А.Ю. Ветер, В.А. Стрелецкий

Во власти мракобесия

Быть возле императора – всё равно что спать с тигром.

Когда в горах нет хорошего тигра, и мартышка сойдёт за правителя.

Древняя китайская мудрость

ПРОЛОГ

Полковник Смеляков тщательно раздавил окурок в массивной стеклянной пепельнице, покрытой изнутри чёрным слоем окаменевшего пепла, и сказал вслух:

– Это была последняя. С сигаретами покончено.

Он как будто давал кому-то обещание, но в комнате никого не было. Он сидел за своим столом и вслушивался в тишину. Рабочий день давно закончился, из коридора не доносилось ни звука. Виктору Смелякову нравилось, когда огромное здание МУРа погружалось в дремотное состояние. В последнее время шум утомлял его, мешал думать. Должно быть, сказывалась общая усталость. Дух опустошённости, неуверенности, а в последнее время и злобы окутал всю страну.

Виктор отодвинул пепельницу и поднялся, громко скрипнув стулом. За окном сгущался синий сентябрьский вечер.

Всё чаще Смеляков возвращался мыслями к событиям, произошедшим в стране в последние годы. Он пришёл работать в милицию в 1975 году, а в уголовный розыск попал в конце 1979-го. Много воды утекло с тех пор, немало несправедливости и чужого горя повидал, будучи сыщиком, не раз горечь и отчаянье становились его спутниками, но никогда он не испытывал такой безысходности, как в последнее время.

Как только Михаил Горбачёв в 1985 году возглавил Советский Союз, в государстве начались необратимые процессы, вошедшие в историю как перестройка и гласность. Поначалу народ смотрел на Горбачёва с надеждой: после долгих десятилетий жёсткого идеологического давления стало можно говорить вслух о недостатках, не боясь понести за это неоправданно тяжёлое наказание. Впервые за многие годы руководитель страны стал выходить на улицу и общаться с простыми людьми. Казалось, наступили светлые времена…

Поверил в перемены и Виктор Смеляков.

Однако перестройка не спешила созидать, она лишь расшатывала, сотрясала и клеймила, шаг за шагом ввергая Советский Союз в пучину хаоса. Всё, что за семьдесят лет советской власти справедливо или несправедливо попало под запрет и было предано забвению, теперь хлынуло на страницы газет и журналов и затопило страну нескончаемым потоком чёрной информации. Перестройка привела к тому, что из тёмных углов повылезали, как тараканы, обиженные и неудачники всех мастей и бросились рвать зубами вчерашний день. Новая экономическая политика Горбачёва породила в торговле частный сектор, который сразу предложил широкий выбор товаров, оставив государственные предприятия далеко позади. Коммунистическая партия Советского Союза, прежде управлявшая всеми процессами, с каждым днём теряла почву под ногами. Старая партийная номенклатура почувствовала, что власть стремительно уплывает из её рук: слишком часто звучали свободолюбивые речи, чересчур много публиковалось статей с критикой существующего строя, у многих редакторов вошло в привычку кивать, когда на них смотрели строго, в сторону Запада: мол, там всё видят, так что не вздумайте поступить с нами, как во времена Сталина. О сталинских репрессиях говорили открыто, и мало-помалу вся история СССР свелась только к террору ЧК-ГПУ-НКВД-КГБ. Советский Союз превратился в «империю зла», словно не было в этой стране ничего хорошего – не было выдающихся учёных, художников, писателей, актёров. Идея «самого справедливого и непобедимого социалистического государства» настойчиво развенчивалась в прессе изо дня в день, прилавки же в магазинах катастрофически пустели. Всё больше в моду входили мистика и оккультизм: с телевизионных экранов вещали экстрасенсы, обещая излечить всех от всего, а вылупившиеся невесть откуда бесчисленные астрологи и угрюмые пророки наперебой грозили близкой катастрофой, ссылаясь на какие-то таинственные древние тексты. Атмосфера пропиталась слухами о том, что в Библии или каком-то ином священном писании будто бы сказано, что последним царём России будет Михаил и что после него наступит конец света. И страна вчерашних воинствующих атеистов разом поверила в грядущий конец света и стала смотреть на Михаила Горбачёва по-новому, даже в багровом родимом пятне на его почти лысой голове многие видели недобрый знак. А когда в Москве пропал хлеб и перед булочными выстроились многочасовые очереди, то разнеслись слухи о каком-то военном заговоре и о стягивающихся к столице войсках.

Тем не менее за пределами Советского Союза о Горбачёве отзывались только в самых светлых тонах. Его ласково называли Горби и видели в этом выходце из Ставрополья залог перемен к лучшему. Руководители всех держав радостно принимали Горбачёва у себя. Майки и нагрудные эмблемы с его портретом превратились в самый ходовой товар, и, конечно, в каждой стране мира знали слово «perestroika». На это слово молились, на нём делали политику. Впервые генеральный секретарь ЦК КПСС[1] был избран президентом СССР. Поначалу народ воспринял это как шутку, ведь понятие «президент» было чуждо Советскому Союзу. Вскоре после этого президенты появились в каждой республике Советского Союза. Россию возглавил Борис Ельцин.

Маховик дестабилизации государства крутился в полную силу. Деньги стремительно обесценивались, накопления граждан, хранившиеся в государственных сберегательных кассах, таяли на глазах и в считанные месяцы превратились в ничто. На Кавказе один за другим разгорались межнациональные и религиозные конфликты, мусульмане восстали против христиан. Всё, что совсем недавно казалось незыблемым, вдруг рассыпалось. Великая держава рушилась на глазах.

Утром 19 августа 1991 года была предпринята попытка отстранить Горбачёва от власти. Он был объявлен больным, хотя в действительности находился в запланированном летнем отпуске в Форосе. Документ, заявивший о недееспособности Горбачёва, назывался «Заявление советского руководства» и гласил, что, «в связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Горбачёвым Михаилом Сергеевичем обязанностей Президента СССР», в соответствии со статьей 127 Конституции СССР полномочия Президента Союза ССР переходят к вице-президенту СССР Янаеву Геннадию Ивановичу. Сообщалось о необходимости преодолеть глубокий и всесторонний кризис, политическую, межнациональную и гражданскую конфронтацию, хаос и анархию, которые угрожают жизни и безопасности граждан Советского Союза, суверенитету, территориальной целостности, свободе и независимости Отечества. В состав ГКЧП вошли, помимо прочих, председатель КГБ СССР, министр внутренних дел и министр обороны.

В тот день Смеляков выехал утром с опергруппой на задержание известного в воровском мире авторитета и не смотрел экстренного выпуска новостей. Все мысли были заняты последними согласованиями деталей предстоящей операции. Преступник отказался выйти из квартиры, забаррикадировался и дважды выстрелил из пистолета. Пришлось вызывать дополнительные силы. И тут кто-то из сыщиков, глядя из окна подъезда, воскликнул со смешком: «А вон и подмога! На танках прикатили!»

По проспекту и впрямь двигались танки. Но никакого отношения к проводимой группой Смелякова операции они, разумеется, не имели. С громким рёвом и устрашающим лязганьем гусениц тяжёлая техника ползла к центру столицы.

– Что за бред? На парад они едут, что ли? – изумились оперативники.

Связавшись с МУРом, они узнали об отстранении Горбачёва от власти.

– Вот тебе и ёлки-палки! А танки-то зачем? Военный переворот?

Телевизионные программы были свёрнуты, никакой информации, кроме как о пресс-конференции ГКЧП, не поступало, центральный телевизионный канал транслировал только балет «Лебединое озеро». Столица в одночасье погрузилась в атмосферу самых мрачных предчувствий. На улицах и в домах говорили о фашистском перевороте. Предсказывалось возвращение худших времён советской инквизиции.

Уже в полдень на Манежной площади в Москве начался стихийный митинг, люди всё прибывали и прибывали. Вскоре к Манежной площади со стороны Большого театра двинулась колонна БТРов, однако несколько тысяч человек, взявшись за руки, остановили их перед площадью. Народ стал пробираться на Краснопресненскую набережную к Белому дому. К ночи там собралась огромная масса людей. Они, выходцы из самых разных слоёв общества, сооружали баррикады из скамеек, всевозможных труб, заборов, спиленных деревьев. Там были старики и молодёжь, и все они ждали наступления танков и готовились умереть под гусеницами и от автоматных пуль, и никто из них не соглашался опуститься на колени перед ГКЧП. Не только в Москве, но по всей стране прокатилась волна протестов, всюду на улицах виднелись наскоро написанные плакаты: «Фашизм не пройдёт! Долой путчистов!», но именно Москва в те дни стала символом сопротивления, во главе которого стоял Борис Ельцин.

Люди не желали возвращаться в прошлое. Внезапно стало абсолютно ясно, что начавшиеся в стране перемены, несмотря на опустевшие магазины и неясное будущее, были желаннее хорошо знакомой советской действительности. Право говорить вслух и открыто выражать собственное мнение без боязни «получить срок» за антисоветскую агитацию оказалось важнее мифического «светлого будущего»…

На третий день противостояния члены ГКЧП помчались в Форос к Михаилу Горбачёву. Следом вылетели соратники Ельцина, и зачинщики переворота были арестованы. Страну захлестнуло продолжительное ликование. День за днём перед Белым домом собирались многотысячные толпы, с балкона не переставали звучать речи о свободе и независимости, аплодисменты раскатывались, как шум моря. И с каждым днём в трезвых умах рождался один и тот же вопрос: «Как долго будет продолжаться этот праздник победы? Когда же вы займётесь делом?..»

Год 1991-й от Рождества Христова принёс России новых правителей. Им нравилось обличать свергнутую власть, хотя сами они были ею вскормлены и взращены. Но как всякий подлец без колебаний отрекается от своей матери, так и они с лёгкостью отреклись от прежней страны. Они обожали покрасоваться перед журналистами, страстно любили взбираться на революционную трибуну, слушать восторженные вопли толпы и в угоду этой толпе сбрасывать прежних идолов с пьедесталов.

В декабре 1991 года руководители России, Украины и Белоруссии встретились в Беловежской пуще и подписали соглашение о создании так называемого содружества независимых государств и об упразднении союзных органов, что фактически означало конец СССР. Через два дня Верховные Советы республик в спешном порядке ратифицировали Беловежское соглашение. Руководители союзных республик торопились стать верховными правителями своих новоявленных королевств, где с торжествующим злорадством зазвучали речи о «долгожданном освобождении от власти русских оккупантов». Как по мановению волшебной палочки, во всех бывших республиках СССР началась травля русского населения.

Россия же занималась собой. Предательский шаг по отношению к Отечеству, разваливший великую державу, был преподнесён народу как очередное революционное завоевание. Начался стремительный передел собственности. Реформаторы всех мастей стаями кружили вокруг Ельцина, спеша урвать при разделе добычи куски пожирнее. Приватизацию в народе называли не иначе как «при-хватизация» – такого невероятного по наглости и размаху воровства Россия ещё не знала. Страна кубарем летела в пропасть нищеты, разрухи и преступности. А политики продолжали драться за власть. Битва за президентский трон велась беспощадно. С телевизионных экранов хлынули потоки компрометирующих материалов, депутаты всех возрастов и рангов поливали грязью окружение Ельцина, а из Кремля ожесточённо и жёлчно клеймили своих оппонентов. Недавние соратники быстро превратились в заклятых врагов. Верховный Совет, недавно с готовностью ратифицировавший Беловежское соглашение, теперь выступил против Бориса Ельцина…

Потерявший терпение Ельцин подписал указ о роспуске парламента, в Белом доме были отключены вода, отопление и электричество, вокруг появились колючая проволока и милицейское оцепление. Милиционеры не были вооружены, но всё-таки это был кордон. Затем по Москве прокатились митинги, тут и там происходили столкновения с милицией. В конце концов оцепление вокруг Белого дома было сметено натиском толпы. Из здания высыпали какие-то вооружённые люди в камуфлированной форме, взметнулись алые знамёна, откуда-то повылезали ораторы, все истерично кричали, призывали, требовали сейчас же идти штурмом на мэрию. Над толпой полоснули автоматные очереди, пули защёлкали по асфальту и стенам ближайших домов. С улюлюканьем и воем толпа, увлекаемая вооружёнными мужчинами, ринулась к зданию мэрии. Милиция спешно отступила.

Если до этого дня у многих была надежда на мирное разрешение политического кризиса, то теперь, когда загремели выстрелы и озверевшие люди принялись мордовать попавших к ним в руки милиционеров, стало ясно, что крови не избежать. Президент Ельцин сделал всё, чтобы его противники, загнанные в угол, пошли на насилие. Теперь у него были развязаны руки…

ГЛАВА ПЕРВАЯ. 4 ОКТЯБРЯ 1993

Всю ночь напролёт в радиоэфире открыто переговаривались омоновцы, грубо распаляя друг друга речами о предстоявшем штурме и обещая жестоко расправиться со всеми, кто укрылся в Доме Советов. Их слова пробуждали в Борисе животный страх. Он никогда не слышал таких голосов: они словно выдавливались из удушающей мути кошмарного сна, вот-вот готовые вылепиться из тьмы в человеческом обличье и ринуться вперёд, сея вокруг ужас: «Что-то усатый таракан молчит. Сухари, что ли, сушит? Так мёртвым сухари не нужны… Запомните, никого живым не брать… Когда штурм будет? Руки чешутся…» Эти голоса были заряжены смертью.

Но вот ночь отступила, мрачный хрип пьяных голосов в радиоэфире внезапно смолк. Наступила тишина – такая желанная и такая пронзительная. Сидевший на корточках Борис не заметил, как провалился в глубокий сон, из которого его вырвало какое-то тарахтение…

Утро выдалось необыкновенно солнечным, и первая мысль Бориса была о том, что теперь всё обойдётся.

«Какое яркое солнце… Такое солнце приходит только для жизни… И прозрачное небо… В такой день никто не может погибнуть…»

Он с трудом поднялся и, медленно переставляя затёкшие ноги, направился к окну. Перед Домом Советов ездил по кругу бронетранспортер. Чуть поодаль Борис заметил несколько притаившихся фигур в военной форме.

«Они всё ещё здесь… Или уже здесь? Сколько же их собралось? Неужели начнут стрелять?..»

Внезапно раздался громкий и резкий голос, потребовавший сложить оружие.

«Кто это? Откуда?..» – Борис не сразу понял, что голос нёсся из громкоговорителя, закреплённого на бронемашине.

В следующее мгновение бойко застучал пулемёт, и с улицы в здание метнулись перепуганные люди, до этого наблюдавшие за приближением БМП. Мешая друг другу, они проталкивались сквозь двери, но не могли все сразу прорваться в здание, началась паника, давка. Едва оказавшись внутри, люди бросались на пол, прячась от жужжавших пуль и закрывая голову руками. Бронемашины неторопливо катили к Белому дому, за ними вырисовывались в синьке выхлопных газов фигуры в кожаных куртках и с автоматами.

За спиной Бориса кто-то тихонько запричитал. Он оглянулся и увидел на лестничной клетке нескольких человек. Они осторожно, крадучись, сходили вниз, и на их бледных осунувшихся лицах был написан беспредельный страх.

– Вы куда?.. – начал было Борис, но осёкся, заметив слабый жест утомлённой женской руки.

Стук каблуков и шарканье подошв гулко отдавались в подъезде. Кто-то кашлял. Издали доносилось чьё-то громкое дыхание. Кое-где пыльная утренняя мгла, мутно заполнявшая пространство всего этажа, была прорезана косыми лучами раннего солнца, на высвеченных кусках пола белыми пятнами сияли листы разбросанной бумаги. У входной двери застыл небритый молодой парень с автоматом в руках. Он с неохотой посторонился, освобождая путь группе испуганных людей.

– Решились всё же свалить? – глухо спросил он, едва шевельнув пересохшими губами.

Они не ответили и гуськом, робко подталкивая друг друга в спину, выбрались наружу. Подняв руки вверх, засеменили прочь от здания.

– Не ходите, – прошептал Борис, внезапно потеряв голос.

Он даже кинулся вниз, чтобы остановить их, но они уже вышли из подъезда на залитое солнцем пространство. Он взглянул на угрюмое лицо парня с автоматом. «Какие у него отсутствующие глаза… Пустые… Зачем он здесь? Разве он верит во что-то? Нет, он появился здесь, чтобы воевать. Больше ему ничего не нужно…»

Борис остановился у двери.

– Жрать охота, – произнёс парень и пошарил в карманах. – Курить тоже хочется… У тебя есть?

Он смотрел не на Бориса – на удалявшуюся группу. Кто-то высунулся из-за угла и замахал им рукой. Кто-то в каске…

– Может, так лучше? – почти не слыша себя, пробормотал Борис. – Ведь что мы можем? Ничего.

– Но уж постреляю я сполна. Душу отведу. Сейчас начнётся… А этим только бы зенки пялить!

Парень мотнул головой в сторону Калининского моста, на котором разлилась тёмная масса людей. Тысячи любопытных собрались посмотреть, как будут разворачиваться события.

– Что это за звук? – насторожился Борис, напрягая слух.

– Танки…

Густая толпа, запрудившая мост, послушно расступилась, пропуская танки.

– Сейчас начнут утюжить нас. Теперь держись!

У Бориса засосало в животе и сразу заложило уши. Окружающий мир онемел. «Нервы…»

– У тебя семья есть? – спросил парень.

– Жена… Родители…

– У меня никого. Никто плакать не будет… А тебя жаль…

– Вчера я отца видел здесь… Перед домом…

– Он на нашей стороне?

Борис пожал плечами и побрёл к лестнице. Под ногами что-то хрустело. Собравшиеся в фойе люди понемногу вставали, отряхивались, едва слышно переговаривались. Откуда-то издалека слышался тоскливый голос, читавший молитву. Борис вдруг сорвался с места и побежал вверх по лестнице, тяжело дыша. Сердце бешено колотилось, кровь шумела в голове, а Борис продолжал бежать, готовый загнать себя насмерть, лишь бы не оставаться бездейственным в эти жуткие минуты ожидания.

«Папа… Вот бы сейчас поспорить с тобой, как всегда… Что бы ты сказал мне?..»

Вчера он видел отца возле входа в Дом Советов. Сначала Борис усомнился, отец ли это, настолько сосредоточенным и непохожим на себя было лицо Николая Константиновича.

«Что он тут делал? По службе или как я? Где он сейчас? Если здесь, то надо его отыскать… Вчера был здесь…»

Борис измождённо упал на колени перед окном на пятом этаже. Отсюда пространство перед зданием казалось вымершим. Вдалеке виднелись теснившиеся милиционеры, вытянулась цепочка десантников, два танка на Калининском мосту лихо, как на учениях, развернулись и подняли орудия.

«Что дальше?»

Борис немного отдышался и попытался встать. В ту же минуту над головой звонко застрекотали о стену пули. Они сыпались, как град, обильно, безостановочно. Борис распластался, обхватив голову обеими руками. Воином он себя не считал и в Белый дом пришёл не воевать, а требовательно стучать кулаком, спорить, отстаивать. И вот здесь началась война, маленькая гражданская война в столице, в пределах Садового кольца, но всё же настоящая война.

* * *

Николай Константинович Жуков нырнул во двор и остановился. Пройти сквозь кордон милиции он смог, благодаря своему удостоверению полковника контрразведки. В нескольких шагах перед собой он увидел пятерых мужчин в штатском. Двое были вооружены автоматами, остальные держали пистолеты.

– Вадим! – воскликнул Жуков, узнав в одном из мужчин бывшего коллегу. Почти десять лет они проработали в одном отделе Пятого управления КГБ, но года три назад Вадим Тихомиров подал рапорт и перешёл работать в службу безопасности группы «Мост». Вадим был лет на семь моложе Николая Константиновича, но они всегда общались на «ты».

– Николай? – удивился Тихомиров. – Ты что тут?

– От Белого дома иду… Мне надо срочно на Лубянку.

– Ты всё ещё там? – спросил Вадим, подойдя вплотную к Жукову. Николай Константинович кивнул.

Где-то совсем близко громыхнула автоматная очередь.

– А ты-то что тут? – в свою очередь спросил Жуков. – С оружием!

– Нам велено держать оцепление.

– Кем велено? Вы же частная структура!

– Зато у нас много людей, несколько тысяч. Милиция ведь бездействует, да и чекисты тоже. Вот Гусинский[2] и решил оказать помощь Ельцину.

– Гусинский?

– Да… Послушай, Николай, не задавай лишних вопросов… Времена нынче не похожи на прежние, не в Советском Союзе живём. Теперь всё иначе делается.

Жуков пристально посмотрел на решительное лицо Тихомирова. В глазах бывшего товарища горел огонь, от которого у Николая Константиновича сжалось сердце. Чуть в стороне сухо треснули одиночные выстрелы, затем коротко ударила пулемётная очередь.

– Это твои люди? – Он кивнул на стоявших за спиной Тихомирова мужчин.

– Да.

– Ладно, делайте что вам велено, – пробормотал он. – Мне надо идти.

– Коля, прости, но я не могу пропустить тебя.

– Что? – Жуков опешил.

– У нас приказ… Никого не пропускать к Белому дому и не выпускать оттуда за оцепление. – Тихомиров крепко взял Николая Константиновича за локоть.

– Ты рехнулся! – Жуков рванулся вперёд.

Помощники Тихомирова мгновенно подскочили к нему и грубо оттеснили к кирпичной стене. В грудь ему упёрся автоматный ствол.

– Спокойно, ребята, спокойно! – крикнул Вадим. – Николай, не надо резких движений! Будь благоразумен!

– Благоразумен?! – Жуков яростно выругался, почувствовав полное бессилие.

С противоположного конца двора послышались громкие возгласы, и Николай Константинович увидел пятерых запыхавшихся молодых людей. Тихомиров резко обернулся.

– Всем стоять! – скомандовал он.

Те застыли в нелепых позах. На их пылающих азартом лицах появилось замешательство.

– Да мы туда! – самый молодой махнул рукой в сторону Белого дома. – Мы же на помощь!

– На помощь? – мрачно уточнил один из помощников Тихомирова и шагнул к молодым людям. – В геройство захотелось поиграть?

Юноша, ничего не понимая, неопределённо развёл руками и растерянно обвёл глазами вооружённых людей.

В следующее мгновение он получил сильный удар пистолетом по лицу.

– Вы что?! – взревел Жуков.

Он увидел, как люди Тихомирова набросились на молодёжь, сбили всех с ног и принялись молотить их сначала ногами, затем и оружием.

– Не дёргайся, Коля! Не вынуждай меня! – глухо пророкотал Вадим, вдавив ствол автомата в живот Жукову.

– Ах ты мразь! Это же пацаны! Совсем ещё дети!

– Так надо, Коля! Так надо!

– Они же прибьют их!

– Остынь, Коля! Ты не понимаешь! Ты ничего не понимаешь!

Жуков с неожиданной для самого себя силой ударил головой Тихомирова в нос и освободился. Однако Вадим не разжал рук и не выпустил автомат. Наоборот, падая, он надавил на спусковой крючок, и пули застучали по кирпичной стене, веером хлестнув снизу вверх. Посыпалась труха, брызнуло стекло в каком-то окне. Николай Константинович без оглядки бросился со двора, но споткнулся…

От обрушившихся на него ударов в глазах потемнело.

– Нет… Не надо его мудохать… – донеслось до Николая Константиновича сквозь наплывающую чёрную пелену.

Тихомиров, отплёвываясь от лившейся из ноздрей крови и пытаясь свободной рукой вправить свёрнутый нос, подошёл к скорчившемуся Жукову и направил на него ствол «калашникова».

– Зря ты так, Коля…

Автомат в его руке загрохотал и затрясся, изрыгая пламя. Тонко звякнули об асфальт гильзы. Резкий звук выстрелов заметался в узком дворике, словно испугавшись сам себя, стремительно взбираясь вверх, колотясь о стены и спеша вырваться на простор холодного октябрьского неба, чтобы смешаться там с гулом броневиков, выстроившихся на соседних улицах.

– Ну раз так случилось, то и этих теперь тоже, – Тихомиров мотнул головой в сторону избитых юношей, обезумевшими глазами наблюдавших за происходящим. – Свидетели не нужны.

* * *

Танк дрогнул и окутался белёсым дымом. Тяжёлый свист гулко вспорол холодный утренний воздух, и на верхних этажах здания оглушительно жахнуло. Белый дом тряхнуло.

Борис вжался в стену. Ноги подгибались. Ему нестерпимо хотелось выглянуть в окно и посмотреть, что там происходит, но при одной мысли, что придётся выбраться из-за стены, голова его заныла. Он рухнул на усыпанный битым стеклом пол, не в силах держаться прямо. В животе разлился холод.

Поодаль лежало несколько неподвижных тел. На противоположной от Бориса стене при каждом новом выстреле кусок за куском отскакивала облицовка. Пахло пылью, туалетом и чем-то ещё очень едким, какой-то химией.

– Дайте мне автомат! Дайте мне автома-а-а-ат! – истошно вопил кто-то.

«Что же дальше?» – пульсировала единственная мысль.

Страх парализовал Бориса. Никогда прежде он не испытывал такого изнурительного страха.

«Что же мне делать? Так и лежать в этом проклятом углу? Зачем я тут нужен? Какой от меня прок? Какой вообще от всех нас прок?»

Откуда-то сверху короткими очередями бил автомат.

Борис заставил себя подняться и, прижимаясь к стене, пробрался в коридор. Две молодые женщины в пальто сидели посреди ковровой дорожки, обнимая друг друга, а позади них ходил туда-сюда пожилой седовласый мужчина, то и дело приседавший, словно уклонявшийся от чего-то пролетавшего над ним. Из ближайшего кабинета на четвереньках выползла крупная женщина, с растрёпанными волосами, в длинном полосатом свитере, обмотанная вокруг поясницы красным пуховым платком.

– Девочки, девочки, тихо, не надо паниковать, – бормотала она.

По зданию снова прокатилась грохочущая волна, стены затряслись.

– Это конец, – убеждённо проговорил пожилой мужчина, подойдя на полусогнутых ногах к Борису. – Всему конец…

Он пригладил рукой волосы и поёжился. С лестничной клетки пригнувшись в коридор вбежали человек десять молодых парней, одетых в камуфляж.

– Куда вы?

– В подвал надо! Иначе сюда через коммуникации пройдут! Тогда уж точно перебьют всех!

– А так разве не перебьют? – бесцветно спросил седовласый.

Переждав несколько минут, они бросились по лестнице вниз. Возле лифта о стену вжикнуло несколько пуль, одна с визгом отрикошетила и вгрызлась в ковровую дорожку у самых ног Бориса. Обнявшиеся женщины ахнули и, вскочив на ноги, попятились в глубь коридора. В ярких солнечных лучах клубилась пыль. И снова зажужжал рой пуль, всклокочивая воздух, загрохотали снаряды. Из распахнувшейся от взрыва двери ближайшего кабинета вылетели листы бумаги, полыхнуло пламя, взвихрились чёрные клочки.

Женщина с красным платком на пояснице с рыданием бросилась прочь.

С верхних этажей группами торопливо, подталкивая друг друга, спускались люди.

– Там всё горит… – оборонил кто-то из них, словно отвечая на вопросительный взгляд Бориса Жукова. – Убитых – страх сколько…

– Куда вы?..

– Подальше от огня… В противоположном конце коридора огнём вскипел воздух, ахнуло, зашипело, с треском посыпались ошмётки штукатурки, пахнуло гарью и порохом.

– Аня! – завизжал женский голос. – Анечка! Господи! На куски!.. Как же это?! На куски разорвало!

Жуков побежал к лестнице, пригибаясь и отплёвываясь от набившейся в рот пыли…

* * *

Кажется, совсем недавно он покинул первый этаж, но теперь не узнал его. На полу лежало множество трупов, всюду темнела кровь – где-то застыли лужи, где-то тянулись густые полосы от волоком протащенных тел. Из-под развороченных дверей туалетов текла зловонная жижа. Тут и там валялась скомканная одежда. В воздухе плавал густой запах гари.

– Всем вывернуть карманы!

Борис Жуков двигался в толпе пленных. Время тянулось томительно долго.

– Всё сюда! В кучу! Документы, ключи! Ты, сними куртку, теперь рубаху, раздевайся дальше!

Воздух гудел от учащённого дыхания и стонов. Ноги подкашивались от пережитого и от ожидания неведомого.

– Кто чистый, валяй в ту дверь!

При выходе из подъезда омоновцы время от времени вскидывали автоматы и били наугад:

– Против власти попёрли, суки!

В глубине этажа кого-то лупили ногами и прикладами, встряхивали и опять били.

– Что, говно собачье, повоевать захотелось? За Хасбулатовым[3] попёр, выродок?!

Борис видел, как трёх человек, одетых в камуфляж, вырвали из толпы и отогнали в сторону, под лестницу.

– Этих не выпускать!

– Куда вы их?! – запричитал женский голос.

– Назад, сволочь! Всех вас надо к стенке, коммунис тов красножопых!

Громыхнули три короткие автоматные очереди. Почти в ту же секунду откуда-то снизу донеслись выстрелы, взорвалась граната.

– Вот падлы! Опять начали! – проревел ближайший к Борису омоновец, дыша перегаром. – А ну вы все! Бегом из здания! – И махнул кому-то рукой: – Вниз! В подвал! Там наши на кого-то напоролись!

Борис услышал, как боевая группа, громко топая сапогами, быстро побежала через фойе. Чуть скосив глаза, он увидел под лестницей трёх только что расстрелянных парней.

– Не верти башкой! – Могучий удар в спину прикладом едва не сшиб его с ног.

– Всех в отделение! – приказал хмурый голос. – Там разбираться будем.

Борис заставил себя подняться…

Кого-то загоняли в автобус, кого-то направляли вверх по улице в отделение. Всюду стояли омоновцы, некоторые опирались на огромные щиты – мрачные рыцари в огромных касках и тяжёлых бронежилетах. Поигрывая дубинками и автоматами, они выбирали иногда из толпы жертву и обрушивали на неё остервенелые удары, стуча по рукам и ногам…

«Зачем нас в милицию?.. В милиции забьют до смерти… Могли бы уж тут… Зачем тянуть?» – Борис ощутил, как боль от удара в спину начала разрастаться, жгучая пена поднялась к плечам и тяжело стекла к пояснице. Тело стало неметь.

– Стоять! Всем остановиться! – прогремела внезапно команда.

– Почему? – едва слышно поинтересовался кто-то из пленных.

– Обстрел начался… Сворачивайте во двор! Живо!

– Какой обстрел?..

Упрямец тут же получил сокрушительный удар прикладом в лицо. Хрустнул хрящ, лопнула бровь, человек мешком рухнул на тротуар.

– Всем во двор! Через этот подъезд!

Борис безучастно посмотрел на упавшего, и ничто в его душе не шевельнулось. Ни кровь, ни боль больше не вызывали эмоций. Всё вдруг перестало иметь какое-либо значение. Даже сама жизнь. В душе образовалась глыба льда, чувства омертвели, осталась только мучительная тяжесть. Хотелось спать.

Едва он сделал шаг в густую тень подъезда, как получил сзади удар по голове. Борис тут же упал, увидел перед собой кованые сапоги. Кто-то схватил его за волосы и протащил дальше.

– Вставай, падла, вали во двор. Кончать будем вас…

Во дворе у стены застыло на земле несколько мёртвых тел, одетых в куртки военного образца. На бетонной стене зияли бесчисленные следы от пуль. Бориса пинком вытолкнули из подъезда, и он не нашёл в себе сил подняться. Щебёнка впилась в залитое кровью лицо.

«Теперь всё равно… Пусть так…»

ГЛАВА ВТОРАЯ. НОЯБРЬ 1994

Серое ноябрьское небо низко плыло над Кремлём, цепляясь рыхлым брюхом гигантской тучи за тусклые рубиновые звёзды на башнях. Виктор Смеляков задумчиво смотрел на кремлёвскую стену, потемневшую от бесконечных осенних дождей. Там, за красной крепостной стеной, лежал недосягаемый мир российских правителей, там они решали судьбы страны, казнили и миловали. Там, в четырнадцатом корпусе Кремля, Смелякову предстояла аудиенция у Александра Коржакова, начальника Службы безопасности президента Ельцина.

Впервые Смеляков соприкоснулся с СБП в начале года. Он возглавлял в МУРе отдел по борьбе с мошенничеством и кражами автотранспорта. В начале года у главаря захваченной бандитской группировки были обнаружены удостоверения сотрудника МУРа и Службы безопасности президента. Пришлось связаться с СБП. Проверка показала, что удостоверения фальшивые. С начальником отдела кадров СБП, Медынцевым, люди которого приезжали за удостоверениями, у Смелякова установились полуприятельские отношения – оба играли в теннис и иногда встречались на корте. Поэтому, когда Медынцев попросил Смелякова приехать в Кремль, Виктор не очень удивился. Кадровик начал издалека расспрашивать о жизни, о планах на будущее… Смеляков честно признался, что хочет уходить из МУРа: уже после ГКЧП работать на Петровке стало нестерпимо трудно, в работу активно вторгалась политика, новые веяния только осложняли обстановку, профессионалы высочайшего класса покидали МУР, прежнее руководство, принципиально отстаивавшее интересы уголовного розыска, сменилось, а с новым начальством у Смелякова отношения не складывались. И тогда Медынцев спросил: «А нет ли у тебя желания попробовать силы в СБП?» Предложение прозвучало неожиданно, и хотя ни о какой конкретной должности речь не шла, Виктор размышлял недолго. Лишь во время четвёртой встречи Медынцев сказал, что Смелякову предстояло возглавить отдел «П».

– Что это такое? – поинтересовался Виктор.

– Мы создаём два новых подразделения в нашей службе – отделы «К» и «П», то есть «Кремль» и «Правительство». Кроме функции контрразведки, на них возлагается борьба с коррупцией и прочими должностными преступлениями в администрации президента и в правительстве.

– Неужто назрела такая необходимость?

Медынцев кивнул и сказал:

– Теперь ты в общих чертах знаешь, чем предстоит заниматься. Руководство считает, что отдел «П» должен возглавить человек, прошедший милицейскую школу. Тем более что, по нашим данным, и в Белом доме, и вокруг него сейчас много ваших клиентов. А теперь пойдём – я представлю тебя Александру Васильевичу.

– Коржакову? – Виктор заметно заволновался, и это не ускользнуло от кадровика. Медынцев понял чувства Смелякова. Начальника СБП Виктор видел только по телевизору и только рядом с президентом. С такими высокопоставленными людьми ему никогда не приходилось встречаться лицом к лицу. На телеэкране Коржаков всегда выглядел надменным, хитрым, жестоким и опасным. Казалось, начальник СБП был лишён обычной человеческой теплоты. Виктору вспомнилось, как во время августовских событий 1991 года он, проезжая мимо здания СЭВ,[4] впервые увидел Коржакова, о котором тогда широкая общественность ничего ещё не знала. Александр Васильевич, глядя исподлобья, жёстко говорил о чём-то с военными, окружившими здание Верховного Совета РСФСР.

– Не робей. Он мужик что надо. – Медынцев улыбнулся. Смеляков кивнул. – Ну пойдём…

Коржаков встал из-за стола, когда Медынцев и Сме-ляков вошли в его кабинет, и пошёл им навстречу. Он был в белой рубахе, под мышкой виднелась кобура с пистолетом ПСМ. В сравнении с огромным начальником СБП пистолет выглядел невинной детской игрушкой. Медынцев представил обоих друг другу, Коржаков протянул руку для пожатия и улыбнулся. В ту же секунду все сомнения Смелякова рассеялись. «Так улыбаться могут только хорошие русские мужики», – мелькнуло в голове.

– Ну что, Виктор Андреевич, ты в общих чертах уже понимаешь, о чём речь идёт?

– Только в общих.

– Ты когда-нибудь имел дело с чиновниками правительства? – спросил Коржаков.

– Кто ж меня в правительство пустит?

– Ничего, не боги горшки обжигают. – Коржаков хитро улыбнулся.

И вот Виктору опять предстояла встреча с Коржаковым. Только теперь все документы были уже готовы, все кадровые вопросы решены. Смеляков шёл вступать в должность.

В кабинете Коржакова находился незнакомый Виктору лобастый мужчина с плотно сдвинутыми бровями.

– Михаил Иванович Барсуков, – указал Коржаков на лобастого и уточнил: – Руководитель Главного управления охраны и комендант Кремля.

Виктор мысленно присвистнул: «Ничего себе! Впрочем, тут маленьких людишек, пожалуй, и не встретишь. Фигуры только государственного масштаба. Всё-таки Кремль…»

– Ну а это Виктор Смеляков, начальник отдела «П». – После этого Коржаков поздравил Виктора и добавил, улыбаясь: – Извини, что без торжеств, но нынче нам не до церемоний. Возьмёшься за дело, сам увидишь, что творится.

Барсуков и Смеляков обменялись рукопожатиями, и комендант Кремля сказал, не меняя сурового выражения лица:

– Работа предстоит тяжёлая. Неподъёмный груз, – он покачал головой. – Погляди, что в стране творится. Чиновники вконец обнаглели, взятки берут без стеснения, открыто лоббируют интересы коммерческих структур, об интересах государства думать забыли. Твоя задача – навести порядок в аппарате правительства. Но помни, – Барсуков предупредительно поднял палец, – действовать следует осторожно. В правительстве работают не одни жулики. Есть и уважаемые люди. Нельзя, чтобы ты в каждом видел вора. Будь осторожен. С наскоку не прыгай. Прежде чем что-то предпринять, всё хорошенько взвесь. – Михаил Иванович подумал и добавил: – Лучше сначала посоветуйся. И заруби: осторожность превыше всего! Оплошностей ты допускать не имеешь права!

Неожиданно Коржаков приподнялся и глыбой навис над столом.

– А я не согласен, – резко произнёс он. – Миндальничать нельзя… Рубить надо это жульё под корень! В общем, так. Идём, я представлю тебя премьер-министру. Черномырдин сейчас как раз в кабинете у Бориса Николаевича. Хоть всё уже решено, я не могу не представить тебя Черномырдину. Всё-таки тебе у него в Белом доме предстоит работать… Ты подожди у меня в приёмной пару минут.

Смеляков вышел и сел на мягкий диван.

«Сейчас познакомлюсь с председателем правительства. Как странно… Отныне это всё будет моей работой. Эти стены, эту мебель, этих людей я буду видеть каждый день… – Внезапно в его сердце вспыхнули искры тоски. Он вспомнил Петровку. – Тут, конечно, шикарно, но в МУРе всё по-настоящему родное, там мне каждая выбо-инка на ступеньках лестницы знакома. Там проверенные товарищи, настоящие друзья. А что здесь? Чёрт его знает, как всё сложится…»

Минут через десять дверь кабинета распахнулась, появился Коржаков и кивнул на ходу. Смеляков быстро поднялся и последовал за начальником.

В приёмной президента они остановились. Виктор внимательно осмотрелся. Ничего необычного он не увидел. Это были чиновничьи апартаменты: стол секретаря, кресла для посетителей, свежие газеты. Но ещё большее разочарование Виктор испытал при появлении Черномырдина. Премьер-министр был почти на голову ниже Смелякова. Вместе с Черномырдиным находился начальник его охраны Александр Сонин, высокий, плотный, непринуждённый, с добродушным лицом и благородной сединой на висках.

– Виктор Степанович, – проговорил Коржаков. – Познакомьтесь. Это начальник отдела «П» Смеляков Виктор Андреевич.

– Тёзка? – весело спросил Черномырдин. – Рад, очень рад. Я сам просил Александра Васильевича, чтобы мне в Белый дом определили такой отдел. Здесь, в Кремле, хоть рамки металлоискателя при входе имеются. А у нас там ничего нет! Можно кому угодно входить и брать нас тёпленькими, как куропаток. В общем, давай приступай к работе. Будут какие проблемы – обращайся прямо ко мне. Всё решим… Ну вот и с моим начальником охраны познакомьтесь. – Черномырдин указал на Сонина. – Наверняка придётся не раз соприкоснуться по рабочим делам. Это, так сказать, мой Коржаков, – и премьер-министр рассмеялся, довольный таким сравнением, – и тоже Александр. Ха-ха!

Смеляков обменялся рукопожатием с Сониным, и тот дружелюбно буркнул:

– Приветствую…

Черномырдин покрутился на месте, словно хотел увидеть что-то новое в хорошо знакомом ему помещении, прогундосил что-то невнятное, ещё раз пожал Смеляко-ву руку и вышел из приёмной. Коржаков хитро улыбнулся вслед премьеру, но не произнёс ни слова.

* * *

Со своими сотрудниками Смеляков встретился в здании на Ильинке, так как в Белом доме отделу «П» пока не выделили помещений. В отделе числилось пока только четыре человека: Волошин, Игнатьев, Трошин, Никитин. Все четверо были чекистами и смотрели на Виктора изучающе. Ещё в советские времена между милиционерами и сотрудниками Комитета государственной безопасности «пробежала кошка», поэтому подозрительность по отношению друг к другу вошла, как говорится, в их кровь. Тот факт, что начальник СБП твёрдо решил поставить во главе отдела «П» сыщика, не радовал ни одного из сидевших сейчас в комнате мужчин. Двое из них пришли в СБП из контрразведки, а двое до этого служили во внешней разведке, и никто из них не считал решение Коржакова правильным. Они видели в Смелякове не просто чужака, но даже, пожалуй, потенциального врага, от которого можно было ожидать каких угодно глупостей и самодурства. Медынцев, который представлял Виктора, сказал по этому поводу, что Мюллер[5] тоже из уголовки пришел в контрразведку и стал асом своего дела.

Виктор обвёл собравшихся долгим взглядом. Ему во что бы то ни стало надо было с первой же минуты наладить отношения со своими сотрудниками, показать им, что он не враг и не дуролом с примитивной ментовской психологией.

– Я вам коротко расскажу о себе, – начал он, – чем занимался, на каких участках работал. Хотя вы наверняка всё знаете, верно?.. Я прекрасно понимаю, что вы чувствуете по отношению ко мне. Вот, мол, пришёл милиционер, сейчас начнёт тут всех строить, наводить свои порядки, ломать через колено. Сразу скажу вам, что ничего подобного не будет. Я прекрасно помню собственные чувства, когда Федорчук поставил чекистов руководить оперативной частью милиции. Я воспринял это в штыки. Так что для меня не секрет, что творится у вас в душе… Но должен вам сказать, что по прошествии времени, поработав с вашими коллегами, я очень многому у них научился и понял, что обмен опытом – полезная штука. Я благодарен по сей день Алексею Прохоровичу Бугаеву,[6] который пришёл к нам из Московского управления КГБ и которого вы наверняка знаете. Он очень много сделал для уголовного розыска и для ОБХСС… Да и самого Федор-чука нельзя воспринимать так однозначно, как его воспринимали тогда. Он, конечно, не знал специфики МВД и совершил немало ошибок, но он ведь и много полезного сделал… И мне бы не хотелось, чтобы вы воспринимали моё появление в СБП как своего рода месть милиционера за обиды, которые пришлось испытать в прошлом со стороны чекистов. Ни в коем случае!

– Да уж был похожий случай, – не удержался Игнатьев. – Приходил ваш к нам. Попытались однажды поставить милиционера над спецслужбами.

– Вы имеете в виду Бакатина? – Смеляков сразу понял, о чём речь. – Да, Бакатин успел наломать немало дров.[7] Но он вовсе не наш, он всюду был чужой, так что натерпелись от него все. Что касается меня, то я пришёл не переделывать и не ломать, а работать. Мне хотелось бы работать в профессиональном коллективе и в тесном контакте с каждым из вас. Для этого нужно присмотреться друг к другу, но вряд ли нам дадут на это время. Никакой разминки и подготовки, к сожалению, у нас не получится, за дело надо браться немедленно, поэтому присматриваться и притираться будем уже во время работы. Уверен, что многому придётся поучиться у вас, и надеюсь, что вы мне поможете в этом.

– Поможем, – серьёзно ответил Волошин.

