.

Весь груз был снова перекомпанован, три бочки с авиационным керосином погружены на борт. Механики заняли свои места у иллюминаторов, и я обратил внимание, что свои мешки с инструментами они уложили рядом с собой.

Вертолёт вновь завыл, заревел и затрясся в пляске святого Витта, но теперь я уже не испытывал того недоумения, смешанного с испугом, как в первый раз, – очевидно, что для этого вида техники такое поведение было в порядке вещей. Хотя первобытный страх перед подъёмом в воздух на таком, казалось бы, не приспособленном для этого агрегате, у меня оставался. Но сегодня был особый день: приближался момент, когда я должен был увидеть свои миллионы долларов. И я с удивлением отметил для себя, что с момента моего прилёта в Хабаровск для меня приоритетное значение приобрёл сам процесс поиска: знакомство с Орланом, неизвестными вертолётчиками из Николаевска, ламутами, Зайцем и Зимом – почти полностью приглушили радость от приближающегося богатства.

Вертолёт отплясал своё на земле и поднялся в воздух.

Теперь уже я тщательно следил за разворачивающейся внизу панорамой предгорий Хребта. Вопреки штампам, земная поверхность с борта низко летящего воздушного судна отнюдь не похожа на карту. Она скорее похожа на скомканный ковёр, в котором преобладают естественные цвета суши. Я бросил взгляд в салон, заваленный самым разнообразным эквипментом. Прямо напротив меня сидел лысый механик, Колян, как он сам себя называл, и немигающим пристальным взглядом смотрел на меня. Другой рабочий, Федюк, точно так же не сводил глаз с Зима, который стоял в дверях кабины и, судя по всему, что-то обсуждал с пилотом, видимо, корректировал полёт. Его карабин, расчехлённый, висел тут же, на ящике с каким-то навигационным оборудованием.

Неожиданно Зим вышел из кабины и подошёл ко мне.

– Плохо дело, – проорал он мне в ухо. – С моря идёт вынос тумана. Придётся возвращаться, или застрянем.

Я заглянул в кабину – через лобовое остекление было видно, как перед нами изломанным скальным массивом поднимался узел Обручева. Тот самый, скрывающий не меньше полутора миллионов чистоганом. Цена свободы. Но и мне, не смыслящему ничего в полётах и туманах человеку, была видна подползающая оттуда опасность – словно дым из плохо растапливаемой печки, через все ущелья и распадки массива валили серые рваные клочья тумана Охотского моря. Туман тянул свои щупальца по долинам рек и протягивал их прямо к нам – и что-то засосало у меня под ложечкой, когда я увидал его небольшие клочки в полукилометре от нас.

– Что будем делать, заказчик? – спросил меня Заяц, подняв голову. – Можно сесть и разбить лагерь, попытаться переждать туман. Но здесь побережье, и можно запросто просидеть до китайской пасхи. Можно высадить вас вместе с грузом, вы разобьёте лагерь и будете ждать меня из Орхояна. А можно попробовать сунуться в Хребет и поглядеть – может, туман стоит только с этой стороны, зацепившись за сопки, а внутри его и нет вовсе.

– Ты – командир, твоё решение, – сказал Зим. – А что ты скажешь, гензак[5]?

– Пусть кэп думает, – не колеблясь решил я.

– Ладно, – задумчиво сказал Заяц, – значит, так. Сейчас мы попробуем пройти километров десять по ущелью Слепагая. Каньон здесь широкий, и, я думаю, проскочим легко. Если в конце трубы так и будет туман – разворачиваемся и ищем место для посадки.

При вхождении в слой тумана я прямо физически ощутил, как упала температура за бортом. Плексиглас блистеров покрылся дрожащими капельками воды, вертолёт прижался к ложу реки и понёсся над ним на высоте, не превышающей высоту девятиэтажного дома. Рельеф проносился под нами со скоростью около двухсот километров в час, края долины при этом начали загибаться вверх, образуя уже знакомые мне склоны гор, заросшие кедровым стлаником (так, сказал Зим, назывались эти кусты ползучих сосен). Склоны сопок сдвигались всё ближе и ближе, туман становился всё гуще и гуще, вертолёт в нём басовито гудел, как пробирающийся сквозь марлю шмель, и тут нервы Зайца не выдержали и он решил развернуться назад.

Сказать, в чём была его ошибка, сегодня уже очень трудно, тем более что времени и возможностей на её анализ у нас не было. Но, скорее всего, здесь река делала поворот, и прямо на этом повороте на склоне горы стояли гребнем одна над другой несколько скал, около пятидесяти–семидесяти метров высотой.

И когда Заяц делал разворот над ложем реки, на высоте пятидесяти метров, в сплошном тумане, видимость в котором не превышала сотни метров, он задел хвостовой балкой машины за одинокую, отдельно стоящую скалу. Вертолёт развернуло в воздухе, его кабина с грохотом ударилась о камни, и гигантское насекомое со скоростью двести километров в час понеслось навстречу ощетинившемуся кустами берегу Слепагая.

Как ни странно, я далеко не сразу понял, что случилось что-то непоправимое. Вертолёт получил сильный удар, развернулся, раздался ещё удар, при котором, как потом выяснилось, погибли Зайцев и бортмеханик, Зим с размаху врезался в меня, а весь груз, помещавшийся в вертолёте, подскочил до потолка салона. Затем внутри всё оборвалось – это машина скользнула вниз, как топор, звук турбин перешёл в жуткий свист – это рассекали воздух лопасти винта, а свист слышался снаружи, через сорванную ударом дверь. Затем вертолёт с размаху ударился о землю, задние створки раскрылись, а сама машина, вращаемая гигантским ротором, принялась выписывать на земле самые замысловатые фигуры, разваливаясь при этом на части. Кусок дюраля врезался мне в щёку, я получил по голове чем-то тяжёлым, упал на пол, и в этот момент что-то огромное упало на голову Коляну. Я вскрикнул, зажимая щёку, бросился к нему, расстегнул куртку и совершенно остолбенел. Вокруг меня всё остановилось: не было ломающегося фюзеляжа вертолёта, не было гигантских лопастей, которые бились о холм и каждым ударом подбрасывали фюзеляж на метр в воздух, не было раскрытых задних дверей, через которые вылетали бочки с керосином и вещи. А был лишь огромный (так мне показалось) пистолет Коляна.

Видимо, я успел выдохнуть, когда поднял глаза, в это время вертолёт качнулся, замер, на нас неизвестно откуда полился керосин, и я увидал Федюка – ноги его были почти перерублены какой-то балкой, и он целился мне в лицо из точно такого же пистолета. Я не успел снова вздохнуть, как раздался оглушительный грохот – сзади, и Фёдор откинулся назад. Половины лица у него не было.

За моей спиной стоял Алекс Зим с карабином в руках.

Мы оба кубарем выкатились из вертолёта через раскрытые задние створки, я увидел, как на меня летит лопасть пропеллера, и отпрыгнул вбок. Смертоносное лезвие плоскости чиркнуло по траве в десяти сантиметрах от меня. Следом за мной, точно так же, минуя мясорубку взбесившегося винта, вылетел Зим. Вертолёт грохотал и трясся, как мне показалось, полчаса (а на самом деле – секунд пять), после чего затих, как убитый зверь. Звенели какие-то железяки, звенел остывающий металл, где-то что-то капало. Но все эти в общем-то неприятные звуки я воспринимал, как пение птиц после грозового ливня. Зим приподнялся и, держа в руках карабин, очень осторожно подошёл к искорёженному корпусу машины. Он несколько секунд постоял у проёма, с которого сорвало дверь, затем решительно шагнул внутрь. Я сидел на кочках, как парализованный, не замечая, как от сырости промокают брюки.

В вертолёте что-то зашуршало, застукало, и Зим выглянул наружу.

– Погляди-ка на инструменты твоих «механиков»!

И так было очевидно, что ничего хорошего мне увидеть не придётся. Но выложенные на пол погибшей машины два пистолета, моток струны, два кинжала в чёрных пластиковых ножнах, спутниковый телефон, две рации Motorola и две коробки, скорее всего мины, – меня почему-то совсем не удивили. «Скорее всего» – потому, что к ежедневному созерцанию таких вещей нас приучили американские фильмы, где всё снаряжение злодеев было такое же – мрачное, пластиковое и чёрное.

Поэтому я по-идиотски хихикнул, и только что и нашёлся сказать:

– Это происходит на самом деле или у нас кино?

Зим ответил вопросом на вопрос, и в его вопросе, в отличие от моего, не было ничего идиотского.

– А теперь расскажи мне, в какую жопу мы попали?

Финикс, Колледж-роуд, 1600

Энди Кроуэлл по договору убирал мусор со всех автомобильных стоянок вдоль Колледж-роуд от строений с номерами от 60 до 2000. Вот и сегодня он подъехал с утра для того, чтобы проверить баки у офиса авиационных психов, которые недавно сняли бывший ангар для разборки автомобилей. Вот уже четыре дня баки продолжали пустовать. У авиационных психов и так никогда не было особенно оживлённо, но за последние дни все признаки жизни окончательно пропали. Только на ступеньках сидели двое – толстая неряшливая женщина и толстый неряшливый мужчина.

Заглядывая внутрь бака, Энди прислушался к их неторопливой перебранке.

– Shit, Грэгг, мне этот Макс Гретцки с самого начала показался куском дерьма.

– Fuck, Энн, он умотал целую неделю назад и не заплатил за аренду!

– Shit, Грэгг, мне кажется, он умотал навсегда.

– Fuck, Энн, я связывался с полицейским участком в Финиксе, и они сказали, что на всём Западе никогда не регистрировался человек с его данными!

– Shit, Грэгг, всё это заговор правительства с целью уничтожить конституционные свободы американцев и их независимые общественные организации!

– Fuck, Энн, я говорил тебе, что он – ставленник проклятых бюрократов из Вашингтона…

– Shit, Грэгг, ему всего-то надо было ослабить нашу фракцию в «Eagles&Fighters»!

– Fuck, Энн, он всегда смахивал на пидораса.

– Shit, Грэгг, он и есть пидорас…

– Fuck, Энн…

– Shit. Не ругайся, Грэгг…

Мотоджиро Акаси

После того как Aircombat International буквально растворилась в воздухе вместе со своими офисом и сайтом, Коичи Кидо по-прежнему ежедневно отправлял в Министерство иностранных дел краткие сообщения о ходе расследования. Чаще всего они ограничивались тремя-четырьмя фразами, общий смысл которых ограничивались словами: «Новой информации не поступало». Но сегодня днём Фудзита сам позвонил в JAXA и спросил, не сможет ли Кидо сопровождать его в одной загородной поездке.

«Как будто я могу отказаться», – едва не сказал Коичи вслух.

– Я познакомлю вас с одним в высшей степени интересным человеком, – продолжал уговаривать его Фудзита, – настоящим человеком из прошлого, нет, даже позапрошлого века.

В указанное время автомобиль ждал Кидо у ворот Агентства. Начальник отдела научно-технической информации немало удивился, когда этим автомобилем оказался внедорожник «Toyota Landcruiser 100», а не обычный скромный «Mark-II», соответствовавший его статусу в Агентстве. Однако, когда джип оказался за городом и начал шустро карабкаться по серпантиновым дорогам префектуры Ямато, Кидо понял, что выбор машины был обусловлен не статусом пассажира, а характером дороги.

Подавляющее большинство дорог Японии имеют превосходное асфальтовое покрытие. Однако джип карабкался по извилистым серпантинам всё выше и выше, там, где лес из плосковершинных сосен начал наполняться туманом. Дорога потемнела от влаги, а затем покрылась россыпью капель. Автомобиль включил фары, которые освещали ползущие через чёрный асфальт призрачные струи влажного воздуха.

«Именно здесь, в таком мире, и сформировалась наша душа – душа созерцателя, готовая в любой момент взорваться немедленным действием. Эти завитки тумана – ками наших предков. Они всегда здесь, всегда с нами».

Машину тряхнуло. Коичи-сан открыл глаза. Асфальт перед капотом исчез. Само по себе это было неслыханное событие в современной Ниппон – они ехали по грунтовке.

Грунтовая дорога стала двоиться, на ней появились две колеи. Теперь машину трясло по-настоящему, и Кидо с большой радостью воспринял остановку. Обе машины (а к «лендкрузеру» Кидо в дороге присоединилась такая же машина, в которой сидел Фудзита), остановились на площадке, которая была разровнена на краю склона священной горы Футаками. Наверху и внизу раскинулись невероятно древние сосновые леса, которые, возможно, помнили бегство Кисо Есинака во время войны Тайра и Минамото. Лес стоял в кисее тумана, и призраки прошлых лет обвивали каждый ствол исполинских деревьев.

Внизу белела брошенная крестьянская коническая шляпа – казалось, её в стародавние времена обронил какой-то из обитателей вершины и она благополучно пролежала здесь, в лесу и тумане, многие века, пережив все потрясения, которые случились с архипелагом Ямато. Туда спускалась обвалившаяся извилистая тропинка, и оттуда доносились удары топорика.

– Нам туда, – показал Фудзита.

Медленно, хлюпая дорогими лакированными туфлями по лесной грязи, они начали свой спуск в море тумана.

То, что сверху казалось слетевшей крестьянской шляпой, оказалось крышей небольшого домика. Домик этот будто бы врос в сосновый бор. Вокруг него был расчищен очень маленький дворик, и посреди этого дворика, на огромной скамье, сделанной из ствола гигантского упавшего дерева, сидел сухой жилистый старик и затачивал топором колышек для ограды.

– Домо! Домо аригато! – старик вежливо поднялся. – Благодарю за честь, благородные господа! Далекохонько вы заблудились от основной трассы! Вам надлежит вернуться на три ри, до развилки у наклонной сосны, что была поражена молнией при старом императоре Хирохито, в год, когда нам снова разрешили иметь корабли и самолёты. Оттуда налево, и…

– Благодарю вас за беспокойство и вынужден извиниться, Микава-сан, – поклонился старику Фудзита. – Мы не заблудились. Мы вынуждены побеспокоить вас и вашего отца, потому что вы не признаёте телефонов, но, поверьте, если бы у нас был выбор, мы бы никогда не побеспокоили вас в вашем уединении.

Старик помрачнел.

– Вы думаете, я не помню вас, Фудзита-сан? – начал он сурово и, пожалуй, даже гневно. – Вы всегда приезжаете и извиняетесь, но от ваших извинений не прибавляется мира в нашем домике! Вы не можете жить в мире, вы постоянно будите спящих драконов нашего прошлого, они хватают вас за горло, и вы приходите к нам – снимите их с меня, Микава-сан и Мотоджиро-сан!

Мотоджиро Акаси! Он жив! Эта новость ударила Кидо обухом по голове. Стало быть, призраки горы Футаками – это не только туман! Вот к кому его вёл заместитель министра иностранных дел Широ Фудзита! В обитель, где доживали два старика, секретов которых хватило бы и на тысячу жизней! Ибо Мотоджиро Акаси был заместителем у двенадцати министров иностранных дел, он помнил Манчжоу-го и Пу И, он спорил с самим Ямамото, принимал донесения от Умеды, Хасимото, Сато и самого Моришимы – посла Тенно в Португалии, к которому сходились тысячи нитей от всех агентов со всей Европы!

– Я нисколько не сомневаюсь, что только самые неотложные государственные дела могли заставить вас потревожить нас в нашем уединении, – сменил между тем Микава Акаси гнев на милость. – Мы с отцом хорошо знаем, что мы, вместе со всеми нашими знаниями, принадлежим Тенно. И когда Тенно хочет получить то, что мы запомнили, отправляя его службу, он это получает. Просто время идёт, и когда-нибудь всё, что мы знаем, станет туманом, таким же туманом, который вечно окутывает эти горы.

– Дракон снова выполз из пещеры, – задумчиво произнёс Фудзита, – и, похоже, это самый грозный дракон из всех, с кем мы прежде имели дело.

– Речь идёт о миссии Наотаке Сато в 1942 году, – прошелестел за спиной Коичи еле слышный голос. Он обернулся – сзади стоял другой старик, в белом шёлковом кимоно, босой, со слезящимися глазами.

«О Будда, сколько же ему лет! Когда он готовил меморандум войны перед Пёрл-Харбором, он уже был немолодым человеком. Сегодня ему около ста, если не больше», – подумал Коичи Кидо, понимая, что он видит перед собой самого Мотоджиро Акаси.

Алекс Зимгаевский, он же – Зим

Главное мне было понятно и без всяких рассказов. А было это «главное» то, что ноги нужно уносить отсюда немедленно. О северянах старого времени ходили легенды, преимущественно об их тугодумстве, неспешности и размеренности жизни. Но самую основную деталь их характера эти легенды опускали. Дело в том, что, когда это было действительно необходимо, люди в наших краях действовали с быстротой и эффективностью направленного взрыва. Север сам по себе предполагает несколько авральный темп жизни, но порой, не среагировав правильно и мгновенно, человек просто не мог выжить в этих условиях. Так что действовать надлежало прямо сейчас. И действовать значило – уносить ноги.

Заяц с Бедухиным погибли. Собственно говоря, вся кабина пилотов представляла собой сплетённый клубок из дюралевых переплётов блистеров, проводов, приборов, битого плексигласа и человеческой плоти. Затем я очень быстро оглядел уцелевшее снаряжение.

Из своего мешка, собранного для долгой лагерной жизни на одном месте, я вытряхнул объёмный стационарный спальник, нашёл в дополнительном снаряжении маленький маршрутник и в течение десяти минут сформировал нетяжёлый походный рюкзак.

Теперь надлежало разобраться с инструментарием наших, дескать, «авиамехаников».

Должен сказать, что такой арсенал профессиональных живорезов я встречал скорее не в фильмах, а в компьютерных играх. Было совершенно очевидно, что его надо не столько брать с собой, сколько привести к состоянию, когда им невозможно будет воспользоваться во вред нам.

Пистолеты (а это были «Glock-17» – любимая пушка спецслужб в шпионских боевиках), равно как и запас патронов, по четыре обоймы к каждому, я захватил с собой. Немного поколебавшись, забрал радиостанции. То, что мне показалось минами, я, не задумываясь, выкинул в омут Слепагая, так же, как и струны для удавливания и боевые кинжалы коммандос. Все эти вещи хоть что-то да весили, а обращаться с ними никто из нас не умел. Заметив недоумённый взгляд Виктора, а бомбы-то зачем выбросил? – я внятно довёл до его сведения, что не являюсь взрывотехником, все мои знания о физике взрывов ограничиваются стрельбой из мелкокалиберной винтовки по надетым на гвозди детонаторам (было раньше такое развлечение в геофизических экспедициях), а без специальных знаний попытка разобраться в минах приведёт лишь к тому, что мы развесим собственные потроха по кустам кедрового стланика. Гранату я, может, бросить ещё и сумею, ну, растяжку поставить, а уж обращаться с радиовзрывающимися игрушками – простите-увольте!

Особое внимание я уделил обуви. Нам предстоял кросс-марафон по одной из самых труднопроходимых местностей в мире, и приниматься за него следовало с хорошей обувью на ногах.

Обувь у меня была. Очень неплохие треккинговые ботинки с подошвой из вибрама. Но, немного подумав, я уложил сверху в рюкзак две пары болотных сапог. Виктора я в приказном порядке заставил пока надеть взятые им на всякий случай китайские кроссовки. В этой прогулочной обувке мы и двинулись вниз по течению Слепагая.

Собственно, северо-восток России представляет собой обширные, покрытые крупными, с полметра высотой, кочками, заболоченные пространства, перемежаемые довольно пологими горными хребтами. Путешествие по заболоченным долинам этого края можно приравнять к самому каторжному виду путешествий, какое только может выдумать напряжённая фантазия любителя преодолевать трудности. Качающиеся под ногами кочки, бурая хлюпающая жижа, жара (да-да, жара, ибо в этом климате, наполненном влажными испарениями с поверхности тундры, даже обычные семнадцать градусов выше нуля кажутся тропической температурой). Но самой большой проблемой были мириады комаров и мошек, облеплявших любую оголённую часть тела, норовивших залезть под одежду и высосать всю кровь у любого теплокровного существа. Собственно, весь этот замечательный букет трудностей и был одной из причин того, что огромное количество концентрационных лагерей раннесоветского времени располагалось именно здесь – шансов убежать у людей здесь практически не было.

В любом случае, нам нужно было: а) избегнуть козней, которые, судя по всему, будут нам строить неизвестные недоброжелатели; и б) выйти хоть к какому-нибудь населённому пункту на побережье или к стойбищу оленеводов.

Но сейчас нужно было как можно дальше оторваться от места авиакатастрофы.

Среди многочисленного эквипмента, обнаруженного у псевдомехаников, я нашёл и спутниковый телефон, такую же современную модель, что и у меня. Я вначале взял его с собой, хотя немного спустя всё-таки выбросил, так же как и взятые в первый момент радиостанции.

Вдоль долины Слепагая вниз по реке шёл очень старый зимник – дорога, которой не пользовались уже лет сорок, с того самого времени, как здесь с экспедицией путешествовал тот самый бедолага… Да, судя по всему, не мы первые планировались жертвами этой странной авантюры! Ведь был ещё взрыв в Москве, унёсший жизнь первого и пока единственного (вероятно…) свидетеля этой странной авиакатастрофы…

Мы шли по зимнику очень быстро, благо упали мы в километре от него. Я всё гадал, на какое время у наших ухорезов была назначена контрольная связь. От этого зависело достаточно многое. Правда, я думал, что в любом случае противоположная сторона, кем бы она ни являлась, не предпримет ничего раньше завтрашнего дня. Пропуск одного сеанса связи в таких обстоятельствах мог быть объяснён чем угодно – неудачным стечением обстоятельств (всё время на виду у посторонних) или плохим прохождением сигнала, такое бывает и со спутниковыми телефонами, хотя редко.

Как бы то ни было, до сумерек мы прошли около семнадцати километров. Здесь Слепагай, уже достаточно отдалившийся от Хребта, делал большую петлю и снова приближался к его отрогам. Витьку, спутника моего незадачливого, втравившего меня в эту кашу, уже изрядно мотало, но я не собирался делать привал, пока не совершу всего запланированного на этот марш-бросок.

Всеми путями я пресекал попытки Витька разговаривать со мной – по нескольким причинам.

Во-первых, я думал; есть у меня временами такая привычка.

Во-вторых, идти надо было очень быстро, настолько, насколько позволяли заполненные чёрной вязкой субстанцией тракторные колеи, проделанные хрен знает за какой государевой надобностью несколько десятков лет назад.

И вот, когда впереди вместо чёрных пьяных извивов на заболоченной тундре замаячила серая сухая плоская дорога – она здесь взбиралась на каменистое сухое седло и шла по нему около пяти километров, – я остановился.

Достал из рюкзака обе пары «болотников».

– Переобувайся.

Витёк сел на кочку, глаза безумные.

– Зачем?

– Жить хочешь? Мы шли по болоту, на торфянике и глине от нас следы, как от сохатого. Слепой нащупает. Сейчас мы выходим на морену, она сухая и каменистая, следов на ней не найти. Мы меняем обувь – с совершенно необычной для этих мест, городской, – на самую что ни на есть местную – болотные сапоги. И переходим Слепагай и удаляемся в отроги Хребта.

– Зачем?

– Ты снаряжение этих хмырей видел? С таким набором снаряжения я представляю себе что-то одно из двух – или мощнейшую гангстерскую структуру, или государственную спецслужбу. Что у нас в стране сплошь и рядом является одним и тем же. И думаю я, что как только они поймут, что у них какие-то с нами неурядицы, вышлют они на подмогу им ещё партию таких же гавриков. Место авиакатастрофы они найдут легко. Это и будет та печка, от которой им придётся плясать. Зимник они обнаружат сразу же. Во-первых, он и с вертолёта виден отлично, и на карте присутствует – во-вторых. Самое логичное, что мы можем сделать, – это дёрнуть по дороге к Орхояну, – и следы наши до этого места их проведут. И в дальнейшем они тоже будут стараться этого зимника держаться. А мы здесь переходим Слепагай и поднимаемся в Хребет – ферштейн? И обувь у нас на ногах другая будет – в такой здесь все оленеводы гуляют. Другой-то и нету, считай. Так что мы их мал-мала обманывать станем.

Виктор сломленно покачал головой.

– А откуда они здесь второй вертолёт возьмут?

– Мил друг, сиз-голубь, – укоризненно сказал я. – Люди, которым ты нужен (а после этой авиакатастрофы им нужен, к собственному несчастью, ещё и я, как человек, оказавшийся в неправильном месте в неправильное время), имеют возможность посадить своих людей на сейнер, высадить их с сейнера куда нужно и когда нужно, снабдив соответствующей легендой. Кроме легенды они снабжают их снаряжением, которое ты и я видели, по большей части, в боевиках класса «Б», и стоит оно на первый невзыскательный взгляд не менее пятнадцати тысяч баксов. Судя по всему, они взрывают машины в Москве, и их никто по-серьёзному не ищет. Эти люди, если им понадобится, возьмут здесь хоть какой вертолёт, даже если им придётся разбросать заправки по всей тундре. А нам надо пока, посветлу, перейти Слепагай по какому-нибудь каменистому перекату и по таким же камням подняться в предгорья. Затем найти укромную дыру и там переночевать, переваривая происходящее и думая, что же делать, потому что если ты меня щас об этом спросишь, я скажу – не знаю!

Серж Астахов

Очередной день начинался как обычно. Я проснулся утром от бибиканья мобильного телефона, установленного в режиме будильника, и за завтраком выставил себе в этом же аппарате «напоминальник» о всех сегодняшних делах. Функция «напоминальник» мне очень и очень нравилась – в то время, когда в офисе сидел настырный клиент или я вёл разговор, который хотелось поскорее свернуть, у меня в кармане раздавался телефонный звонок и трубка начинала вещать нечто по-английски. Я брал трубку и начинал с ней на этом же английском языке непринуждённый разговор о гостинице, сроках доставки и, вообще, о любой псевдоделовой ерунде, какая только ни приходила в голову. После чего откланивался и срочно убегал. Должен сказать, что постоянное общение с англоязычными клиентами довольно сильно поднимало меня и в глазах клиентов российских – ишь ты, с буржуинами работает… Хотя очень часто новорусские партнёры сами были такими буржуинами, что редко кто из моих знакомых американцев, голландцев или англичан мог с ними сравниться.

Настроил я «напоминальник» и в тысячный, наверное, раз подумал, как скоро мобильный телефон станет по-настоящему всеобъемлющим коммуникатором. Собственно, эволюция техники была такова, что уже сейчас «мобильник» мог быть плохоньким фотоаппаратом, диктофоном и даже телевизором, имея при этом функции часов, органайзера и собственно телефона. Теперь оставалось ждать, пока уровень дополнительных функций поднимется до среднего любительского уровня.

Правда, пока получалось наоборот – это любительский уровень опускался до уровня фотоснимков, делаемых с помощью «мобильника».

Подумал я и о том, где сейчас Витька, – прошлой ночью он позвонил мне со спутниковой трубки от вертолётной площадки и, наверное, сейчас уже разбивал лагерь в каких-нибудь тьмутараканях или тьмускорпионях с мужественным ПБО[6] и с шерпами-носильщиками. Но новостей об обнаруженном самолёте от него пока не было. И я не на шутку волновался. По сути, мы поставили на эту карту гораздо больше, чем деньги, – если мы ничего не найдём, то в довольно значительном круге московского бизнеса к нам станут относиться как к типичным кладоискателям, а именно – не всерьёз.

И тут телефон зазвонил.

– Сергей Николаевич, здравствуйте, это Стас вас беспокоит, – загнусавил в трубку голос, замечательно похожий на голоса переводчиков эпохи ранних видеокассет. – Мы с вами договаривались встретиться в десять, вы ещё дома?

– Да дома ещё, погодите, – когда мы с вами договаривались, вчера?

– Да не, три дня назад, я приходил к вам, с этим… Ну, с Дмитрием…

– Каким Дмитрием? Чё такое? – недоумённо спросил я, но связь уже прервалась.

С утра мне надо было идти договариваться о выделении линии одному ну очень удалённому от коммуникаций комплексу офисов в Бусинове. Через два часа там должны были появиться наши монтажники и надзирающий инженер-айтишник. Никакого официоза не предвиделось. Я накинул лёгкую ветровку от Columbia, сунул в карман «мобилу», закинул за плечи рюкзачок на одной лямке, чмокнул в щёку Алису и побежал к метро.

Ночью над Москвой прошёл дождь, и утро в столице стояло свежее и пахнущее зеленью. Над головой на подоконниках свирепо дрались воробьи, каштаны шумели своими умиротворяющими ладонями-листьями. В такое утро хорошо начинать новую жизнь, думая о том, что ты молод и скоро станешь по-настоящему богат.

На эскалаторе «Водного стадиона» меня нагнал телефонный звонок. Номер телефона был домашний. Алиска!

– Серж, миленький, я так боюсь! Что это за люди, они сидят здесь пятнадцать минут, говорят, что милиция…

Телефоном вдруг немедленно завладел другой голос – хриплый и низкий, как рычание трубы в колене унитаза.

– Сергей Николаевич? Я майор Иволгин, Дмитровское РОВД. Вас не затруднит сказать, где вы находитесь? Наши люди сейчас подъедут…

Я выключил трубку. Сердце взметнулось к кадыку и встало комом в горле. Что случилось? Что-то произошло с Виктором на Дальнем Востоке?

Телефон зазвонил снова. На этот раз это был номер моего бывшего коллеги по институту Лёнечки Жукова. Его лаборатория была на том же этаже, что и салон, только на другом конце коридора. Но когда я включил связь, то услышал запинающийся голос Хрюнделя.

– Николаич, ты как, конкретно? Я тут придурком прикинулся, поссать пошёл типа, а сам у Лёнчика трубу взял.

– Ты что несёшь? Каким придурком? – я с большим трудом сошёл с эскалатора и протолкался на запруженную народом площадь. Голова кружилась, как от неожиданно проглоченного коктейля «Северное Сияние» – три шампанского на один водки и один – льда.

– Николаич, я быстро… Звоните адвокату, в офисе маски-шоу, вынимают документы. С ними Евдокимова сейчас возится, я им сразу главбуха подсунул, а сам – к вам. Всё… Нет, вот ещё, чтоб вы в курсе были, вас всё одно возьмут, чтоб не неожиданно – они вам покушение на Витька вешают…

– Какого Витька? – Телефон выключился, и я, точно робот, побрёл в сторону двенадцатиэтажных свечек, возвышающихся за улицей Яблочкова, по дороге к Дмитровке.

Затем я набрал Минца. Мне уже пыталось дозвониться три номера, но я, не обращая на них внимания, тупо жал и жал на кнопки, пока не услышал заспанный голос Эдика.

– Эдик, ты спишь ещё?

– Млять, пошла вон из койки. Это я не тебе, Серый. Болею я. Но если по работе – не сплю. Хотя слышу, что по работе. По работе ты разговариваешь по-другому. Без этих дурацких словечек своих… чисто-конкретно.

М-да… Стресс снимает оболочку…

Эдик Минц был редким экземпляром перфекциониста, тщательно маскирующегося под разгильдяя. На первый взгляд вы принимали его за типичного клубного повесу, постоянно занятого мыслями о выпивке, сексе и кино, которому неким божьим попущением время от времени удаётся решать в суде или мировым порядком какие-то отдельные дела. И на второй взгляд он представлялся тем же самым, но стоило внимательно к нему приглядеться, как становилось понятно, что мужик он серьёзный, аккуратный и жёсткий, и даже в постели едва ли сказал бы необдуманное слово. Репутация бонвивана позволяла ему работать не напрягаясь – и не один десяток дел он выиграл просто из-за того, что противная сторона, получив о своём оппоненте исчерпывающие справки, отказывалась воспринимать его всерьёз, пока неожиданно не получала нокаут в суде. Я торопливо изложил ему всё, что услышал, – от Алисы, майора, Хрюнделя.

– Ага. Это всё, да? – заговорил Эдик спокойным будничным голосом. – Как он тебе представился? Майор Дроздов? Уверен? Это не синдром «птичьей фамилии»? То есть точно Иволгин? Значит, так. Иди под углом сорок пять градусов направо от того места, где стоишь, и пройди метров пятьсот. Ах, я не знаю, где ты? Мне и не нужно, мне нужно, чтобы ты всё время двигался и избегал станций метро и милицейских околоточных участков – там с бодуна могут вспомнить, что утром получили твои приметы. Постарайся не сдаваться никому, пока я тебе как минимум не позвоню. Трубку не поднимай, лучше выключи часа на полтора. Всё. Чао.

Я выключил мобильный телефон и принялся бродить по неряшливо размеченным дворам московского строительства брежневской эпохи. На скамейки перед подъездами выходили погреться бабушки и старики. Все они казались мне злобными, жуликоватыми и агрессивными. Да, в этих бабках и дедках совершенно не было умиротворения старости! Хрущёв и Брежнев пригласили их в Москву, они, по призыву заводов, фабрик, столовых и ресторанов, снялись из своих Армавиров, Бологих и Конотопов, растолкали локтями поганых интелей, выгрызли зубами квартирки, и на́ тебе! Омманула поганая власть, осиновый кол ей в печень, а с ней – и тебе, и тебе, и тебе, случайно подвернувшийся прохожий, девка мерзкая с кольцом в пупе, мужик в белой рубахе и галстуке – не могут нормальные люди носить галстук с рубахами, и пахнуть духами от мужика тоже не можеть! От мужика должно пахнуть водкой, перегаром, мазутом, угольной пылью, говном лошадиным; от бабы – телом бабьим, огурцами и яблоками, хлебом распаренным и поросятами! А за джинсы в наши года – садили! А косяка-то какого кидает аспид очкастый, сдохнуть бы ему прямо тут на асфальте вместе с портфелью, ох и шуму бы было, и крику, и «скорая» бы приехала, и кина никакого не надо! Это вы думаете, что мы старые, передо́хнем, вам место освободим, нет, мы ещё крепкие, вы все на наших глазах своё говно жрать будете!

Я шагал по этим наполненным эманацией ненависти стариковским дворам Москвы и физически ощущал брызжущие кислотой взгляды из-под морщинистых опущенных век. Обман, всё обман, ничего не досталось в жизни! Где он, обещанный коммунизм через двадцать лет в виде домино во дворе и внуков у тахты, и даже для ежевечернего стакана водки или красного нужно подрабатывать в офисе у эдакого мироеда…

«Когда-нибудь такие люди уничтожат нас всех, – подумал я. – Весь мир, всё человечество. Как пауки, они мечтают сожрать друг друга». Пока кто-то явно мечтал сожрать меня. И, судя по всему, он сильно преуспел в этом своём желании.

Я брёл по тихим дворам, уходя в сторону от Кронштадтского бульвара. И постепенно успокаиваясь среди невысоких тополей тихих дворов, как будто и не московских вовсе. А может, и на самом деле – не очень московских? Собственно, все эти новые микрорайоны – Бусиново, Медведково и всякие Химки и Митино – суть старые деревушки, поглощённые орбитой большого города, как спутники, притянутые со своей орбиты планетой-гигантом. И в стороне от скоростных магистралей эти деревушки такими и остались – тихими, в меру дремучими, беспощадными к чужакам и пришельцам.

Я купил газету, посидел на свободной лавочке, пока на другой её конец не плюхнулся некто в серой китайской джинсовой паре. Икнув, он оглядел пространство лиловым глазом и, мастерски отворив жёлтыми массивными зубами бутылку продвинутого «Клинского» пива, сделал смачный глоток. Я покосился в его сторону и снова набрал Эдика.

Он мигом взял трубку, видимо, ожидал моего звонка.

– Слушай сюда, Серж, – деловито заговорил он, и у меня отлегло от сердца – так Эдик выражался в тех случаях, когда твёрдо знал, что надо делать.

Как выяснилось, я ошибался.

– Я сейчас пытаюсь срастить концы с концами, вышел на Саца, Жердникова, Сухих. Но не всё пока получается. Давай так – по-прежнему ни с кем не разговариваешь, ходишь-бродишь, может, где посидишь… Не пей ничего, но что я говорю – сам знаешь. Следующая связь – в обед. Сразу после трёх.

Ничего себе, решил я. А бизнес, а Лиска-Алиска, а все? С другой стороны, в офисе маски-шоу, и вообще, обратившись к адвокату, по волосам не плачут. И вообще, дай бог Витьке с этими ухонинскими суперменами найти и успешно продать этот окаянный аэроплан, потому что, судя по некоторым признакам, нам выходить из пике придётся долго.

Конечно, я пытался думать о том, чем вызван сегодняшний наезд, а в том, что это наезд, сомневаться не приходилось. И утренний звонок был частью спланированной операции, просто я оказался чуть шустрее, чем ожидали визитёры. Бизнес наш, по московским масштабам, – явление микроскопическое. Кроме того, в нём с середины девяностых годов подобные решения были… «не в моде» – вот подходящее слово. Всё-таки люди, занимавшиеся оргтехникой, были, в среднем, чуть более интеллигентны, чем, скажем, «строители» или «рыночники». Кроме того, почти любую проблему можно было решить обычной стрелкой, даже без привлечения авторитетов. По крайней мере, я никаких моментов в нашем деле, которые могли бы потребовать от кого-нибудь столь экстраординарных решений, не видел.

На поверхности не видел…

А в «тихом омуте» любого постсоветского предприятия творится такой «сон разума», что порождаемые им чудовища дадут фору любой демонологии Бориса Вальехо. Причём виноват ты можешь оказаться в совершеннейшей пустяковине или не виноват вовсе. Например, Хрюндель вчера выписал персональный набор «по себестоимости» Косте Вязову, бывшему фээсбэшнику, майору, главе охранного агентства «Агамемнон». А не учёл, к примеру, того, что участок наш охраняется совместно с ЧОПом «Амурский тигр», и руководит там другой фээсбэшник, но уже в звании бывшего полковника. Тот узнал про подарочек и на стенку: «Ах, „Агамемнону“ компьютер, а нам – нет! Извольте, хлебните чуток горяченького – кто вам ситуацию рулить будет? Митька Рзоев или полноценный заслуженный чекист России?»

Да нет, не «Тигр» это с «Агамемноном», говорил многознающий внутренний голос. Из-за зависти к мелкой взятке люди на́ дом не приходят, «маски-шоу» не устраивают, и вообще – не обмолвливаются при… Стоп! А откуда Хрюндель узнал, что мне клеят покушение на Виктора? Обмолвились «маски-шоу»? Не бывает таких обмолвок! И звонок контрольный был, чтобы выманить меня из дома… Напугать до смерти и пустить в бега? Тьфу ты, дьявол, гадать на наши силовые структуры, тесно связанные с криминалом, – это похлеще, чем рассматривать череп с точки зрения френолога. Ну, где тут ближайший кинотеатр?

В кино шла дегенератская американская комедия о нью-йоркской бизнес-вуменше, которая для оформления развода вернулась в родной городок, расположенный в каких-то ебенях на юго-востоке, вкусила в нём почвенных ценностей и идиотизма деревенской жизни и осталась там навсегда, воссоединив свой почти распавшийся брак с фермером на тракторе, очень похожем на наш «Беларусь». Картинкой этой влюблённой парочки, въезжающей на колёсном монстре прямо в закат луизианских болот, фильм и заканчивался. Я поглядел на часы и выяснил, что фильм был довольно длинным, два с половиной часа, и, несмотря на это, я просмотрел его затаив дыхание. Чего было в этом больше – технологий Большого Голливуда или моей потребности полностью отвлечься от происходящего?

Выходя из кино, я снова набрал Эдика.

– Брат, я не знаю, – сказал он скороговоркой. – Много сказать не могу, перезвони часов в девять. Одно точно, твоя ситуация очень серьёзная, и я стараюсь над ней работать. Не болтайся нигде подолгу. Тебя ищут. Причём ищут очень серьёзно. И, боюсь, в тот момент, когда тебя закроют, вытащить тебя будет практически очень трудно.

– Да что такое, Эдик? Что происходит? Кому я на хрен нужен?

– Понятия не имею, кому, – так же быстро проговорил Эдуард. – Знай только на всякий случай, что никакого майора Иволгина в Дмитровском РОВДне существует . Но при попытке получить любую справку по твоему поводу у ментов и ФСБ встаёт стена. Вообще, складывается такое впечатление, будто ты собирался украсть самого́ Большого Пу и продать его Басаеву.

Стена. Как любой хороший адвокат, Эдик имел немало знакомых в правоохранительных структурах и ещё больше – знакомых, которые бы ему с удовольствием помогли, если бы ему потребовались дополнительные контакты. Хороший адвокат никогда не говорит «стена». Хороший адвокат употребляет это слово, только когда он абсолютно твёрдо уверен в том, что он говорит. Хороший адвокат говорит его, когда он так растерян, что не может скрыть растерянность перед клиентом… Тьфу…

И все мои силлогизмы добавляли мне ощущения, будто меня куда-то гонят и заставляют что-то делать.

Искать спасения у каких-либо друзей? Но реалии бизнеса по-русски показали, что это – преступно по отношению к друзьям. Кроме того, в бизнесе друзей не бывает. Женщины? Света или Алиса? Уровень примитивности их советов я мог себе даже и не представлять. А надёжность? Нет, никогда у женщины нельзя искать убежища.