– В прошлом мне приходилось много и очень тесно сотрудничать с чекистами. В общих чертах я представляю, как построена работа в контрразведке, прекрасно знаю, как всё происходит в МВД, отдалённо догадываюсь, как работают в СВР. Но думаю, что вы со мной согласитесь: если нам удастся создать отдел, в котором бок о бок будут работать и контрразведчики, и разведчики, и сыщики, то у нас есть все шансы создать монстра, а не просто спецслужбу. Насколько могу судить, контрразведчики – непревзойдённые мастера по сбору информации. Равных им в этом не найти. Они работают долго, кропотливо, тщательно подбирают материал. Так сложилось в результате самой специфики работы – их никто никогда особенно не подгоняет, редко ставятся конкретные сроки. Разведчики – прекрасные аналитики. Чаще всего они черпают информацию из открытых источников, затем сопоставляют её, анализируют, выдают свои заключения. Но лучше, чем опер из МВД, до настоящего времени никто не научился реализовывать материал. Крайне важно добыть информацию и проанализировать её, но она останется мёртвым грузом на нашей шее, если мы не сумеем распорядиться ею. Опер из МВД всегда знает, как ею воспользоваться: какую статью уголовного кодекса можно натянуть, так сказать, приделать ноги к делу. Вы меня понимаете?

– Разумеется.

– Вот и постараемся использовать в работе все наши лучшие стороны. Таково моё видение. Кстати, Коржаков так мне и сказал: нам в первую очередь нужна милицейская школа, потому что сейчас на самые верха вскарабкались ваши клиенты – жулики и мошенники. И я, бегло познакомившись с некоторыми документами, сразу увидел несколько известных мне фамилий. – Смеляков сделал паузу и вздохнул. – Возьмите, например, Мироши-на, дважды отсидевшего по статье 147 за мошенничество, состоит на учёте в картотеке МУРа как мошенник, но при этом он смог вовремя втереться в доверие к вице-президенту и стать его советником. Представляете его нынешний размах! И таких проходимцев в высших эшелонах власти теперь пруд пруди! Знаете Сивашова?

– Из окружения Черномырдина?

– Он самый, – кивнул Смеляков. – Это профессиональный карточный шулер. Ничем другим в жизни не занимался. И вот он сидит в секретариате правительства! Представьте только: страна в руках мошенников и карточных шулеров! Но мало знать, что они мошенники. Надо доказать их противоправную деятельность и очистить верховную власть от этих сволочей. В этом и будет состоять задача нашего отдела.

– Маловато нас для такой серьёзной работы.

– Найдём людей. Кого-то я из МВД приглашу… Кто понадёжнее. Кого-то вы порекомендуете со своей бывшей службы. Но ждать некогда, работать надо начинать уже сейчас. Так что давайте приступать засучив рукава. Если вам покажется, что я упускаю что-то из виду, то приходите ко мне и подсказывайте. Я всегда готов выслушать дельный совет.

* * *

Первый рабочий день закончился рано. Служебный автомобиль Смелякову ещё не успели выделить, и он решил прогуляться по городу пешком. О многом хотелось подумать.

Виктор не заметил, как дошёл до Калининского проспекта, который теперь все именовали не иначе как Новый Арбат. Проспект и впрямь обновился, только не в лучшую сторону. Ничто в его нынешнем облике на напоминало прежнюю широкую улицу с просторными тротуарами. За последние несколько месяцев Новый Арбат будто сузился и почернел. Проезжая часть была наполовину занята припаркованными автомобилями, а пространство, отведённое для пешеходов, плотно заставили торговыми киосками, каждый из которых изрыгал свою музыку, стараясь перекрыть по громкости музыку соседей, отчего стоял нестерпимый шум. Под ногами хлюпал грязный снег, валялись раскисшие газеты, груды пивных банок, растоптанные сигаретные пачки. Сквозь запотевшие и заляпанные грязью стёкла торговых палаток виднелись укутанные продавцы, пившие горячий чай из пластиковых стаканчиков. Почти во всех киосках горели свечи, но к некоторым тянулись провода от фонарных столбов, низко провисая над улицей.

Возле киосков толпились не только покупатели, но и какие-то тёмные личности со звериным оскалом, одним только взглядом своим пробуждавшие в нормальном человеке ощущение опасности. Несмотря на оживлённость, многоголосицу, музыку и обилие товаров – от копчёной колбасы до порнографических кассет – в каждой торговой точке, бывший Калининский проспект навевал тоску.

Виктор остановился перед универсамом «Новоарбатский». Падал мокрый снег, на Москву опустилась вечерняя тьма, но многочисленные рекламные огни хорошо освещали улицу. На витринах переливались названия иноземных, до недавнего времени неведомых товаров, в бесчисленных пунктах обмена валют подмигивали цифры, указывавшие на бесконечный рост курса доллара.

«Неужели это и есть тот город, где я столько лет жил и работал? Разве возможно, чтобы мир сделался таким неузнаваемым. Всё вокруг новое, дьявольски переменившееся. Да, дьявольски… Тут если и не хочешь, всё равно поверишь в дьявола… В дьявола перестройки… Неужели людям нужно именно это? Может ли кто-нибудь считать, что это и есть счастливое будущее?»

– Витя? – услышал он.

Рядом стояла молодая женщина в коротенькой норковой шубке и с непокрытой головой.

– Лена? – Смеляков не ожидал встретить супругу своего давнего приятеля. – Давно не видел тебя.

– Взаимно. Как Верочка? – спросила Лена про жену Виктора.

– В полном порядке. Вы бы с Борисом как-нибудь заглянули к нам, что ли. Или заняты очень?

– У меня своё дело теперь, – сообщила Лена. – Модельное агентство!

– Поздравляю… А я, знаешь, давненько пешком тут не бродил и просто в шоке нахожусь от увиденного. Здесь же муравейник настоящий! Сутолока… Вроде торгуют, а ощущение такое, будто на свалку попал или в притон…

– Не скажи, Витенька! – засмеялась она. – Тут и нормальных мест полно. Киоски – это для быдла.

Она указала глазами на вывеску «Irish House», светившуюся изящными зелёными буквами.

– Хочешь, сюда зайдём? – предложила Лена. – Угощу тебя хорошим кофе.

– Спасибо.

– Пойдём, – настаивала Лена. – У меня там встреча с одним телевизионщиком. Толковый парень. Журналист и оператор в одном лице. Может, ты слышал про него – Алексей Нагибин… Ну так идём?

– Нет.

– Ты что, стесняешься? Или тебе честь милиционера не позволяет? Кстати, ты сейчас где? Всё ещё в МУРе?

– Нет, недавно ушёл.

– И правильно! Давно пора. Я всегда Борьке говорила, что ты не для уголовного розыска создан, что тебе там тесно…

Виктор промолчал. Ему не хотелось углубляться в эту тему. День был переполнен впечатлениями, и Смелякову внезапно нестерпимо захотелось оказаться дома, в обществе жены и дочери. Он поёжился. Лена уловила нетерпение в его движениях и не стала задерживать.

– Я к вам как-нибудь приеду, – пообещала она и чмокнула его в щёку. – Передавай Верочке привет!

– Одна, что ли, приедешь? А Борис?

Лена неопределённо махнула рукой и скрылась в гудящей толпе.

«Она ещё похорошела, – подумал ей вслед Виктор. – Всегда была очаровательна, а теперь просто обворожительна… Надо же – свой бизнес. Интересно, как у них с Борисом? Разладилось, что ли? Не понял я её жеста».

С Борисом Жуковым он познакомился в 1975 году, когда только начинал службу в милиции, в Отделе по охране дипломатических представительств. Именно благодаря Борису взгляд Виктора на многие явления сделался более широким. Борис и Лена были красивой и благополучной парой. Впрочем, в последние годы всё могло измениться. С тех пор как три года назад Смеляков перевёз семью с Ленинского проспекта из коммуналки в новую квартиру на Новослободской улице, он виделся с Жуковыми только один раз, когда у Смеляковых собралось на новоселье такое множество гостей, что негде было разместиться.

«У каждого своя жизнь. Раньше мне казалось, что всё будет длиться вечно. Ну, конечно, не вечно, но до конца жизни. И что друзья не исчезнут. А вот оглядываюсь и вижу, что люди отпадают друг от друга, как осенние листья от дерева. Не ссорятся, не враждуют, а просто отпадают, исчезают, растворяются в житейском море…»

* * *

Ельцин постучал вилкой по хрустальному бокалу и с раздражением бросил её на стол. Сидевшие напротив Барсуков и Коржаков молчали. С самого начала встречи с главой государства они чувствовали наэлектризованность атмосферы.

– Борис Николаевич… – произнёс после долгой паузы Барсуков, но президент прервал его нетерпеливым жестом.

– Этот бардак начинает мне надоедать, – напористо заговорил Ельцин. – Я хочу понять, что в конце концов происходит. Что, понимаешь, за чехарда? Мы что, в бирюльки какие-то играем, что ли? Объясните мне, наконец, почему какой-то Гусинский ведёт себя так, словно он в Москве царь и бог. Для него перекрывают движение, как для президента! У него, быть может, вся московская милиция на службе? Сколько раз случалось, что Таня и Наина не могли проехать из-за этого Гусинского! Их не пускают, а он запросто разъезжает, когда и куда ему надо. Моя дочь! Моя жена! Они не могут проехать из-за этого, понимаешь, фрукта! Кто он вообще такой? Банкир или кто?

– Крупный банкир, – уточнил Коржаков.

– Крупный или не крупный, – громко возразил Ельцин, – но всё-таки он всего лишь банкир, а не глава правительства. Что это за барство такое? Движение, видишь ли, для его удобства перекрывают! Чёрт знает что! Никакого порядка! Вы мне, Александр Васильевич, – президент метнул злой взгляд на Коржакова, – скажите: разве не можете на банкира управу найти? А это его НТВ вообще распоясалось, понимаешь, грязью меня вымазали так, что отмыться сил никаких не хватит. Это уже не свобода слова, а просто унитаз, куда ходит каждый, у кого язык хорошо подвешен! Забывается Гусинский… Разберитесь с ним!

Коржаков прищурился.

– Как разобраться? У нас ничего нет против него. На законном основании мы не можем подкопаться к НТВ. Если что-то искать, то надо вгрызаться глубоко, в самые истоки приватизации – там всё на крови, куда ни ткни. Но если туда сунуться и дёрнуть хотя бы за одну ниточку, то повалится вся нынешняя система власти и всё вообще в стране. И тогда, Борис Николаевич, вас обвинят в том, что вы уничтожаете демократию и рыночную экономику…

– Вы что, Александр Васильевич, пугаете меня?

– Нет, Борис Николаевич. Просто говорю, что Гусинского нужно брать на чём-то свежем. А у нас против него ничего нет… Пока ничего нет.

– Ничего нет… – Ельцин недовольно дёрнул губами и нахмурился. – Неважно. Зацепитесь за что-нибудь, это ваша работа. – Он дотянулся до столового ножа, повертел его в руке, затем поочерёдно указал его сверкающим кончиком на своих собеседников. – Да, это ваша работа. Сядьте Гусинскому на шею, не давайте ему прохода. Создайте ему такую атмосферу, чтобы у него земля под ногами горела. Отыщите что-нибудь!

Коржаков кивнул, лицо его ничего не выражало.

– Хорошо, Борис Николаевич. Мы подумаем.

– Подумайте. И думайте быстрее, а то распустились все вокруг…

Барсуков и Коржаков вышли от президента в подавленном настроении.

– Вот, значит, как дело обстоит, – хмыкнул Коржаков после долгого молчания. – Жена и дочка выражают недовольство, Гусинский мешает им кататься на авто… Кхм, кхм… – Коржаков прочистил горло. – Это Березовский постарался.

– В каком смысле? – не понял Барсуков.

– Березовский копает под Гусинского, торопится вытеснить его. У него ловко получается нашёптывать Татьяне. Через дочку президента он всё, что угодно, донесёт до Бориса Николаевича. Березовский на Таню оказывает колоссальное влияние, и она ему полностью доверяет, что бы он ни сказал. Он будто околдовал её.

– А что мы можем поделать?

– Михаил Иванович, мы с тобой люди государственные, подневольные, а потому выполняем приказы, даже если они не нравятся нам. Надо было Белый дом штурмовать – мы штурмовали. А сказали бы мне тогда, в начале заварухи, подать в отставку – я бы тотчас выполнил приказ. Я колебаться не привык. Солдаты и генералы обязаны подчиняться, для того они присягу давали.

– Мне многое не нравится, не только отдельные приказы…

При выходе из дома они молча надели пальто. Барсуков обернулся, устремив взгляд в ту сторону, откуда они только что пришли, и задумчиво произнёс:

– Да…

У выхода ждала чёрная машина. В жёлтом свете фонарей на её крыше блестели застывшие дождевые капли.

– Да… – удручённо повторил Барсуков и сел в машину.

Коржаков устроился возле него и сказал:

– Так работать нельзя, такое ощущение, что у меня связаны руки. И ещё меня не покидает чувство, что шеф иногда просто насмехается над нами.

Барсуков внимательно посмотрел на собеседника и кивнул:

– Он боится. И чем дальше, тем он боится сильнее. Народ уже давно не поддерживает его, не хочет его. На род устал. Сначала одни танки, затем другие, потом сумасшедший рост цен, а впереди никакого просвета. Люди обессилели от разрухи и беспорядков. А Гусинский ловко пользуется этой ситуацией. С помощью своего НТВ он может любую идею протащить в общество, в какой угодно цвет выкрасит своего врага. Да, телевидение превратилось в силищу непобедимую. У кого телевидение – у того власть над умами. И как это ему пришла мысль создать свой телевизионный канал?

– Советники у него очень хорошие, – ответил Коржаков.

– Но что будем делать? Гусинскому надо дать понять, что не он всё-таки в стране хозяин.

– Попробуем припугнуть его, – сказал Коржаков. – А как ещё быть? Придумаем что-нибудь не очень хитрое. Заодно посмотрим, кого из силовиков он держит на поводке, кто под его дудку танцует…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. 1–15 ДЕКАБРЯ 1994

Григорий Модестович Машковский любил поигрывать тростью, поглаживая костяной набалдашник в виде головы льва, любил постукивать тростью о пол, легонько отбивая ритм какой-нибудь навязавшейся песенки. Но сегодня Григорий Модестович, этот крупный шестидесятилетний мужчина с властным взглядом и богатой седой шевелюрой, не мурлыкал под нос никакой мелодии, а его пухлые пальцы барабанили по костяной голове льва не весело, а угрожающе. Глаза Машковского неотрывно смотрели на стол, на краю которого лежали два тонких шприца и резиновый жгут.

Дверь в комнату отворилась, и на пороге появился Степан, «тридцатилетний оболтус», как называл своего сына Григорий Модестович. Увидев шприцы, Степан остановился, затаив дыхание.

Машковский даже не повернул головы в сторону сына.

– Вот это дерьмо, – глухо проговорил Григорий Модестович, – Николай нашёл в туалете на первом этаже. Будь добр, объяснись.

– Пап, это не моё… Я даже не знал, что кто-то…

– Покажи руки! – Слова прозвучали хлёстко, повелительно, угрожающе.

– Я же говорю, что не моё. Я этим не занимаюсь.

– Покажи! – повторил отец и медленно поднял глаза на сына.

– Пап, да что ты, в самом деле! Что за чушь.

– Вот это, – старший Машковский вдруг с внезапной яростью ткнул набалдашником трости в шприцы, – это не чушь, идиот! Это – топор над твоей головой. Подойди, я сказал тебе, покажи руки.

Степан с раздосадованным видом закатал рукава и с опаской приблизился к отцу.

– Если когда-нибудь увижу у тебя следы уколов – застрелю, собственной рукой! – холодно сказал Григорий Модестович. – Ты понял меня? Теперь скажи, кто из твоих практикует это говно.

– Не знаю. Может… нет, пожалуй, не знаю. Кто угодно может быть, сейчас многие балуются…

– Балуются! – мрачно передразнил Машковский. – О своих знакомых нужно знать всё! А ты – «кто угодно может быть»… Эти, с которыми ты вчера тут развлекался, – чтоб больше сюда ни ногой! И вообще никого из «своих» сюда больше не приводи. Не пущу. А если по делу кого притащишь, так запомни, что охрана будет обыскивать твоих дружков.

– Пап, ты что? – Степан изобразил негодование на лице.

Старший Машковский ткнул тростью сына в грудь, и тот вздрогнул от боли.

– Я тебя предупредил, Стёпа. Если у кого-то из «твоих» найдут шприц или вообще наркоту, пусть траву или таблетки какие, я лично сдам этих людей ментам. Так и знай. И ты будешь выпутываться сам. Я пальцем не пошевельну, чтобы помочь тебе. Пора бы уже головой начать думать, а не только крутить ею в сторону девок…

– Пап, ты со мной как с пацаном говоришь.

– А ты и есть пацан! Сопляк!

– Я, между прочим, давно не школьник. Я директор торговой фирмы.

– Ты с кем разговариваешь, Стёпа? Ноль ты без палочки, а не директор! Ты перед своими приятелями и потаскушками малолетними можешь хвост распушать, а мне не надо рассказывать детские сказки. Ишь, директор выискался… Шмакодявка! Я тебя раздавлю, как клопа, если ты передо мной будешь губы раздувать. И не посмотрю, что ты плоть от плоти моей! Запомнил мои слова?

– Да, папа, – ответил Степан, едва слышно.

– А теперь уйди.

Сын неуверенно помялся, будто не решаясь спросить о чём-то очень нужном, но промолчал и вышел, осторожно закрыв за собой дверь.

Машковский поднялся из-за стола и подошёл к огромному окну. Снаружи стояли заснеженные ели, густо росшие на участке вокруг дома. Григорий Модестович почти не жил в городе, Москва утомляла его суетой. В столицу он выбирался только для деловых встреч.

– Как здесь хорошо, – прошептал он, обводя неторопливым взглядом пышные еловые ветви. – Какой покой!

Опираясь на трость, он медленно двинулся в сторону камина, где потрескивали охваченные огнём поленья.

– Николай! – Машковский остановился, уставившись на пламя.

За его спиной бесшумно появился секретарь.

– Уничтожь это, – Машковский указал глазами на шприцы. – Да не сейчас, после… Ты что, курил? Табаком пахнет.

– Курил, Григорий Модестович, что-то захотелось. Два года ни-ни, а сегодня вдруг снова соблазнился.

– Брось. Неумно это. – И с внезапным раздражением добавил: – Не бросишь курить – урежу зарплату. Понял?

– Понял.

– Молодец. Мне бы такого сына понятливого… Ты в Белом доме был сегодня?

– Да, Григорий Модестович, был. Сказали, что бумаги ещё не готовы.

– Не готовы… – Он устало опустился на стул и несколько раз стукнул тростью о пол. – Ладно, я подожду. Ну а что там вообще?

– Народ поджал хвосты, – доложил Николай. – В Белом доме ведь теперь СБП обосновалась.

– Служба безопасности президента? Сам Коржаков?

– Нет, отдел «П», начальником поставлен какой-то Смеляков.

– Надо узнать, кто такой, откуда пришёл, что собой представляет… СБП, говоришь? Наверное, чинуши разом обделались? Что ж, понимаю их. Зато воровать станут умнее, пусть и меньше… Ты всё-таки соедини меня с Петли-ным. Перемолвлюсь с ним парой слов.

– Сейчас свяжусь с ним…

* * *

Утро 2 декабря началось для владельца Мост-банка с неприятностей. Уже на выезде из своего загородного дома Владимир Гусинский заметил, что следом за ним по Рублёво-Успенскому шоссе двинулись две незнакомые машины «вольво». Одна из них легко вклинилась между бронированным «мерседесом» Гусинского и сопровождавшим его джипом охраны.

– Это наши, Толя? – обратился Гусинский к сидевшему рядом с водителем начальнику охраны.

– Чужие, – ответил тот, внимательно глядя через окно на «вольво».

– Так пусть отстанут! Чего они прилипли к нам? Толя, ты слышишь меня? – Гусинский беспокойно оглядывался на двигавшуюся вплотную к ним «вольво». – А если это хвост? Или ещё хуже?

– Владимир Александрович, сейчас оторвёмся, – попытался успокоить Толя. – Не бойтесь.

– Как это «не бойтесь»? У меня нервы ни к чёрту! Меня малейшая мелочь выводит из себя! Где наш джип?

– Сзади едет, позади этой чёртовой «вольвочки», я его вижу… Сейчас свяжусь с ними.

Охранник нажал кнопку переговорного устройства:

– Мужики, вы что, спите там, что ли? Что за дела? Почему отстаёте?

– Толя, мы не можем к вам подобраться. Сигналим, но «вольво» к вам крепко прилила. И за нами ещё одна увязалась, внаглую прилепились. Не пойму, чего им надо. Поднажмите чуток, мы попытаемся обогнать их…

Гусинский напряжённо вслушивался в переговоры охраны.

«Кто это? Чего им надо? А если начнут стрелять? Мало ли что машина бронированная, всякое может быть. В стране каждый день убивают банкиров прямо на улице! Никакой жизни! Или они хотят похитить меня? Тогда ведь может быть и впереди засада! Господи, что происходит! Скорее въехать в город! Скорее к людям!»

В считанные минуты он успел убедить себя, что на него устроена охота, и от этой мысли, завладевшей всем его существом, банкира начало трясти. По лицу побежали струйки пота.

Он увидел, как охранник приготовил пистолет.

– Чёрт знает что! – вырвалось у Гусинского, и он постучал кулаком по плечу водителя. – Жми! Давай в офис, быстро. Это просто бред какой-то!

«Мерседес» Владимира Гусинского на огромной скорости влетел в Москву, но «вольво» не отставала, уверенно повторяя все манёвры «мерседеса», держась в каких-нибудь полутора метрах от него, словно приклеенная. Толя прижал к уху мобильный телефон и отдавал кому-то распоряжения негромким голосом.

– Кто же это? – прошептал банкир, глядя в заднее стекло.

– На Кутузовский выскочим, там просторнее! – крикнул водитель, напряжённо глядя на дорогу сквозь бешено работавшие «дворники», с трудом справлявшиеся с налипавшей на лобовом стекле грязью.

– И что?

– Тогда наши смогут подобраться к этим козлам сбо-к у, – пояснил водитель.

– Владимир Александрович, – охранник повернулся к Гусинскому и уверенно улыбнулся. – Ребята вызвали банковский броневичок. Сейчас надёжная бригада выручит нас.

Через несколько минут машины выехали на Кутузовский проспект, затянутый клубившейся над автострадой бурой мокрой пылью.

Внезапно, громко сигналя, справа вырулил банковский бронированный автомобиль для перевозки денег. Лихо объехав мчавшуюся процессию, броневик пристроился слева от первой «вольво». Из открытого окошка высунулась чья-то рука с пистолетом и сделала знак водителю «вольво», – мол, хватит дурить, убирайтесь.

– Вы что, пальбу хотите устроить? – выдохнул Гусинский.

– Если придётся, Владимир Александрович, – усмехнулся охранник.

– С ума все посходили! – Банкир побледнел.

В ту же секунду у «вольво» опустилось окно задней дверцы, и находившийся на заднем сиденье человек поднял на уровень лица спецназовский автомат с таким расчётом, чтобы его увидели люди в броневике.

– Отваливайте! – крикнул он, но его голос растаял в шуме двигателей и колёс.

В ответ на это открылась боковая дверь броневика, и оттуда показались несколько фигур в камуфляже, все с автоматами. Машины продолжали мчаться на прежней скорости, пронзительно гудя и моргая фарами, пугая всех и заставляя уступать дорогу.

– Что там у них происходит? – Гусинский вертелся на месте, пытаясь разглядеть, что делалось сзади. – Толя, они, кажется, автоматы приготовили!

– Точно…

Прошло ещё несколько мгновений, и из окна «вольво» высунулся кончик гранотомёта «муха» и чья-то рука.

– Что они показывают нашим? – выдавил из себя банкир, чувствуя, как у него похолодели ноги. – Это что такое торчит? Что там в этой «вольво»?

– Гранатомёт, – упавшим голосом откликнулся водитель, поглядывая в боковое зеркальце. – Мать их, у них гранатомёт… И ещё что-то показывают… Наши-то отваливают…

Банковский броневик резко сбавил скорость и отстал, сразу затерявшись в автомобильном потоке.

– Что стряслось, парни? Вы чего?.. – Начальник охраны встревоженно затараторил по радиостанции. – Что у них? Ксивы? Так они менты? СБП?..

Банкир жадно вглядывался в затылок охранника.

– Что там, Толя? Что они говорят?

– Владимир Александрович, – повернулся к нему Анатолий, – там то ли гэбэшники, то ли эсбэпэшники! Я толком не разобрался…

– При чём тут СБП?! – Гусинский сорвал с носа очки и принялся зачем-то шарить по карманам. Его мозг судорожно работал, но никак не мог сфокусироваться на происходящем. – Чего им от нас надо?

– Не знаю. – Охранник совсем растерялся.

Банкир обхватил голову руками и зажмурился.

– Да никакие это не менты! – воскликнул он вдруг. – Мало ли сейчас липовых документов. У тебя вон тоже ксива ментовская есть, но ты же не мент! Бандиты это! Не посмеют люди Коржакова на меня наезжать! Я для Ельцина столько сделал!.. Да если б не я… Нет, это не гэбэшники, кишка у них тонка наезжать на меня!

Гусинский торопливо достал свой мобильный телефон и дрожащими пальцами набрал номер.

– В РУОП? – догадался охранник.

– Да, хочу с Рушайло переговорить… Только бы он у себя был… Алло! Володя, тут у меня что-то страшное происходит! Помогай! Меня кто-то преследует! Две неизвестные машины!.. Не волноваться? Как же не волноваться, когда они нагло прилипли к нам… Они вооружены до зубов! Я же не знаю, кто это… А если бандюки?.. Похоже, хотят убивать! Гранатомётами угрожают! Идут прямо на хвосте у меня! Сделай что-нибудь! Скорее! Я уже к мэрии подъезжаю… Как же не беспокоиться?! Я воевать не умею, я не бандит какой-нибудь!.. Хорошо, надеюсь, что скоро твои люди будут на месте… – Гусинский выключил телефон, но не убрал его, а зажал в руке, словно чувствовал себя так надёжнее, словно держал за руку Рушайло.

– Ну что? – спросил с надеждой охранник.

– Обещал людей выслать, разобраться… А если с нами разберутся раньше, чем менты приедут? Вот же дерьмо! Надо ж так вляпаться!..

Автомобили въехали на стоянку перед зданием мэрии, и «мерседес» лихо затормозил. Банкир выпрыгнул почти на ходу и с удивительной прытью побежал к стеклянным дверям, поднимая брызги из грязных луж.

Из обеих «вольво» стремительно выбежали люди в чёрных одеждах, держа автоматы наперевес и окружили «мерседес» и джип сопровождения.

– Служба безопасности президента! – закричали они. – Всем выйти! Приготовить документы!

Поднявшись к себе в кабинет, Гусинский прежде всего бросился к окну. Сверху было видно, как его охранники распластались в мокром снегу.

– Кто ж на меня так наехал? – пробормотал банкир. – Кому это надо? Ну где же Рушайло?

Через несколько минут он увидел две милицейские машины с сиренами. Из них высыпали облачённые в камуфляж и бронежилеты милиционеры с автоматами. Но, к удивлению банкира, приехавшие не бросились в бой, а мирно переговорили с неизвестными людьми в чёрных одеждах, спросили их документы, покивали и спокойно уехали.

– И это всё? – возмутился банкир. – Значит, можно меня вот так, среди бела дня, брать голыми руками? Прямо в центре Москвы?

Он припал к стеклу, и оно быстро запотело, мешая ему наблюдать за разворачивавшимися внизу событиями.

– Кого позвать? Кто выручит? Кто защитит от произвола? – бормотал он. – Сволочи! Менты бестолковые…

Банкир порывисто повернулся и двинулся к столу. Нависнув над телефонным аппаратом, он яростно потыкал пальцем в кнопки, набирая номер.

– Алло! Женя, ты? Женя, выручай! За мной бандюки какие-то увязались, приехали менты по моему вызову, ничего с ними не сделали, умотали. Надежда только на тебя! Они оружием угрожают! Всех моих людей мордой в снег уложили! Чёрт знает что происходит! Беспредел! И ведь прямо перед зданием СЭВ, ну да, прямо на площадке возле мэрии… Вышли кого-нибудь срочно!

Человека на противоположном конце провода звали Евгений Савостьянов. Он был начальником управления ФСК[8] по Москве и Московской области. С изумлением вслушиваясь в бурную речь, лившуюся из телефонной трубки, Савостьянов пытался понять, что случилось.

– Владимир Александрович, – сказал он наконец. – Я не очень понимаю. Какие бандюки? Откуда вы звоните?

– Я из мэрии, твою мать! Из моего кабинета! Сделай же что-нибудь! Там внизу чёрт знает что! Меня чуть не убили!

Савостьянов помолчал, размышляя.

– Там что, стрельба?

– Нет, но вот-вот начнётся! И тогда уж крови прольётся – мало не покажется! – В голосе банкира слышались истеричные нотки.

– Не паникуйте! Почему же милиция не вмешалась?

– Да струсили они! Хвосты поджали, сукины дети! Ты же их знаешь, на ментов разве можно положиться? Нельзя! Женя, выручай! Отправь сюда ребят, иначе моих просто перестреляют!

– Ладно, сейчас вышлю группу…

Савостьянов опустил трубку на рычаг и нахмурился.

«Бандиты перед мэрией? Нападение на Гусинского? Вот так, нагло? Не может быть! Да и зачем? Если бы ограбление или, скажем, похитить хотели, то уж не стали бы тянуть резину… Ничего не понимаю. Он же ничего внятно сказать сейчас не может, трясётся от страха. Что там происходит-то?»

Пока Савостьянов, поглаживая коротенькую бородку, размышлял, как ему поступить, сотрудники СБП успели извлечь из джипа несколько пистолетов и помповых ружей, но вытащить наружу водителя «мерседеса» им не удалось.

– Выходи! – кричали они водителю.

– А пососать не хотите? – отвечал тот затравленно.

– Кончай бузить!

– Да пошли бы вы все!

– Ладно, – сплюнул один из офицеров. – Надоела мне эта свинячья возня.

Он с силой ударил прикладом автомата по лобовому стеклу. Водитель сжался, но дверь не открыл. Тогда офицер недобро улыбнулся водителю и решительно пошёл прочь. Через минуту он возвратился и показал водителю гранату. Многозначительно постучав ею по лобовому стеклу, он крикнул:

– Слышь, придурок, можешь не вылезать из своего тарантаса. Сиди, наслаждайся.

Он выдернул из гранаты чеку, положил её на крышу машины и быстро отбежал.

В следующую секунду водитель «мерседеса» распахнул дверь и стремглав вылетел наружу. Поскользнувшись в груде мокрого снега, он упал и тут же получил увесистый удар автоматным прикладом между лопаток.

– Нет! Нет! Уходите все! – кричал он, пытаясь отползти подальше. – Она сейчас взорвётся!

Тяжёлый башмак грубо прижал его голову к асфальту.

– Лежи, сука!

– Она взорвётся!

Кто-то сунул ему под нос гранату:

– Не трясись, говнюк, а то штаны испачкаешь. Граната не взорвётся, она без запала. Классно мы над тобой пошутили?

Водитель закрыл глаза и мелко затрясся, плача.

В следующее мгновение засвистели тормоза автомобилей, из подъехавших машин выпрыгнули вооружённые люди, некоторые из них – в чёрных масках. Раздались громкие голоса: «Не двигаться!», тут же прозвучала автоматная очередь. Собравшиеся зеваки бросились врассыпную, кто-то поскользнулся и растянулся на скользких гранитных ступеньках.

– Всем лежать! – кричали приехавшие. – Здесь «Альфа»!

Гусинский напряжённо смотрел сквозь замутневшее стекло на происходившее внизу. После первых же выстрелов преследовавшие его люди спрятались за машины и приготовились к бою. «Альфа» стремительно двигалась вперёд, раздалось ещё несколько коротких автоматных очередей, пули ударились в борт автомобиля.

– Что за хрень! – выпалил кто-то из сотрудников СБП. – Тут же полно людей!

– Вот! Началось! – выкрикнул нервно Гусинский. – Ну разве нельзя было вовремя остановить их?! Сейчас же начнётся бойня!

Внизу всё смешалось. Задержанные люди Гусинского попытались было подняться, но просвистевшие пули заставили их вновь распластаться. Альфовцы быстро подобрались к ближайшим сотрудникам СБП и, оглушив рукояткой пистолета одного из них, скрутили его.

– Эй! Образцов! Димка! Ты что?! – закричал во всю глотку другой офицер СБП и выпрямился, размахивая над головой автоматом.

Кто-то из альфовцев остановился и оторопело уставился на кричавшего.

– Серёга, ты, что ли?

– Я… Какого хрена вы стреляете, мать твою!

– Ребята! – рявкнул альфовец. – Отставить! Тут свои! Не стрелять!

– Чего вы накинулись на нас?

– Савостьянов распорядился!

– Сукин сын! Ещё бы минута, и мы друг друга в сито превратили бы…

– Нам сказали, что здесь бандиты.

– Бандиты! Вот они, бандиты, под ногами у нас, – надсадно отозвался кто-то из группы СБП. – Мы тут торчим уже больше часа, как последние идиоты… Оружие не зарегистрированное нашли, фальшивые удостоверения сотрудников милиции, незарегистрированные радиостанции, сканирующие устройства… Одним словом, тут полный набор… Этих мордоворотов можно прямым ходом в камеру… Но никто за ними не едет. Милиция словно попряталась. Похоже, они все на крючке у Гусинского… Ну ничего, разберёмся…

* * *

Смеляков остановился перед дверью своего кабинета. В щели под дверью виднелся белый конверт.

«Ещё один», – ухмыльнулся Виктор и открыл дверь.

– Здравствуйте, Виктор Андреевич, – сидевшая за столом худенькая секретарша улыбнулась Смелякову.

– Здравствуйте, Таня. Нам почта поступила, а вы и не заметили, – сказал Виктор.

– Ой, не видела. Тихонько подсунули.

Нагнувшись, Виктор подобрал конверт и осмотрел его.

На тщательно заклеенном конверте не было никакой надписи, но Смеляков твёрдо знал, что послание адресовалось ему.

Смеляков прошёл в свой кабинет.

– Таня, сделайте мне чаю…

Он сел за стол и вскрыл конверт. Быстро пробежав глазами по письму, он поцокал языком и вздохнул.

– Любопытно…

Едва отдел обустроился в Белом доме, почти сразу, как по мановению волшебной палочки, отовсюду посыпались анонимки. Вот и сегодня кто-то подсунул очередную бумажку. Анонимка – не документ, но нередко она содержит полезную информацию.

Смеляков остановился перед своим столом и услышал голос секретарши из переговорного устройства:

– Виктор Андреевич, к вам Трошин.

– Хорошо.

Дверь беззвучно отворилась, и Смеляков увидел молодого человека с бодрой улыбкой на лице. Сергей Тро-шин пришёл в СБП из Службы внешней разведки. Год назад он вернулся из пятилетней командировки во Францию. Эта была его первая долгосрочная поездка, и Тро-шин сумел в полном объёме проявить свои профессиональные качества. О разведке с ним завели речь, когда он учился на последнем курсе МВТУ им. Баумана. Сергей согласился, поэтому за одной учёбой сразу последовала другая, затем два года кабинетной работы, парочка двухнедельных командировок в Бельгию и Швейцарию, а затем пять лет в Париже. Он легко сходился с людьми, быстро обрастал связями, любил вникнуть в суть поручаемых ему вопросов.

Смеляков сел за стол. Трошин устроился напротив и начал докладывать. Речь шла о полученной на прошлой неделе информации о том, что кто-то из аппарата правительства пролоббировал квоту на нефть одной малоизвестной фирме, причём деньги, причитавшиеся государству от этой сделки, в казну не попали. Кто лоббировал и с какой целью, источник информации не знал. Указал только фирму – АО «Проминформкооперация». Трошин уточнил:

– Президентом «Проминформкооперации» является некий Родионов. Он не раз бывал в Белом доме. Пропуск ему заказывали из секретариата премьер-министра.

– Любопытно.

– Как известно, руководитель секретариата – Геннадий Петлин. Пропуск заказывала его личный секретарь, скорее всего, по указанию самого Петлина. Но это надо проверить.

– Что ещё? – спросил Смеляков.

– Мы выяснили, что «Проминформкооперация» – фирма очень маленькая и никогда прежде нефтью не занималась.

– Не занималась нефтью? А получила право на экспорт… сколько там было?

– Два с половиной миллиона тонн нефти.

– Это серьёзно. Это солидная часть российского экспорта нефти.

– Официально дело выглядело так, – начал рассказывать Трошин. – В мае этого года президент «Промин-формкооперации» Родионов обратился с письмом к премьер-министру с просьбой дать ему право на реализацию двух с половиной миллионов тонн нефти и полностью освободить от уплаты налогов. Почти сразу, в том же месяце, Комиссия по оперативным вопросам правительства постановила: поддержать просьбу и освободить фирму от уплаты таможенных пошлин, так как нефть выделяется для государственных нужд.

Трошин многозначительно замолчал.

Смеляков долго смотрел перед собой, затем проговорил:

– Значит, всё решилось в считанные дни. Никаких проволочек. И это здесь, в Белом-то доме, где размах бюрократии не поддаётся никакому описанию, а они такое дело провернули на раз… Выходит, эта сделка была кому-то очень выгода… А что у нас по Родионову?

– Родионов Александр Петрович, генерал-майор Советской армии. В 1989–1992 годах возглавлял Московский радиотехнический НИИ. Параллельно с этим принимал участие в создании коммерческого банка. На счёт этого банка он перечислил крупную сумму денег, предназначенную для осуществления научно-исследовательских проектов. В результате оборонные разработки были сорваны, а Родионов получил с этой операции кругленькую сумму. Хотя специальная комиссия Минобороны вскрыла финансовые злоупотребления, никакого наказания Родионов не понёс.

– А в прокуратуру дела ушли? – спросил Смеляков.

– Да. Военная прокуратура провела проверку, но в возбуждении уголовного дела отказала.

– Естественно. Пока им не прикажут, они палец о палец не стукнут.

– Это ещё не всё.

– Излагай дальше.

– В материалах проверки обнаружено письмо на имя замминистра обороны Кобеца. В нём Родионов просил оказать ему содействие в поставках вооружения и боевой техники за рубеж. Прилагающийся список «искомого» просто огромен. По оперативной информации, это оружие Родионов намеревался переправить в Ливию. В начале 90-х он тайно встречался с ливийскими представителями. Помимо этого, в деле есть документы, где подробно излагаются механизмы прокачки шести миллиардов долларов США через один из коммерческих банков. 300 миллионов «зелёных» должны были достаться непосредственно лидерам Революционной ливийской джамахирии – Каддафи и Джеллуду.

Смеляков поднялся из-за стола и, сунув руки в карманы брюк, сделал несколько шагов по кабинету. Остановившись за спиной Трошина, он сказал:

– Это приобретает уже совершенно другой запах. Я могу, конечно, допустить, что Петлин не знает всех тонкостей столь богатой биографии господина Родионова, всё-таки правая рука премьер-министра не так любопытен, как мы, но выделение квоты на нефть прошло. Что ж, будем работать дальше… – Он горько ухмыльнулся и добавил: – Ну вообще, размах у них!

– Вот список фирм… Это пока предварительно. Фирмы, связанные с нефтяным бизнесом, которые особенно часто «ныряли» в Белый дом.

Смеляков взглянул на список:

– Так, так… «Балкан-Трейд». Смотри-ка, эти ребята в Белый дом, как на работу… Вот трудяги-то… Так… Хорошо… Разберёмся, со всеми разберёмся…

* * *

На заснеженной улице лежали груды мусора. Грязная газета, подгоняемая студёным дыханием зимнего ветра, лениво проползла вдоль тротуара несколько метров и зацепилась за ногу Сергея Трошина. Он не обратил внимания на истерзанный множеством башмаков лист бумаги и продолжал стоять, высматривая на витрине табачного киоска нужные ему сигареты.

– Дайте «Кент», – он просунул деньги в приоткрытое окошко. – Спасибо.

Сергей достал сигарету из пачки и попытался закурить, но ветер задул пламя зажигалки. Трошин повернулся к ветру спиной и увидел перед собой молоденькую девчушку в коротенькой шубке.

– Эй, сигареткой не угостишь? – поинтересовалась она.

Трошин оглядел её. Волосы растрёпаны ветром. На стройных ногах – тонкие ажурные чулки. Очень хорошенькая. Только вокруг красивых глаз лежали тёмные круги усталости и безнадёжности – печать времени. Тро-шин протянул девушке сигареты.

– Тебя как звать?

– Лариса.

– Здоровье не загубишь, Лариса?

– Никотин – не самое страшное в жизни. – Лариса ловко прикрыла ладошками пламя зажигалки и жадно затянулась.

– Да я не про сигареты. – Трошин указал рукой на её почти голые ноги. – Окочуришься ты в такой одёжке, отморозишь много полезного. Не по сезону чулочки, работяга.

– Зато клиент лучше идёт. Сам-то не хочешь погреться со мной? У меня квартирка вот тут, за углом.

– Спасибо. Но меня греет только жена.

– Жаль. Ты видный. Приятный.

– Тебе сколько лет-то?

– А тебе на что? В моём деле годы – не главное. Я такое могу, чего тебе и не снилось.

– Тебе это нравится?

– «Нравится – не нравится, соси, моя красавица»… —

Она отвернулась. – Деньги получаю, а остальное мне по барабану. Всё труха, как говаривал Спиноза.

– Так ты философ?

Лариса выпустила сигаретный дым через ноздри и втянула голову в поднятый воротник.

– Философом я стану, когда свободным временем обзаведусь, а обзаведусь, когда деньжат вдоволь будет, – хмыкнула она.

– Вдоволь это сколько?

– Столько, чтобы жить по-человечески, трахаться только по желанию, а не по обязаловке. – Она поморщилась, словно прожевала лимон. – Что ты глупости спрашиваешь? Деньги – это удобно. Будь у меня бабки, разве я сейчас торчала бы в этих чулках на морозе? – Лариса с вызовом посмотрела Трошину в глаза. – Вот ты вроде нормальный мужик, а не идёшь со мной. Тебе трудно, что ли?

– Меняй профессию, иначе копыта отбросишь.

– Не учи, – поёживаясь, она отступила на пару шагов. – Думаешь, мало у меня учителей было? Во нажралась поучениями. – Девушка выразительно провела пальцем по горлу. – Слушай, а может, так просто деньжат подкинешь?

– Просто так – это подачка. Тебя подачка не спасёт.

– Да у меня каждый клиент – подачка. До зарезу нужна стабильная работа. И вообще…

Она обречённо махнула рукой и пошла прочь, притопывая ножками.

– Эй! Погоди!

Лариса остановилась, обернулась; на лице было написано ожидание:

– Чего?

– А если я помогу тебе пристроиться на нормальную работу?

– Чего-чего?

– Ты что делать умеешь?

– Трахаться…

– А ещё?

– Да пошёл ты…

Он пожал плечами и направился к своему подъезду.

Сказав Ларисе, что его греет жена, Трошин слукавил. Он не был женат. Женечка Веселова частенько задерживалась у него дома на день-другой, а однажды случилось, что прожила с ним целую неделю. Но она никак не соглашалась стать женой Трошина. Впрочем, однажды Женя на своём дне рождения, представляя его какому-то пожилому мужчине, сказала: «Это мой муж». Сердце Трошина радостно забилось.

– Значит, – с надеждой спросил он у неё, – ты наконец-то решилась?

– Нет, Серёженька. Просто для этого старого обормота я хочу быть мужней женой.

– А он кто?

– Профессор и ужасно занудный приставала…

Вспомнив эту сцену, Сергей горько вздохнул. С каждым днём он всё острее чувствовал боль разлуки с любимой женщиной.

«Милая моя Женечка…»

На ходу развязывая галстук, Сергей зашёл на кухню и воткнул в розетку чёрный шнур электрического чайника. Из кармана пиджака вынул конверт и достал из него фотографии. По большей части на них была изображена Женя. Тро-шин горько вздохнул и быстрым шагом двинулся в комнату. Плюхнувшись на диван, он поставил себе на колени старенький телефонный аппарат и покрутил диск, набирая номер.

– Алло, Женя, здравствуй… Да, это я… Где пропадал? Работы много… Собственно, я и не пропадал. Каждый день названиваю тебе, а ты всё занята и занята. Ужасно соскучился, хочу тебя увидеть. Может, приедешь? – Он метнул взгляд на настенные часы. – Или поздно уже?

Он представил, как Женя сидит в своей тесной комнатке за столом, обложенная кипами книг с торчащими из них закладками. На её рабочем столе всегда лежало много книг.

– Дело не в поздно, – отозвался женский голос из трубки. – Просто я занята, Серёж.

– Ты не одна?

– Сразу «ты не одна»! Ну разве так можно? – По голосу Жени Трошин понял, что она улыбнулась. – Я работаю! Мне за два дня нужно доклад подготовить для конференции. Понимаешь? И ещё статья висит на мне…

– Хочешь, я через часок заеду за тобой? А ты пока доделаешь свою работу, ладно?

– Серёж, я на самом деле не могу. Мне правда некогда, просто зашиваюсь. Вдобавок мама захворала, простыла. Так что я на несколько дней привязана крепко.

…Женя откинулась на спинку кресла и провела тонкими пальцами по лбу. Она хорошо знала, насколько Тро-шин привязан к ней. Никто не любил её так пылко и преданно. Ей всегда было хорошо с Сергеем, даже слишком хорошо, и это пугало. Женя любила свою работу, пожалуй, больше всего остального. Этнография была её единственной страстью. В комнате со стен взирали страшные туземные маски и деревянные куклы, висели ожерелья, погремушки и связки перьев, над дверью красовался овальный кожаный щит – о каждом из этих предметов Женя могла вдохновенно говорить целыми сутками…

– Серёжа, – нежно проворковала она в трубку. – Не обижайся. Через пару дней я освобожусь и буду вся твоя. Ты мне веришь, милый?

– Верю. Только тебе и верю, Женечка…

– Целую тебя.

– Я тоже.

Он положил трубку на рычаг. «Что ж, буду пялиться в телевизор. И водки жахну… Ну почему она так привязана к своей работе? Что она нашла в этой проклятой этнографии?»

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. 1–10 ЯНВАРЯ 1995

Смеляков посмотрел на жену и осторожно провёл тыльной стороной ладони по её щеке.

– Что-то не так? – спросила Вера.

– Всё, как всегда, прекрасно. Просто иногда на меня накатывает нестерпимая нежность и хочется расцеловать и удушить тебя в объятиях.

– Расцелуй…

Они стояли на лестничной клетке перед дверью в квартиру Жуковых. Виктор привлёк Веру к себе и прижался губами к её лицу. В тот же момент замок громко щёлкнул, дверь распахнулась.

– Ага! – воскликнул возникшая на пороге Лена. – Вот я и застукала голубков. Столько лет женаты, а всё целуетесь.

– Долго не открываешь, подруга, – улыбнулась в ответ Вера, – вот нам и приходится развлекать себя.

– Проходите.

– С Новым годом! – Виктор протянул Лене шампанское и коробку шоколадных конфет.

В коридоре появился Борис, как всегда, подтянутый, однако во взгляде его сквозила печаль, от былого боевого духа ничего не осталось.

– Привет, ребята. Сто лет не виделись, – проговорил он. – Рад, что вы заехали.

– С Новым годом, Боречка! – Вера поцеловала его в щёку.

В комнате они увидели незнакомого человека чуть старше тридцати.

– Это Алексей Нагибин, – представил его Борис.

Смеляков пожал Нагибину руку. Лицо Алексея показалось ему знакомым.

– Мы раньше не встречались?

– Не припоминаю, – признался Нагибин.

– Он на телевидении работает, – пояснил Борис. – Может, ты репортаж какой-нибудь на Петровке снимал? – подсказал Жуков. – Виктор до недавнего времени в МУРе трудился.

– Я там не раз бывал, – сказал Нагибин. – Могли и пересечься где-то…

– Да, где-то я вас видел.

Нагибин был знаком с семьёй Жуковых давно. Его отец служил в КГБ с Николаем Константиновичем, отцом Бориса, но нелепо погиб, когда Алексей ещё учился в школе. Николай Константинович считал своим долгом оказать Алексею протекцию и помог при поступлении на факультет журналистики МГУ, затем пристроил его в газету «Московский комсомолец». Там Нагибин мог бы просидеть до конца жизни, пописывая незатейливые статейки, но после августовского путча 1991 года произошли такие крутые перемены в жизни страны, что они затронули всех от мала до велика. Президент России объявил о создании нового телевизионного канала «Россия», и Алексея пригласили в объединение «Республика» в программу Александра Радова «Nota Bene», он стал много ездить по стране. Программа рассказывала обо всём: язычниках, политиках, экстрасенсах, наркоманах, ночных клубах, однако, несмотря на почти полную вседозволенность, «Nota Bene» потихоньку загнулась. Впрочем, Алексей не удивился произошедшему: он видел, что на Российский канал отовсюду хлынули не профессиональные журналисты и режиссёры, а все, кому по той или иной причине хотелось сменить обстановку и сделать карьеру на новом месте, пробившись на телевизионный экран. И если Алексею нравилось осваивать премудрости новой специальности, проводить ночи напролёт за монтажным столом, учиться операторскому искусству, чтобы стать настоящим мастером своего дела, то иные его коллеги чувствовали себя вполне удовлетворёнными, стряпая скороспелые «жареные» сюжеты. Алексея направили на новый проект, называвшийся «Будни». Нагибин рассказывал о повседневном труде рабочих, художников, милиционеров, крестьян, побывал и в кабинетах Лубянки, и на подмостках эротических театров. Всюду ему было интересно. Не вдохновляли только одни люди – политики. Алексею выпало брать интервью почти у всех молодых политиков, но ни Григорий Явлинский, постоянно оглядывавшийся на своего советника, ни Анатолий Чубайс, говоривший с вдохновенной убеждённостью о сказочных перспективах приватизации, ни Борис Немцов, взахлёб рассуждавший об открывшихся перед ним политических горизонтах, ни все остальные не внушили Алексею доверия. Наоборот, от них разило нестерпимо знакомым комсомольским пустословием, правда, их речи звучали в основном энергичнее, чем выступления партийных вождей советских времён, но обещания были столь же сладкими и огромными. И это отталкивало.

– Где-то я вас определённо видел, – убеждённо повторил Смеляков, глядя на Алексея. – Но никаких интервью я вам не давал…

Нагибин пожал плечами.

– Давайте-ка все за стол, – позвала Лена. – Я всего накупила… До чего ж удобно стало: всё в магазине есть. В любом киоске можно и ветчину купить, и вино, и торт.

– Да, – согласилась Вера, – пять лет назад о таком красивом столе можно было только мечтать…

– За встречу, – предложил Борис, когда все собрались за столом.

– И после этой рюмки перейдём на «ты», – добавил Нагибин, обращаясь к Виктору и Вере.

– Интересно было бы знать: чем дышит телевизионный мир? – спросил Виктор. – Мне эта область совершенно незнакома.

– Телевидение? Купается в страстях, – сказал Нагибин. – Жаждет денег. Но знаете, наше объединение «Республика» на сегодняшний день единственное, где нет рекламы.

– Скоро и вам впихнут её, – мрачно хмыкнул Борис.

– Пока держимся.

– Реклама приносит бешеные деньги. А сейчас деньги – единственная цель для подавляющего большинства. Мир сошёл с ума…

– Согласен, – кивнул Алексей. – Сейчас очень много мелких частных фирм появилось, которые делают рекламные клипы и всякую прочую заказную продукцию. А так как телевизионная аппаратура стоит очень дорого, то бандиты просто начали охоту за телевизионщиками.

– То есть?

– Нападают на съёмочные группы, отнимают телекамеры, – сообщил Алексей. – Знаете, сколько стоит «бетакам»?[9] Примерно двадцать пять тысяч долларов. Четыре удачных нападения – вот тебе и сэкономленные сто тысяч «зелёных». Как нам защитить себя? Моего приятеля исколотили так сильно, что он в больницу попал… Многие отказываются выезжать на съёмку без охраны. Но ведь мы не инкассаторы. Кто нас охранять будет?

– Вот вам и законы капитализма, – произнёс Борис.

– Не сваливай, пожалуйста, в одну кучу капитализм и бандитизм, – сказала Лена.

Борис проигнорировал слова жены и посмотрел на Виктора.

– Знаешь, раньше были хоть какие-то нормы морали. Люди спорили о том, что такое хорошо и что такое плохо. Сейчас такого вопроса в нашей стране просто не существует. Вопрос ставится иначе: выгодно или невыгодно. Этим определяется каждый шаг. Разговоры о нравственности – чушь. Если безнравственность приносит выгоду, то все без колебания ведут себя безнравственно.

– Тут ты перегибаешь, – не согласился Виктор. – Есть ещё нормальные люди.

– Назови…

– Совесть и честь для меня многое значат.

– Ты же понимаешь, о чём я… Один или два человека во всей стране или даже в одной Москве – не в счёт. Ну пусть даже десяток или даже несколько сотен… Нет, мораль умерла.

– К сожалению, у нас сейчас ненормальная экономика, – вставил Алексей. – Отсюда проистекает большинство проблем. Сейчас выгодно воровать и быть жуликом. Иначе не выжить.

– Да при чём тут экономика! Экономика вторична! – Борис вдруг взвился и громыхнул кулаком по столу. – У нас нет гражданского общества! Сейчас каждый живёт и борется только за себя. А в Советском Союзе было гражданское общество!

– Что-то раньше я от тебя такого не слышал, – удивился Виктор. – Не ты ли клеймил позором нашу социалистическую державу?

– Критиковать недостатки и хотеть изменить жизнь к лучшему – вовсе не жажда революции. Нет, Витя, я никогда не был революционером, потому что всякая революция несёт разруху. Но когда случился путч, этот проклятый ГКЧП… Я пошёл к Белому дому и стоял там всю ночь… Я дал себя обмануть. Поверил, что Ельцин сможет трепотню Горбачёва превратить в настоящее дело. Я ждал, что «свободный рынок» принесёт нам процветание… Святая наивность! Прав был отец, когда говорил, что частная собственность приведёт страну только к бешеному обогащению одних и к абсолютному обнищанию других. Ты ведь помнишь, Витя, с какой убеждённостью я стоял на своём. И вот мы получили «процветание». Сплошное узаконенное воровство. Ельцин развалил всё, что можно было развалить… Когда в октябре девяносто третьего я снова пошёл к Белому дому, опять на что-то надеялся… И уж никак не ожидал, что Ельцин посмеет стрелять в людей. Из автоматов, из пулемётов, из танков!

– А я рада, что Ельцин тогда разогнал депутатов, – жёстко сказала Лена. – Мне было страшно смотреть на озверевшую толпу под красными флагами… Прекрасно помню перекошенное от злости лицо Хасбулатова, когда он кричал с трибуны и весь сотрясался от ненависти к Ельцину. А Руцкой? Тоже мне герой! И ведь как рвался к власти! При законном президенте не постеснялся провозгласить себя президентом. За народ они, видите ли, радели, за спокойствие в стране… А чего ж тогда Руцкой орал в рацию, чтобы лётчики всюду поднимали самолёты и летели бомбить Кремль, а это значит бомбить Москву? Нет, они получили по заслугам. Ещё не известно, что бы они со всеми нами сделали, случись им стать победителями. Один Макашов чего стоит! И Баркашов тоже! А мой дорогой муженёк вдруг полез защищать этих ублюдков…

– Я не Хасбулатова и не Руцкого пришёл защищать, – погасшим голосом отозвался Борис. – Я выступал против Ельцина и его шайки!

– Но ведь поначалу ты был на его стороне… Собрались там, цирк устроили… Вот теперь и пожинаете плоды своего коллективного «демократического» творчества.

– Замолчи! – Борис подался вперёд, словно намеревался дотянуться до жены через стол.

– Лена, – проговорил Смеляков, – но ведь там невинные люди погибли. Много людей.

– Нечего было на стороне сволочей выступать.

– Мы лишь требовали соблюдать законность! Ельцин всех нас в грязь втоптал! – воскликнул Жуков.

– Милый мой… – На лице Лены появилась злая улыбка. – Ты этому Ельцину сам власть в руки вложил. Сам за него голосовал.

– И обманулся…

– Что ж, такое бывает, – закончила Лена и с агрессивной иронией добавила: – Только не надо было людей к оружию призывать.

– Я никого не призывал! – возмутился Жуков.

– Но ведь началась стрельба!

– Это потому, что в Белый дом понаехал всякий сброд! – Борис потупился. – Какие-то боевики из Приднестровья, баркашовцы всякие и прочие…

– А что же вы не погнали их в шею? Да разве только они имели оружие? Личная охрана Хасбулатова была вооружена до зубов! Да вы там ещё какие-то ополчения сколотили! Вот и получили своё!

– Лена, остынь, – сказала Вера. – Борис-то ни в кого не стрелял. Что ты набрасываешься на него?

– Я набрасываюсь? Да мне вообще плевать на всю эту дребедень!

– Дребедень? – Жуков резко поднялся и опрокинул стул. – Там людей расстреливали! Во дворе соседнего дома! В подвале! На стадионе! По-твоему, это дребедень? Моего отца в спину застрелили! В упор!

Смеляков вздрогнул при этих словах. Он не был близко знаком с Николаем Константиновичем, всего лишь несколько раз беседовал с этим умным человеком. Но отец Бориса успел завоевать уважение Смелякова. И вот, оказывается, его убили, расстреляли в упор, как утверждал Борис…

– Никого там не расстреливали, – убеждённо ответила Лена. – Это всё враки. Не верю!

– Да я собственными глазами видел! Меня самого к стенке поставили!

– Тебя отлупили хорошенько, вот ты и присочинил для красивого словца о расстрелах, чтобы стыдно не было с синяками возвращаться.

– Ты просто дура! – крикнул Борис.

– Хватит вам! – не выдержал Смеляков и посмотрел на молчавшего Нагибина. Тот поднял на Виктора глаза.

– Да, хватит. – Алексей покачал головой. – Криком ничего не добьётесь, только глотки сорвёте.

– А тебя не спрашивают, – сурово отозвалась Лена и грозно свела брови.

«Какая она стала властная, – подумал Смеляков. – Раньше казалась ласковым котёнком, а теперь, похоже, готова голову отгрызть».

– Лен, возможно, ты в ближайшем будущем станешь моей хозяйкой… – заговорил Нагибин после напряжённой паузы.

– Не хозяйкой, а начальником, – строго поправила она.

– Как тебе больше нравится, – кивнул Алексей. – Ты станешь моей начальницей, только это не означает, что я не имею права на собственное мнение. И уж тем более это не означает, что я должен вычеркнуть из памяти то, что я видел собственными глазами… Я снимал из окна пятого этажа, как в соседнем дворе расстреливали людей. Били прикладами по голове, били в лицо, по рукам и ногам колотили, а потом стреляли в них…

– Это он меня подобрал на улице, – сказал Борис, кивнув на Алексея. – Иначе мы тут не сидели бы сейчас.

– Я думаю, что надо эту тему закрыть. – Нагибин взял бутылку.

– Согласна. – Вера подставила рюмку.

– Теперь мы живём в заявленных обстоятельствах, а что к ним привело – уже не имеет значения, – сказал Алексей.

– Имеет! – возразил Борис.

– Хватит, Боря. – Алексей взял его за руку.

– Давно пора прекратить этот бессмысленный разговор, – подхватила Лена.

Чуть позже, когда Жуков и Смеляков вышли на лестничную клетку, Борис сказал с грустью:

– Мы с ней совсем чужие стали. Ничего общего. Она пользуется жизнью вовсю, а во мне что-то сломалось. Не хочу ничего… Наверное, мы на развод подадим…

– Вы были потрясающей парой.

– И мы жили в потрясающей стране. Только не понимали этого… Нет, не думай, что я идеализирую СССР. Я помню обо всех его недостатках и ничуть не отказываюсь от прежней критики в его адрес… Но теперь-то ещё хуже. Только говорить и можно, даже на площадь можно выйти и покритиковать верховную власть. Всё остальное простым людям не разрешается, их лишили даже права на жизнь. Право на жизнь имеют только бандиты, члены организованных преступных группировок. Разве можно согласиться с этим?

– Скажи, а тебя на самом деле чуть не убили в Белом доме? Кто?

– Омоновцы. Дали по башке прикладом, загнали во двор… Они же в жопу пьяные были, озверели… Впрочем, чего от них ждать? Их натаскивают на убийство. Рефлекс вырабатывают. Команда «фас!» – и они несутся вперёд. Ничего другого они не умеют…

– Ты сказал, что Алексей подобрал тебя…

– Редкая удача. Мы же давно знакомы. Его отец служил вместе с моим в КГБ. Но он погиб, машиной сшибло насмерть… Когда создавалось Российское телевидение и туда стали набирать людей, Лёшка решил попробовать себя на новом поприще… Он снимал на камеру из окна жилого дома и случайно увидел меня, когда я выполз на улицу. Сделал наезд трансфокатором и на крупном плане разглядел мою рожу. Кинулся вниз, приволок в подъезд, проторчали там до утра, потом он поймал такси и отвёз меня домой… Мы с ним тогда по бутылке водки высосали, никак не могли в себя прийти…

– А что он говорил про Лену? Почему она будет его начальником?

– Она переманивает его с телевидения к себе в агентство. Деньги у них там крутятся шальные, а ему сейчас нужно много денег. – Борис посмотрел на Виктора и пояснил: – У Лёшки жена тяжело болеет. Он хочет её в Германию отправить на лечение…

* * *

К начальнику отдела охраны Белого дома Смеляков пришёл в начале рабочего дня. Вениамин Хромов радушно улыбнулся и вышел навстречу.

– Здравствуйте, Виктор Андреевич. Как служба? – Он широким жестом указал на кресло.

Обращаясь к Хромову, Смеляков, привыкший на прежнем месте работы доверять своим товарищам по службе и рассчитывать на их помощь в случае необходимости, полагал, что начальник охраны Белого дома отнесётся с должным пониманием к нуждам коллеги. По оперативной необходимости Смелякову требовалось попасть в кабинет Пет-лина. Беспрепятственно и не вызывая ненужных вопросов провести его туда мог, конечно, начальник отдела охраны.

– Осмотреть кабинет Петлина? – Хромов насторожился. – Обыск?

– При чём тут обыск, Вениамин Петрович?! – Сме-ляков изобразил искреннее возмущение. – Просто посмотреть, что у него за помещение. Есть такая оперативная необходимость.

– Обычный кабинет. Комната отдыха есть. Всё как у всех. Не понимаю, зачем вам это, Виктор Андреевич.

– Таковы мои обязанности. Но не хочется, чтобы у кого-либо, и в первую очередь у самого Петлина, возникали ненужные подозрения. Вот мы с вами коллеги, а вы уже косо смотрите на меня, хотя понимаете, что я не ради корыстных интересов к вам пришёл.

– Вовсе не косо. – Хромов нахмурился. – Просто можно взять схему, изучить план всех помещений на бумаге…

Смеляков укоризненно покачал головой.

– Вениамин Петрович!

Хромов долго молчал, постукивая пальцами по зеркальной поверхности стола.

– Ладно, – согласился он наконец и поднялся с видимой неохотой.

Смеляков тоже встал. Он уже понял свою ошибку: Хромову доверять было нельзя.

– У вас какие-то подозрения, Виктор Андреевич? – Хромов доверительно понизил голос и подошёл вплотную к Смелякову.

– Вениамин Петрович, мы же с вами каждый в своём деле специалист. Вы же должны понимать, что, будь у меня подозрения, я ни в коем случае не обратился бы к вам…

Начальник охраны Белого дома чуть заметно покивал:

– Да, да, правильно… Вы уж поймите меня… Просто подозрителен я не в меру. Профессиональная болезнь…

– Мне ли этого не понимать. – Смеляков дружески коснулся локтя Хромова.

– Что ж, пойдёмте…

Петлина они повстречали в коридоре, и Хромов шепнул Смелякову на ухо:

– Это и есть Петлин.

Руководитель секретариата премьер-министра поприветствовал Хромова. Петлин был приземистый, гладко причёсанный, с прозрачными глазами, безучастно взиравшими на мир из-за толстых стёкол очков. Он приятельски похлопал Хромова по плечу и перевёл взгляд на Смелякова. Хромов поспешил представить Виктора.

– Значит, отдел «П»? – Петлин наморщил лоб и уставился на Смелякова, в уголках рта обозначились резкие складки. – Да, Черномырдин что-то говорил об этом. Только я думаю, что Коржаков перестраховывается. Ничто нам не угрожает. А если в каждом посетителе видеть шпиона, то уж я не знаю.

Руководитель секретариата театрально развёл руками.

– Совершенно с вами согласен, Геннадий Васильевич. Было бы непростительно глупо, даже опасно подозревать каждого, кто приезжает сюда по делам, – заверил Смеляков.

– Может, заглянете ко мне? – предложил Петлин. – У меня есть немного свободного времени. С удовольствием поболтаю с вами за чашкой чаю.

Виктор не мог упустить такого случая и принял приглашение. Попрощавшись с Хромовом и пообещав зайти к нему, Смеляков последовал за Петлиным. Тот уверенно шагал по коридору, непринуждённо рассказывал всякую чепуху. Во всём его облике чувствовалась хозяйская твёрдость. Про Петлина говорили, что он обладает феноменальной памятью, без труда может вспомнить содержание любого документа, который когда-либо подписывал Черномырдин. Все единодушно утверждали, что голова Петлина наполнена всякого рода ценнейшей информацией. Неудивительно, что премьер столь высоко ценил его. Главе правительства был нужен именно такой помощник – незаметный, исполнительный, расторопный, с глубокой памятью. Он был правой рукой премьера. Он знал о премьере всё. Или почти всё.

С таким противником надо держать ухо востро.

Войдя в приёмную, Петлин велел секретарше подать чай.

– Или вы предпочитаете кофе, Виктор Андреевич?

– Лучше чай, – попросил Смеляков.

– Наташа, сделайте нам два чая… Проходите в мой кабинет, Виктор Андреевич… Погода сегодня мерзопакостная. – Он уставился на мокрый снег, залепивший огромное окно. Казалось, кишевшая за окном серая муть заворожила его на несколько секунд. Затем Петлин встрепенулся и обратил взор к Смелякову. – Располагайтесь. Обитель у меня скромная, обыкновенная чиновничья, но посидеть тут можно уютно и в спокойствии.

Виктор кивнул, однако садиться не спешил, осмотрелся, цепким взглядом схватывая все детали помещения: где расположен стол, стулья, шкафы, картины.

Петлин всё ещё стоял у окна.

– Я как-то надеялся, что после Нового года наступит нормальная зима, с морозцем, хорошим скрипучим снегом, солнцем. Нет, ну вы только взгляните на это безобразие, Виктор Андреевич. Тут ведь даже не снег валит, а просто грязь!.. Кстати, вам календарь на этот год не нужен? У меня есть отменный календарик! Приходили ко мне ребята, забросили несколько упаковок. Шикарные календари.

– Календарь? Спасибо. Красивый календарь всегда пригодится.

– Сейчас найду.

Петлин шмыгнул в соседнюю комнату, предназначавшуюся для отдыха, и начал рыться на полке шкафчика. Смеляков неспешно проследовал за руководителем секретариата, сунув руки в карманы, и оглядел помещение. Диван, столик, шкаф, два кресла, музыкальный центр…

Геннадий Васильевич повернулся на каблуках.

– А, вы тут, Виктор Андреевич. Вот календарь, уверен, что вам понравится. Бумага прелестная, краски! И женщины тоже чудесные. Вы только взгляните на них! Роскошные тела, изумительные лица. А позы! Позы-то как выбраны! Восхитительная работа… Пойдёмте, теперь угощу вас чаем. Или вам чего-нибудь покрепче?

Смеляков пролистнул огромные глянцевые страницы, на которых причудливо изогнулись обнажённые красавицы, и бросил озабоченный взгляд на часы.

– Спешите? – спросил Петлин.

– Да, пожалуй, мне пора идти. Время поджимает. А уж в другой раз загляну и с удовольствием посижу подольше.

– Жаль, познакомились бы поближе.

– Не обижайтесь… Как-нибудь в другой раз.

* * *

На улице горели костры. Тёмные фигуры, укутанные в обтрёпанную одежду, теснились возле огня, усевшись на сложенные в несколько раз картонки. Отблески пламени падали на грязные лица, руки, сальные волосы.

Сквозь забрызганное мокрым снегом боковое окно «жигулёнка» Трошин с тоской смотрел на скучившихся бродяг. Каждый раз, когда Сергей видел этих нищих вокруг костров, он содрогался. Он отказывался верить, что это – его страна, что на дворе – конец двадцатого века. Больше всего это было похоже на средневековье, время тяжелейшей смуты, разрухи, разбоев, отчаянья. Народ смотрел на власть как на главного врага. Может, так и было в действительности. Власть не могла навести порядок, защитить, обеспечить… Власть проворовалась…

Он надавил на педаль, и «жигулёнок» лихо сорвался с места…

«Нечего время терять, скорее домой, – подгонял он себя. – Надо ещё в магазин заскочить…»

Сегодня он ждал Женю. Она обещала приехать к восьми, так что в запасе у Сергея оставался час.

Но когда он готов был уже переступить порог своей квартиры, соседняя дверь распахнулась и оттуда ударила шумная волна голосов и музыки.

– Ой, Серёжа! Здравствуйте!

Он увидел соседку. Вытирая руки о фартук, та пыталась сдуть упавшую на лицо прядь седых волос. Анастасии Никитичне было лишь сорок пять лет, выглядела она очень молодо, но когда месяц назад узнала о тяжёлом ранении сына, поседела за одну ночь.

– Добрый вечер, Анастасия Никитична.

– Серёжа, как хорошо, что увидела вас. У меня Ни-китка вернулся! Пойдёмте к нам, пойдёмте. У нас гости собрались…

– Спасибо, Анастасия Никитична. Я очень рад за вас, большое спасибо, только я устал очень… – Он выразительно приложил руку к груди. – Да и ко мне сейчас приедут…

– На минуточку… Я так счастлива… Давайте, пожалуйста… Радость-то какая! Хотите, сюда рюмочку вынесу…

– Ну что вы! Что вы! Ни к чему такое. Я зайду к вам, но только на минуточку…

Он поставил пакет с продуктами на пол и снова запер дверь.

– Знаете, какое это счастье… – Соседка вдруг заплакала. – Хоть он и с покалеченной ногой, зато живой…

Официально власти России не признавали, что в Чечне велась война, но все знали, что в этой северокавказской республике горели танки, рвались авиационные бомбы, гибли люди. Телевидение, будто наслаждаясь видом настоящего горя, в подробностях показывало, как умирали солдаты, как истязали пленных, как разрушались города и сёла. Чечня, как и все другие республики, избрала своего президента, но Джохар Дудаев не смог дать чеченскому народу ничего. При Дудаеве Чечня провалилась в удушающий мрак средневековья. По всей республике рыскали вооружённые отряды бандитов, всюду похищали людей и торговали ими, открыто существовало рабство, набирал силу религиозный фанатизм. Ельцин долго заигрывал с Дудаевым, но в конце концов ввёл в Чечню войска…

– Хоть и покалеченный, но живой, – повторила Анастасия Никитична, прижимая руки к груди.

За её спиной появился лохматый парень. Она смахнула слёзы и спросила:

– Вовка, а ты чего тут один?

– Так… постоять захотелось… Наедине с собой…

– Хватит уединяться. Иди ко всем… Ишь хмурый какой. Никогда не улыбнётся… Сегодня у нас праздник, все должны радоваться…

В комнате густо плавал сигаретный дым.

Во главе стола, облепленного молодыми людьми, сидел Никита. На его совсем ещё юном лице лежала печать холодной злобы, выразительно играли желваки. Возле Никиты сидела, прильнув к его плечу, девушка, в которой Тро-шин сразу узнал Ларису, ту самую уличную проститутку, с которой разговорился на днях возле табачного киоска.

– Наша авиация перепахала бомбами весь Грозный, – рассказывал Никита, часто моргая и подёргивая щекой, – а над Старопромысловским районом ни разу не прошла. Вот суки!.. Соображаешь?.. И нам запретили там тяжёлую технику применять. А всё потому, что там чей-то нефтеперегонный завод. И принадлежит этот заводик тому, кто может даже на министра обороны гаркнуть: «Цыц, падла! Моё, мол, добро не трогать!..»

Трошин остановился в дверях, но Анастасия Никитична подхватила его под локоть и потянула к столу.

– Проходите, Серёжа, проходите.

Трошин придвинулся к её уху и шёпотом спросил, указывая глазами на Ларису:

– А вон та барышня кто?

– Ларисонька? Они с Никитой со школы дружат. Трудно ей, дома мать больная да отчим каждый день пьяный…

– Мне кажется, я видел её как-то раз.

– Так она тут за углом живёт.

– Сволота поганая! – воскликнул чей-то пьяный голос. – И они хотят, чтобы мы там костьми легли…

– Обычные бандитские разборки, просто покруче, – жёстко произнёс Никита. – Один пахан «кинул» другого, тот взъерепенился и послал свою «братву» разбираться, благо есть кого послать – целая армия под рукой… А тот, чеченский пахан, сразу о независимости завизжал. И понеслось… А народ как стадо… Му-му…

Анастасия Никитична посмотрела на Трошина и сказала:

– Целый день сидят, никак не наговорятся.

– Они ещё долго не наговорятся. Это всю жизнь болеть будет. Потом ещё ребята вернутся, ещё… Долгое возвращение, долгая память. Новое военное поколение…

– Господи, помилуй! – Она протиснулась к столу. – Никита, посмотри, вот Сергей зашёл поздравить тебя с возвращением.

– Спасибо. – Молодой человек холодно взглянул на Трошина. – Выпьете с нами?

– Мальчики, налейте, – засуетилась хозяйка.

Дзынькнула бутылка о край стакана, булькнула водка. Лариса подняла глаза на Трошина, но не узнала его и, пьяно-ласково улыбаясь, смотрела сквозь него. За столом наступила какая-то напряжённая тишина.

– Сволочи… – едва слышно проворчал всё тот же пьяный голос из дальнего угла.

– Вот, Серёжа, выпейте…

Трошин поднёс стакан ко рту и сказал:

– Давайте за всех, кто ещё там. И пусть им посчастливится.

Все дружно загудели. Трошин залпом влил в себя содержимое стакана и медленно выдохнул.

«Чёрт, теперь разить от меня будет… У меня ведь Женька…»

Кто-то подёргал его за рукав, предлагая присесть. На диване стали тесниться.

– Спасибо, не нужно, – остановил их Сергей. – Я буквально на минутку… Анастасия Никитична, поздравляю с возвращением сына, но, вы уж извините, я всё-таки пойду.

– Может, ещё…

– Честное слово, я пойду. Устал сегодня. Да и у ребят тут своя компания.

– Ну… Что ж… Спасибо, что заглянули, Серёжа. Уважили… Спасибо… – Соседка опять начала плакать. – Не обращайте внимания, Серёжа… Я теперь так рада, что никак не могу совладать с собой…

Трошин поспешно вышел из комнаты. Позади возобновился прерванный разговор.

– Они, наверное, думают, что народ не понимает, что происходит? Подонки… Все эти Чубайсы, Грачёвы, Березовские… Стрелять таких надо…

– А Ельцин твой, что ли, лучше? Продался с потрохами. Срать он на нас хотел с кремлёвской стены…

Одинокий парень всё еще стоял на лестничной клетке, погружённый в свои мысли, и задумчиво смотрел в потолок. Трошин звякнул связкой ключей и отпер дверь. Подобрав оставленный на полу пакет с продуктами, он поспешил на кухню, на ходу сбрасывая куртку и поглядывая на часы.

«Ничего приготовить не успею. И шампанское не охладится…»

ГЛАВА ПЯТАЯ. 16–31 ЯНВАРЯ 1995

Утро выдалось ясное.

Сергей, обернув бёдра махровым полотенцем, выбежал из ванной.

– Женечка?

Из кухни вышла стройная девушка, одетая только в вязаную шерстяную кофту, и отхлебнула кофе из кружки.

– Я здесь.

Женя повернула голову, демонстрируя Трошину вдетые в уши длинные серьги, сделанные из мелких ракушек. Её густые золотистые волосы соскользнули, открыв мягкий изгиб шеи.

– Что это у тебя? – Сергей коснулся ракушек.

– Каури. Речные раковинки.

– Что-то туземное.

– Угадал. Это индейские подвески. Сюзан Блэктэйл подарила. Этнолог из Оклахомского университета. Она к нам в институт с лекциями приехала.

– И что – ты вот с такими штуковинами на улицу выйдешь?

Женя повернулась к нему и коснулась губами его рта.

– К сожалению, не выйду – одежды у меня соответствующей нет. А так бы продефилировала с большим удовольствием.

– Никогда не видел, чтобы ты носила серьги.

– Ну, это не серьги, это совсем другое. Ты же знаешь, я к золоту равнодушна, к бриллиантам и вообще к драгоценностям… А вот ракушки, костяшки – это по мне… Ты уж извини, что я у тебя такая… – Она нежно погладила его по обнажённому плечу.

– Какая?

– Этнограф я, и этим сказано всё… – Она отстранилась от него, повернулась спиной и пошла в комнату, демонстративно покачивая бёдрами. – Люблю первозданность… и первобытность… От этого, так сказать, не отмыться. Это образ жизни, образ мыслей… Придётся тебе мириться с моими странностями. Люблю дым костра и шитьё бисером, а не рестораны с золотыми канделябрами…

– Это хорошо. На канделябры у меня денег нет…

Женя снова повернулась к нему и игриво приподняла подол кофты.

– Я дикая сердцем и необузданная в желаниях. – Она театрально вздохнула и развела руками. – Меня навек околдовала культура древних племён…

– Слушай, дикарка, ты оденься, не то у меня всё… бр-р-р…

– Что у тебя «бр-р-р»? – невинно улыбнулась девушка и потрясла подолом кофты.

– Женька, я завожусь от одного взгляда на твои ноги. Не маячь, пожалуйста, передо мной.

– А может, нам, дикарям, нравится маячить, – улыбнулась она. – Туда помаячу, сюда помаячу… Я профессиональная маячница…

– Женечка, я на работу опаздываю.

– Лично у меня сегодня библиотечный день. А завтра я уезжаю на конференцию, на целых три дня, между прочим. – Она подошла к нему, пристально глядя ему в глаза, и поцеловала в плечо. – Мне, конечно, там будет очень интересно, однако кое-чего будет недоставать.

– Женька, я обожаю тебя. Выходи за меня замуж.

– Зачем? Ты ревновать меня станешь.

– Не стану.

– Так-таки не станешь? Ты же правильный, почти зануда. А если тебе скажут, что я провожу время в объятиях другого мужчины?

– Почему это?

– Ну вдруг… – проговорила она тоном избалованной девочки. – Мало ли что у меня в голове. – Она нежно провела ладонью по его щеке. – И «доброжелателей» вокруг полно. У красивых людей всегда много «доброжелателей». Я ведь красивая?

– Давай поженимся.

– Зачем? – Её голос сделался серьёзным. – Какой ты занудный. Разве тебя не устраивает так?

– Не устраивает. Я хочу, чтобы ты всегда была здесь.

Она мягко отступила от него.

– Как собачка на поводочке? Дёрнул – и я тут как тут. По твоему хотению, так? А если я хочу тоже дёргать за поводок? Если я хочу сейчас потянуть? – Она пятилась к кровати. – Я хочу сейчас! Иди ко мне!

Трошин улыбнулся и отрицательно покачал головой.

– Женька, ты так не должна. Меня время поджимает…

– Имею право. Сегодня первый день весны.

Трошин шагнул к ней, и она сдёрнула обёрнутое вокруг него банное полотенце.

– Женя, мне пора на службу…

– Глупый… Ты даже не догадываешься, от чего отказываешься. Я сегодня в необычном настроении…

– И всё же…

Она легонько оттолкнула Сергея.

– Ладно. Одевайся. – И добавила великодушно: – Не стану тебя насиловать.

* * *

Остановив машину, Трошин чмокнул Женю в щёку.

– Жень, я сегодня допоздна на службе. Не смогу подхватить тебя.

– А я к тебе сегодня и не собиралась. Костя Синицын пригласил меня и Риту на фортепьянный концерт. А потом я домой, к маме. – Девушка распахнула дверцу, и в салон ворвался холодный воздух.

– Жень…

– Ой, только не надо говорить, что ты в следующий раз тоже в консерваторию пойдёшь. Я же знаю, что это не так. Всё, я помчалась.

– Женя! – Трошин нахмурился. – Ты специально про Синицына мне говоришь? Чтобы я ревновал?

– Ты же не умеешь, ты не ревнивый. А я так тебе поверила, милый! – Она театрально всплеснула руками.

– Разве ты всё ещё встречаешься с Костей?

– Кажется, ты всё-таки ревнуешь… – Девушка погрустнела, теперь уже по-настоящему. – Не понимаю, почему. Не забывай, что с Костей мы работаем в одном институте, видимся каждый день и, кстати сказать, очень дружим. А то, что между ним и мной было когда-то… куда же от этого деться? Или ты считаешь, что женщина не имеет права встречаться по-дружески с мужчиной, который однажды делил с ней постель?

– Я не имел в виду ничего такого…

– Костя пригласил меня на концерт. Ты меня не приглашаешь никогда. Почему же я должна отказываться, когда хочу послушать Шопена? Серёжа, ты умный человек. Не позволяй себе обижаться, и у нас всё будет прекрасно. Всё, я побежала…

– Когда увидимся?

– Теперь уж только после конференции… Я тебе от туда позвоню. Обещаю.

* * *

Александр Иванович Сонин, начальник личной охраны премьер-министра, заглянул к Смелякову утром. Виктор обсуждал со своим заместителем Волошиным планы на день.

– Привет! – громко сказал Сонин. – Не отрываю?

– Нет, нет, присаживайся, – отозвался Смеляков. – Мы как раз собирались чайком побаловаться. – Он нажал кнопку селектора: – Таня, ещё чашечку чая… Или тебе кофе?

– Давай кофе. – Сонин уселся поудобней. Как всегда, он вёл себя очень непринуждённо. – Я слышал, ты с Хромовым к Петлину заходил, – начал он. – Познакомился? Давно пора, да, давно пора.

– Пора или не пора, только всего сразу не успеешь.

– А чего ж ты обидел его?

– Я? – удивился Виктор.

– Даже чаю не попил. Смеляков пожал плечами:

– Дела поджимали. Да ведь и Геннадий Васильевич тоже занят. К тому же кто я ему? Не кум и не сват, просто познакомился. У них там, в верхних эшелонах, своя компания.

– Да, у них там… своё… Все знакомы с давних времён, свой круг интересов. Все, кстати, дорожат друг другом. Очень дорожат… Я, конечно, тоже знаю кой-кого, не без этого… Но с Петлиным не накоротке, хотя он с Виктором Степановичем тесно общается и вижу я его постоянно. Виктор Степанович о нём прекрасного мнения, очень дорожит им. – Сонин для выразительности выставил руку вперёд и покачал ею так, будто у него на ладони лежало что-то очень тяжёлое. – Отнять у него Петлина – всё равно что отрезать руку.

– Разве кто-то покушается на Петлина? По-моему, он сидит достаточно крепко, – ответил Смеляков, – и вполне успешно справляется с возложенными на него обязанностями. Черномырдин ведь доволен им?

– Очень доволен. Виктор Степанович серьёзно относится к кадрам, – продолжил Сонин. – Эта практика выработана годами. Он считает: пусть лучше человек украдёт на десять процентов, но на девяносто сделает как надо.

Вошла Таня и поставила перед Сониным кофе.

– Украдёт? – негромко переспросил Смеляков, переглянувшись со своим заместителем.

– Это я так… фигурально… Жизнь-то у нас непростая, очень уж всё переплетено, в этакий клубок стянуто, – подвёл итог начальник охраны Черномырдина и в два глотка опорожнил чашку. Крякнув, он сказал: – Хороший кофе, но у Петлина кофе и чай вкуснее. Ты бы зашёл к нему как-нибудь ещё. Тут всем надо на короткой ноге быть. – Сонин поелозил ладонями по подлокотникам и поднялся. – Ну, спасибо, я пошёл.

Пожав всем руки, он скрылся за дверью.

– Видал фокусника? – усмехнулся Смеляков и посмотрел на Волошина. – Твоё мнение?

– Может, Сонин и неплохой охранник, но опер он никудышный. Грубо работает, примитивно. Пришёл, слил что ему велели и умотал… Я считаю, что Хромов нас сдал, наверняка настучал Сонину, что мы интересуемся Петли-ным. Убеждён в этом.

– Да, – кивнул Виктор, – нам ясно дали понять, что Петлин живёт под крылом премьера и что трогать его не следует.

– Может, оно и к лучшему. Они почуяли, что мы копаем под них, начнут нервничать. Значит, будут суетиться, делать ошибки.

– Так или иначе, но это урок мне. В следующий раз буду умнее. Никому из этих доверять нельзя, – с нескрываемой досадой проговорил Смеляков. – Они друг за друга горой стоят.

– Сонин из охранника давно превратился в члена семьи Черномырдина. Какие уж тут государственные интересы! Тут натуральное шкурничество. Кстати, Черномырдин ему сделал госдачу на Рублёвке, хотя, по закону, Со-нину она не полагается. Надо ли после этого напоминать ему, кому он обязан служить?

Из селектора послышался голос секретарши:

– Виктор Андреевич, к вам Игнатьев.

– Пусть войдёт.

Вадиму Игнатьеву только что исполнилось двадцать семь. Он был симпатичный, атлетического сложения, почти красавчик с обложки глянцевого журнала. Окончив в двадцать два года Институт стран Азии и Африки, Игнатьев попал по распределению в Министерство внешней торговли, а через год его пригласили в отдел кадров КГБ СССР, в один из неприметных московских особнячков, затерявшихся в многочисленных замусоренных двориках столицы. «Мы к вам давно приглядываемся, Вадим Петрович, – сказал ему строгий мужчина, многозначительно улыбнувшись из-под седеющих усов. – Хотим предложить вам работать у нас, во Втором главке Комитета государственной безопасности». Так Вадим Игнатьев попал в контрразведку. Через полтора года случился августовский путч, после которого на чекистов обрушился такой вал критики, что многие офицеры уволились. У каждого были свои причины, каждый делал свой личный выбор. Вадим не захотел уходить из контрразведки, ему нравилась работа, хотя на сердце лежал горький осадок обиды за проявленную страной неблагодарность к тем, кто честно служил Родине, защищая её от посягательств извне. В декабре 1994 года его вызвали к руководству, начальник управления объяснил, что к ним обратились из отдела кадров СБП с просьбой представить несколько кандидатур. «Зачем?» – спросил Вадим. Вопрос был нелепый. «Им нужны толковые люди, – последовал ответ. – Мы предложили десяток офицеров нашего управления. Они остановили свой выбор на вас. Теперь решение за вами, Вадим Петрович. Я настаивать не имею права… Заниматься там, думаю, придётся тем же, чем и теперь. Так что нового для вас особенно ничего не будет, та же контрразведка. Просто другой участок…»

– Добрый день, Виктор Андреевич, – поздоровался Вадим, входя в кабинет Смелякова. – Вызывали?

– Дело к тебе.

– Слушаю.

– Нужно к девочкам из петлинского секретариата ключики подобрать. Ты, как самый обаятельный из нас, околдуй их, прощупай.

– На предмет?

– На предмет: кто, кому и по чьей просьбе заказывал или будет заказывать коммерческим фирмам пропуск в Белый дом. Особенно обрати внимание вот на эти фирмы. – Смеляков протянул Вадиму лист бумаги с названиями фирм. – А теперь мне пора на Лубянку.