А если потребуется переночевать?

Из дома я вышел с тремя сотнями баксов и несколькими тысячами рублей. На какое время жизни в андерграунде Большого города этого хватит?

Я увидел троллейбусную остановку, куда как раз подъезжал дребезжащий и разваливающийся представитель этого вымирающего вида транспорта.

Как давно я не ездил на этих монстрах?

Инстинктивно мне казалось, что надо стараться избегать метро – с его постоянно шныряющими милиционерами и видеокамерами на эскалаторах. Но вот в троллейбус я попросту взял и сел – скорее всего, для того, чтобы полнее почувствовать степень своего общественного падения.

В троллейбусе куражился пьяный милицейский сержант.

«Нихто не знает, ках я хаждого захрыть моху!» – вещал он, обводя жмущихся по креслам граждан лиловым глазом. Был сержант, несмотря на свой невеликий ещё возраст, дороден и мягкотел, и общался он с народом, хоть и по пьянке, но со знанием дела.

«Каждый из вас или вор, или сп…здить хочет! – тоном придурочного профессора из плохого советского кино говорил он, прогуливаясь по салону. – Да это и не важно, ваще! Важно моё желание с вами связываться! Есть желание – сидите. Нету – свободны! Вот ты!..» – он качнулся к дородной тётке в пёстром сарафане, которую, судя по всему, принимал за какую-то бухгалтершу, но на повороте центростремительная сила бросила милицейское тело в пустое кресло, он пару раз клюнул в нём носом и заснул.

Я почувствовал себя полнейшим беспомощным быдлом, расплатился и вышел.

Темнело. Последний звонок Эдику уверенности не добавлял. Я снова углубился в тополевые дворы Москвы брежневской эпохи. Домой, в час пик, спешил хмурый и собачащийся народ. Тётки с авоськами, властно и злобно покрикивающие на своих отпрысков, хмурые мужики с портфелями и пакетами с пивом и колбасой… Господи, разгар лета, и ни одного открытого лица, ни улыбки, ни взгляда – или пьяная удаль, или сонная ненависть. Стало быть, именно в этом мире озверелого населения проходит наша жизнь. И именно от неё мы отгораживаемся кондиционерами и тонированными стёклами автомобилей, стенами ночных клубов и по-европейски отремонтированных квартир. Маленькие пузырьки благополучия в пропахшем соляркой, по́том и животной злостью и похотью враждебном море человеческих существ.

Где-то за спортивной площадкой, огороженной проржавевшей разорванной сеткой, раздался вой, постепенно переходящий в всхлип, а затем – в истерический хохот. Под деревьями послышались многочисленные шаркающие шаги. Трое молодых парней в пузырящихся во всех местах спортивных костюмах вели под руки женщину средних лет – голову с нечёсанными волосами, свалявшимися в сосульки, она уронила на грудь. Из-под фиолетовой, в пятнах, футболки, в просвете между нею и джинсами, выпирало жирное нездоровое тело. Женщина спала.

Парни прошли мимо меня, нехорошо покосившись. Возле освещённого подъезда остановились трое молодых людей явно кавказского происхождения – их чёрные густые волосы были подстрижены накоротко, и белые лица с торчащими вперёд губами и мешкообразными подбородками напоминали о гигантских обезьянах, живущих в африканских джунглях. Неожиданно один «павиан» коротко, без размаха, ударил в лицо другого. Напарник «павиана» скрутил жертве руки, и они неторопливо и, как кажется, даже демонстративно, у всех на глазах, обшарили её, жертвы, карманы.

Одна мысль выползла откуда-то из лузы подсознания, обросла ножками и, как круглый чёрный паучок, покатилась по чистому изнутри от всех умозаключений черепу: похоже, я за весь день в московских переулках и во дворах не видел ни одного трезвого человека…

Впереди показалась милицейская машина. Она ехала с потушенными огнями, и это придавало ей зловещий вид – всё-таки она катилась по освещённому пространству…

«Естественность нравов русской деревни смешалась со зверством мегаполиса», – подумал я. И снова вызвал Эдуарда.

На этот раз он воспринял мой звонок с облегчением.

– Серж, – радостно заорал он в трубку, – где ты находишься?

– Слава Богу, – отреагировал я, – всё нормально?

Эдик запнулся.

– Ты знаешь, я адвокат и приучен автоматически врать. Но не в таких размерах. Ничего нормального нет, но есть выход.

– Хорошо, – произнёс я, смиряясь с неизбежностью. – Я на углу Усиевича и Лизы Чайкиной.

Пауза, которую сделал Эдуард, посекундно отдавала мне в висках уколами иголок. Очевидно, что он с кем-то советовался.

– Хорошо, – повторил Эдик, судя по всему, облегчённо вздохнув. – Иди к Ленинградке, выходи на неё и оттуда двигайся к Аэровокзалу. Через триста метров по твоей стороне будет шашлычная «Ширази». Тошниловка типа стекляшка. Туда и заходи.

– А дальше? Дальше, Эдик?

– Выброси телефон. – Это было последнее, что я услышал перед тем, как в трубке запели короткие гудки.

Я замер. Телефон начал вибрировать у меня в руках, и я выключил его, даже не поглядев на номер звонившего. Подошёл к урне и опустил туда трубку, стоившую мне когда-то девятьсот долларов.

Ощущение было кошмарное – я остался без связи с внешним миром, на поверхности чужой, плохо знакомой, враждебной планеты.

Планеты Обезьян.

И я двинулся по тротуару в указанном Эдиком направлении. Ленинградка? Так, пусть будет Ленинградка. «Ширази», «Гюмри»… Удивительно, как мало надо человеку, чтобы его сломить. Я посмотрел на часы. Да, одиннадцать часов изоляции от привычного мира плюс враждебная неизвестность…

И я совершенно не удивился и не сопротивлялся, когда ехавший мимо «Фольксваген» ловко ткнулся в бордюр тротуара, и два человека мгновенно, как уборщица забрасывает ненужную тряпку в стоящее от неё в трёх метрах ведро, под руки водворили меня внутрь.

Меня всё-таки «закрыли»…

Алекс Зимгаевский, в миру – Зим

На ночлег мы расположились под гребнем невысокого увала, возле тоненького ручейка, берущего своё начало в линзе вечной мерзлоты на склонах Хребта. Отсюда я мог просматривать большой кусок долины реки, а также вход в ущелье, возле которого лежал наш вертолёт. Я развёл небольшой костёр, предварительно озаботившись тем, чтобы он прикрывался козырьком подмытого берега, – рейды рыбоохраны приучили нас всех на побережье, что все неприятности приходят с воздуха. Так что ночь – не ночь, а чем чёрт не шутит, когда Бог спит…

И уже здесь, возле костра, я снова, с пристрастием Степана Шешковского на государевом прави́ле, допросил единственное имевшееся в моих руках живое существо, которое могло дать ответы хоть на какие-то вопросы, – простого московского бизнесмена Витька́, поехавшего за мешком денег на край света, да так едва и не сгинувшего.

Информации из Витьки мне много выудить не удалось – сверх того, что рассказывал в Орхояне, он поведал лишь о каком-то московском шамане, который нёс свой обычный шаманский бред про верхний мир и тайные сущности. Ерунда, Сеня Дьячков, когда мы его выпускали плясать перед заезжими киношниками из «National Broadcasting», нёс и более правдоподобную «мудрость предков»…

Понятно было, что Витю после всех наших приключений хватил мозговой ступор. Я прикрикнул на него, чтобы спал, – назавтра он был нужен мне в полном сознании и полным сил. Витя задремал, а я вытащил из рюкзака оба пистолета, которыми были вооружены наши, так сказать, помощнички, и задумался.

«Glock» был для меня непривычной машиной, хотя, в принципе, о пистолетах я знал довольно много. Баланс у него показался мне неплохим, хотя до старого «Люгера» 1908 года ему было далеко. Зато при приемлемых габаритах у него в магазине было много патронов, да и вес у него был неплох. Небольшой вес, то есть…

Я загнал патрон в ствол, вынул магазин, передёрнул затвор. В обычной ситуации я не преминул бы сделать из него несколько выстрелов. А, собственно говоря что этому мешает? – решил я, другой такой возможности не будет. Пока ещё на этих горах не наблюдалось никаких других живых существ, кроме нас и трёх облезлых северных оленей на соседнем увале. Ревизовав боеприпасы, я решил, что одной обоймой вполне могу пожертвовать. Тем более что в каждой остававшейся было по семнадцать патронов.

Положив оба пистолета рядом, я заснул.

И проснулся только от прикосновения к щеке холодного дыхания тумана, ночью незаметно подкравшегося через отроги Хребта с ледяной поверхности Охотского моря.

Предгорья были заполнены вчерашним туманом – тем, который погубил нашу машину и лётчиков, а нам, пожалуй что, и спас жизни. Что-то подсказывало мне, что «авиамеханики» должны были уничтожить нас сразу по обнаружении самолёта. Учитывая их очевидную квалификацию, это труда бы для них не составило. Ведь один из них, даже смертельно раненный, пытался выполнить свою задачу – отправить нас на тот свет вперёд себя. Так оно и есть, скорее всего – спецназ ВДВ или какой там ещё, военная косточка. Челюсть вперёд, оловянные буркалы, прыщи на лбу и рык «Пп-ррр-ык-к-кас-с-с!». Слово, в котором количество согласных вшестеро превосходит таковое гласных.

И ищут они самолёт. Раз уж они нанялись на работу по демонтажу аэроплана. Так что же это за самолёт такой? Или что там такое – в этом самолёте?

Туман мне сегодня нравился. Ни один летательный аппарат не сунется в окрестности Хребта по туману. Кроме Зайца, естественно, но уже и Заяц не сунется. Доказал собственной гибелью рискованность этого занятия. А ничем другим, кроме вертолёта, сюда не попадёшь.

Я тронул за руку Виктора. Просыпался он довольно долго – словно девушка или маленький ребёнок. Так часто бывает – самый крепкий сон смаривает человека под утро.

– Доброе утро, Москва, – тормошнул я его более крепко.

– Если оно кому-то доброе, – спросонья хмыкнул он.

– Давай, не хрен валяться, будет тебе курс молодого бойца. Я хочу пистолет тебе дать. А до этого – пострелять из него хотя бы немного.

– Тьфу на тебя, – мигом проснулся Виктор. – Какой мне пистолет? Зачем? Ты же у нас пистолетчик! Спортсмен, типа…

– Был пистолетчик. Сейчас карабинщик. Ясно, что с пистолетом толку от тебя столько же, сколько и без пистолета. Просто я хочу сунуть их оба тебе в мешок и считаю, что было бы неплохо, если бы ты имел об их действии хоть какое-то отдалённое понятие.

– А какое там понятие? – Парень, видно, снова вознамерился заснуть. – Наливай да пей. В смысле – нажимай и стреляй.

– Антисоциальный ты хмырь, Витька. Антиобщественный, можно сказать. Даже из пистолета стрелять не умеешь. Вот что надо сделать, чтобы пистолет у тебя в руке просто так – взял и выстрелил – вот так?! – я вскинул руку и ткнул стволом в висевший на краю обрыва метрах в десяти камень. Размером с голову. Пистолет грохнул в моей руке, и камень выпал из своего гнезда, увлёкши за собой ручеёк мелкой гальки. В тумане удар выстрела прозвучал приглушённо, но тем не менее не прошёл незамеченным – метрах в двухстах на тундре захохотал и заквэкал самец куропатки.

– Вот так. Теперь ты. – Я протянул ему пистолет, держа за затворную раму, рукоятью вперёд.

Витька старательно целился в большой валун метрах в двадцати от себя – так напряжённо, как пытается удержать карандаш трёхлетний ребёнок, делая первые штрихи в жизни. Наконец он с усилием попытался нажать на спуск – а потом недоумённо повернул пистолет к себе. Хоть в ствол не уставился, и на том спасибо.

– Вот так. Наливай да пей.

– Ошибка первая, – продолжал учить я его. – Ты выбрал мишень ровно в четыре раза дальше того расстояния, на которое тебе положено стрелять. Самый главный плюс тебя как бойца – это то, что все считают твоим минусом, – что ты мудак и ничего из себя не представляешь. Поэтому, правило один: как можно дольше будь таким и ничем не обнаруживай присутствия у себя оружия. Правило два: ты стреляешь с расстояния не больше пяти метров – тогда попадёшь точно. Ты раньше-то пистолеты видел? Ага, не видел. И это хорошо, потому что тебе пришлось бы сейчас переучиваться. Этот пистолет – типа умный. У него спуск – вот-вот, та фигня, которая у тебя называется «курок», – она же – предохранитель. Ты нажимаешь на него чуть-чуть – вот так – снял. Продолжаешь жать – получаешь выстрел. Ну, давай! Во что-нибудь, что ты считаешь, находится в пяти метрах от тебя.

Виктор учёл предыдущий урок – он наводил оружие на цель так же напряжённо, как и в прошлый раз, но цель эта находилась уже в семи метрах от нашего костра. Вместо выстрела оба мы услышали звонкий щелчок бойка.

– Ошибка вторая – ни одно оружие не стреляет незаряженным. Когда я стрелял, то незаметно опустил обойму вниз, отчего магазин не подал следующий патрон в ствол.

Я взял пистолет из рук незадачливого стрелка, сперва вынул обойму, затем вставил её и передёрнул затворную раму. Затем передал Виктору со словами:

– И никогда не направляй его стволом хоть на себя, хоть на что-то ещё, если не чувствуешь в себе уверенности, что в это «что-то» тебе может понадобиться выстрелить через три секунды. Итак – всё с начала. Снял с предохранителя, навёл на цель – сравняй верх прицела со срезом мушки, убью гадов, чему тебя на НВП[7] учили? Ну да, мушка посередине, и её край – вровень с краями прорези.

«Glock» снова бахнул, и пуля визгнула рикошетом в метре от камня, избранного мишенью.

– Так! – продолжал свирепствовать я. – И как ты держишь шпалер? Ты его держишь так сосредоточенно, как будто он – змея и только и ждёт, чтобы вывернуться и цапнуть тебя за яйца! Держи его крепко, но расслабленно! Снял с предохранителя! Навёл! Долго не целься, руки дрожат. Ах, и так дрожат! Наводи пистолет на мишень сверху вниз. Прошёл уровень цели – стреляешь!

На этот раз пуля выщербила кусок гранита из валуна.

Я разрешил ему выстрелить три раза и попасть, затем заставил измерить расстояние до его мишени шагами.

– Итак, мы имеем семь метров. Отмерь в другом направлении пять и выбери там какую-нибудь цель. Запомни, твоя зона уверенного поражения – от семи до пяти метров.

– Я думал – от семи до нуля, – искренне удивился этот остолоп.

– Ну, может, до четырёх, – смилостивился я. – А знаешь, почему? Отмерь три метра до меня шагами.

Он послушно подошёл и уставился на меня во все глаза. Я с удовлетворением заметил, что оружие у него стоит на предохранителе. Затем неожиданным кувырком кинулся ему в ноги, сбил и придавил к земле.

– Вот почему, Москва. Если человек не вооружён, но хоть мал-мала тренирован и решителен, его шансы при личном контакте намного больше, чем у тебя. Не только у тебя, у любого мудака с пистолетом. Потому что мудак, прежде чем стрелять, – думает. А времени на это – не бывает. Кроме того, тренированный амбал попадает в тебя всем телом, а ты должен попасть в него крохотной фигулькой, не имея навыков интуитивной стрельбы навскидку. А это совсем не так просто, как кажут в кине, когда какой-нибудь пробляди из кабаре суют в руки заряженный пистолет и она начинает крошить очередями отборный спецназ! Я видел людей, которые с метра, – заметь, с метра промахивались в голову издыхающего медведя. Так что вот, орёл-чапаевец, не смей допускать противника до себя на трёхметровую дистанцию!

Виктор расстрелял все патроны, и я положил один из пистолетов вместе с шестью обоймами ему в рюкзак. Мешок ему шили обормоты в компании «Хаск», и в нём не было ни одного места, должным образом защищённого от сырости и лёгких ударов, кроме как на самом дне, над лёгким спальником и под курткой и запасами жратвы. Туда я его и упрятал.

– А куда ты дел радиостанции и телефон? – спросил Виктор.

– Выкинул в омут при переходе через Слепагай, – хмуро ответил я. – Взял только блоки питания.

– Зачем?

– Ты эта, милай… Того… Тренируйся пустой пушкой. Твоя задача – хоть как-то освоить её носку так, чтобы ты её, во-первых, не потерял при первом же пролазе через кедрач; во-вторых – не отстрелил себе яйца в процессе носки; и в-третьих – мог выхватить её из одежды легко и непринуждённо, как вытаскиваешь член, чтоб поссать. А все трофейные радиоприборы я похоронил. Дело в том, что если эти гангстеры имеют хоть какую-то подготовку – а они её имеют, и она – не хоть какая-то, любой, захваченный у противника радиоприбор становится обоюдоострым оружием. Естественно, они, обнаружив, что радиостанции захвачены, сменят частоту. То есть слушать нашего врага этими рациями нам не удастся. Но те же хухрики будут продолжать сканировать спектр частот, на который установлены захваченные рации. Кроме того, даже при простом физическом включении рация обнаруживает себя в эфире, что даёт возможность запеленговать её в пространстве. Сигнал этот очень короткий, но сильный. А спутниковый телефон – у нас уже есть один. И тащить с собой второй – бессмысленно, тем более что частота его тоже сканируется, гораздо разумнее снять с него блок питания – что я и сделал.

– А пистолет?

– Ну-у, парень… Оба пистолета я оставляю тебе. По причине, как я уже сказал, вашей совместной бессмысленности. Так ты хоть застрелиться сможешь.

– Но сам-то ты… И разбираешься в них… Даже спортом занимался…

– А у меня, – и я похлопал по ореховому прикладу своего «Вепря», – вместо пистолета – АКМоид[8]. Именно потому, что я спортсмен и хорошо в пистолетах разбираюсь. А ещё потому, что я – профессиональный охотник и хорошо разбираюсь в здешних местах.

– Ты что, хочешь сказать… – Виктор выглядел озадаченным.

– Да-да, хочу. Крутые парни с пистолетами – это кино, причём – городское. Здесь у нас нет городского кина. Здесь у нас кино даже не сельское – таёжное. Человек с пистолетом против человека с карабином – труп. Причём труп с большого расстояния.

– Но ведь пистолет заметно меньше карабина – стало быть, и стрелять из него легче?

– Меньше, угу. Только если ты учил геометрию в школе, то должен помнить, что самая жёсткая фигура на свете – это треугольник. Ведь что попадает в цель – пуля, которая разгоняется в неподвижном стволе. А ствол становится неподвижным в том случае, если он зажат в треугольную конструкцию. Так вот – в кино треугольную конструкцию создают две руки, которые держат пистолет за рукоятку. У стрелка из винтовки роль одной из рук выполняет упёртая в плечо деревяшка.

– Слушай, а патронов тебе хватит?

– Патронов? – я покачал головой. По рюкзаку было рассыпано пять пачек по двадцать штук в каждой плюс ещё четыре магазина по десять в каждом. Сто сорок штук. Как там гласила известная пословица Дикого Запада? «Не хватило шести, не хватит и тридцати шести?» – Патронов хватит. Собственно говоря, именно тебе они на хрен и не нужны. В любом случае, пока наши главные патроны – это флаконы с ДЭТой. Держи пару и береги их. Иначе комары с мошкой живьём съедят. И грамотно мазаться этой штукой тебе, пожалуй что, важнее, чем научиться стрелять. Бандиты нас, надеюсь я, не найдут и не догонят. А вот от комаров с мошкой нам точно никуда не деться…

Сергей Астахов. Бега

Меня провели в небольшую хрущёвку – квартиру, видимо, сняли на одну ночь, а может, на один день. В комнате не было ничего, кроме тахты, стола, двух стульев и, видимо, принесённой откуда-то офисной лампы.

Не совсем точно.

В комнате был ещё человек.

Это был чеченец среднего возраста, одетый в чёрное габардиновое пальто. Видимо, он только что вошёл в эту комнату и через несколько минут собирался выйти. И ещё у него был довольно большой кожаный портфель с двумя цифровыми замками.

– Здравствуй, Сергей! – сказал он довольно чисто по-русски, – меня можно звать Шамиль.

Это меня как раз не удивило – типичное самоназвание, в Чечне после рейда Басаева каждый второй хотел называться Шамилем.

– Здравствуйте, Шамиль, – я протянул ему руку. – Так чего вы от меня хотите?

– Ай-яй, какой быстрый, – сказал он, но руку мою пожал и хитро усмехнулся. – Хотя, наверноэ, правыльно. Чем быстрее, тем лучше. Мы хотим твой магазин. А тебе надо уезжать из Москвы.

Сказать, что я ничего не понимал, – ничего не сказать. Этот вояж, непонятно с кем, непонятно куда. И Шамиль, который угрожает мне, а я не знаю, почему и зачем.

– Садись, – показал «Шамиль» на один из стульев, видимо, спёртых в какой-то столовой, – давай кофе выпьем. Коньяк тебе лучше не пить. Ты сейчас поедешь из Москвы очень быстро, и тебе придётся быть умным и трезвым. Поедешь из Москвы, а может, из России.

– За что? – Я понимал, что это так, это всё, придётся именно так и поступить, но голова кружилась…

Вошёл молодой человек, молча поставил две чашечки кофе и вышел.

– Немой, – показал на дверь «Шамиль». – Кофе хороший, арабский, сильно поможет.

– Честно, Шамиль, – сказал я, проглотив чашечку в один глоток, – ничего не понимаю.

«Шамиль» всё так же разглядывал меня со своей странной усмешкой.

– Да и как вы салон заберёте, даже если я всё подпишу? У меня компаньон, салон заложен…

– С салоном не беспокойся. На адвокатов мы уже вышли. А компаньон…

Я с ужасом начал понимать. Но «Шамиль» продолжал всё так же изучать меня взглядом.

По правде сказать, события последнего времени меня попросту сломали. Взрыв машины, гибель Киры и Дмитрия Сергеевича, допросы, многодневная нервотрёпка с подготовкой экспедиции, милицейский (или чей там ещё?) наезд, поездка в чеченскую банду. Мне хотелось только одного: понять, что происходит. А потом можно и умереть.

И видимо, сейчас «Шамиль» думал, что стоит мне говорить, а что – нет. Потом он вздохнул и снова подал сигнал.

На этот раз кофе было в два раза больше и сварен он был покрепче. Подождав, когда я проглочу чашку, «Шамиль» заговорил:

– Я скажу тебе не всё, что знаю, но почти всё. Меня об этом попросил твой друг, ты знаешь кто, ты говорил с его человеком этим утром.

Лев Давидович! И этот чеченец называет его другом? Но «Шамиль» продолжал. Мне казалось, что хуже уже быть не может. Виктор определённо погиб, наверное, убит, иначе бы «Шамиль» не просил так уверенно «не беспокоиться» о компаньоне. Но «Шамиль» начал говорить, и из того, что он сказал, известие о смерти Виктора потрясло меня не больше всего остального. Наверное, нехорошо, но уж так устроен человек, что вещи, касающиеся его самого, беспокоят в наибольшей мере.

– Твой друг не может с тобой говорить. Хочет, но не может. И никто не может – только мы, чечены, кто против всех, могут разговаривать с Сергеем Астаховым. Так вот. Слушай. Мы тебе сейчас поможем.

Я знал, что в бандитской среде высшим шиком считается довести свою жертву до такого состояния, что она сама верит, что ей оказывается благодеяние. Значит, вот как оно бывает. Что же, они правы – я готов.

– Ты понял – у тебя есть враги, – продолжал «Шамиль». – И эти враги – наши враги тоже. Чечены и русские – враги, но твои враги делают нас друзьями. В этой стране они всемогущи, тебе надо покинуть страну. Я не знаю, что сделал ты своим врагам, но они ищут тебя сильнее, чем наших вождей, тех, кто с автоматом воюет в Ичкерии. Поэтому – мы забираем у тебя твой бизнес и поможем тебе выбраться из России.

Он положил передо мной много бумаг, подготовленных нашим постоянным офисным адвокатом Вильгельмом Иосифовичем. («Вот гад, все их пожелания он выполнил мгновенно и беспрекословно, а нам дурил головы неделями», – вяло возмутился я про себя). Но сил сопротивляться не было, и я покорно поставил подписи во всех местах, где стояли пометки.

– Что ты сейчас хочешь? – спросил участливо «Шамиль»: стало очевидно, что, несмотря на кофе, я падаю от усталости и буду не в состоянии выбраться из квартала, а не то что из страны.

– Ты можешь спать здесь, – наконец решил он, – когда ты проснёшься, мои люди вызовут того, кто тебе поможет. – Встал и протянул мне портфель.

– Не забывай, – вдруг усмехнулся он белыми зубами, – это теперь твоё.

– Почему? Почему так? Ведь вам меня проще просто убить? – попытался говорить я.

«Шамиль» блеснул ослепительными зубами.

– Потому что, я думаю, ты сделал и продолжаешь делать что-то очень плохое вашему ФСБ. И чем дольше ты проживёшь, тем хуже им от этого будет.

И вышел из квартиры. Со мной остался только немой мальчик.

Я растерянно пододвинул к себе портфель и открыл его.

В нём оказались двести тысяч долларов – ровно во столько мы оценивали наш салон перед Сацем.

Я едва разделся, лёг на диван и, несмотря на крепчайший кофе, мгновенно заснул.

Немой мальчик разбудил меня в семь утра. На подносе стоял свежесваренный кофе и лежала записка: «Я даю машину на три часа. Она отвезёт тебя куда хочешь. Прощай. Шамиль». Записку немой мальчик отобрал. Утро и кофе подействовали на сознание, как душ, – мир предстал чистым, понятным и отчуждённым. И я сообразил, что сейчас в Москве есть человек, подвергающийся не меньшей опасности. Я снова подозвал немого и сказал:

– Телефон? Есть телефон?

Немой закивал и вынес мне несколько штук. Я выбрал один из них, но он настойчиво совал мне в руки всю охапку – четыре или пять. Я не нашёл ничего лучше, как начать давать ему деньги, он отнекивался, а затем взял бумажку и торопливо нацарапал: «адын трупка адын званок звани в машын кагда будышь ехат рядом нада многа машын и людей шамил сказал» .

Стало быть, ясно. В условиях современного городского подполья сотовый телефон становится предметом одноразового пользования, как презерватив или шприц. Интересно, сколько таких телефонов лежит ещё на этой хазе? Или ни одного? Квартира, скорее всего, снята на сутки и сейчас будет полностью «вычищена». Больше чеченцы сюда не вернутся.

Я оделся, схватил портфель с деньгами, покидал туда телефоны и сбежал вниз по лестнице. У подъезда стояли скромные «Жигули» шестой модели. Как только я сел, водитель рванул с места, и только через сотню метров спросил через плечо: «Куда?»

– Где много машин и людей. Позвонить надо.

Человек за рулём (я обратил внимание, что он был голубоглазым блондином) кивнул и выехал на Каширское шоссе.

– Сейчас до метро доедем. Оттуда и звони.

– Из таксофона?

– Зачем из таксофона? Из машины. Звони, потом телефон протри и выброси.

Мы встали в пробке.

– Набери номер, – посоветовал мне провожатый. – Когда с места тронемся – соединяй. Надо, чтобы мы ехали.

Я помнил три телефонных номера Уха. Один из них был для бизнес-звонков, один – срочной связи и один – секретный. Я набрал секретный номер. Трубку сняли сразу же.

– Говори быстро, – произнёс Ух скороговоркой, – ты где? Если рядом кто-то есть, скажи «нет», если нет, то «да».

– Нет.

– Вас понял. Срочно встречаемся. Ты дома был?

– Ты что, спятил? Меня…

– Понял. Потом объясню почему. Встречаемся у входа на ВДНХ, через час, в чебуречной у бокового входа. Идти от метро – слева. Всё, связь вырубаю.

И телефон стих.

Водитель молча протянул за ним руку, протёр трубку гигиенической влажной салфеткой, открыл гнездо сим-карты и выкинул её в форточку. Через минуту, уже в боковом переулке, он чуть приоткрыл дверь и уронил на дорогу телефон.

– Теперь куда?

Для встречи Ух, как нарочно (а может, и нарочно), выбрал самую омерзительную из всех омерзительных харчевен, окружавших Выставку достижений народного хозяйства, ныне – какой-то там выставочный центр. Хрен его знает какой, потому что для меня, как и для всех, родившихся в шестидесятых, она была и останется ВДНХ.

Чебуречная – «Беляшная», как значилось на вывеске – была полустеклянным павильоном, наполовину собранным из витрин, наполовину – из крашенного в синий цвет листового железа. От этого казённого синего цвета (таким в пресловутые семидесятые – начале восьмидесятых любили красить лестничные пролёты и больничные коридоры) отдавало чем-то казарменным. Народу в нём, несмотря на ранний час, было довольно много – дешёвая жирная пища в огромных количествах поглощалась восточными гастарбайтерами, из тех, что побогаче. В углу три русских бомжа тянули свою окаянную «Балтику», девятый номер, естественно. Я присел ближе к стенке и к этим бомжам и попытался сосредоточиться.

Мой славянского вида водитель, работавший на чеченцев, мой спасательный круг в этом жестоком мире, развернулся и уехал. Портфель с пачкой краденых «сотиков» и двумястами грандов придавал уверенности. Но не столько, сколько её хотелось. С одной стороны, трудно пропасть в мире, где всё продаётся и покупается, с одной пятой миллиона баксов. С другой – может, именно с ними и пропадёшь. Дилемма, прикинь…

– И тут он меня, хнида, за ногу тянет, и я рылом в гнилую картоплю лечу – дескать, слезай с моего места! – возопил один из бомжей, рассказывая плаксивым голосом о какой-то допущенной по отношению к нему несправедливости.

М-дя. Любят товарищи беллетристы, описывая всякие приключения героев, использовать выражение «лечь на дно». Вот оно – дно. Ляжешь – не встанешь. Чисто-конкретно…

– Ты чего это в ту сторону смотришь? – Игорь быстро опустился на пластиковый стул рядом со мной. – Рано ещё туда смотреть! Что там у вас такого получилось, рассказывай!

И я стал рассказывать. С гибели Киры. О звонке Хрюна и о чеченцах. Я собирался умолчать о деньгах, но под конец рассказал и о них.

– Ага, – только и произнёс Ух и ненадолго задумался. – Стало быть, так. Ребятам в Орхояне явно нужна помощь. Их надо оттуда вывозить. Это понятно. Непонятно – куда и как. Но прояснится в ближайшее время. Поэтому надо двигать на Дальний Восток.

– Ух, ты эта… Чего? На какой Восток?

– А куда ещё? К петлюровцам на Украйну, что ли? Нас с тобой – только половина команды. Надо всем вместе собираться – тогда команда будет.

И я вздрогнул, поняв по-настоящему: ни на секунду, ни на мгновение, ни на миг Ух не сомневался, что спасаться надо всем вместе, будь то Витька, я или его таинственный орхоянский приятель. Орхоянский стрелок…

– А что там – у них? Может, ещё хуже, чем здесь?

– Неа, – уверенно произнёс Ух. – Мне Зим звонил по спутниковому – спутниковый телефон у него там, ферштейн? – они из Орхояна улетали. Если они в тундру попали – тогда никаких проблем. С бо-ольшим удовлетворением, внешним и внутренним, я бы поглядел, как какие-нить рэмбы Зима из тундры выковыривают…

– А что у тебя случилось?

– Блин, да то же самое. То же самое, только по-другому. Ночью в офис вломились маски-шоу, изъятие документов, ночного сторожа наручниками к бойлеру приковали, холостым у виска щёлкнули – где хозяин, сознавайся, подлец! Ночной сторож у меня – инвалид первой группы, бывший афганец. Ноги у него не действуют, а когда человек мослами шевелить не может, то у него в голове шарики лучше двигаются. Он у меня и по компьютерам спец, и по связи, а жить негде – вот и живёт в офисе, получается – ночной сторож. С виду он убогий совсем. Он и этим, в масках, убогим прикинулся. Они компьютеры раскурочили, документы выволокли, а его на лестнице бросили. Он мне сразу – по секретному телефону – раз – звоночек. Ну, думаю я – наконец-то! В охапку аварийный рюкзак – и на явочную квартиру…

– К бабе?

– Нет, что ты! В таком деле бабам доверять совершенно нельзя. Я и тебе не скажу. Тем более, нам туда нельзя – нас же двое…

– Так ты что – всё бросаешь, что ли?

– А что мне бросать? Офис – он на Митьку официально отписан, ночной сторож который. Производства у меня как такового не было, я его каждый раз под каждый отдельный самолёт самостоятельно создавал. Дети у меня выросли, со всеми жёнами я официально в разводе. Денежки я аккумулировал – тоже не в пределах СНГ, это я ещё до дефолта сообразил, что ни в какие банки у нас их вкладывать – ни-ни! Любым бандитам – эквадорским, колумбийским, гондурасским – доверяю, нашим же честнейшим финансистам – ни-ни. Так что, хоть я и честный человек, работал – законов российских не нарушал, а был у меня и тревожный рюкзачок, и энная сумма для успешного исхода. Не верил я, что этот нэп – надолго. Да и куда нам – рождённым в СССР…

Призрак горы Футаками

– Миссия Сато в 1942 году была бо́льшим секретом, чем Манхэттенский проект у американцев, – продолжал шелестеть Акаси. – Таким же секретом она остаётся и сейчас. Одному Хатиману известно, что́ может произойти, если тайна выйдет сегодня наружу.

– Хатиман давно спит, Акаси-сан, – ласково произнёс Фудзита. – А всё то, за что вы боролись тогда, одержало победу. Наша промышленность победила Америку, Россия лежит в руинах, наш союзник в Европе собирает вокруг себя все страны. Стоит ли сегодня беречь коготь дракона, ведь новый дракон из него никогда не вырастет!

– Ох, что вы можете знать о драконах, Фудзита-сан! Я был свидетелем рождения многих из них, и должен сказать, нет такой мелочи в драконовом теле, из которой не смог бы вырасти новый дракон! А то, о чём вы изволите говорить, отнюдь не мелочь это – самое драконово семя, так сказать. Но я попрошу доложить мне подробнее о произошедшем.

Голос старика неожиданно стал твёрд, как стук топора о сухой бамбук.

Фудзита резко поклонился и деловито начал:

– У нас появились сведения, что некие русские в Сибири нашли самолёт с телом Канджи Ишивары. Они делают попытку найти самолёт, чтобы затем вывезти его и продать. За самолётом идёт охота. Какая-то секретная служба, она представляется американцами, но мы в этом не уверены. Мы полагаем, что это одна из новых русских спецслужб пытается заполучить самолёт. Для этого они проводят огромную и очень дорогостоящую операцию прикрытия, с тем, чтобы завладеть содержимым самолёта сразу после того, как до него доберутся монтажники.

– Русские… – голос Акаси стал похож на шелест льда во время ледохода по реке Сикура. – Русские завладели тем, что вёз Ишивара?

– Нет, ваше превосходительство. Собственно говоря, русским пока лишь приблизительно известно место, где лежит самолёт. Он упал между Магаданом и Хабаровском, возле тихоокеанского побережья.

– Кто пытается вывезти его из леса?

– Русские предприниматели. Мы считаем, что те, кто ищет портфель Ишивары, проследят за ними, пока они не достигнут самолёта, а затем убьют.

– Они выроют коготь дракона, а дракон пожрёт их самих, – задумчиво проговорил старец. – Посидите с Микавой, он молодой и сумеет вас развлечь. Мне нужно подумать.

Микаве было не меньше семидесяти лет, но с приказом отца он справлялся неплохо. Он заварил чай, принёс изысканной пищи, которую сам готовил из произраставших в сосняке грибов мацутакэ. Но все напряжённо ждали возвращения старого Мотоджиро.

Он появился. И вновь неожиданно.

– Фудзита-сан! – позвал он его громко и внятно. – Вам доверена задача огромной важности, и ни при каких обстоятельствах вы не должны проиграть! В нейтральный треугольник Охотского моря вам надлежит выдвинуть противолодочный корабль типа «Харуна». На его борту надлежит разместить два вертолёта со снятым вооружением и дополнительными баками. Необходимо договориться с русскими – у них ведь одна рука никак не знает, что делает другая, верно? – о ловле минтая согласно соглашению о квотах вылова в их двухсотмильной экономической зоне. Для этой цели необходимо ввести в зону два траулера, из тех, на которых отрабатывались технические решения будущих корветов сил самообороны.

Коичи знал, что́ это были за траулеры. Современные и быстроходные, они служили как траулерами, так и судами радиоэлектронной разведки, и на борту каждого из них постоянно находились по три офицера сил самообороны.

– Русские допустят ошибку. Они всегда их допускали, – убеждённо сказал на прощание Акаси. – И тогда, тогда мы сделаем то, что должны сделать. Коготь дракона окажется в наших руках. И я не покину вас до того времени, Камни Богов!

– Но, Акаси-сан, – несколько смущённо проговорил Фудзита, – Вы, кажется, переоцениваете мои возможности, я ведь всего лишь скромный чиновник Министерства иностранных дел. Между тем вы предлагаете мне совершить поступок, который входит в прямую прерогативу премьер-министра…

– Нет, я не переоцениваю вас, Фуздита-сан! Хотя и не недооцениваю тоже. У вас достало ума понять, к кому из ста миллионов ныне живущих японцев вам надлежит обратиться. Возвращайтесь в министерство вместе с этим молодым человеком и занимайтесь своими делами. Теми, какие вам будут поручены. – Он сухо усмехнулся и ушёл.

Фудзита и Кидо начали долгий путь вверх, на площадку, где стояли их джипы.

– И как вы собираетесь выполнять это невыполнимое задание? – рискнул Кидо шепнуть Фудзите, когда они уже удалились на безопасное расстояние от жилища двух стариков.

– Тише, Кидо-сан, – торопливо ответил Фудзита. – Вы что, не поняли, что у старого дьявола везде уши? Я уверен, что ещё до нашего приезда нас будут ждать конверты с приказами от наших руководителей в первую очередь заняться этим делом. И приказы эти будут подкреплены эдиктом императора. То, что Акаси недоступен по телефону, не значит, что он не может позвонить куда и кому угодно, в тот момент, когда сам этого захочет!

И Коичи Кидо вдруг подумал, что тайны, ниточки к которым держит Акаси, могут дать ему возможность позвонить даже самому Тэнно.

Зим

Вертолёт появился со стороны заката, откуда-то с побережья. Я прижал Виктора к земле, хотя мы могли этого и не делать, было очевидно, что вертолёт идёт к месту авиакатастрофы. Это был тёмно-зелёный армейский «Ми-8», и взлетел он откуда-то с берега или с судна. Скорее всего, с судна: я знал побережье на триста километров вокруг, мест, удобных для посадки машины, там было – посчитать по пальцам одной руки, а место базирования вертолёта – это не только площадка, это ещё и как минимум несколько тонн авиационного керосина. Плюс пара человек обслуживания, плюс ещё всякая мелкая мелочь. В то же время вся эта инфраструктура замечательно помещалась на ледоколе, плавбазе, некрупном танкере или большом траулере – вполне достаточная замена мини-авианосца. Да здравствует технический прогресс, позволяющий воткнуть большой летательный аппарат на совсем невеликое по габаритам судёнышко! В любом случае упавшую машину они заметят гораздо раньше, чем двоих человек, бредущих по тундре, а значит, займутся прежде всего ей. То, что не все погибли в катастрофе, тоже станет понятно не сразу. Если совсем повезёт, то вертолёт будет вынужден ещё раз слетать за штурмовой группой. Почему-то мне думалось, что будет не так – штурмовая группа уже на борту, она прекрасно оснащена, и ей совершенно понятно, что надлежит делать. Здесь, вдали от людей и посёлков, имея за спиной упавший вертолёт, вариант мог быть только один – выживших застрелить, тела бросить в разбитую машину и сжечь.

Я подумал, что сжечь разбитый вертолёт надо было нам. Чисто из соображений безопасности. Конечно, люди, занимающиеся поисками, в конце концов выяснили бы, что мы не сгорели в этом геликоптере. Но время бы мы выиграли, как минимум день, а то и два. В нынешних условиях – много, даже очень много.

Только не мог я вот так, совершенно спокойно, сжечь машину с телами не только двух убийц, но ещё Зайца и Бедухина – отличных и совершенно не причастных к чему бы то ни было парней. В первый момент не поднялась рука. А сейчас об этом было поздно даже думать.

Мы находились над долиной Слепагая, всё в тех же двенадцати километрах от места катастрофы. Мне надо было определиться, как поступать дальше, а для этого надлежало тщательно разведать обстановку. Здесь, на востоке России, было бессмысленно просить помощи хоть у милиции, хоть у пограничников или ФСБ, хоть у губернатора края. Все они делали в этих краях «бизнес по-русски», который назывался «хватай всё, что к полу не приколочено». И остальные люди стоили для них ровно столько, сколько заплатят другие за то, чтобы не путались под ногами. А так как подавляющее большинство местного населения (в том числе и я) числилось фактически без работы, то есть было отмечено в минимальном количестве документов, то и их исчезновение не вызывало никаких сотрясений в наладившемся круговороте веществ в природе.