* * *

Николай Ковалёв, заместитель директора ФСК, внимательно прочитал бумаги, подготовленные отделом «П», и взвешенно произнёс:

– Что ж, материалы серьёзные. У моих ребят тоже материалы на них имеются.

– Николай Дмитриевич, надо двигать. Надо получать санкцию на «прослушку» Петлина и Родионова.

– Ну-у-у…

– У вас какие-то сомнения?

– Виктор Андреевич, вы же сами понимаете. Петлин – фигура крупная, ошибка в таких случаях недопустима.

Как всякий чекист, Ковалёв был очень осторожен, иначе вряд ли ему удалось бы без всякой протекции пройти путь от младшего оперативника до столь высокого поста. Но он не желал взваливать ответственность на свои плечи. Дабы подстраховаться, Николай Дмитриевич перезвонил Коржакову, уточнил все детали и только тогда согласился.

Смеляков внимательно следил за выражением лица Ковалёва, но оно оставалось бесстрастным.

– Хорошо, Александр Васильевич. Я подключусь к этому делу. – Ковалёв положил телефонную трубку и посмотрел на Смелякова. – Ну что ж, Виктор Андреевич, я всё уточнил. Завтра же пойдём к Ильюшенко, попробуем получить его «добро» на прослушивание. Как только всё будет решено, я дам соответствующее распоряжение.

* * *

Григорий Модестович Машковский слушал музыку, прикрыв глаза ладонью. Лишь иногда он поглядывал на сцену, где пианистка с какой-то почти яростью била по клавишам. Казалось невероятным, что тонкие пальцы исполнительницы обладали столь огромной, чуть ли не разрушительной энергией.

«Нет, Шопена так нельзя играть. Это просто вколачивание клавиш, а не музыка… Впрочем, предыдущий ноктюрн она исполнила изумительно. Я просто растворился в музыке. Один человек – и какие непохожие, противоречивые характеры».

Машковский отнял руку от лица и перевёл взгляд на сидевших во втором ряду партера двух молодых женщин. Едва заняв своё место в ложе, Машковский сразу обратил внимание на них. Сидя рядышком, они выглядели удивительно эффектно – одна с пышной золотистой шевелюрой, другая – с короткой стрижкой гладких чёрных волос.

«Чёрненькая, пожалуй, строже, хотя взгляд почти детский… И она скромнее… Может, стеснительнее», – размышлял Григорий Модестович, с удовольствием разглядывая женщин.

Когда зал всколыхнулся аплодисментами, Машковс-кий повернулся к сидевшему рядом секретарю.

– Коля, ты видишь тех дам?

– Да, Григорий Модестович.

– Слетай-ка шустренько за цветами.

– Два букета?

– Разумеется. Два одинаковых.

– Сию минуту всё организую.

Николай бесшумно скрылся, и Машковский присоединился к овациям.

Затем он откинулся в кресле, положил обе руки на набалдашник трости и теперь до конца отделения наслаждался музыкой, не отрывая глаз от заинтересовавшей его черноволосой женщины.

«Пожалуй, она похожа на мою покойную жену. Та была именно такой в начале нашей семейной жизни. А потом быстро потеряла форму, стала рыхлой внешне и внутренне. Ничего удивительного, что она рано умерла… Да, эта дама несомненно напоминает мне Маргариту в лучшие её годы…»

Во время антракта Николай юркнул между рядами и перехватил молодых женщин едва они поднялись со своих мест.

– Простите, я не знаю ваших имён, но господин Маш-ковский просит вас принять эти цветы.

– Вы не ошибаетесь? – спросила светловолосая, с сомнением глядя на Николая.

– Я никогда не ошибаюсь.

– Вы уверены? – Светловолосая кокетливо склонила голову.

– Извините, а кто такой этот Машковский? – Черноволосая поправила висевшую на руке сумочку. – Мы ведь не знакомы с ним?

– Григорий Модестович – тонкий ценитель красоты, – ответил Николай, продолжая держать букеты на вытянутых руках.

– Вообще-то всё это очень странно, – внезапно к разговору присоединился стоявший возле женщин худой мужчина лет тридцати. – Какой-то Модестович… посылает цветы… Надо же! И сегодня, оказывается, встречаются тайные поклонники.

– Никакой тайны. Он сейчас в ложе, вон там. – Николай указал глазами на Машковского, внимательно следившего со своего места за происходящим в партере. – Если вы не возражаете, Григорий Модестович подойдёт к вам после концерта…

– Женя, – с явным недовольством произнёс худой мужчина, – по-моему, это не совсем прилично.

Женя тряхнула головой, откидывая упавшую на глаза золотистую прядь, и взяла предложенный ей букет.

– Всё очень даже прилично, – решительно сказала она. – Не перевелись ещё рыцари на этом свете.

Приняв букет, она повернулась в сторону Машковс-кого и слегка кивнула. Григорий Модестович привстал и поклонился.

– Передайте вашему… – Черноволосая замялась в поисках нужного слова.

– Шефу, – подсказал Николай.

– Да, передайте вашему шефу, что мы очень тронуты таким вниманием. Это весьма необычно.

– Григорий Модестович тем и отличается – необычностью. Не могли бы вы сказать, как вас зовут?

– Евгения, – блондинка указала на себя, затем на свою подругу, – и Маргарита. А это наш коллега Константин. – Она мотнула головой на недовольного спутника…

Едва Николай удалился, Константин вспыхнул:

– Вы что, девочки?! Принимать такие шикарные цветы от незнакомого человека, да ещё старика!

– А что тут такого? По-моему, он настоящий обаяшка, – возразила Женя.

– Но ведь это… – Константин запыхтел, но больше ничего не произнёс.

– Синицын, не ревнуй. У тебя нет такого права, – улыбнулась Рита.

– Почему? Вы всё-таки пришли сюда со мной.

– Во-первых, мы пришли не с тобой, а на концерт, – деликатно уточнила Рита. – А во-вторых, мы ведь просто коллеги. Наконец, в-третьих, ревность – признак примитивного ума. Ты же не примитивен, Костя?..

Всё второе отделение Женя, Рита и Константин то и дело посматривали на Машковского.

«Что за тип? Богач какой-нибудь из новорусских. Нынче их пруд пруди. Старикашка, а всё на молодых заглядывается. Тоже мне граф Монте-Кристо выискался… А после концерта небось ещё в ресторан зазовёт. Разумеется, я откажусь, но девочки могут клюнуть… Ох и падки они на внимание… А я-то что? Ни разу Жене цветы не подарил, даже когда ухаживал за нею… Нет, один разок было. Один разок купил розы, чертовски дорогие, помнится, были розы. А этому богатею букетище поднести – что плюнуть…» – мысленно ворчал Константин Си-ницын. Он уже не слушал Шопена, вечер был испорчен бесповоротно, благодушное состояние растоптано бесцеремонным вторжением седовласого незнакомца. Константин с нетерпением ждал окончания концерта. Он сгорал от желания увидеть Машковского вблизи, заглянуть ему в глаза, сказать какую-нибудь резкость прямо в лицо. Он чувствовал себя мальчишкой, обуреваемым неудержимыми страстями, но никак не мог совладать с собой. Однако к концу вечера сник, воинственное настроение истаяло, и Константин вдруг показался себе недопустимо смешным и жалким.

Машковскому тоже было не до концерта – он теперь уже не отводил взгляда от молодой женщины с короткими волосами, буквально пожирал её глазами и досадовал, что видел её недостаточно ясно из-за приглушённого освещения и заметно ослабшего зрения.

«Её зовут Маргарита… Какое удивительное совпадение…»

– Коля, – он поманил секретаря, тот нагнулся, – ты точно расслышал? Рита?

– Да, брюнетку зовут Рита, а блондинку – Женя.

– Мою покойную жену звали Маргарита. Ты представляешь? И у этой такое же имя… И лицом похожа. Ты не находишь? Я же показывал тебе старые фотографии! Неужели не помнишь?

Николай с удивлением наблюдал за шефом. Никогда прежде Григорий Модестович не выглядел так беспомощно взволнованным. Машковский мог кричать, колотить тростью о стол, мог шипеть по-змеиному и рычать, как тигр, готовый разорвать жертву на куски, но быть слабым и нежным он не умел, потому что это противоречило его натуре. И вот вдруг этот матёрый волчище предстал перед своим секретарём растерянным и почти испуганным, тщетно стараясь спрятать охватившие его противоречивые чувства за маской сосредоточенности. «Вот уж поистине жизнь полна неожиданностей. Хозяину, оказывается, не чужды простые человеческие чувства. Это означает, что он уязвим. А я-то был абсолютно уверен, что шеф сделан из кремня и что его интересует только большая закулисная игра…»

Машковский покинул ложу, едва прозвучал заключительный аккорд, – не стал дожидаться оваций. К шумевшим, как море, аплодисментам он прислушивался уже снаружи, ходя туда-сюда по фойе и нетерпеливо поглядывая на двери, ведущие в партер.

– Ты ступай, – обратился он к Николаю. – Жди в машине…

Секретарь кивнул.

«Вот она!» – Машковский увидел Риту в хлынувшей из зала толпе. Он решительно двинулся навстречу, тяжело опираясь на трость.

– Добрый вечер, позвольте представиться – Машковский Григорий Модестович.

– Спасибо за чудесные цветы, – ответила Женя.

– А вам, похоже, букет пришёлся не по вкусу? – Маш-ковский перевёл взгляд на Риту.

– Что вы! – воскликнула Рита. – Я безумно люблю цветы! Просто это так необычно! Как в романах. Или как в кино.

– В прежних романах и прежних фильмах, – вяло добавил Константин. – Теперь-то всё больше бандиты и грабежи в почёте. Сейчас старые нравы не в моде.

– А я и есть человек старого времени, – сказал Маш-ковский и закивал. – И не стесняюсь быть старомодным. Вы позволите пригласить вас куда-нибудь на чашку кофе?

«Так я и знал», – подумал Константин.

– Наверное, уже поздно. – Рита неуверенно пожала плечами.

– У меня машина, – сказал Машковский. – После я развезу всех по домам.

– Спасибо, но я не могу! – отказался Константин, решительно рубанув рукой по воздуху. – Мне уже пора.

Григорий Модестович кивнул. Спутник Маргариты его не интересовал вовсе.

– Но мы в разных концах Москвы живём, – вежливо заметила Женя.

– Ничего страшного! – Машковский улыбнулся. – Мне будет приятно провести остаток вечера в таком чудесном обществе. – Он пристально посмотрел на Риту. – Вы доставите мне огромную радость. Поверьте, у стариков не так много радостей.

– Вы рано записываете себя в старики, – робко проговорила Рита.

– А вот этого не надо! Я знаю, сколько мне лет и на что я способен. И я знаю себе цену… Ну так что? Едем?

– А что у вас за машина, Григорий Модестович? – полюбопытствовала Женя.

– «Мерседес». Думаю, мы разместимся.

– Я никогда не ездила в «мерседесе», – мечтательно произнесла Женя, заметив неуверенность подруги.

– Итак? – Машковский чуть наклонился и выставил одну руку вперёд в пригласительном жесте.

– По чашечке кофе? – улыбнулась Рита.

– И по какому-нибудь большому пирожному, – сладко добавил старик.

– Кофе, пирожные, «мерседес», ночная Москва… Пожалуй, отказываться грешно, – вынесла свой вердикт Женя. – Мне завтра лететь в Ханты-Мансийск на конференцию. Будет о чём вспомнить во время скучных докладов…

* * *

К середине 90-х годов в Словакии, маленькой бедной стране, сложилась своеобразная ситуация. Там сосредоточились интересы Чечни, России и Азербайджана. Полным ходом в Словакии шла «отмывка» нефтяных и газовых денег, ковались состояния российских магнатов. Миллионы и миллиарды твёрдой валюты бесследно исчезали из России, чтобы всплыть в Братиславе или где-нибудь ещё подальше. Только за один 1994 год в Россию в срок не вернулось 1 миллиард 600 миллионов долларов, вырученных от экспорта сырья.

– На эти деньги можно было накормить всю страну досыта, – сказал Смеляков, выслушав доклад Трошина.

– Виктор Андреевич, от нашего источника поступил сигнал, что в Словакии замешаны интересы некоего высокопоставленного российского чиновника, скорее всего из правительства.

– Имя не называется?

– Нет.

Виктор посмотрел на заместителя. Тот чиркнул что-то в блокноте.

– Надо активизировать работу в этом направлении. Если понадобится – организовать работу на месте. Жду от вас предложений… Все свободны.

* * *

В полупустом зале ресторана, украшенном головами медведей, кабанов и оленей, негромко играла музыка. Машковский и Родионов сидели за столиком возле окна, и на их лица то и дело падали вспышки моргавшей снаружи неоновой рекламы. Николай, всюду следовавший за Григорием Модестовичем и готовый к выполнению самого неожиданного поручения, находился тут же, но в беседе участия не принимал. Казалось, он был полностью поглощён завёртыванием оливок в тонкие ломтики ветчины, с аппетитом пережёвывал их и не слышал, о чём шла речь, но в действительности мог в любой момент присоединиться к разговору, дать точную справку, связаться с нужным человеком по телефону. Машковский высоко ценил своего секретаря и считал, что равных Николаю нет.

Родионов нахмурился и подался вперёд. Весь его облик выражал неукротимую напористость.

– Речь идёт о выживании, Григорий Модестович. Это не какие-нибудь шуры-муры. Побеждает только самый приспособленный. И победителю достаётся всё!

Подошедший официант составил с подноса два блюда с тушёной олениной в красной сочной приправе.

– Желаете чего-нибудь ещё? – спросил он.

– Не сейчас. – Родионов резко отмахнулся.

– Чтобы досталось всё, нужно сначала победить, – проговорил Машковский, откидываясь на стуле.

– Об этом я и веду речь.

– Ставки слишком высоки. Если вы проиграете, вас ждёт… настоящий ад… И не где-нибудь, а здесь, на земле…

– Довольно этих интеллигентских философий, давайте о деле…

– Я и толкую о деле. Мне кажется, что вам следует быть осторожнее. Вы уж слишком, как бы это сказать, гоните… Финансовые дела надо вести быстро, но без торопливости. Вы же знаете, что в СБП организован отдел «П» и что его сотрудники находятся в Белом доме, то есть там, где мы получаем «добро» на все нужные нам дела… Поймите: одно неосторожное движение – и вы окажетесь на плахе, под топором… Ваши аргументы, что всё, мол, «схвачено», тут ничего не гарантируют. Деньги это деньги, но есть и кое-что посильнее… повыше…

– О чём вы? О ком?

– О тех, кто ставит на кон не только деньги, но и власть.

– Политики?.. Бросьте, Григорий Модестович, бросьте! Кто нынче всерьёз занимается политикой? Всем плевать на страну. И Коржакову со всей его гэбэшной сворой тоже плевать. То есть глотку-то они перегрызть могут, но не ради страны, а ради, как вы верно заметили, власти. Только уверяю вас, Григорий Модестович, что я справлюсь с ситуацией.

– Мне кажется, вы страдаете близорукостью, господин Родионов. – Машковский тонко-насмешливо улыбнулся, отрезал кусочек дымящегося мяса и неторопливо положил его на язык. – Очень вкусно. Здесь умеют готовить.

– Что? Про какую близорукость вы говорите?

– Вы полагаете, что ваши телодвижения никого не заинтересовали? Ошибаетесь. У меня есть информация, что вы под колпаком. Не удивлюсь, если и сейчас нас кто-нибудь с интересом разглядывает.

– Да знаю я об этом! Мне Петлин сообщил.

– О чём?

– Да что его на «прослушку» поставили.

– Он знает об этом? – Машковский безнадёжно махнул рукой.

– Ему из службы охраны Белого дома сообщили, что товарищи из СБП недавно ночью навестили его кабинет. Зачем, спрашивается? Дураку понятно, что ставили «жучки». А если «жучки», то и «наружка»… Только Петлину наплевать.

– За вами ведётся наблюдение, но вы продолжаете… продолжаете вести себя по-прежнему?

– По-прежнему?

– Продолжаете воровать и даже не считаете нужным сбавить обороты? Невероятно!

– Позвольте, Григорий Модестович, я протестую против таких выражений! При чём тут воровство? У меня официальный документ за подписью Черномырдина, где ясно сказано, что мне предоставляется полное освобождение от уплаты налоговых пошлин. Я действую легально! А этих щенков из СБП надо приструнить! Пусть не суются не в свои дела, – запальчиво ответил Родионов.

– Да вы, как я погляжу, записали себя в неприкасаемые? – Машковский обвёл глазами зал, словно хотел определить, кто из немногих присутствовавших имел отношение к спецслужбам. – Ну-ну…

Он поднял бокал и, сделав небольшой глоток вина, посмотрел на молчаливого Николая. «Похоже, пора уходить?» – спросил тот глазами.

– Ну-ну, – повторил Машковский и промокнул салфеткой губы. – Что ж, мне пора.

– Куда ж вы торопитесь? – Родионов обиженно надул сальные губы. – Ещё сёмгу должны принести.

– Да уж насытился… Спасибо за встречу… – Григорий Модестович хотел добавить, что благодарен и за информацию, но сдержался. Нахальная самоуверенность Родионова ошеломила его.

Николай помог хозяину встать, отодвинув его стул. Машковский кивнул Родионову и молча двинулся через зал, постукивая тростью о сияющий паркет.

– Этот кретин ничего не понимает, – проворчал он, обращаясь к шагавшему рядом секретарю. – У него и всех остальных шальные деньги начисто выдули из мозгов остатки рассудка.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. 1–20 ФЕВРАЛЯ 1995

Первого февраля Геннадий Воронин и Сергей Трошин прилетели в Братиславу в составе большой туристической группы.

– Не отставайте, господа! Следите за мной! – Молоденькая конопатая девица подняла закреплённую на тро сточке табличку с названием туристической фирмы. – Не теряйтесь, пожалуйста, следите за мной. Обратите вни мание, что на нашем автобусе крупными жёлтыми буква ми написано «Gold Group».

– Хорошо-то как, – произнёс Воронин, потягиваясь.

– Да, впечатление такое, будто здесь всё тихо и гладко. Просто другой мир. У нас грязища и прямо-таки дух от всего прёт бандитский, даже от киоска сигарет, – ответил Трошин.

– Это потому, что ты точно знаешь: всюду кто-нибудь кого-нибудь «крышует».

– А здесь улицы чистые. Ты глянь, Ген, гулять можно чуть ли не в летних штиблетах. И атмосфера какая-то лёгкая, как бы праздничная. Согласен?

– Ничего, в России тоже будет так чисто, – тихо, но убеждённо сказал Воронин. – Чисто и безопасно.

– Ты в это веришь?

– Иначе я давно сменил бы работу, – твёрдо ответил Геннадий.

Автобус почти незаметно тронулся и мягко покатил по шоссе. Туристы защёлкали фотоаппаратами.

– Завидую тебе. А вот у меня нет такой уверенности, – признался Трошин. – Раньше была, а теперь нет. Работать я люблю, но в душе что-то меняется… Не в лучшую сторону. Знаешь, рыхлость внутренняя появилась, стержень исчез.

Весело гомоня, туристы столпились перед автобусом.

– Машенька, – Воронин протиснулся к руководителю группы и подхватил её под локоть, – будьте так добры, когда в отель приедем, разместите Трошина и Воронина вместе.

– Я не знаю, – заворковала девушка, хлопая длинными ресницами. – Там, может, уже всё расписано.

– Машенька, пожалуйста! – Голос Воронина сделался бархатистым, улыбка обворожительной. – Наша благодарность, как говорится, не будет знать границ. Тем более что мы уже за границей…

– Да, да, конечно, я попытаюсь.

* * *

Номер оказался крохотным, но очень аккуратным и уютным. Трошин бросил сумку на пол и улегся на кровать.

– Ох, до чего ж приятно поваляться… – Он с наслаждением потянулся.

– Сергей, давай проверим часы.

– На моих пятнадцать минут.

– Мои на минуту отстают. Сейчас поправлю.

Воронин исчез в ванной, оттуда донёсся шум воды, затем раздалось довольное фырканье.

– В четыре надо позвонить нашим. – Геннадий появился в двери, вытирая лицо розовым полотенцем.

– Может, пока кофейку дёрнем где-нибудь? – предложил Трошин.

– Предложение принято. У нас есть полчасика. А после свяжемся с резидентурой.

Снаружи сквозь приоткрытое окно лилась далёкая музыка, цокали каблуки, шуршали по асфальту колёса автомобилей.

– Как тихо и спокойно. – Трошин выглянул в окно.

– Это лишь видимость, – отозвался Воронин. – Нигде в бывших соцстранах нет спокойствия, всюду клокочут страсти, всюду происходит передел собственности, всюду можно потерять голову.

– Так-то оно так, только у нас на улицах даже воздух наэлектризован, словно все ждут каждую минуту, что где-нибудь грохнет выстрел…

Спустившись вниз, они столкнулись в дверях с руководителем группы.

– Осмотреться пошли? – стараясь выглядеть солиднее, поинтересовалась девушка. – Не забудьте, что через два часа у нас будет обзорная поездка по городу.

– Ни в коем случае не забудем, Машенька, – заверил Воронин. – Мы хотели только кофейком побаловаться.

– Сразу за углом есть очень хороший и дешёвый бар, – подсказала девушка.

– Спасибо…

Они вышли из отеля и неторопливо пошли в указанную сторону. Воронин разглядывал мощёную дорогу под ногами.

– Интересно, сколько лет этим камням?

– Я читал, что Братиславу чуть ли легионеры императора Тиберия основали. Точно никто не знает. Тут и следы кельтов есть.

– Интересно.

– Я читал, что в Братиславе надо обязательно побывать в Старой ратуше, – сообщил Трошин, доставая сигареты.

– Ты, я погляжу, перед отлётом полезной литературы начитался.

Они зашли в бар, тонко звякнув висевшем на двери колокольчиком.

– Всегда стараюсь хотя бы поверхностно ознакомиться с тем местом, где предстоит побывать, – сказал Трошин.

Они заказали две чашки кофе. Пожилой краснощёкий бармен с коротко остриженными седыми волосами вежливо оскалился и на хорошем русском языке заверил, что во всём Старом городе не найти такого вкусного кофе, как в его заведении. Совсем юная девушка в белом фартучке шустро протёрла выбранный посетителями угловой столик и умчалась выполнять заказ.

– Всё-таки хорошо быть туристом, – сказал Воронин, разглядывая немногочисленных посетителей. – Я ведь впервые за границей.

– Правда? – удивился Трошин.

– А чему ты удивляешься? В советское время у милиционера не было возможности ездить за кордон. Это тебе в твоей конторе полагалась загранка, а я на родной земле вкалывал.

– Гена, а правду говорят, что ты со Смеляковым вместе служил в ООДП?[10]

– Было такое. – И Воронин улыбнулся, видно, вспомнив что-то из далёкого прошлого. – На воротах финского посольства стояли. Виктор тогда только из армии пришёл, так что я у него наставником был. Я сразу понял, что из него толк выйдет. А через год я уже наверняка знал, что на всю жизнь он постовым не останется ни за какие коврижки. Мы даже с кем-то из ребят поспорили по поводу него, долго ли прослужит в отделе. Я сказал, что он уйдёт лет через пять. Так оно и случилось. Он решил испытать себя в угрозыске, так сказать, понюхать пороху «на земле». Вскоре и я перевёлся из ООДП в службу наружного наблюдения. А где-то году в восемьдесят седьмом, если не ошибаюсь, я попал к Гурову, в Шестое управление МВД… Так что я вполне «домашний» служака. За пределы Москвы редко выбирался. Мне и не хотелось никуда ездить. Я вообще никогда не видел смысла ни в чём, что выходило за рамки моей службы. Однажды поехал в Сочи с женой, в отпуск, путёвку получил. И знаешь, на третий день начал понемногу с ума сходить от безделья. С женой на этой почве поругался. Не умею я без работы. Вот если надо по делу куда-то поехать, то я с удовольствием, хоть на край света.

– Нет, Гена, отдыхать надо.

– Так я разве спорю? Просто мне для отдыха нужна самая малость. Вздремну пару часов – вот и хорошо. А если выдастся рыбалка, даже без клёва, чтобы просто посидеть на берегу речки и чтобы костерок дымил, – вот это настоящая сказка… Нет, здесь тоже хорошо, но только если недолго.

– Я понимаю. Многих таких встречал. Но сам я люблю куда-нибудь вырваться, посмотреть. Я всю Францию объехал, когда в командировке там был, и в Швейцарию выбирался, и в Италию, и Бельгию.

– Значит, тебе это нужно. А мне – нет. У людей разные потребности. Это хорошо. Иначе мир стал бы слишком однообразен. Думаю, что человеку надо делать то, что ему хочется, и тогда наступит всеобщая гармония. Вот я бы всё время работал. Другой всё время проводил бы за книгами. Третий – строил бы дом… Ну и так далее.

– Нет, Ген, я с тобой не согласен, – покачал головой Трошин. – Если людям позволить делать только то, что они хотят, то всё рухнет.

– Почему? – Воронин отпил кофе.

– Ну кто, скажи на милость, будет, например, выносить мусор? Ты думаешь, кто-то захочет заниматься мусором, когда есть возможность заниматься чем-то другим?

– Я думаю, что человек счастлив только тогда, когда он живёт счастливо, а не изображает из себя счастливого. Понимаешь?

– Не совсем.

– Ну вот смотри. Есть люди, которые ведут себя ответственно, по-настоящему ответственно. Они ответственны по своей природе и не могут иначе. Вот, скажем, я такой. Я обязательно выполняю порученное мне дело с полной самоотдачей, не умею делать шаляй-валяй. Не получается у меня иначе. А есть другие, они изображают из себя ответственных, всюду говорят об этом, но в действительности им наплевать. Они только стремятся выглядеть. Согласен?

– Согласен.

– То же самое с добротой. Одни добры по своей природе, а другие изображают из себя добрых. Они даже совершают какие-то «добрые» дела, но в действительности они ждут благодарности за свою «доброту». Сейчас среди толстосумов стало модно заниматься «благотворительностью». Всё с помпой, с размахом, с широким освещением «пожертвований» в прессе. Но чего ради они бросились играть в «благотворительность»? Только ради создания красивого образа. Они неискренни в своих поступках. Так могут ли они быть счастливы, если они живут не в согласии со своей природой, если не получают удовлетворения от своих поступков?

– Не могут.

– Вот и я так думаю. Поэтому они изображают из себя счастливых: говорят о «любимой» работе, об «удачном» браке и так далее. Они мечтают о счастье, но они лишены его. Сколько бы человек ни говорил о счастье, он не почувствует себя счастливым. Счастье невозможно построить. Надо просто быть счастливым, вот и весь секрет. Надо наслаждаться тем, что тебе дано.

– А ты счастлив?

– Вполне! – Воронин со вкусом закурил.

– Как же тебе удаётся? При нашей-то работе?

– Я не ставлю перед собой целей. Работа – моя жизнь. Не вижу смысла мечтать о чём-то. Мне вообще кажется, что мечтают только неполноценные люди.

– Почему это?

– Ладно, я не совсем точно выразился… Несчастливые люди. Да, они мечтают о том, чего им недостаёт и чего бы им хотелось для построения счастья.

– Мне трудно поверить, что ты не мечтаешь ни о чём.

– Когда-то я мечтал о хорошей семье. Но я не определил для себя, что такое хорошая семья. Прежде всего я хотел, чтобы рядом была любимая женщина. Я женился на красавице. Она не гуляла, за тряпками особо не гонялась. Но дома сидеть не любила, обожала концерты, выставки и всякое такое. Словом, любила светскую жизнь. У нас начались трения, потом пошли скандалы, и мы разошлись… Мечта не воплотилась. То есть она воплотилась именно в том, чего я хотел, но оказалось, что не это главное и что мечтал я вообще не о том, что нужно для счастья… Как бы поточнее сформулировать это… Мне надо было принять мою Марину такой, какая она есть. Ведь я любил её, значит, мог и обязан был принять её целиком. А если же мне нужна только какая-то её часть, будь то тело или душа, то надо сразу определиться… Невоплощённые мечты и нереализованные замыслы делают человека несчастливым. Но я это совсем недавно понял.

– Но ты говоришь, что ты счастлив. Выходит, тебе удалось воплотить свои замыслы?

– Мне удалось отказаться от них. Я радуюсь тому, что жизнь подносит мне. Я ничего не жду ни от друзей, ни от женщин. Мне нравится моя жизнь. Мне нравится жить в работе. Вот если не будет у меня работы, то я, наверное, погибну.

– Могу лишь позавидовать.

– Всякий человек делает то, что выражает его сущность… Вот ты как-то сказал, что мы занимаемся «неблагодарной» работой. Если ждать наград или чего-то такого, всяких там «спасибо», то любая работа станет «неблагодарной», потому что начальство не любит никого благодарить. Иногда похвалит, такое случается, но не ради этого мы вкалываем. Мне нравится само дело, суть его… Я – делатель. И таких людей много. Уверен, что всегда найдётся кто-то, кто захочет выполнять самую «неблагодарную» работу, потому что таков его выбор, глубоко внутренний выбор. Зачастую сам человек не только не может объяснить этот выбор, но даже не догадывается о нём. Он просто делает то, что ему свойственно…

Воронин взглянул на часы.

– Нам пора в отель.

Они вышли на улицу.

– Тысячи и тысячи людей остаются безвестными, хотя честно вкалывают днями и ночами, забыв о жратве и семье, – продолжил он свои рассуждения. – Вкалывают не ради награды. И, кстати, им нравится то, что они делают.

– Тысячи и тысячи – это далеко не всё человечество.

– Согласен, не всё. Но остальные миллионы людей просто не сумели услышать свой внутренний голос, не распознали, что надо для счастья. Вот и приходится заниматься вещами, которые им не то чтобы неинтересны, а противны. Нам с тобой повезло. Мы себя нашли. Хотя, с точки зрения многих людей, мы занимаемся отвратительной работой, подглядываем в замочные скважины, подслушиваем, роемся в дерьме, причём добровольно. Это разве не тот мусор, о котором ты говорил?.. Или вот возьми какого-нибудь серьёзного писателя, хотя бы Достоевского. Он ведь тоже в дерьме копается, в дерьме человеческих душ, да не просто копается, а ещё вылепливает из него фигурки, характеры, сюжеты. И всё – ради собственного удовольствия. Поверь, Сергей, каждый человек должен найти себя, тогда он будет счастлив…

– А вот и наш таксофон, – сказал Трошин. – Ты шагай в номер, жди меня там, а я позвоню Леониду.

Он вставил карточку в телефонный аппарат.

– Алло, Леонид Викторович, здравствуйте. Привет от земляков… Спасибо…

Через несколько минут он поднялся в номер.

– Ну что? – спросил Воронин. Он лежал на кровати, сбросив башмаки на коврик.

– Завтра утром загляну в консульство. Получу адрес, пароль.

– А я что?

– Ты завтра отдыхаешь. По крайней мере, вплоть до обеда ты исполняешь роль полноценного туриста.

– Ладно. Полагаю, что они условятся о встрече на послезавтра. На квартиру, как мы уже обговаривали, пойдёшь ты. Я буду подстраховывать, думаю, что Леонид тоже организует кого-нибудь для контрнаблюдения. В общем, всё как всегда. Вообще-то здесь спокойно… Леонид будет ждать тебя сразу после встречи. Отдашь ему всё, что принесёт человек. Леонид при дипломатическом паспорте, так что ему спокойнее везти документы. Вот и всё.

– Чем займёмся теперь?

– Отправимся на обзорную экскурсию по Братиславе.

– Ты не знаешь, нас сегодня ужином кормят?

– Ужин в путёвку входит…

* * *

Агент, с которым Трошин встречался на конспиративной квартире, был слегка возбуждён, но старался держать себя в руках. Он сидел за столом напротив Сергея и пальцем двигал туда-сюда блюдце, отчего лежавшая на блюдце чайная ложечка позвякивала. Агент смотрел прямо в глаза Трошину, изредка переводя взгляд на блюдце. У него было длинное худое лицо, оттопыренные уши и неуместно крупные для такого лица губы. Он говорил по-русски, его голос звучал негромко, но внятно.

– У меня ещё в начале 1992 года люди, с которыми я работал, спрашивали: «Кто такой Черномырдин?» Тогда он был вице-премьером правительства России, ещё не успел прославиться. Я объяснил это и в свою очередь полюбопытствовал, почему они интересуются Черномырдиным. Мне ответили, что в Словакии были открыты счета на некоторых россиян, счета на очень крупные суммы. В том числе упоминался и счёт Черномырдина.

– Это не провокация? Информация точная? Всё-таки премьер-министр.

– Совсем недавно я поинтересовался, что там с этими счетами. Мне сказали, что они продолжают расти. Я пытался прозондировать, верно ли то, что говорилось о Черномырдине, но однозначно выяснить не сумел.

– Здесь не должно быть никаких сомнений.

Агент раскрыл синий брезентовый рюкзачок, стоявший возле его ног, и вытащил увесистую пачку листов. Положив бумаги на стол, он провёл по ним ладонью, словно поглаживая любимого котёнка. Чувствовалось, что мужчина был доволен добытыми материалами.

– Через Анну я достал ряд документов по банку «Австрия». Это, конечно, копии… – сказал он. – А здесь несколько подлинных справок. К вашему делу они не имеют отношения, но, думаю, пригодятся. Это из документов для внутреннего пользования. Тут подписи, печати.

Можно определить тип бумаги…

– Очень хорошо. Спасибо.

– И последнее. У меня возникают некоторые трудности.

– Какие?

– Анна увольняется. Я не смогу больше работать через неё.

– Увольняется из секретариата?

– Она выходит замуж, за англичанина. Переезжает в ближайшее время в Лондон. Предупредила, что в связи с этим больше работать со мной не будет.

– Всё понял, я извещу руководство. Ещё раз спасибо. Вот ваш пакет, там банка кофе, внутри лежат деньги… Скажите, вас что-то тревожит?

Пухлые губы агента чуть дрогнули.

– Нет.

– Мне показалось, что вы нервничаете. Вас ведь беспокоит что-то, не так ли? – с некоторым нажимом спросил Трошин.

– Это не имеет отношения к нашей встрече. Это личное…

«Иногда личное может погубить общее дело, – мысленно проговорил Сергей. – Знаю я такие случаи». Он закурил и после небольшой паузы сказал:

– Поймите, я ведь должен обо всём доложить. Если у вас возникли проблемы…

– Это проблемы с моей дочерью, – последовал быстрый ответ, и в голосе мужчины Трошин услышал горечь.

– Здоровье?

– В некотором роде… Она… Словом, связалась с компанией, где её приучили к наркотикам… Я уже больше месяца замечал за ней что-то неладное, а сегодня застал её, когда она делала себе укол… Извините, что я не сумел справиться с волнением…

Они быстро распрощались. Трошин неторопливо прибрал со стола, выбросил окурки, вымыл чашки и посмотрел на часы. «Его дочь подсела на иглу. Это может привлечь внимание полиции. Хорошо, что я сумел узнать об этом. Возможно, резидентура откажется теперь от работы с ним».

Трошин вышел из квартиры. Этажом ниже на лестничной клетке стоял Воронин.

– Идём? – спросил он.

Трошин кивнул, и Геннадий поднёс к уху мобильный телефон.

– Алло, мы освободились.

Они вышли на улицу. Моросил дождик. Вечер уже сгустился синевой, фонарные столбы и окна домов лучились жёлтым светом. Мокрый асфальт блестел, отражая огни. Метрах в двадцати от подъезда притормозил автомобиль с посольскими номерами.

– Похоже, всё сложилось как нельзя лучше, – довольно хмыкнул Воронин.

– Да, материалы мы получили убойные…

Кропотливая работа вскоре дала себя знать. Выяснилось, что счёт на имя высокопоставленного российского чиновника есть в братиславском отделении банка «Австрия». Но счёт оказался не Черномырдина, а Петлина. Лежавшая там сумма исчислялась миллионами долларов. Чтобы получить такие деньги, надо было провернуть не одну операцию. Дальнейшая проверка дала ошеломляющие результаты. Оказалось, что именно через Петлина банк «Национальный кредит» пытался стать уполномоченным банком правительства России. Более чем тесные отношения связывали его и с руководителями ряда других коммерческих структур. Стало вполне очевидно, что активная помощь коммерсантам для Петлина была не проявлением альтруизма, а средством наживы. И аппетиты его росли с каждым днём.

* * *

Московский клуб «Атиллиум» широко не рекламировал себя.

– Они только начинают работать, – сказала Лена Жукова, остановившись перед невзрачной железной дверью и нажимая на кнопку звонка.

– И вот за этими ржавыми вратами в подвал находится клуб? – удивился Алексей Нагибин.

– Да. Главный вход расположен со стороны улицы. Попадаешь сразу в бар, затем зал, где показывают стриптиз. А это служебный вход в другое помещение. Из бара тоже есть вход сюда, но охрана не всех пускает, а исключительно членов клуба. Здесь только VIP.

Дверь с лязгом отворилась, из-за неё выглянул похожий на кабана охранник в чёрной форме.

– Мы к Мите Чеботарёву.

– Ага, – буркнула чёрная фигура.

– Мы должны быть в списке.

– Ага…

Они спустились по крутой лестнице, и у второй двери охранник уткнулся в листок бумаги.

– Фамилии?

– Жукова и Нагибин. Митя нас ждёт.

Алексей услышал в голосе Лены вызов. Она интонационно подчеркнула, что их ждёт не господин Чеботарёв, а именно Митя. Далеко не все позволяли себе называть так владельца клуба.

– Проходите.

Чеботарёв оказался толстенным мужиком с оттопыренными ушами, и трудно было представить, что кто-нибудь осмелится назвать его Митей.

– Леночка! – Он с готовностью поднялся и прытко шагнул навстречу. Нагибин невольно удивился подвижности этого тяжёлого и на первый взгляд неповоротливого тела.

– Знакомься, – сказала Лена, – это Алексей. Мой очень хороший товарищ и классный оператор.

– Митя, – представился толстяк и пожал Алексею руку. – Выпьете чего-нибудь?

– Я за рулём, – отказалась Лена.

– А мы, пожалуй, за знакомство пропустим по стаканчику, да? – Дмитрий направил на Алексея большущие, словно готовые вывалиться наружу глазищи, похожие на варёные яйца. – Виски принимаешь? Или коньячку?

– Виски.

– Верно мыслишь! – Чеботарёв захохотал. – Где есть виски, найдутся и пиписьки!

Алексей заметил на лице Лены смущённую улыбку. Дмитрий достал из стола два стакана и початую бутылку «Johny Walker». Небрежно наполнив оба стакана наполовину, он громко крякнул и жадно влил виски в свой огромный рот.

– Мить, у Алексея сейчас финансовые трудности, – начала Лена. – Я обещала ему работу, но мой проект пока буксует. Н у, чисто технические проблемы…

– Ты уже рассказывала. Чем помочь-то? Деньжат подбросить?

– Нет, спасибо, я в долг никогда не беру, – сразу отказался Нагибин.

– Правильная позиция. Берёшь чужие, а возвращаешь свои. Поэтому народ и не любит долги возвращать… Ещё по глоточку?

Нагибину показалось, что Лена едва уловимо кивнула, подбадривая его.

– Немножко, – согласился Алексей.

– Так вот я и подумала, что ты можешь предложить что-нибудь Лёше.

– В смысле поснимать? – уточнил Чеботарёв, всасывая вторую порцию виски.

– Ты же говорил, что у тебя в планах были разные съёмки…

– Съёмки? Да, есть всякие задумки… Слушай, Лену-ся, ты не хочешь пока на массаж сходить? А я покажу Алексею нашу обитель, поговорим и о работе. Позвать девочек? – Дмитрий надавил на какую-то кнопку, и через несколько минут в кабинет заглянула стройная девица с намотанным на голову полотенцем. Чеботарёв поманил её толстым, похожим на сардельку пальцем и указал на Лену: – Маша, ты сейчас свободна?

– Да, Дима. Для клиентов ещё рановато.

– А что на голове накрутила?

– Только что душ приняла. Да я так уже работала. Мужикам почему-то нравится, когда у меня тюрбан на голове. – Девица пожала плечами.

– Забудь о мужиках. Обслужи Лену. Сделай полный массаж. Поняла?

– Да.

– Бесплатно.

– Ладно.

– Ленусь, – нежно прорычал Чеботарёв, – ты расслабляйся, а как закончишь, приходи сюда. Мы пока прошвырнёмся по территории…

В коридоре пахло сыростью.

– Мы до конца ещё не обустроились тут, – пояснил Чеботарёв, положив тяжёлую руку на плечо Алексею. – Пока ещё ремонтируемся, но кое-что уже работает. Там, наверху, просто бар со стриптизом. А тут у нас VIP-зона, для исключительных клиентов и для уважаемых гостей.

– То есть?

– Интимные танцы, бильярд, специальный массаж.

– Это как?

– Со стимуляцией, – хохотнул Чеботарёв, тряхнув жиром. – Девочки работают голыми по пояс, болтают над клиентом сиськами и делают массаж. Мужики, разумеется, возбуждаются, а девочки удовлетворяют их рукой. Ничего противозаконного. Здесь клуб, а не публичный дом. А если уж кто пожелает чего побольше, то пусть сам договаривается с девочками. Понимаешь?

– Понимаю… А что насчёт съёмок?

– Хочу предоставлять ещё одну услугу. Народ к нам ходит разный, у большинства на сексе мозги сдвинуты основательно, многие любят выставлять себя напоказ. Вот их-то я и хочу снимать на видео. Они мастурбируют, просто раздеваются или с кем-то вместе, а ты будешь их снимать. На самом деле им насрать на эту съёмку, им просто нужен зритель. Некоторые даже не берут отснятую кассету… Ну я-то найду как использовать материалец. У нас в стране этот бизнес пока слабо развит, но у меня с Венгрией хорошие завязки, а там это дело на широкую ногу поставлено… Так, проходи сюда, вот здесь у нас два специальных кабинета. – Чеботарёв толкнул рукой дверь. – Здесь для клиента танцуют две девчонки и изображают лесбиянок. Когда мужик доходит до кондиции, его облегчают руками. Хочу и это на плёнку снимать, если у клиентов будет желание…

Алексей вздохнул:

– Может, ещё выпьем?

– Говно вопрос. Идём ко мне, налью. Посидим, перетрём…

Нагибин шагал за Дмитирием молча.

– У Лены в агентстве делают потрясных тёлок, – заговорил Чеботарёв. – Она сумела хорошо организовать работу: тренажёрный зал, хореография и всякое прочее. Туда, кстати, не только по объявлению девчонки приходят, моя братва многих ей поставляет. Н у, знаешь, берём под своё крыло некоторых из неблагополучных семей, чтобы на улице не пропали. Не всех, конечно, но кое-кого… Даже весьма немало…

– Получается, что у вас с Леной общий бизнес? – Нагибин ощутил, что спиртное с внезапной силой шибануло ему в голову.

Чеботарёв вошёл в свой кабинет и плюхнулся в заскрипевшее под ним кресло. Он бодро плеснул виски в стаканы и посмотрел на Алексея.

– Мы сотрудничаем на взаимовыгодной основе.

– То есть? – Язык Алексея заметно отяжелел.

– Никакая женщина в наше время, пусть даже такая умненькая, как Ленка, не может сама поднять собственный бизнес. Сейчас ведь полный беспредел, все наезжают друг на друга. Вот мы и помогаем ей, берём на себя решение сложных вопросов… Она пользуется нами, мы – ею. Все довольны!

– То есть крышуете! – с показной развязностью констатировал Нагибин.

– Крышуем! – весело отозвался Чеботарёв, его жирное тело заколыхалось в приступе смеха. – В наше время на этом всё и держится… Ну как ты? Возьмёшься?

– Поснимаем…

Вечером, вернувшись домой, Алексей никак не мог избавиться от въевшегося в него подвального запаха.

– От тебя пахнет плесенью, – сказала жена, поморщившись. Она лежала в постели на подоткнутых под спину подушках.

– Сейчас приму душ… Ты что, Мила, весь день так и не вставала?

– Дремала. В сон постоянно клонит. Где ты был?

– Договаривался насчёт новой работы. – Он присел на край кровати.

– Успешно?

– Похоже, что всё в порядке. Обещают тысячу «зелёных» в месяц плюс всё, что я получу от клиентов в качестве дополнительной платы.

– Я рада. – Она протянула к нему руку. Рука была тонкой и слабой, в приглушённом свете торшера кожа казалась восковой. – Только зачем нам ещё деньги? Разве нам мало?

«Ещё похудела… – Алексей ощутил болезненный укол в сердце. – Ничего-то я не успею. Надо торопиться. Надо будет у Мити денег вперёд взять, потом отработаю».

– Хочу отвезти тебя на море, куда-нибудь в Испанию.

Сниму приличный домик месяца на три, чтобы ты смогла там хорошенько отдохнуть от здешней суеты, – ответил он, ласково улыбнувшись. – Ты сегодня заметно лучше выглядишь.

– Правда? Это хорошо… А вот ты уставший.

– Выпил лишнего, – пожаловался он и потряс головой. – Не рассчитал.

– Я чувствую… Сними поскорее всё с себя, ты весь провонял. Очень неприятный запах, затхлый какой-то, – пожаловалась Мила.

– Надо мне какие-то шмотки специально для этого места выделить, иначе всю одежду испоганю. Не понимаю, как они работают в этом подвале.

– Что за подвал?

– Закрытый клуб.

– А что делать надо?

– Потом расскажу. Пойду ополоснусь и перехвачу чего-нибудь, а то проголодался. Знаешь, виски на голодный желудок – сомнительное удовольствие.

– Лёшенька, ты что, будешь там каждый день напиваться, в клубе-то этом?

– Не буду, обещаю… Он стянул свитер через голову и направился в ванную.

– Лёша…

– Что? – Он выглянул из коридора.

– Лёшенька, скажи, а там женщин много? – Мила прекрасно знала, что Алексей любил женщин. Она была уверена, что муж никогда не позволял себе ничего на стороне, он не считал нужным делать тайну из своих время от времени возникавших увлечений, которые, впрочем, носили скорее эстетический характер. Алексей любовался миром, но не стремился попробовать мир на вкус. Наверное, это и было причиной того, что в последние годы операторская работа стала для него главной: через призму объектива Алексей Нагибин моделировал свой собственный мир, выбрасывая за границы экрана всё лишнее и фокусируя своё внимание на том, что его привлекало. Женский облик составлял немалую часть той материи, с помощью которой Нагибин украшал пространство собственной жизни. И вот он нашёл работу в каком-то клубе, где наверняка полным-полно привлекательных девчонок. «А вдруг он не устоит перед их молодым очарованием?» – тревожная мысль больно кольнула Милу.

– Не знаю, – отозвался он и опять скрылся в коридоре. – Я мало кого видел там сегодня.

«Не хочет говорить. Скрывает», – Мила почувствовала, что у неё выступила испарина.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. 21–28 ФЕВРАЛЯ 1995

Смеляков был вполне доволен своими сотрудниками. Ребята целиком отдавались работе. С каждым днём в отдел поступала информация, от которой порой Виктору становилось просто не по себе. Совсем недавно ему казалось, что о преступном мире ему известно абсолютно всё, однако знакомство с деятельностью крупнейших чиновников российского правительства заставила его быстро изменить своё мнение. Смеляков знал, что многие люди не в силах устоять перед соблазном и что многие просто умирают от жадности и от желания купаться в деньгах, но он не подозревал, что жадность человеческая может быть необъятной, а стремление утолить её заставляет некоторых людей забыть об элементарной осторожности.

Ещё в бытность своей службы на Лубянке Вадим Игнатьев соприкоснулся однажды с документами, где упоминался «Балкан-Трейд», поэтому, занимаясь теперь этой фирмой вплотную, он в первую очередь сделал запросы в ФСК и МВД. Оказалось, что оба ведомства давно вели разработку «Балкан-Трейда». Пётр Ганычев, возглавлявший эту фирму, подозревается в контрабанде, хищениях, сокрытии доходов от налогов. Каким-то образом с деятельностью «Балкан-Трейда» был связан некий Григорий Машковский, но по нему СБП пока не удалось добыть никакой внятной информации. «Я работаю в этом направлении, – заверил Игнатьев. – В ближайшее время предоставлю полный расклад по Машковскому». Однако в гораздо большей степени Смелякова заинтересовала информация о господине Ильюшенко, исполнявшем обязанности генерального прокурора. Выяснилось, что Ильюшенко поддерживал тесный контакт с Петром Ганычевым. Записи их телефонных разговоров давали чёткое представление об их отношениях. Руководство ФСК и МВД не решалось направить эти материалы в прокуратуру, прекрасно осознавая, что сам Ильюшенко не станет возбуждать на себя уголовное дело.

Встретившись с Коржаковым, Смеляков выложил перед начальником СБП все материалы. Александр Васильевич читал бумаги и мрачнел на глазах. Виктор молча ждал.

– Просто поверить не могу, – наконец выдавил из себя Коржаков. – Этого не может быть.

– Александр Васильевич, я специально принёс оригиналы документов, а не копии.

– Я вижу, но это невероятно. Чудовищно! Чертовщина какая-то! Человек, который поставлен надзирать за исполнением законов, обвиняется в коррупции… Это же театр абсурда!

– Александр Васильевич, материалов против Ильюшенко слишком много. Это уже не опасения и не подозрения.

– Вижу… Вижу…

– Сомнений быть не может. Вдобавок он ещё и крохобор, дармоед и крохобор. Из-за копейки истерики закатывает. В материалах есть запись одного разговора Ганычева и Ильюшенко… Это убийственно… Наш «главный законник» получил от Ганычева новую мебель, а мастера собрать её не смогли, так как забыли фурнитуру… Вот плёнки, а вот расшифровка…

Коржаков тяжело вздохнул, взял бумагу, сощурившись, пробежал по ней глазами.

– Нет, давай включим запись.

Смеляков протянул кассету, и Коржаков вставил её в магнитофон. Тотчас послышался раздражённый голос Ильюшенко:

– Пётр Викторович, ты сегодня в Белом доме был?

– Был, – ответил Ганычев.

– У кого?

– У Зверькова, в Департаменте экономики аппарата правительства.

– И что, пропуск у тебя в Белый дом имеется? – язвительно поинтересовался Ильюшенко.

– Ну, звоню, и мне выписывают.

– Выписывают? Славненько! Чудесная у тебя жизнь… Ладно, хорошо… Но только вот что я скажу тебе, Пётр Викторович! В последнее время… Я больше просто не хочу говорить на эти темы… У меня просто пропадает желание говорить на любые темы…

– Да что стряслось-то? – Ганычев недоумевал.

– То ты забываешь сделать одно, то не соизволишь сделать другое, то вдруг говоришь… – Голос и.о. генерального прокурора делался визгливее и капризнее.

– Подожди, Лёш… Я не понимаю… Во-первых…

– Подожди минуточку…

– Во-первых, что я не соизволил сделать?

– Ты мне… – Ильюшенко едва не задохнулся от гнева. – Ты мне эту дерьмовую мебельную компанию посоветовал? Посоветовал! Значит, ты за всё отвечаешь! Если ты, чёрт возьми, посоветовал… У нас так не делается… У нас, понимаешь, в нашей команде, так не делается!

– Да что стряслось-то? – У Ганычева от обиды сорвался голос.

– Я бы хотел всё-таки узнать, узнать по поводу того, заберут всё это завтра или нет?.. Заберут эту мебель или нет?.. Или ты всё-таки привезёшь фурнитуру?.. Я хотел бы знать в конце концов! Ты мне скажи…

– Во-первых, я не привожу фурнитуру, Алексей Николаевич, поймите! Не изготавливаю…

– Не изготавливаете, так…

– Во-вторых, значит, её привозит тот, кто поставляет это хозяйство…

– Так, – нетерпеливо подгонял Ильюшенко.

– И то, что она, значит, была принята на склад, это не говорит о том, что я её поставил… И вообще… Сегодня суббота. Искать фурнитуру, значит… Так это…

– Пётр Викторович, значит, давай так. Если ты этот вопрос не решишь, на этом всё закончится. Я имею в виду все твои посещения Белого дома и всё остальное. Никаких встреч больше не будет, ни со мной, ни с кем ещё! – Голос Ильюшенко стал ледяным. – Вот это я тебе гарантирую! Так, знаешь, нельзя мне нервы портить!..

Коржаков нажал на кнопку и выключил магнитофон.

– Хватит, – сказал он устало и после долгой паузы повторил последнюю фразу, прозвучавшую на плёнке: – «Нельзя мне нервы портить»… Чертовски нервный парень, оказывается, этот наш «законник»… Ладно, решим так… Я встречусь с Барсуковым, обмозгуем это…

* * *

Машковский вышел из «мерседеса» и разгладил пальто. В дверях дома появился Николай.

– А, Коля, ты уже здесь? – Казалось, Машковский несказанно обрадовался своему секретарю.

– Здравствуйте, Григорий Модестович. Как дела?

Медленно поднявшись по ступенькам, Машковский приятельски похлопал секретаря по плечу и покивал, думая о чём-то своём. Пройдя в дом, он остановился. Николай снял с него пальто и повесил на вешалку, сделанную в виде торчавших из стены человеческих пальцев.

– Виделся сегодня с одним человеком с Лубянки, – заговорил Машковский после долгой и угрожающей паузы. – Узнал от него, что на Ильюшенко заготовлен убийственный материал. Очень вероятно, что будет возбуждено уголовное дело. Неаккуратно, ох неаккуратно ведёт себя Алексей Николаевич, заносит его на поворотах… Ты, Коля, распорядись, чтобы крепенького кофе мне приготовили.

– Уже готовится.

– Как бы наш Алексей Николаевич не потянул за собой других людей… нужных людей, – продолжил Машковский. – Да, ты ещё коньяку принеси. Я пойду кое-какие бумаги посмотрю, а когда вернёшься, соедини меня с Солдатовым.

– С Солдатовым?

– Ну да, с начальником Управления по экономическим преступлениям Москвы… Или нет. Пожалуй, не стоит сейчас. Я позже займусь этим…

Григорий Модестович поднялся на второй этаж, но не принялся за работу сию же минуту. Он долго стоял перед столом, чуть покачиваясь, навалившись всем своим мощным туловищем на трость. Принесённый ему через несколько минут кофе он выпил молча и не садясь. Он поднёс опустевшую чашку к самому лицу и поболтал ею, вглядываясь в осадок на дне.

«Ведь кто-то гадает на этой гуще, видит там что-то. Только всё это, конечно, чушь… Вот получилась какая-то голова… И торчат из неё вроде рога. Что бы это могло значить? Чья башка? Моя? Снятая с плеч? Или что?.. Глупости… Если начать верить в такую ерунду, то можно легко спятить…»

Машковский злобно фыркнул, поставил чашку на стол, брякнув ею о блюдце, и уставился на бокал с коньяком.

– Ладно, – громко сказал он, – надо работать…

Он неторопливо выпил коньяк, медленно выдохнул через нос, пошамкал губами и зевнул. Ему не хотелось браться ни за какие дела.

– Пожалуй, позволю себе расслабиться сегодня.

Он подошёл к книжному шкафу и, поводив пальцами по корешкам, выбрал томик стихов…

* * *

Григорий Машковский проснулся от внезапного и громкого лязга. Приподнявшись на локтях, он повертел большой головой, вслушиваясь в тишину. Лязг не повторялся. Машковский сел и свесил ноги с кровати.

– Приснилось чёрт знает что… Тюрьма…

Он тяжело поднялся и, прихрамывая, проковылял к окну.

– Что-то часто сны стали беспокойные приходить, – прошептал он.

Он стоял у окна, вглядываясь в ночь, затем вздохнул, повернулся и пошёл к массивному старинному глобусу, в чреве которого находились бутылки. Откинув верхнее полушарие, разрисованное морскими чудовищами и всевозможными животными на неправильных очертаниях континентов, Григорий Модестович дзынькнул увесистой бутылкой коньяка, извлекая её из недр глобуса, и наполнил рюмку до краёв.

– Чем дольше живу, тем больше накапливается страха. Странно… Мне всегда казалось, что должно быть наоборот…

Он доковылял до кресла и, плюхнувшись в него, сделал небольшой глоток. Спиртное приятно обожгло горло.

– Сейчас бы поговорить с кем-нибудь… Только ведь никого нет. Дожил до старости, окружён всякими знакомыми, связей полно, а близких людей нет… Чем же я лучше бездомной собаки, если даже голову не к кому на плечо преклонить? Живу в конуре, увешанной картинами Айвазовского…

* * *

Вечером 24 февраля, когда Смеляков уже собирался уходить с работы, зазвенел телефон.

– Виктор Андреевич, ты чем занят? – раздался в трубке строгий голос Коржакова.

– Домой собираюсь. Конец дня уже.

– Домой? Это хорошее дело, приятное. Ты уж извини, что отрываю от семейных забот, но хочу увидеть тебя.

– Когда? – Виктор посмотрел на часы.

– Давай встречаться прямо сейчас. Мне нужны эти материалы по Ильюшенко. Медлить нельзя. Я возвращаюсь из Внукова, по дороге тебя подхвачу.

– Где?

– Подходи минут через двадцать к гостинице «Мир»…

В назначенное время Смеляков ждал возле входа в гостиницу. Он сразу заметил «Волгу» с затемнёнными стёклами. Внутри на задних креслах сидели Коржаков и Барсуков.

– Прыгай к нам.

Барсуков и Смеляков поздоровались за руку.

– Давай документы, Виктор Андреевич, – велел начальник СБП.

Смеляков протянул материалы.

– Поехали, – сказал Коржаков водителю.

За окнами плыла вечерняя Москва, залитая огнями ярко освещённых витрин, сновали прохожие, возле бесчисленных киосков толпились покупатели.

Барсуков вдумчиво читал справки и «сводки», на лице его не отражалось никаких эмоций. Затем вдруг он вспыхнул:

– Нет, ну надо же! Смотрите-ка, что он Ганычеву по телефону: «Я у тебя пылесос на складе видел, ты мне его привези!» Сволочь! Крохобор!

– Это ты ещё до сцены с фурнитурой не добрался, – ухмыльнулся Коржаков, и в его глазах Смеляков увидел знакомую хитринку. – Сейчас почитаешь, обхохочешься. Или разрыдаешься. Зависит от того, как у тебя с нервишками.

– Натянуты, – сквозь зубы ответил Барсуков.

– Что будем делать, Миша? – спросил Александр Васильевич, когда начальник ГУО[11] закончил читать. – Надо к президенту идти.

– А что к нему ходить? Помнишь, мы с тобой принесли ему материалы по тому делу … – Барсуков не уточнил, по какой причине они ходили к Ельцину, но Коржаков понял его. – И что? Как отреагировал шеф? Почитал-почитал, взял что-то со стола, повертел в руках и вышел. Ни слова не сказал! Вышел и всё, будто мы к нему не материалы государственной важности принесли, а незваными гостями впёрлись водки хлебнуть на халяву.

Коржаков многозначительно похлопал ладонью по папке с бумагами:

– Но и так оставлять тоже нельзя.

Барсуков долго смотрел в окно и наконец ответил:

– Ладно, давай пойдём… В очередной раз… Только я не верю, что у нас что-то получится…

Смелякова высадили недалеко от дома. С улицы он увидел, что свет в окнах квартиры потушен, стало быть, все уже спят. Если работать в таком режиме, то семья вовсе забудет, как он выглядит. Кто-то однажды сказал Виктору, что надо уметь не только хорошо работать, но и хорошо отдыхать. «Ну хожу я на теннисный корт, сбрасываю там напряжение, только ведь хочешь или не хочешь, но там тоже постоянные служебные разговоры. Обстановка меняется, но голова не освобождается от служебных дел».

Он отпер дверь и осторожно вошёл в квартиру. Да, все уже спали. Виктор сел, не раздеваясь, на стул и задумался. За окном покачивались освещённые фонарём голые ветви деревьев, тени от них расплывались на стенах, рисуя мутные причудливые картины…

На следующий день Смеляков узнал, что Коржаков и Барсуков так и не пошли к президенту. Слишком сильна была уверенность в том, что глава государства, как обычно, спрячет все материалы «под сукно». Для начала Коржаков решил поговорить с самим Ильюшенко и, вызвав его к себе, сказал ему прямо: «На тебя есть серьёзные компрометирующие материалы. Мой добрый совет: пиши заявление „по собственному“. Не уйдёшь – покажем документы президенту. Тебе же хуже будет». Ильюшенко обещал подумать. Однако время показало, что исполняющий обязанности генерального прокурора даже не собирался расставаться со своим креслом.

* * *

Когда Трошин быстрым шагом вошёл в кабинет начальника отдела, там уже находилось несколько человек.

– Сергей, – Смеляков многозначительно постучал пальцем по наручным часам, – тебя ждём.

Трошин виновато развёл руками:

– Извините, Виктор Андреевич… Пробки… Застрял…

– Застрял… А с «Проминформкооперацией» не застрял? Запрос в Контрольное управление сделал?

– Сделал. – Трошин сел за стол, на ходу открывая папку, и начал докладывать: – Значит, дело обстоит следующим образом. Выделение этой фирме нефти совершенно не обоснованно хотя бы потому, что подобные квоты даются только предприятиям-производителям под целевые программы. «Проминформкооперация» ничего не производила, целевой программы не имела. Но главное не это. От продажи двух с половиной миллионов тонн нефти на счёт Минфина денег не поступило, а Министерство внешней экономики вообще не контролировало эту сделку.

– А какую сумму должна была внести «Проминформкооперация» на счёт Минфина? – спросил Смеляков.

– Около ста миллионов долларов.

– Кучеряво! Пришло время послать документы в Генпрокуратуру.

– Контрольное управление администрации президента уже обращалось в Генпрокуратуру с просьбой возбудить уголовное дело.

– И что? Наверняка был отказ?

– Отказ, – кивнул Трошин. – Якобы Генпрокуратура не смогла отыскать никаких нарушений налогового и валютного законодательства.

– Какой, однако, она порой делается подслеповатой… Ладно. Отдам все материалы шефу, пусть от своего имени направит их на имя Ильюшенко. Впрочем, у меня нет ни малейшего сомнения насчёт того, что он нам ответит.

Из селектора донёсся голос секретарши:

– Виктор Андреевич, к вам Игнатьев.

– Пусть войдёт.

Игнатьев, как всегда подтянутый, собранный и неотразимый, остановился перед столом:

– Виктор Андреевич, я принёс справку в дополнение к прошлым наработкам по секретариату.

– Давай! – Виктор взял протянутый ему лист бумаги и кивком отпустил всех. – Все свободны.

Некоторое время он молча читал справку, затем нажал кнопку селектора.

– Слушаю, Виктор Андреевич, – тут же откликнулась секретарша.

– Вызови ко мне Волошина.

Виктор поднялся и подошёл к окну. Москва лежала в мутной золотистой дымке. Подкрадывался вечер.

– Звал? – послышался за спиной голос Волошина.

Смеляков медленно повернулся и указал на бумагу, которую принёс Вадим Игнатьев.

– Если я скажу, что в этом большом Белом доме не всё в порядке, то это будет лишь грубым черновиком к насыщенной и почти необъятной теме.

– Что-нибудь новенькое? – спросил Волошин.

– У меня такое впечатление, что здесь повязаны все. Каждая тварь рассматривает своё кресло в этом доме как источник наживы. Бабы из секретариата – и те наваривают деньги. А от них зависит только одно: включить просителя в список посетителей или не включить. По пять тысяч долларов берут в качестве взятки за такую услугу! И ведь не стесняются, открыто выставляют коммерсантам условие: вы мне даёте деньги, я ваше имя включаю в список посетителей, и чем больше сумма, тем ближе очередь… Ну как это назвать?!

– Обыкновенное взяточничество.

– Я бы так не сказал. Гребут лопатами. Ничего не боятся.

– Равняются на своё начальство.

– Возьми эти материалы, займись.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. 1–15 МАРТА 1995

Алексей Нагибин сразу обратил внимание на Ларису. Она выделялась из общей массы работавших в клубе девиц и природной грацией, и пронзительным взглядом, и какой-то необъяснимой, почти властной притягательностью. К девушке тут же захотелось подойти. Но Алексей заговорил с ней не сразу, потому что увидел её впервые в комнате, где две барышни изображали перед клиентом лесбийскую любовь, а затем проводили с ним «сеанс ручной стимуляции», как это называл Чеботарёв.

Потом уже, сидя в баре, Нагибин разговорился с Ларисой, и между ними сразу установились почти приятельские отношения. Лариса была единственной из всех девушек, с которой Алексей мог спокойно беседовать. Она одна не пробуждала в нём отрицательных чувств.

За месяц работы у Дмитрия Чеботарёва, известного в криминальной среде как Кочерга, у Алексея стало что-то происходить с психикой. Обилие голых тел начало мало-помалу вызывать отвращение. Однажды, включив видеокамеру и направив объектив на обнажённых девчонок, с неправдоподобной страстностью целующих друг друга перед устроившимся в кресле клиентом, Нагибин вдруг провалился в пучину такой удушающей тоски, что с трудом справился с собой и смог продолжить съёмку. Казалось, в мире не осталось ничего, кроме выставленных напоказ половых органов. Они заполонили собой всё, вытеснили человеческую речь, мысли, чувства, остались только дикие движения нагих тел, вульгарные подёргивания бёдер, сотрясание ягодиц и грудей, животная нахрапистость танцовщиц. Ни изящные формы, ни красивые лица, ни доступность прелестной наготы не пробуждали в нём желания прикоснуться к девушкам, ибо из людей они превратились в пожирающих друг друга монстров. Они поглотили собой всё окружающее пространство и угрожали затянуть в свои прожорливые похотливые недра даже мозг Алексея… Изо дня в день в нём нарастала паника. Он сопротивлялся, заставлял себя успокоиться, убеждал себя в необходимости отработать в клубе хотя бы несколько месяцев, чтобы заработать необходимые деньги. Но рассудок отказывался принимать действительность. Всё, что имело хоть малейшее отношение к сексу, стало для Нагибина отвратительным, ибо жизнь потеряла свой нормальный облик и приняла образ возбуждённых половых органов.

«Слишком много голых тел, – объяснял себе Алексей. – Но ведь это не страшно. Это ведь не голые тела в морге. Вот уж где отупение. А у меня… Просто баловство. Я должен радоваться, ведь вокруг меня ходят красивые женщины, а я, дурак, раскисаю… Меня же никто не держит. Я имею право уйти в любой момент, вот хоть завтра…»

Как только очередной клиент, подтягивая штаны, покинул комнату, предназначенную для лесбийских танцев, девушки измождённо рухнули на пол.

– Этот кабан никак, блин, кончить не мог, – пожаловалась Лариса и оглядела себя. – Забрызгал меня всю до пят…

Её партнёрша промычала в ответ что-то невнятное. В дверь заглянул Чеботарёв и, тяжело колыхнув зыбкими щеками, крикнул:

– Как дела, трудяги?! Лариска, справляешься?

– Да, Митя, – спокойно ответила девушка, вытирая руки бумажным полотенцем.

– Девочки, всем по стакану водки в честь первого марта! – Чеботарёв широко улыбнулся. – Лёха, ты тоже выпей. За наших сеньориточек! Слышь, подруги, на восьмое марта обещаю вам всем праздник, в натуре, я придумал кое-что особенное.

– Всех в задницу перетрахаешь, что ли? – невесело пошутила Лариса, поднимаясь с пола.

– А это мысль! – Митя хохотнул. – Пойду обмозгую…

– Устала? – спросил Алексей у Ларисы, когда Чеботарёв исчез.

Она пожала плечами:

– Почему устала? Нет. Нормально. Обыкновенно.

– Мне показалось, что ты не очень любишь танцевать.

– Раньше было не до танцев… Я ведь просто ловила клиентов на улице. – Она одарила Нагибина таким глубоким взглядом, что он усомнился в её словах. Такая девушка не могла быть уличной проституткой. Она опять посмотрела на Алексея. – Что тебя удивляет? Проституция? А тут разве что-то другое?

– Но ведь не в постели.

– Да, Митя здорово придумал. Ха-ха! Стимуляция руками! В данный момент не в постели, но ведь любой вонючий хер, притащившийся сюда, может захотеть взять меня домой. И я пойду, блин, не откажусь никогда, потому что здешние мужики носят с собой толстенные кошельки. А некоторым и нельзя отказать. Иначе… – Лариса тяжело вздохнула. – Ну а танцевать мне и впрямь прежде не приходилось. Поэтому я тут, в подвале, а не наверху, где танцы вокруг шеста. Вот лесбиянкой однажды побывала, потому что клиент захотел, чтобы с ним трахались сразу две тёлки. Мне всё по фигу, ради денег на что угодно пойду. Главное – деньги.

– У тебя удивительное лицо. – Алексей попытался перейти на другую тему.

– Лицо? – Она надула губы. – Да, мама меня сделала смазливой. Но между ног у меня штучка поинтереснее.

Она выставила вперёд бёдра и потрепала себя ладонью по лобку. Казалось, она не ведала стыда.

«Почему она пытается казаться хуже и примитивнее, чем есть?» – подумал Нагибин.

– Пойдём, – сказал он. – Кочерга угощает.

– Кто?

– Митя, – пояснил Нагибин. – Ты разве не слышала, как его охрана называет? Кличка у него, должно быть, такая. Для приличных людей он Дмитрий Чеботарёв, а для братвы – Кочерга.

– Сначала схожу в душ.

– Буду ждать тебя в бильярдной.

Через пятнадцать минут она нашла Алексея в бильярдной комнате. Он сидел в низком кресле, с наслаждением вытянув ноги, и отхлёбывал виски из массивного стакана. Несколько мужчин в строгих костюмах гоняли шары, громко смеясь и перебрасываясь ничего не значащими фразами, а возле клиентов стояли голые девицы, обутые в туфли на высоченных каблуках, воркуя сладкими голосами и переминаясь с ноги на ногу. Они то и дело наклонялись к гостям, предлагая им выпить чего-нибудь, нежно касаясь их рук и мягко поглаживая по плечам. Мужчины, уже разогретые коктейлями, живо откликались на приставания, обнимали обнажённых красавиц за талию, некоторые норовили даже губами захватить торчащие соски. Впрочем, на большее девицы не соглашались, вкрадчиво сообщая: «Это всё… Дальше нельзя… Если хотите, то пойдёмте в комнату для танцев или на массаж… Там я облегчу вас…»

Лариса заказала себе водку, смешанную с сухим мартини, и подсела к Алексею. На ней было короткое розовое платье на тонких бретельках, туфли она надевать не стала, чтобы ноги могли отдохнуть до следующего танца.

– Ты все развлечения снимаешь для клиентов? – спросила она.

– Если они заказывают, то снимаю. Хотя, как я понимаю, некоторые забывают про плёнку, тогда она остаётся здесь. Куда её девает Митя, я не знаю. Но уж с его хваткой он не даст материалу пропасть.

– Ясно… А ты тут не напрягаешься? Всё-таки тьма голых задниц. Я знавала некоторых мужиков, у которых торчит при одной только мысли о бабах.

– Через некоторое время стану импотентом, – хмыкнул Нагибин. – Поначалу заводился, а теперь ничто не шевелится. Работаю на автомате. Вот вы тискаете друг друга, лижете во всех местах, а я будто на бетонную стену смотрю.

Лариса понимающе кивнула и спросила внушительно:

– Деньги платят?

– Да.

– Тогда терпи. А потом мы с тобой, когда набьём хорошенько карманы, свалим отсюда. Я, блин, не собираюсь всю жизнь торчать в этом вонючем подвале. У меня парень есть, Никитой зовут, так вот я раньше хотела замуж за него, о нормальной семье мечтала…

– А теперь другие мечты?

– Теперь тоже мужа хочу, но обязательно, блин, богатого. Конечно, хорошо бы любить, но… Хрен с нею, с любовью… Я после всего этого, ну после того, как подстилкой была для любого кобеля с толстым кошельком, хочу отдохнуть от этих пьяных харь… Дом хочу… И чтобы он был большой, даже огромный… И море… И «мерседес» последней модели…

– Хорошо мечтаешь. Думаешь, всё это возможно? Она шмыгнула носом.

– Другим же перепадают такие мужики.

– Ты для него просто вещью будешь.

– Это мы поглядим. Главное – чтоб мне попался такой человек… А ну и пусть вещью, зато только для него, и очень дорогой вещицей! – Лариса решительно сжала кулачки и зажмурилась. – Слушай, почему тут такой, блин, затхлый запах? У меня вся одежда провоняла. Не отстирывается даже.

– Преисподняя.

– Чего?.. Ах, в этом смысле… Смешно. А я тут чёртом работаю…

– Чертовкой, – уточнил Алексей. – Чертовски хорошенькой чертовкой… А вон Лёля, наверное, по твою душу.

– Опять, блин, работать. Даже отдохнуть не дают.

Лёля, высокая крашеная блондинка в тёмно-красном платье с огромным декольте, из которого едва не вываливались тяжёлые груди, поманила Ларису.

– Подруга, быстро на танец. Лёшенька, ты тоже давай. Митя велел заснять это.

* * *

Машковский сидел за столом и внимательно смотрел в телевизор. По всем каналам сообщалось об убийстве Владислава Листьева.

– Идиоты! Совсем мозги перестали работать из-за жадности.

Бесшумно ступая, вошёл Николай.

– Григорий Модестович, вы уже слышали?

– Как с цепи сорвались. Никакого терпения. Дальше собственного носа видеть ничего не желают! Кретины!

Вся Москва, затаив дыхание, слушала новости. Владислав Листьев был известным в России телевизионным журналистом, начинал как один из ведущих популярнейшей в начале перестройки программы «Взгляд», затем был ведущим телешоу «Поле чудес». Став генеральным директором ОРТ, начал разрабатывать новую концепцию главного всероссийского телеканала и хотел отказаться от размещения рекламы. Ворвавшаяся на телеэкраны реклама была настолько агрессивной, что вызывала шок в обществе, абсолютно не приученном к ней. Поначалу она забавляла зрителей, но мало-помалу стала не просто раздражать, но и пробуждать у всех активное неприятие своим наглым вторжением в жизнь. Реклама была всюду, расчленяла на куски произведения искусства, лишая их первозданной целостности, всякая идея превращалась из-за рекламы просто в набор слов, любой сюжет произвольно разрывался, навсегда теряя своё качество, свою притягательность. Реклама убивала. Она навязывала, давила, гипнотизировала, подсовывала, не позволяла мыслить и дышать самостоятельно…

На другом конце Москвы Сергей Трошин стоял перед телевизором, стиснув бутылку пива в руке.

– Допрыгались.

– Что ты сказал? – В комнату вошла Женя.

– Листьева застрелили…

– Убили?

– Делёж рекламного пирога… Трошин повернулся и, насупившись, пошёл на кухню.

Женя стояла в двери, у него на пути, помешивая ложечкой чай, и внимательно смотрела на телевизионный экран.

– И кому это нужно? – спросила она. – Кто мог пойти на это? Ведь Листьев был генеральным директором ОРТ!

– О-о! – Сергей выразительно потряс бутылкой, и пиво выплеснулось на пол. – Там столько интересных людей крутится. И Березовский, и Лисовский, и много всяких прочих. И у каждого есть интерес. У каждого свой аппетит. Реклама – это бешеные деньги. А бешенство, как известно, не поддаётся лечению. При желании вычислить реального заказчика будет несложно. Было бы желание. В первую очередь надо брать за горло Березовского. Интересно, хоть кто-нибудь наверху зашевелится?

– Серёж, – Женя пошла за Трошиным, – скажи, там что, ну на самом верху то есть, совсем всё прогнило? У нас хоть чуточку функционирует правоохранительная система? Хоть что-нибудь работает?

– Я работаю… Весь наш отдел работает… Но если бы ты только знала, в какую стену мы бьёмся головой…

– А почему бы вам не сломать эту стену?

– Потому что мы не революционеры и не бунтари. Мы выполняем свою работу. Мы не имеем права уничтожать тех, кого считаем преступниками… Даже не считаем, а наверняка знаем, что они преступники. Не имеем мы такого права. Хотя надо было бы кое-кого давно прихлопнуть.

– Кого? – без малейшего намёка на улыбку спросила Женя.

Трошин долго смотрел на неё, затем обнял, крепко прижал к себе и вздохнул:

– Если бы ты знала, как мне всё надоело. Вроде работаю в СБП недавно, но столько там грязи, что я начинаю уже задыхаться. Грязи – тоннами выгребать надо, а мы же ничего не можем, только докладывать должны…

* * *

Алексей Ильюшенко был дома один. Он остановился перед зеркалом, прижав телефонную трубку к уху, и изучающе посмотрел на себя. Сытое благодушное лицо в приглушённом свете выглядело почти юным. Ильюшенко поправил оттопырившиеся на затылке волосы и двумя пальцами сощёлкнул что-то с плеча тёмно-серого пиджака. Этот костюм он купил только вчера и пока ещё не налюбовался им. Он неторопливо снял пиджак и увидел на белой рубашке тёмные пятна под мышками.

– Надо другой дезодорант попробовать, – сказал Ильюшенко. Но в целом отражение вполне удовлетворило Алексея Николаевича, и он кивнул сам себе.

– Лёша! – беспокойно заверещала трубка голосом Ганычева. – Что ты там говоришь? Алло, Алексей, ты слышишь меня?

– Да, да, – Ильюшенко стал свободной рукой развязывать галстук, – говори, что там у тебя?

– Неприятности. Похоже, большие неприятности! – воскликнул Ганычев.

Ильюшенко поморщился, его раздражал громкий голос. Он повесил пиджак на спинку стула и опустился на диван. Из динамиков музыкального центра звучала эстрадная музыка.

– Ты мне конкретно, конкретно говори, – приказным тоном велел Ильюшенко. – Чего ты орёшь, как пацан перепуганный!

– Меня чекисты обложили, наезжают, сволочи, давят…

– Что они тебе инкриминируют? – Алексей Николаевич раздражённо поднялся и увернул звук почти полностью. Затем взял с журнального столика пузатый бокал с коньяком и сделал большой глоток.

– Да у них целый вагон материала по «Балкану». Помоги, Лёша! Я уж всеми способами пытался отмазаться, деньги ему предлагал, большие деньги, а он…

– Кто он?

– Да опер этот, чекист…

– Какой опер, мать твою? Ты мне фамилию, фамилию дай его! Как? Назаров?.. Я этого Назарова сгною!.. Всё, бывай…

Он записал фамилию на листок бумаги и тут же набрал номер телефона.

– Вот говнюки, всюду свои морды суют, ищейки, меры совсем не знают… Сейчас я разберусь… Ну где этот Ковалёв-то? – Он недовольно покачивал головой, шагая по комнате взад и вперёд. – Алло! Николай Дмитриевич, здравствуйте. Это Ильюшенко говорит. Я вот по какому вопросу. Там у вас сейчас дело одно ведётся, Назаров им занимается, да, Назаров… Дело какое? Ну… Это, значит, дело Ганычева, который по «Балкан-Трейду» проходит. Так вот я с какой просьбой. Мне, значит, нужны сейчас эти материалы… А?.. Что значит «зачем»? В конце концов я исполняю обязанности генерального прокурора, Николай Дмитриевич, и требую те документы, которые мне нужны для работы. Вы уж распорядитесь там… Нет, ну… что значит «передадите их мне, когда сочтёте нужным»? Мне сейчас нужно, Николай Дмитриевич… Нет уж вы дайте их мне! И побыстрее! Нет?! А я настаиваю! Ну, мне что, Степашину,[12] что ли, звонить, напрямую, значит, звонить? Зря вы так… Зря, честное слово… Вы меня, значит, просто не уважаете… Он в бешенстве швырнул трубку на рычаг.

– Ведь совсем не уважает! Мне отказывает! Генеральному прокурору отказывает! Ладно, мы ещё пободаемся, посмотрим – кто кого…

Но бодаться долго не пришлось. На следующий вечер Алексея Николаевича пригласил к себе начальник СБП.

Когда Ильюшенко вошёл в кабинет Коржакова, Александр Васильевич сидел за столом и читал какие-то документы. Почти вся комната была погружена во тьму, настольная лампа освещала только небольшую часть стола, грудь и нижнюю часть лица Коржакова. При звуке отворившейся двери начальник СБП откинулся на спинку кресла.

– Вечер добрый, Александр Васильевич.

– Кому добрый, а кому так себе. Некоторых уже припекает…

– Не понимаю, о чём вы.

– Садись, – довольно грубо проговорил Коржаков.

Ильюшенко уселся напротив, угрюмо вздыхая. Коржаков долго смотрел на него испытующе и молчал, не начнёт ли его гость сам говорить.

– Что-нибудь случилось, Александр Васильевич? – выдавил наконец из себя исполняющий обязанности генерального прокурора.

– Побеседовать нам с тобой, Алексей Николаевич, надо. Со всей серьёзностью побеседовать. Ты начинаешь меня утомлять.

– В каком смысле?

– Тут один смысл. Ты ведь обещал подумать о заявлении. Было дело?

Илюшенко нахмурился и отвёл глаза.

– Ну, разговаривали мы об этом как-то…

– По-моему, ты, Алексей Николаевич, не совсем понимаешь, во что вляпался. А вляпался ты по самые, как говорится, помидоры. Я тебя предупреждал, что материалов на тебя у нас чересчур много. Давят они на меня непосильно, терпеть нет мочи. С таким багажом никто своего кресла спокойно не покидает. При таких материалах человека выводят из зала суда в наручниках. Неужели ты сам не понимаешь, что по тебе тюремная камера истосковалась? Ты, похоже, решил, что я перед тобой – пацан бестолковый, что я только языком умею мести… Ошибаешься, ой как ты ошибаешься, Алексей Николаевич…

– Но я больше ничего не сделал! – негодующе воскликнул Ильюшенко.

– А прошлого, ты полагаешь, мало? – Коржаков оша-рашенно взглянул на посетителя. – Хе-хе… Ну ты и фрукт. Объясни-ка мне, зачем ты требуешь материалы по дружку твоему Ганычеву? Хочешь, чтобы они с глаз долой?.. Нехорошо, Алексей Николаевич, просто нехорошо… Я надеялся, что ты в отставку подашь, а ты не только не уходишь, но и приятелей своих, это жульё обнаглевшее, пытаешься отмазать… Неожиданное, очень неожиданное направление приняли твои мысли.

– Александр Васильевич, ну зачем раздувать всё это? Кому лучше будет? Шум, склоки, сор из избы… Ведь и без того у простых людей глаза на лоб лезут из-за сплетен про нас всех, а тут ещё громкое дело будет. Кому это нужно? Вам? Право, ни к чему… Поверьте… Можно же решить всё нормально, по-людски…

– Значит, не желаешь заявление писать?

Ильюшенко заёрзал на стуле, упёрся взглядом в пол, голос его зазвучал упрямо.

– Мне президент верит. Я буду работать, пока он мне лично не прикажет уйти.

– Ну и дрянь же ты, Алексей Николаевич. Ты же настоящий вор, и ты даже не скрываешь этого сейчас. «Давайте решим по-людски»! Стало быть, покуда президент тебе верит, ты будешь пользоваться этим доверием, будешь воровать и покрывать других воров. Тебя поставили охранять закон, а ты… Лично мне, Лёша, совершенно не нужно, чтобы ты непременно парился за решёткой. Я не сажать людей должен, а ограждать президента от таких людей, как ты. Мне важно отвадить тебе подобных от власти, иначе от государства ничего не останется…

– Да какое там государство! Всё вокруг давно растащили! Если не взять сейчас что-то себе, то вскоре вообще ничего не останется в стране!

– Аппетитно говоришь… – Коржаков недобро улыбнулся, сощурился, опустил голову и повертел в руках авторучку. – Ладно, похоже, малой кровью тут не обойтись. Видно, ты возомнил себя неприкасаемым. Не хочешь оставить своё кресло добровольно – уйдёшь по-плохому… Прощай. Разговор у нас не получается.

– Александр Васильевич, вы же знаете, что все вокруг…

Ильюшенко набрал в грудь воздуха, приготовившись говорить долго и страстно, но Коржаков предостерегающе вскинул руку и резким жестом показал, чтобы Ильюшенко немедленно покинул кабинет.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. АПРЕЛЬ 1995

– Поздравляю с очередной перетряской! – Вадим Игнатьев налил себе кофе и посмотрел на Трошина. – Тебе тоже кофе?

– Нет, позже. Что там насчёт перетряски?

– Президент подписал указ об органах Федеральной службы безопасности. Отныне ФСК больше не существует, на её место пришла ФСБ. – Игнатьев помахал сложенной газетой и бросил её Сергею. – До чего ж осточертела вся эта чехарда…

После августовского путча 91-го года на Комитет государственной безопасности активно набросился Михаил Горбачёв, выделив Службу внешней разведки в самостоятельное ведомство,[13] а председателем КГБ назначил Бакатина. Но уже через месяц Борис Ельцин, взяв власть в свои руки, избавился от Бакатина, преобразовал КГБ в Агентство федеральной безопасности, затем в январе 1992 года превратил его в Министерство безопасности, а в декабре 1993 года МБ было упразднено и вместо него создана Федеральная служба контрразведки. Казалось, болезненное перекраивание спецслужб закончилось, однако апрель 1995 года показал, что переименовывать и перетряхивать снова и снова можно даже такие сложные структуры, как контрразведка. Самодурство верховной власти не знало границ, самодурство не признавало логики, но следовало нашёптыванию неведомых голосов, старавшихся преодолеть все заслоны и добраться до главного в стране человека, чтобы в угоду своим интересам кромсать и разваливать государство, высасывать его силы и через это набивать свои кошельки.

– Ты не ворчи, – спокойно сказал Трошин. – ФСБ теперь не твоя вотчина.

– Но ведь так и нас начнут месить, как тесто, чтобы печь из нас блинчики и кренделя в угоду всяким чертям! – воскликнул, не сдержавшись, Игнатьев.

– Не начнут, – убеждённо сказал Трошин. – Коржаков никого не допустит на свою территорию.

– Сергей, если можно бесконечно ломать контрразведку, чтобы она не совала свой нос куда не следует, то почему же нельзя перекрыть кислород и нашей службе? При нынешнем-то царе что угодно может случиться… Чёрт, выпить охота. Может, махнём по рюмке коньяка?..

– Что-то у тебя сегодня дёрганый вид.

– Обычный… С женой поцапался поутру. Не обращай внимания… Так тебе налить?

– Ну разве что за компанию. Десять грамм.

* * *

Коржаков стискивал телефонную трубку так, будто хотел сломать её.

– Да чего вы от меня-то хотите?! – с трудом сдерживая рвавшуюся наружу ярость, гаркнул он. – Что? А при чём тут я? И вообще, объясни мне на милость, почему ты так печёшься об этом Гусинском? Ах вот оно что… Нужный для страны человек… – Коржаков угрюмо покачал головой. – Да идите вы к дьяволу с этим человеком!

Александр Васильевич с такой силой опустил трубку, что сидевший напротив него Смеляков решил, что телефонный аппарат разлетится на куски. Это был редкий случай – никто не мог похвастать тем, что видел, как начальник СБП «выходит из себя». Коржаков всегда держал себя в руках.

– Вот ведь пристали! – Александр Васильевич никак не мог успокоиться. – То Батурин, то Лившиц, то Сатаров… Все звонят, прибегают, выпрашивают милостей для этого Гусинского! Всех он прикормил, всё руководство под его дудку пляшет! И так и сяк через ельцинских помощников подходы делает. Уж кто только за него в Семье не хлопочет. Вот Сатаров сейчас звонил, просил не трогать Гусинского, простить, он, дескать, хороший, его просто не так поняли.

Смеляков пожал плечами в ответ.

– Не понимаю, зачем столько шумного беспокойства? Гусинского никто не выгонял из России. Пусть возвращается. Разве ему въезд воспрещён?