Поэтому за пятнадцать лет жизни в независимой России мы привыкли жить по принципу – «спасение утопающих – дело рук самих утопающих». А для того, чтобы приступить к спасению, надо было понять, в чём это нас пытаются утопить.

Вертолёт несколько раз пробарражировал над долиной, то поднимаясь, то опускаясь. «Никак, нас ищет», – решил я. Затем он присел на тундру. С такого расстояния сам он выглядел только грязной зелёной точкой и ничем не напоминал того грозного чудовища, которым являлся вблизи.

– Ты совершенно уверен в том, что делаешь? – спросил меня Витька. – Может быть, это – глюк, и нам надо выходить к ним, спасаться?

В ответ на это я вынул из кармана его рюкзака пистолет.

– Это – глюк. И тот, второй, что лежит на дне, – глюк. Глюками являются и восемь обойм с патронами по семнадцать в каждой, а также аккумулятор от спутникового телефона. И мины, которые я утопил в Слепагае, тоже были специальными глюкавыми минами. И ножики обоюдоострые. И вообще, епископ Беркли учил, что мир даден нам в ощущениях, поэтому стоит только убедить себя, и мы окажемся в «Праге», и будем пить пиво с раками. Только, когда эти глюки соберутся в следующий раз тебя убивать , не забудь крикнуть им: «Я фигею с вас, глюки!»

Виктор замолчал, и мне на одну секунду стало его жалко.

Вертолёт просидел у места катастрофы около часа, а затем поднялся и ушёл на морскую сторону.

Был поздний вечер. Вчерашнего тумана не было и в помине. Тучи висели высоко в небе, как разорванные крылья какой-то невиданной птицы. Западная часть горизонта горела ровным оранжевым пламенем, словно кто-то прижёг край земли полосой раскалённой стали. Ночь обещала быть ясной, а ясные ночи на севере – холодные ночи. Я немного подумал. Несмотря на то что нас, очевидно, где-то там, внизу, подстерегала смертельная опасность, мне хотелось разжечь здесь, где-нибудь в укромной щели, небольшой костёр. Ночевать без костра под открытым небом само по себе является моветоном, и тем более это наблюдение верно, если вы ночуете севернее пятидесятой параллели. Я сидел и прикидывал действия наших противников.

Обнаружив вертолёт разбившимся, а своих товарищей – мёртвыми, они, скорее всего, сделали круг возле места катастрофы, а завтра попытаются взять нас в клещи. То есть, это им покажется, что в клещи. Вертолёт, скорее всего, высадит одну группу бандюков далеко отсюда по зимнику, на нашем предполагаемом пути к Орхояну, а вторая группа пойдёт отсюда. Найти по следам нашу «скидку» в сторону будет очень и очень проблематично, а скорее всего – и невозможно. И уж тем более трудно будет предположить, что мы пойдём обратно к месту катастрофы.

А мы поступим именно так. Потому что у места крушения вертолёта наши неведомые противники наверняка оставили какой-то «секрет» – человека или двоих – на всякий случай.

Позарез был нужен пленный, который бы хоть что-нибудь знал о том, что происходит.

Так что я разжёг в глубокой дырке под скалой небольшой, но горячий костерок, убедился, что дым тянет вертикально вверх по скале, а не в сторону долины, и рискнул заснуть на несколько часов. Изнурять себя бессонницей пока не было смысла – это придёт потом…

Мы проснулись около девяти утра. Я осторожно выглянул из углубления, в котором мы ночевали. Никого.

И всё же в меня закралось какое-то неприятное предчувствие.

Мы вылезли наверх, умылись в ледяном ручье. Я убрал в рюкзак свои «болотники» и вновь надел треккинговые ботинки. Виктор остался в сапогах. Мы медленно двинулись долиной ручья к Слепагаю.

План у меня был прост. Выйти на расстояние пары километров к месту падения вертолёта, оставить где-нибудь в укромном месте Витька (лучше всего – связанного, с кляпом во рту и засыпанного слоем веток в полметра), и гребнем отрога пройти к той теснине, где Костя Зайцев нашёл свой дурацкий конец. Если мне повезёт, то часового я найду прямо на мысу этой возвышенности. Так бы расположился я сам, ожидая каких бы то ни было гостей на ту точку. Определить его местонахождение будет делом техники. Там таких мест, где можно спрятаться, не очень много. Ну а кроме того, человек, который не ожидает, что кто-то может целенаправленно на него охотиться, ведёт себя несколько… ну, расслабленно.

В том, что «они», кем бы они ни были, не воспринимают нас всерьёз, я ни на секунду не сомневался. И уж тем более не воспринимают всерьёз, если являются теми, за кого я их принимаю. А принимал я их в это время за бывших солдат, спецназовцев, собровцев, омоновцев, прошедших службу в «горячих точках» и решивших дополнительно заработать себе на хлеб с икрой таким небесполезным делом, как стиранием с лица земли пары-тройки никому не нужных штатских. В бытность мою инструктором по стрельбе я таких насмотрелся. Я знал, что в элитные части, представляющие собой надежду Родины, стремятся не брать инициативных и сообразительных ребят.

И всё-таки нехорошее ощущение меня не оставляло…

В зарослях стланика за нами кто-то был. И едва я сообразил, кто это, сердце обвалилось вниз, и у меня гулко застучало в ушах.

– Не поднимай головы, – прошептал я одними губами. Виктор едва качнул головой, и мы продолжали идти по дну ручья как ни в чём не бывало. Два смертельно уставших человека, с поклажей, еле переставляющих ноги по камням.

– Стой, Витя, передохнём, – громко и обречённо сказал я и почти повалился на камень, скинув рюкзак. При этом повернулся лицом к прячущимся в кустах людям. Это был наш единственный шанс – причём довольно значительный. Моё лицо осветили лучи заходящего солнца. Я повращал плечами и несколько раз взмахнул руками – вроде бы разминаясь, а на деле показывая, что у меня нет на себе другого оружия, кроме висевшего на плече карабина. Затем полез в рюкзак, достал кружку и протянул Виктору.

– Сходи принеси водички.

Его слегка качнуло, когда он приподнялся, но тем не менее Витя добрёл до ручья и наклонился к воде.

«Пора!»

Я поднял глаза наверх. И встретился взглядом с сидящим в кустах человеком.

Кусты шелохнулись, и два пастуха скользнули вниз, по склонённым ветвям, на гальку.

– Здравствуй, Егор, – произнёс я обычным голосом.

– Привет, Зим, – ответил тонким голосом старший – невысокий смуглый человек с раскосыми глазами, одетый в почти белую, застиранную брезентовую куртку и штаны, обутый в болотные сапоги, – это Митя. – Он протянул руку в сторону своего напарника, молодого паренька с чуть испуганным лицом. – А ты что делаешь в тундре в тапочках?

Егора, ламутского оленевода и старшего пастуха рода Тяньги, я знал уже лет восемь, правда, встречались мы всего раза два-три в год. Временами его стойбище кочевало рядом с метеостанцией, на которой я когда-то работал начальником, они меняли меховую одежду на сгущённое молоко, сахар, муку. Впрочем, знали мы друг друга неплохо – Егор по нескольку ночей проводил у нас, смотрел телевизор, немного выпивал, много расспрашивал. Был он когда-то бригадиром в оленеводческом совхозе «Путь Ильича», стадо у него было большое – тысячи три оленей. Но в 1993 году совхоз буквально испарился в воздухе – руководство, сплошь из пришлых русских и украинцев, продало всю движимость предприятия – грузовики, вездеходы, снегоходы, и в буквальном смысле улетело по воздуху – сели в самолёт и растворились на бескрайних просторах Родины, а вот пастухи остались со своими оленями… Какие-то бригады оленей тотально пропили и переселились полностью в Орхоян, где запили и опустились. А род Тяньги собрался целиком в один кулак, объединил несколько стад и вот уже десять лет кочевал по здешней лесотундре так, как делали их прадеды и прапрадеды. Люди они в большинстве своём были неторопливые, как большинство оленных людей, очень внимательные ко всему на свете. Несколько своеобычные, да, но ведь и образ жизни их был не такой, как у нас…

И ещё – они всегда были очень приветливыми людьми. И то, что они не сразу вышли к нам, а некоторое время целились нам в головы из винтовок, значило лишь одно…

– Моего друга Витей зовут, – неторопливо продолжил я, – умаялся совсем. А это у меня не тапочки – ботинки, в них по камням удобнее идти. Болотники я с собой в мешке ношу.

– Ага, – сказал Егор, даже не улыбнувшись, – ты всегда здоровый был. А кто здоровый – тот глюпый.

Я про себя усмехнулся. Буквально десять минут назад я этими же словами думал про спецназовцев.

Пастухи-оленеводы никогда не были очень сильными людьми, в том плане, как это понимали русские. Но они очень хорошо знали, как эту силу правильно распределять, как экономить себя на тяжелейших тридцати–сорокакилометровых переходах по бездорожью. Короче, сильными они не были. Но были невероятно выносливы. И терпеливы.

Я выгадывал время, соображая, что я могу сказать Егору, а что – нет. Не потому, что я ему не доверяю до конца. Встреча с пастухами для нас – это настоящее «джиу-джитсу», приём, который способен полностью изменить ход событий в нашу пользу. И не доверять им – значит, поставить себя вне закона этих людей, и уж тут-то мы не просуществуем в этой тайге-тундре и часа. Нет, просто надо было рассказать им всё , но такими словами, чтобы они нас поняли. Я не был уверен даже в том, что сегодня в стойбище Егора Тяньги есть даже радио.

Проблема состояла ещё и в том, что всего я как раз и не знал.

Поэтому начал с самого главного.

– Егор, – сказал я так же буднично, как обсуждал с ним весенний пролёт гусей на Малтачанской тундре, – нас хотят убить.

Егор кивнул. Он явно ждал продолжения.

– Витя ищет самолёт. Здесь когда-то упал самолёт. Он узнал об этом от геодезистов, кочевали здесь более тридцати лет назад.

Снова кивок. Конечно, Егор помнит тех геодезистов.

– Витя нанял двух мужиков в Орхояне. Они сказали, что механики, их ссадили с корабля за пьянку. Механики были нужны, чтобы осмотреть самолёт и сказать, как его можно починить.

– Зачем ему самолёт? – спросил Егор. – Он старый и совсем сломанный.

Моё сердце подскочило аж до затылка. Егор знает, где лежит этот окаянный аэроплан! Ну ещё бы, он родился здесь и прошёл каждую сопочку, каждый распадок.

– Эти самолёты, Егор, – очень большая ценность сейчас. Их почти не осталось, богатые люди их покупают в разных странах, чинят их и на них летают. За них платят очень большие деньги.

– На этом самолёте летать точно нельзя, – убеждённо сказал Егор. – Когда увидишь – поймёшь.

– Да пёс с ним сейчас, с этим самолётом, – мрачно сказал я. – Эти механики оказались убийцами. Настоящими убийцами. Смотри, с чем они ехали.

Я развязал рюкзак и достал пистолет, который снял с Коляна. Тускло сияющий матовыми пластиковыми поверхностями, чистый, без царапин и пылинок, он по-прежнему производил совершенно инородное впечатление среди этой корявой, заросшей неровным кустарником тундры, как обломок космического корабля в бомжачьей конуре в Орхояне.

– Весь лёгкий. Пластмассовый. – Егор взвесил его на руке. – Для дураков сделан. Вертолёт они взорвали?

– Нет, с вертолётом они ни при чём. Это Заяц, мудак, царство ему небесное, лично постарался. Восходящий поток воздуха приподнял его и ударил о склон. Очень низко летели, он сам упал.

– Значит, сам упал. Мы видели, – точно так же, без всяких эмоций, сказал Егор. – У нас стойбище было на другой стороне сопки. Вы в тумане пролетели мимо.

Сердце у меня, только что бившее в уши, сразу упало.

– Стойбище… было?

– Мы откочевали. К Тайменному озеру. Вчера ушли. У нас троих убили. Маню Слепцову, Сеню Панкратова и Федю Тяньги.

Рассказ Егора был прост. Наш вертолёт прошёл в полукилометре от стойбища и рухнул в двух верстах от него. Оленеводы поняли, что случилось неладное, и послали несколько человек посмотреть, что творится. Мы в это время уже отошли далеко, но нас тем не менее заметили. Ребята, пасшие стадо, наблюдали за обломками вертолёта сверху, а подростки осматривали их внизу. Когда появился второй вертолёт, все восприняли это с облегчением – спасатели прилетели…

А потом вертолёт «спасателей» завис в воздухе, дверь его отворилась, и оттуда начали стрелять из автоматов.

– Как волков постреляли, – горько сказал Егор. – Потом сели и добили. Долго в обломках копались. Пока копались, Илья, он на сопке сидел, побежал в стойбище, там чумы, палатки сняли. Когда вертолёт снова поднялся, стойбища уже не было. Они два круга сделали, потом к морю пошли.

– Они высадили кого-нибудь? – спросил я, заранее предугадывая ответ.

– Десять человек. Одеты, как немцы в кино. В касках. Рюкзаки огромные. Двое у вертолёта сидят, караулят. Восемь вас ищут. И нас тоже. Это – бандиты?

– Бандиты, – сказал я уверенно. – Вы гонца в Орхоян послали?

– Зачем? – пожал плечами Егор. – Нас в прошлом году менты ограбили. Прилетели на вертолёте, убили десять оленей из автоматов, сказали – они всё равно нигде не числятся. Мы решили – ещё раз вертолёт над стадом полетит – будем уже сами стрелять. Мы никому не нужны, и нам никто не нужен. А Витя, друг твой, – он что, лётчик?

– Да нет, какой лётчик… Бизнесмен.

– Бизнесмен, – с нескрываемым презрением сказал Егор, – хотел клад найти. Самолёт… Не повезло ему. Самолёт этот от старости на куски развалился. Да я покажу, только… А стрелять он умеет?

– Егор, а может, мы его в стойбище? К женщинам? – Ежу было ясно, что боец из Виктора никакой, хоть по имени и звался он «Победителем».

– Н-е-е, – протянул Егор, – бизнесмена к женщинам… Не-е-е… Приставать начнёт, однако… Но и не бросишь же его тут… Может, зарежем?

– Значит, со мной пойдёт, – отрезал я.

– С тобой? А ты что, не с нами? Ты хоть и здоровый, но человек из нас, однако. Хоть не оленевод, но всю жизнь в тундре. Охотник, стрелок, однако.

Егор произносил это «однако» с едва заметной усмешкой, отдавая дань бесчисленным анекдотам про чукчей, именем которых большинство русских называют скопом всех северных аборигенов.

– Егор, эти восемь бойцов ищут нас? Вот и пусть ищут.

– Закурить надо, однако, – протянул Егор. – Здесь, под кустами, можно. Ветки дым словят.

Егор выкурил четыре сигареты, пока мы обсуждали пришедший мне в голову план.

– Хорошо. Я говорю – иногда ты дурак, когда болотники в мешке носишь, а иногда умный, как ламут почти. Всё закончим, иди с нами кочевать – любую девку за тебя отдадим.

– А с Витькой что? – засмеялся я.

– А что с ним? В Орхоян отвезём, пусть там с кочегарами бичует. Его там никто не найдёт…

– Ладно планы строить. Сперва сделать надо.

В моей стратегии сразу обозначилось слабое звено. Дело в том, что, по словам Егора Тяньги, мне практически удалось запутать следы, и наши преследователи, все как есть, в касках и бронежилетах, месили тундру в пятнадцати километрах к северо-востоку. Для того чтобы «завернуть» их сюда, надо было обозначить им наше присутствие. В принципе, это было несложно. Егор что-то тихо шепнул, и из кустов скользнули ещё два пастушонка.

– Пойдёте на Чихлан, – распорядился старший оленевод, на моих глазах превращаясь в военного вождя. – Там вполсопки надо развести костёр. Большой, будто люди грелись и от комара спасались. Надо, чтобы его те увидели. Ну, а чтоб поняли, будто это Зим там стоял, придётся тебе тапки нам отдать. Мы твои следы делать будем.

Через десять минут пастушата, вооружённые моими ботинками и кроссовками Витька, исчезли в стланике.

– А что с теми, у разбившегося вертолёта, делать будем?

– Подождём, пока к нему другой вертолёт сядет, – как о чём-то решённом сказал Егор.

Виктор, пока ещё Москвич

Люди, подошедшие к нам, выглядели совершенно затрапезно и на первый взгляд – даже жалко. Невысокие, худые, одетые в полинявшие и выцветшие штормовки и болотные сапоги с откатанными вниз и многократно завёрнутыми «гармонью» голенищами, они напоминали бедных крестьян с картин русских передвижников начала XX века. Со второго же взгляда ты оценивал ширину плеч и незаурядную силу мускулов, которая проглядывалась в каждом движении, начиная с того, как человек поднимал с земли любой предмет, от брошенного окурка до тридцатикилограммового рюкзака. Этим же вторым взглядом ты понимаешь, что одежда этих людей старая, рваная и штопаная, но – чистая. Чистая, так же, как и вычищено и аккуратно подобрано всё их снаряжение и оружие: каждый ремешок, каждая деталь его носила следы ручной подгонки, а эта ручная подгонка была следствием десятилетнего, если не столетнего опыта существования в этих горах на самом краю обитаемой земли – Северном Приохотье.

И только понаблюдав за пастухами минут десять, я вдруг понял, что́ так сильно поразило меня сразу, едва они появились из кустов кедрача. Эти люди двигались так, как перекатываются фигуры из ртути, будто совершенно лишённые костей. И двигались они при этом совершенно бесшумно.

«Опасные люди. Смертельно опасные», – мысленно согласился я с Зимом. И вдруг меня как будто пробило током. Сам Зим по сути выглядел так же, как и они, только эта дикая сила и ловкость у него скрадывались высокотехнологичным снаряжением, да и образование вкупе с воспитанием давали о себе знать.

В какой-то момент я понял, кто эти люди на самом деле для меня – человека западного мира, сплошь пропитанного аллитерациями и метафорами нашей литературы. Это – настоящие индейцы, не апачи киностудии ДЕФА «с лицами актёров ГДР» во главе с Гойко Митичем, а другие – апачи времён Викторио и Кочизе, не отстающие бегом от скачущей лошади, питающиеся ящерицами, кактусами и пустынными крысами, способные подкрасться к пасущемуся вилорогу и схватить его руками. А ещё – это апачи Джеронимо, безжалостно вырезающие на рассвете фермы поселенцев, заманивающие в безводные пески кавалерию Крука и бешеным смерчем, уничтожающим всё вокруг, вырывающиеся из резерваций.

Ну что же, да хранит Господь людей, которые ухитрились обзавестись такими врагами!

Зимгаевский – Ухонин

Я вертел ситуацию так и эдак. Ничего не оставалось – придётся задействовать наш единственный и последний козырь. Конечно, некоторые карты пришли по ходу игры. Сегодня, когда наши безвестные враги восстановили против себя тундровиков, наша ситуация выглядела отнюдь не безнадёжно. Но… Сейчас приходилось делать шаг, который один мог означать «пан или пропал».

Однако делать такой шаг отнюдь не означало делать его необдуманно.

Я взял карандаш и начал соображать. То есть – писать предложения на обороте инструкции к «Globalstar». Предложения надо было формулировать предельно просто, так, чтобы они запоминались с полтычка. И произносились как можно более коротко.

Написанные слова я несколько раз прочитал вполголоса, хронометрируя при этом фразы. Немного отредактировал. Теперь, по всем моим прикидкам, на передачу информации уйдёт не больше двух минут.

– Как далеко от нас банда? – ещё раз, на всякий случай, спросил я Егора.

– Километров десять туда, однако, – он махнул рукой в сторону розовеющего от закатного солнца Куракского плато.

– Я сейчас сделаю одну вещь, после чего надо быть готовым изо всех сил уходить с этого места. Потом, через десять минут, надо будет снова сменить точку.

– Да делай что хочешь, – на узких губах Егора промелькнуло подобие улыбки, – тундра большая. По ней сколько хочешь бегать можно.

Я достал из рюкзака массивную трубку спутникового телефона, включил его, дождался устойчивой связи и нажал условленную кнопку.

Каждый задействованный в более или менее серьёзных делах человек в наше время имеет как минимум два сотовых телефона. Один из них – для общих звонков, другой – для конкретных деловых. У Игоря Ухонина их было четыре. И я знал точно, что этот, четвёртый, номер был зарегистрирован не на него самого и о его существовании знало пять человек от силы. Но в принципе это ничего не меняло. Люди, способные подогнать чёрт-те куда танкер или супертраулер в качестве авианосца, нанять штурмовую группу, оснащённую, как «Альфа», внедрить двух агентов с современнейшей экипировкой в нашу мудацкую группу, безусловно, могут слушать и пеленговать телефонные разговоры.

– Здорово, Ух, – начал я с места в карьер. – Говори быстро и неясно. Как у тебя дела?

– Я ищу тебя. Вообще-то в бегах.

– Хорошо. Сколько у нас времени?

– У меня – нисколько.

– Тогда записывай. Через неделю мы встречаемся на восточном побережье Сахалина, в точке, последняя цифра долготы которой равна очкам, которые ты выбил на предварительном турнире в Малаховке через день после нашего первого знакомства. Ты забираешь нас в устье реки, последний слог которой напоминает тебе – именно тебе – о моей последней жене. Прибавь к сегодняшнему дню цифру девять и добавь к ней разницу, о которой я любил говорить тебе в середине восьмидесятых.

– Погоди, Зим, ты… Куда уходить-то будем?

– Куда ты отказался лететь осенью восемьдесят седьмого года. Я перезвоню через десять минут. Ты мне скажешь только одно – понял меня или нет. Потом ты выходишь со мной на связь по этому же номеру телефона в час воскрешения.

Я выключил аппарат и быстрым шагом поспешил вверх по склону, вслед за уже уходящими пастухами и Виктором.

Игорь Ухонин, он же – Ух

Я вертел телефонную трубку в руках, как раскалённый камень. С этой секунды мой фактически незасвеченный источник связи становился смертельно опасен, а мне предлагали держать его в руках ещё десять минут!

– Такси! – Я едва не выскочил на проезжую часть, останавливая ближайшего бомбилу.

– Давай сюда! На вокзал! Какой вокзал? Ближайший – Киевский! – И мы с Серёгой втиснулись в «жигулёнок».

Совсем недавно в каком-то детективе я прочитал, что Киевский вокзал – практически «неуловимое» место по части проведения всяких розыскных мероприятий. Перекрёсток четырёх линий метро, узел отправления пригородных поездов и бессчётного числа номеров общественного транспорта, и всё это в пяти минутах не очень быстрой езды!

И едва я бросился в толпу, медленным червяком заползающую в отверстую пасть метрополитена, в кармане у меня снова завибрировало.

Мне было достаточно услышать в трубке начало «приветканья» Зима, как я прервал его словом «понял», выключил телефон и через десять метров незаметно уронил его вниз, под многотысячные ноги толпы.

Да здравствует Кира Еськов, детективный автор, парадоксалист и арахнолог!

Только в вагоне пригородного поезда, сидя рядом с Серёгой, я смог сосредоточиться над решением шарады Зима. До этого времени, по правде говоря, я над ней и не задумывался. Мне было совершенно очевидно, что послание многократно продумано и выверено, оно предназначено мне одному, и никто, кроме меня, будь он хоть семи пядей во лбу, его не прочитает. Потому что предварительным турниром мы называли не собственно отборочные соревнования пистолетчиков, а самые первые, пристрелочные упражнения, в которых мы, вчерашние школьники, а теперь – стрелки-спортсмены, сходились меряться письками. Результат этих стрельб не записывался и не фиксировался, и только мы с Зимом, вышедшие в финал, выбили одинаковое число очков – 48, победу записали ему, так как пробоины легли ближе к центру. Окажись кто-нибудь из нас вторым, он не смог бы вспомнить эту цифру – неудачи мы стараемся забывать, и потому Зим никогда не стал бы использовать её как «вешку». Последнюю жену Зима звали Таня, и всё бы указывало на речку Катаня, которая действительно сбегает в океан с восточного берега Сахалина, да вот только я крутил роман с её сестрой, а это, товарищи, уже совсем другая история… впрочем, так же, как то, что звали мы «сахалином», и разницу в минус пять дней, которые надлежало прибавить к девяти… «Пять дней назад», – любил говорить Зим по поводу срочных дел. Собственно, сейчас только сроки и имели значение. Нам необходимо было оказаться на другом конце страны в кратчайшие сроки и совершенно незаметно, а это возможно сделать только на военно-транспортном самолёте, где никому не придёт в голову записывать в бортовой журнал старых приятелей или сослуживцев… И лететь в восемьдесят седьмом году я отказался в Японию, когда этого потребовал от меня перепившийся одеколона абориген, забравшийся в кабину с малокалиберной винтовкой. Мы с Зимом отпинали его сапогами и никому не рассказали о произошедшем.

Для верности я записал все фразы телефонограммы на оборотной стороне коробки от «Беломора», и с каждым словом его затея становилась понятнее и понятнее. Хотя реальнее она от этого не становилась.

– «Его пустозвонство юркнул по заячьей дороге со всей монетой в кисете и пучком кисеи, от которого он без ума… Главный вместе с кисейным товаром держит курс на соль». Как в кино – прикинь…

– Нет, всё не совсем так. У О'Генри в «Королях и капусте» была просто метафора, которую любой – ну, кто там у них – выпускник Йеля или читатель «Западной Телеграфной»? – прочитал бы в секунду. Изложенная на бумаге, шарада Зима стала совершенно понятной. А это письмо невозможно понять никому. Кроме меня, естественно. Просто слишком давно и хорошо мы с Зимом знакомы друг с другом. Поэтому первое, что мы делаем, – едем на грузовой терминал авиакомпании «Россия». Ты такое название – Чкаловск – слыхал? А сейчас нам надо озаботиться поисками нового сотового телефона…

– Чётко придумано! А что такое час воскрешения?

– Час воскрешения, – я усмехнулся – это мой долг Зиму. Может, потому я ему и помогаю сейчас, вместо того, чтобы судорожно рвать когти в сторону эстонской границы. Если нас с тобой не убьют в ближайшие сто двадцать часов, ты ещё услышишь эту историю.

Алекс Зимгаевский, он же – Зим

Мы лежали на гребне древней морены, сползавшей с оборванных утёсов Хребта. Когда-то на Хребте лежал ледник, который можно было представить себе в виде спрута. Его тело, массивное и голубое, многометровым одеялом окутывало острые пики, а щупальца, серые от сорванных со скал камней и песка, протянулись сюда, на тундровую равнину. Принесённые ледником валуны и гравий образовали длинные невысокие увалы – морены. Сейчас их поверхность с доисторических времён была изрыта ямами и оврагами, оставшимися после таяния льда. А ещё они неравномерно заросли высокими кустами кедрового стланика – их куртины были разбросаны по сухой ягельной тундре метрах в ста – ста пятидесяти друг от друга, что делало их идеальным местом для засад. Мы с Егором решили – пастушки погоняют бойцов по болотам и кочкам, имитируя беспорядочную суету испуганных и усталых людей, а решающий бой мы дадим здесь – на сухой морене, будучи отдохнувшими и имея полную свободу манёвра. Сейчас я наблюдал за врагом первый раз, для того, чтобы попытаться реально оценить противостоящие нам силы.

Судя по сигналам от пастушков, наши враги двигались через соседнюю гряду и с минуты на минуту должны были перевалить её гребень.

В качестве сигналов ламуты использовали крики кедровки, один из самых распространённых звуков в этих местах. Только подавали они их с равными интервалами и конец завершали высокой трелью. Сами ламуты утверждали, что так кедровка кричит только глубокой осенью, поэтому они безошибочно могли отличить свои сигналы от криков настоящих кедровок, которыми здесь также кишели все кусты. Должен сказать, что я лично, проживший в этих местах около десяти лет, этого различия расслышать не мог и полностью полагался на своих союзников.

Кусты на соседнем гребне замерли. Так всё живое замирает или затаивается, когда к нему подходит раненый мишка или волчья стая. А затем я краем глаза увидел, как на другом его конце что-то большое и бесформенное перекатилось от куста к кусту.

Пока я пытался зафиксировать взглядом это передвижение, похожие пятна замелькали на широком фронте – я определил его как сто пятьдесят метров – и все исчезли из виду, скрывшись в отдельных кустах стланика. Как будто кто-то качнул подёрнутую ряской поверхность воды – что-то изменилось, но так мгновенно и так неуловимо, что разум отказывается признать перемены происходящего.

Я мысленно присвистнул.

Бойцы (теперь уж я не называл их бандитами) двигались широким фронтом, держа друг между другом дистанцию около двадцати метров, и через более или менее открытые места они переходили, используя метод индейской цепочки. Пока ты замечал одного из них, остальные выполняли свой, до этого согласованный, манёвр и приближались к тебе ближе. В первый момент я подумал, уж не недооценил ли я их в своих силлогизмах, затем решил, что вряд ли – просто парней так учили. И шёл всего первый день их поиска в тундре, ещё пока не болят ноги и не кружится голова от перепрыгивания по бесчисленным кочкам и валунам, лицо не горит от ожогов комариных укусов, а всё тело не чешется от ползающей под одеждой мошки.

И тут я увидел одного из бойцов совсем рядом.

Вернее, сперва я его услышал. Несмотря на то что двигался он так, что между мной и им находилась полоса кустов кедрача, я услыхал его шаги метров за сто, ещё один маленький плюсик в нашу пользу, они не умеют ходить бесшумно.

Затем ветви соседнего куста, в двадцати метрах от меня, шевельнулись, и практически в упор на меня уставилось лицо человека, вымазанное зелёной краской.

Я лежал не моргая. Как говорили мне зоологи, работавшие в окрестностях метеостанции «Архаим», и как это многократно проверял я, будучи охотником, большая часть млекопитающих не реагирует на предмет, если он не шевелится. Человек здесь является исключением, но только частичным. Люди, так же, как горные козлы и бараны, изначально были дневными существами, и поэтому именно с помощью зрения получают большую часть информации от мира.

Я смотрел на человека через переплетение ветвей и хвои, причём над землёй торчала только маленькая часть моей головы. А тот, другой , просто повернул голову в мою сторону, вероятнее всего потому, что оттуда, из-за моей спины, с гор, потянуло струйкой свежего ветра.

А оно ой как было тому приятно!

Это был совсем ещё молодой человек, лет двадцати трёх – двадцати пяти, сероглазый и широконосый, с глубоко посаженными глазами, которые в обычное время выражали наглость и ощущение превосходства над всеми слабейшими. Парней с таким выражением полно возле пивных ларьков на окраинах промышленных центров. «Парень из нашего города», прошу любить и жаловать! Хлопец с Донбасса, чья мамо уехала в Москву двадцать лет назад по лимиту. Парень из Уральска, давший себе клятву, что никогда не будет мартеновцем и не сдохнет в цеху от сердечной недостаточности, как его дед и отец. Сын швеи из Иванова, сбежавший из общежития семейного типа, где прожил двадцать лет из двадцати, – прочь, прочь из него, дайте мне автомат, вещмешок и каску, в защитную окрашенную краску, – только заберите меня отсюда!

В уголках глаз, возле рта, над ушами и на губах прямо на его лице расположилось несколько десятков комаров и мошек. При попытке их согнать он неминуемо нарушил бы свой чудный камуфляж, что не приветствовалось Наставлением и какими-нибудь уставами. И, вынужденный терпеть эту муку, преодолевая её со стойкостью римлянина, боец отключался практически от всего вокруг, не замечая даже гораздо более очевидных вещей, чем спрятавшийся в двадцати метрах от него в зарослях противник. Он не отреагировал даже на отбежавшего из-под соседнего куста бурундука, даже не скосил на него глаз, хотя бурундук громко и возмущённо заверещал: вероятно, где-то под корнями того куста были спрятаны остатки его осенних запасов.

Верхняя часть головы бойца была замотана банданой цвета хаки, а всё его мясистое лицо, с толстыми чувственными губами и типично славянским носом картошкой, выражало одно большое общее недоумение – ну за что мне такая мука, мама? Но ни на секунду не стоило забывать, что этот паренёк с молодым и по-детски недоумённым лицом должен был, не задумываясь, прикончить нас при первой же встрече. А что ещё гораздо более вероятно – пытать нас, пока мы бы не умерли под пытками – ведь выдавать нам всё равно было бы нечего. А я, по практике общения с подобными башкосеками, знал, что нет никого хуже таких бесхитростных крестьянских детей, выполняющих «п-п-пры-кк-кас-с-с». Этот будет снимать кожу со спины полосами или повесит вниз головой над костром и только будет приговаривать: «Ну ишшо помолчи трохи, я тоби ишшо не так припэку».

Простота, лишённая мысли, – она не только хуже воровства. Она, пожалуй что, хуже всего на свете…

Однако молодость и убранство бойца наводили на некоторые размышления. Наёмные «быки» редко бывают такими молодыми и работают так слаженно. Ну, возможно, тут мы имеем дело с кем-то из «молодых да ранних», – подумал я, но первую мысль не выбросил, а, скорее, отложил в загашник.

Другое моё наблюдение только что подтвердилось. Боец не замечал вокруг себя практически ничего, так как был, наподобие Юлия Цезаря, занят одновременно несколькими вещами: куда поставить ногу так, чтобы она не провалилась в дырку с торфяной жижей между кочек, как сбалансировать своё тело на искривлённой поверхности земли, столь не похожей на родной ему асфальт бетонных джунглей. А поверхность тундры очень живо напоминала анекдот про верблюда: «А ты скажи, верблюд, почему у тебя такая кривая шея?» – «А ты покажи, что у меня прямое». Нужно было вести переговоры по рации – у рта бойца настороженной змеёй торчал микрофон переговорного устройства, и, помимо всего этого, ему приходилось терпеть комаров и мошек.

Впоследствии пастушата мне рассказали, что раза три эти бойцы проходили мимо наших затаившихся разведчиков буквально в паре метров. А ведь ламуты не были закамуфлированы, и даже не у каждого из них костюм имел в прошлом цвет хаки…

Наконец глядевший прямо сквозь меня детина повернулся и показал спину.

Спина его тоже меня порадовала. Её украшал огромный тактический рюкзак, вмещавший, судя по всему, всё необходимое на любой случай – от многолетнего автономного существования в тылу чеченских партизан до набора причиндалов для деятельности в условиях ядерной зимы. Да, много мудаков видела здешняя тундра… Теперь здесь и такие ходят…

Кусты вздрогнули – и гора груза исчезла в зарослях.

Мы расположились у небольшого озерка и развели микроскопический костерок, только для чая. Неожиданно в кустах затрещала кедровка. Я мгновенно перекатился за ближайший куст. Ещё перед привалом я отметил его как укрытие. Солнце уже село, и заставить кедровку закричать мог только проходивший рядом с её ночным убежищем хищник – лисица, росомаха или медведь. Или человек.

Но Егор не тронулся с места.

– Однако, Илья идёт, – сказал он. – Громко идёт. Тащит что-то.

Из кустов выкатился Илья. Он действительно пыхтел, как медведь, и волок за собой огромный колбасообразный брезентовый мешок.

«Никак языка взял», – с ужасом подумал я. Сейчас язык нам был ни к чему – исчезновение товарища тут же поставит на уши весь этот «железный легион», и они поймут – охотятся здесь не только они. Охота ведётся и на них тоже. А нашей задачей было создать такую ситуацию, чтобы они поняли это в самый последний момент – перед тем, как пуля или нож отправят каждого из них в края вечной охоты.

Но в мешке был не человек.

Там находилось восемь кевларовых шлемов, столько же бронежилетов третьей (по-моему) степени защиты, запасные батареи для рации (очень меня это порадовало – не знаете вы, сиз-голуби, сколько времени вы будете топтать эту тундру – электричества здесь взять неоткуда), спутниковый телефон (вероятнее всего, запасной), армейские свитера х/б, восемь гранат с российской маркировкой и коробка запалов к ним. А вдоль всей упаковки лежал длинный, крокодилообразный предмет в клеёночном непромокаемом чехле. Я расстегнул водонепроницаемую молнию и ощутил руками блаженную тяжесть пулемёта.

– Вот оно как, батенька… РПК. Ручной пулемёт Калашникова.

– Да уж, – хмуро сказал Витька, – на хрена им в этих краях пулемёт?

– На такое же хрена, на какое им лёгкие автоматы под пистолетный патрон. Я думаю, что по нашим следам отрядили просто какое-то подразделение с оборудованием для экстремальных условий. Прямо со штатным вооружением.

– Облегчаются, – сказал Илья. – Всё с себя поскидали. Даже место не запомнили.

– Нет, Илюха, место они как раз запомнили. Просто запоминают они не так, как ты, – заценил один хребтик, другой, рядом стоящую листвянку, прошёл сто метров – ещё засечку сделал… Они запоминают всё на ДжиПиЭс – с коробочкой такой над местом постоят – и всё, запомнили.

– Да, – согласился, блестя длинными чёрными раскосыми глазами, пастушок, – стоял там старший с коробочкой…

– Илюха, а что за оружие у них – не понял? Ты их всех видал, нет?

– Оружие? – Илюха почесал голову, и из волос выпал огромный шевелящийся ком мошки. Ламут не обратил на него совершенно никакого внимания. – С оружием так. На груди у них висит что-то короткое, замотанное в тряпки, – автоматы, но очень маленькие.

Действительно, у наблюдавшегося мною амбала на груди висел какой-то замотанный в тряпки предмет, и из него торчал короткий чёрный ствол с мушкой – на первый взгляд какое-то подобие знаменитого автомата спецназа и террористов «MP-5». Но меня интересовало другое.

– Двое с «Тиграми» идут. Оптика, все дела, – продолжил пастушок. – Вот, вроде, и всё.

Под «Тиграми» он понимал СВД – основную снайперскую армейскую винтовку, известную в гражданском обиходе как охотничий карабин «Тигр».

– Молодец, – похвалил Илью Егор. – Всё кончится – один «Тигр» тебе отдам. Ты как, устал? Отдохнёшь?

– Да не. Там Олег один остался. А одному – тяжело.

– А вдвоём – нет? – поинтересовался я.

– Вдвоём – нет, – убеждённо ответил пастушок. – Вдвоём весело…

Корабль Его Императорского величества сил самообороны, эскадренный миноносец типа «Харуна»

Командир эскадренного миноносца Его Императорского величества сил самообороны типа «Харуна», нито кайса[9] Хиро Исидо прочитал шифровку со всё возрастающим недоумением. Вместо того, чтобы следовать к месту учений объединённых сил Австралии, Новой Зеландии и Великобритании к архипелагу Огненная Земля, где должны были проходить противолодочные манёвры, ему неожиданно было предписано выйти на рандеву с двумя траулерами типа «Сюдо Мару» к западу от Курильских островов, на долготе Хакодате. Более того, на рейде Хакодате ему надлежало заменить авиагруппу на борту – вместо противолодочных вертолётов «SH-60J Sea Hawk», которые, по НАТОвским стандартам, нёс его корабль, ему должны были поставить два вертолёта «HH-60J Jay Hawk» – палубные поисковые и спасательные вертолёты частей береговой охраны – машины, оборудованные дополнительными баками для увеличения радиуса действия. Вместе с вертолётами на борт эсминца прибыли молчаливый офицер – итто рикуса[10] Сиро Оноши и двенадцать человек с большим запасом различного снаряжения, которое в одинаковой степени предполагало десантирование на вражеский берег как с моря, так и по воздуху. Судя по всему, эти люди не входили в состав сил самообороны, но Исидо это нисколько не взволновало. Численность сил самообороны и их состав постоянно и жёстко отслеживались американцами – «победившим союзником», и поэтому те или иные вооружённые формирования руководство страны «расписывало» между различными силовыми ведомствами.

Суда, с которыми должен был повстречаться эсминец, также были не простыми траулерами. Именно с их постройки началась серия эсминцев типа «Харуна». Бо́льшая часть технических решений была обкатана инженерами и судостроителями Страны восходящего солнца именно на этих кораблях, имевших совершенно мирное предназначение, подобно тому как в тридцатые годы сельскохозяйственные машины послужили моделями для ходовой части будущих танков Третьего рейха.

Траулеры типа «Сюдо Мару» имели, в придачу, при некоторых режимах работы двигателей такой же гидроакустический и радиолокационный почерк, как и тот, которым обладали эскадренные миноносцы типа Z. Поэтому Исидо пришёл к выводу, что объединение всех этих кораблей в одно соединение отнюдь не случайно. Поэтому он предпочёл находиться далеко за горизонтом в то время, когда русские высаживали с вертолёта на борта траулеров своих наблюдателей, которые должны были следить за тем, как проходит лов минтая в пределах 200-мильной экономической зоны России.

Сам эсминец для своего присутствия поблизости российских берегов имел вполне мирное прикрытие – изучение циркуляции внутренних течений охотоморского бассейна. Несмотря на необязательность такого шага, руководство сил самообороны поставило в известность российский ВМФ о присутствии своего одиночного боевого корабля в сфере влияния «Северного соседа».