– Да он, оказывается, со страху помирает, всюду трубит, что я чуть ли не собственноручно пристрелить его собираюсь.

– Александр Васильевич, насколько я понимаю, Гусинский – очень большая фигура в мире капитала. Этого отрицать нельзя. За ним стоит серьёзная сила. Я думаю, он достаточно побегал по заграницам. Давайте не будем обрубать ему надежду вернуть доброе к себе отношение. Мне кажется, лучше установить с ним оперативный контакт. Он экспрессивен, болтлив, наверняка поведает нам много интересного.

– Болтлив. В этом смысле они с Березовским стоят друг друга.

– С нашей стороны было бы упущением не воспользоваться этим его качеством.

– Завербовать этого проходимца? – засмеялся начальник СБП.

– Завербовать вряд ли удастся, но почему бы не попробовать? Гусинский труслив, но жутко хочет вернуться. Разве это не база для контакта? Давайте я займусь этим вопросом…

– Попытайся. Только мне кажется, что ничего не получится…

Коржаков оказался прав. Переговоры с банкиром через посредников ни к чему не привели. Гусинский категорически отказывался приезжать в Россию. Его страх за собственную жизнь был необъяснимо огромен. Кроме того, он хотел разговаривать только с Коржаковым. Похоже, банкир жаждал, чтобы самый главный человек в СБП лично гарантировал ему безопасность. Но было вполне очевидно, что никакие гарантии всё-таки не могут избавить Гусинского от постоянной тревоги. Есть люди, которые живут хоть и безнаказанными, но не безмятежными. Владимир Александрович Гусинский знал, что за проблемы возникли у него со спецслужбами.

Он принадлежал к той когорте активных деловых людей, которые безудержно рвались по крутой лестнице вверх, мечтая добиться, чтобы пространство для его жизнедеятельности стало безгранично. Он был из новой плеяды дельцов, считавших себя хозяевами страны и говоривших об этом во весь голос.

В России всё ломалось, крошилось, рассыпалось, требовало срочной починки и восстановления. Весь скелет государства разрушился, однако нужные для укрепления страны законопроекты пробуксовывали. Перевёрнутые с ног на голову ценности настолько дезориентировали новое поколение, что о нравственности никто не думал, все были словно одержимы бесами, все жаждали наживы. В стране царили беззаконие и насилие. Всё пришло во взрывоопасное состояние, это сквозило в воздухе, слышалось в разговорах, проявлялось на лицах, отражалось в огромных лужах, запрудивших городские улицы. На бескрайних просторах бывшего Советского Союза всюду появлялись царьки-губернаторы, властной и жадной рукой правившие обнищавшими массами и наживавшие за счёт народа миллиардные состояния. Они не только не стеснялись своих дворцов, но кичились ими, похвалялись друг перед другом, выставляли их напоказ, вызывая в народе бешенство и ненависть. Но противопоставить новым хозяевам жизни было нечего. Телевидение, радио, газеты и журналы – всё принадлежало им. Они навязывали свой образ жизни, предполагавший исключительную роскошь и вседозволенность. Молодое поколение обезумело, быстро уверовав в то, что смысл жизни спрятан в пиве, игровых автоматах, ночных клубах и сексуальной вседозволенности. Вырвавшиеся на первой волне «свободного рынка» эстрадные звёзды проповедовали сладость наркотического опьянения, и молодёжь жадно внимала им. Телевидение – важнейшее из всех средств массовой информации – потакало самым низким страстям, а Владимир Гусинский был главной фигурой в телевизионной империи…

* * *

Попрощавшись с Коржаковым, Смеляков вышел из здания и некоторое время стоял неподвижно, наслаждаясь тишиной. Сюда, за высокие зубчатые стены древнего Кремля, не доносился безумный шум столицы. Здесь царила особая атмосфера.

Из плавно подкатившей к подъезду «Волги» выбрался мужчина в длинном чёрном пальто и чёрной же шляпе. Что-то знакомое было в его фигуре, но Смеляков не сразу узнал его. Лишь когда тот повернулся, удивлённо выкатив глаза, Виктор понял, кто перед ним.

– Смеляков! – воскликнул мужчина. – Ты как здесь?

Это был Владислав Шкурин. Впервые Виктор столкнулся в ним, ещё работая «на земле» в районном отделении милиции. Затем их дороги пересеклись на Петровке, где Шкурин получил должность в Управлении по политико-воспитательной работе.

– Каким ветром тебя занесло в Кремль, Витя? – изумлённо спросил Шкурин.

– А тебя? Вижу, ты на служебной машине.

– Работаю в администрации президента, – важно объяснил Шкурин, и на лице его появилось выражение некоторого недоумения: мол, неужели есть люди, которые не знают об этом?

С самого начала их знакомства он относился к Сме-лякову почти враждебно, клеймил его за «политическую близорукость», категорически выступал против перевода Виктора в МУР, хотя Смеляков считался лучшим сыщиком района. Шкурин всегда прислушивался к тому, что говорили «старшие товарищи по партии», всегда спешил оказаться в первых рядах тех, кто «воплощал волю партии в жизнь», громче других защищая идеи социализма и бичуя пороки капитализма. Но грянул август 1991 года, страну всколыхнуло появление танков на улицах Москвы, и Владислав Шкурин, поначалу уверенно вставший на сторону ГКЧП, вдруг заколебался, затем затаился, а под конец второго дня, смекнув, что сторонники Ельцина берут верх, отправился «защищать» Белый дом. Он явился туда в милицейской форме, с решительным лицом, твёрдым голосом рассказывая о прогнившем советском режиме и предсказывая неотвратимость демократических перемен. Где-то там, во чреве Дома Правительства, он столкнулся с Сергеем Филатовым, который нёс куда-то кипу бумаг. Документы рассыпались по всему коридору, и Шкурин бросился собирать их, затем, чтобы загладить свою вину, он помог Сергею Александровичу донести их до нужного кабинета, а там вызвался сделать что-то ещё. Позже, когда Ельцин назначил Сергея Филатова главой администрации президента, Сергей Александрович нашёл тёплое место и для Шкурина в одном из кремлёвских кабинетов…

– В администрации президента? – переспросил Сме-ляков. – Высоко же ты взлетел… – И добавил с усмешкой: – На волне демократии…

– Времена меняются. Мы не имеем права стоять на месте.

– Понимаю… Партия приказала строить капитализм, и ты не смог отказать ей, верно? Ты же всегда был коммунистом.

– Зря иронизируешь, – покачал головой Шкурин.

– Никакой иронии, Владислав Антонович.

– Зачем же так официально? Мы с тобой сколько лет бок о бок трудились, не один пуд соли съели…

– Да уж, не мёд пили, – согласился Виктор.

– Опять ирония! Ты всё такой же, не меняешься… А вот заходи как-нибудь ко мне, потолкуем о жизни.

– Извини, Владислав, только некогда мне попусту языком молоть. У меня работы вот сколько… – И Смеля-ков выразительно провёл пальцами по горлу.

– А я, по-твоему, бездельник, что ли? Ну да, помню, как же! Ты всегда считал, что я только трепаться и способен… Подожди-ка, ты так и не ответил, что ты тут делаешь.

– По службе приходил.

– К кому? – строго спросил Шкурин.

– К Коржакову.

– А чего вдруг? По какому вопросу? – продолжал давить Владислав.

– По служебному, – почти задорно отозвался Смеля-ков. Внезапно ему сделалось весело. – Извини, мне пора.

Он повернулся, не прощаясь, и пошёл прочь.

– Погоди, Витя! А где ты сейчас?

– У Коржакова, – бросил через плечо Смеляков.

* * *

Весна наступала. На деревьях появились почки, и, глядя в окно, казалось, что пространство было наполнено полупрозрачной зеленоватой дымкой.

Вера стояла у окна, когда Виктор вошёл в комнату, и о чём-то размышляла. В руках она держала книгу, заложив её на нужном месте указательным пальцем. Казалось, она, поглощённая своими мыслями, не слышала появления мужа.

– Верочка?

– Привет. – Она повернулась и шагнула к нему. – Как дела?

– Всё нормально. – Он поцеловал жену в губы. – Чем занимаешься?

– Жду тебя и читаю.

– Что-нибудь интересное?

– Генри Миллера.

– Не слышал о таком.

– Очень зря. Я слышала, но никогда не читала. Однажды попала в руки книга, но там был такой омерзительный перевод, что я вышвырнула книгу в мусор. Сплошная матерщина и ничего другого.

– А чего ж теперь взяла?

– Не знаю. – Она пожала плечами. – Увидела обложку, долго-долго разглядывала её, заглянула внутрь и зацепилась за текст. Так бы и стояла в книжном, читая…

– Понравилось?

– Очень. Называется «Сексус».

– Как? – изумился Смеляков. – Что у тебя за интерес такой вдруг проснулся к этой теме?

– Зря смеёшься. Умная книга, тонкая, хотя много цинизма и откровенной грубости… Вот я тебе сейчас прочту кусочек. Слушай… «Люди думают, что если они умеют читать и писать, то легко отличат плохую книгу от хорошей. Даже писатели, а я имею в виду хороших писателей, не могут решить, что считать плохим, а что – хорошим. Кстати, художники не могут судить о картинах. И всё же я подозреваю, что у художников больше согласия относительно достоинств или отсутствия таковых в работах известных художников, чем у писателей касательно книг… Возьмём Диккенса или Генри Джойса и увидим, насколько различны мнения писателей и критиков об их достоинствах. Существуй сегодня писатель настолько необычный в своей области, насколько Пикассо необычен в своей, вы бы поняли, к чему я клоню. Даже если им не нравятся работы этого художника, большинство людей, более или менее сведущих в искусстве, признают, что Пикассо – гений. Теперь возьмём Джойса, довольно эксцентричного писателя. Разве он достиг хоть чего-то, сравнимого с престижем Пикассо?.. Каким бы новатором ни был гениальный художник, его принимают гораздо быстрее, чем писателя такого же калибра». Как ты думаешь, Вить, почему?

– Понятия не имею. – Он снял пиджак и достал из шкафа вешалку-плечики.

– Ты не расположен сейчас к разговору?

– Нет-нет, я слушаю тебя.

– А ты не слушай, ты отвечай. Мы же обсуждаем.

– Понимаешь, – Виктор задумался, – я не специалист…

– Но ты согласен с тем, что я прочитала?

– Пожалуй… Наверное, особенность писателя заключается в том, что работает со словом, а оно требует усилий, чтобы быть воспринятым. Картину мы видим сразу и целиком, а книгу надо вбирать в себя постепенно, страницу за страницей. А если нет настроения? Если нет времени? Серьёзную книгу ведь не поймёшь, проглядев наскоро.

– Не поймёшь, – согласилась Вера. – Книга требует времени. Неужели так много зависит от времени? Ты это правильно заметил. Одного взгляда достаточно, чтобы увидеть свет и цвет, отличить одно лицо от другого, распознать движение – быстро оно или медленно, плавно или коряво. Но чтение требует времени и сосредоточенности. Литература не терпит спешки. Не случайно же сказано, что вначале было Слово… И Слово было Бог…

– Да, чтение требует времени, а мне сейчас катастрофически не хватает его. – Виктор осторожно тронул жену за руку. – Вера, а не поужинать ли нам?

– Ой, прости! Я всё болтаю и болтаю. – Она всплеснула руками. – Извини, милый, просто очень хотелось поделиться с тобой… Идём на кухню. У меня всё готово.

– Ты знаешь, я сегодня встретил Шкурина в Кремле. Он, оказывается, в администрации президента.

– Кто ж его там приютил?

– Чёрт его знает. Он после ГКЧП, помнится, всё про Филатова рассказывал, хвалился близким с ним знакомством. Может, оттуда ноги растут?.. Но каков фрукт! Сколько он крови мне попортил своей «партийной линией», чуть ли не в антисоветчики меня записал, а теперь… Если он демократ, то я – Папа Римский… Что ж такое происходит, Вера? Куда ни глянь, всюду жулики, проходимцы, карьеристы. А где же настоящие государственники?

– Тебе какой кусочек? – спросила Вера, подняв прозрачную крышку сковороды и указывая ножом на курицу. – Ножку или грудку?

– Ножку…

– Я думала, ты уже всё давно расставил по своим местам… – Она положила дымящийся кусок курицы на тарелку и неторопливо, ложку за ложкой, насыпала рядом крупного белого риса.

– Хватит! Куда столько!

– Подливку давать?

– Нет, спасибо.

– Я думала, ты для себя определился насчёт государственников. Настоящие трудовые лошадки и есть государственники. Высокопоставленные «шишки» в президентской администрации и министры занимаются только хапужничеством. Тебе это прекрасно известно. Настоящий государственник никуда не рвётся, он честно работает на своём месте и любит своё дело. Настоящий государственник – человек труда, созидатель, творец, а не политик, привлекающий к себе внимание дешёвыми лозунгами… В сущности, ничто в нашей стране не изменилось. Кто больше говорил «правильных» слов, тот и взлетал по чиновничьей лестнице вверх. Раньше «правильными» были одни слова, сегодня – другие. И раньше за воровство сажали, а теперь – нет.

– Раньше министрам и прочим небожителям не нужно было воровать, – уточнил Виктор. – У них всё было и без воровства. Льготы всякие, изолированные от простого народа курорты, ну и вообще власть. А теперь власть стала другой. Власть государственная – это одно, а власть денег – совсем другое. Но то и то – власть. Вот они и пытаются в единый кулак собраться.

– Ты ешь, не отвлекайся… Нравится?

– Очень вкусно.

– Ешь, после поговорим…

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. 5–10 МАЯ 1995

В Москве только-только начали раскрываться клейкие почки, а в Венгрии стояла почти летняя погода. Всё было в цвету, птицы оживлённо пели и порхали в сочной зелёной листве, от людей исходила свежесть и лёгкость, в воздухе звенел смех, в каждом лице и в каждом движении чувствовалась наполненность жизнью.

Смеляков сидел в фойе отеля «Форум» и лениво перелистывал журнал, не читая его. Рано утром, когда Виктор прилетел в Будапешт, тёплый ветер принёс короткий дождь, затем тучи быстро рассеялись и выглянуло солнце. К полудню стало совсем жарко, но где-то на другом конце города собиралась гроза, небо потемнело, улицы погрузились в тень, хотя ощущение лета всё равно не отступило. Далеко, почти за горизонтом, прокатился гулкий рокот, угрожая мощным ливнем, однако дождик опять лишь слегка забрызгал стёкла отеля.

Владимира Гусинского Смеляков заметил сразу. Банкир суетливо ходил туда-сюда, обуреваемый какими-то беспокойными мыслями, несколько раз останавливался перед входной дверью, что-то высматривал на улице, затем снова начинал метаться, скользя подошвами новых туфель на отполированных плитах пола. Весь его облик – от растерянного взгляда из-за стёкол очков, до нескладных движений пухленького тела – пробуждал в Смеля-кове желание рассмеяться, но Виктор сдержал себя. За Гусинским быстро двигалась жена – молодая красивая женщина с блестящими чёрными волосами. «Казачка», – сразу охарактеризовал её Смеляков. Она что-то спрашивала, однако банкир не отвечал ей, отмахивался. В двух шагах позади семейной четы следовали три охранника – крепкие парни с неподвижными лицами. Несколько раз банкир внезапно останавливался, доставал телефонную трубку, набирал номер, вслушивался и, не дождавшись ответа, прятал телефон.

Смеляков положил журнал на столик, встал, неторопливо прошёл мимо Гусинского к стенду с многочисленными туристическими буклетами, делая вид, что занят серьёзным выбором, взял что-то наугад и опять пересёк зал. В двух шагах за его спиной недовольно бухтел Гусинский. «И это называется охрана, – мысленно рассмеялся Сме-ляков. – Я ведь локтем коснулся его, мог выстрелить в упор, мог ножом ткнуть, но жлобы его и ухом не повели. А платит он им огромные деньги. Странное отношение к собственной безопасности, если принять во внимание его патологическую боязнь за свою жизнь».

Заглянув в бар на первом этаже, Виктор устроился на высоком стуле перед стойкой и заказал джин с тоником. Из-под потолка лилась спокойная музыка, негромко разговаривали посетители. На соседний стул пристроилась пышногрудая женщина и, многозначительно окинув Смеляко-ва с ног до головы томным взглядом, поинтересовалась на английском языке, нет ли у него желания угостить её.

– Меня учили не вступать в разговоры с незнакомыми дамами, – пошутил он.

– В таком случае давайте познакомимся, – предложила она, выразительно наклонившись вперёд и давая ему возможность оценить мощь её тяжёлого бюста.

– В другой раз, дорогая, – пообещал Смеляков и взял у бармена свой джин.

Сделав глоток, он вдруг почувствовал острейшее желание съесть кусок чёрного хлеба. Он в буквальном смысле этого слова ощутил вкус ржаного хлеба у себя на языке. «Наверное, это просто тоска по дому, – решил Виктор. – Хочется хорошо знакомого и привычного. И никакие бары с их коктейлями и проститутками мне не нужны». Допив джин и расписавшись на счёте, он вернулся в фойе отеля. Гусинского там уже не было.

За высокой стойкой мило улыбалась черноволосая девушка с тёмно-синими глазами.

– Скажите, господин Гусинский поднялся к себе в номер? – спросил Смеляков по-английски.

Девушка повернулась к шкафчику с висевшими там ключами.

– Ключа от его номера нет. Должно быть, господин Гусинский у себя.

– Благодарю вас.

Виктор шагнул в отделанный зеркалами лифт и поднялся на свой этаж. Убаюкивающе-мягко прозвучал звоночек, двери бесшумно скользнули в стороны. Виктор вышел и, поигрывая массивным металлическим брелоком ключа, направился к своему номеру, наслаждаясь упругостью ковра под ногами.

Оказавшись в комнате, Смеляков присел на край кровати и снял трубку телефона. Быстро потыкав в нужные кнопки, он стал ждать.

– Алло, Владимир Александрович? Здравствуйте.

– Это кто? – раздался голос Гусинского. – Кто вы?

– Меня зовут Виктор Андреевич.

– Виктор Андреевич? И что? Кто вы такой?

– Я приехал из Москвы, у меня к вам есть очень важный разговор.

– Что? – Было слышно, как Гусинский облизал губы. – Вы где? Вы откуда звоните?

– Я тоже остановился в отеле «Форум», как и вы.

– Откуда вы узнали, где я нахожусь?

– Я хорошо информирован. Давайте встретимся завтра утром, побеседуем во время завтрака.

– Хорошо, завтра, – ответил возбуждённо Гусинский. – Только всё это очень странно.

– Завтра вы всё поймёте.

– Что я должен понять? Нет, согласитесь, что это подозрительно!

– Не беспокойтесь. У меня нет дурных намерений. Мне нужно просто поговорить с вами.

– Ладно. Я согласен…

Смеляков положил трубку на рычаг и проговорил:

– Можно подумать, Владимир Александрович, что ваше согласие что-нибудь значит…

Утром Виктор спустился в ресторан пораньше, взял себе кофе, сливочный йогурт и хорошо поджаренные тосты с джемом, выбрал столик подальше от входа, сел лицом к двери и стал ждать. Зал тихо журчал мирным говором, позвякивали вилки и ножи, в воздухе витал тонкий перестук фарфоровых чашек и блюдец.

Гусинский вошёл в ресторан уже знакомой Смеляко-ву суетливо-деловой походкой и встал в очередь к столу, где были расставлены блюда и вокруг которого толпились постояльцы с заспанными лицами. Рядом с Гусинским возвышались два могучих охранника в чёрных костюмах. «Прямо-таки сцена из голливудского кинофильма», – усмехнулся Виктор, поднимаясь из-за стола. Он пристроился позади банкира и, когда тот, потоптавшись перед расставленными тарелками, заказал себе яичницу, Сме-ляков аккуратно прикоснулся к локтю Гусинского.

– Здравствуйте, Владимир Александрович.

Гусинский вздрогнул и оглянулся.

– Я вчера разговаривал с вами по телефону. Виктор Андреевич Смеляков.

– Смеляков?

– Да. Вон мой столик. Подсаживайтесь ко мне, поговорим.

Гусинский молча кивнул, обвёл настороженным взглядом весь зал, словно жаждал увидеть нечто очень важное, затем посмотрел на своих телохранителей, моргнул несколько раз и опять кивнул.

Вдвоём они подошли к столу Смелякова.

– Вы яичницу взяли? – спросил Виктор и поморщился. – Так себе… Я предпочитаю сам готовить яичницу. И чтобы глазунья, настоящая, трепетная сверху, но хорошо поджаренная снизу.

– О чём вы хотите говорить со мной? – Банкир поставил перед собой тарелку и начал нервно резать ножом яичницу. – Кто вас прислал?

– Я работаю у Коржакова. Возглавляю отдел по борьбе с коррупцией в правительстве.

Гусинский ошарашенно уставился на Смелякова. Его рука с вилкой задрожала, с поддетого на вилку куска на костюм капнул желток и расплылся на лацкане пиджака.

– Зачем вы приехали? Что вы собираетесь со мной сделать? – Он оглянулся на стоявших неподалёку телохранителей.

– Эти парни отвечают за вашу безопасность? – поинтересовался Виктор.

– Лучшая охранная фирма в Англии.

– Неужели? Владимир Александрович, зачем они вам? Если бы я хотел… что-то сделать вам, я бы уже успел сделать это несколько раз. Никто из них даже не шелохнулся, когда я вчера прошёл в фойе вплотную к вам. И сегодня тоже… Ох, смешной вы человек, честное слово. Тратите деньги на всякую ерунду.

Гусинский оторопело смотрел на Смелякова сквозь блестевшие стёкла очков.

– Не нужно надо мной смеяться. Я серьёзно напуган. Москва объявила на меня охоту, я точно знаю, что есть приказ о моей ликвидации. Вот и вы прилетели сюда!

– Вы взрослый человек, а городите такую чушь!

– Вам легко говорить… А ведь я читал интервью Коржакова. Он сказал, что любит охотиться на гусей! Так прямо и сказал! Разве это не открытая угроза в мой адрес? Или вы так не считаете?

– Вы по образованию режиссёр, у вас богатое воображение, – улыбнулся Виктор. – Конечно, режиссёр должен уметь фантазировать, но не до такой же степени. Нужно чувствовать разумные границы. Я думаю, что ваше воображение мешает вам в жизни.

– Я не понимаю, куда вы клоните.

– Позвольте, я сразу обозначу цель моего приезда: я хочу успокоить вас, убедить вас в том, что вы безбоязненно можете возвращаться в Москву. Вот для этого я и приехал сюда.

Гусинский недоверчиво покачал головой.

– Прямо-таки ради этого? – Он поёрзал на стуле, озираясь. – Здесь слишком много людей. Мне не нравится, когда вокруг толпятся… Люди – это уши, люди – это глаза. Давайте перейдём в другое место.

– Вы чересчур подозрительны. Куда вы предлагаете пойти?

– А хотя бы напротив, в отель «Атриум».

– Не знаю. Может, допьём всё-таки кофе? Яичница у них тут бестолковая, зато кофе вкусный. Впрочем, если вам уютнее где-то в другом месте… Я не возражаю…

Гусинский встал и направился к выходу. Смеляков последовал за ним.

– Вот видите, как всё получилось… – заговорил Гу – синский. – Живу настоящим изгнанником. Разве это нормальная жизнь? Разве такого я хотел? Каждый человек имеет право на спокойную жизнь, а у меня что?

– Владимир Александрович, вы не находите, что во всём случившемся виноваты вы сами?

Они вышли на улицу.

– Это в чём же я виноват? – возмутился банкир. – Вы, надеюсь, не будете отрицать, что «наехали» на меня самым откровенным образом, ну, тогда, в декабре?

– Слово «наехали» в данном случае неуместно. Я бы воспользовался иным термином, не из бандитского жаргона.

– А, бросьте! – Гусинский эмоционально взмахнул рукой. – Из того жаргона или из этого, суть одна. Вы устроили на меня облаву! Вооружённую облаву!

– Никакой облавы не было.

– Ничего себе «не было»! Мордой в снег! Мордой в грязь положили моих людей!

– Просто ребята хотели немного вас осадить, показать вам, что следует вести себя чуть-чуть скромнее.

– «Осадить»… Да у меня чуть сердечный приступ не случился! Вы же с автоматами!

– Возможно, получилось немного грубовато, – Сме-ляков сделал выразительную паузу, – но поймите и нас. Как мы, государевы слуги, должны были смотреть на ваше поведение? Я даже не беру этот конкретный случай, когда вы подняли на уши все силовые ведомства Москвы, в результате чего в самом центре города началась стрельба… Забудем об этом. Речь о другом, и вы, как умный человек, не можете не понимать этого. Нас очень беспокоило, что вы активно впихиваете во власть своих людей, подкупаете чиновников…

– Но это же естественно! Вы же не ребёнок! Как можно без своих людей наверху? Мы же опора власти! Куда власть без нас?! Что с ней станет? Мы – капитал!

Поникшее лицо банкира преобразилось, появилась значимость, важность, осознание своей весомости. Указательный палец правой руки многозначительно поднялся и погрозил кому-то.

– Без капитала ничего не будет. Всё на нас держится! – Владимир Александрович уже не объяснял, а угрожал.

Смеляков чуть отклонился, чтобы грозящий палец банкира не ткнул в него.

– Это вы хотите, чтобы на вас всё держалось. Потому и прилагаете все силы, чтобы государственное устройство приобрело нужную вам конфигурацию, нужную структуру. Вы, если называть всё своими именами, делаете подкоп под государственную власть. Помните, вы заявили однажды, что на пост президента вы можете посадить кого захотите? Забыли? А я помню, было такое интервью… Я не вижу, чтобы вы пеклись о нуждах страны. Вас интересуют только ваши личные интересы. И для этого вы стремитесь срастить капитал с властью, чтобы обеспечить безопасность вашего личного капитала…

– А вы? Что вы делаете? Ваши методы – что, хороши разве? Этак вы всех распугаете и в конце концов останетесь без денег накануне выборов!

– Вы как-то всё в одну сторону гнёте: деньги, деньги, – проговорил Виктор. – Я понимаю, для вас это важнее всего. Ради них вы, собственно говоря, и живёте, ради них тесно дружите с людьми из близкого окружения президента. Ради увеличения ваших денег вы используете руководителей правоохранительных органов в своих интересах.

– Вы, наверное, имеете в виду руководство ГУВД Москвы? Ну да, я не скрываю. – Гусинский стукнул себя кулаком в грудь. – Тут нечего скрывать. Это взаимная выгода. Мы тесно с ними сотрудничаем. Мы не раз помогали информацией. Бывало даже так, что сотрудники моей службы безопасности и ребята из РУОПа вместе выезжали на операцию. Клали бандитов мордой в грязь, как вы тогда меня в декабре… А то, что они берут у меня деньги, – банкир невинно пожал плечами, – так пусть уж лучше у меня, чем у бандитов.

– Владимир Александрович, давайте не будем лукавить. Не о государстве радеете вы, помогая милиции в борьбе против бандитов, а о своих интересах заботитесь. Расчищаете рынок для себя. Разве не так? Вы хотите, чтобы в стране главенствовала не сила закона, а закон силы, потому что у вас есть сила. Ну и чем же вы тогда лучше бандитов?

– А вы кем себя окружили? Вы сами что делаете? – Гусинский стал распаляться. – Меня вышвырнули из страны. – Он выразительно указал куда-то в сторону, то ли показывая своё местонахождение, то ли имея в виду кого-то ещё. – Березовского приблизили. Бойко приблизили, Фёдорова тоже… Вы же знаете, что это за люди. Это ужасные люди! У меня-то весь бизнес в России. А вот им на Россию наплевать! У Березовского – израильский паспорт! Россия мало его интересует… Или вот Бойко. Вы сами сделали его «Национальный кредит» уполномоченным банком правительства! Вы!

– Мы?

– А то кто? Не я же… Зря вы на меня так наезжаете. Поймите, я вам не враг. Я могу и хочу быть другом. Я умею быть другом.

– Что же мешает?

– Я хочу быть уверен в моей безопасности. Мне нужно с Коржаковым восстановить контакт. Мне просто обязательно нужно поговорить с ним! Я бы в страну давно вернулся, но ведь есть приказ о моём уничтожении! За что ко мне такое отношение? Я же помогал Ельцину во время октябрьских событий. Все мои люди участвовали в оцеплении Белого дома. Да, Березовский тоже выделил отряды, но я-то больше дал! И самолёт мой на всякий случай стоял «под парами», если бы вдруг президенту пришлось срочно улетать. И что я получил в качестве платы? Изгнание! Но даже чужбина не гарантирует мне безопасности, раз Коржаков объявил на меня охоту.

– Вы опять за своё. Глупость какая. Вы книжек дешёвых начитались. Мы же не бандиты. Вдобавок я уже объяснил вам: будь у нас желание убрать вас, мы бы это сделали. Вы же сами видели – наша служба отыскала вас без малейшего труда. Или вы полагаете, что мои подчинённые на вас случайно наткнулись в этом отеле? Нет, Владимир Александрович, любой мало-мальски подготовленный сотрудник давно мог ликвидировать вас, если бы такая задача стояла. Но поймите: это никому не нужно. Ни одна из спецслужб России не занимается физическим устранением людей. Эти времена ушли, слава Богу, в прошлое…

Гусинский с раздражением отмахнулся.

– Ну это вы, пожалуй, загнули… В это верится с трудом. Нет, нет…

– Владимир Александрович, наш разговор может иметь смысл только в том случае, если вы не будете ставить под сомнение каждое моё слово. А если вы решитесь помочь нам, то наши отношения могут стать по-настоящему хорошими и надёжными.

Гусинский ненадолго задумался, отвернулся, потёр затылок, пальцы его скользнули с затылка вниз к шее, ощупали её, затем он резко повернулся к Смелякову и заговорил очень спокойно, будто не было никакого раньше напряжения с его стороны:

– Я помогу. Я готов помогать вам. Собственно, в этом нет ничего дурного. Я ведь помогаю моей стране, не так ли?

* * *

В тот же вечер Владимир Гусинский позвонил Александру Муравьёву, заместителю начальника службы безопасности группы «Мост».

– Алло? – Муравьёв ехал в машине.

– Саша! Это я!

– Здравствуйте, Владимир Александрович.

– Я вот по какому вопросу… Ко мне приезжал Смеля-ков. Сюда приезжал, в Будапешт. Ты знаешь Смелякова? Он из команды Коржакова.

– Конечно, знаю. Мы с ним в МУРе вместе лямку тянули.

– Правда?

– Только в разных отделах.

– Что он за человек? Мне нужно знать, что он за человек. Он убеждал меня возвратиться в Москву… Не понимаю, как они меня разыскали… Так вот, этот Смеляков утверждает, что у Коржакова и мыслей нет о моём аресте, что мне ничто не угрожает… Смеляков обещал, что никто меня не тронет. Но обещать можно всё, что угодно…

– Ему можно верить.

– Ты уверен? Но какие гарантии? – напористо спрашивал банкир. – Гарантий никаких нет. А если это ловушка? Если меня схватят по приезде в Москву?

– Владимир Александрович, вы спросили моё мнение, я вам сказал.

– Хорошо…

Гусинский выключил телефон и посмотрел на сидевшую рядом жену. Она не отрывала от него взволнованных глаз. Он поднялся, медленно подошёл к окну и в задумчивости прислонился лбом к стеклу, ощутив его холод. Рука скользнула вверх, пальцы задрожали и начали мелко барабанить по окну, выбивая гудящую дробь.

За спиной поднялась жена.

– Ну? Ты всё-таки надумал возвращаться?

– Тошно мне тут. У меня вся работа – в Москве. Отдохнуть в Лондоне или здесь, в Венгрии, конечно, можно, но я сейчас не на отдыхе. Я – в бегах. Нет ничего хуже, чем быть в бегах. Я должен вернуться, я хочу нормальных условий для работы. Мне необходимо в Москву. Я ведь эти полгода в Лондоне – как в тюрьме отсидел.

– «Как в тюрьме…» Думай, что говоришь. Ещё накаркаешь…

– Лучше худой мир…

– Возвращаешься?

– Да, – решил банкир. – И там, на месте, улажу всё…

* * *

Секретарша составила с подноса на стол чашки с чаем и вышла из кабинета Смелякова. Виктор бросил себе кусочек сахара и вопросительно посмотрел на Трошина.

– Тебе?

– Я без сахара пью… Смеляков перевёл взгляд на Воронина:

– Извини, что прервал. Продолжай.

– От наших источников стало известно, что Геннадий Кошель, помощник премьер-министра по внешнеэкономическим связям, ещё в 1993 году организовал в Австрии торговое товарищество с ограниченной ответственностью, – негромко докладывал Воронин. – Называется «Делия». «Делия» занимается перепродажей российских сырьевых ресурсов. По информации торгового суда Вены, Кошель из состава учредителей «Делии» не вышел до сих пор.

– Какие всё-таки наши чиновники трудолюбивые, – прокомментировал Смеляков. – И тут работают, и там вкалывают… Совсем себя не жалеют. Хм… Что там дальше?

– За последний квартал, – уточнил Трошин, – оборот «Делии» составил 20 миллионов долларов, а её учредители получили на руки полтора миллиона долларов.

– По имеющимся данным, – продолжал Воронин, – Кошель был также оформлен в «Делии», как сотрудник, постоянно находящийся в служебной командировке в России.

– Ловко. И наверняка получал за это командировочные.

– Да, очень большие.

– Скоро я перестану чему-либо удивляться. – Сме-ляков отхлебнул из чашки.

– Компаньонами по фирме «Делия» стали мэр Оренбурга Геннадий Данковцев, директор концерна «Ориенн-трикотаж» (это бывшая оренбургская трикотажная фабрика) Леонид Скубков и гражданин Австрии Рудольфо Вайбль. Вайбль внёс самый большой пай – около сорока тысяч долларов. Есть информация, что Кошель и Вайбль являются соучредителями других западно-европейских фирм, в частности австрийской «Донау Центер ГМБХ» и швейцарской «Трасэкшен экспорт-импорт».

– Вайбль? Знакомая фамилия… Слушайте, а «Петройл энд Арабко» – это не он?

Смеляков вспомнил ранее полученную информацию, из которой следовало, что ещё в сентябре 1994 года на имя премьер-министра поступило письмо от фирмы «Петройл энд Арабко», зарегистрированной в княжестве Лихтенштейн. «Фирма „Петройл энд Арабко“, – говорилось в документе, – имеет возможность оказать гуманитарную помощь в проведении социальных программ». Иными словами, бизнесмены предлагали правительству России совершенно безвозмездно крупную сумму денег на строительство больниц, школ, дорог и электростанций. Проверка показала, что названная фирма состояла всего из трёх человек, уставный капитал её ничтожен. А главное: опыта в проведении таких крупномасштабных сделок у этой фирмы не было. Правительство отказалось от предложения «Петройл энд Арабко». Однако доброжелательная фирма не успокоилась и вскоре направила второе письмо, в котором предлагала в качестве гуманитарного кредита под гарантии правительства РФ 15 миллиардов долларов.

– Точно! – Смеляков сосредоточенно подался вперёд. – Представителем «Петройл энд Арабко» был Ру-дольфо Вайбль. Если не ошибаюсь, свои посреднические услуги он оценил в 5 процентов от сделки, то есть в 750 миллионов долларов.

– За такие деньги можно побороться, – включился в разговор Волошин. – Раз Вайбль и Кошель работают в одной команде, то у «Петройл энд Арабко» есть все шансы заработать эту сумму. Думаю, что помощник премьер-министра по внешнеэкономическим связям предпримет для этого все усилия.

– Что-нибудь ещё есть? – Смеляков посмотрел на Трошина.

– Самое вкусное я оставил напоследок, – произнёс Сергей.

– Не тяни, – поторопил Волошин.

– В марте этого года со счетов одной из австрийских фирм, которую возглавляет тот же Рудольфо Вайбль, было снято почти два миллиона долларов и тремя чемоданами перевезено в Россию. Австрийская полиция даже зафиксировала на видео часть этой операции: деньги снимают со счёта в банке, меняют на доллары и проносят на борт самолёта «Австрийские авиалинии», который следовал 601-м рейсом по маршруту Вена—Москва. В Москве через VIP-зал Вайбль прошёл по заявке Кошеля как официальное лицо.

– Это называется «информация на десерт». – Смеля-ков откинулся на спинку кресла. – Кушайте и переваривайте… Итак, что мы имеем, собрав всё воедино? На Кошеля у нас есть махровый компромат. Любая иностранная спецслужба может завербовать его в пол-оборота. Собственно, этих парней с чемоданами не взяли за руку только по одной причине – австрийцам нужен весомый материал против Кошеля. Судя по всему, они давно держат его под колпаком. Представляете, чем это пахнет? Завербовать помощника премьер-министра по внешнеэкономическим связям? Теперь Кошеля просто необходимо держать как можно дальше от правительства. Но как? Чёрт возьми, как?

Внезапно зазвонил телефон. Смеляков поднял трубку, и на его лице появилось удивление. Звонил Гусинский.

– Виктор Андреевич, здравствуйте. Я уже здесь, в Москве. Сейчас по соседству с вами нахожусь, в здании СЭВ.

– Рад, что вы прислушались к моему совету, Владимир Александрович, и вернулись в Москву.

– Может, встретимся? Хочу продолжить наш разговор.

– Я готов. Приходите в Белый дом.

– Нет, туда я не хочу.

– Всё-таки не доверяете? Гусинский запыхтел в ответ и сказал:

– Давайте лучше в парке возле Белого дома. Пройдёмся по парку.

– Договорились, я скоро спущусь. – Смеляков положил трубку и посмотрел на Волошина. – Господин Гусинский пригласил меня на прогулку в парк Павлика Морозова.

Заместитель улыбнулся в ответ:

– У каждого свои идеалы.

– Ладно, раз господину великому банкиру не терпится побеседовать, я не стану тянуть резину… Мы с вами всё оговорили. Подготовьте мне справку, чтобы я мог сходить к шефу…

Через пятнадцать минут Виктор увидел Гусинского. Владимир Александрович издали помахал Смелякову рукой, как давнему приятелю. Он был одет в лёгкий плащ и щурился на ярком солнце. Рядом с ним стояли четыре охранника.

– Скажите, Виктор Андреевич, – начал наступление Гусинский после недолгой преамбулы, – реально ли мне увидеться с Коржаковым? Я хочу объясниться.

Смеляков пожал плечами.

– Владимир Александрович, я, конечно, доложу о вашей просьбе. Только зачем вам это? Зачем все эти выяснения отношений? Не нужно лишних разговоров. Живите по-человечески, и всё будет в порядке.

– Да, но…. – Гусинский забурчал что-то себе под нос.

– У нас с вами, как мне показалось в Будапеште, на чали складываться нормальные отношения. Вы, похоже, с пониманием отнеслись к моим вопросам, обещали помочь.

– Так я готов помочь, я готов!

– Тогда у меня к вам конкретный вопрос. Помнится, вы рассказали кое-что о Бойко и Березовском. Чем вы можете подтвердить эту информацию?

– У меня есть материалы из сейфов Белого дома о признании «Национального кредита» уполномоченным банком правительства. Это постановление имеет гриф «Не для печати», но я вам его отдам. Есть ещё и документы о передаче «Нацкредиту» индийского долга.

– Владимир Александрович, вот вы говорили мне, что не преступаете закон. Каким же образом к вам попали эти бумаги, если они «не для печати»? Опять подкуп? Опять коррупция?

– Но если бы я не достал их, то не мог бы предложить их вам. Это бизнес. Сегодня никакие дела нельзя вести, не получив полезную информацию. Разумеется, нужен и компромат на своих конкурентов. А что касается Бойко – он страшный человек. Он наркоман. Держит ночной клуб «Метелица», а там торгуют наркотиками. У него паспорт на другую фамилию.

– Что значит «на другую фамилию»? – не понял Смеляков.

– То и значит. Я много раз пытался проконтролировать его выезд из России. Что он вылетел из Шереметьева – фиксировали, а прилёт, например, в Лондон установить уже не могли. Однозначно, у Бойко имеется второй паспорт.

– А Березовский?

– Материалов у меня на него нет. Но за то, что у Березовского двойное гражданство, я ручаюсь на сто процентов.

– Всё-таки это лишь слова. Нужны действительные материалы, Владимир Александрович, документы. Вы же понимаете, что на голых словах основываться нельзя. Если вы хотите на деле посодействовать в разоблачении этих людей, то нужно нечто большее, чем слова. Вы же вхожи в их сферу… Неужели невозможно достать хотя бы копии документов? Владимир Александрович, с вашей-то службой безопасности, где работают только профессионалы?

– В следующий раз я передам вам документы по Бойко, – заверил банкир. – Они у меня есть. Это я вам гарантирую. А вот что касается Березовского, то придётся попыхтеть. Тут всё гораздо сложнее. Он – человек хитрый, осторожный.

– Весомая характеристика.

– Я попытаюсь найти что-нибудь на него.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. 15–31 МАЯ 1995

Когда Смеляков пришёл к начальнику СБП в его кремлёвский кабинет, Коржаков встретил его почти радостно.

– Поздравляю, дело сдвинулось с мёртвой точки!

– Александр Васильевич, не томите. У нас так много мёртвых точек.

– Я про Ильюшенко говорю, – пояснил Коржаков. – Следственное отделение УФСБ по Камчатской области возбудило уголовное дело по факту нарушения фирмой «Балкан-Трейд» таможенных правил. Так что материалы по Ганычеву—Ильюшенко превратились из оперативных в следственные.

– Наконец-то. Признаться, я думал, что всё канет в Лету, как это в последнее время бывает.

– Мы с Барсуковым были у шефа по этому поводу.

Коржаков вспомнил, каким крайне измученным выглядел президент, когда выслушал доклад об исполняющем обязанности генерального прокурора.

– Ну что ж… – Ельцин с трудом шевелил языком. – Ошибся я с Ильюшенко… Такой, понимаешь, нормальный вроде был, симпатичный… Что ж…. Громкий скандал-то будет… Надо кого-то другого на пост генерального прокурора… А кандидат у вас есть?

– Пока нет, Борис Николаевич.

– Ищите, – угрюмо произнёс Ельцин. – Надо найти. Нужен хороший человек, чтоб не получилась такая же петрушка, а то, понимаешь, государство – курам на смех… Главный законник – вор… Проморгали…

– Борис Николаевич, важно, что вы разобрались в этом деле, – и Коржаков хитро улыбнулся, – а уж мы свою работу знаем…

Начальник СБП сдёрнул с себя пелену воспоминаний и посмотрел на Смелякова.

– Ты ведь работал с прокурорскими? – спросил Коржаков. – Подумай, кого можно предложить взамен Ильюшенко. Но только смотри – чтобы абсолютно «чистый» был.

Виктор неуверенно пожал плечами. «Чёрт его знает, на кого нынче можно положиться. Так всё перемешалось. Никакой надёжности. Люди сильно изменились». После долгой паузы Смеляков наконец сказал:

– Мне кажется, что такая кандидатура есть.

– Есть? Кто?

– Пономарёв Геннадий Семёнович, бывший прокурор Москвы.

– Так его же сняли! Ильюшенко ведь совсем недавно, вот-вот только, в марте уволил Пономарёва по указанию Ельцина, в связи с убийством Листьева.

– Знаю, – согласился Смеляков. – Это была большая кадровая ошибка. И я, и мой заместитель знаем Пономарёва как исключительно честного и принципиального человека.

– Да-с… – Начальник СБП озадаченно потёр лоб. – Ты представляешь, как это будет выглядеть? Только что сняли – и тут же повышение?

– Ну и что? Наоборот, президенту это только в плюс. Да, он снял Пономарёва, но потом разобрался и исправил свою ошибку…

– Сверхавантюрный план… А Пономарёв не обижен? На президента? Сняли-то его незаслуженно. Нет, думаю, что Пономарёв всё-таки не согласится. Но ты попробуй…

После этого разговора сотрудники СБП несколько раз встречались с Пономарёвым, уговаривали его вернуться. Всё напрасно. Геннадий Пономарёв был непреклонен. Даже от предложения стать заместителем генерального прокурора он отказался.

– Я отлично представляю себе нравы, которые царят в Кремле, – объяснил он. – Нет, карманным прокурором я никогда не был и стать уже не смогу. А другой там не нужен.

– Геннадий Семёнович, – уговаривал Виктор, – но ведь надо кому-то руководить прокуратурой. Нельзя же туда откровенного лизоблюда сажать. Это будет катастрофа. И без того дела из рук вон плохо идут, а если кресло генерального займёт сволочь какая-нибудь…

– А нормальному человеку там делать нечего. Всё равно сломают. Да и не найти сейчас нормального в нашей системе… Впрочем, за одного человека я могу поручиться. Это Юрий Ильич Скуратов, директор НИИ проблем укрепления законности и правопорядка генпрокуратуры. Кстати, член коллегии ГП.

– Скуратов? – переспросил Виктор, пытаясь вспомнить.

– Больше никого не порекомендую. Но только вы не хуже меня знаете, Виктор Андреевич, что задавить, смять, превратить в куклу сегодня можно любого…

В конце мая, когда уже вовсю жгло почти настоящее летнее солнце, Смеляков встретился с Гусинским в ресторане гостиницы «Балчуг».

– Должен сообщить вам одну очень неприятную вещь, – угрожающе начал банкир. – Речь идёт о Ельцине. У Бориса Николаевича очень тяжёлое положение. Это крайне печально… Мои аналитики провели тщательное исследование и пришли к выводу, что у Ельцина практически нет шансов выиграть выборы.

– И потому вы так огорчены?

– Поймите, у меня работают серьёзные специалисты, аналитики высокого уровня, – многозначительно сказал Гусинский. – Их выводы предназначены не для широкой общественности, а для меня. Мне не нужны сплетни, меня интересуют факты, потому что они связаны с моим бизнесом. Виктор Андреевич, вы понимаете, о чём я говорю?

– Разумеется, понимаю.

– Вы зря улыбаетесь. Сейчас любезности ни к чему.

– А я и не улыбаюсь. Вы остаётесь верны вашей режиссёрской профессии – видеть то, что вы хотите видеть.

– Ладно, не улыбаетесь… Это так… Фигура речи… Но поймите, что всё, что я прочитал в отчётах, очень неутешительно. Как только Ельцин теряет власть, можно будет поставить крест на рыночной экономике в России. Это не может радовать ни меня, ни кого другого из предпринимателей.

– Владимир Александрович, а вам не кажется, что вы внесли свою лепту, и очень немалую, в то, чтобы Ельцин предстал перед народом в нынешнем облике?

– Виктор Андреевич, не будем передёргивать. НТВ критикует Бориса Николаевича за дело. – Банкир погрозил указательным пальцем. – Критикует ради того, чтобы положение в стране исправилось. Но речь сейчас не об этом. Ельцин не выиграет выборы сам по себе. Ему нужна поддержка, основательная информационная поддержка. Моё телевидение может предоставить ему такую поддержку. И не только может, я готов предоставить эту поддержку… Более того, я готов принять участие также в финансировании предвыборной компании Ельцина. Но для этого мне нужно восстановить моё доброе имя. Мне необходимо вернуть расположение Бориса Николаевича.

– Владимир Александрович, вы говорите, что готовы поддержать президента, но вы, насколько мне известно, поддерживаете связь и с коммунистами, хотя боитесь пустить их во власть.

– А я и не скрываю. Я ни с кем не теряю контакт. У меня есть надёжные мосточки. Это бизнес. Я стараюсь со всеми поддерживать хорошие отношения: и с коммунистами, и с президентской командой. Жаль вот, что лично с Борисом Николаевичем у меня нет соприкосновения. Но я буду стараться. И если не получится вернуть его расположение через вас, то я буду искать другой вариант. Поверьте, связи у меня обширные.

– Не сомневаюсь.

Гусинский подался вперёд и выразительно зажестикулировал:

– Я запустил механизм, люди уже работают. Жора Сатаров, кое-кто ещё. Многие уже просили за меня семью президента. Многие!

– Вашу бы энергию, Владимир Александрович, да в нужное русло направить.

– Вы не понимаете! Такими людьми, как я, бросаться нельзя. Нас немного. Нас очень немного. Но без нас власть не выстоит. Мы нужны президенту, как воздух! Власть проявляет неуверенность, слабость. Это дистрофия, а не власть! Власть нуждается в деньгах, и я понимаю это лучше других…

– Стало быть, вы хотите оказать поддержку Ельцину?

– Хочу, – ответил Гусинский спокойно и уверенно.

– И при этом сотрудничаете с коммунистами?

– Во-первых, я обязан подстраховаться. Я не желаю терять моё положение. А я потеряю его – да и другие тоже потеряют всё, – если президент проиграет выборы. В конце концов, какие у вас ко мне претензии? Или у нас не демократия? Разве я не могу общаться, с кем хочу?.. Раньше надо было думать! Вы упустили этот процесс! – Он возмущённо бросил вилку, и она звонко ударилась о тарелку. – Вы упустили время! А я не желаю терять ни минуты. Наша задача – взять средства массовой информации в свои руки, иначе власть от нас уплывёт.

– От вас лично?

– Не только. Говоря «мы», я имею в виду мир капитала. Мы обязаны держать СМИ в наших руках. Послушайте, я на службу безопасности «Моста» трачу треть всех денег, а это громадная сумма! Но на масс-медиа я готов отдавать львиную долю своей прибыли! – Банкир выразительно сжал кулак и потряс им перед собой. – Возможность управлять информацией для власти сегодня важнее всего остального.

– Из всего сказанного я могу сделать лишь один вывод. Ельцин нужен вам лишь для того, чтобы вы не потеряли своих позиций. Вы поддержите его лишь в том случае, если он позволит вам делать всё, что вам заблагорассудится. Вас интересует президент, зависимый от вас, иными словами – управляемая кукла. Тогда вы будете спать спокойно, не так ли?

Гусинский не ответил. Он взял вилку и принялся поедать салат.

– Ну а во-вторых? – продолжил расспрашивать Смеляков.

– Что «во-вторых»? – Гусинский посмотрел поверх очков.

– По поводу поддержки коммунистов. Вы сказали, что, во-первых, хотите подстраховаться. А во-вторых?

– А во-вторых, Виктор Андреевич, я действительно хочу, чтобы коммунисты окрепли.

– Зачем?

– Чтобы народ испугался. Чтобы страна содрогнулась, увидев опасность реставрации коммунистического режима. И тогда народ хлынет голосовать за Ельцина.

– Это вы сейчас придумали?

– Вовсе нет… Вы поймите, что за Ельцина просто так сейчас мало кто пойдёт голосовать. А при угрозе люди испугаются… Заметьте, что я попытаюсь создать эту угрозу, превратить её в реальность с помощью средств массовой информации. И только тогда простые граждане отдадут свои голоса за Бориса Николаевича.

– А не слишком ли сложную комбинацию вы задумали, Владимир Александрович?

– Не слишком. – Банкир потыкал вилкой остывший кусок рыбы и отодвинул тарелку.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. 1–10 ИЮНЯ 1995

Женя сидела за кухонным столом, прижимая к уху телефонную трубку, и перемешивала салат в глубокой красной миске. В окно бил яркий солнечный свет, и лучи, отражаясь от миски, освещали стену, прыгая расплывчатыми бликами по белому кафелю.

– Ну и что? – спрашивала Женя. – Не понимаю, Марго, в самом деле не понимаю, чем ты недовольна.

– Возрастом недовольна, – слышалось из телефона. – Старый он. Ты же сама видела.

– А тебе-то что? В постель он тебя вроде не тащит.

– Это пока. Мужчины и женщины все в общем-то одинаковы. Всем нам друг от друга одно и то же нужно. Он ведь не просто так цветы присылает и каждую неделю в рестораны приглашает. В наше время ничего бескорыстно не делается, за всё приходится расплачиваться.

– А если он влюблён? – настаивала Женя. – Ну ведь случается такое.

– Ты знаешь, если посчитать, сколько все его букеты стоят, то я думаю, что на них автомобиль можно было бы купить. Этот Модестович просто ненормальный.

– Нормальный. Мужики должны о цветах помнить. – Женя обернулась к вошедшему в кухню Трошину. – Знаешь, если бы мне дарили цветы, пусть даже в десять-два-дцать раз реже и меньше, чем тебе, я была бы счастлива. Ладно, подруга, увидимся позже. У меня мужик с открытым клювом ждёт, пора кормить. Целую… – Она постучала ложкой о миску, стряхивая налипшую зелень. – Знаешь, у Марго такой ухажёр… Ну помнишь, я рассказывала, как он ей на концерте букет поднёс?

– И тебе тоже, – кивнул Трошин. – Он вас ещё потом катал на «мерсе»…

– Всё время цветы шлёт Маргоше, в рестораны приглашает.

– А ты в ресторан не хочешь сходить? Женя удивлённо посмотрела на него.

– У тебя завелись лишние деньги?

– Мне нужно встретиться кое с кем.

– По делу? Ага, понимаю. Я тебе, значит, в качестве ширмы нужна?

– Жень, я на днях встретил Игоря Семёнова, давнего знакомого, – пояснил Сергей. – Не виделись много лет. Он пригласил в ресторан, сказал, что ему нужно поговорить со мной. Познакомить с кем-то хочет. Я решил, что со мной обязательно должна быть красивая женщина.

– Серёжа, давай договоримся на будущее – ты мне выкладываешь всё честно. Если я нужна тебе для дела, я пойму. Не нужно приглашать меня в театр, на прогулку или в ресторан якобы от чистого сердца, когда этого требует твоя Служба. Я всё прекрасно понимаю. – Женя подошла к нему и положила руки ему на плечи. – Работа есть работа. Не нужно смешивать её с нашей личной жизнью. Договорились?

– Не обижайся, малыш, – обнял девушку Трошин. – Н у, не с того начал разговор… Прости. Я обещаю, что «чистые» прогулки будут «чистыми», а служебные – служебными. Врать не буду.

– Ладно, прощаю. Приглашение, хоть и служебное, принимаю.

– Женечка, я не знаю, насколько эта встреча будет иметь отношение к работе. Думаю, что вряд ли Семёнов решил познакомить меня с кем-то просто так. Но на самом деле это вовсе не служебная встреча.

– Ладно, не оправдывайся. В рестораны я давненько не хаживала. Только ты скажи мне: у вас там своих барышень, что ли, не хватает, в вашей конторе-то?

– Таких, как ты, вообще нет.

Она со смешком щёлкнула его по носу:

– Подхалим и подлиза! Садись за стол, будем есть. Салат, картошка и котлеты поданы. А когда в ресторан пойдём?

– Завтра.

* * *

У противоположной от входа стены играл джазовый оркестр.

– Ого! – обрадовалась Женя. – Живая музыка! Что ж, я прекрасно проведу время!

– Разумеется, – ответил Трошин. – Здесь хорошая кухня, музыка и вообще… Только ты не нервничай. Это совершенно обычная встреча, без шпионских штучек.

– Я спокойна.

Женя была одета с изысканной простотой, весело смотрела по сторонам и следовала за Сергеем почти летящей походкой.

– Чего мне нервничать-то? – Она бойко тряхнула своей золотистой гривой. – Это у тебя дела, а я тут для удовольствия.

– Просто мне нужен личный контакт с этим человеком. Кстати, я представлю тебя как мою жену, ладно? Так будет удобнее.

– Вообще-то я ещё не дала согласия. Но ради твоей работы я скажу «да». Только ради работы и только на время работы.

За столом, спрятавшимся среди раскидистых пальм, их ждали двое мужчин. У Игоря Семёнова была славянская наружность, рыжеватые редеющие волосы, чуть сдвинутые к переносице глаза. Второй был молодой чеченец, стройный, красивый. Увидев Трошина со спутницей, оба поднялись и почтительно поклонились Жене. Рыжеватый протянул руку.

– Здравствуй, Сергей. – Семёнов указал на чеченца: – Это Тимур Тамаев.

– Очень приятно. – Трошин ответил на рукопожатия. – А это Женя, моя жена.

За спиной Жени вырос официант и задвинул за ней стул.

– Что будете пить? – Тамаев улыбнулся, блеснув золотым зубом.

– Что-нибудь на ваш вкус, – ответил Трошин. – Если позволите, я на минуту отлучусь.

Он пересёк зал и, подходя к двери, обратил внимание на двух мужчин, внимательно смотревших на него. Они сидели за столом возле входа и опустили глаза, когда он миновал их. Когда же Сергей возвращался из туалета, краем глаза глянул на незнакомцев. Те бросили на него взгляд и отвернулись. «Крепкие парни, – оценил их Трошин. – Смотрят на меня изучающе, но не хотят, чтобы я заметил это… А не слишком ли я подозрителен?.. Может, это охрана Тамаева?»

Семёнов и Тамаев развлекали Женю какими-то историями, и девушка охотно смеялась, живо участвуя в беседе. «Слава богу, ей тут вполне уютно», – подумал Сергей.

Минут через тридцать Семёнов пригласил Женю на танец.

– Вам, должно быть, скучны наши нудные разговоры, – сказал он, выводя её ближе к оркестру. – Я считаю, что на деловых встречах не должно быть очаровательных женщин, ибо, кроме скуки, мы, мужчины, ничего не в силах предложить вам за таким столом. Но так хочется, чтобы рядом было красивое лицо.

– Благодарю вас за комплимент…

Краем глаза наблюдая за тем, как Женя с животной грацией двигалась в танце, Трошин поднял бокал и подумал, что Семёнов увёл Женю из-за стола не случайно. «Сейчас Тимур заговорит о том, из-за чего меня сюда пригласили».

– Я рад нашему знакомству, Сергей, – произнёс чеченец.

– Выпьем за знакомство и взаимопонимание, – предложил Трошин.

– С удовольствием. В отношениях нет ничего лучше взаимопонимания. Оно приносит удовлетворение. – Их бокалы звонко соприкоснулись. – Но настоящее удовлетворение бизнесмен получает, когда у него успешно идут дела. А успешно они идут, когда возникающие трудности рано или поздно, но всё-таки преодолеваются…

– Ты сейчас о чём, Тимур? – Сергей поставил бокал, сделав небольшой глоток.

Тамаев указал глазами на Семёнова и произнёс:

– Мы с Игорем большие друзья, почти братья. Он рассказал мне, в какой уважаемой организации ты работаешь… Знаешь, мой отец тоже чекист был. Недавно умер. Сердце надорвалось. Очень переживал за Чечню. Такое у нас там происходит, что стыдно даже думать об этом. Ты сам знаешь, что творится. Бандиты, беспредел полный… Все ненавидят друг друга, не верят никому, мстят за убитых родственников… Вчера был друг – сегодня кровный враг. Всё поменялось. Спиной повернуться ни к кому нельзя…

Сергей слушал внимательно. «Сейчас заговорит о главном».

– У меня было хорошее дело в Чечне, – продолжал Тимур, – но война разрушила всё. У нас там сейчас никому доверять нельзя. Куда ни глянь, всюду обман, всюду вопросы решаются с помощью оружия. Честный бизнес нельзя организовать… Я приехал сюда, привёз деньги. Многие уважаемые люди поверили мне и вложились в моё новое предприятие. Но оказалось, что и здесь, в Москве, про честность забыли… – Тимур горько вздохнул. – Воры и взяточники всюду сидят и не позволяют работать. Денег требуют… Я занимаюсь нефтью, и они считают, что я могу платить им столько, сколько они будут выжимать из меня…

Сергей слушал молча. Тамаев отпил вина и посмотрел в глаза Трошину.

– Когда я узнал, что ты работаешь в такой важной организации, то решил, что ты сможешь помочь… Мне нужно получить квоту на вывоз нефти за рубеж. Для этого надо пробить решение там! – Тимур показал пальцем наверх. – Но если у чиновника нет интереса, он никому не даст «добро». Всякий чинуша жаждет чувствовать себя маленьким царьком, власть свою стремится проявить, пусть даже самую крохотную толику власти. Я бы не против – пусть себе властвует, но ведь для них власть – это возможность запрещать, не позволять. Только через это они свой вес чувствуют. Можно месяцами двери околачивать, приносить все нужные документы, но… Мне в Белом доме открыто говорят, что могут сделать любую бумагу, любое разрешение, но не бесплатно. Что греха таить, я бы, конечно, заплатил им денег. Даже приготовил их… Но я вовремя узнал, что мои деньги пропадут, что никаких квот на нефть я всё равно не получу.

– Почему?

Тамаев выразительно свёл брови и ответил:

– Потому что Родионов со своей «Проминформкооперацией» перешёл мне дорогу.

– От кого к тебе пришла эта информация?

– От Дуденко.

– Юрий Дуденко? Консультант главы аппарата Белого дома, если не ошибаюсь?

– Он самый. – Тимур удручённо кивнул. – Я имел приватный разговор с ним, и он, активно помогавший мне всё это время получить эту квоту, сказал, что сейчас ничего не может сделать, так как в это дело влезла более влиятельная фигура, некий Петлин.

– Что же ты хочешь от меня, Тимур?

– Помоги решить эту проблему. Ты – серьёзный человек. Помоги мне, и я отблагодарю тебя.

– Боюсь, что тут я не смогу быть тебе полезным, – пожал плечами Трошин.

– Ты не понимаешь, друг! – Тамаев широко улыбнулся. – Я умею быть щедрым. Никаких денег не пожалею. И не я один. Понимаешь? Нефть – дело великое. Нефть даст мне и моим друзьям власть. И я не забуду твоей услуги никогда.

– Прости, Тимур… – Сергей достал сигарету и закурил. – Я ничем таким не занимаюсь.

– Может, ты думаешь, что я на нечестное дело зову тебя? Обижаешь! Убивать никого не приглашаю. Ты придавишь тех, кого должен придавить по работе. Свой долг выполнишь и благодарность от меня получишь. Зачем я должен взятку давать? Зачем класть деньги в карман какой-нибудь сволочи, если могу заплатить хорошему человеку? Тебе хорошо будет, твоей жене хорошо будет, вашим детям и внукам хорошо будет.

– Тимур, давай закроем эту тему.

– Зря не соглашаешься… Но ты всё-таки не отказывайся сразу, подумай крепко…

* * *

Трошин усадил Женю в «жигули».

– Ты не много выпил? – озабоченно спросила она.

– Нет, пригубил только. Он вставил ключ в замок зажигания.

– Хочу поблагодарить тебя, – сказала Женя. – Всё было очень мило.

– Ты серьёзно? – Трошин включил дальний свет и надавил на педаль. – Неужто понравилось?

– Скучно, конечно. Эти ваши разговоры о нефти, банках и вообще… Но покушали вкусно, да и потанцевала я с этим Семёновым. Ты знаешь, сколько я уже не танцевала?

– Вот и хорошо. Я, признаюсь, дёргался немного из-за тебя.

– И что, вот так ты и работаешь? Рестораны, бары, может быть, девчонки в саунах?

– Случаются также мусорные ящики, закладка тайников в сортирах… А если честно, то по большей части торчу в кабинете, копаюсь в подшивках всяких документов и глотаю бумажную пыль… Слушай, ты не обратила случайно внимания на такого эффектного блондина, который вместе с нами спустился в фойе?

– Был там какой-то. Но зачем мне другие мужчины, когда есть ты? – Женя дотянулась до Сергея и чмокнула его в щёку.

Трошин то и дело поглядывал в зеркальце, сзади не отставал тёмный «фольксваген».

– Ты сегодня ко мне или домой? – спросил Сергей.

– Вообще-то я маму предупредила, что могу заночевать у тебя.

– Это хорошо, что предупредила. А то если домой, то мы можем немного загулять.

– Ты куда-то ещё собираешься?

Трошин не ответил и достал из кармана пиджака мобильный телефон.

– Алло, Вадим? Привет. Не спишь? Слушай, я со встречи возвращаюсь. Разговор у меня там состоялся весьма любопытный. И вот теперь ко мне прилип «хвост»… Минут через пятнадцать я буду возле твоей хаты проезжать. Ты выскочи, зависни возле подъезда, я на углу твоего дома тормозну, попробуем пощупать этих молодцов, ладно?.. Тёмно-серый «фольксваген», сразу увидишь. Ствол не забудь!

Женя с беспокойством посмотрела на Трошина.

– Серёж, ты хочешь сказать, что за нами следят? Это серьёзно?

– Это тоже входит в мою работу. Не волнуйся, всё будет в порядке.

– Ничего себе! А кому ты звонил?

– Моему коллеге. Спокойно. Сейчас мы всё уладим.

– Но ведь это может быть случайность? Кто-то просто едет в нашу сторону. Разве не так?

– К сожалению, не так, Женечка. – Трошин крутанул руль, и «жигулёнок» свернул в переулок. Сергей снова взглянул в зеркальце.

Некоторое время они ехали молча, Женя не решалась больше задавать никаких вопросов.

– Ага! Вот и Вадим! – обрадовался Сергей, увидев стоявшего возле подъезда Вадима Игнатьева.

Он проехал метров на двадцать дальше, чтобы следовавший сзади «фольксваген» остановился ближе к Игнатьеву.

– Сиди здесь, – приказал Трошин Жене.

Она испуганно заморгала.

Как только Трошин вышел из своей машины, Игнатьев сунул в рот сигарету и стал шарить по карманам в поисках спичек или зажигалки.

– Мужики, – пьяным голосом крикнул он и шагнул к «фольксвагену», – огоньку не найдётся?! – Он нагнулся и постучал им в окно, показывая сигарету. – Прикурить бы, мужики…

Водитель выругался и недовольно сказал своему спутнику:

– Олег, дай ему, что ли, а то не отвяжется, шуметь будет.

Тот, кого водитель назвал Олегом, опустил стекло и достал зажигалку. Вадим тут же схватил его руку и с неожиданной силой дёрнул на себя, почти вытащив Олега из окна. В ту же минуту Трошин подбежал с другой стороны, вытаскивая на ходу пистолет.

– Спокойно, ребята, не рыпайтесь, – рявкнул Вадим, – мы из Службы безопасности президента.

Водитель не сдержал досадливого стона и процедил:

– Приплыли, мать твою.

– В чём дело? – Олег пытался высвободиться от хватки Игнатьева. – Мы из ФСБ.

Трошин постучал стволом пистолета в окно с другой стороны:

– О, да мы, кажется, ужинали давеча в одном ресторане! Припоминаю ваше лицо, сударь! – Он подмигнул водителю.

Игнатьев выпустил Олега и заглянул внутрь.

– О-ля-ля! Мать твою! Коля, ты ли это? – узнал он водителя.

– Знакомый? – удивился Трошин.

– Это Николай Петрицкий, – со злорадным удовольствием поспешил объяснить Игнатьев. – Вместе на Лубянке работали, правда, в разных управлениях. Но ведь дружили семьями, не так ли? Только вот дело в том, что ФСБ для него – это в прошлом.

– Вадим, тут недоразумение, – начал оправдываться Петрицкий.

– Конечно, недоразумение! – воскликнул Игнатьев. – Сейчас попытаемся уразуметь. Выходите из машины, выкладывайте документы и оружие.

– Мужики, давайте по-хорошему, – заговорил Олег.

– Мы и так по-хорошему, – почти радостно отозвался Вадим. – Можно ведь и группу вызвать сюда. Но мы по-хорошему, без скандала… Закон об оперативно-разыскной деятельности разрешает вести наружное наблюдение только государственным структурам. А вы, я полагаю, к ним не относитесь… Итак, где ваши фээсбэшные ксивы? Какие красивые корочки, совсем как настоящие… Ай-ай-ай, Коля, ты же уволился из органов почти год назад… Нехорошо. За такое фальшивое удостоверение можно крепко схлопотать. Зачем же ты свою бывшую контору порочишь, старик?

Трошин обыскал обоих, выложил на капот автомобиля удостоверения и оружие.

– Так, – произнёс он, – лицензия на ношение оружия, частное охранное предприятие. Вот это уже похоже на правду… На кого горбатитесь, орлы?

– На Тамаева, – сквозь зубы ответил Олег. – Он велел проследить за тобой.

– Ладно, – отрезал Вадим. – Ваше хозяйство мы берём с собой. Теперь поезжайте, только побыстрей-быстрей и ей-ей… Начальству передайте, чтобы перестало шутки шутить. У нас с чувством юмора не очень.

– Верните оружие, – попросил бывший сослуживец.

– Мужики, вы же профессионалы, – едко засмеялся Игнатьев. – Ну, случилось – прокололись, бывает такое, когда расслабляешься. Умейте проигрывать… Всё, теперь сматывайте…

Вадим мотнул головой, и вместе с Трошиным зашагал прочь. Женя видела из «жигулёнка», вывернувшись на своём месте, что в каждой руке Игнатьев держал по отнятому пистолету.

– Сволочи! – крикнул им вслед Петрицкий. – Коржаковские выкормыши!

Вадим резко обернулся, постоял несколько секунд, словно взвешивая только что услышанное, медленно приблизился к Петрицкому и некоторое время с каким-то удивлением разглядывал лицо бывшего сослуживца. Затем резко ткнул левой рукой ему в живот и тут же правой рукой саданул в челюсть. Фактически он ударил его пистолетами, и по лицу Петрицкого потекла кровь. Он согнулся пополам, покачался, упал на колени, накренился вперёд и упёрся головой в асфальт.

– Нервным я стал недавно, – прошипел Вадим, – а вот продажных тварей ненавидел всегда.

– Убирайтесь, – проговорил Трошин и повернулся к Игнатьеву. – Успокойся, не нужно этого.

Вадим присел на корточки перед Петрицким и произнёс с ненавистью:

– Кто из нас чей выкормыш, не тебе говорить, гнида. Мы-то государству служим, а вот ты разваливаешь его, Коля. Ты за деньги свою жопу готов подставить под кого угодно… В военное время таких, как ты, расстреливают, потому что это называется предательство!

– Хватит, идём, – позвал его Трошин, направляясь к своей машине.

Игнатьев выпрямился и стал ждать, пока «фольксваген» уедет.

– Я стволы домой пока отнесу! – крикнул он Сергею.

Тот кивнул и сел в «жигулёнок».

Женя испуганно взяла его за руку.

– Я так перепугалась, когда ты достал пистолет!

– Всё нормально…

– Нет, я так испугалась! А когда вы их обыскивать стали, у меня сердце чуть не остановилось!

– Извини… Так вышло… – Он завёл автомобиль, и они тронулись.

– Серёж, это кто был?

– В некотором смысле коллеги…

Некоторое время ехали молча.

– У вас, у мужчин, странные игры, – едва слышно сказала Женя.

– Это не игры, это работа.

– Каждый выбирает работу себе по сердцу. Стало быть, тебе нравится именно такая. Оружие, сила… А власть тебе нравится?

– Мне власть не дана… Может, оно и к лучшему…

* * *

Войдя в квартиру, Вадим в первую очередь сбросил башмаки. Даже в нынешнем возбуждённом состоянии мозг не выпускал из внимания привычные бытовые мелочи, к которым его приучила жена. На улице было сухо, но Вадим всё равно оставлял обувь у двери на коврике.

Он прошёл в комнату, по-прежнему держа пистолеты в руках. Постояв в нерешительности, бросил оружие на стол.

– И что? – послышался за спиной женский голос. – Теперь ты превратишь наш дом в военный склад?

Он повернулся к жене.

– Инга, ступай спать.

– Я уже собиралась ложиться, но ты, как всегда, куда-то вдруг сорвался!

– Я по работе выходил…

– А на часы посмотрел? – Голос Инги внезапно сделался пронзительно резким. – Кому ты рассказываешь сказки про работу?

– А откуда, чёрт возьми, я притащил эти стволы?! – не выдержал он, мгновенно перейдя на повышенные тона. – Что я, по-твоему, гулять бегал?! Послушай, Инга, уйди… Пора спать…

– Конечно! Пора спать! Легко сказать! А ты подумал, как… что я тут… как мне, когда ты вот так, ни с того ни с сего, просто вдруг срываешься куда-то чуть ли не посреди ночи… И ни слова не говоришь! А может, я вся извелась? Ты же обо мне совсем не думаешь! Ты на меня плюёшь!

Она прошлёпала босыми ногами по паркету и остановилась перед мужем.

– Ты никогда не думаешь обо мне, а у меня сердце разрывается, – со слезами на глазах она подвела черту.

– У тебя разрывается? С чего бы вдруг? Помолчи лучше.

– Я всегда…

– Да никогда ты не переживала из-за меня. Перестань молоть языком…

– Вадим, я тебя любила.

– Это я тебя любил, дуру. Может, и сейчас ещё люблю.

– Нет! Ты меня никогда не любил! Разве это любовь? Только работа на уме!

– Опять затянула старую песню. Сколько лет слышу одно и то же. Не понимаю, почему я женился… Околдовала ты меня своей красотой. Молод я был, в глаза твои проклятые провалился однажды и пропал. Себя потерял… А надо было тебя вышвырнуть сразу, как только ты мне первую сцену закатила… Вроде бы профессионал, людей раскалываю с лёту, десяток серьёзных вербовок на счету, а вот тебя не раскусил… Сплоховал.

– Вадим, между нами что-то порвалось. Я хочу понять. Давай обсудим.

– Чего тут обсуждать? Будь ты нормальным человеком, мы спокойно могли бы…

– Ты на себя посмотри! – закричала она.

– Я хочу приходить домой и знать, что меня ждёт друг, любящий человек. Я хочу иметь возможность расслабиться дома, иначе на кой чёрт мне семья?!

– А я разве не хочу расслабиться? Я разве мусорный ящик, куда надо сливать дурное настроение и усталость? Нет! Я хочу в театр, хочу…

– Ты знала, какая у меня работа, знала с первого дня…

– Начнём с того, что вовсе не с первого! – взвизгнула Инга. – Когда мы с тобой познакомились, у тебя и мыслей не было о КГБ! Это потом ты туда сбежал с нормальной, человеческой работы! И даже о Денисе не подумал! – Инга нервно махнула рукой в сторону спальни.

– Прекрати эту шарманку!

– Я хочу ходить на выставки, в музеи, хочу ездить на курорты, как все нормальные женщины! У тебя есть время на всех, кроме меня! Ты думаешь, я ничего не понимаю? Думаешь, я не знаю, сколько у тебя баб? Да они на тебя гроздьями вешаются! Только и умеешь прикрываться работой…

Вадим в бешенстве схватил пистолеты и ударил ими о стол.

– Замолчи. Сейчас про женскую долю пластинку заведёшь… Если бы ты не была сдвинута на почве ревности, всё у нас было бы в полном порядке… И хватит! Хватит! Никогда ты не любила меня, да ты и не знаешь, что это такое… Всё! Мне завтра рано на работу. Кончаем это!

– Опять ругаетесь, – раздался из спальни детский голос, и на пороге комнаты появился семилетний мальчуган с всклокоченными волосами.

Инга, увидев сына, сделала злобный выпад в его сторону:

– А ты чего поднялся? Иди спать! Не суйся в дела взрослых!

* * *

– Информацию касательно банка «Национальный кредит» удалось проверить? – спросил Смеляков, когда Трошин сел за стол рядом с Волошиным.

– Да, через Петлина этот банк пытался стать уполномоченным банком правительства.

– Стало быть, Гусинский сказал правду.

Телефонный звонок заставил Виктора отвлечься.

– Алло? А-а, это ты. Здравствуй… – Было видно, что Смеляков немало удивлён. – Что? Ну, если серьёзное, то приезжай. Да, я закажу тебе пропуск.

Виктор положил трубку и взглянул на Волошина.

– Догадаешься, кто звонил?

– Я не экстрасенс, – ответил заместитель.

– Муравьёв. Он сейчас у Гусинского руководит службой безопасности, заместитель начальника. Я знаю его ещё по работе в МУРе, тогда он служил в отделе по борьбе с организованной преступностью… Просил принять. Говорит, что разговор серьёзный.

– Интересно, что у него может быть к нам.

– Скоро выясним…

Виктор бросил взгляд на часы. Через тридцать минут у него была встреча с премьер-министром. К Черномырдину он не испытывал симпатии и по возможности старался не общаться с ним, но, работая в Белом доме и занимаясь контрразведывательной работой в правительстве, совсем избежать встреч с премьер-министром было нельзя.

Оказавшись в приёмной Черномырдина, Смеляков столкнулся с Сониным.

– Привет, – поздоровался начальник охраны премьер-министра, и на его лице засияла благодушная улыбка. – Какие-то проблемы?

– Нет. Просто мне назначена аудиенция с твоим шефом.

– Хорошо, хорошо…

Черномырдин сидел за массивным столом и деловито водил авторучкой по бумаге.

– А, здравствуй! – Он поднял глаза. – Я жду… тут вот… Коржаков звонил, просил, чтобы я принял тебя. Говорит, важное у тебя дело.

– Здравствуйте, Виктор Степанович.

– Какие проблемы? Докладывай. Ты тут для того и того…

– Я принёс вам справку… По Кошелю.

– По Кошелю? А ну дай взглянуть…

Премьер-министр взял справку и долго молча читал.

Закончив, он распрямился, насколько ему позволяло крупное тело, и прихлопнул бумагу ладонью.

– Ну этого не может быть! Тут какая-то просто… Я сейчас не буду вдаваться. Я знаю этого человека! Просто не может быть!

– Как не может быть? – Смеляков протянул председателю правительства папку. – Виктор Степанович, вот все документы. Вы посмотрите.

Черномырдин неохотно подвинул к себе папку с документами, пролистал их, поправил очки.

– Ты уверен, что всё правильно? – спросил он, гнусавя.

– Виктор Степанович, опасность всей ситуации в том, что такой же информацией владеют австрийские спецслужбы, они всё зафиксировали. Они могут приступить к вербовке Кошеля на компромате в любой момент, если уже не приступили…

– Ну вы больше слушайте, шо они вам там подсовывают. А то они сунут! И сунут такое, что потом и мы, и все тут не расхлебаем… Но я разберусь! Мы в конце концов обязаны!

Смеляков встал, поняв, что разговор окончен.

По коридору он шагал, охваченный мрачным недоумением. Очевидность того, что Черномырдин не желал признавать вину своего подчинённого, не вызывала сомнений. Но если премьер-министр готов отмахнуться от того бесспорного факта, что его помощник по внешнеэкономическим связям занимался деятельностью, которая могла нанести огромный урон российской экономике, то это означает одно: Черномырдину наплевать на интересы страны. В это Смеляков поверить не мог.

У себя в приёмной он увидел Волошина.

– Зайди ко мне.

Когда за ними затворилась дверь, Виктор сказал:

– Был у Черномырдина по Кошелю. Похоже, он не хочет принимать к сведению нашу информацию. Он сказал, чтобы мы меньше слушали, когда нам суют.

– Куда суют?

– Туда, – со смешком ответил Смеляков.

– А-а, понял. Лучше б ему засунули туда.

И всё же Черномырдин велел Кошелю написать заявление об уходе «по собственному желанию». Так что с должностью помощника премьер-министра Геннадию Кошелю пришлось распрощаться. Но только с должностью. Из Белого дома его так и не убрали.

* * *

Муравьёв ничуть не изменился с тех пор, как Смеляков видел его последний раз в МУРе.

– Что у тебя за серьёзный разговор? – спросил Виктор. – Выкладывай.

Заместитель службы безопасности Гусинского вздохнул.

– У нас есть достоверные данные, что солнцевские заказали Гусинского.

– Интересное дело! – Смеляков недоумённо пожал плечами. – А я тут при чём?

– Если это вдруг произойдёт, все стрелки сразу переведут на вас.

– Ещё раз спрашиваю: мы-то тут при чём?

– Гусинскому отовсюду насвистывают, что СБП ведёт на него охоту, так что если кто-то даст по нему залп, все подумают на вас, – с готовностью пояснил Муравьёв.

– Слушай, ты же бывший опер. Как ты можешь такое говорить? Ладно бы ещё журналюги подобную муть несли, но ты… Кто, как не ты, лучше других знаешь, что ни одна спецслужба в России «мокрыми» дела не занимается.

– Я знаю. – Муравьёв вздохнул – Но у Гусинского навязчивая идея.

– Так разубеди его!

– Владимир Александрович требует «серьёзной» проверки. А кто сейчас серьёзней вашей конторы? Сделай одолжение, помоги. Проверь по своим каналам, правда это или нет.

– «Владимир Александрович, Владимир Александрович»… Ты как-то странно произносишь его имя. У меня так не получается.

– Потому что ваша контора видит в Гусинском врага, а я люблю его.

– Любишь? – Смеляков не сумел скрыть изумление. – Интересное заявление. В каком смысле «любишь»? – И добавил шутливо: – Ты ориентацию сменил, что ли?

– Не в этом смысле… Не нужно смеяться. – Муравьёв горько ухмыльнулся. – Я как человека люблю его. Он – великая личность, необыкновенная. Заурядному человеку такой размах и такие замыслы не по плечу. Мы с тобой люди старой закалки, к новому миропорядку ещё не привыкли, а Гусинский строит этот новый мир. Он идеями буквально кипит. Со стороны может показаться, что он ради себя старается, но это не так, поверь мне. Гусинский – человек удивительный.

– Да, удивительный, – согласился Виктор.

– Так ты поможешь?

– Ладно. Попробую что-нибудь.

– Спасибо, Витя. Я тебе очень обязан.

Муравьёв встал, и Смеляков, провожая бывшего коллегу, вышел к секретарше.

– Таня, вызови ко мне Воронина.

– Сейчас.

Вернувшись к себе, Виктор остановился перед телевизором, в задумчивости включил его, пощёлкал поочерёдно все каналы, выключил телевизор и подошёл к столу. Он сомневался, что кто-то из криминальной среды мог решиться ликвидировать Гусинского. Владимир Александрович был слишком серьёзной фигурой в мире капитала, да и служба безопасности «Моста» была профессиональной. Конкурентов, которые рискнули бы пойти на убийство, не было: мелких Гусинский давил, а с крупными умел договариваться. И всё же поступившую информацию надлежало проверить, так как за покушением мог стоять иной замысел – не передел рынка, а подрыв авторитета СБП. Муравьёв был прав, когда сказал, что в случае убийства Гусинского все средства массовой информации в первую очередь свалят преступление на службу Коржакова. Слишком часто в прессе слышались слова о личной неприязни начальника СБП к Владимиру Александровичу…

Дверь открылась, на пороге появился Воронин.

– Гена, – заговорил Смеляков, – как там Чеботарёв поживает?

– Чеботарёв? Который Кочерга, что ли?

– Да.

– Да живёт себе, сливает нам информацию время от времени.

– Он сейчас здесь, не за кордоном?

– Здесь.

– Надо повидаться с ним.

– Это запросто. У него стрип-клуб «Атиллиум».

– Ишь ты!

– Если надо, я съезжу. Заодно на девчонок погляжу, отдохну, так сказать, душой, – улыбнулся Воронин.

– Это ты, глядя на голых баб, собираешься душой отдыхать? Ну ты даёшь… Ладно, слушай, дело вот в чём…

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. 11–30 ИЮНЯ 1995

Чеботарёв принял Воронина радушно, усадил за ближайший к сцене столик и распорядился, чтобы принесли фирменные блюда и коктейли.

– Ты не суетись, Митя, – остановил его Воронин. – Я если и выпью, то пару глотков, не больше.

– Обидеть хотите, Геннадий Иванович? – Чеботарёв показал крупные зубы, растянув мясистые губы в широкой улыбке.

– Вовсе не хочу. Просто я по делу к тебе. Впрочем, поем с удовольствием.

– Тогда и выпить надо. У меня бармены – высший сорт. Коктейли взбивают просто супер! – похвастал Чеботарёв.

– Я в этом ничего не понимаю. Если честно, то, по мне, лучше водки ничего нет.

– Так я организую водочки. Мне с завода «Кристалл» напрямую поставляют. Никакого левака, всё чин чинарём. Маринка! Пузырёк беленькой сюда! И чтоб мигом! Пулей давай!

На сцену вышла стройная девушка и, двигаясь в такт энергичной музыке, стала кружиться вокруг блестящего шеста. Её гибкое тело было плотно укутано в тяжёлый чёрный бархат.

– Вот на эту посмотрите, Геннадий Иванович! – Чеботарёв причмокнул от удовольствия. – Какая фигура! И танцевать умеет по-настоящему, не то что большинство мокрощёлок, которыми переполнены клубы. Нет, у меня девицы со знанием дела подобраны. Вы смотрите, сами поймёте.

Воронин наклонился к Чеботарёву и негромко проговорил:

– Слушай, Кочерга, ответь мне на один очень серьёзный вопрос.

– Что за вопрос?

– Кто из ваших надумал завалить Гуся?

И без того огромные глаза Чеботарёва совсем вылезли из орбит.

– Кого? Гуся? То есть Гусинского? – уточнил он.

Воронин кивнул. Хозяин клуба выразительно сглотнул.

– Геннадий Иванович, вы что? В натуре? Кто это вам такое говно слил? Да кому это нужно-то?

– А разве нет?

Митя надулся и отрицательно покачал огромной головой.

Он считался одной из влиятельных фигур в солнцевской криминальной группировке. Материалы, которые имелись на него в СБП, были столь серьёзны, что перед Чеботарёвым, выражаясь его собственным языком, «маячил червонец строгача», поэтому завербовать Кочергу не составило особого труда. Источник он был надёжный, хотя некоторые вещи рассказывал с откровенным страхом: не дай бог о его контактах со спецслужбой прознали бы «свои». Скорее всего, он не дожил бы даже до утра. Воронин встречался с ним редко, но открыто. Для приятелей Кочерги он был одним из сотрудников правительственного аппарата, которого Чеботарёв «прикармливал» для пользы своего бизнеса.

– Ты же понимаешь, что это вопрос серьёзный. – Воронин говорил настолько тихо, что уже в полуметре от их столика ничего не было слышно из-за громкой музыки и гула посетителей.

– У нас нет интереса. – Кочерга жадно отхлебнул из своего стакана. Он не умел пить мелкими глотками – всегда вливал в себя спиртное, будь то водка, будь то изысканное вино.

– Ты не спеши, Митя, – внушительно сказал Геннадий. – Не знаешь сегодня, может, что-то проклюнется завтра. У вас свой интерес, а у кого-то – свой…

– Никто Гусинского не заказывал. Если бы что-то было – хотя бы слушок покатил, – я бы знал. Мимо меня такие дела не проходят, я всегда в курсе… Нет, ничего такого…

– Добро. Будем считать, что тема закрыта на сегодня. Но ты держи уши востро. Если что по этому вопросу возникнет – немедленно выходи со мной на связь.

– У меня нет резона что-то скрывать от вас, Геннадий Иванович. Я свой интерес знаю.

Танцовщица на сцене неторопливо распускала бархат, постепенно обнажая прекрасное тело. Её движения были отточены до мелочей, она открывала то ноги, то спину, то живот, затем вновь укутывалась в плотную ткань, чтобы через несколько секунд опять оголить упругие мышцы бёдер. Наконец она позволила бархату сползти до талии, эффектно выставив напоказ крепкие полушария грудей.

– И вправду хороша, – заметил Воронин.

– Что? Ах, вы про неё. Да, Анька, блин, знает своё дело… – Кочерга откинулся на стуле и расстегнул рубаху на груди. Его расплывшееся тело начинало обильно потеть в духоте бара. – Я вам, Геннадий Иванович, твёрдо говорю, что ничего такого, что вас интересует, нет…

Танцовщица на сцене сбросила с себя бархат, и зал восторженно взревел, увидев пленительную наготу. И в ту же секунду движения стриптизёрши изменились. Она словно забыла об изяществе, начала мелко вибрировать, трясти грудями, выбрасывать бёдра вперёд, словно пытаясь напугать своей открытостью собравшихся в зале мужчин. Вал аплодисментов приветствовал её новый танец.

К столику, где сидели Воронин и Чеботарёв, приблизилась, вихляя задом, другая девица. Из одежды на ней были только усыпанные блёстками бикини.

– Настюха! – Чеботарёв хлопнул её по ягодицам. – Станцуй-ка для моего друга. Покажи себя.