– Как проглотили это русские? – спросил старшего помощника за ужином второй штурман Сибата Акасугэ.

– Как всегда. Скривили недовольную мину. Им всегда не нравится, когда мы описываем круги, по морю или по воздуху, вокруг наших северных территорий. Но сделать они ничего не могут, разве что послать следить за нами дизельную субмарину из Магадана. Если они там ещё остались. Кто у нас в ближайших окрестностях из соседей?

– Не очень много кого. Шесть польских траулеров продолжают ловить минтай в пределах «нейтрального прямоугольника». Четыре норвежца ведут лов недалеко от нас, по согласованию с русскими. В трёхстах милях юго-восточнее в Охотском море у берега болтается ледокол.

– Ледокол? Во имя богов, что делает ледокол в Охотском море в конце июня?

– Русские – странные люди, Ваше высокоблагородие. Но у меня впечатление, что они используют его как взлётную палубу для вертолёта, который им зачем-то понадобился у своих берегов.

– Там что, негде поставить вертолёт на берегу?

– Фактически негде, Ваше высокоблагородие. Если им требуется провести какие-нибудь исследовательские работы между Хохотском и Орхояном, то любая воздушная машина вертикального взлёта выработает весь свой запас топлива на подлёте к району исследований. Проще поставить такую передвижную площадку – это даёт огромную свободу манёвра.

Алекс Зимгаевский, он же – Зим

Утра как такового здесь, в северном Приохотье, и не было. На этой широте стояли классические «белые ночи», столь хорошо знакомые нам по стихам поэтов ленинградско-петербургской школы. Вместо ночи часа четыре стояла серая полупрозрачная мгла, которая затем освещалась лучами восходящего светила. Это, конечно, был не круглосуточный полярный день, но мы уже находились в достаточно высоких широтах, чтобы сноровистый человек мог двигаться по чистой местности практически круглосуточно.

Мы с Егором спали попеременно, и когда он тронул меня рукой за плечо, то я решил, что настала моя очередь дежурить.

На самом деле мы не уходили очень далеко. За сутки преодолевали семь – максимум десять километров. Переодетые в нашу одежду и обувь молодые ламутские пастухи месили тундру в низине, стараясь выглядеть вконец заблудившимися и обезумевшими от этого людьми. При этом они старательно выбирали заболоченные и заросшие невысоким ёрником участки. Ёрник этот был странным вариантом берёзы, невысокой и жёсткой, будто стальная проволока.

В нашей, народной, систематике она делилась на две разновидности: низенькая – «яйцерез»; и высокая – «мордохлыст».

Учитывая, что погода стояла яркая и солнечная, шёл массовый выплод комара, а над марями стояла душная пелена растворённой в атмосфере влаги, движение по тундре, в сапогах и тёплой одежде, с моей точки зрения, было совершенно адской работой.

Пастушата же «работали» с боевиками в две смены, когда одна пара изображала беспорядочно болтающихся в пространстве нас с Виктором, вторая находилась чуть-чуть в стороне и следовала за ними под прикрытием кустов, – так молодые волки стаи «ведут» одиночного оленя до места засады «стариков».

Только на этот раз в этом конвое был не олень, а матёрый медведь, и, перед тем как направить в засаду, его требовалось хорошенько измотать.

Итак, Егор разбудил меня посреди яркого и солнечного утра. В кустах ниже нас, в долинке небольшого ручья пели пеночки, лёгкий ветерок сдувал комара, и казалось, что в такое замечательное утро никакие неприятности в жизни решительно невозможны.

– Можешь на своих парней поглядеть, – вполголоса произнёс Егор. – Они сейчас недалеко, им хороший подарок приготовили…

Я, вместе с Егором, вылез на гребень морены. Внизу открывался типичный ландшафт приохотских предгорий – серо-зелёная пупыристая от кочек безлесная равнина с разбросанными по ней гривами карликовой берёзки и тёмно-зелёными куртинами кедрового стланика. Если кого и было хорошо заметно, так это ламутов, одетых в наши шмотки. Они шли наискось, удаляясь от того места, где мы находились, и были где-то в километре. Видимо, ребята делали вид, что пытаются уйти по сухому склону в горы, для того чтобы преследователи начали упреждающий манёвр по их перехвату, поднявшись наверх, – а затем снова, по закустаренной долине, уйти вниз на тундру, «потерявшись» при этом из виду на пару часов.

Было это, конечно, форменным издевательством, но по сути – абсолютно выигрышной стратегией. Боевая группа была окружена, как подводная лодка стаей дельфинов, и могла следить лишь за одним направлением – в то время как преследователи окружали её со всех сторон и тщательно следили, чтобы ни одно из её движений не выходило из-под контроля. Конечно, подводная лодка сама по себе неизмеримо сильнее и одного дельфина, и всех их в совокупности, – но вот на́ тебе, в любом случае, является творением разума, чуждого окружающей её среде. В конце концов, у подлодки кончается топливо, а у дельфинов – нет…

Дополнительные сложности бойцам доставляло то обстоятельство, что они должны были двигаться по возможности скрытно от своих, как они полагали, жертв. Здесь вступала в силу дилемма. По лесотундре можно перемещаться или скрытно, или быстро; и командир отряда выбрал для себя второе. Ему ещё пока казалось, что застать своих жертв у ночного костра ему не удалось по каким-то непредсказуемым причинам – кто-то из нас взбрыкнул и потребовал идти дальше прямо посреди ночи, так и проскользнули между пальцев.

Согласно всем прописям всех спецназов и не-спецназов мира, он был прав – проще скрытно проследить за жертвами до их будущего ночлега, а там взять их в сумерках возле костра, тёпленьких. Как оно там пишется в приключенческих ро́манах про батальонную разведку – между двумя и пятью часами ночи, так?

Словом, бойцы двигались друг за другом в довольно густых зарослях кедрового стланика, так что я даже не мог сосчитать толком их всех. Приходилось верить Егору на слово, что было их десять, двое остались возле разрушенного вертолёта, а восемь ведут преследование. Причём передвигались эти люди настолько скрытно, что я только укрепился в своём мнении – нет, не с простым противником нам довелось встретиться в предгорьях Хребта во время самой идиотской авантюры, в какой я только участвовал в жизни! И сравнение их с боевой субмариной было совсем не надумано – эта группа вела себя, словно единый организм, а это даётся только длительной сыгранностью, совместными тренировками или учениями, превращающими группу случайных личностей в команду, боевой отряд.

А через пять минут я подумал, что и подводная лодка может повстречать в морской пучине своего кашалота, Кракена или Левиафана.

Скоро наши преследователи должны были выйти из зарослей и подняться на невысокий гребень отрога Хребта. Сделать это они могли совершенно безбоязненно. Отрог надёжно закрывал их от своих жертв, и они могли беспрепятственно набрать высоту – так, чтобы отрезать несчастных беглецов от горных ущелий и выхода на морской берег, куда те, по мнению боевиков, похоже, устремились.

Но на гребне хребта что-то зашевелилось. И я, сквозь хрустальные линзы своего Swarovski увидал, как один из крупных и тёмных камней на его склоне зашевелился и замер. И тут же рядом зашевелился другой, медленно спускаясь вниз, по такой пологой траектории, по какой никогда бы не сдвинулся ни один камень.

И я понял, на что приглашал меня посмотреть Егор – прямо на пути боевого отряда на совершенно открытом месте паслись два медведя.

Взглядом профессионального охотника-проводника я попытался оценить их размеры, а это было довольно трудно, на безлесном склоне не было ничего, кроме камней, по которым было трудно угадать масштаб стоящих на четвереньках животных. Но через три секунды я определил, что один из зверей примерно вдвое крупнее другого, а ещё через десять – понял, что это самец и самка, гонная пара.

И я тут же закрутил объективами бинокля по сторонам, выискивая тех наших ребят, которые двигались недалеко от боевиков с тем, чтобы держать их действия под более плотным контролем.

Наблюдавший всё действие с самого начала Егор попросту ткнул мне пальцем в куртину стланика, располагавшуюся чуть в стороне, между боевой группой и медведями.

Бойцы вышли из кустов совершенно бесшумно – так выкатывается ощущающий тревогу медведь, с ощущением собственной мощи, но без малейшего шороха, и я не мог не подумать, что в целом не ошибся. Они выдерживали строй боевого патруля очень недолго, а потом, в чужих и непривычных условиях, начали передвигаться плотной группой. Если Егор и я были правы, то сейчас они должны были за это поплатиться.

А боевики неумолимо приближались к ничего не подозревающим и пасущимся медведям, и скоро уже должны были сами их увидать. Пока им не давал этого сделать изгиб склона, но я прикинул, что они обнаружат пасущихся зверей метрах в ста пятидесяти, а может – двухстах.

Всё действие происходило на расстоянии около восьмисот метров от нашей позиции, и я только потом узнал, что Илья, учитывая ветер и общее раздражённое состояние большого медведя-самца, выстрелил ему из своей малокалиберной винтовки точно выше лопатки, так, чтобы пуля застряла в «горбе» зверя, не причинив ему значительного вреда.

На первый взгляд Илье не стоило стрелять пусть даже и из такого малошумного оружия, как малокалиберная винтовка с длинным стволом (а в руках у него была спортивная ТОЗ-8, украденная или списанная из какого-то тира в годы крушения Советской власти) в нескольких сотнях метров от превосходно экипированного и, судя по всему, абсолютно безжалостного противника. Но на практике дело обстояло не совсем так. Выстрел из малокалиберного оружия вообще слышен слабо, особенно если он раздаётся выше по склону в паре сотен метров. Инстинктивная реакция любого человека на одиночный выстрел – это остановиться в ожидании следующего и прислушаться, прежде чем начать какие-то действия. Но, как справедливо рассудил Илья, времени на последующие разбирательства у боевиков не будет.

Медведь рявкнул, изогнулся, попытавшись укусить себя за плечо, в которое ударила пуля, и увидал поднимающуюся к нему тёмную массу.

Бурый медведь вообще видит из рук вон плохо, но в период размножения он невероятно раздражён и склонен к неспровоцированной агрессии. Во всех мало-мальски заметных живых существах ему мерещатся злые силы, норовящие отбить у него подругу и использовать её по назначению в своих целях. И, будучи обижен и укушен невесть откуда прилетевшим болезненным насекомым, он ринулся на поднимающуюся к нему группу людей.

Находясь выше по склону, медведь, в любом случае, был расположен выгоднее отряда наших преследователей. Чисто исходя из законов ньютоновой физики. Но в его пользу сработало и ещё несколько факторов: двигающиеся близко друг от друга люди волей-неволей отвлекают своё внимание друг на друга в то время, как им было бы совершенно не лишне следить за окружающей средой. Кроме того, часть бойцов ещё не дошла до того места, откуда были видны пасущиеся на склоне звери. И для них появление несущегося вниз шестиметровыми прыжками чудовища, весом в треть тонны, было полнейшей неожиданностью.

Впрочем, эти люди быстро пришли в себя. Несколько боевиков упало ничком на землю, а двое откатились в сторону от места падения основного отряда. Естественно, первые полсекунды их парализовывал запрет на стрельбу, ибо настоящая дичь была не здесь, а в полукилометре впереди, и первое, что крикнул их командир, была сакраментальная фраза «Не стрелять!». Я находился очень далеко от разворачивавшегося на соседнем склоне спектакля, но ни секунды не сомневался, что так оно и было.

А затем «не стрелять» стало уже поздно.

Один из солдат (когда я увидел, как слаженно эти бойцы бросились на землю, то стал абсолютно уверенно думать о них как о солдатах), отлетел вниз, подброшенный ударом лапы, и со склона немедленно донеслось глухое стаккато автомата. Медведь крутнулся на месте, колотя лапами во все стороны, послышалось ещё две очереди, и зверь, прихрамывая, запрыгал обратно, вверх по склону, к своей подруге, которая уже убежала от места непонятной ей схватки почти на полтора километра.

– Добивать не будут? – поинтересовался вполголоса Егор Тяньги. Бедному тундровику и в голову не приходило, что кто-то может хладнокровно оставить подранка в ситуации, когда его можно совершенно точно снять несколькими меткими выстрелами, благо огромный зверь находился в прицельной дальности боевой группы ещё метров триста.

– Он им не нужен. Совсем не нужен. Давай лучше посмотрим, что они делать будут, похоже, чернозверь одного из них крепко зацепил.

Бойцы собрались в кружок возле лежащего на земле товарища. Затем старший махнул рукой, и четверо потащили его в заросли.

– Живой, однако. Мёртвого бы один волок. А что они «че́реня» [11] так и не убили? Раз восемь стреляли, и близко…

– У них оружие не то. – Я не смог разглядеть его подробно с такого расстояния, но на первый взгляд мне показалось, что огонь вёлся из импортных автоматов калибра 9 мм, которые к тому же могли быть снабжены интегрированными глушителями. Безусловно, зверь был ранен, и ранен, наверное, тяжело, и даже – смертельно, но эти, рассчитанные для убийства с короткого расстояния приборы не могли подарить зверю мгновенной смерти.

Сзади послышался шорох.

Я обернулся.

В русле ручья стоял во весь рост проснувшийся Виктор.

Я мгновенно скатился вниз и несильным ударом под коленки сбил его с ног.

– Ты что? Ты чего?

– Чёртов балбес! Когда ты шкеришься от кого-то или кого-то выслеживаешь, то должен всегда передвигаться полусогнутым! Так ты уменьшаешь свой рост и принимаешь непривычный для постороннего глаза облик! В рост ты становишься, только если сзади тебя есть склон и тебе надо что-то внимательно разглядеть! И то лучше прилепиться к дереву! Запомни – пока мы не одержим верх или не погибнем, мы передвигаемся полусогнувшись! Ты видишь, как трудно различить на тундре наших ребят, которые наблюдают за солдатами, и как легко следить за этими прилётными остолопами? В рост под прицелами не ходят! Здесь так – гнися или умри!

Я только что сам сформулировал эту максиму. Мне понравилось…

Игорь Ухонин, он же Ух

Только пилот может знать, насколько плотно и дружно лётное братство. Только две известные мне общности могут, пожалуй, с ними посоперничать – это охотоведы и евреи. Причём охотоведов по сплочённости я поставлю перед евреями. Конечно, в любой семье не без урода – я знал в Благовещенске охотоведа Дартмана (который, кстати, и евреем при этом был), писавшего доносы абсолютно на всех и вся, чисто для личного удовольствия. Апофигеем его деятельности стал донос на собственную племянницу и её ухажёра, который чем-то Дартману не глянулся. И результат всех этих доносов был совершенно противоположен чаемому – Дартмана забрали в местную дурку, откуда, я так понимаю, он уже и не вышел. На радость всем, кто его знал, включая племянницу. «Ну да, что это я задумался о придурках, когда надо спасать собственную шкуру», – подумал я и снова попытался сосредоточится.

Сосредотачивался я в салоне грузового «Ан-26», который тащил нас в Умикан, деревню, расположенную на Охотском побережье в ста километрах южнее Орхояна, вместе с крадеными у армейцев запчастями от тракторов, бочкотарой, китайским трикотажем и прочими бусами для жителей Крайнего Севера и приравненных к ним районов.

В отличие от Серёги, я отлично понимал, с чем мы столкнулись сегодня.

С государством Российским.

И говорило об этом не только поведение наших совершенно неожиданных союзников-чечен, но и грандиозные и нелепые деяния наших преследователей. Я сразу предположил что-то в этом роде, когда услыхал о взрыве Витиной машины (в Москве так давно никого демонстративно не взрывали – громко и не нужно), а когда услыхал всю часть истории, которая была доступна Сергею сегодня (понятно, что полностью мы её никогда не узнаем), ещё больше утвердился в этом. Правда, несмотря на то, что призрачные чечены твердили нам об ФСБ, я бы, скорее, задумался о каком-нибудь соединении, принадлежащем армии. Уж больно всё бардачно происходило. Хотя и грандиозно, не спорю.

А уж то, что это было предприятием, затеянным родненьким государством, сомнений не вызывало совершенно.

И это давало нам огромный шанс на успех.

Дело в том, что любое мероприятие, затеянное бюрократической структурой, безнадёжно инертно по сравнению с тем, чем рулит какой-нибудь мелкий бизнесмен вроде меня. Потребуйся мне убрать этих двух симпатичных остолопов, я бы, нисколько не сомневаясь, нанял бомжа, потом, через него – ещё парочку, они бы ребят ломиками в подъезде поколотили, а я бы потом разобрался с оставшимися. Дёшево и не ловимо в принципе. И шансов уцелеть у объектов нет. А вот когда в дело идёт пластит килограммами, доллары тоннами, а с крыш по-разбойничьи посвистывают суперкиллеры и мастер-снайперы, подчинённые тридцати восьми попугаям (тьфу, генералам), – вот тогда-то и появляется у отдельно взятого гражданина, попавшего в эту мясорубку, реальный шанс на спасение. Потому что в этой машине неизбежно образуются сбои, в которые отдельно взятый гражданин проваливается с концами. Нет, государству реально только ядерными ударами с себе подобными обмениваться. И то не уверен, как это у него получаться будет.

Так что выкрутиться мы должны были по-любому.

Конечно, средств у меня лично на «выход из Игры и Страны» не было. Это не значит, что их не было вообще, в гондурасском банчишке лежала энная сумма, вырученная за реализацию наших «Ан-2» местным наркодилерам – таскать дурь Большому Брату в Нью-Мексико и Флориду, – и было её более чем достаточно на новую жизнь и новые дела. Но такого развития событий не предполагала самая извращённая фантазия. Аварийная кубышка в двадцать штук баксов, конечно, была выкопана, но в такой ситуации их могло не хватить. Поэтому как нельзя кстати здесь был Серёгин портфель, куда ему чечены просто насыпали денег. Произвело это, кстати, на неустойчивую психику бизнесмена-интеллектуала такое неизгладимое впечатление, что он всё время порывался с этими чеченами связаться. Делать этого нельзя было ни по каким причинам. Во-первых – чисто по моральным. Я, конечно, верю, что иногда, в частном случае, при сделке с Дьяволом может повезти и тебе. Но в конечном счёте всегда выигрывает Дьявол. Я никогда с этой частью его личности дела не имел и продолжаю надеяться, что и не придётся. Во-вторых, если это сработало один раз, и спонтанно. Далеко не факт, что оно сработает второй, и уже по системе. То же родненькое государство, я уверен, нашпиговало нижние этажи чеченского подполья таким количеством агентуры, что там практически не осталось места для нормальных моджахедов. И второй-то раз они Серёгиного появления не пропустят. Ну а в-третьих, у чеченцев своих дел было полно, и они могли просто пристукнуть надоедающего им гражданина, которого, в придачу, ещё и разыскивает милиция. Ещё и деньги обратно забрать. «Что нам проще – убить или заплатить?» Так-то, генацвале.

Конечно, необходимость вытаскивать Зима была довольно значительной помехой всем планам. Но!

Мужик долги отдаёт всегда, а Зиму я был очень и очень должен. Кроме того, с Зимом рядом было бы гораздо легче уходить из страны в целом. Опять же, мне, чисто по-мужски, было очень любопытно, что он нашёл в этом самолёте.

А в том, что он нашёл этот самолёт, и даже, при благоприятных обстоятельствах, сберёг мудака, крутившегося рядом, я даже не сомневался.

Алекс Зимгаевский, он же – Зим

– Уже третий день ходим мы вокруг да около, – проговорил я возле крохотного, буквально в кулачок, костерка, который был разожжён ввечеру на каменистом берегу реки, возле самой воды. Ветер тянул дым вниз по распадку, к морю, да и было этого дыма совсем чуть-чуть, тем более что для огня мы выбрали самые сухие, звенящие друг о друга ветки ивняка. Они вспыхнули, как порох, и за три минуты вскипятили крохотный чайничек Егора.

– Чай – человека, – вздохнул Егор. Первую кружку протянули Виктору как самому непривычному и уставшему. Когда все выпили по одной, Витя попытался загасить костёр, но Егор остановил его:

– Не надо. Будем чай пить, мясо сушёное есть. Огня мало, дым уносит, они нас вряд ли зачуют. А у костра жизнь проще кажется.

Мне всегда было удивительно, как тундровые и таёжные жители способны что-либо находить по запаху. Но в их жизни обоняние играло очень важную роль. Сигареты они были способны почувствовать метров за триста, а костёр – почти что за километр. Запах немытого человеческого тела, обильно сдобренного репеллентами, они определяли за семьдесят–восемьдесят шагов.

– А ходим не мы, – вернулся Егор к разговору. – Ходят они, причём ходят много. Им же невдомёк, что не два человека, а шестеро им головы крутят. Они делают по тридцать кэмэ в день, гружёные, по кочкам, комару и жаре. Наверное, ночью кончать будем. – Сказал это Егор буднично и деловито, как будто планировал вычерпать неводом яму с рыбой на Слепагае.

– Как волков, а? – нехорошо усмехнулся Виктор.

– Какое волков, – хмыкнул Егор. – С волком много сложнее. Он в тундре живёт. Умный, значит. А эти – городские. Здоровые, но городские. Вон шмоток сколько набрали, теперь бросают. Я только вот про что думаю – другие бандиты нам мстить будут? Я не боюсь, тундра большая, просто тогда придётся решать, куда уходить.

– Ребята, я тут хоть и бизнесмен, но кое-что посчитал. Именно это ведь я умею, – заговорил Виктор.

Егор пробурчал что-то вроде того, что бизнесмены, которые считать умеют, клады не ищут.

– Стоимость вертолёта составляет 6–8 миллионов долларов. Плюс обучение бойцов. Плюс их снаряжение – я в этом не много понимаю, но оно, как бы сказать, – впечатляет. На каждом из этих жлобов висит минимум пятнадцать килобаксов всякой сбруи…

– Пятнадцать тысяч долларов, – перевёл я Егору, – ну и к чему ты это всё говоришь?

– А к тому, что в каждом бизнесе есть понятие «критической точки» – точки, где расходы начинают превышать ожидаемую прибыль. И в этот момент любой мало-мальски соображающий бизнесмен должен свернуть предприятие. Потому что с его развитием затраты будут лишь увеличиваться и в конце концов похоронят весь бизнес. А ведь бандитство – это тот же бизнес, только с другими законами. Это только в сказке Бармалей для удовольствия злодействует. В жизни всё равно всё сводится к деньгам.

– М-да. Ты прямо Клаузевиц от бандитства какой-то. «Разбой есть продолжение бизнеса иными средствами». То есть, ты считаешь, что после потери вертолёта (почти наверняка заёмного) и отряда элитных ухорезов (тоже, скорее всего, позаимствованных), наши доброжелатели по-тихому свернут всю эту историю?

– Ну, – Витька, как девушка, захлопал глазами, – вроде как да…

– Это – при условии, что это вменяемые бизнесмены, – уточнил я. – Но ведь бизнесмены бывают и не вполне вменяемые. И даже совсем невменяемые. Но в нашем случае я опасаюсь, что они совсем не бизнесмены…

– Так кто же это? – одновременно спросили Егор с Виктором.

– Это страна, ребята. Наша грёбаная страна.

Я чуть-чуть подумал.

– Поглядите на те пушки, которые были у Коляна с Фёдором-Федюком, на их рации, жилетки и прочую сбрую. Очевидно, что всё это пришло с одного склада, на них разве что инвентарных номеров не стоит. Любой профессионал, работающий хоть в одиночку, хоть в паре, будет иметь ствол под свою руку и приобретёт его самостоятельно, ни с кем не советуясь, потому что от этого зависит его жизнь, и он её никому другому не доверит. Теперь об амуниции тех гавриков, которые топают за нами следом: Илья же распотрошил их захоронку, в которой они спрятали излишки снаряжения? Все «броники» были одного производителя, то же самое – с гранатами и с тёплыми куртками. Всё это хоть и имеет клейма и марки разных производителей, но оно всё – однообразное. Куртки – немецкие, гранаты – американские, бронежилеты – наши. Это, ребята, централизованные поставки, а значит – за нами охотится мощная структура. И она – государственная. Что вы ни скажете, не верю я в заговор частной корпорации против двух балбесов. Ты уж извини, Виктор.

– А в заговор государства, стало быть, веришь?

– Не то чтобы верю… Просто государство у нас такое… Ну, совершенно непредсказуемое, что ли. Как хитрый сумасшедший. Никто из нас не застрахован от того, что ему что-то попадёт под шлею и оно не обрушит всю свою тысячетонную массу на него, несчастного. Судя по всему, это с вами и произошло. Ну а мы уж, с Ухом и ламутами, рядом оказались.

– И что же дальше?

– Что делать дальше? Сперва надо кончать этих ублюдков, сбивать их вертолёт. Чтобы подтянуть к нашей точке следующую команду, им потребуется некоторое время. Нам надо успеть добраться до самолёта и узнать, что в нём лежит. Я уверен, всё зависит от этого. Не какой это самолёт, а что в нём.

– Я был в этом самолёте, – неожиданно сказал Егор. – Мы там инструменты искали, ну и что ещё может пригодиться. Он совсем пустой, только кости там лежат, которые лисы не растащили. И ещё он висит на скалистой стенке, одно крыло у него отломано. Так что на нём не полетишь.

– Нам сейчас не до «полетишь». Собственно говоря, я не жду там ничего из того, что обычно описывают кладоискатели. Вряд ли мы найдём там слитки золота или платины, об этом стало бы давно известно. Вон, груз с «Эдинбурга» подняли с чёрт его знает какой глубины.

– И что может там быть? Магический артефакт? «Книга мёртвых»?

– «Книга мёртвых»… начитались фэнтези, интеллигенция хренова! Ладно, заливаем костёр. Сегодня нас ждёт рыбалка на живца… А живцом, не взыщи, предстоит быть тебе, Виктор. Так куда мы поведём их кончать, Егор?

– Место здесь есть одно. Ты его знаешь, в пятнадцати километрах отсюда. Называется Янранай.

Как бы ни были мы измотаны бесконечным петлянием по оврагам и сопкам, при этих словах даже у меня по спине пробежала волна холода.

Есть всё-таки вещи, которых надо по возможности избегать.

Янранай

Во всех предгорьях Хребта трудно было сыскать место более зловещее.

В переводе с чукотского Янранай значит «Одиноко стоящая гора». Как появилось чукотское название в этом краю эвенов-оленеводов, было непонятно. Но так уж произошло, что именно здесь, у подножия горы Янранай, сразу после войны расположился один из самых удалённых лагпунктов Дальстроя.

Янранай был отдельно стоящей горой, с плоско срезанной вершиной, образующей невысокое плато, усеянное по краям высокими одиночными скалами, словно редкими зубами дракона. Между ним и основной громадой Хребта находилась невысокая сухая седловина, на которой располагалось то, что осталось от лагеря заключённых, искавших в недрах этой горы то ли золото, то ли уран, то ли серебро, но нашедших здесь только свою смерть.

Но для наших ламутов было важно не это. В конце концов, смерть полутора тысяч русских, евреев, башкир, корейцев и армян была внутренним делом огромного Советского Союза, конгломерата из сотен многочисленных народов. Но здесь, возле колючей проволоки Янраная, охрана лагерного пункта в 1949 году расстреляла из пулемётов ламутский род Щербаковых, подошедший сюда вместе со своим стадом в расчёте на обмен нескольких десятков товарных оленей на муку, сахар, соль и патроны. Начальник лагерного пункта майор Павловский распорядился охране не допускать никого на территорию разведки стратегического сырья, необходимого для усиления оборонной мощи непобедимого Советского Союза. И когда мартовским утром часовой, туркмен Ильгиз Бикмухамметов, обнаружил с наружной стороны «колючки» подошедший аргиш, то не сомневался ни секунды. Тишину, нарушаемую лишь хорканьем оленей и скрипом полозьев нарт, разорвали пулемётные очереди. Через пятнадцать минут род Щербаковых, включавший одиннадцать детей, семнадцать женщин и девять мужчин, прекратил своё существование, сметённый огнём с четырёх вышек по периметру лагеря. Вместе с ними на снегу остались лежать четыреста семьдесят два оленя и четырнадцать собак. Все остальные ламутские роды не забудут этой бойни, пока существует их племя. И сегодня, уводя под Янранай своих и наших врагов, Егор Тяньги доказывал, что пока будет жив хоть один ламут, он будет продолжать мстить бездушному государственному монстру, как бы тот ни назывался.

Строения лагпункта были сложены из плоских плит дикого камня, промазанных когда-то мхом и землёй. Дерево здесь экономили, поэтому крышу создавали рельсы, близко уложенные друг к другу, также перекрытые пластинами сланца. Покосившиеся столбы, обвитые проржавевшей колючей проволокой, торчали, как пьяные, из каменной, заросшей лишайником, пустыни. Полузавалившиеся вышки также были построены из рельсов, связанных между собой толстым стальным тросом. Только площадки наверху были деревянными, и доски на них частично обвалились и торчали вниз, как руки погибших от голода мертвецов. Мы прошли по днищу ручья, мимо каменной россыпи, в которой хоронили умерших от холода, истощения и непосильной работы заключённых. Мёртвые тела из экономии просто сбрасывали в промежутки между камнями и сверху заваливали другими скальными обломками, которые скатывали со склона. Но каменистые осыпи – курумы – живут своей, малопонятной даже геологам, жизнью. Каждый год камни в осыпи перемещаются по своим каменным законам, и останки сотен людей, по этим же правилам поведения камней в осыпи, медленно осыпались вниз, скапливаясь у ручья. В итоге, сегодня, через шестьдесят лет после того, как лагпункт прекратил своё существование, на дне распадка образовался вал человеческих останков, которые смутно белели между серыми и осклизлыми боками валунов. Никакой Кафка, Оруэлл или Говард в самых страшных фантазиях не выдумывал такого места[12].

Мы поднялись наверх, туда, где посреди плоскогорья поблёскивало небольшое озеро. Да, оно, вместе с руинами, указывавшими на хоть какие-то признаки цивилизации, должно было притягивать заплутавших в пространстве человечишек.

«Здесь всё и произойдёт», – подумал я.

Виктор. Охота на живца

Наступал пятый день с момента нашего вылета из Орхояна – четвёртый день скитаний по пустошам и предгорьям Хребта в компании ламутских пастухов. Нас преследовал неизвестный и, похоже, совершенно безжалостный враг, и, несмотря на то, что Зим то и дело говорил о факторе усталости, мошках, комарах и болотах, мне эти враги представлялись чем-то вроде неутомимых боевых роботов, терминаторов, рвущихся по нашим следам.

– Давай, Витя. – После короткого последнего совещания Егор и пастухи исчезли в зарослях стланика, а мы с Зимом остались возле круглого, спрятанного в чаше на поверхности морены, озерка. По плану Зима и Егора Тяньги, наш костёр горел на противоположном, обращённом к долине Слепагая склоне котловины – так, чтобы его зарево выбивалось из-за гребня, но самого огня при этом не было видно. Так же, как и тех, кто сидит возле него. – Разводи костёр. Ни в чём себе не отказывай. Сегодня костёр должен быть яркий и дымный. Он должен притягивать к себе внимание наших гостей.

– А где остальные пастушата?

– «Ведут» солдат по тундре, не давая им сбиться со следа, – усмехнулся Зим. – Каждый из них способен двигаться в два с половиной раза быстрее, чем откормленный колбасой и салом десантник Псковской дивизии. Или откуда они там… Парнишки вообще-то с презрением к ним относятся. По сути, они играют с ними, как молодые волки из Сионийской стаи – с охотником Балдео.

– Думаешь, всё кончится сегодня и здесь?

– Искренне надеюсь, что нет. Всё может кончиться только со смертью, а я не намерен помирать сегодня на этом увале. Не знаю когда – но не сегодня. Солнце уже село, а я не слышал Банши и не встретил Махи Морриган. Сегодня здесь умрут другие. Есть такой принцип в этих местах – «умри ты сегодня, а я – завтра». Впрочем, мне и завтра помирать неохота.

Становилось прохладно. Небо совершенно очистилось от малейших признаков тумана и приобрело цвета остывающей стали: серо-фиолетовое, постепенно переходящее в оранжевую светящуюся полосу над горизонтом. Скальные зубцы, росшие по краям Янраная, вырисовывались на её фоне, словно вырезанные из чёрной бумаги фантастические силуэты. Раздался тихий, но совсем немелодичный звон. Так остывала натянутая на столбы из рельсов полусгнившая колючая проволока.

– Слушай, Зим, а можно глупый вопрос? Почему ты поселился именно здесь, в Орхояне?

– Ну, видишь, Виктор… Всё было примерно, как у всех. С детства родители, учителя твердили, что мне нужно служить стране. Что я по уши в долгах перед ней и перед всем прогрессивным человечеством. Я много работал, и для страны в том числе. Я писал статьи, изучал экономику, получил второе образование… Бился лбом в стены, потом началось… Ну, то, что началось. Девяносто первый год, и всё, что за ним последовало. Я стал политтехнологом, пробивал всяких депутатов и губернаторов. И в какой-то момент понял, что уж кому-кому, а своему государству я не нужен точно. Меня буквально закусило от безумной лжи, которая так и лезла из всех щелей на всех уровнях. Часть этой лжи я тоже насаждал, и, кстати, делал это довольно успешно. Нет, не думай, что я типа ушёл в затвор во искупление за грехи. Я не верю ни во что – и в искупление и грехи тоже. Я же журналист, а любые священные писания диктовал Бог, а записывали журналисты. И со времён пророков журналист знает – как вещи назовёшь, такими они и будут. Я просто оглядел страну, которой я не был нужен, и постарался найти место, где я был бы нужен чуть более, чем в других местах. Вот так возник Орхоян.

В кустах кашлянула кедровка.

– Внимание, – приподнялся Зим. – Помни: ты пьёшь чай. Я сплю. Всё внимание на огонь. Они уже в полукилометре. Всё идёт по плану. Сейчас я уйду, и ты снова услышишь кедровку – значит, я занял позицию. После этого ты ждёшь птицу последний раз и потом, – Зим пододвинул ко мне маленький тундровый чайник, – выливаешь его в огонь и падаешь назад. Если через минуту ты окажешься жив, значит, всё прошло как надо.

Алекс Зимгаевский, он же – Зим

В серой сумеречной дымке, которая окутывала подножие Хребта, солдаты проявились как восточные призраки – гули, преследующие добычу. Они прямо на ходу переформировались в боевое построение – трое сконцентрированной группой посередине и по двое по бокам, на значительном удалении, образуя «крылья» и охранение. Судя по всему, встреча с медведем не прошла для них даром, и они старались держаться как можно плотнее друг к другу. Сейчас им предстояло сделать выбор – пересечь заросший густым кедровым стлаником овраг или обойти его поверху, прямо через проволочное ограждение бывшего лагеря. В принципе, нас устраивало и то и другое развитие событий – продравшись через кусты, бойцы неизбежно на несколько минут утратят бдительность, а наверху их ждала мешанина из крупных камней, через которую вела едва заметная медвежья дорога, которую им, конечно же, не найти в потёмках.

Старший группы надвинул на глаза очки ночного видения, изучая рельеф. Я наблюдал за ним с расстояния в двести пятьдесят метров с помощью светосильного семикратного бинокля. Солдат (хотя, скорее всего, он был именно офицером) выглядел, как башенный механизм танка – широкий в плечах, практически без шеи, с непонятными приспособлениями на месте глаз – настоящий battle-tech, боевая машина, просчитывающая варианты. И я в который раз пожалел о том, что пастушата будут бить в них метров с пяти. Любой промах на таком расстоянии влёк за собой угрозу рукопашного боя – а моим ламутам в поединке с откормленным на харчи всей страны чудовищем ничего не светило. Да и мне тоже. Значит, всё решит огонь.

Со стороны бараков раздался гулкий металлический удар. Солдаты, как по команде, поглядели в ту сторону. Что же, ребята, это прибавит вам уверенности!

На самом деле места, покинутые людьми, ещё долгое время продолжают жить своей жизнью. Изготовленные человеком предметы под действием сил природы постоянно издают разные звуки, отличные от натуральных. Проволока «поёт» под ветром или нагретая солнцем, пустые бочки из-под горючего хлопают, как барабаны, неплотно приколоченные доски жалобно скрипят, как плачущие вдалеке дети… Именно отсюда, наверное, и происходят легенды о призраках покинутых строений. А где же ещё водиться призракам, как не в заброшенном концентрационном лагере, где голодом, холодом и непосильным трудом уморили не одну сотню человек, завалив их тела камнями на склоне?

Скорее всего, Егор учитывал и эту деталь, когда предложил устроить засаду спецназу на Янранае. Не знаю, на что он рассчитывал – на помощь призраков или просто на общий фактор неуверенности, который испытывают люди, оказавшись в таком месте. Но он был прав. Первобытный психолог, блин.

К сожалению, нас в любом случае оставалось пятеро против семи. И даже если всё пройдёт по плану, двое солдат останутся боеспособны после гибели основного отряда. А в том, что каждый из них в открытом бою способен справиться с нами со всеми, я даже не сомневался. Так же как и в том, что каждый из них может самостоятельно справиться с поставленной перед отрядом задачей.

И здесь я в который раз, уже перед лицом смертельной опасности, не смог не съехидничать. Вот если бы их хозяева не увлеклись масштабным планированием, бросили бы на наши поиски не полноценное отделение, а двух, максимум трёх человек, не говоря уж об одиночке, – вот тут наши шансы стремительно бы упали. Дело в том, что при каждом манёвре большой группе его нужно истолковать, все его должны усвоить, кроме того, вероятность всякого мелкого непонимания в толпе больше трёх человек увеличивается в разы. Почти наверняка группа эта имеет и связь с внешним миром. А связь с внешним миром – это и доклад по начальству четыре раза в сутки, и получение от оного начальства ценных указаний. А это всё – время, стоянки, лишнее толковище – время, которое даёт противнику, то есть нам, возможность рассредоточиться, перегруппироваться, принять дополнительные решения. И в конце концов увеличивает шансы на выигрыш для сил, состоящих из людей, привыкших полагаться только на себя.

Ничего не поделаешь, издержки социальной организации.

«Боевой монстр» тем временем закончил осмотр местности и махнул рукой. От группы отделились два человека, они также надвинули на лоб очки ночного видения и полезли в кусты.

«Ага, ночные очки надели!» – с удовлетворением подумал я. «П’гавильное ’гешение, а’гхип’гавильное, даже так можно сказать». Ветки стланика будут бить по окулярам, сыпаться в манжеты, засорять оптику. В то же время ещё достаточно светло, и видимость на расстоянии в три-четыре метра без всякой оптики была вполне удовлетворительна. «Ночные глаза» – дополнительный фактор усталости, и мне оставалось лишь молиться, чтобы перед решающими действиями их надели все.

На преодоление кустарника у передовых бойцов ушло около получаса. За это время стемнело уже солидно, и установился очень типичный для севера сумеречный баланс, когда все предметы силуэтно могут просматриваться метров до пятидесяти, но не далее. Этот баланс нарушится только после трёх ночи, когда небо снова посереет, подсвечиваясь лучами поднимающегося солнца, и очертания будут скрадываться общим серым цветом, время самой плохой видимости северных ночей.

Охранение устроилось под стланиковыми кустами всего в какой-то сотне метров от меня. Осмотревшись и отдышавшись, они махнули руками – и вся остальная группа двинулась в заросли.

Шума они производили, на удивление, немного, но тем не менее тренированное ухо должно было их услышать даже возле костра. Правда, сам я надеялся, что Витькин костёр трещит вовсю – не меньше проламывающейся через кусты солдатни, – потому что для успеха нашего плана ему необходимо было поддерживать максимальный огонь.

Наконец солдаты собрались в кружок и принялись обсуждать, как им поступить в дальнейшем. Я без труда уловил негромкий бубнеж.

«Не спят ещё…», «Ярко горит…», «Подойдём, посмотрим…», «Железные, что ли, какие» – и обычный набор солдатского мата, который неизбежным фоном сопровождает любые армейские разговоры. А затем… случилось чудо!

Практически не рассыпавшись, группа двинулась вверх, к гребню увала, и я увидел, что практически все бойцы надели очки ночного видения!

«Йес!»

Я приподнялся над землёй, вложив карабин в плечо и взяв на мушку предполагаемого командира. Сигнал должен был подать Егор – он лучше знал возможности своих ребят, а также то, как они расположились в засаде. И едва я заслышал кашель взлетевшей кедровки, как трижды выстрелил в плотно стоящую середину группы. И мгновенно прикрыл глаза, чтобы не ослепнуть от вспыхнувшего за кустами оранжевого пламени взрыва…

Костёр, в который Виктор вылил полный чайник бензина для примуса, полыхнул буквально до небес и ослепил на некоторое время солдат спецназа, глядевших в его сторону через приборы ночного видения. Правда, это касалось только тех, кто на то время ещё оставался жив. Одновременно с окончанием птичьего крика из кустов стланика, словно призраки из могил, выросло несколько низкорослых фигур и раздались глухие шлепки выстрелов малокалиберных винтовок, тут же перекрытые грохотом моего карабина. Двое солдат качнулись вперёд и кинулись через гребень холма, справедливо полагая, что оказались прямо посередине засады. Одного из них пробили тремя пулями пастухи на бегу, а другой успел прямо сквозь ещё не осевшее пламя подбежать к Виктору и уставить ему в грудь ствол автомата…

Виктор

Я сидел у костра и из всех сил стремился не пропустить нужного сигнала. Сперва совершенно бесшумно исчез Зим, затем наверху, в подтверждение плана, вякнула кедровка. Мгла сгущалась, и я с огромным трудом заставлял себя не глядеть наверх, чтобы ни в коем случае не выдать перед посторонними наблюдателями своей тревоги.

«То, что ты должен сделать, – важнейшая часть плана, – повторял мне Зим. – Жизнь каждого из нас зависит всего от одного твоего движения – как вовремя ты его сделаешь».

Для любого постороннего наблюдателя, Зим спал рядом, возле костра – так, по крайней мере, демонстрировала кукла, мастерски изготовленная из камней и корней стланика и прикрытая спальным мешком.

Шло время. Чувства мои обострились до предела. Я слышал, пожалуй, не только писк полёвок, которые грызли прошлогодние кедровые орехи под кустом в десяти метрах от меня, но даже, пожалуй, движение муравьёв на нагретых жаром костра камнях. В зарослях позади меня шевельнула крыльями и перепорхнула с места на место какая-то птица – и моя рука чуть не метнулась к чайнику с горючим.

И вдруг всё стихло. Наступила абсолютная тишина, которая, как мне уже рассказывали Зим и ламуты, наступает только тогда, когда в спокойный, занятый своими делами мир вступает совершенно смертельная угроза – такая, как вооружённые люди или призрак из мрака. Не стало слышно ни мышей под корнями, ни муравьёв под камнем. Из мрака, нависшего над освещённым склоном, на меня уставились несколько враждебных пар глаз. Я их не мог видеть, но я физически чувствовал, как они, словно лучи невидимых фонариков, ощупывают каждую складку моей одежды, стоящую у костра кружку, очертания спального мешка и мою руку, которая уже легла на проволочную дужку чайника.

Из тьмы дохнуло смертью.

И, едва услышав знакомое «крэканье» в кустарнике, я с размаху кинул чайник в костёр. Раздался оглушительный грохот – такой, будто некто гигантский изо всей силы нанёс несколько ударов бичом по всей тундре и ближайшим склонам Хребта. Кусты наверху затрещали, оттуда вывалилась чёрная человеческая фигура, затем послышался топот, и сквозь огонь проступил силуэт того самого человекоподобного робота, который мне рисовался в воображении уже три дня. Вперив в меня горящий взгляд глаз-окуляров, он развернул прилепленный ремнями к груди автомат, и… рухнул на спину, прямо в опадающее пламя костра, дёргаясь от ударов, посыпавшихся на него с гребня. А на гребне стоял Зим, и карабин в его руках расцветал ромашками огненных вспышек.

Алекс Зимгаевский, он же – Зим

Человек пробежал сквозь костёр, уставил ствол автомата в грудь Виктору, и я свалил его прямо в огонь несколькими выстрелами по корпусу.

– Егор, ты жив? – крикнул я сразу же, как понял, что упавший в костёр человек точно не шевелится.

– Э-э-э, жив, кажется, – сказал он из кустов. – Мой мёртвый.

– Илья?

– Тута я. Мой готов.

Импровизированная перекличка продолжалась недолго. Каждый опознал своего противника и убедился, что он мёртв. Всё столкновение заняло не более пяти секунд, хотя для большинства они показались чуть ли не получасом. Ну и правильно – в Голливуде об этом бы сняли батальную сцену на четверть фильма – соответствующую реальному ощущению впервые участвующего в ней человека. Всё решает точный расчёт и знание обстоятельств. В этом плане мы опережали противника – и выиграли. Но выиграли мы только первую партию в турнире. Нам оставалось уничтожить доставивший спецназ вертолёт, добраться до самолёта и унести ноги из этих краёв… Ну ладно, решать проблемы надлежит по мере их поступления…

– Это вроде как люди, – испуганно произнёс Илья, сдвинув очки ночного видения с лица убитого.

Да, это были совсем не старые люди, с тем же непреклонно-яростным выражением лица, что присутствовало у второго нанятого нами монтёра, убитого мной в вертолёте, – Фёдора. Да кто знает, как зовут их на самом деле, людей, выброшенных на свалку своей страной, которых даже и не похоронят по-человечески…

– Посмотрите, что там у них есть для нас нужного, – распорядился я. – Оттащите под склон и завалите камнями.

Сам я взял из груды хвороста, приготовленного для костра, ствол небольшой лиственницы, очистил ножом от коры, вынул из ножен одного из убитых устрашающего вида кинжал, и раскалив его конец на костре, выжег:

Семеро солдат. Их сюда не звали.

19 июня 2004 года

Один из пастушат с сожалением рассматривал закопчённый, пахнущий бензином чайник.

– Жалко очень. Хороший чайник был, много со мной прошёл. Однако, тоже закопать придётся. Зато я теперь «Тигр» возьму. – И торжествующе поднял вверх, наподобие Че Гевары, самозарядную снайперскую винтовку с оптическим прицелом.

Таким было послесловие к эпитафии семи человек, погибших в скоротечной схватке у горы Янранай, где судьба и нелепый приказ неизвестного руководства столкнули их с соотечественниками.

Серж Астахов. Ух и береговое братство

Грузовой самолёт «Ан-26», на котором мы прилетели из Иркутска, приземлился в аэропорту Умикана. На этот борт нас перебросил Олег Хиус, который чисто-конкретно возил военные грузы по всей Восточной Сибири. На самом деле он, по поручению генерала Z, менял запасные части к грузовикам, резину для колёс, списанные армейские костюмы и всякую заваль со складов, копившуюся там десятилетиями, на рыбу, икру, мясо и меховщину. Степень независимости таких «коробейников на крыльях» было трудно переоценить. Если Хиуса власти хватали на какой-нибудь афере где-то в Чокурдахе или Зырянке, то немедленно из-под земли возникал военный прокурор, который требовал, чтобы военного лётчика судили справедливым военным судом. Проштрафившийся Хиус летел в штабную часть, где, реально, за то, что попался, получал дружеского щелбана от генерала, отсыпался с неделю, а затем снова летел куда-то через всю страну с тракторными и вездеходными частями.

«Двадцать шестой» сел в Умикане в расчёте на икру, которую вот-вот должны были начать заготавливать сотнями тонн тысячи браконьеров на побережье. Икра уже была, но конкретно на борт её никак не набиралось, и Хиусов порученец Сашка Лымарь сидел на краю грузового люка и сложноподчинённо ругался, пытаясь матом наставить себя самого на путь истинный. К самолёту подошёл мрачный начальник аэропорта. Порт был на самоокупаемости, и по всем новым российским законам наш борт должен был заплатить здесь за взлёт и посадку.

Временные трудности простимулировали творческую фантазию майора российских ВВС, и Лымарь при виде официального лица скорчил такую угрожающую рожу, что начальник аэродрома попятился сразу на пятьдесят метров, ни разу не споткнувшись.

– Паразиты, – заорал Лымарь голосом, приличествовавшим даже, наверное, не генералу, а маршалу рода войск.

– Паразиты, – повторил он, теперь уже страдальчески, по-обезьяньи спрыгивая из люка на грунт.

– Тли гражданские! Кровососы, чубайсы проклятые! Уже с защитников Родины деньги берут – за то, что мы её приказы выполняем, не щадя жизни! А знаешь, что у меня в фюзеляже лежит? Знаешь, аэродромная курва? – Руки Лымаря потянулись к кобуре, в которой у него лежали завёрнутые в фольгу бутерброды. Пистолета Сашка с собой не брал с того раза, как потерял когда-то окаянный предмет во время грандиозной попойки с рыбнадзорами на западном побережье Камчатки. – В самолёте у меня, гнида, лежат армейские пайки для твоих детей, которые тянут лямку на удалённых точках, обеспечивают вам связь, чтобы позвонить вам всякая гнида могла с любого конца света. – Лымарь на полусогнутых ногах двинулся к побелевшему аэродромщику, который разве только не бился в пляске святого Витта. В самолёте у Лымаря лежала водка для обмена на икру у орочей, ламутов и камчадалов, и начальник аэропорта прекрасно это знал. Но истерика Лымаря была настолько взаправдашней, его скорбь по упавшим нравам настолько неописуема, и сам он был так великолепно и трагично грозен, что Семён Семёныч Конюхов, сам, в прошлом, бортмеханик на «Ан-12», смахнул с седой бороды скупую мужскую слезу, да так вполоборота и посеменил в барак, в котором располагалась контора Умиканского аэропорта.

Только теперь мы вылезли из самолёта.

– Ну всё. Тикайте, хлопцы. I’l be back, – мрачно пошутил Лымарь. И побрёл к своему летающему грузовику, судорожно соображая, где же ему взять эту проклятую икру.

– Ну что, Серж, – сказал Ух не менее мрачно. – Дно жизни ты видал? Вот там, в чебуречной? Не видал ты ещё дна жизни. Сейчас я тебе его покажу. Это – береговое братство.

Мы шли на запах моря по кривой пыльной улице Умикана, застроенной одноэтажными, неряшливо побелёнными бараками. Море пахнет везде по-разному, но тем не менее везде – одинаково. Просто его запах может быть сильнее или слабее. Это было Охотское море, и пахло оно очень сильно.

На улицах Умикана не росло ни одного дерева, а то, что казалось гравием, на деле было мелкой окатанной галькой.

– Когда-то здесь была река, – махнул рукой в сторону невысоких гор Ух. – Посёлок стоит на старом речном острове. Его топит паводком каждый год.

В грохочущих дюралевых чревах летающих грузовиков мы пробарахтались не менее двух суток. Но так как двигались мы неизменно на восток, нас перебрасывали с самолёта на самолёт всякие однокашники, сослуживцы и собутыльники Уха. Всё это делалось под аккомпанемент вполне дружелюбного мата и непрекращающихся криков «быстрей, быстрей, быстрей!».

Я и не предполагал, что жизнь лётного состава может быть столь насыщенной и напряжённой. Жили они – впрочем, как и вся Россия нынче, – спеша что-то украсть, утаить от начальства, уклониться от выплат, достать, сменять, пропить – просто их темп был на порядок быстрее, чем в московском бизнесе. Им было абсолютно очевидно, что мы – люди, укрывающиеся от закона, и именно это и делало наши позиции совершенно неуязвимыми. Ещё три дня назад мне и не мнилось, что в стране существует такое огромное количество людей, ни в грош не ставящее наших силовиков-правовиков. И вот сейчас нам предстояло обратиться ещё к одним – людям на краю страны и жизни. Береговому братству.

Мы вышли на берег моря, которое почему-то здесь все называли лиманом. Лиман в моём представлении был чем-то вроде болота, заросшего камышами. Здесь же лиман был огромным высохшим озером, на котором блестели лужи и лежали грязные вонючие спутавшиеся водоросли.

Я оглядел лиман и неожиданно поёжился. Вдруг я сообразил, что путь мой закончился не на той планете, на которой начался.

Посёлок Умикан был отгорожен горами, словно огромной серо-зелёной стеной. Отрезан он был от всего внешнего мира, потому что, как я понял из трёпа между Ухом и Лымарём, сухопутные пути сюда отсутствовали. В горах зияла глубокая щель – по ней протекала река Култуй, та самая, на старом русле которой и стоял Умикан. Бараки посёлка (а весь посёлок состоял из полусотни бараков) лежали на пятаке морского берега, выгороженном скалистыми обрывами, словно горсть окурков на заскорузлой ладони дракона.

Впереди лежал лиман того же устья Култуя, а за ним – за невысокой серой полосой суши, которую все называли «косой», – колыхалась серая, маслянистая и дышащая холодом водная масса Охотского моря.

Все краски на этой планете были мрачные и приглушённые, казалось, сама природа пытается показать человеку, что здесь – не его место. Было очевидно, что недалёк тот час, когда покосившиеся и рассыпающиеся домики Умикана будут навсегда покинуты людьми.

На грязной вонючей поверхности лимана стояли маленькие кораблики. Сначала я решил, что их вытащили на берег обсушиться. Но при более тщательном рассмотрении я увидал, что каждый кораблик подпёрт с обеих сторон какими-то жлыгами.

– Отлив, – страдальчески скривился Ух и потащил из рюкзака пару длинных и матово-блестящих, как сомы в магазине «Живая рыба», болотных сапог. – Чего стоишь – в твоём мешке есть такие же. Сейчас на борт пойдём – с людьми разговаривать.

– На какой борт, реально? – недоумённо спросил я.

Ух примерно с минуту рассматривал разбросанные по лиману катера и наконец, не очень уверенно, ткнул в самый обшарпанный из них.

– На этот. Сдаётся, я его владельца знаю.

Под нашими ногами разбегались мелкие крабы и рыбки, хрустели раковины и морские жёлуди, и я понял, что то, по чему мы идём, буквально несколько часов назад было морским дном.

Чавкая сапогами в этом биологическом бульоне, мы подошли к пузатому, похожему на поплавок катеру, размером со средний городской маршрутный автобус. Сделано это сооружение было в незапамятные времена, и всё было испещрено неровными шрамами сварки, которые, судя по всему, ежегодно подновлялись. Снизу это морское недочудовище было вымазано суриком кирпичного цвета, а сверху – серой шаровой краской, украденной, видимо, с какого-то броненосца времён Очакова и покоренья Крыма. Над палубой едва возвышался зализанный силуэт рубки, поверх которой руками хозяина были сооружены какие-то настилы и помосты, выглядевшие так же неряшливо, как воронье гнездо. По серому надводному борту, несмотря на очевидно недавнюю покраску, спускались потёки ржавчины.

Теперь я мог как следует рассмотреть, почему катера, разбросанные по лиману, кажутся стоящими на ножках. Каждый кораблик был подпёрт с обоих бортов одной или несколькими трубами, которые сверху были привязаны верёвками к леерам.

– Это чтобы не положило на бок на отливе, – сказал всезнающий Ух и с размаху пнул катер в его кирпично-красное стальное дно. Кораблик отозвался глухим гудением корпуса.

– Есть кто живой? – заорал Ух так, что чайки, собиравшие на отмелях всякую мелочь, подняли головы, пронзительно заголосили и захлопали крыльями.

Наверху послышалось шарканье, скрип массивных железных засовов, грохот открывающегося люка, наконец посыпалась ржавчина пополам с краской, и на нас сверху уставилось заспанное морщинистое, как косточка персика, лицо цвета корабельного днища – такое же красное и такое же грязное, почти сплошь закрытое спутавшимися волосами.

– Чего орёшь-то, – просипело лицо. – Хрена ли тебе надо?

– Василич! – заорал снизу Ух с таким энтузиазмом, как будто встретил очередного сослуживца, ставшего депутатом Государственной думы. – Василич! Это я, Ухонин! Ух! Я у тебя навагу забирал, на припай садился на «аннушке»!

– А-а-а, летун психованный, – сказало лицо уже более дружелюбно. – Ишь ты, живой до сих пор. И на фуя ты сюда припёрся? Ты ж в Москву уезжал. Я думал, тебя там мафии зарезали. Ну не стой, не стой, щас тебе матрос трап спустит…

Через минуту сверху с палубы показались корявые железные рога, и в грязь рядом с нами ткнулся корявый, сваренный из каких-то гнутых трубок, трап. Я с опасением поглядел на него, но Ух на редкость сноровисто вскарабкался по нему на палубу и протянул мне руку.

Обладатель волосатого лица, капитан Василич, судя по всему, делил людей на две категории: первая могла попросить его что-то сделать, а вторая – заставить. Первую категорию он недолюбливал, вторую же – ненавидел. И сейчас он мучительно размышлял, к какой из них отнести нас.

Мы спустились в пахнущую соляркой жаркую каюту, в углу которой стояла маленькая железная печка. На полу лежала облезлая шкура огромного медведя, четыре койки были убраны ватными матрасами и шерстяными солдатскими одеялами. В каюте стоял тот тяжёлый дух мужского тела, тёплой шерсти, закисшего хлеба, табака, перегара и керосина, который обычно встречается в плохих шофёрских общежитиях, ночлежках кочегаров и салонах дальнобойных автомобилей.

На противоположном от трапа конце каюты из стены торчал кусок фанеры, заменявший стол. Туда-то и водрузил Ух бутылку коньяка, прихваченную где-то в Екатеринбурге, когда мы три часа ждали какой-то очередной транспорт на восток.

– Пижон ты, Ух, – мрачно сказал Василич. – Вечно дерьмо пьёшь всякое, настойки клоповые. Щас я человека попрошу, он выпить принесёт.

Василич полез в карман, вынул из него горсть мятых бумажек и дал своему матросу, угрюмому черноволосому невысокому крепышу, которого так пока нам и не представил.

– Слышь, водки возьми. Ну, такой, чтоб не дешёвая, рупь за сто так.

Матрос зыркнул на бутылку коньяка, но ничего не сказал и полез вверх по трапу на палубу. Когда его шаги перестали отдаваться по кораблю, Василич сам скрутил пробку на бутылке.

– Ну, разливай, что ли, мы что – так просто сидеть будем? Рассказывай, чего пришёл…

Глаза у Василича под нагромождением волос были серыми, чистыми и ясными – такими, какие они бывают только у совершенно прожжённых жуликов, способных свидетельствовать любую наскоро придуманную ими ерунду хоть у самого престола Господня.

– Нам нужно в Хохотск, Василич.

– И скоро вам туда нужно? Вон, в Хохотск плашкоут собираются тащить послезавтра…

– Нам нужно в Хохотске забрать кой-чего и обратно вернуться. Сам-то можешь?

Василич прикрыл свои прозрачные зенки праведника, изображая усиленную работу мысли.

– Мочь-то могу. Скока платишь?

– А сколько стоит?

Ух завёл с Василичем неторопливый торг, итог которого, собственно, был известен – мы заплатим (и можем себе позволить это сделать) любую сумму, и даже в не совсем разумных пределах. Но Василич вёл себя довольно странно – у меня даже складывалось впечатление, что деньги его фактически не интересуют. При обсуждении сроков выхода в море он пустился в сложные умствования по поводу понедельника, отливов и приливов, сводки погоды и возможностей найти попутчиков.

Бутылка «клоповой настойки», столь жестоко раскритикованная в самом начале застолья, опустела буквально через полчаса после начала беседы, и капитан начал озабоченно прислушиваться – не раздаются ли по трапу шаги отправленного за выпивкой матроса.

Шаги раздались, и в люк каюты просунулся звенящий пакет с голыми девицами на тропическом пляже.

– Лучше бы девиц таких в пакете таскать, чем водку, – попытался пошутить Ух, но шутку не приняли.

– Кстати, о девицах, – деловито сказал Василич. – Нюрка, пошла вон! В ночь уходим.

Ворох тряпья в изголовье койки зашевелился и оказался заспанной девахой лет двадцати. Слезящимися глазами она оглядывала каюту, будто не до конца соображая, куда попала, затем автоматически взяла со стола папиросу, закурила, и точно так же, жестом хозяйки, схватила мой стакан с остатками коньяка и выпила его единым духом.

– Кому сказал, вон пошла, – рыкнул Василич снова.

– Иду уже, иду, – равнодушно отозвалась девица. – Обратно-то придёте хоть?

Она не торопясь собрала в пластиковый пакет какие-то шмотки, обула стоящие перед печкой резиновые сапоги и сосредоточенно полезла на палубу.

– Чего с собой берём? – спросил Василич Ухонина. – Кроме водки, естественно…

– Ну, – Ух задумался, – как чего? Хлеба, сгущёнки, тушёнки… Помочь взять?

– Ишь ты, баре, – недовольно проворчал Василич. – Тушёнки им захотелось… Морем пойдём, рыбу жрать будете!

– А заправка?

– Какая там заправка? В море зальёмся с пограничного катера. Или с МэРэЭса[13].

– На хрена нам погранцы? – равнодушно бросил Ух. – Давай здесь заправимся, я башляю.

– Ни хрена ты не понимаешь, Ух, – покачал Василич своей массивной головой, – при чём здесь бабки? Не, ты их давай мне, я не против. Только заправляться в море удобнее, чем с берега. На берегу бочки катать надо, придумывать, как их ставить, чтобы самотёком шло. Вообще, работать надо. А в море – бросил шланг с насосом и качай из танка в танк. Только осторожно себя вести надо. Как-то мы так качаем солярку с буксира – уже поздно, в ноябре, мороз на улице. Ну, водку пьём в кубрике, само собой. Я вышел на палубу по нужде, поскользнулся и падаю между бортами. Схватился за самый край палубы и вишу. Подтянуться сил не хватает, а кораблики на волне подтряхивает, и они бортами друг об друга – рр-раз! Рр-раз! А я вишу, как раз между кранцев попал. Вот, думаю, сейчас соскользнут пальцы с палубы – и каюк, в ледяной воде пяти минут не продержишься. Ну, дело кончилось просто. Старпом с буксира вышел за тем же делом, что и я. Только пристроился писять, а я у него между ног как заору! Он поскользнулся и чуть ко мне в гости не сиганул! Только в последний момент ухватился за комингс, вывернулся. В общем, еле меня вытащили, я уже совсем замёрз там, внизу. И обоссался к тому же – вишу и думаю: так что мне, так, не поссавши, и помирать? Так и обоссался. А мог ваще утонуть на фуй.

– Ты лучше расскажи, как ноги-то обморозил, – злобно произнёс матрос Степан, которому до сих пор не налили. Ухонин мгновенно уважил невысказанную просьбу, и Стёпа довольно крякнул, поднося ко рту закуску.

– Ты, эта… – мрачно сказал Василич. – Дерзи, да не забывайся. Вон, сходите с Ухом на берег, прикупите там чего нада. Из лимана выйдем, там выпьем как следует.

Ухонин молча наклонился под койку, выбрал оттуда пару джутовых мешков почище и кивнул Степану.

– Ну, пошли, что ли?

– Пошли. Раз ночной водой выходим. Нам-то по́ фую, где жить – в лимане или в море, – путь до Хохотска долгий, держи курс да вахты стой. Движок у нас хороший, танковый. Корпус, правда, туда-сюда, но и немудрено – он сорок третьего года постройки. Правда, американской.

– Иди-иди уже, – заорал на Степана Василич и сделал вид, что сейчас залепит в него кружкой. – Разговорчивый нашёлся!

Степан сделал ещё одну недовольную рожу – каковых в запасе у него была преизрядная коллекция – и полез на палубу.

– Так это как я без ног остался, – довольно хихикнул Василич, устраиваясь поудобнее на топчане, когда люк за Ухониным и матросом Степаном захлопнулся. Я-то думал, что такая история ему неприятна, как была бы неприятна мне и ещё девяноста девяти людям из ста, однако Василич рассказывал её с видимым удовольствием.

– Я ж, эта, здесь прямо круглый год живу. – Он обвёл взглядом свою каюту. – Здесь и теплоизоляция есть, и печка, и до фуя всего! Меня трактор по поздней осени на берег вытаскивает, я от поселковой сети запитываюсь – и отлично, даже отопление у меня электрическое работает! Дома-то у меня своего нет, квартиры от государства не дождался, а щаз она мне на фуй не нужна – того и гляди помрёшь, так помрёшь как моряк – на своём катере. И Стёпка здесь же живёт со мной. Ну дак вот…

Сидел я, значит, у Саньки Крюкова. Он на охоту сходил и мне навстречу из магазина идёт. Василич, грит, какого-то странного зверя я поймал, даже двух – высотой двадцать восемь сантиметров каждый. Помоги разобраться! Мы домой к нему заходим, а на столе у него две бутылки водки стоят. Он их, стервец, линейкой школьной померил, каждая у него – высотой двадцать восемь сантиметров, значит. Ну, мы их уговорили, потом Витька Нечаев подошёл – тоже с пузырём, мы и его хлопнули. А на улице ветерок поднимался. Месяц был ноябрь, начало декабря. Я как раз катер на берег вытащил. Уже третий год жил на нём. Понял, как удобно – всё своё при себе, никаких тебе соседей, что пожелаешь, то и делаешь. Я до пятидесяти трёх лет в общаге жил совхозной – одна комната в бараке, где этих комнат – двадцать четыре. Жизнь на катере мне после барака раем казалась. Ну и вот, мне Крюков говорит: ночуй у меня, ночуй. А я упёрся – есть у меня дом, и пойду я к себе домой, не иначе. Вышел я на улицу, а мне ж к морю идти, а с моря ветер дует, прям в рожу, так неприятно… И прошёл я метров триста, и думаю: а на хрена я туда иду? Дай-ка в сугроб зароюсь, как ламуты, и спать лягу. Ламуты в сугробах же спят, и ничего, им можно, а мне нельзя, понимаешь? Лёг я в сугроб и заснул. Сплю, хорошо мне так, просыпаюсь – кто-то меня за сапоги тормошит. Хочу я это пнуть, а не могу – ноги не слушаются. Крикнул я – весь рот снегом забило. Хорошо хоть руки шевелятся. Откопал я себя руками, на ноги поглядел – батюшки светы, прямо кости розовые торчат! Они у меня мало что отмёрзли, их ещё и собаки сглодали – все пальцы и пятку! Так напился, что и не почуял, как меня заживо жрать начали…

К концу его простого бесхитростного рассказа меня взяла оторопь. Судя по всему, Василич каждый кусок своего существования рассматривал как эпизод, из которого он каким-то чудом вырывался живым.

Прикиньте – именно его Ухонин считал лучшим капитаном «москитного флота» на этом побережье!

Виктор, теперь – Живец

Апачи с российского Востока не уродовали тела мёртвых, подобно их американским собратьям. Они только деловито раздели убитых догола, забрав даже их трикотаж, а бо́льшую часть снаряжения забрали с собой. Особенно их восхитили приборы ночного видения.

– Чёткая вещь – ночью стадо караулить, – с восторгом сказал Егор. – Только из-за этих очков стоило их пострелять!

Казалось, теперь их не огорчает ни гибель соплеменников, ни то, что над самим стойбищем продолжает висеть угроза уничтожения.

«Вира за моих мёртвых взята сполна, – вспомнил я ирландскую сагу, которую любила цитировать Кира. – Ничто не омрачает мой ум, ничто не теснит мою радость и только тяжесть добычи грудь мою наполняет гордостью».

Мы чуть отстали от группы, и я поделился этим наблюдением с Зимом.

– Ты прав, наверное, Живец, – сказал он. – Но здесь есть ещё одна деталь, которую ты упускаешь. Да, ты прав: когда мы повстречали этих людей четыре дня назад, они ни в грош не ставили чужую человеческую жизнь. Застрелить вора, убивающего оленей из стада, для них и при Советской власти было так же просто, как шлёпнуть комара. Но этой ночью они сражались – сражались с, безусловно, более умелым противником, тем более – превосходящим их числом. Они поняли радость победы, и более того, получили от этого удовольствие. Теперь они будут убивать. Убивать ради наживы, убивать ради доблести. Боюсь, если я вернусь в эти края через десяток лет, я уже не узнаю моих буколических оленьих пастухов. Уже сейчас для них предстоящее дело – это эпический подвиг, о котором будут слагать песни. И не скрою, меня это беспокоит в чисто шкурном плане. Когда для человека война – обыденная, требующая непременного выполнения работа, он склонен выполнять её скрупулёзно, не оставляя ни миллиметра допуска на «авось». А вот если она становится поводом совершать подвиги – тогда и самих героев, и тех, кто оказывается рядом с ними, ждут серьёзные неприятности… Так что я постараюсь управлять процессом настолько, насколько смогу… Но боюсь, что смогу уже немногое. Эти люди стали убийцами.

Место авиакатастрофы, верховья реки Слепагай

Пастухи спешили на место падения зайцевского вертолёта изо всех сил. На моих глазах они сделали почти невероятное – за неполные сутки, нагруженные добычей и обутые в болотные сапоги, пробежали по горам и кочкарнику около тридцати километров. Мне было некогда удивляться, потому что я бежал с ними вместе.

Незадолго до злополучного ущелья мы сделали привал.

– Обломы уже, видимо, насторожились, – размышлял Зим, ломая белые причудливые стебельки ягеля. – Думаю я, они выходили на связь с отрядом каждые несколько часов – раз в четыре часа. Однако если в бою им никто ничего крикнуть не успел – а с чего бы им успеть, если мы их в пять секунд всех положили, то первое время будут они думать, что происходит какая-то ерунда с радиосвязью, и точно, с ней всё время какая-то ерунда происходит. Проблема в том, что это первое время длится уже почти сутки, и завтра вертолёт нарисуется сам собой, просто по причине радиомолчания. В общем, – кинул он мне, – живцом опять быть тебе. Мы займём позиции вокруг лагеря, а ты выйдешь к ним, весь такой обрадованный и дурной – типа, людей нашёл. Запомни – ты им нужен, именно ты, мочить тебя они сразу не будут, а скрутят и, наверное, будут бить. Если начнут бить – сразу расслабляйся и помни – это недолго. Как только они на тебя отвлекутся, мы тут же к ним поползём. Так что п…здить тебя будут минуты две, не более. А то и вовсе не будут. Не успеют, то есть.

– Спасибо, Зим, – кротко усмехнулся я, – ты настоящий друг. А теперь расскажи мне, что мне такого придумать, чтобы они меня вообще не били?

– Что делать, что делать? Надо казаться тем, кто ты есть, – полностью выжившим из ума остолопом. Первое, что ты у них попросишь, – это комариную мазь. Как я погляжу, она в снаряжение этих горе-вояк вообще не входит. То ли впопыхах не положили, то ли по уставу не положено. Не знаю уж. Люди военные, в голове одна извилина – гадать на их логику бесполезно. Ну и вообще, самый безошибочный ход в этом пасьянсе – это сразу дать им понять, что ты дурак и ничего не знаешь. Что, собственно, тоже недалеко от истины.

Я ещё раз с чувством поблагодарил и начал готовиться к своему выходу вприсядочку.

Думал ли я о чём-то, помогая Зиму и его полудиким ламутским пастухам убивать людей? Да, буквально двадцать часов назад мы совершенно хладнокровно убили семерых, а сейчас готовились сделать это ещё с таким же количеством человек как минимум (если считать экипаж военного вертолёта). На что мы надеялись? Зим утверждал, что таким образом все имеющиеся на данный момент в этом районе силы противника будут уничтожены и им придётся придумывать что-то другое… Но как быть с тем, если против нас на самом деле обернулось чудовище Государства Российского?

Нет, утверждал Зим, дело обстоит не совсем так. Скорее всего, мы имеем дело с одной из бесчисленных клеточек его организма. И ресурсы этой клеточки хоть и велики, но не бесконечны. Если они в какой-то момент будут исчерпаны, этой клеточке придётся обращаться за помощью к другим, а это значит – совещания, рабочие встречи, согласования и ордеры… Так что Зим считал, что, по большому счёту, нам противостоит всего один человек. Именно единоличным решением можно мгновенно спланировать довольно сложную операцию, перебросить откуда-то отделение спецназа и вертолёт, действующих под прикрытием агентов (Коляна и Федюка то есть), а также корабль, который можно использовать как авианесущую платформу.

После того как оперативная группа, действующая в этом районе, будет уничтожена, отпущенные этому человеку для единоличного распоряжения ресурсы подойдут к концу, и ему придётся искать другое решение. А на это, как полагал Зим, потребуется время. То время, которое нам надо использовать только одним путём – немедленно убраться из России.

И попутно приписать себе героические действия оленеводов – то есть предстать перед нашими врагами суперменами, способными самостоятельно одолеть и спецназ, и военную авиацию. Извини, род Тяньги, настоящие герои всегда остаются неизвестными…

А по большому счёту, все эти рефлексии не имеют отношения к главному. А главным было сейчас только одно – останемся ли мы живы или умрём. Все эти конституции, законы, указы и декларации написаны не для этого места и этих людей – то есть их и нас. Их пишут для себя милиционеры и санитарные контролёры, пожарники и фээсбешники, начальники управлений и министры, президенты и депутаты. А здесь был всего один закон, сформулированный не так давно обитателями этих же мест: умри ты сегодня, а я – завтра.

Я ополоснул лицо, чтобы смыть с него следы ДЭТы, присыпал его пеплом от костра, размазал по лицу грязь. Подождал минутку – обрадованные безмозглые кровососы кинулись на мои лоб и щёки, как на заправочные станции. Ещё через минуту я смахнул их с лица. Зеркала у меня не было, но я предполагал, что раздавленные комары оставили на моей коже кровавые полосы и пятна. Встал и пошатываясь (ну, тут-то мне не надо было стараться) двинулся через бугор к останкам нашего несчастного летательного аппарата.

Вертолёт, даже разбившийся, выглядел более чем внушительно. Из брюхатого корпуса, как лепестки гигантской высохшей металлической ромашки, торчали лопасти винта. Огромный жёлтый бак для горючего наполовину высунулся в пробоину фюзеляжа. Одно из шасси оторвалось и торчало, будто воткнутый в тундру флаг, в тридцати метрах от машины.

Я брёл прямо к вертолёту и физически ощущал тишину. Ту самую, которая уже посетила нас прошлой ночью – когда Зим и пастухи-оленеводы впятером истребили наших преследователей. И здесь была точно такая же тишина. Только я уже не ждал, когда придут и возьмут меня тёпленького, а прямо шёл к врагам.

На первого из них я натолкнулся сразу возле ручья. Молодой парень, лет двадцати пяти, опускал в воду всё лицо, видимо, желая остудить его от комариных укусов, потом поднимал голову и отфыркивался как тюлень. Был он брит наголо, с мощными развитыми плечами.

– Эй, парень, – слабо позвал его я, – здесь есть кто-нибудь? Поесть дайте!

Он мгновенно вскочил на ноги и развернулся ко мне. Только тут я увидал лежащий рядом с ним автомат.

– Эй, – хрипло и угрожающе спросил он меня, – ты хто?

– С вертолёта… Разбился… – слабо сказал я и опустился на кочку.

– Ты хто? – парень набычившись двинулся на меня и заорал через плечо: – Дывись, Мыкола, у нас гости!

Из-за соседнего куста появился ещё один здоровенный парень – в тельняшке и камуфляжных брюках, чуть пониже и постарше первого.

– Точно, гости? Откуда нарисовался, такой красивенький? Москвич?

– Точно… Москвич… Шёл с местным… Он сказал – к людям… Шли три дня. Он бросил меня. У вас от комаров мази нет?

– От комаров? – с улыбкой и дружелюбно сказал молодой. – От комаров мази у нас нет.

И ударил меня в солнечное сплетение.

Я лежал возле разведённого солдатами костерка.

– Так ты, значит, не знаешь, где твой корешок подевался? – продолжал меня спрашивать молодой парень мерзким дружелюбным голосом, от которого мурашки ползли по коже. «Видимо, бывший мент», – подумал я. Почему-то некоторые менты очень быстро перенимают у блатных их повадки и манеру говорить – до такой степени, пока сами не становятся похожими на них так, что разницу установить очень трудно.

– Ушёл он. Узнал, где самолёт, и ушёл, – просипел я, еле ворочая языком, – молодой уже успел, держа меня за уши, несколько раз ударить коленом в лицо. Просто так, для собственного удовольствия, как делают это солдаты в армии.

– Ага! А ты, значит, знаешь, где самолёт? – включился в беседу второй, с интересом наблюдавший за действиями своего напарника.

– Да! Да! Знаю! Не бейте меня, там всем достанется!

– Ну-ка, подробнее с этого места. – Молодой плеснул мне на одежду кипятка из чайника. Я взвыл и постарался отползти от костра – руки и ноги у меня были связаны.

– Ты не боись, это – на одежду, так ещё заживёт. – Молодой амбал продолжал вести себя так же дружелюбно. – А вот это… – Он неторопливо налил в чайник свежей воды и пристроил его над огнём – пойдёт на яйца. Яйца сварятся – ты уже не мужик будешь. Ну, а если дальше кобениться станешь… На мёртвых вообще не заживает ничего.

– Погоди, Толя, – вмешался старший. – А других людей ты в тайге не встречал?

– Какие тут люди-и-и, – я заплакал, и это далось мне совсем легко, – здесь тайга, не-е-ету людей! Я к вам пришёл, а вы-ы-ы! Фа-а-шисты!

Я тут же получил пинок в пах от молодого.

– Стоп, Толя, – снова вмешался старший. – Доложить надо.

Он вытащил из кармана такую же телефонную трубку, какая была у Зима и у наших преследователей, развернул антенну, поколдовал кнопочками и начал говорить:

– Товарищ Гаврюшин? Так точно, на связь не выходили. Тут пришёл один. Да, из тех. Москвич. Говорит, бросил его местный. Говорит, к самолёту пошёл. Да, говорит, знает. Так точно, через час. Зажжём фальшфейер. Вас понял, конец связи.

– Всё, Толян, кончай ласкать сладенького, – обратился он к «молодому». – Сказано не трогать и глаз не спускать – вертушка уже раскрутилась, через час здесь будет. С зондеркомандой. После них, – сказал старший, которого, судя по всему, звали Николаем, – тебе Толян лучшим другом покажется.

– А-а-а-а, – заорал вдруг «лучший друг» Толик и всей тяжёлой тушей навалился на меня.

Признаться, в тот момент я решил, что садист Анатолий решил меня напоследок изнасиловать, но тут его тело сползло с меня, и я увидел Егора и Илью, которые деловито перематывали ему руки сверхпрочным скотчем, найденным в вещмешках наших прежних противников.

Зим стоял над телом старшего наряда и тщательно материл Илью:

– Илюха, балбес, ты что творишь? Кто так прикладом бьёт – как дубиной, дурака кусок! Череп ему разбил-то, фуй с ним, нам он ни с черепом, ни без черепа не нужен. А приклад-то треснуть может! Это самая хрупкая часть в ружье, идиот, понимаешь? Есть даже пословица такая – стреляет ствол, попадает ложа. А ты ей – как дубцом. Нехорошо, понимаешь! Тебе ж хорошая вещь досталась, а ты к ней – без уважения! Прикладом бьют так… – И тут Зим точным скользящим ударом тюкнул уже мёртвого человека прикладом своего карабина чуть ниже уха.

– Зим, – прошепелявил я, – они вертолёт вызвали. Через час будет.

– Да слышал я, – досадливо отмахнулся Зим. – Я ж чуть дальше тебя был, только с другой стороны. Если это наши элитные части, то спаси Бог Россию – такие нам Родину защитят.

Анатолий пришёл в себя и начал ругаться.

– Нужен он нам? – брезгливо спросил Егор.

– Он? – удивлённо поднял брови Зим. – На фуя? У него, и так понятно, мозгов, как у песца.

– Придёт, придёт Малюта с бригадой… – Толян извивался всем телом по мху, не пытаясь освободиться, а скорее из-за переполняющей его ненависти. – Вас на ремни порежем, сушиться развесим! Собственную печень глотать будете, а мы в глазах ваших – пальцами ковыряться! Яйца ваши вам в глотку забьём…

– Егор, – Зим ткнул пальцем вниз, – выключи магнитофон.

– Совсем?

– Совсем.

И Егор Тяньги, старший пастух рода Тяньги, уже триста лет кочующих на Слепагае, деловито нагнулся к Анатолию, вынул из ножен простой столовый нож с деревянной рукояткой и ловко перерезал ему горло – да так, что далеко брызнувшая из артерии кровь даже не попала на сапоги.

– Вот так надо, – сказал Егор пастушатам. – А то ты, Илья, оленей режешь – всегда пачкаешься. И приклад чуть не сломал. Ещё учить и учить тебя надо. А то род опозоришь.

Первыми услыхали геликоптер, как и следовало ожидать, пастухи. Со стороны синеющих вершин Хребта раздалось тоненькое жужжание – постепенно усиливающееся и наконец перерастающее в басовито гудящий рёв, наполнивший ущелье Слепагая. Грохот турбовинтовой установки заполнял всё вокруг, и я, несмотря на то, что был готов к происходящему, невольно завертел головой вокруг, ожидая увидеть машину, садящуюся прямо на наши головы. На самом деле звук машины, многократно усиленный стенами каньона, опережал её километров на пять, и в итоге вырвавшийся из каменной теснины вертолёт стал лишь материальным воплощением издаваемого им громового рокота.

Массивный тёмно-зелёный головастик, посвистывая семиметровыми лопастями, прошёл прямо над сверкающими на тундре титановыми потрохами – разбитыми останками своего собрата, взмыл вверх и лёг на обратный курс, притягиваемый красной магниевой вспышкой зажжённого Егором фальшфейера.

«В пустыне зло вынуждено обретать предельно конкретное обличье. А в конкретном обличьи – оно одолимо…»

Алекс Зимгаевский, он же – Зим

Это был серьёзный враг – пожалуй, самый опасный из тех, что встречались мне за мою жизнь. На побережье Охотского моря рокот вертолёта никогда не относился к желанным звукам, за исключением очень уж редких случаев, когда он означал спасение для группы погибающих моряков или туристов. Но в последнее время дело спасения утопающих всё больше становилось делом самих утопающих, и вертолёт над береговой кромкой означал или проверку, или инспекцию, или ещё какую-нибудь неприятность такого же рода. Заслышавшее гул вертолёта береговое братство рассыпалось по кустам, как афганские партизаны, капитаны «москитного флота» ставили свои утлые судёнышки среди прибрежных рифов и скал, моля Господа, чтобы усталый взгляд пилота или рыбоохраны не различил его на фоне обрывистых берегов, и только пастухи оленьих стад никуда не могли деться от вынырнувшей неизвестно откуда винтокрылой машины.

Вообще, должен сказать, что ещё очень давно, когда я летал на борту такого же воздушного корабля уничтожать волков, охотившихся за оленьими стадами, я задумывался о том, что вертолёт является самой могущественной истребляющей машиной, доступной человеку, так сказать, на бытовом уровне. Многотонная, грохочущая винтами, воющая турбинами громада подавляет психику, заставляет терять голову и принуждает людей даже с очень крепкими нервами совершать непредсказуемые поступки. Сам факт возможности ткнуться на землю и высадить десант практически в любом месте плюс ощущение того, что наблюдатель с воздуха всевидящ и следит за каждым твоим движением, – о, эта штука посильнее «Фауста» Гёте, как сказал когда-то человек, не имевший никакого отношения ни к «Фаусту», ни к Гёте, ни к вертолётам.

На самом деле эта штука в полевых условиях была посильнее всего на свете.

Только очень точный расчёт, равно как и собственная отвага, были способны принести нам победу над этим монстром. И здесь, в отличие от засады на Янранае, главная роль принадлежала мне.

Как и ожидалось, серо-зелёное чудовище прошло прямо перед скалой, за уступом которой прятался я, полностью засыпанный ветками кедрового стланика, в какой-то полусотне метров, и взмыло вверх, постепенно разворачиваясь и ложась на обратный курс. Ветер дул со стороны моря, и, по всем лётным наставлениям, подход у «восьмёрки» к месту аварии оставался всего один. Заяц разбил свой незадачливый «НЛО», зацепившись прямо за тот гребень скалы, где я устроил свою засаду, и этот же гребень должен был стать роковым и для наших врагов.

Вертолёт уже снижался, его грузное тело стремилось к земле, удерживаемое на весу только винтом, размеренно разрубающим воздух так же, как винт мясорубки врубается в мясо. Вот он поровнялся со мной – внимание, самый опасный момент: если он сейчас заподозрит что-то неладное, у него остаётся возможность уйти вверх и уже потом тщательно проутюжить все окрестности с безопасной высоты всей огневой мощью находящейся у него на борту группы.

Глаза воздушного монстра уставились на меня плексигласовым носом кабины, чуть качнулись вверх… вниз… экипаж выравнивал машину перед посадкой… и тут, о Боже, заскользил вниз, видимо, выбрав себе подходящее и ровное место для того, дабы устойчиво разместить на речном берегу свою массивную китообразную тушу.

И тут я, из максимально устойчивого положения, открыл огонь по самому слабому месту машины – её экипажу, упакованному в прозрачную сферу носовой части корабля.

Снизу, с другого борта долины то же самое сделал Илья из трофейного пулемёта, но расстояние, с которого ему приходилось стрелять, было метров сто – даже сто пятьдесят, в то время как я крошил кабину с тридцати метров, находясь сверху и спереди.

Кто-то из экипажа в какой-то момент даже рванул управление, пытаясь уйти вверх и вперёд, но машина уже качнулась вбок, и я, меняя магазин карабина, ощутил, как скала дрогнула под моими ногами – это лопасти винта, одна за другой, как огромные клинки, врубались в камни и, искорёженные, загибались в воздухе самыми причудливыми очертаниями. Я подбежал к краю обрыва. Вертолёт, словно гигантская брюхатая рыба, бился на ложе Слепагая, точно так же, как несколько дней назад это делала наша машина: блестящие куски турбин и дюралевой обшивки отлетали от него, словно пластинки чешуи, хвостовая балка молотила кустарник, и из вспоротого брюха и развороченных баков фонтаном хлестало горючее. А затем подбежавший сверху со склона Егор кинул вниз зажжённый факел фальшфейера, и машину охватило бушующее, гудящее, торжествующее пламя.

«Серебро и огонь!» – выкрикнул я про себя, уложив одним выстрелом пылающую фигуру, пытавшуюся выбраться из сверкающего хаоса разлетающегося на куски от ударов собственного ротора вертолёта, – так же, как час назад Егор перерезал горло последнему оставшемуся в живых часовому.

За вспышкой пламени никто даже не заметил, как отгрохотали и остановились пошедшие вразнос турбины, как последний раз в безумном порыве выгнулась и застыла, упёршись в валун, хвостовая балка, как с грохотом упали с горба монстра корпуса турбин. Все мы ждали, когда из горящего фюзеляжа выскочат другие, объятые пламенем, люди – люди, которых точно так же надо было немедленно уложить выстрелами…

Никто не выскочил.

Полковник Шергин

Даже Шергину пришлось задержаться в приёмной командующего. Не очень намного, минут на пять, но пришлось. Марк Соломонович воспринял это философски и даже с пониманием, уж за пятьдесят лет службы «в органах» он привык к неприязни, которую истинно армейская косточка испытывает к его брату. Кроме того, он не мог отрицать, что в ряде случаев эта неприязнь бывала вполне оправданной. Естественно, сплошь и рядом армейскому офицеру приходилось выполнять те или иные непонятные рекомендации «особистов», а в тот момент, когда от них требовалась однозначная и совершенно понятная помощь, они становились в позу умников и начинали говорить языком типа «чёрно с белым не носите, „да“ и „нет“ не говорите».

А сегодня ему придётся выполнять роль «особиста» при самом армейском из армейских офицеров – военном лётчике, генерале и командующем – сегодня, вероятно, одним из лучших генералов страны. Времени на «чёрно с белым не носите» уже нет, и говорить, судя по всему, придётся так, как есть. А поймёт ли его этот многозвёздочный генерал, отчаянный лётчик, лично сбивавший американские истребители над Хайфоном, или априори отбросит все его, Шергина, резоны просто из-за того, что тот представляет ненавистное генералу ведомство… Да, ещё… чтобы Шергину встретиться с командующим, последнему было сделано предложение, вполне в духе американских фильмов, из самой Администрации из Администраций… И потому, что сотрудниками той самой Администрации было настоятельно рекомендовано прислушаться к рекомендациям Шергина… Шергин знал, что сразу после такого «высокого» разговора у военного лётчика мог случиться настоящий приступ необузданной ярости, в котором он, даже под угрозой потери карьеры, вполне был способен на совершенно не адекватные ситуации решения. В обычное время он отложил бы свой визит дня на два – такое время обычно уходит на классическое «досчитывание до ста» у подлинно армейского человека.

Но времени на обдумывание ситуации не было, как не было времени и вообще, да и личное время полковника Шергина в этой жизни истекало…

Адъютант распахнул дверь, и полковник Шергин вошёл в кабинет.

Моложавый невысокий человек приподнялся в кресле и протянул руку. «Хорошее начало», – подумал Шергин.

– Садитесь, Марк Соломонович, – пригласил его генерал жестом в мягкое бауэровское кресло напротив. – Устраивайтесь поудобнее. Я бы сразу хотел вам сказать, что вы, скорее всего, совершенно зря прибегли к помощи «тяжёлой артиллерии», чтобы зайти в мой кабинет.

«Чёрта с два – зря, – весело подумал Шергин. – В такой должности посетителя в звании полковника дюжина адъютантов может держать в приёмной неделями».

– Дело в том, – продолжал командующий, что мы с вами не совсем незнакомые люди. По этой причине, и ещё по одной, я бы выслушал вашу просьбу и без всяких ходатайств…

– Забавно, – хмыкнул Шергин, – тогда мы с вами являем тот редчайший случай, когда солдат знает больше особиста.

– Редчайший ли? Рискну напомнить – авиабаза в Шинданде. Звено вертолётов должно вытащить группу – неизвестно кого и неизвестно каким путём заблудившуюся (заблудившуюся?) на территории некоего суверенного государства, аж в двухстах километрах от его границы со строящей в поте лица социализм Республикой Афганистан. Суверенное государство имеет свои военно-воздушные силы – не самые последние в регионе, надо сказать. И вот наши руководители и их советники, из числа ваших коллег, должен сказать, начинают свою обычную игру. Никто ничего толком не знает, стой здесь, иди сюда, штурмовая авиация наносит удар по пограничному кишлаку впритирку (а можно и не впритирку) к госгранице суверенного государства, «крокодилы» ведут конвой транспортных «восьмёрок» в обход за четыреста километров, пользуясь дополнительными заправочными базами, которые предварительно разбросают «двадцать шестые», и так далее… В общем, каждый командир отдельного рода войск знает свой маленький кусок задачи, в целом задачу не видит никто, но, по всем признакам, готовится что-то совершенно грандиозное. Если бы дело происходило сейчас – я бы решил, что мы украли как минимум Бен Ладена…

– …Я прилетел за два дня до начала операции и отменил её целиком, – продолжил Шергин. – Мой Бог, да ведь вы…

– Да-да, вы отменили ту операцию, но тут же спланировали другую. Звено транспортных «восьмёрок», без всяких «крокодилов», ущельями Гиндукуша прорывается к группе с воздуха вне досягаемости любой ПВО, её прикрывает группа стратосферных истребителей. И имеет она приказ…

– …в сомнительной ситуации уничтожить атакующего противника и группу вместе с ним. Да-а, память… Стало быть, вы и вели те МиГи на Корья-Шаар?

– Да, я и вёл. Фамилию вашу, признаться, я специально искал – надо же, ведь есть люди, которые ещё могут воевать по-настоящему – просто и эффективно. Таких людей встречаешь разы в жизни. Учились ещё тогда ?

– На Той войне—имеете в виду? Я стар, но всё-таки не настолько. Нет, я учился от людей, прошедших Ту войну. Что тоже довольно много. Ну ладно, приятно возобновить знакомство, – хмыкнул Шергин, – а теперь, наверное, ближе к делу? Ведь дело-то, по большому счёту, очень похоже на то, в котором мы с вами познакомились.

– Если вкратце, – Шергин сложил руки на коленях, и бескровные старческие пальцы вцепились друг в друга до той синевы, которая бывает на руках очень пожилых людей, вызванной отсутствием нормального кровоснабжения, – то я хотел бы просить, чтобы ваши истребители патрулировали определённый квадрат неба со снаряжёнными дистанционно управляемыми планирующими бомбами – ОДАБ-500, так вы их называете, да? Но к бомбам на несколько часов будут допущены наши специалисты. В тот момент, когда будет необходимо применить боеприпас, бомба сама подаст пилоту сигнал о необходимости пуска. В течение двух секунд после сигнала бомбу необходимо сбросить и возвращаться на базу. Её наведение на цель не является вашей задачей.

– ОДАБ-500? В высшей степени серьёзно. То есть… В общем, понятно. Если серьёзнее – то только ядерный боеприпас. Но в целом – понятно. Регион мне тоже ясен – Северный Кавказ. («Неужели Басаева вытропили?» – подумал генерал.) А как долго надо осуществлять непрерывное патрулирование местности?

– Неделю. Может быть, две. Вряд ли больше. Только вот с регионом вы не угадали. Это – Тихоокеанское побережье России. Назовите ближайшую базу в этих местах, где вы имеете надлежащие силы, и группа наших специалистов с оборудованием окажется там уже через три часа.

– Начало патрулирования?

– В тот момент, когда старший из группы специалистов – майор Маторин – скажет, что все приготовления закончены. Я лично вылетаю в район проведения операции.

– Как и тогда? А можете вы рассказать мне немного подробнее о самой операции? Я ведь имею право на маленькую толику правды, не так ли?

– В связи с тем, что я прошу вас довольно о многом – «собственно говоря, нанести несанкционированный бомбовый удар по территории собственной страны», – то да. Имеете. Наша задача – уничтожить объект чрезвычайной государственной важности. Объект был утерян… ну, очень давно утерян. Само его существование в природе было настолько опасно для нашей страны, что, когда он исчез, все заинтересованные лица решили, что это – навсегда. И забыли о нём. И вот надо же было такому случиться, чтобы безответственные, ничего не понимающие людишки обнаружили его именно сейчас – сейчас, когда страна наша рушится по швам, и нам, как никогда, может быть, в истории, нужна идейная цельность и вера в великое прошлое. Ведь что является для вас, ваших солдат, ваших близких самой незыблемой истиной в новейшей истории?

– Да вроде сейчас так всё перекроили, таких и нет, – криво усмехнулся командующий. «Однако, как разобрало старика – как пророк витийствует. Немного ему осталось. А ведь он из поколения, которым так и не дали стать пророками сперва прошедшие войну старые боевые товарищи, потом – вновь народившиеся молодые хамы новой поросли».

– Да полноте вам. Одной из самых незыблемых истин для нас всех является история о том, как Советский Союз вёл борьбу с фашистами не на жизнь, а на смерть, бескомпромиссно и безжалостно. И победил в этой борьбе. И эта легенда будет сопровождать нас, наших детей, внуков, правнуков, всех потомков от рождения до могилы. Но только в том случае, если ваши лётчики в ближайшее время выполнят ваш приказ.

– Так этот объект?..

– Письменное предложение о перемирии гитлеровской Германии, которое сделал Верховный главнокомандующий в дни, когда немцы подошли к Волге.

Они сидели в светлом кабинете, который постепенно заполняли сумерки. Молчание длилось уже четверть часа. Командующий протянул руку к сейфу, вытащил оттуда бутылку коньяка и две рюмки. Наполнил их.

Выпили не чокаясь.

– Да-а-а… Стало быть, не выдержали нервы у Кобы… А ведь сегодня говорят, что в этот момент война де-факто была выиграна нами…

– Говорят. – Костистое, морщинистое лицо Шергина перекосило, на него было страшно смотреть. – Говорят люди, которые знают, что уже произошло! Говорят люди, привыкшие получать каждые шесть часов разведданные со спутников! Говорят люди, тренирующиеся на компьютерных симуляторах, на которых щёлкни кнопкой – и можешь переиграть обратно ход истории! А тогда всё было взаправду! Не было обратной кнопки! Немцы на Неве, немцы на Волге, немцы от Москвы в двухстах километрах! Конечно, мы бы не оставили их там навсегда! Мы всё равно закончили бы войну в Берлине! Страна собралась бы с силами, зализала самые страшные раны, подросли бы солдаты, прошли бы подготовку – и мы снова начали бы войну, но уже не на их – на наших! условиях. Но всё обошлось. И этот документ. Лучше бы никто не знал о том, что он когда-нибудь существовал. Но существующий и попадающий в открытое пользование – он становится смертельно опасным для нашей страны. Потому что заставляет пересмотреть самую героическую страницу её истории! Сожгите его! Развейте его прах по ветру! Уничтожьте его вместе со всеми, кто окажется рядом! Мы сделаем своё дело, сделайте и вы своё!

Игорь Ухонин, он же Ух

Ухонин и Степан вернулись на катер затемно. Я к тому времени уже давно дремал, будучи в полном психическом шоке от свалившихся на меня за какие-то трое суток перемен. Шуточное ли дело – стать из вполне так себе среднепреуспевающего владельца салона цифрового оборудования изгоем, убегающим за рубеж России, пролететь «на перекладных» на военно-транспортных самолётах через всю страну и оказаться на катере постройки времён Второй мировой войны на берегу Охотского моря?

Василич возился в рубке, занимаясь какими-то своими делами. «На нормальном пиратском корабле должен быть одноногий моряк, – вспомнил я его последние слова, – а на нашем корабле есть моряк без обеих ног. Так что наше судно вдвойне нормальное». Я опёрся на край койки и нащупал ладонью какой-то твёрдый, выступающий и очень неудобный предмет. Я отвернул матрас в сторону – под ним лежал армейский карабин, блестящий и смазанный.

– Эй, Москва, лезь наверх, будем укладываться! – заорал откуда-то Ух. Хотелось сказать ему, что он «Москва» не меньше моего, но я промолчал.

Палуба нашего кораблика тоже была сварена из толстых стальных листов, окрашенных серой краской, потому была скользкой и звенящей. Степан и Ух выходили в посёлок в высоких болотных сапогах и сейчас стояли под бортом по колено в воде. Вода прибывала и прибывала.

Я встал над бортом и принялся принимать многочисленные мешки, коробки и ящики с маленького прицепа, который тащил за собой милицейский УАЗ. Из его двери с водительской стороны вылез кавказский человек в форме, тоже в болотных сапогах, невероятно походивший на петлюровца, и забрался на борт.

– Два внизу, два вверху, так быстрее, панымаешь? Ты из Москва точно приехал? Икру закупать? Будет не хватать, я добавлю!

– Брось трепаться, Ашот, круглое – катай, плоское – кидай, вода поднимается!

– Зачэм кричишь – я здесь двадцать чэтыре года живу, и она два раза в дэнь поднимается, два раза в дэнь опускается. Надоэло! Успэем!

Должен сказать, что этот кавказский говор, неотъемлемая черта московских рынков и площадей, вдруг необъяснимым образом на меня подействовал умиротворяюще. «Вот ведь, дыра какая, Джек Лондон полный. Пиратские капитаны, браконьеры, контрабандисты наверняка – и живёт такой мирный армянин, милиционером служит, людям помогает».

Вдвоём с Ашотиком мы быстро управились с грузом, он напоследок спустился в каюту, выпил по стопарю с Василичем и со мной, ещё раз напомнил, чтобы, если мне не хватит икры, обратился к нему, Ашоту Айрапетяну (и я почему-то не сомневался, что здесь, в Умикане, его знает не только каждая ныне живущая собака, но и все неродившиеся на несколько поколений вперёд), и уехал. Автомобиль бодро пропахал по воде почти полкилометра и только после этого выбрался на берег.

– Хороший человек Айрапетян, – проговорил Ух, закончивший укладывать груз в трюмы. – Сколько его знаю, всегда здесь жил. Женат на местной. Детей у него шестеро. Денег зарабатывает – жуть. Говорит, в Армении можно два дома построить. Вот, дескать, получит он как милиционер российскую пенсию, и уедет.

– А на хрена ему пенсия – при таких деньгах?

– Да чёрт его знает. Наверное, просто присказка у него такая. И не уедет он никуда. А если уедет – полпосёлка без него развалится.

Палуба под ногами чуть заметно качнулась.

– Ага, прилив подошёл, поднимает карапь наш. Скоро дизель заведём, пойдём в горло. Там будем стоять до ноля часов, потому что понедельник. С ноля будет вторник, выйдем в море. Здесь обычай такой.

С моря подул слабый, но пронизывающий ветер.

– Так что ты говорил о твоём друге индейцев, Зимгаевском, вроде долга, что ли?

– Да знаешь, дело такое… Мы же знакомы с первого курса. Причём я в лётном был, а он в Москве учился. Мы встретились на соревнованиях. Оба были пистолетчики, молодые, активные, шило в заднице у каждого – в пол-аршина. Оба азартные, делили первые места, койки и баб, чего греха таить. Потом я из спорта ушёл, как большинство, – курсе на пятом, а он продолжал заниматься – мелькал в газетах то здесь, то там. Его многие знали. А я по распределению сюда попал – тогда в Хохотске отряд стоял. Три «аннушки» – то есть «Ан-2», самолёты, и пара «четвёрок» – был тогда такой вертолёт «Ми-4», теперь повсеместно вышедший из употребления. Стояла зима, мы возили груз к старателям в верховья Алдана – четыреста километров в один конец, очень сложные заходы на посадку, да и по дороге перелетать Хребет… Вроде как ерунда для самолёта – две тысячи метров, но всё равно – лезешь какими-то ущельями, они чёрт-те какие, если можно сэкономить топливо – стараешься в обход – в общем, никто не любит лазать теснинами. Особенно если у тебя крылья по бокам. На «Ан-2», правда, разбиться сложно, но можно: он планирует со снижением один к восьми – на километр потери высоты пролетает восемь кэмэ по горизонтали. Люди делали. Вот и мы туда же. Преодолеваем перевал – он восемьсот метров – за ним снижаемся – и мотор глохнет в воздухе. Глохнет и не заводится, а внизу – ущелье буквой «зю» и обрывы по обеим сторонам! В общем, сели мы посреди морены – каменной реки, снег рыхлый, камни внизу, как стол, как мы не капотнулись[14] – до сих пор ума не приложу. И шасси не сломали. Широка страна моя родная, много в ней невиданных чудес… И не взорвались мы потому, что командир успел зажигание выключить. «Ан-2» на бензине летал, полыхнули бы так, что Богу жарко стало… Вылезли мы из кабины: у командира нога сломана, мы с «бортмешком», правда, ушибами отделались – и соображаем, что дальше делать. Ущелье узкое, радиосвязи никакой, горы закрывают. Как нас искать будут, мы знаем – чтобы горючее сэкономить, мы дали маршрут круговой, а сами напрямик полетели. Вот через это ущелье, как раз… То есть, где нас искать – все знают довольно приблизительно, а точно – не знает никто. При этом – заметьте! Месяц – декабрь, лётного времени – пять часов, и на улице – минус сорок только так давит. Командир – Андрей Алексеевич, так его звали, – говорит, так, ребята, мы на земле, никому не приказываю. Можно идти до посёлка Нитя, здесь, на побережье. Вниз по реке и только вниз. Восемьдесят километров. Там у них фактория, радиостанция, всё путём. Приходите, вызываете вертушку, летите за мной. Есть другой вариант. Сидеть всем здесь и следить за небом. Иметь наготове фальшфейера и шашки. Имейте в виду, нас будут искать, пока не найдут. Просто найти могут слишком поздно…

Ух взял из пачки новую сигарету и продолжал:

– Стало быть, никто из нас никуда не пошёл. У нас на Севере много разных случаев знают. Случаев много, а суть одна. Если куда-то пошёл – от избушки, от базы, от самолёта – шансы выжить резко уменьшаются. Что тебя ждёт на дороге, ты не сильно знаешь. Но на базе или возле самолёта ты знаешь точно: вот оно – горючее, вот она – гарантированная жратва, вот оно – укрытие, вот оно всё. И этого «всего» – уже достаточно, чтобы жить. А искать тебя будут по-любому, при Советской власти такого не было, как сейчас, – сперва бабки плати, потом тебя искать будут. И любой упавший пилот знал – через три пропуска связи, то есть через два часа, срабатывает тревога, начинает полёты «Ил-14», самолёт-разведчик, находит точку, потом взлетают «вертушки», эвакуируют… Ничто авиация без взаимопомощи.

Поставили Лексеичу шину на ногу, как смогли, нас этому в училище учили. Сами распаковали примуса, сделали в фюзеляже выгородку, которую отогревали этим примусом, снегом замуровались, чтоб тепло никуда не уходило, понимаешь, спальные мешки разложили… Но вот с точкой падения нам сильно не повезло. Здесь, в Хребте, таких мест много – полностью закрытых, сверху щель метров в двести, спереди – просмотр пятьсот и сзади – триста. Каменный мешок, понимаешь. И углов, под которыми можно в него заглянуть, – очень и очень немного. Да ещё надо знать, что в него надо заглядывать – здесь таких ущелий десятки, если не сотни. В одно из них и твой ероплан завалился, помяни моё слово.

В общем, живём мы три дня, четыре, пять. Жратва кончается, но пока тепло. Авиация какая-то летает, но всё далеко, мы слышим еле-еле. Добыть еду нам слабо́? – есть командирский ТТ, но лыж нет, кругом снег глубокий, и до ближайших кустов с деревьями километров двадцать – там, где сохатые могут быть. А здесь – страна камня, камень и снег. Кроме того, пистолет в лесу – вещь самая никчёмная, из него ничего живого убить нельзя, кроме как самому застрелиться, это я тебе как мастер спорта авторитетно говорю. Вообще, сделан он, кроме как чтобы в цель стрелять – это в пьяниц попадать через стол. Ну, максимум через улицу. Это если улица неширокая. Я решил в индейцев поиграть. Ивняка какого-то наломал – отогрел ветки над примусом, в дуги согнул, стал снегоступы делать. Думаю, в них хоть передвигаться можно. Я так тебе, Серж, скажу – человек, если чисто от еды зависит, один выживает – легко. А вот если он вдвоём или, не дай Бог, втроём оказывается – тогда дело совсем другое… Добыть пожрать, чтоб втроём выжить, – это, я скажу тебе, дело… Кстати, это во всём так. КПД у одного человека приближается к ста, у двоих вместе – он уже сто пятьдесят – то есть – 75 процентов на каждого, у троих он уже двести аж… Это к вопросу, почему большие конторы – самые неэффективные. Но триста против ста всегда больше, ферштейн? Даже если эти триста процентов тридцать человек производят… Но это так, хвилософия… В общем, из моего снегоступного дела не получилось ничего. Прошёл я по ущелью полкилометра и сломал их на фуй. Вернулся к самолёту, гляжу – Пётр Петрович, бортмеханик наш, на фуя-то наверх пошёл. Захожу в самолёт – а там оба дрыхнут, и командир наш Лексеич, и бортмеханик Пётр Петрович… Только примус скворчит. Я опять наружу – человек идёт! Прямо к нам, на лыжах! Я ребят бужу – человек! Они – а где? А я им – да вот, уже близко!

Выскочил я из самолёта – а это вот он, Зим! Я ему – а что ты здесь делаешь? А он – хотел жизнь посмотреть, закончил заочно метеорологический техникум и пошёл начальником метеостанции на Севера́. Поживу здесь года три и снова поеду в Москву, жизнь понявши. Я ему – а как ты понял, как нас найти? А он мне: а я не понимал. У меня спальник тёплый, палаточка, примус. Мне когда сказали, что самолёт пропал, я пошёл каждое ущелье вычёсывать. Думаю, если живые, то обязательно следы кругом будут. Ну а сейчас, говорит, хлопцы, я у вас переночую, и завтра – край послезавтра – на метео приду, санрейс вызову. И точно – через два дня «четвёрка» прилетела. Лексеича хотели судить, но у него гангрена была, ногу отрезали, судить пожалели.

– А за что его судить, Лексеича-то вашего? – не подумав спросил я.

– Как за что? А кто командир-то? Он, Андрей Алексеевич, и командир. Раз командир, то за всё в ответе. Его и судить, по-любому.

– Так что вот, – продолжил Ух, бросая сигарету за борт, – потому я про себя и поверил в историю с этим вашим самолётом. Золотой он там или нет, я не знаю, слишком до фуя вокруг него наворочено. Но вот то, что его там нашли, – это точно. И что мог он, необнаруженный, там лежать до морковкиного заговенья – точно тоже. Сам я лежал в этом хребте и знаю – есть там такие карманы, в которые не заглядывал ни Бог, ни дьявол. Только ламуты.

Снизу что-то стукнуло, фыркнуло, застучало, и из иллюминатора полился тусклый жёлтый свет. С матом выбрался на борт матрос Степан и начал вытаскивать ноги-подставки. Скалистые лапы, удерживающие в своих ладонях Умикан, приобрели плоские очертания и потеряли рельеф, став сразу похожими на гребень, вырезанный из чёрного картона. Серое небо почти сливалось с морским горизонтом. Наступала полночь. Катер покачивался на волнах, готовый к выходу в Охотское море.

Виктор, в миру – Живец. Хребет

Мы смотрели, как догорает вертолёт, минут десять. Никто из нас не подходил к нему близко – пусть их друзья хоронят своих мертвецов! Затем ламуты снова навьючили на себя добычу, и мы трусцой побежали на север – к небольшому озеру, спрятавшемуся среди ледниковых холмов. Озеро находилось в полутора километрах от вертолёта, и бежали туда мы двадцать минут – причём предыдущие приключения меня уже закалили настолько, что от основного отряда я отстал минут на пять–семь, не более.

Возле озера мы разожгли небольшой костерок – чуть больше тех, что мы разводили, когда прятались по увалам от преследующих нас бойцов.

– Это нормальный костерок для тайги, парень, – Егор Тяньги похлопал меня по плечу, и в этом не было ничего покровительственного, – немного для света, немного для тепла, в основном для чая.

– Мы большие костры только зимой палим – на кочёвке, когда очень холодно и где дров много, – поддержал его Илья. После того как я добровольно пошёл отвлекать внимание «секретчиков» у вертолёта, он разговаривал со мной с большим уважением, а с Зимом вообще не разговаривал, видимо, боясь очередного нагоняя за неаккуратное обращение с винтовкой.

– Что с этим со всем делать? – Егор ткнул в кучу захваченного у солдат барахла. – Одежда и обувь – ясно, женщины их от крови отстирают, подошьют, мы в них ходить будем. Ружья тоже заберём. А с этим что? – он показал рукой на каски и бронежилеты, которые сложил отдельной кучей.

– Добавь сюда и это. – Зим положил туда четыре пистолета, которые нёс отдельно.

– А ты не возьмёшь? – улыбнулся Егор.

– Зачем? Человек с пистолетом – труп против человека с карабином. Или дробовиком, – сказал Зим, немного помедлив. – В любом случае от них лучше избавиться. Утопить, то есть.

– А закопать? – неосторожно решил вмешаться я.

Все снова посмотрели на меня снисходительно.

– Закопать – выкопают. Медведь или лисы – просто так, для интересу. Всё хоронит без остатка только вода.

– Это точно, – согласился Егор. – Помнишь кости на Янранае? Это людей в камни закапывали – вон они все наружу вылезли. Вон севернее есть другой лагерь – Улахан-тарын называется. Там большое озеро есть, Чак-Чак. В нём голец водится. Вку-уснай! Вот там, кто от работы умирал или кого расстреливали, прямо в этом озере и топили. На ноги – петлю из проволоки, к петле – кусок скалы, и в воду. Вода там глу-убокая…

– Ладно, Егор, ты сейчас что делать-то будешь?

– Ну как что? Сколько времени у нас есть, пока новые вертолёты не появились?

– Думаю я, дня два – точно. А вернее – дней пять. Машины надо подготовить для поисковых работ, их не вдруг найдёшь, как всегда, на них надо посадить хорошие, проверенные экипажи. Этим всё равно займутся не раньше завтрашнего утра. Потом они должны перелететь на корабль или где они там стоят. На побережье они вряд ли будут базироваться. Здесь негде, а в Орхояне такая авиагруппа вызовет много вопросов. На корабле тоже – подготовка, обсуждения-совещания. Ну, дня через три могут начать тундру утюжить.

– Значит, уходить надо, – сказал Егор. На север пойдём, к границе Якутии. Вообще в лес, в тайгу. Через год вернёмся. А ты куда пойдёшь, Зим?

– Я пойду к самолёту. С Живцом вместе. Куда дальше – тебе об этом, Егор, лучше не знать. Без обид говорю. И вообще – лучше забыть на всю жизнь, что встречался со мной.

– Зачем забывать? Всегда приходи в род. И ты приходи, Живец. Гляди, как ноги расходил – года через три мы из тебя пастуха сделаем. И вообще – ты храбрый.

– Но глю-упый, – протянул кто-то из пастушат, и мы все рассмеялись.

Но это был смех сквозь слёзы.

Мы подремали часа три у догорающего костерка оленеводов. Сами они сразу ушли к своему стойбищу – их невысокие нагруженные фигурки ещё долго угадывались в сумраке долины. Совершенно безжалостные люди в совершенно безжалостном краю. И я снова удивился тем благостно-буколическим рассказам о жизни северных аборигенов, которыми в советские времена нас пичкали прикормленные властями писатели. Хотя… Может быть, это и есть другая сторона жизни, та, о которой я уже никогда ничего не узнаю.

Мы медленно поднимались наверх – к самым вершинам Хребта, которые ещё четыре дня назад представлялись недосягаемыми джомолунгмами и канченджангами. Теперь я, со слов моих товарищей, знал, что Хребет считается невысоким и перевалить через него на оленях или на собственных ногах можно в любом месте. Совсем скоро это предстояло доказать и мне…

Мы поднялись к перевалу на самом рассвете. Солнце поднималось из моря и заливало его стеклянную поверхность оранжевым пронзительным светом. По обеим сторонам от нас высились горы – красивые до такой степени, что казались выдуманными каким-нибудь безумным эстетствующим художником. Эти разрушенные скалы, чудом держащие на небольших опорах многотонные камни, – будто статуи на таинственных островах, созданных воображением Роберта Говарда, арки и постаменты, будто оставшиеся от разрушенных храмов и крепостей чудовищной величины. Перед нами было иззубренное лезвие Хребта. Мы находились на его острие. По одну сторону синел сумрачный материк Евразия, а по другую – распахивалась пылающая простыня Охотского моря. А я стоял на этой границе миров и всем своим существом впитывал красоту окружающего нас пространства.

Зим постоял на перевале, будто одна из скал, поставленная здесь природой.

Затем зашагал вниз своей скользящей бесшумной походкой стрелка.

– Ну и куда мы идём? – осторожно спросил я. – Где этот самолёт?

– Прямо под нами. – Зим повернулся ко мне и усмехнулся. – Где-то часов пять до него.

Мы двигались не по дну долины, а по гребню отрога, ведущего к морю, – в двух третях от подножия. Отрог был сложен из крупных камней, размером с предметы бытовой мебели, и мы прыгали по этим столообразным обломкам, как горные козлы. В какой-то момент Зим указал мне на группу светлых животных – они вытянулись цепочкой вдоль вершины соседнего увала и медленно шли наверх – туда, откуда только что спустились мы.

– Снежные бараны, – сказал Зим. – У них большое и вкусное сердце…

Ещё через полчаса Зим начал присаживаться и подолгу – по полчаса – разглядывать борта долины.

– Эту мерехлюндию просто так не заметишь, – сказал он задумчиво в одну из этих остановок. – Иначе бы её давно нашли. Меня другое интересует – как здесь эти мудаки проехали на тракторе… Теоретически, это, конечно, можно… И даже практически – если не смотреть, что по сторонам творится… Но это ж какое везение надо иметь…

– Они же и вернулись потом, – сказал я, в свою очередь рассматривая нагромождение скал внизу.

– Это-то уже неудивительно – трактор по своему следу всегда возвращается, если один раз прошёл. Но тут этот один раз дорогого стоил… Точно говорят – везёт дуракам и пьяницам…

– А ты уверен, что он здесь шёл? Может быть, мы ошиблись, и нам надо в другую долину?

– В том-то и дело, что я вижу на дне некоторые вещи, которые мог сделать только трактор. Вон, видишь, сквозь кусты две колеи идут? А вон валуны как сдвинуты?

Я глядел вниз, ничего не замечая.

И тут Зим буднично произнёс:

– А вон и наш объект.

И я, направив бинокль в ту сторону, куда он указывал пальцем, увидел что-то вроде огромного стеклянного шара, закатившегося между скал в кусты стланика…

Книга мёртвых

– Господи, что это?

– Это остекление кабины. Как ты мне сам говорил – морда у самолёта большая и круглая. Только она вся забрана стеклом. Или плексигласом, точнее. Как к нему спуститься-то получше? Мимо той скалки, потом по снежнику, затем возле стланика вроде есть прогал… Ладно, полезли…

Всё время спуска меня не покидало раскаяние. Что за глупый чёрт, в самом деле, дёрнул нас полезть в эту авантюру! Пойди мы обычным путём, залезь глубже в долги, мы сумели бы и сохранить бизнес, и наш образ жизни. И Кира, Кира осталась бы жива… Впрочем, как остались бы живы Заяц и его бортмеханик, и экипаж второго вертолёта, хладнокровно расстрелянного нами при посадке, и двенадцать спецназовцев, выполнявших отданный им приказ… Сколько человек погибнет ещё перед тем, как эта история закончится? Увижу ли я её конец? И закончится ли она вообще?

Дверь к тайне, стоившей жизни стольких людей, была открыта. Но вот мне что-то совершенно не хотелось в неё заходить…

Самолёт выглядел действительно совершенно необычно. Его фюзеляж начинался большой, круглой, полностью остеклённой кабиной, как у головастика. Крылья его когда-то имели огромный размах – метров тридцать, не менее, только вот одна плоскость была отломана при ударе о скалу, и планёр лежал впритирку к горе левой стороной фюзеляжа. Кусты, примятые в незапамятные времена его падением, распрямились и выросли, прикрыв основные очертания когда-то очень красивой и стремительной воздушной машины. Они же превратили его сегодня из самолёта в своеобразную деталь северного ландшафта. Конец второго крыла, видимо, тоже отломился, а дверь в борту была открыта и зияла зловещим приглашением войти.

– Чёрт побери ламутов, – усмехнулся Зим. – Никогда двери за собой не закрывают.

Ну да, подумалось мне, Егор же, а может, и многие соплеменники Егора бывали в этом самолёте и вышли отсюда живыми…

Зим, не колеблясь, шагнул внутрь.

Изнутри самолёт казался, ну, если не новым, то, по крайней мере, не более старым, чем вертолёт Зайца, потерпевший катастрофу на Слепагае. Пол был устлан стланиковой хвоей, видимо, напа́давшей сверху через отверстия в фюзеляже, так что ступал я по нему, как по ковру. Пять сидений в кабине были пусты, только между кресел возвышалась горка мусора, прикрытая той же хвоей.

– Ты погляди-ка! – Зим указал на надписи, которыми были покрыты таблички тумблеров и различные указатели внутри салона.

– Иероглифы. Китайцы или японцы?

– Думаю, японцы. У китайцев не было своей авиационной промышленности, сколько я помню. До недавнего времени.

– Вот это да! И что же это значит?

Зим ковырнул сапогом одну из кучек мусора возле сиденья. Блеснула белая лучевая кость человеческой руки.

– Лисы, видимо, пообъели и растащили. Ладно, будем рассуждать логически. В грузовом отсеке нет ничего – то есть первоначальная идиотская идея о грузе золота отпадает. Чтобы нас уничтожать всеми известными средствами, как тараканов, этого золота здесь должно быть… Не знаю сколько, но его здесь нет. Да и не было бы такой суеты из-за него, уверяю… Если б это было золото Советского Союза, всё кончилось бы просто – тебе дали бы его вывезти, скажем, до Хабаровска, а потом пришёл бы к тебе «серый брат» и сказал следующее: «Спасибо за беспокойство, золото наше вы нашли, мы его теперь конфискуем именем кардинала, а вам за ваши старания – цацочка на верёвочке и грамота в рамочке». И ты хрен бы вякнул, потому что «серый брат» со всех сторон получался прав. Нет, здесь что-то ещё… – При этом Зим продолжал ковырять сапогом останки возле кресел. – И скорее всего – вот оно!

Он нагнулся и потянул за цепочку с наручником, в котором висела кисть обглоданной человеческой руки.

Из груды костей показался алюминиевый чемоданчик, закрывающийся на замок. Зим достал с пояса странный гибрид метра, отвёртки, ножика и пассатижей и одним ловким движением откусил «уши».

Чемоданчик раскрылся. В нём был всего один предмет – плоская папка из серого металла, со всех сторон закрытая массивными защёлками и украшенная несколькими сургучными печатями.

– Стало быть, вот она, «Книга мёртвых»… – протянул Зим.

– Тяжёлая папочка-то. Никак, серебряная.

– И герметичная. Вон, сверху гриф отчеканенный: «Открывать с мерами предосторожности А1».

– «Перед прочтением сжечь», стало быть.

– Скорее всего, так. Посейчас особо важные документы печатают на бумаге, которая самовозгорается на воздухе. Похоже, здесь именно этот случай.

– И что делать будем?

– Читай.

– И что это значит?

– Это по-французски. Он был тогда, до постановления Объединённых Наций, официальным языком дипломатии. Видишь, и у нас его не чурались. «Подлежит передаче лично в руки премьер-министру, исполняющему обязанности министра иностранных дел Японии его превосходительству Хидэки Тодзе».

– Ух ты! Ты по-французски?

– И по-английски тоже. Классическое образование, против него не попрёшь.

– И что нам делать с этой… «Книгой мёртвых»?

– Ну и то. Надо передавать. По адресу. Написано же – премьер-министру Японии. Кто у них там нынче?

– Ты что – это серьёзно?

– Абсолютно серьёзно. Передать эту папку японцам – наш единственный путь к спасению.

– Ну да… Не зная, что в ней?

– Ну… Можно сказать и так.

– А как ещё?

– Знать-то я, конечно, не знаю, что лежит в этой папке «Перед прочтением сжечь». Но догадываться – догадываюсь. Документов, датированных летом 1942 года, которые переправляют из Москвы в Японию по дипломатическим каналам на секретном самолёте… Сколько может быть таких документов, за которые и сегодня «Союз нерушимый республик свободных» готов не глядя уничтожить любого, кто к нему прикоснётся? Уничтожить уже из могилы, причём стереть в порошок, с лица земли, навсегда. Так что оставляю я за собой право думать, что я хочу. Просто надеюсь, что Япония с пониманием отнесётся к тем людям, которые вернут ей частицу её истории. Очень важную частицу, к слову сказать. Память о тех временах, когда нейтральная Япония могла служить мостиком для переговоров между двумя смертельными врагами…

– Сталиным и Гитлером?

– Я же этого не говорил. Давай сюда свою «Книгу мёртвых», я её в рюкзак положу.

– Что дальше-то делать будем?

– Я говорю – надо уходить за кордон. Вообще, я готовлюсь к этому уже четыре дня. Когда позвонил Уху. Если всё идёт по плану, нас в двадцати километрах отсюда завтра утром и три дня подряд будет ждать катер. Да не смотри на меня так, это всё – современные средства коммуникации плюс детские игры в шифровалки.

– А если – не будет?

– Тогда нас, скорее всего, там убьют. Что, собственно говоря, и неудивительно – по сути, мы до сих пор живы лишь чудом.

– Ну да… Ты вообще думаешь как – выкрутимся?

– Честно? Хрен его знает… Вообще, кажется мне, что я нашёл выход, который устроит всех. И страну в том числе…

– Так какой же?

– Надо читать книги. В данном случае – инструкцию по обращению со спутниковым телефоном…

Капитан ВВС России В. П. Донцов

Штурмовик Вооружённых Сил России «Су-27» с бортовым номером RF 10-141 находился в полёте больше двух часов. Капитан ВВС России В. П. Донцов выполнял учебное задание по приказу командующего Дальневосточным военным округом. Задача была из разряда детских. На борту штурмовика находилась ракета с боеголовкой объёмного взрыва, с радиоустанавливаемым взрывателем. По сигналу с земли взрыватель ставился в боевое положение и наводился на цель. Местоположение мишени оставалось неизвестным для лётчика. В его обязанности входил только пуск ракеты по сигналу «Взрыватель установлен». Уже сутки его звено по очереди вело патрулирование над Северным Приохотьем – там, где располагалась учебная мишень, определённая командованием. Небо было прозрачно-голубым, с лёгкой примесью фиолетового оттенка – как всегда оно бывает на высоте больше пяти километров. Штурмовику оставалось всего четверть часа до возвращения на базу, когда на приборной панели мигнул огонёк и целеуказатель ракеты выдал трель, оповещающую о начале радионаведения.

Капитан ВВС Донцов несколько подправил курс, с тем чтобы ракета сразу легла на боевой курс, и через полсекунды нажал кнопку запуска. Ракета мягко сошла с направляющих и, как хищная рыбина, почуявшая добычу, понеслась к «позвавшей» её цели.

Больше RF 10-141 на учебной позиции делать было нечего. Через три с половиной минуты трель радионаведения прекратилась, и на табло появилась надпись «Цель поражена». В. П. Донцов, майор ВВС России, лёг на обратный курс, к военному городку Варфоломеевка.

Зим

Всё произошло, как и следовало ожидать, неожиданно. В цирке распадка неожиданно вспух белый ослепительный шар, через несколько секунд сильный удар ветра пригнул кусты стланика. Виктор согнулся в три погибели, меня ощутимо качнуло. И одновременно со шквалом ветра до нас донёсся густой раскатистый грохот.

– Вот и всё. Мы мертвы. И будем мертвы, пока не сделаем какую-нибудь глупость.

– Что это было?

– Боеприпас объёмного действия. Ракета, или «умная» бомба. Сработала по нашему спутниковому телефону. Ты помнишь, как я изучал инструкцию к этой «шайтан-машине»? Я запрограммировал его на автодозвон в Хабаровский аэроклуб. По таймеру – есть в GlobalStar такая функция, представляешь? На третий звонок они сбросили нам «посылочку»… Собственно говоря, так убрали Дудаева – ничего суперхитрого в этой методике нет. Ну, остаётся надеяться, что этот снаряд действительно так хорош, как о нём рассказывают.

– А что рассказывают?

– Якобы сжигает всё в месте попадания в радиусе трёхсот метров до минерального слоя. Следов такая штука не оставляет. Собственно, это и есть единственная гарантия того, что документ уничтожен. При условии, если бы он оставался на этом самом месте.

И я похлопал ладонью по спинке рюкзака, по холодной серебряной пластине, замыкающей важнейшую государственную тайну бывшего Советского Союза.

Капитан Василич

Рыболовный катер американской постройки 1943 года вышел на устье Угликана вместе с рассветом. Был он убогий, пузатый, выкрашенный шаровой серой краской, украденной из военного дока Николаевска. Собственно, ночи в этих широтах практически не было. Герметически закрытый, тарахтящий и смердящий соляркой стальной поплавок обогнул величественный, словно руины античной крепости, мыс Харгиз. Чёрные изломанные кекуры увенчивали его вершину, вспугнутые чайки чертили изломами своих крыльев оранжевое ночное небо. Крики их фактически не доносились через треск катерного движка, но можно было себе представить, какой нынче грай поднимался над неприступными обрывами охотского берега!

– Здесь раньше крабообработчики стояли, – вёл свой краеведческий ликбез капитан Василич. – Зимой тут место гиблое, санного пути сюда нет, и по воде не доберёшься. Кругом всё замерзает, а Угликанская бухта – нет. Течение тут какое-то такое, что льдам оставаться не даёт. У крабообработчиков хозяйство большое было, и для его охраны они здесь деда Шефтеля держали. Со жратвой деду было туго, и он на зиму придумал вот что: завозил летом десятка два сук из посёлка…

– Кого-кого? – не понял Серж.

– Сук. Ну, сук, понимаешь? Ну, собака такая, женского рода… Их суками зовут, антилигент. И суки эти у него плодились, а потомство он держал в таких, типа, курятниках – вон, на ближнем склоне от них короба ещё стоят. Вот они до осени живут тут на всяком подножном корму – капусту морскую жрут, дохлую рыбу, ракушки всякие, нерпу убитую. А осенью, в ноябре, он собак в клетки загонял, убивал по одной и жрал всю зиму. У него подсчитано было – на зиму семьдесят собак надо, минимум. Ну, у него тут всегда больше разводилось. Когда мы приходили первым морем весной, то над бухтой от голодных псов вой такой стоял – прям бухта Плача какая-то. У евреев есть Стена Плача, понимаешь, а у собак здесь на берегу – бухта.

– Ну и чем дело кончилось? – спросил, обернувшись Ух. – Сожрали его собаки самого, что ли? Как сыщика у Швейка? Сейчас здесь вроде никакого деда нет. И домика тоже.

– Домик как раз и сожгли вместе с дедом, – сказал рассудительно капитан Василич. – Это орхоянские краболовы с хохотскими воевали, за бухты, ну, то есть за места удобные, где краба брать можно. Вот в эту войну и сожгли деда Шефтеля прямо вместе с домиком и всем имуществом. Привязали к нарам и подожгли. И домик, и склад с краболовками, кунгасами и тарой. Скучно сейчас без дедушки-то, – жизнерадостно резюмировал Василич, а закончил и вовсе неожиданно: – А может, и хорошо, что его тут нету. Сидел бы сейчас, бельмы свои в море пялил и заложил бы нас кому-нибудь, как пить дать. Гнида он был, в опчем-то… Как и все тута…

Волнение на море стояло умеренное, вдоль кромки берега не было видно белой нити наката, и можно было надеяться, что посадка на судно пройдёт довольно спокойно.

Игорь вышел на палубу и принялся разглядывать в бинокль береговые скалы. Через десять минут он показал рукой направление.

– Здесь. Правее. Ещё правее. Стоп машина.

Берег выглядел совершенно безмятежно, как выглядят обычно все штилевые берега в первые часы после восхода солнца – будто щека едва пробуждающегося ребёнка. Матрос на корме неторопливо накачивал резиновую лодку. Торопиться не было совершенно никакого смысла.

Виктор, ныне Живец

Напряжение последних дней достигло для меня апогея. Я с ужасом думал, как мне придётся выйти из-за спасительной стены скал и пройти пятьдесят метров по открытому берегу до лодки. Да и в лодке, и на самом катере нельзя чувствовать себя в безопасности. Но эти первые пятьдесят метров по открытому месту дались мне сложнее всего. С первой секунды, как только Зим вышел из расщелины, я ждал нарастающего свиста вертолётных турбин, затем шквала огня выпущенных НУРСов, и потом… Какое было «потом» для ребят из спецназа, застреленных Зимом и Егором три дня назад у горы Янранай?

Но солнце гладило розовым светом серые округлые бока валунов на пляже, тяжёлая чёрная резиновая лодка неторопливо ткнулась в берег, и оборванный, сурового вида мужичок – наверное, единственный матрос на этой посудине, мрачно сказал:

– Бывает такая погода два раза в год. Но не каждый год. Садись, геологи, только лодку не утопите…

Лодка шла медленно, её чёрные круглые борта захлёстывали брызги, и всё-таки я готов был плясать от радости – мы выиграли, мы выиграли и этот тайм! Мне всегда казалось, что каждый мужчина в душе всегда должен быть немножечко моряком. Потому что море – вот это свобода для настоящего человека!

И ещё, я внимательно вглядывался в два силуэта на корме этого утлого судёнышка и не верил своим глазам. Не верил до самого конца, пока сильные руки Уха не протянулись к нам с палубы…

Через полчаса катер, весело затарахтев двигателем, развернул за собой хвост кильватерной струи, двинулся, не торопясь, в сторону открытого моря.

– Ну и чего будете делать, гости дорогие? – хмыкнул Василич, когда мы, грязные и прокопчённые, ввалились в жаркий кубрик.

– Василич, – сказал Ух, как о чём-то давно решённом, – здесь где-то болтаются иностранные суда?

– Да их здесь как грязи. Отойди только за границу, миль на двадцать… А нужен-то какой?

– Кореец или японец. Лучше японец. Лях тоже сойдёт.

– Ага. Сбежать хотите. – Василич открыл бутылку водки и плеснул её по стаканам.

– Хотим.

– Это, ребята, будет стоить вам других денег, – рассудительно произнёс капитан. – Тысяч тридцать баксов.

– Чего так дорого? – нахмурился Ух.

– Во-первых, вы мне их всё равно заплатите, – хитро прищурился Василич. – Поэтому я вас грабить не хочу. Мне надо ровно столько денег, чтобы я мог купить себе новый катер. А то этот прямо под ногами расползтись норовит. Ну и риск, естественно… Не пограничники, нет… Погода сегодня уж больно хорошая… Два раза в год такая, но не каждый год.

– И что из того?

– А то, что хорошим это кончиться никак не может. Или шторм будет, или ещё чего… А мы сейчас от берега пойдём. Наобум лазаря. Но не совсем наобум – здесь, матросы с сейнера говорили, три японца ловят. Плотной группой. Вертолёт на борту, они подходили близко, хотели спросить, улов у них, может быть, примут – так их облетали на «вертушке». Так что включим радар и пойдём. Ну что – тридцать кусков, и по рукам?

– Ну… собственно говоря, других вариантов-то у нас нет.

– Да нет, есть, – ехидно сказал Василич. – Нас со Степаном за борт, а самим – крутиться в поисках.

– Не говори глупостей, Василич, – хмыкнул Ух. – Ты моряк, а я – лётчик.

– Ну да. И ещё – ты честняга, Ух. Как и я. Жулик, а честняга. Как ты там в буржуинии-то жить будешь? Такие только у нас и могут спасаться… и вообще, ты хорошо представляешь, что ждёт тебя на борту иностранного судна?

– Понятия не имею. А что, разве у нас есть выбор?

– Понятия не имею. Нет, выбора-то, наверное, нет.

Траулер «Сюдо Мару»,

Япония, в Охотском море

Капитан траулера «Сюдо Мару» Йошио Муто был обеспокоен. Сегодня, судя по метеорологической карте, постоянно обновляющейся со спутника, с севера мог подойти серьёзный циклон. Кроме того, с Камчатки и из узких заливов Охотского моря – Пенжинской и Гижигинской губы, вынесло значительную массу прибрежного льда, и циркуляция морского течения сейчас тащила его на юг, к Шантарским островам, прямо на позиции его маленького рыболовного флота. В довершение ко всему, на «Сюдо Мару» с борта эскадренного миноносца типа «Харуна» перелетел спасательно-транспортный вертолёт с группой сил самообороны под командованием полковника Сиро Оноши. Руководство корпорации «Ниппо Сэнтай» приказало Муто слушаться распоряжений полковника так, как будто бы они исходили от главы корпорации. Затевалось какое-то дело – судя по всему, опасное и, возможно, связанное с нарушением территориальной целостности другого государства, а это уже Муто совершенно не нравилось.

Сиро Оноши, сухощавый, подтянутый, никогда не улыбающийся человек круглосуточно находился в рубке «Сюдо Мару», иногда отдавая распоряжения второму траулеру, который, судя по всему, получил от своего коммерческого руководства те же приказания, что и Муто. Оба корабля сейчас крутились на самой границе российских территориальных вод, а то, что с внешней стороны их прикрывал эсминец, не добавляло уверенности, скорее наоборот. Муто заикнулся Оноши о том, что было бы неплохо, если бы «Харуна» отошёл подальше от рыболовецких судов. Ответ полковника его где-то даже напугал.

«В моём плане я допускаю, что нам может потребоваться военный корабль», – спокойно ответил Оноши и снова замолчал. Он не сказал Муто, что постоянно получает данные радарного наблюдения с эскадренного миноносца, и тот даёт ему постоянное наблюдение за судами внутри российских территориальных вод – пограничным сторожевиком, вышедшим на проверку польской рыболовной флотилии, ледоколом, полным ходом идущим на юг, к устью Амура, и маленьким рыбачьим катером, уходящим за пределы территориальных вод Российской Федерации.

– Нас может ждать шторм, Оноши-сан, – наклонился к нему капитан Муто. – С севера идут битые льды. Я не думаю, что они составят для нас значительное затруднение, но я не исключаю, что нашей флотилии стоило бы сдвинуться чуть-чуть восточнее…

– Я не моряк, Муто-сан. – Оноши поднял на него взгляд. – Моряком на этом судне являетесь вы. И я не знаю, что нужно сделать, чтобы встретить шторм в море. Но мы его должны встретить именно здесь, и в этой позиции.

После чего взял трубку и вызвал на борт «Сюдо Мару» ещё один вертолёт с дополнительным оборудованием.

Виктор, в миру – Живец

– Здесь гапонцы, – Василич ткнул пальцем в верхнюю часть радарной сферы. – Три траулера, стоят уступом, все в одном месте. Одно хреново – ветерок усиливается…

– Он уже часа три усиливается, – сказал Степан, который стоял за штурвалом, – и ещё одно хреново, Василич. Ты выдь-ка на палубу…

Мы вышли на палубу из тёплой, пахнущей соляркой, икрой и перегаром рубки и буквально окаменели.

Море раскачало. Длинные пологие волны то возносили наш утлый, зарывшийся на три четверти в толщу воды катерок к самому небу, то опускали вниз, казалось, к морскому дну. Взлёт – и падение… Вверх – и вниз… Американские горки в русском исполнении. Дальневосточном, я бы так сказал. Но ещё один фактор вмешивался самым бесцеремонным образом в нашу морскую практику. Это был – ветер.

Ветер, ударивший по палубе нашего крохотного судёнышка, был резким, порывистым и сильным, как и положено быть настоящему ветру в начале бури. Но было и ещё кое-что, что отличало ветер романов Стивенсона или О’Брайена от ветра, утюжившего палубу катера «Проект-169» 20 июня 2004 года. Этот ветер был холоден, как последний круг Дантова ада – ледяной шквал, осыпающий палубу сотнями тысяч холодных брызг.

И из-за горизонта сквозь вой урагана начал доноситься мелодичный звон миллионов камертонов, звон, заглушающий не только стук дизеля, но и вой ветра.

– Северный лёд, – мрачно проронил Василич. Если бы под его загаром можно было что-то разглядеть, я бы сказал, что он, пожалуй, побледнел.

– Доигрались! С хорошей погодой! – злобно сплюнул Степан у штурвала. – Чем лучше вначале, тем фуёвее потом!

– И что делать? – задал сакраментальный вопрос русской интеллигенции Ухонин.

– Чё делать, чё делать, – ворчливо сказал Василич. – А ничё не делать! Как катер стоит поперёк волны, так и идти! Вертаться назад – там, может, и больше льда будет. Его обычно вдоль берега несёт. А здесь мы до гапонцев дойдём. За них спрячемся – что, впервой, что ли?

– Если дойдём, – донеслось от штурвала, и я поглядел на север.

Небо на горизонте не претерпело никаких изменений. Это был всё тот же дым низких облаков, цепляющихся за волны и выпускающих из себя облака водяной пыли. Но море на горизонте изменилось, изменилось принципиально, как меняется поверхность расплавленной стали, покрываясь застывающими кристаллами окалины. Тем более и процесс здесь имел точно такую же физику.

Горизонт сперва побледнел, затем его линия засветилась едва видным светом – будто кто-то из-под воды зажёг люминесцентную лампу. На границе воды и неба появились едва заметные пупырышки, иголки и даже лепестки. И наконец через звон миллиона астральных колокольчиков до нас донёсся шелест – так шелестит чешуёй разворачивающаяся перед вами змея длиной в миллион метров.

На нас шёл северный лёд.

Палуба тонущего кораблика начала постепенно обмерзать. Это было потрясающее ощущение – ещё день назад на гребне Хребта меня едва не хватил тепловой удар, а сейчас, под хруст миллионов окружающих нас льдин, я почувствовал, что мои ноги скользят по глазури свежего льда, образующегося на металле.

Холод стоял повсюду.

Холод шёл от ноздреватых ледяных полей. Холод шёл от чёрной маслянистой морской воды. Холод шёл от металла судового корпуса, в чреве которого наконец захлебнулся двигатель. Вокруг были холод, свист ветра и треск ломающегося льда.

Сперва вместо дождя по палубе ударил заряд снежной крупы. Это вызвало возглас, как от физической боли, у Василича – и я понял почему, когда увидел, что борта начали покрываться слизистой ледяной глазурью, которая начала нарастать буквально сантиметр за сантиметром.

Затем мы вошли в пояс плавающего льда.

Воздух вокруг нас наполнился шелестом и звоном. Звенели ледяные кристаллы, разбивающиеся о стальной корпус. Сперва немногочисленные, потом всё более и более массивные, они заполняли всё пространство вокруг корабля, как чешуи, упавшие с хвоста гигантской рептилии.

И наконец борт катера ощутил первый удар ледяного поля.

Сперва это был неуверенный стук в обшивку, но он отдался вибрацией по всем шпангоутам и отсекам, и Василич, успевший сменить Степана у руля, спешно закрутил колесо рулевого управления, а потом бросил его с долгой матерщинной тирадой.

– Капец! Рулевые обмёрзли! Будем думать, что ненадолго эта фуйня наскочила. Степан, сунь лом под тяги, я тебе скомандую, когда хватит, чтобы с курса не сходить!

Суть этой тирады осталась для нас непрояснённой, но Степану её оказалось достаточно. Он скрылся в моторном отсеке, и оттуда через минуту донёсся его истошный вопль:

– Аврал, Василич! Тонем! Вода сочится через сварку! Струёй бьёт!

– От млять, – сказал Василич, и чувствовалось – от чистого сердца сказал, – я думал, ещё походим… Ну ладно, все вниз, там помпа есть, Степан покажет… А ты куда, Москва, я сказал – все , тебе не говорил. От тебя там тока суета будет дополнительная, а толку – чуть.

Катер вновь задрожал от какого-то напора космических сил, и тот же голос Степана жалобно уже проблеял:

– Василич, хана, заплатки вылетели!

– Вы не заплатки считайте, а помпу качайте, – сказал Василич с какой-то залихватской уверенностью, и я про себя подумал – вот ведь настоящий морской волк, вся жопа в ракушках – из какого только количества передряг не выходил, и сейчас выкрутится.

Налетел шквалистый ледяной ветер и снова, как из мешка, осыпал катер крупой снежных зёрен. На этот раз ледяное просо не соскальзывало с поверхностей, а мгновенно прилипало к ним, едва коснувшись железа. Нет, уже не железа, а глазированного льда, уже покрывавшего равномерным слоем всё судно.

– Ледяных полей может быть триста километров, – ровно и по деловому заговорил Василич, совершенно без мата, – и я подумал, как он был хорош в свои тридцать два года старшим механиком на океанском сухогрузе, пока его не перевернули обстоятельства: ссора с капитаном, списание в Умикане, неудачный брак и работа на морзверобойной шхуне для зверосовхоза. – Их тащит с севера, из камчатских углов Охотского моря. Над ними идёт фронт холодного воздуха, при северном ветре, видишь, даёт даже минус. А ещё вчера было не меньше семнадцати плюса! Есть, правда, от этого и польза – видишь, волны тише стали? О чёрт, будто сам сатана обшивку царапает…

На самом деле, взглянув на море, я увидал, что волны стали меньше и спокойнее. Видимо, волнение гасила полностью покрывшая их ледяная серая массивная чешуя. Правда, какая тут чешуя, если в момент первого столкновения со льдом плавающие по поверхности воды ледяные плиты были размером со столешницу офисной мебели, то сейчас они, в среднем, приближались по площади к палубе нашего судёнышка, а из метельной мглы выплывали настоящие футбольные поля синевато-серого цвета. Именно такое поле скользмя прошло по борту нашего катерка, и мы вновь услыхали зловещий звенящий шелест и ощутили дрожание шпангоутов под ногами.

Удар ветра, смешанного со снегом, заставил меня отвернуться. Василич поставил перед штурвалом бутылку водки, налил полстакана и проглотил без закуски. Налил снова и протянул мне.

– Пей, Москва, пьяному помирать не страшно…

В рубку из каюты поднялся Серж. Лицо его было белым в этих мглистых, секущих снегом сумерках.

– Налей ему, Москва, – хмыкнул Василич, – если через полчаса из полосы шквала не выйдем, придётся лодку надувать.

– А если выйдем?

– Тогда лёд с бортов обтает, и будем дырки заделывать. Прибьёмся к какому-нибудь пароходу, он нас залечит. Много их тут сейчас российскую рыбоньку ловит…

– Да ладно, Василич, – неожиданно для себя сказал я, – может, и обойдётся.

При этих словах я увидел, как мощная тяжёлая льдина, размерами вчетверо больше нашего катерка и сидящая высоко в воде, медленно, как утюг, расталкивала мелкую ледяную кашу перед своим носом.

– Припайный лёд. Здоровый кусок, – констатировал Василич, – такие вдвое, а то и втрое толще морского льда. Они нарастают по осени с каждым приливом и становятся здоровыми, как айсберги. Ну, мужики, молитесь, сейчас она нас долбанёт…

Ледяной утюг не торопясь, как будто ведомый радиоуправлением, подошёл к нашему борту и начал упираться в него, рассыпая перед своим носом вал длинных столбчатых кристаллов льда. И я увидел, как борт на моих глазах начал прогибаться, а затем с противным треском раскололся по шву.

Словно убедившись, что всё сделано правильно, ледяной колосс через три-четыре секунды скользнул вдоль судна и двинулся дальше, сокрушая попадающиеся перед ним разровненные льдины.

Взглянув на поверхность моря, я вдруг понял – за полчаса мы осели в воду чуть ли не на четверть метра.

– Могло обойтись, – согласился Василич. – Но не обойдётся… – и заорал в какую-то трубу: – Эй, внизу, айда наверх, будем уходить с судна!

На палубе появились Зим и Ухонин со Степаном.

– Воды уже по пояс, – пробормотал Степан, – не справимся…

– Да я с палубы без тебя вижу. Айда надувать лодку. Лодка у нас одна – трёхсотка. Городских посадим внутрь, а сами будем держаться за борта.

– Думаешь, поможет? – хмыкнул Зим. – В воде-то лёд…

– Поможет – не поможет, – а шанс есть. Ещё можно фляги для воды выбросить, к лодке привязать. Они по сорок литров, две удержат одного человека. И бочонок на корме – тоже сто двадцать литров объёму. Всё сюда тащите, что ёмкость имеет. Привязывайте к лодке. Чем больше привяжешь, тем больше она на поверхности удержит.

– А есть ли смысл? – безразлично сказал я. – Вон, на «Титанике» в такой воде все потопли.

– Сичаз холоднее, чем на «Титанике», – рассудительно сказал Василич, – я в кино смотрел, там целого моря льда не было. Но вы не ссыте, бойцы. Сейчас главное – верить, что с вами ничего случиться не может.

Наше судёнышко медленно уходило под воду. Его уже не болтало на волнах. Движения катера становились плавнее, инертнее, его плавно и тяжело водило из стороны в сторону. Надвигалась дремота. Я заворожённо глядел на чёрную галошу лодки, к которой «морские люди» сноровисто приматывали бочонок из-под горючего, три молочные фляги, какие-то матрасы и даже пустые пластиковые бутылки из-под пива. Плавсредство получалось совершенно невероятным, как инсталляция постмодернистского хэппенинга.

«Всё равно – конец?» – безразлично решил я и провёл взглядом по шевелящейся чешуе моря. На горизонте маячили уже другие льды – крупные и парусообразные. Айсберги. Вот тебе и «Титаник».

– Айсберги, – сказал я, только чтобы нарушить тишину.

Василич поднял голову, а затем рванул с груди бинокль. Что-то изменилось на палубе – все одновременно бросили работу и уставились на горизонт. И ещё – звук во всём мире пропал, его будто выключили, накрыв нас одним большим звукопоглощающим экраном. Все мы стояли и глядели, как ледяные горы приближаются к нам.

– Это не айсберги, – сказал Василич и опустил бинокль. – Это траулер.

Траулер «Сюдо Мару»,

Япония, в Охотском море

Первый удар шторма капитан Муто встретил, приведя траулер носом к ветру. Через двадцать минут автоматы включили антиобледенительные системы, и корабль окутался облаком пара от горячей воды, выходящей из всевозможных отверстий на палубе, бортах и даже крышах надстроек. Тем не менее лёд на корабле намерзал. Он намерзал на форштевне, на якорях, на носовых скулах, на мачтах и антеннах, и капитан Муто был вынужден отправить туда аварийную команду с топорами.

В это время Оноши решал другую проблему.

– Установите тепловые пушки вокруг вертолёта и запустите двигатели, – скомандовал он пилоту. – Наши объекты выходят из русских территориальных вод, и мы в любой момент должны быть готовы к взлёту. Группе Ичи – надеть гидрокостюмы! Погрузиться в машину и ждать моей команды!

Со стоящего на корме огромного чёрного вертолёта срывали чехлы. Обледенелый брезент трещал и посыпал палубу осколками льда, прозрачными и острыми, как стекло. Едва уволокли чехлы с палубы, на ней появились три странных сооружения, похожих на старинные мортиры для осады городов. Только выкрашены они были в серебристый цвет и в казённой части были опутаны хитрым переплетением трубок, как будто за них зацепились какие-то странные существа, состоящие из металлических щупалец и усов. Каждое из этих сооружений было в прошлом авиационной турбиной, а сейчас использовалось для борьбы с обледенением воздушных судов на стоянках. Все три пушки издали пронзительный свист и устремили на корпус вертолёта потоки горячего воздуха. А в это время ротор на горбе машины медленно начал проворачиваться, и наконец машина затряслась от напряжения, грозящего разорвать её корпус, – всё возрастающей мощи центробежного ускорения.

Дверь вертолёта распахнулась, и машина приняла на борт команду. Ичи – механик экипажа – уже проверял лебёдки с обоих бортов машины. Наконец, последний член группы, командир, санто рикуса[15] Ямада бегом запрыгнул в вертолёт, надел наушники палубной связи и застыл в кресле, ожидая команды на взлёт.

Виктор, в миру – Живец

Со стороны корабля, стоявшего где-то в двух милях от нас, послышалось надсадное жужжание.

– «Вертушку» запускают, – сказал спокойный Василич. – Тащите шмотки, сейчас грузиться будем. Шмотки в рюкзаки, рюкзаки на плечи – нас на тросах поднимут. Так уже было – на семьдесят первом буксире…

– Откуда они знают, что нас надо спасать?

– По радару, – невозмутимо ответил Василич. – У них очень чуткий радар. Стёпка, зажги свечку!

На холме раздался сильный хлопок, и всё вокруг залилось малиновым пронзительным светом. Степан, как олимпийский спортсмен, в картинной позе стоял на корме, вытянув руку с огненным шаром фальшфейера по ветру.

Со спины айсберга взлетело чёрное жужжащее насекомое. Описав широкую дугу, оно вышло на нас против ветра и начало медленно снижаться над нами, тесной группой сгрудившихся на корме людей.

Это, безусловно, был не российский вертолёт. Он был похож на те транспортные машины, которые мы видели в фильмах о войне во Вьетнаме, тёмно-оливкового цвета без каких-либо опознавательных знаков. Грохот турбин и свист ротора прижимал нас к палубе, и, в отличие от верховий Слепагая, нам некуда было от него деться – всё, что здесь было, – это тонущий корабль и плавающий лёд. И этот корабль, и этот лёд физически вжимались в воду под давлением столба воздуха, на который взгромоздилось громадное и ревущее чёрное мега-насекомое.

«Падающий сверху вертолёт порождает замечательное ощущение безысходности», – вспомнил я слова Зима…

А затем с борта машины скользнули на тросах четыре чёрных акробата, затянутые в трико ниндзя…

Акробаты набрасывали на человека брезентовый пояс, пристёгивал его к себе, и, выдёргиваемый тросом, взмывал прямо под винты. Каждого из нас с борта машины приняли крепкие руки, жёсткие, как механические захваты роботов. Когда меня перебрасывали внутрь салона через порог, я даже усомнился, с людьми ли мы имеем дело. Оказалось – с людьми. И то, что я принял за акробатическое трико, оказалось прорезиненным костюмом водолаза.

Вся наша бравая бригада из шести человек оказалась на борту вертолёта в считанные секунды. Однако люди в чёрном снова нырнули за борт воздушной машины, и салон вертолёта начал наполняться самыми разнообразными предметами с борта катера. Это были мятые алюминиевые кастрюли, ворох грязного мужского белья, початые и полные бутылки водки, залапанные гранёные стаканы, четыре полосатых ватных матраса, лежавший под ними мосинский карабин, примус, охапка мисок, битые эмалированные кружки, морские настенные часы-хронометр и весь тот хлам, бывший, по большому счёту, единственным личным имуществом капитана Василича и его матроса Степана.

Люди в чёрном снимали с катера все вещи с неумолимостью автоматов, пока, судя по всему, каюта полностью не ушла под воду. Звук турбин сменился с басовитого гудения на протяжный вой, и мы устремились куда-то в сторону открытого моря.

– Козёл, – сказал Василич Степану, указывая на спасённый с катера карабин. – Нас пограничникам вместе со всем имуществом отдавать будут. А как ты эту хреновину им объяснишь?

И мне подумалось, что это были первые слова, которые кто-то из нас произнёс с момента спасения.

Эскадренный миноносец типа «Харуна».

Силы самообороны Японии

Сиро Оноши выслушал последнее донесение с «H-109», аккуратно собрал ноутбук, саквояж с вещами и, церемонно попрощавшись с Муто, прошёл на палубу, где второй вертолёт уже раскручивал ротор.

Капитан Муто бросил взгляд на радар. Эсминец полным ходом, насколько позволял ему лёд, уходил на юго-восток, его на радаре догоняла зелёная клякса вертолёта.

Капитан облегчённо вздохнул. Можно было снова заниматься тем делом, которое он любил больше всего, – ловить рыбу.

Вертолёт приземлился на палубу идущего корабля – это было устрашающее и захватывающее зрелище. Аэродромная команда мгновенно закрепила его за приваренные по бортам рамы, затем группа одетых в белое моряков заскочила в машину и жестами пригласила нас на выход.

Пригнувшись, мы преодолели открытое, исхлёстанное морозным ветром пространство до тёплого жерла двери. Мы буквально залетели внутрь, и следовавший за нами матрос задвинул засовы.

Мы оказались на борту японского военного корабля.

Нас провели в обширный кубрик, весь убранный светло-голубым негорючим пластиком. За столом сидели четыре человека: двое – в белой, двое – в оливковой форме.

Японец в белой форме с большим количеством красных и чёрных ленточек на груди, видимо капитан, обратился к нам через переводчика:

– Мы приветствуем вас на борту японского военного корабля «Харуна», проводящего океанографические исследования в юго-западной части акватории Охотского моря. Мы высказываем радость, связанную с вашим спасением. Мне хотелось бы поговорить с капитаном вашего мужественного судна.

Василич вышел вперёд и пригладил львиную гриву своих волос пятернёй.

– Я – капитан.

– Мне хотелось бы спросить вас: настаиваете ли вы на том, чтобы ваш катер, ещё находящийся на плаву, был поднят на борт нашего эсминца для последующего ремонта?

Василич поглядел на японцев, на белоснежную каюту, так, видимо, не похожую на его берлогу. Взглянул на Ухонина. Ух подмигнул.

– Да хрен с ним, пусть тонет…

– Хотите ли вы что-то специально сообщить находящемуся на борту командованию? – продолжал переводчик.

– Мы и наши люди благодарят вас за спасение, – степенно произнёс Василич, – и мы очень рады, что посреди ледяного моря мы встретили горячее гостеприимство и дружбу!

Старый пьяница говорил и выглядел так величественно, что его в тот же миг можно было делать министром иностранных дел.

– Хорошо, – перевёл переводчик последние слова капитана. – Сейчас вас отведут в ваши каюты, предоставят одежду, соответствующую вашему размеру, вы примете душ и присоединитесь к нам за ужином.

– Прошу прощения, – неожиданно для всех, Василич снова взял слово, – мы очень благодарны за то, что ваши люди спасли с борта катера бо́льшую часть имущества. Но в русском флоте существует традиция – оружие, являющееся неотъемлемой принадлежностью катера, должно утонуть вместе с ним.

В кубрике возникло замешательство, явно не предусмотренное никакими протоколами.

– Прошу прощения, – слово снова взял капитан эсминца, – вы настаиваете, что снятое с борта катера оружие должно быть туда возвращено?

«Они ведь обратно вертолёт пошлют, – подумал Серж, – похоже, с них станется».

– Ну, это, наверное, не обязательно, – скромно потупился Василич. – Мы просто просим, чтобы этот карабин утопили с подобающей торжественной церемонией прямо сейчас, пока мы не отошли далеко от места последней стоянки моего корабля. Если это возможно – сделайте это прямо сейчас, на моих глазах.

– Будьте спокойны, – заверил его капитан корабля, – если вы так настаиваете, мы сделаем это немедленно.

В этот момент с палубы донёсся грохот турбин. На эсминец садился ещё один вертолёт.

Игорь Ухонин. Эскадренный миноносец типа «Харуна».

Силы самообороны Японии

В тот же вечер меня вызвали для беседы в какую-то каюту, очень похожую на офис. Я увидел сухого мрачного офицера, для японца – очень высокого роста. Рядом с ним сидел переводчик.

– Меня зовут полковник Сиро Оноши, – представился он, – во время беседы с вашим капитаном Талызиным он сообщил, что собственно командой катера является он сам и матрос Степан Черных. Вы зафрахтовали его катер при обстоятельствах, которые капитан Талызин (переводчик произносил «Тарызин») предпочёл с нами не обсуждать. Он только дал понять мне и капитану Исидо, что в ваши планы, возможно, входила намеренная встреча с иностранными судами за пределами территориальных вод России.

Наступал момент, которого я ждал и боялся всю эту неполную неделю. Сейчас от моего поведения зависела и моя судьба, и судьба ещё трёх человек. Интересно, как надо обращаться к японскому полковнику? Явно он не «товарищ». Интересно, как он отреагирует, если его назовут «высокоблагородием»? Нет, высокоблагородием я его звать не буду. Равно как и благородием. По-денщицки это как-то…

– Господин полковник! – я прочистил горло и услужливый переводчик протянул мне стакан воды. – Благодаря стечению обстоятельств в наши руки попала собственность японского правительства, долгие годы находившаяся в неизвестности. Определённые силы в Российской Федерации сделали всё, чтобы уничтожить эту собственность вместе с людьми, осведомлёнными о её существовании. Несколько человек лишились жизни во время её поисков. Сейчас я передаю этот предмет вам, – я вынул из-за пазухи тяжёлую серебряную папку, – и надеюсь на положительное решение вашего правительства о предоставлении нам убежища.

Полковник поднялся со стула и принял папку одной рукой, другой отдавая мне честь – как деревянный автомат. «Не хило их дрочат в этой армии самообороны», – подумал я. Полковник сел на место, положив папку перед собой и вперив в неё неподвижный змеиный взгляд. Затем что-то сказал переводчику.

– Вы знаете, что лежит там внутри?

– Нет. Мы предположили, что было бы невежливо вскрывать чужое письмо, – вдохновенно соврал я.

– Спасибо! Полковник Оноши благодарит вас от имени нашего правительства и от своего собственного – как офицер. Вы приняли мудрое решение, и оно будет рассмотрено правительством нашей страны. Для вашего спокойствия мы сейчас поселим вас в другой части корабля, чтобы исключить ваше общение с командой катера, которая изъявила желание вернуться в Россию.

– Прошу прощения, полковник, – вспомнил я свои обязательства перед старым жуком Василичем. Расстаться с ним не попрощавшись было ещё можно, но не расплатившись – уже моветон, – я прошу передать капитану Талызину в счёт погашения фрахта сумму в тридцать тысяч долларов. Деньги находятся у меня в каюте, и я передам их вашему представителю…

– Не надо торопиться, – полковник при этих словах даже улыбнулся. – Я допускаю, что правительство Его Императорского Величества, в числе прочего, погасит ваши долги перед капитаном Тарызиным – восемь лет в море без обеих ног – очень мужественный человек, не правда ли? Вся команда «Харуна» выражает ему своё уважение, и по приходе в порт Вакканай экипаж эсминца устроит в его честь праздничный обед.

Переводчик обратился к Оноши, и тот что-то коротко сказал.

– Я попросил разрешения добавить несколько слов от себя. Я на борту – единственный переводчик с русского, и мне уже тяжело переводить бесчисленные рассказы Тарызин-сан о его приключениях в море. Нет, вы поймите, они все такие интересные – но очень… Как это по-русски сказать – ужасные…

Полковник Шергин

– Стало быть, ситуацию взять под контроль мы уже не можем. – Генерал-полковник, с усталым лицом, будто присыпанным пылью от долгого пребывания в закрытом помещении, посмотрел на Шергина. – И вы будете говорить, что всё происходящее является не более чем совпадением? Японцы формируют в непосредственной близости от наших территориальных вод настоящую авианесущую группу, затем похищают наших граждан и с улыбкой сообщают об этом по каналам МИД!

– Ну, во-первых, они утверждают, что спасли только экипаж небольшого катера допотопной постройки, затёртого льдом, в чрезвычайных обстоятельствах. Во-вторых, там, строго говоря, не было авианесущей группы, а были два траулера новейшей постройки и эскадренный миноносец, проводивший океанографические исследования. Информация по обоим типам судов проходила по разным ведомствам – траулеры шли по Госкомрыболовству, а эсминец – и вовсе через Академию наук, и вместе их никто не рассматривал. Эсминец уже день как пришвартовался в порту Вакканай, а нашего консульского работника, которого японская сторона пригласила к спасённым морякам, на борту нет до сих пор.

– Вы мне это говорите, чтобы смазать впечатление от собственного промаха?

– Товарищ генерал! – Шергин выпрямился в кресле, как от удара током. – Я никогда не прятал свои промахи в чужой некомпетентности. («Ой, врёшь, – подумал он сам о себе с иронией, – не прятал бы – вообще живым не остался бы в этом учреждении».) Что касается промаха – ситуация складывалась таким образом, что, находясь на другом конце страны и имея необходимость сохранять абсолютную тайну, мы были вынуждены готовить экспромтом масштабные операции. А экспромты практически никогда не дают успеха, если требуют сопряжения десятков движущихся частей, любой автомеханик это знает. С моей точки зрения, надо подойти реально к сложившейся ситуации и попробовать минимизировать ущерб.

– Каким путём?

– Путём прямого контакта с японским руководством.

– Марк Соломонович! («Ага! Марк Соломонович – стало быть, от нагоняя переходим к конструктивному обсуждению!») Контакты с японским руководством являются прерогативой Правительства Российской Федерации и МИД. Мы можем вести лишь неформальные консультации вокруг частных проблем нарушения территориальных вод нашей страны и отдельных деталей процесса коммерческого рыболовства, могущих иметь отношение к вопросам безопасности. И в этом случае напротив нас сажают трёх чиновников Министерства торговли и морского министерства, которые забалтывают до одури любого из наших профессоров казуистики и юриспруденции.

– Да ведь какая разница, товарищ генерал! Вы, главное, инспирируйте такие переговоры – наверняка в МИД, нашем ведомстве, да и в Госкомрыболовстве, лежит не развязанный мешок поводов инициировать подобные консультации. Я уверен – уже сейчас на стадии развития находится какая-нибудь вялая бюрократическая перепалка, в которую можно было бы вдохнуть вторую жизнь. Включите меня в группу подготовки, и я завтра же вылечу в Токио, а там, будьте спокойны, я уж встречусь с тем, с кем надо.

– Смело, Марк Соломонович. Должен сказать, что я с большим неудовольствием выпускаю вас за рубежи России. Мне бы хотелось, чтобы вы не покидали пределов посольства Российской Федерации и передвигались только в консульском автомобиле по заранее согласованным маршрутам.

– Ну да… Дайте хоть напоследок взглянуть семидесятилетнему старику на сияющие огни Гиндзы… Глядишь, и обрету в тех краях вторую молодость. Не думаю я, правда, что многие в этом здании этому обрадуются… Но не беспокойтесь – «правило шифровальщиков» я знаю. В любом случае – придётся перелетать Японское море и договариваться с нашими коллегами из JETRO и МИД. Беда только в том, что бюрократическая структура любой азиатской страны состоит из такого количества насмерть переплетённых ниточек, что обычно не имеешь понятия, за которую из них потянуть. Но когда они тянутся все вместе – значит, сейчас появится и какая-нибудь основная…

– А скажите, Марк Соломонович, почему вся эта история вылезла на Божий свет только сейчас? Неужели за шестьдесят лет мы не могли обнаружить этот злосчастный самолёт и документы в нём?

– Ну, это как раз… То, что этого не произошло во время войны, – абсолютно ясно. Большая война – я не имею в виду модные ныне «локальные конфликты» – это всегда бардак, причём бардак глобального масштаба. Элемент расчёта, элемент стратегиев всяких в ней неизмеримо меньше того, что потом пишут мемуаристы. Миссия Канджи Ишивары и Сато относилась к разряду сверхсекретных, и добавлю – сверхнеприятных, настолько, что все действующие лица с удовольствием забыли бы о ней, если бы она не удалась. А она не удалась. Добавлю: самолёт Ишивары, хоть и пользовался специально открытыми коридорами, но летел на максимальном удалении от всех возможных трасс, и часть маршрута пролегала над Охотским морем. До последнего времени это и была самая распространённая версия гибели «Ки-77». Вообще, между нами говоря, вся эта затея с отправкой этого документа самолётом умом не блещет. Тут объяснение только в маниакальной подозрительности диктаторов. Отправь они его со спецпорученцами поездом во Владивосток, а оттуда на корабле в Ниппон, всё бы прошло гладко: с Японией мы не воевали, и более того – гнали туда сырьё всю войну с Дальнего Востока. Последний пароход со свинцовым концентратом вышел с советского рейда аккурат в день начала войны в 1945-м…

– Я, безусловно, рассмотрю ваши аргументы, Марк Соломонович. Но давайте так – мне хотелось бы вновь услышать от вас ваши умозаключения о нынешней ситуации.

– Извольте. – Шергин взглянул на лицо собеседника – отнюдь не в глаза, а на мочку правого уха – так легче сосредотачиваться. – Стало быть, мы имеем личный автограф И. В. Сталина, предлагающего немцам перемирие аккурат в канун Сталинградской битвы, в которой мы сломали немцам хребет. Ну, и, скорее всего, пакет предложений к Великому фюреру германской нации, включающий такие «мелочи», как сохранение за немцами Украины и Прибалтики, Карельского перешейка за финнами, и так далее. На первый взгляд, после всей вакханалии с так называемыми «разоблачениями» в конце восьмидесятых – начале девяностых… Эка важность – наплевать и забыть…

– Ну да. По крайней мере, нейтрализовать появление подобной «утки» в зарубежных средствах массовой информации массированной кампанией наших патриотически настроенных историков.

– Ну, начнём с того, что нейтрализовать реальный документ гораздо труднее, чем, как вы изволили выразиться, «утку». Но проблема в другом – захотят ли патриотически настроенные историки её «нейтрализовывать»? Равно как и то, что зарубежные владельцы этого документа сделают его достоянием СМИ? Здесь возможны другие, гораздо более эффективные и долгоиграющее комбинации, нежели просто по-хамски нагадить в карман умирающему динозавру. И все , хочу заметить вам, товарищ генерал-полковник, все они – несколько жутковатые…

– Любопытно, Марк Соломонович. И что же это, по-вашему, может оказаться сильнее нашей кормушки для патриотически настроенных историков? Какая такая штука может пересилить «просто деньги»?

– Да очень простая штука, товарищ генерал-полковник. Обыкновенный фашизм. Мне уже тридцать лет совершенно непонятно, почему это наши школьники после просмотра «Семнадцати мгновений весны» начинали приветствовать друг друга в школьных коридорах приветствием «хайль». А сегодня, после нашей перестройки и наступившей демократии, после дефолтов, Ходорковкого и Радуева, после всего этого театра абсурда, в котором мы с вами, товарищ генерал-полковник, имеем честь представляться, – могут все вместе пойти на сеансы всемирных медиумов, могут начать записываться в «Общество по подъёму затонувших кораблей». Могут проголосовать за господина Жириновского. Или за Васю Пупкина, которого сатана выволочет на это место. Я же старый человек, я помню Берга, который составлял аналитические сводки накануне прихода Гитлера к власти… Ещё за год до передачи полномочий канцлера Гинденбургом Берг, я это лично слышал от него, был абсолютно убеждён, что Гитлер – совершеннейший клоун, марионетка в руках крупнейших владельцев монополий. Ну, дадут… как это сейчас принято говорить у молодых… поколбаситься годик-другой… Потом снимут. Не сняли. Непредвиденность случилась. А следом – и Мировая война. Так о чём это я? Вот и сейчас наши патриотически настроенные историки, а следом за ними – прочие «яйцеголовые» говорят, что поход Гитлера против России был ошибкой! Не геноцидом против нас всех – хоть евреев, хоть украинцев, хоть славян; не вторжением с целью высвобождения территории для более продвинутых в расовом отношении германцев – а ошибкой! Дескать, существуют на свете два простодушных народа—немцы и славяне, которые душевно имеют весьма много общего, жили они столетиями обочь друг друга, да вот подкузьмили их подлые англосаксы и спровоцировали войну, в которой глупые немцы и славяне поубивали друг друга, а англосаксы – возвысились…

– Ну, Марк Соломонович, действительно, такая точка зрения существует у маргинальной части нашей интеллигенции, и… Что же? Они – даже не проценты, а сотые доли процента…

– Если честно сказать – то, может, и долей нет. Но и долей не нужно. Учитывая огромную степень внушаемости населения, проверенную на системе финансовых пирамид – не я выдумал – «каждый обманутый вкладчик может быть обманут ещё, ещё и ещё раз», – достаточно нескольких харизматических личностей вкупе с грандиозной идеей, чтобы всколыхнуть Ахерон. Бедность, безысходность, антиамериканизм плюс Знамя – вот из чего может вырасти русский фашизм. А то, что находилось в самолёте японского представителя, по несчастью разбившегося на нашей территории, к сожалению, очень сильно тянет на это самое «Знамя»… Вот, глядите, православные, сам Иосиф Виссарионович признавал, что война была ошибкой, и собирался замириться с Адольфом – ан нет, не дали пейсатые вкупе с пиндосами, и замочили мы друг у друга ещё двадцать пять миллионов человек! Личная подпись Сталина под таким документом – это семя дракона. И жизни нескольких человек – даже весьма симпатичных, не спорю, – ничто перед возможностью его уничтожить.

– Что же, Марк Соломонович, я, как обычно, признаю резон в ваших рассуждениях.

– Разрешите идти?

Шергин приподнялся в кресле, а затем сел обратно.

– Кстати, о людях. Я хотел бы, чтобы вы знали, товарищ генерал-полковник. Я постараюсь вернуть в Россию действующих лиц этой истории.

– Разумеется, Марк Соломонович. У вас будут на это все полномочия… Другое дело, что японцы вряд ли отдадут их нам – ведь их вроде бы не существует на свете, не так ли?

– Да как вам сказать, товарищ генерал-полковник… Дело в том, что эти люди могут сами пожелать вернуться. И я – только не смейтесь, товарищ генерал-полковник, готов найти им работу по нашему департаменту… Это – люди, которые идеально подходят именно мне – умные, жёсткие люди, тренированные невзгодами и превратностями судьбы… Поверьте, я довольно хорошо знаю людей такого рода. Это – адреналиновые наркоманы. Риск и постоянная неуверенность в завтрашнем дне – их стихия. Им нет места на современном Западе. Они – вернутся…

«Что-то стар я стал, забалтываюсь, тем более с начальством, – подумал Шергин, выходя из кабинета. – У нас ведь незаменимых – нет. Собственно говоря, фашизм начинается именно с этой фразы».

Шергин – Оноши – Акаси

Итто рикуса Сиро Оноши пригласил Шергина на встречу в закрытый японский ресторан, предназначавшийся для встреч важных чиновников других государств. Услышав название, Шергин усмехнулся – бумажные стены этого заведения таили такое количество тайн, подкупов, эпизодов шантажа и, напротив, – бычьего упорства и безоглядной бравады и храбрости, что такому мастеру шпионского романа, как Джон Ле Карре, их хватило бы на несколько десятков жизней. Да взять хотя бы текущий случай. Посол дал согласие на эту встречу после трёх консультаций с Москвой и поставил непременным условием присутствие на ней третьего секретаря посольства и двух стенографистов, прошедших обучение в спецшколе СВР, в Ясеневе. «Дуют на воду, – весело думал Шергин. – Было бы полным идиотизмом считать, что японцы скрутят меня и вынесут в корзинке из-под белья прямо под носом посольской машины, дабы в своей прачечной выжать из меня все тайны кремлёвского двора, накопившиеся за шестьдесят лет секретной службы. Но всё-таки что-то есть правильное в поведении нашего посланника – и я бы на его месте перестраховался. И на месте Главного – тоже. Итак, что мы имеем? Итто рикуса Сиро Оноши – полковник по-нашему. Потомственный служака, кстати, его однофамилец в Большую войну неплохо работал среди этнических японцев в Сан-Франциско. Сын? Внук? У японцев „трудовые династии“ в большом почёте. Сорок три года, дослужился до капитана в амфибийной команде морских сил самообороны… То есть морская пехота по-нашему. Тоже мне – силы самообороны. Численность этой самой обороны такая же, как армии полноценной страны – члена NATO – Великобритании или Испании. А в Азиатском регионе с этой „самообороной“ и вообще никто сравниться не может. Так, вернёмся к Оноши. Морпех. У нас бы это означало сразу – „дуболом“. У них дуболомы офицерами не становятся. Капитан, по-ихнему – санто рикуса, – в двадцать восемь. После чего перешёл на мирную жизнь военного наблюдателя. Военный наблюдатель в Ливане. Военный наблюдатель в Турции. Военный наблюдатель в Германии в момент объединения, ага! Золотое время западной разведки – секретные данные гребли даже не лопатами, везли грузовиками – и не подозревали, что они устареют скорее чем за полтора года! Военный наблюдатель в Польше – очень актуальная должность для островного государства на другой стороне земного шара. В 1996 году изучал опыт специализированного подразделения „Беркут“ на Украине. Обалдеть! Прямо так и вижу – вызывает морпеха-наблюдателя начальник штаба вот тех самых сил самообороны, способных скрутить в бараний рог всю австралийскую армию вкупе с новозеландской, и говорит: „А не изучить ли нам уникальный опыт спецподразделения „Беркут“ на Украине? Чудесных результатов добились хлопцы – надо непременно изучить!“ Яволь, отвечает Оноши, который уже находится в звании нито рикуса[16], – или что там у японцев вместо „яволь!“? – и отбывает в дружественное государство. Изучать. Всё это вместе называется очень просто – специалист по России. Менталитет он изучал, естественно, в Ливане – у израильских солдат, самый наглядный пример того, каким может быть военный человек, рождённый в СССР. Ну и дальше – круги вил, постепенно приближаясь к территории вероятного противника. Вот только на Дальнем Востоке, судя по нашим архивам, так и не удосужился побывать. Хотя, куда там… Конечно, ездил под прикрытием в группах туристов в середине девяностых. В те времена всем было плевать, кто куда едет – пятёрка мирных бюргеров могла попасть в сердце ядерной державы „Арзамас-16“, с паспортами на имена Гитлера, Геббельса, Геринга, Гиммлера и Бормана. Так что не будем недооценивать нашего полковника – он и по-русски наверняка говорит, только скрывает. И у него будет свой переводчик, из своего японского ГРУ, или что у них там при МИДе образовано. И писаться будет вся беседа пятью диктофонами, и разбираться специалистами по фонетике. А мне-то надо, всего-навсего, чтобы ничего не происходило».

Шергин поправил галстук и вышел, кивнув гориллоподобным стенографистам, – чего тушуетесь, я с вами!

Ресторан был очень маленький и располагался в цокольном этаже одного из японских административных зданий. Посреди зала стояла небольшая жаровня, рядом располагался чайный набор, из уважения к гостю был поставлен невысокий столик. Пожилой официант, едва переставляющий ноги, подвинул Шергину невысокую скамеечку и удалился за бумажную ширму. Через несколько минут оттуда же появился Оноши – сухощавый, подтянутый и не улыбающийся никогда.

Сопровождающие обоих официальных лиц персоны расположились за столиками по уголкам зала и вели ни к чему не обязывающие беседы ни о чём, которым учат профессиональных дипломатов на ранних этапах карьеры.

– Добрый день, герр Марк, – заговорил Оноши на немецком языке, и Шергин с удовольствием подумал, что, видать, был не очень далёк от истины со своим «яволь». В конце концов, именно у немцев, а не у американцев японцы учились современному производству, немцы «ставили» им современную армию, на каком же языке общаться современному образованному японскому офицеру?

– Добрый день, Оноши-сан, – усмехнулся в ответ Шергин, – я вижу, вы предпочитаете обходиться без услуг переводчика?

– Я бы рад поступить так, но раз наша встреча носит вполне официальный характер, я вынужден пригласить господина Мацуо Ката – он прекрасно владеет русским и в курсе проблемы пересечения границ двухсотмильной экономической зоны судном «Капитан Елистатов» без согласования с объединённой комиссией по коммерческому рыболовству России и Японии.

– Боюсь, вы несколько не в курсе, Оноши-сан. В мои обязанности входит лишь подготовка почвы в переговорах по инциденту с «Капитаном Елистратовым», а не обсуждение деталей этого дела с официальными лицами. А на решение российской стороны в деле «Капитана Елистратова» может повлиять целый комплекс факторов, реализация которых в равной степени зависит от обеих сторон. В частности, мне хотелось бы принести благодарность за спасение вашим эсминцем сил самообороны двоих российских граждан 22 июня этого года – то есть четыре дня назад.

– О, никаких благодарностей, герр Шергин! Это был наш человеческий долг, который мы с удовольствием выполнили. Итак, вы говорите, это может повлиять на дело о «Капитане Елистратове»? Как вам известно, это – злостный браконьер, неоднократно вторгавшийся в нашу экономическую зону без предварительного согласования. Наша страна хотела бы, чтобы в результате совместного разбирательства у нас возник бы обоюдный прецедент, позволяющий бескомпромиссно пресекать подобные нарушения.

– Стало быть, на катере Р-43-17 была только команда из двух человек?

– По крайней мере, так говорится в меморандуме Министерства иностранных дел моей страны, герр Шергин. Капитан с ампутированными ногами и матрос. Оба они проходят курс лечения за счёт нашего правительства в госпитале Хакодате, после чего смогут вернуться в Россию.

– А не можем ли мы с вами пофантазировать – только пофантазировать, упаси Господь, – что по возвращении во время собеседования в Федеральной службе безопасности выяснится, что на борту Р-43-17 было значительно больше людей?

Оноши расхохотался.

– Да что вы говорите? Неужели официальный документ правительства Японии будет значить для вас меньше россказней старого безногого моряка и его матроса? Вы знаете, что в Великобритании люди с пятилетним стажем мореплавания до сих пор не имеют права свидетельствовать в суде? Извините за невежливое обращение, герр Шергин, но, право слово, – очень смешно.

– Да я ведь так – фантазирую, – развёл руками Шергин. – Хотя… Фантазии государственных людей – вещь опасная, как мы оба знаем.

– Согласен, – Оноши кивнул. – Я бы даже сказал – обоюдоопасная. Так что вы думаете про этих людей, которые якобы могли находиться на борту терпящего бедствие катера? Смотрите, сколько сослагательных оборотов украсило эту мою фразу!

– Я мог бы предположить, что они покидали свою страну, не имея для этого достаточных оснований, – отчётливо проговорил Шергин.

– Боюсь, если бы они действительно так поступили, у них были на то по-настоящему веские основания.

– Основания в виде некоего документа, который является собственностью российского Правительства?

– Скажем так – мы ведь продолжаем ваши фантазии, не правда ли, герр Шергин, – у этих гипотетических людей мог оказаться на руках некий конверт. Или папка… Папка, сделанная из серебра, которая закрывается абсолютно герметично – я слышал, такие были приняты у многих держав для пересылки особо важных документов. На папке могло быть два адреса. И эти люди могли решить доставить послание адресату…

– У меня остался один вопрос. И одно предложение, прежде чем мы приступим к подготовке почвы под переговорами о «Капитане Елистратове»… Кстати, мы бы хотели увязать этот инцидент со случаем незаконной передачи партии груза камчатского краба с нашего судна «Усть-Илим» на ваш рефрижератор «Койо Мару»…

– Я не думаю, что вам это удастся, герр Шергин. Эпизод с «Капитаном Елистратовым» существует независимо от этого факта так называемой незаконной передачи груза. Но вы, кажется, хотели меня о чём-то спросить?

– Если бы эти люди на самом деле завладели посланием, о котором я сейчас изволю свободно фантазировать? Открыли бы они его, чтобы ознакомиться с его содержимым?

– Вас интересует серебряный конверт, господин Шергин? – прошелестел рядом голос старика, которого Марк Соломонович сначала принял за официанта или администратора. – Я могу успокоить вас прямо сейчас. До этой минуты никто не открывал этого конверта и не знает его точного содержания. Вы можете сами присутствовать при процессе его передачи. Прямо сейчас. Вот здесь. – И он махнул рукой, приглашая своего гостя за бумажный занавес.

Но Шергин не смотрел на ширму. Он глядел в лицо старика.

– Господи! Мотоджиро Акаси!

– Да, именно я. Здравствуйте, Шергин-сан. Вот уж никогда не думал, что доживу до того времени, когда увижу вас лично. Да и не представлял себе вас на наших островах… Ну, разве что кроме как помощником начальника отдела контрразведки Японской социалистической республики Хоккайдо, может быть. Вы же умный человек, никогда не искали первых мест на службе. А я ведь радуюсь, видя вас здесь, рядом со мной. Старые люди – мудрые люди, и они делают глупостей значительно меньше, чем молодые… И то, что ваше правительство не отказалось от услуг всех старых людей, кое о чём свидетельствует… Я – старый человек, и вы уже немолоды, так зачем нам тратить время на всякие фантазии? Премьер-министр находится здесь, в этом здании, и, по праву, я – старейший из ныне живущих сотрудников МИД – должен вручить ему ваш серебряный конверт. Церемония произойдёт в час Свиньи – шестнадцать часов по-вашему. Господин премьер разрешил вам, и только вам, присутствовать на церемонии. Собственно говоря, церемонии как таковой не будет, будет очень скромная встреча, учитывая весьма деликатный характер миссии… Оноши-сан, развлеките, пожалуйста, Шергин-сана – я пока переоденусь согласно уставу. Ведь я – уже пятнадцать лет – скромный деревенский старик, который живёт в бамбуковой хижине на горе Футаками…

Поражённый Шергин опустился на скамеечку.

Оноши был сосредоточенно-суров.

– Мотоджиро Акаси! Сколько же ему сейчас лет?

– Вы знаете, мы все удивляемся. Не меньше ста. Итак, что вы хотели сказать мне о незаконной передаче партии груза камчатского краба с «Усть-Илима» на «Койо Мару»?

– Мне бы хотелось знать, что́ вы планируете сделать с нашими гражданами, которые оказались в результате… непредвиденных, так скажем, действий на вашей территории? Вы же понимаете, что они не могут просить у вас политического убежища – у них нет для этого абсолютно никаких оснований, а на одного из них в Российской Федерации заведено дело по обвинению в убийстве.

– По обвинению в убийстве? Вы знаете, герр Шергин, вы, европейцы, относительно недавно, ну, скажем, во времена вашей молодости, считали нас, жителей Азии, лицемерными и кровожадными ублюдками, готовыми на любые мерзости ради достижения отдалённых и не очень понятных целей. Но, вы уж извините, мне кажется – мы настоящие котята по сравнению с вами.

– Наверное, если вы имеете в виду меня, то я более семит, нежели европеец. А давайте-ка – в вашем присутствии – я предложу всей «четвёрке» вернуться в Россию? Под личные гарантии неприкосновенности, а?

– Ха! И вы, в вашем возрасте и с вашим жизненным опытом, считаете, что они вам поверят?

– Поверить-то они могут и не поверить. Но, по крайней мере, двое из них могут задуматься.

– Позвольте угадать…

– Да что там угадывать… Чего по-настоящему сейчас не хватает России – это отчаянных людей, способных постоять за себя в одиночку против всего мира.

– И вы всерьёз рассчитываете на их возвращение после того, как четыре недели пытались укокошить их всеми возможными способами? Если бы имели такую возможность, то и атомную бомбу сбросили бы?

– Не скрою, это решило бы обсуждаемую проблему. Тем более что девать эти бомбы всё равно некуда, и они лишены настоящих мишеней. Но поставим вопрос просто – вы дадите мне возможность с ними поговорить?

– Дать возможность вам разговаривать с ними – это де-факто признать у нас наличие этих людей. А ведь мы говорили о них с вами только в сослагательном наклонении. Но если вы сможете предложить им что-то более конкретное несколько позже, через два года, через год, я не исключаю, что смогу донести ваши предложения до их внимания. Собственно говоря, вам пора – на подъём на лифте в кабинет премьера у вас уйдёт полторы минуты, на коридор к Залу памяти – двадцать секунд, на караул и приветствия – ещё тридцать.

Токио, строение 82, Зал памяти

Двери перед Шергиным распахнули четверо солдат в парадной форме, в шлемах и с винтовками с примкнутыми штыками, сразу же по появлению русского гостя взявшими «на караул». Шергин оказался в небольшом зале, где стены из ослепительно-белой рисовой бумаги были натянуты на каркас в виде клетки из тёмного дерева. У тыльной стенки находилось возвышение, где стояла дымящаяся курильница. Шергин не знал, в честь чего и какие курятся здесь благовония. Всё его внимание было поглощено одной сценой.

Посреди зала, в чёрном строгом костюме стоял человек, которого весь мир знал как премьер-министра Японских островов. К нему нетвёрдой, ковыляющей походкой приближался Акаси, держа на весу тяжёлый металлический прямоугольник серого цвета. Не дойдя трёх шагов до премьер-министра, Акаси остановился. Сбоку выступил важный пожилой церемониймейстер в расшитом мундире революции Мэйдзи и выкрикнул:

– Личное послание от Главнокомандующего Иосифа Сталина премьер-министру Его Императорского Величества Хидэки Тодзе!

И Шергин понял, что за дым наполняет комнату, поднимаясь с алтаря.

Этот дым становился призраками давно ушедших героев: Иосифа Сталина, растерянного неожиданным натиском немцев, рвущихся захватить город на Волге, названный его именем; Адольфа Гитлера, уверенного, что через четыре недели – максимум месяц он поставит на колени неуступчивого восточного колосса; Хидэки Тодзе – человека, взявшего ответственность за самоубийство нации, которая бросила вызов крупнейшей индустриальной империи мира; министра Риббентропа, заключившего пакт о ненападении между Россией и Германией; Хироши Ошимы, посла Японии в Германии, которому первому пришла в голову мысль о прекращении русско-немецкой бойни; Натаоке Сато – посла Империи в Москве, убедившего русских начать переговоры; Мориты Моришимы – главы всей разведывательной службы в Западной Европе, представившего неопровержимые доказательства того, что во взаимной войне Россия и Германия погубят друг друга, открывая дорогу союзу англо-саксонских государств… и был в этой комнате ещё один человек, Канджи Ишивара, невысокий сутулый мужчина в помятой форме и очках, принявший тогда, на военном аэродроме под Москвой, дюралевый чемоданчик с наручником от самого наркома Молотова.

Один за другим они становились рядом – Тодзе, Ошима и Моришима – возле Акаси, Сталин, Молотов, Литвинов – подле Шергина, и в глубине зала отдельно выстроились кровные враги – на деле – двойники последних – Риббентроп, Борман и сам Адольф Гитлер.

Выждав полминуты, важный старик повторил:

– Личное послание от Главнокомандующего Иосифа Сталина премьер-министру Его Императорского Величества Масаюки Тами!

После небольшого перерыва он повторил снова, пригласив теперь получить письмо канцлера Сигэмицу.

Церемониймейстер продолжал и продолжал вызывать, оглашая фамилии давно ушедших с этого поста людей, пока не дошёл до имени нынешнего премьера. Невысокий седой человек в тонких очках, стоящий посреди зала, откликнулся:

– Я получу это письмо.

– Разрешите вручить его вам, господин Кога, с изъявлением величайшего почтения, – произнёс старинную формулу Акаси, и дрожащей старческой рукой открыл по очереди все три массивных шарнирных запора на папке.

Затем настежь распахнул её.

Полминуты все, стоящие рядом, в том числе и Шергин, могли лицезреть лист веленевой бумаги, украшенный сверху гербом Советского Союза.

Канцлеру Германии, фюреру немецкого народа Адольфу Гитлеру от Верховного Главнокомандующего Вооружёнными Силами СССР И. В. Сталина.

Несмотря на военные действия, ведущиеся между нашими странами, я продолжаю считать, что на сегодняшний день между Германией и Советским Союзом отсутствуют непреодолимые противоречия, которые требуют вооружённого противостояния для их преодоления. Если Великий Фюрер сочтёт возможным заключение мира между нашими странами на приемлемых для Германского государства условиях, перечисленных ниже, то дипломатические представители обеих стран могли бы в кратчайший срок определить сроки прекращения огня и форму заключения перемирия.

20 июня 1942 г.

Иосиф Сталин

Шергин был потрясён. Люди, составленные из дыма, столпившиеся вокруг, начали чернеть, проступать из тумана, как будто кто-то понемногу сдувал пыль со старой фотографии! Под усами блеснули белые зубы Джугашвили, проступил обод от очков Тодзе, и усики Гитлера шевельнулись, обретая силу и плоть!

В воздухе повисли непроизнесённые, но всеми услышанные слова:

– Прошлое было ошибкой. Вместе мы можем повернуть ход истории…

Неожиданно край бумаги начал заворачиваться, почернел, от него к потолку потянулась струйка дыма, и вдруг весь документ свернулся и вспыхнул ярким химическим пламенем. Дым, исходящий от документа, смешался с дымом от алтаря и растворился в воздухе Зала памяти. Белая зола ссыпалась с серебряной папки на пол.

Призраки заколебались, потеряли цвет, и по одному стали покидать Зал памяти.

Старик Акаси глубоко поклонился.

– Я прошу извинить мою неосторожность, господин премьер-министр! В те времена подобные документы обрабатывали самовозгорающимся составом… Я совершенно забыл об этом и заслуживаю справедливого наказания!

– Забудем об этом, Акаси-сан! – Премьер приблизился к старику и поднял его за плечи. – В конце концов – это просто дым…

Министерство иностранных дел Японии, строение 114

Через несколько дней Виктор, Сергей, Ухонин и Зимгаевский стояли посреди небольшого официального кабинета в одном из многочисленных правительственных зданий японской столицы.

– Господа, – официально произнёс переводчик взлаивающим и немного угрожающим для европейского уха тоном. – Правительство Японии, учитывая услуги, оказанные вами в восстановлении важнейших страниц его исторического прошлого, просит вас остаться на территории страны и принять этот скромный подарок. – Японский чиновник подошёл к переводчику и протянул ему богато разукрашенную папку с несколькими листами рисовой бумаги.

– Я ознакомлю вас с содержанием этих документов чуть позднее. Пройдёмте.

Виктор и Сергей послушно повернулись к двери. И тут сидевший в углу и углублённо изучавший документы Оноши неожиданно поднял голову и на русском языке без всякого акцента произнёс:

– А вас, Игорь и Александр, я попрошу остаться…

Эпилог

Мы с Виктором работаем консультантами в отделе прикладного программирования корпорации NEC. Как подобает настоящим японским трудящимся, мы продираем глаза в шесть часов утра, бежим на электропоезд, весь день корпим над кодами и вечером возвращаемся в уютный домик на две квартиры в пригороде Иокогамы, дарственную на который от имени японского правительства нам вручил представитель JETRO. Я знаю, наши коллеги невероятно удивлены тем, что «гайджинам» доверено работать в IT-отделе ведущей корпорации страны. Немного меньше они удивляются тому, что мы работаем, по их меркам, вполне удовлетворительно – эти русские всегда имели репутацию чуть-чуть гениальных парней. Но когда я сижу за обеденным столом корпорации, то, заглядывая в их лица, я вспоминаю себя, когда я смотрел на Дмитрия Сергеевича в те моменты, когда он упоённо восстанавливал очертания незнакомого никому из нас моноплана. Так же и они – они видят всего один штрих скрытой от всех нас картины. Полностью же этой картины не видит никто.

Не встречаю я также ни Игоря, ни Зима. И мне от этого становится значительно спокойнее. Потому что все последние месяцы я испытывал очень сильную тревогу, находясь рядом с этими сильными, самоуверенными и авантюрно настроенными людьми. Такие люди должны жить в другом мире, совершенно отличном от нашего. Мы с Сержем сделали попытку заглянуть в него одним глазом и потеряли всё, что у нас было.

Но только почему мне так тревожно, когда во время выездов на ничи-ю[17] я смотрю на море со склона горы Усами и вижу, как поверхность воды раскаляется изнутри пронзительным закатным светом. Так обретает силу нагретый огнём стальной клинок – и вспоминаю восход над Охотским морем, на который мы смотрели с Зимом накануне нашего бегства из России.

И я очень часто вспоминаю Киру.

«Всё идёт хорошо. Только кончится плохо. В России хороших концов не бывает».

Мы не в России.

Так какой конец у нашей истории?

Справочные материалы

«Известный историк Д. Толанд в своём фундаментальном исследовании „Адольф Гитлер“ пишет в том числе и о том, что ещё в самом начале войны советским руководством была предпринята попытка через царя Болгарии Бориса I передать в адрес Министерства иностранных дел Третьего рейха предложения о заключении мира между СССР и Германией, причём на условиях, которые сочтёт приемлемыми для себя Берлин.

Для установления непосредственного контакта с целью практического осуществления этого намерения были привлечены посол Болгарии в СССР Н. Стаменов (кстати, давно уже сотрудничавший с НКВД) и один из руководителей Главка государственной безопасности П. Судоплатов. Об этом последний достаточно подробно написал в книге своих мемуаров „Разведка и Кремль“.

Примерно через пять дней после начала войны, когда стали явно обозначаться размеры потерь СССР, нарком Л. Берия вызвал к себе Судоплатова и сообщил ему, что имеется решение „инстанции“ (таким эвфемизмом в высших иерархических кругах СССР именовали И. Сталина), согласно которому необходимо неофициальным путём выяснить, на каких условиях Германия может согласиться приостановить наступление своих войск и прекратить военные действия против СССР. С этой целью Судоплатову поручалось встретиться с болгарским послом и в процессе беседы с ним о создавшейся военно-политической обстановке, всячески подчёркивая, что инициатива исходит лично от Судоплатова, постараться получить детальный ответ на четыре ключевых вопроса:

1. Почему Германия нарушила „Пакт о ненападении“?

2. На каких устраивающих Германию условиях её руководство согласно прекратить войну?

3. Удовлетворит ли Германию передача ей таких советских территорий, как Прибалтика, Украина, Буковина, Бессарабия, Карельский перешеек?

4. Если нет, то на какие территории Германия претендует дополнительно?

Берия при этом выразил уверенность в том, что Стаменов тем или иным образом доведёт эти вопросы до сведения высших кругов Германии.

Кроме того, в документальном сборнике „Год 1941-й“ (Книга вторая) встречаются дополнительные и не менее любопытные данные. По свидетельству бывшего посла Германии в СССР фон Шуленбурга, ему перед отъездом из Москвы в связи с началом войны было вручено некое предложение о „компромиссном мире“, которое он должен был передать лично фюреру. Что он и сделал по прибытии в Берлин, но получил отрицательный ответ.

Всё это достаточно наглядно свидетельствует о том, что в тяжелейших условиях начального периода войны Сталин был согласен пойти на повторение Брестского мира 1918 года.

В свою очередь, Гитлер был твёрдо убеждён в скором и неминуемом крахе СССР, и заключение мира на данном этапе не имело для него никакого смысла.

Таким образом, мы приходим к выводу о том, что намерение руководства СССР заключить сепаратный мир с Германией ещё в самом начальном периоде войны имело под собой достаточно реальную основу, но было отвергнуто немцами. Правда, к этому вопросу возвратились, но уже лишь в конце 1942 года.

На сцене появляются наследники Ямато.

В конце 1942 – начале 1943 года, после победоносного завершения Сталинградского сражения, когда уверенность в победе Германии улетучивалась на глазах, вопрос о возможности заключения сепаратного мира между Германией и СССР вновь был поставлен на повестку дня. Но на этот раз, как это ни странно, в качестве инициатора установления контактов выступила… Япония. Естественно, что при этом она преследовала свои собственные цели: в случае прекращения войны с Советским Союзом Германия и её европейские союзники смогут выступить единым фронтом против Великобритании и США, тем самым существенно облегчая Японии бремя ведения военных действий в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Тем более что сама Япония непреклонно отвергала все германские предложения об участии в войне против СССР. Вместо этого было принято решение о ещё одной попытке посредничества между немцами и русскими. Японскому послу в СССР было поручено прозондировать почву для осуществления посреднической акции, что он старательно и выполнил. Но реальных результатов не достиг, и, прежде всего, очевидно, из-за того, что Сталин был убеждён, что японцы действуют по прямой указке немцев».

Вилен Люлечник.

Сепаратный мир с Германией: реальность или миф?

* * *

«В течение 30-х годов острое соперничество между крупнейшими японскими газетами неожиданно привело к проведению ряда рекордных перелётов. Так, в конце 1939 г. газета Асахи симбун решила провести исследования возможности побития только что проведённого рекордного перелёта модифицированного самолёта „Мицубиси G3M2 J-BACI“, который был спонсирован другой газетой, Майнити симбун . В результате правление газеты Асахи симбун решило, что для привлечения внимания общественности следует провести беспосадочный перелёт по маршруту Токио – Hью-Йорк. Так как никакой из существующих самолётов для этого явно не годился, в январе 1940 г. Асахи симбун обратилась в исследовательский авиационный институт при Токийском университете с запросом спроектировать новый самолёт с дальностью полёта свыше 15 000 км и минимальной крейсерской скоростью 300 км/час. Самолёт должен был совершать полёты в стратосфере и послужить прототипом для будущих высотных машин.

С разрешения армии работы начались уже в марте 1940 г. Проект получил обозначение А 26 , где А означала Асахи симбун , а 26 – первые две цифры года (по японскому летосчислению – 2600 (1940) год). Проект самолёта разрабатывался под руководством доктора Х. Кимура из исследовательского авиационного института, а за разработку чертежей и изготовление самолёта отвечала Тачикава , где главным инженером проекта был назначен Риокичи Ендо… После завершения разработки проекта с осени 1940 г. приступили к выпуску чертежей, а первый полёт был запланирован на ноябрь 1941 г. Hекоторые конструкторские проблемы заставили отложить его до февраля 1942 г., но после начала боевых действий Тачикаве было предложено отложить работы по рекордному самолёту и сосредоточиться на военных заказах.

Летом 1942 г. проект был воскрешён уже в качестве дальнего связного самолёта для нужд японской армии, которая планировала установить с его помощью связь с другими странами оси. Самолёт получил военное обозначение Ки-77 и был закончен в сентябре 1942 г. После доработки системы охлаждения двигателей самолёт был впервые поднят в воздух 18 ноября 1942 г. с аэродрома Тачикавы под управлением пилотов Камады и Hагатомо. Лётные характеристики полностью удовлетворяли заказчика, но мотогондолы пришлось переделывать несколько раз, чтобы добиться нормального охлаждения двигателей при рулёжках на земле. После решения всех проблем на Ки-7720–21 апреля 1943 г. был совершён беспосадочный перелёт из Фусса под Токио до Сингапура протяжённостью 5330 км за 19 часов 13 минут. Второй опытный самолёт был облётан через месяц. Его готовили к перелёту в Германию. Самолёт стартовал 7 июля 1943 г., но пропал где-то над Индийским океаном – предположительно, был сбит британскими истребителями.

Hесмотря на ухудшающуюся ситуацию в войне, японцы решили осуществить неофициальную попытку побития мирового рекорда дальности полёта по замкнутому маршруту. Был выбран треугольник Синкинг – Пейченггу – Харбин над городами Маньчжурии протяжённостью 865 км. Старт состоялся 2 июля 1944 г. с аэродрома Синкинга. Первый опытный самолёт, тот самый, что первоначально готовился для перелёта в Hью-Йорк, преодолел за 57 часов 12 минут 19 кругов – всего 16 435 км, что позволило японцам установить новое, правда неофициальное, мировое достижение в дальности полёта.

Пережив войну, самолёт был отправлен оккупационными войсками в США, где его в конце концов сдали на слом».

А. Фирсов. Авиация Японии в WWII

Примечания

1

Компьютерная игра «Квейк» (Quake).

2

Известный организатор цирковых представлений, автор изречения «Умный человек не может пропасть в мире, где ежедневно на каждого умного рождается сотня дураков».

3

Остров Ионы – скала в Охотском море, не имеющая даже источников пресной воды.

4

Зимушки – «зимухи» – упрощённое от «зимовье» – зимняя хижина охотника-промысловика.

5

Гензак – сокращённое от «генеральный заказчик».

6

Профессиональный белый охотник – так называется каста гидов-проводников в Африке, занимающихся профессиональной организацией сафари.

7

НВП – начальная военная подготовка – предмет в 9–11-х классах общеобразовательной средней школы в 70–80-е годы XX века.

8

АКМоид – жаргонизм от АКМ – автомат Калашникова модернизированный. Оружие, сделанное на базе АКМ, – охотничий жаргон 1990–2000-х.

9

Звание, примерно соответствующее в современном японском флоте капитану второго ранга.

10

Звание в японской армии, соответствующее примерно полковнику.

11

«Чернозверь», или «черень», – местное название бурого медведя во многих областях Восточной Сибири.

12

Это место не является фантазией автора. Так или почти так выглядит урановая разработка в верховьях реки Пегтымель, Чукотка.

13

МРС – малый рыболовный сейнер.

14

Перевернулись через капот – лётный термин.

15

Звание, соответствующее в японских силах самообороны армейскому капитану.

16

Подполковник.

17

Воскресенье (яп.)

Content

Михаил Кречмар
Жесткая посадка

Пролог. 1942 год

1967 год. Димка

Виктор. 2003 год

Димка, он же Дмитрий Сергеевич Сабуров

Поиски очертаний

Лев Давидович Сац

www.aircombatlink.com

Кира

Игорь Ухонин, он же – Ух

Аэрокосмическое научно-исследовательское агентство (JAXA), Япония

Кира

Финикс, Колледж-роуд, 1600, офис Aircombat International Society

Супермены и бизнесмены

Кира

Модный шаман Болботун Хорхой

Кира

Кира. Последний раз Кира

Полковник Шергин

Организация содействия внешней торговле (JETRO), Япония

Болботун Хорхой

Виктор

Виктор. Хабаровск

Виктор. Окольные пути

Перелёт

Орхоян

Алекс Зимгаевский

Алекс Зимгаевский, он же – Зим

Командир и владелец вертолёта «Ми-8» Константин Зайцев, он же – Заяц

Хиро Морити, аспирант Технологического колледжа, Аризона, США

Колян и Федюк

Виктор

«Бессонница. Гомер. Тугие паруса. Я список кораблей прочёл до середины…»

Виктор

Серж Астахов

Министерство иностранных дел, строение 14, Япония

Виктор

Финикс, Колледж-роуд, 1600

Мотоджиро Акаси

Алекс Зимгаевский, он же – Зим

Серж Астахов

Алекс Зимгаевский, в миру – Зим

Сергей Астахов. Бега

Призрак горы Футаками

Зим

Виктор, пока ещё Москвич

Зимгаевский – Ухонин

Игорь Ухонин, он же – Ух

Алекс Зимгаевский, он же – Зим

Корабль Его Императорского величества сил самообороны, эскадренный миноносец типа «Харуна»

Алекс Зимгаевский, он же – Зим

Игорь Ухонин, он же Ух

Алекс Зимгаевский, он же – Зим

Янранай

Виктор. Охота на живца

Алекс Зимгаевский, он же – Зим

Виктор

Алекс Зимгаевский, он же – Зим

Серж Астахов. Ух и береговое братство

Виктор, теперь – Живец

Место авиакатастрофы, верховья реки Слепагай

Алекс Зимгаевский, он же – Зим

Полковник Шергин

Игорь Ухонин, он же Ух

Виктор, в миру – Живец. Хребет

Книга мёртвых

Капитан ВВС России В. П. Донцов

Зим

Капитан Василич

Виктор, ныне Живец

Траулер «Сюдо Мару», Япония, в Охотском море

Виктор, в миру – Живец

Траулер «Сюдо Мару», Япония, в Охотском море

Виктор, в миру – Живец

Эскадренный миноносец типа «Харуна». Силы самообороны Японии

Игорь Ухонин. Эскадренный миноносец типа «Харуна». Силы самообороны Японии

Полковник Шергин

Шергин – Оноши – Акаси

Токио, строение 82, Зал памяти

Министерство иностранных дел Японии, строение 114

Эпилог

Справочные материалы

Примечания