Настюха прищурилась, изображая лицом нечто вроде экстаза, и шагнула к Воронину. Тот ухмыльнулся и покачал головой.

– Геннадий Иванович, вы расслабьтесь, – наклонился к нему Чеботарёв. – Никто вам «аморалку» не пришьёт.

Это заведение – целиком моё… Вы посмотрите на эту тёлку, оцените её сиськи. Хотите – пощупайте, вам можно… Другим нельзя, а вы – особый гость. Хочу, чтобы вы удовольствие получили.

– Ты гостеприимством не дави, не дави, Митя. У тебя – одни привычки, у меня – другие.

– А вы, Геннадий Иванович, не ведите себя, как це-лочка, а то у людей вопросы возникнут: кто это такой, почему от бабы шарахается.

– А ты им скажи, что я голубой. – Воронин улыбнулся. – Очень голубой, но очень нужный чиновник… Всё, красавица, – он легонько подтолкнул девицу, предлагая ей отойти, – отчаливай. Мне пора…

– Так и уйдёте, не посидев по-людски? Воронин выпил рюмку водки и встал.

– Всё, Митя, будь здоров. Кочерга повернулся к Насте и поманил её толстыми, как сарделька, пальцами. Притянув девушку к себе за резинку трусиков, он долго смотрел ей в глаза.

– Ну что, звездочка, только обкуренные и обколотые, что ли, на тебя клюют? Нормального мужика не можешь зацепить? А ведь это очень нужный человек. – Чеботарёв обнял её за ляжку и жирно поцеловал. – Вроде всё при тебе… Валяй, работай, будоражь кобелей…

* * *

Гусинский протянул Смелякову папку.

– Вот ксерокопии израильских документов Березовского.

– Очень хорошо, Владимир Александрович. Будем считать это серьёзным закреплением наших добрых отношений.

Они сидели на втором этаже одного из новоарбатских кафе. За окном кишела, как муравейник, улица.

– Виктор Андреевич, мне нужна встреча с Коржаковым. Помогите мне в этом.

– Опять вы старую песню, – недовольно свёл брови Смеляков.

– Мне нужно переговорить с Александром Васильевичем! – с нетерпеливостью пылкого влюблённого воскликнул банкир. – Хотя бы по телефону.

– Владимир Александрович, вы уже целый месяц находитесь в Москве. Неужели вы не убедились, что вас никто не преследует? Живите себе спокойно. Зачем вам тревожить Коржакова? У него же работы – выше головы.

– Я должен поговорить с ним. Меня очень беспокоит положение Ельцина. Его рейтинг катастрофически падает с каждым днём.

– Вы полагаете, что Коржаков сумеет поднять рейтинг президента? – Виктор скептически улыбнулся.

– Сейчас не время шутить, – нервно постукивая пальцами по столу, проговорил Гусинский. – Всё складывается очень серьёзно. Нужны срочные меры. Нужны денежные вливания в агитационную кампанию. Иначе всё рухнет. У вас рухнет, у меня рухнет, у всех рухнет. А я не хочу, чтобы моё дело превратилось в пыль… Я должен встретиться с Коржаковым, мне нужно сблизиться с Ельциным. Поймите, я говорю открыто, честно! Время закулисных разговоров ушло!

– Послушать вас, так получается, что капиталистические акулы готовы выйти на площадь и открыто, ничего не стесняясь, рассказать народу о том, как и почему они сосут из страны кровь, сколько гребут в свою мошну и сколько оставляют простым людям.

– А, бросьте! При чём тут это? Вы посмотрите вокруг! Всё трещит! Ельцин погубит страну, если рядом с ним не окажется таких людей, как я! Чего стоит хотя бы Чечня! Борис Николаевич собственноручно себе удавку на шею набросил, развязав эту войну. Правительство не в силах справиться с ситуацией! Мы двигаемся к катастрофе! Не двигаемся, а несёмся, как неуправляемый реактивный самолёт!

* * *

В полдень 14 июня отряд чеченских боевиков под предводительством Шамиля Басаева на трёх крытых КамАЗах и машине «скорой помощи» ворвался в город Будённовск. Подъехав к зданию ОВД, бандиты с ходу начали штурм. Судя по всему, Басаев знал, что в это время основная часть милиционеров отбыла на стрельбище и в здании находилась лишь дежурная смена. Завязался бой, пули дробили белый кирпич, крошили штукатурку, взбивали едкую пыль, дырявили двери. Нескольких милиционеров захватили в плен, вывели на улицу и расстреляли у стены дома. Другая часть боевиков рассеялась по Будённовску, сея ужас и панику. Дочерна загорелые, одетые в камуфлированную форму, с платками на голове, обвешанные пулемётными лентами, они рыскали по улицам и били длинными очередями направо и налево. Всюду лежали трупы, растекались кровавые лужи, дымились и сочились маслом изрешечённые автомобили. Басаевцы хватали людей и гнали всех на центральную площадь, угрожающе крича и стреляя в воздух из автоматов. В гущу захваченных людей поставили бензовоз. На окраинах города и возле железнодорожной станции милиция вступила в схватку с боевиками.

– Если вас попытаются освободить, – предупредил главарь бандитов, – мы вас взорвём.

По поведению Басаева чувствовалось, что события развивались не совсем по его плану. Что-то пошло наперекосяк.

Воздух плавился от жары и духоты, но пленников заставили сидеть на раскалённом асфальте. Басаев, поправляя зелёную военную шляпу с узкими полями, переговаривался с кем-то по рации из машины «скорой помощи». Наконец он взмахнул автоматом и велел гнать всех в городскую больницу. Со всех сторон к больнице неторопливо и уверенно стягивались боевики…

Ближе к вечеру информация о появлении чеченских боевиков в Будённовске прозвучала в телевизионном эфире…

Но Алексей Нагибин ничего этого не знал. У него была своя боль.

Утром жена потеряла сознание, он вызвал «скорую», но к их приезду Мила пришла в себя и сказала, что ей значительно лучше. Врачи, совсем молодые парни, провели формальный осмотр, свалили всю вину на повышенное давление, сделали какой-то укол и уехали. А ещё через два часа Мила вновь упала, направившись на кухню, чтобы налить себе чаю. Алексей поднял её и отнёс в кровать.

– Ты снова потеряла сознание? – испуганно спрашивал он.

– Разве? – Она смотрела на него непонимающе и отрицательно покачивала головой. – Да нет же, нет… Только не помню, как я в постели оказалась.

– Я принёс тебя. Ты упала.

– Разве? Как странно… Лёшенька, милый, у меня голова кружится, всё кувырком бежит…

– Я вызову «скорую».

– Не надо врачей! Никого не надо! Хочу побыть с тобой, только с тобой!

– Нужно вызвать, – настаивал Нагибин.

Он дёрнулся к телефону, но Мила удержала его, схватив слабенькой рукой за рукав. Она едва взялась за него, почти невесомо коснулась, но Алексей остановился. Её рука была наполнена мольбой.

– Не уходи! Он присел на кровать.

– Мила…

– Лёшенька, дорогой мой… Сейчас я буду прощаться…

– Замолчи! Что за глупости?!

– Я знаю, чувствую… Знаю наверняка… Это близко…

– Ты бредишь. Успокойся, Мила, попытайся уснуть.

– Я усну, ты не волнуйся, сейчас я усну… Это вовсе не страшно… Теперь я не боюсь…

Она подняла руки.

– Обними меня.

Алексей едва не разрыдался, глядя на бледное, отёкшее лицо жены. Она улыбнулась пересохшими губами.

– Алёшенька, прости меня, что я была такой обузой…

– Что ты говоришь?!

Он прижался к ней. Мила глубоко вздохнула, и он ощутил её дыхание у себя в ухе. После этого она затихла. Нагибин не сразу понял, что она прекратила дышать, и некоторое время продолжал обнимать жену, нашёптывая ласковые слова. Когда же он осознал, что сердце Милы перестало биться, осторожно высвободился из объятий жены, снимая с себя её тонкие руки с такой аккуратностью, будто они были сделаны из стекла, и выпрямился, не отводя взгляда от её закрывшихся глаз. Только что эти глаза смотрели, реагировали, делились с ним своими чувствами, теперь же они были неподвижны, веки лежали без напряжения, не подрагивая, как бывало обычно. Лицо Милы оставалось всё тем же, но что-то неуловимое из него уже ушло. Что-то неуловимое, но очень значимое.

Алексей поднялся и долго стоял, не в силах ни на что решиться. Затем он подошёл к телефону и вызвал «скорую»…

Дальше всё шло само собой – врачи, милиция, похоронное агентство, справки, деньги…

Когда в квартире вновь наступила тишина, Алексей вернулся к жене и, опустившись возле кровати на пол, поцеловал Милу.

– Прощай…

Её тело отозвалось холодом.

– Тебя тут уже нет…

И тут Нагибин заплакал.

«Зачем же всё нужно, если это заканчивается вот так?.. Несмотря на старания и все усилия! Какой смысл любить, если у тебя отнимают твою любовь? Для чего нужно было тратить время и силы на добывание денег и лекарств, если они не смогли помочь? Зачем я так бездарно растратил столько времени? Лучше бы все эти месяцы я был с нею, и только с нею… Пусть бы без медикаментов она умерла раньше, но я был бы рядом… А что сейчас? Что мне осталось? Воспоминания о том, как я торчал в клубе у Мити и пялился на голых девок?.. Деньги? Да не нужны нам оказались эти деньги! Чего мы добились с помощью тех денег? Вон они лежат в коробке… И уже не вернуть, не переделать ничего…»

Алексей вытер лицо и встал, не чувствуя рук и ног.

– Вот и всё… Жизнь кончилась…

Он остановился перед окном и безучастно посмотрел на улицу. Во дворе маленькие дети бросали друг другу надувной мяч, две молодые женщины что-то оживлённо обсуждали, откуда-то издали доносилось рычание глохнущего и вновь заводящегося автомобильного двигателя.

Алексей вышел в другую комнату и включил телевизор. Экстренный выпуск новостей сообщал о развитии событий в Будённовске. На экране мелькали люди в разбитых окнах какого-то здания, продырявленные пулями автомобили, плачущие женщины, растерянные мужчины, напряжённые военные.

«Что-то стряслось, – подумал Нагибин, но никак не мог заставить себя сосредоточиться на надрывном голосе телеведущей. – Военные, больница какая-то… Надо позвонить родителям Милы, сообщить…»

Зазвонил телефон.

– Алексей? Ты где?! – бойко и с возмущением закричал женский голос. Нагибин узнал голос Лёли.

– Я дома…

– Ты разве не придёшь сегодня?

– Куда?

– Да в клуб же!

– Ах, в клуб… Нет, не приду…

– Ты трёхнулся, что ли? Сегодня публика особая! Митя сказал, что Тимур Тамаев с друзьями будет. Митя сказал, чтобы ты срочно собирался, потому что Тимур устраивает праздник, надо всё хорошенько заснять…

– Плевать я хотел на всех… И на Тамаева в том числе… Праздник… Во-первых, в мои обязанности входит голых девок снимать, а не гулянку бандюков. Как Тамаев приходит, так меня обязательно к пьяному застолью зовут. Нашли личного оператора… А во-вторых, не приду я… Вообще не приду… У меня жена умерла…

Он положил трубку. «Надо позвонить родителям Милы… Но как сказать им?.. Нет, не могу… Не умею я этого…»

И всё же он позвонил…

Уже на следующий день состоялись похороны Милы.

На протяжении нескольких последующих суток Алексей непрерывно пил, выбираясь на негнущихся ногах за очередной бутылкой водки к ближайшему киоску, и тупо пялился в телевизор, где продолжали рассказывать об обстановке в Будённовске. Плакали женщины, кричали дети, тарахтели бронемашины.

– Пусть ваши спецназовцы даже не думают о штурме! – Шамиль Басаев шакальими глазами вперился в объектив телекамеры. Сгрудившиеся вокруг бородатые кавказцы с зелёными повязками на лбу нагло скалились, глядя на журналистов. – Мы простреливаем все подступы к больнице! Внутри всё заминировано!

– Я слышал, что вы называете нас террористами, – напористо говорил другой бородач, то и дело поправляя чёрный берет. – Но мы пришли не убивать женщин, а требовать прекращения войны. Мы выступаем за право Чечни называть себя свободной. Мы хотим, чтобы об этом узнал весь мир! Без свободы Чечня погибнет, но тогда пусть погибнет и вся Россия!

– Если никто не начнёт с нами переговоры, то наши отряды двинутся на Москву! – развязно заявил Басаев. – Мы дойдём даже до Владивостока. Мы уничтожим всё и отомстим за Чечню! Аллах акбар!

– У каждого своя беда, – пьяно пробормотал Нагибин, обращаясь к телевизионному экрану. – У вас там кто-то умирает. И я тут тоже потерял близкого человека. У вас идёт война, а у меня Мила умерла просто так… И что лучше? Нет, вы ответьте мне, есть ли какая-нибудь разница? Не хотите отвечать? Тогда я сам скажу вам. Нет никакой разницы. Мила умерла, и мне пусто… Я ненавижу смерть! А эти бородатые скоты стреляют в людей… У меня больше ничего нет… Ничего не надо… Война, террористы… Вы думаете, что сможете добиться чего-нибудь вашим рейдом? Да закрывайтесь вы сколь угодно женщинами и стариками, вас всё равно сотрут… Всех сомнут… И поделом… Поделом… Мне бы сейчас автомат в руки… – Алексей расхохотался смехом сумасшедшего. – Дайте мне автомат! Я буду убивать их! Я хочу убивать эту сволоту! Их надо всех уничтожить…

* * *

Президент Ельцин навалился на стол всей грудью и, злобно оглядывая собравшихся за столом чиновников, рычал, тяжело ворочая языком:

– Повылезали, понимаешь, в чёрных повязках! Бандиты! Никакого порядка нет в стране! Что нам теперь делать? Я должен в Канаду лететь, а мне теперь из-за всего этого тут, что ли, оставаться?! Отдуваться за ваши просчёты? Так получается? – Он упёрся мутным взором в Коржакова. – Александр Васильевич! Меня ждут лидеры «семёрки»! – Ельцин имел в виду встречу лидеров стран «большой семёрки», которая должна была проходить в Галифаксе. – Меня ждут, а я тут, понимаешь, из-за бандитов должен оставаться… Скажите мне, как быть?

– Думаю, вам надо ехать.

– А как же Будённовск? – недовольно спросил Ельцин.

– Пусть этим занимается Виктор Степанович, – неуверенно подал голос глава президентской администрации Филатов.

– Он же в отпуске! – Президент возмущённо ударил кулаком по столу.

– Борис Николаевич, Черномырдин уже летит в Москву, – проговорил Коржаков.

– Тогда пусть он и занимается Будённовском. Пусть руководит страной! Премьер он, понимаешь, или не премьер? Не вовремя Виктор Степанович в отпуск отправился. Совсем не вовремя… Сергей Вадимович, – Ельцин метнул мрачный взгляд в сторону директора ФСБ, – почему вы не владеете информацией? Почему бандиты разъезжают по всей стране? Вооружённые до зубов!

– Борис Николаевич, мы располагали такой информацией. Почти каждый день от самых разных источников мы получали информацию о готовящихся диверсиях.

– А почему же не приняли мер?

– Что-то неладное происходит на местах. Должно быть, басаевцы просто платили деньги на пропускных пунктах, поэтому и проехали.

– «Платили деньги»… Довели страну до бардака, понимаешь! – Ельцин опять хлопнул ладонью и потёр ею о стол, словно пытаясь раздавить что-то. – Никто не работает!.. Вот вы и поезжайте в Будённовск. И вы тоже… – Президент погрозил пальцем министру внутренних дел. – Когда прилетит Черномырдин, пускай он с вами разбирается. Надо всё-таки работать, господа министры! А меня ждут в Канаде…

Вместе с руководителями силовых ведомств в первый же день в Будённовск вылетела и целая свора правозащитников и депутатов Государственной думы. Ораторствуя перед телекамерами, политики требовали немедленного прекращения боевых действий в Чечне, обязательно подчёркивая, от имени какой партии они выступали.

– Наша партия требует решительных мер для обеспечения мира и немедленной отставки правительства!

– Мы настаиваем на срочных переговорах с Джохаром Дудаевым! Чеченский народ имеет право на самоопределение!

– Россия обязана быть великодушной! Пора расстаться со своими имперскими замашками!

Они говорили наперебой, хватаясь за протянутые к ним микрофоны, оживлённо жестикулировали, красочно расписывали политическую программу своей партии, критиковали Ельцина, и ни у кого из присутствовавших не было сомнения, что весь пафос выступлений был всего лишь частью предвыборной кампании, а не заботой о судьбе России… А в нескольких сотнях метров в здании городской больницы умирали от пулевых ранений, от духоты и от страха захваченные в плен женщины и дети. За спинами депутатов проносили окровавленных людей, сновали машины «скорой помощи», люди теряли сознание от нервного перенапряжения, на руках матерей рыдали младенцы. Будённовск нуждался в помощи, в конкретных действиях со стороны властей. Но власть молчала. Власть колебалась…

В толпе кричащих женщин стоял известный правозащитник Сергей Ковалёв. Его взлохмаченные седоватые волосы были мокрые от пота, крупные капли стекали по помятому, лицу, изборождённому мелкими морщинами. Ковалёв жалко улыбался, показывая мелкие неровные зубы, то и дело поправлял очки с толстыми стёклами и протирал лоб худой рукой.

– Поймите их! – слабым голосом он пытался перекричать скучившихся вокруг него женщин и указывал пальцем в направлении больницы. – Шамиль Басаев не бандит! Он привёл сюда своих людей не ради убийств! Это просто жест отчаянья!

– Ах ты сволочь! Они же мою дочурку застрелили! Прямо на улице! За что?

– Это шаг отчаянья, на который защитники чеченской свободы вынуждены были пойти. Люди, поймите их! – Дряблая кожа на шее правозащитника содрогалась при каждом его усилии повысить голос.

– Заткнись, гнида! – Чей-то кулак ударил Ковалёва в плечо.

– Простите их за кровь! – Правозащитник съёжился, но продолжал вещать, втянув голову в плечи. – Женщины! Взгляните на всё глазами чеченского народа… Они сражаются за свою независимость… Потерпите!

– Фашист! Гадина! Удары обрушились на Ковалёва со всех сторон.

– Чтоб ты сдох, выродок! Ковалёв не устоял под натиском и упал. Взбешённые женщины лупили его беспощадно по голове и в грудь. Перепуганный правозащитник сжался в комок, и охранникам пришлось приложить немало сил, чтобы вытащить его из рассвирепевшей толпы.

– Успокойтесь, граждане! Он же не виноват в том, что произошло!

– Он с ними заодно, этот гадёныш! Убить его мало!

Отовсюду к разбушевавшейся толпе мчались журналисты.

– Что случилось?

– Ковалёва прикончили!

– Кто?! Где?! Когда?! Эх, пропустили такое!

Охранники сумели запихнуть правозащитника в машину и, поднимая пыль, помчались прочь…

Семнадцатого числа отряд «Альфа» получил приказ начать штурм. Окна первого этажа больницы были закрыты решётками, а на втором этаже – забаррикадированы. Для осуществления захвата здания спецназовцам выдали пожарные лестницы, которые предполагалось использовать в качестве штурмовых. «Альфе» поставили задачу проникнуть в административный корпус больницы, взобраться по штурмовым лестницам на второй этаж, уничтожить боевиков и освободить заложников. Но никто из ставивших эту задачу не хотел брать на себя ответственность за жизнь заложников. Выжить в предстоящем «освобождении» вряд ли кому удалось бы.

Но уже в самом начале штурма началась неразбериха. Из трёх БТРов, которые должны были поддержать штурм огнём, на позицию выехал только один. «Альфовцы», выбежав на открытое пространство перед больницей, попали под такой шквальный огонь, что практически не могли двигаться. Нейтрализовать басаевцев оказалось делом сложным: они прикрывались женщинами и многие сами переоделись в одежду медперсонала. Это мешало отличить их от заложников. Иногда из окон выпрыгивали женщины и подолгу после этого лежали на земле, боясь шелохнуться.

Самым страшным был не свинцовый дождь, оборвавший жизни нескольких офицеров спецназа, а истошные вопли заложниц. Они стояли во весь рост в окнах и обезумевшими голосами кричали, чтобы атаку прекратили немедленно, иначе они все погибнут.

Впрочем, всего этого телезрители, жадно следившие за развитием событий в Будённовске, не увидели. Выплёскивавшаяся на экран информация была невнятной, путаной и истеричной. Никто так и не узнал, почему «Альфа», уже проникнув на первый этаж больницы, где не было никого из заложников, вдруг получила приказ прекратить штурм. Конечно, в ближнем бою «Альфа», закрытая бронежилетами и касками и приспособленная к ведению именно ближнего боя, имела все преимущества перед басаевцами. Но коридоры и палаты больницы были забиты людьми на койках, каталках и лежащими вповалку. Трудно даже предположить, сколько заложников погибло бы в той бойне, если бы продолжилось наступление.

Яркое солнце, сочная летняя зелень, неугомонное пение птиц – всё это никак не вязалось с происходившим в Будённовске. Над головами свистели пули, над землёй стелился смолистый дым, вилась пыль, по улицам носились машины «скорой помощи» и бронетранспортёры. Куда ни глянь – сломленные переживаниями женщины падали без сил. Всюду слышался плач и причитания. Снова и снова в покинутых домах обнаруживали погибших в первые часы налёта на город. Из-за жары трупы начинали быстро разлагаться, в воздухе стоял смрад, тела убитых свозили в городскую баню, так как морг находился на территории городской больницы, где засели боевики Басаева…

В тот же день верховная власть решила вступить в диалог с террористами. Председатель правительства Виктор Черномырдин официально уполномочил правозащитника Ковалёва вести переговоры от имени правительства России. Наконец, на связь с террористами вышел и сам премьер-министр. В его кабинете собрались журналисты, каждое движение и каждое слово премьер-министра фиксировалось телекамерами. Он сидел у себя за столом, откинувшись на спинку коричневого кожаного кресла, и через селекторную связь разговаривал со штабом в Будённовске. Весь стол перед ним был густо заставлен репортёрскими микрофонами.

– А Ковалёв сейчас у вас? – расспрашивал Черномырдин.

– Нет. Он уехал.

– Уехал? Ну зачем же вы его отпустили? – В голосе премьер-министра послышалась обида. – Куда он уехал?

– В гостиницу.

– Ну что он… интересно… – Черномырдин размахивал рукой вверх-вниз. – Ну хорошо… Наши действия? Я могу сейчас переговорить и сделать это заявление так… что нас вот слышат сегодня… и сразу средства массовой информации… и сразу чтобы я мог и это заявление этому Басаеву…

В три часа ночи состоялся разговор Черномырдина с Басаевым.

– Это Черномырдин. – Премьер-министр чуть склонился, обращаясь к телефонному аппарату. – Шамиль Басаев! Шамиль Басаев, говорите громче!

– Здравствуйте. Ну что? Всё готово?

– Добрый день… – Черномырдин замялся, очевидно, сообразив, что такие слова совсем неуместны, и тут же поправился: – Ну, добрый день… будет ли он добрым, зависит сегодня только от вас, будет ли он добрым или недобрым…

Громко щёлкали фотоаппараты.

– Так, я слушаю, – сказал Черномырдин, и главарь бандитов начал зачитывать свои требования.

* * *

Позже выяснилось, что отряд Басаева захватил более двух тысяч заложников и что за шесть дней бесчинств в городе бандиты убили почти двести человек, а с тяжёлыми травмами и ранениями были госпитализированы свыше 400 человек, часть из которых тоже скончалась. События в Будённовске показали всей стране неспособность властей не только противостоять организованным действиям боевиков, но и духовную ничтожность высшего руководства. Никогда мир ещё не видел, чтобы председатель правительства вступал в переговоры с террористами, но в России, как оказалось, было возможно всё. Черномырдин даже гарантировал бандитам неприкосновенность. Им выделили автобусы и грузовик-рефрижератор для погибших террористов.

Вернувшись в Чечню, боевики устроили ритуальный танец. Они вышли победителями из схватки с бронетехникой, вертолётами и лучшими спецподразделениями МВД и ФСБ. Их фотографировали зарубежные репортёры, у них брали интервью, а они похвалялись, что смогли заставить правительство России прекратить военные действия в Чечне. И никто за рубежом уже не обращал внимания, что они, выдвигая свои требования, прикрывались беременными женщинами и детьми.

После событий в Будённовске Сергея Степашина, возглавлявшего ФСБ, отправили в отставку, и президент Ельцин впал в депрессию из-за необходимости опять решать кадровые вопросы. Государственные дела не вызывали у него оптимизма. Возглавив страну, он потерял к этой стране интерес. Уже в самом начале своего правления Борис Ельцин обратился к регионам, чтобы они брали «на местах столько суверенитета, сколько им нужно». Он знал, что мог руководить регионом, но с управлением страной не справился бы, поэтому поспешил переложить ответственность на чужие плечи. Из всего того, что даёт власть, он хотел оставить себе совсем немного – право приказывать, запрещать и пользоваться всеми положенными президенту льготами. Принимать решения он не любил. Это выводило Ельцина из себя. Вот и теперь он не знал, кого поставить директором ФСБ. Ельцин сомневался. Он понимал, что Федеральная служба безопасности должна работать эффективно и что для этого ею должен руководить профессионал высокого уровня. Вместе с тем он боялся, что такой профессионал поведёт себя слишком независимо и что на него в трудную минуту нельзя будет положиться.

– Мне нужен надёжный человек, – ворчал президент, глядя на Коржакова. – Но вы посмотрите вокруг, Александр Васильевич, никого же нет! Никому нельзя довериться! Любой может предать! Я верю только вам.

– Тогда придётся идти мне, – сказал начальник СБП.

– Нет! – прорычал Ельцин. – Я вас не отпущу от себя. Мы с вами столько лет бок о бок… Нет, Александр Васильевич, на КГБ надо кого-то другого… Ну зачем Степашин поспешил уйти? Почему не справился? Вы же с ним ладили?

– Да, СБП очень конструктивно сотрудничала с ФСБ. Но после Будённовска пресса стала рвать Степашина на куски.

– Стушевался наш Сергей Вадимович. Характер у него не тот.

Тяжёлый, неподвижный взгляд президента надолго остановился на кромке стола, будто там было спрятано что-то очень важное и это важное требовалось непременно разгадать, потому что от этого зависела жизнь.

– Борис Николаевич, вы же сами знаете, как ведут себя журналисты.

– Знаю, – набычился Ельцин, – на собственной шкуре знаю. Меня каждый день телевизионщики клюют! А за Чечню уж до костей исклевали!

– Журналисты потеряли и совесть, и страх. Чужая боль для них – возможность заработать лишнюю монету.

– Если бы можно было, я бы их всех в порошок стёр, – сказал президент. – Но нельзя. Без журналистов, которые больно кусают даже меня, у нас, понимаешь, не останется ничего от демократии. Пусть кричат что угодно. Я пока потерплю. Их голоса означают, что мы живём в свободной стране. Верно я рассуждаю, Александр Васильевич?

Коржаков кивнул.

– Ну что? – тяжёлым взглядом Ельцин упёрся в начальника СБП. – Кого вместо Степашина поставим? Все ведь своих подсовывают. Черномырдин, Илюшин, Филатов – каждый кого-то пропихнуть хочет. А мне нужен не случайный человек, а надёжный… И настоящий.

– Если не хотите, чтобы я шёл в ФСБ, тогда назначьте Барсукова, – предложил Коржаков, хотя знал, что Михаил Иванович не желал менять работу.

– Я с ним говорил, а он отказывается, – пожаловался президент.

В Кремле у Барсукова служба была налажена, всё функционировало без сбоев. Зато контрразведка в последние годы пребывала в болезненном состоянии, перед чекистами всё время ставились новые ориентиры. Здравомыслящий человек не захотел бы по собственной воле идти в ведомство, где не прекращалась служебная чехарда.

– Нет, – повторил Ельцин, – Барсуков отказывается.

– Борис Николаевич, вы же можете приказать ему.

– Приказать?

– Вы – Верховный главнокомандующий, а он – действующий генерал, – подсказал Коржаков.

– Приказать? – задумчиво переспросил президент.

– Помните, как Хрущёв назначил Семичастного на должность председателя КГБ?

– Как?

– Вызвал его и сказал: «Завтра поезжай на Лубянку и принимай дела». Тот стал отнекиваться, мол, у него другое образование, в разведке и контрразведке ничего не понимает. На это Хрущёв ответил: «В КГБ разведчиков и контрразведчиков и без тебя хватает. А мне нужен там надёжный человек». Вы Барсукову доверяете?

– Конечно.

– Тогда назначайте его!

– Действительно, – согласился президент, довольно расплываясь в улыбке. – Верховный я главнокомандующий или нет? Что ж я думаю? Ну-ка давайте его сюда. Приглашайте-ка Михаила Ивановича на обед, за столом и прикажу ему…

Днём, когда появился Барсуков, Ельцин сразу попросил официанта принести бутылочку.

– Борис Николаевич, – напомнил Коржаков, – доктор ведь не разрешает. У вас давление.

– А ну его… – хмуро отмахнулся Ельцин. – Разговор у нас серьёзный, надо по рюмочке пропустить.

– Тогда выпьем за ваше здоровье, – предложил Барсуков и встал. Начальник СБП последовал его примеру.

– Ну, чтоб работа у нас наладилась, – чуть ли не рявкнул Ельцин и строго посмотрел на Барсукова. Тот выпил залпом, не отводя взгляда от президента. Он уже догадался, зачем его вызвали и на какую работу намекал шеф.

– Хочу назначить вас директором ФСБ, Михаил Иванович, – произнёс наконец Ельцин заготовленную фразу.

– Борис Николаевич, раз вы решили, я согласен. – Генерал-лейтенант поставил рюмку и сел.

– Правда? – Лицо Ельцина засияло. – Вот и прекрасно, что согласны! Давайте за это выпьем! За вашу новую, понимашь, должность, Михаил Иванович!

Через полчаса начальник СБП удалился, чтобы не мешать деловому разговору, а когда вернулся часа два спустя, то его встретил обеспокоенный адъютант президента.

– Александр Васильевич, они уже две бутылки «Куантрё» осушили. Барсуков пытался уйти, но Борис Николаевич так разошёлся на радостях, что всех гонит прочь.

– Сколько выпили?

– Третью бутылку «Куантрё» приканчивают.

– Это же сорокаградусный ликёр, и к тому же сладкий до чёртиков! У шефа же приступ будет! И сердце, и поджелудочная… Ты куда смотришь-то?!

– Александр Васильевич, я пытался…

Коржаков метнулся в комнату, где расположились Ельцин и Барсуков. Новый директор ФСБ встретил его измученным взглядом. Президент тяжело взмахнул рукой, приветствуя начальника СБП.

– Александр Васильевич!..

– Борис Николаевич, вам пора отдыхать! Уже поздно!

– Для президента, понимашь, не бывает поздно. Работа не терпит отлагательства…

Глава страны попытался подняться, но не удержался на ногах и плюхнулся обратно в кресло. Налитые кровью глаза смотрели на Коржакова с упрямой злобой.

– Борис Николаевич, пора домой…

После долгих уговоров его удалось отвезти в Барвиху, где врачи уже ждали в полной готовности.

– Борис Николаевич, надо давление померить.

– Опять давление… Что его замерять-то? Хорошим оно не станет, пока вокруг всё так вот, понимашь, кувырком идёт… С чего давлению нормальным стать?.. Вы мне даже расслабиться не разрешаете…

Ночью дежурный реаниматор, заглянув в спальню президента, обнаружил, что Ельцина там нет. Он бросился искать его и через несколько минут обнаружил неподвижное тело в туалете. Ельцин лежал без сознания на кафельном полу, запрокинув голову. На губах застыла слюна.

– Мать твою! Умер!

В одно мгновение все жилые и служебные помещения на даче пришли в движение. Все звонили, гомонили, кружились, приказывали, докладывали, торопились, сообщали в Центральную клиническую больницу. Там тоже засуетились. В реанимации включился свет. Врачи напряжённо ждали, когда привезут Ельцина.

* * *

Анатолий Никитин вошёл к ожидавшему его Смеля-кову и, не дожидаясь вопросов, начал рассказывать. Он только что вернулся из трёхдневной поездки в Ставрополье, где встретился с одним из своих агентов и получил тревожный сигнал о том, что ставропольские криминальные авторитеты имеют самую тесную связь с главой президентской администрации.

– С Филатовым? – не поверил Смеляков.

– Да, с Сергеем Александровичем Филатовым. К нему регулярно приезжают в Москву некие Леонид Гаврилюк и Исаак Гольдман, оба в прошлом судимые. Сейчас они контролируют почти весь ставропольский бизнес.

– Насколько точна эта информация?

– Я моему источнику доверяю.

– И всё-таки надо провести первичную проверку, – решил Смеляков. – Вообще-то Филатовым должен заниматься отдел «К», но источник-то наш, верно? Так что мы подготовим справку, а там пусть Коржаков решает, кто будет раскручивать это дело – мы или ребята из отдела «К».

– Виктор Андреевич, по тому, что я успел разузнать, можно сделать однозначный вывод: ставропольские чекисты и милиционеры плотно сотрудничают с Гольдма-ном и Гаврилюком. Они нам не помогут. И речь идёт не об оперативном составе, а о генералах. Работать там будет нелегко.

– Я всё понял… – Смеляков тяжело вздохнул. Судя по всему, с Коржаковым придётся говорить не только о Филатове, но и о том, как организовать оперативные мероприятия.

* * *

Тишина давила на него нестерпимо. Он лежал и неподвижным взглядом смотрел вверх, где ослепительно сияли белые лампы. Этот белый, неживой свет отражался от белого кафеля на стенах и от металлических панелей всевозможных приборов и резал глаза. Но закрывать глаза не хотелось, потому что тогда наступила бы тьма, из которой он только что вынырнул, отчаянно цепляясь за жизнь. Он ощущал себя мертвецом. Или почти мертвецом…

Как давно у него пошаливало сердце? Сколько раз случались приступы? Сколько раз врачи обещали ему смерть, если он не остановится. «Вы не принадлежите себе, Борис Николаевич, вам нельзя делать то, что можно обыкновенному человеку. На ваших плечах лежит вся страна. Со спиртным вам надо прекращать баловаться», – внушали ему доктора. Он бы вообще не прислушивался к врачам, но страшился смерти. Тем не менее он следовал их рекомендациям лишь первые дни после приступа, затем, когда силы потихоньку возвращались и ему начинало казаться, что опасность отступила бесповоротно, он снова подбирался к водочке, поначалу позволяя себе лишь одну рюмку, чтобы «расслабиться», затем больше и больше. Он никак не мог свыкнуться с мыслью, что его организм давно потерял былую крепость. Теперь он превратился в дряхлого старика.

И вот реанимация…

– Только я вовсе не умер… – вяло шевельнул он губами. – Не умер… И буду жить… И буду… Буду править… Властвовать… В моих руках… В моих руках… Самая большая страна… Нет… Слабому человеку такая страна не по зубам… А я могу… И всегда буду…

Ему казалось, что он говорит внятно и громко, но в действительности издавал лишь нечленораздельные звуки.

Вошедшая медсестра сразу увидела, что глаза огромного седовласого старика, лежавшего на койке, были широко распахнуты и неподвижно уставились в потолок.

– Борис Николаевич? – услышал он осторожный девичий голос. – Как ваше самочувствие?

– Хо-о-шо… – прогудел он.

– Что-нибудь болит?

– Не-е-е… Ни-а? Ты-ы… Ни-а?

Ему почему-то хотелось, чтобы её звали Люда, но язык никак не справлялся с почти непосильной задачей, из горла вырывалось только мычание.

– Что? – не поняла девушка.

– А-а-а-ах…

– Сейчас я сделаю вам укольчик, Борис Николаевич. Она остановилась возле него и подняла подол его длинной больничной рубахи. Он слегка шевельнул пальцами руки.

– Вот как хорошо, Борис Николаевич! Вы уже пальчиками двигаете! Значит, дело к поправке!

– У-у-гу…

Она достала ампулу и начала надпиливать её, постукивая по ней ногтем.

– Да-а-а…

– Что, Борис Николаевич?

Она внимательно посмотрела на него. Бледное лицо, рыхлая кожа, испещрённая красной паутинкой вен, обвислые щёки, пересохшие губы. Не было в этом человеке ничего от того уверенного в себе лидера, который в августе девяносто первого года взобрался на танк и громко призывал людей сбросить оковы прежней жизни и решительно идти к демократии.

Он коснулся её белого халатика и попытался немощной рукой нащупать женскую ягодицу. Медсестра хихикнула и слегка отстранилась.

– Ну что вы, Борис Николаевич! Как можно! Нельзя вам этого, совсем нельзя! Давление ведь подскочит!

Он снова сделал усилие и дотянулся до медсестры. Короткий халатик манил его неумолимо. Девушка опять приблизилась и сделала укол. Старик не почувствовал, как игла вонзилась в его тело. Он, скособочившись, пялился на женские бёдра. Дрожащими пальцами дотянулся до подола врачебного халата и вцепился в него.

– Ну нельзя же вам! – с укором повторила девушка. – Какой вы, право… Какой вы…

– Жи-и-и-ву…

Она хотела высвободиться, но он не отпустил. Губы его задрожали, жалкое подобие улыбки исказило безвольное лицо, глаза налились кровью.

– Борис Николаевич! Нельзя вам ничего такого! – почти испуганно выкрикнула медсестра и рывком освободила халат из властной хватки. – Сейчас позову доктора!

– Не-е-ет… По-о-о-ди-и…

– Что?

– Ко-о-ме-е-е… – Он громко сглотнул и облизал губы. – Ко… мн… мне…

Она попятилась к двери, энергично качая головой: «Нет, нет…»

Старик с неохотой закрыл отяжелевшие веки. Вероятно, подействовал укол.

Где-то совсем близко он услышал громкий шелест.

«Что это? Крылья? Похоже на крылья. Откуда здесь птицы?»

В объявшей его тьме он не видел ничего, но ясно чувствовал и слышал чьё-то присутствие. Крылья хлопали громко, их было много. Внезапно старику показалось, что он разглядел неясные очертания тех, кто окружил его – тёмные контуры человекоподобных существ с огромными чёрными перепончатыми крыльями.

«Опять…»

Старик застонал. Он уже не раз видел эти таинственные тени, при появлении которых его охватывало какое-то удушье. Он не верил в потусторонний мир, но, убеждая себя в том, что крылатые тени – всего лишь галлюцинации, всё-таки боялся их. Даже не просто боялся, а содрогался при одной мысли о них. Они вызывали в нём безграничный ужас.

– Не-е-ет… – прошептал он.

* * *

Владислав Шкурин пожал Машковскому руку.

– Здравствуйте, Григорий Модестович, рад встретиться с вами.

– Владислав Антонович? Я правильно запомнил ваше имя?

– Да. Вы меня поражаете!

Сам Шкурин, придя в ресторан и краем глаза заметив знакомое лицо, не сразу вспомнил Машковского, но через полчаса что-то сопоставилось в голове, всплыли какие-то далёкие картины, из глубины прошлого возникла плотная фигура партийного чиновника, и Шкурин, пробормотав себе под нос: «Ах вот кто это!» – направился к Григорию Модестовичу.

– Сам-то я вас не сразу признал, – виновато проговорил Владислав.

– А меня, стало быть, память не подводит. Годы идут, а память не подводит. Мы ведь с вами лет пять назад познакомились, верно?

– Да, ещё в советские времена, – уточнил Шкурин.

– А кажется, что всё было совсем недавно. – Маш-ковский негромко закряхтел и изменил позу, откидываясь в кресле. – Интересно, чем бы вы сейчас занимались, если бы времена остались прежними?

– Продолжал бы карабкаться вверх по служебной лестнице. Получил бы уже полковника.

– И просиживали штаны в своём политико-воспитательном управлении? Хе-хе…

– Вы и это помните? Удивительно цепкая у вас память! – Шкурин с восхищением поцокал языком.

– С людьми старался работать всю жизнь, а не с бумажками. А если и с бумажками, то за каждой из них человека пытался разглядеть… Да, всё так стремительно меняется. Вы только поглядите на этот ресторан. Сидим в шикарном зале. Нас обслуживают очаровательные девушки. Мы пьём замечательное вино. Впрочем, иногда могут подсунуть и подделку. Рынок у нас только называется рынком, но в действительности все стараются только уворовать… Вы этот портвейн пробовали? Это «Руби». – Машковский подвинул к Шкурину бутылку.

– Портвейн? – Владислав снисходительно взглянул на этикетку, и Машковский понял, что Шкурин ничего не понимает в качественных напитках.

– Зря вы так высокомерно относитесь к этому вину. Это в вас пережитки совдеповского мышления сказываются. В советское время портвейн означал худшее из вин, бормотуху, как тогда выражались, и никакого отношения наш портвейн к настоящему португальскому порто не имел. Вы только пригубите, сразу поймёте, о чём я говорю… Официант! Ещё бокал!.. «Руби» – вино изумительное, один из лучших португальских портвейнов. Это смесь молодых терпких порто. Три года выдержки в дубовых бочках! Удивительный букет.

– Да, – кивнул Шкурин сделав небольшой глоток. – Вы правы.

Но Машковский видел, что собеседник ответил так, только чтобы согласиться. Вкус для Шкурина не имел значения. Он ценил лишь громкие названия. «Непрошибаемый тупица и жополиз», – подумал Григорий Модестович.

В кармане Шкурина зазвонил мобильный телефон.

– Алло? – Владислав деловито прижал трубку к уху и долго слушал, затем сказал покровительственно: – Лёня, не беспокойся. Я переговорю с Сергеем Александровичем.

Он спрятал телефон и посмотрел на Машковского.

– Дела даже в свободное время донимают, – неискренне посетовал он.

– А вы сейчас где трудитесь? Не у Филатова ли?

– Да, в администрации президента, – откровенно рисуясь, ответил Шкурин. – Вот Гаврилюк звонил, просил устроить ему очередную встречу с Филатовым.

– Леонид Гаврилюк? – уточнил Машковский.

– Он самый. Вы его знаете?

– Несколько раз пересекались… Но никаких общих дел. А вы-то откуда с ним знакомы?

– В школе вместе учились.

– Даже так? – Машковский покачал головой. – До чего же удивительно всё устроено в нашем мире…

Леонид Гаврилюк, один из самых богатых и влиятельных людей Ставропольского края, в 1980 году был осуждён за хищение государственного имущества, мошенничество, взятки, злоупотребление служебным положением и получил 10 лет строго режима. Однако каким-то чудесным образом Гаврилюку удалось выйти на свободу уже через три года. В начале перестройки он стал предпринимателем, а затем президентом Союза предпринимателей Кавказа и даже членом Общественной палаты при президенте России. Он никогда не афишировал своего криминального прошлого, пытался выглядеть респектабельным и приложил все силы, чтобы информация о его судимости исчезла из картотеки МВД. Все запросы о его судимости в Главный информационный центр МВД возвращались чистыми. Это говорило о том, что старания Гаври-люка увенчались успехом.

* * *

Информация о предстоящей командировке сотрудников СБП каким-то образом успела просочиться наружу, поэтому Никитин и Ефимов, вылетая в Минводы, знали, что работать им придётся в условиях строжайшей конспирации. На местные службы ФСБ и МВД положиться они не могли, это стало понятно уже во время подготовки к командировке. Пришлось подключать Главное управление охраны.

В аэропорту Минеральных Вод Никитин сразу заметил подозрительных людей.

– А нас тут ждут, Володя, – едва слышно сказал он Ефимову.

– Как поступим, Анатолий Сергеевич?

– Ходят-то они грубовато, засветились сразу, – прежним тихим голосом произнёс Никитин. – Давай ловить машину.

– Частника?

– Да.

– Они не подставят нам своего?

– Надеюсь, что на это у них мозгов не хватит. Впрочем, если такое вдруг случится, мы его сразу раскусим. Придётся помотаться по городу. Покрутимся, срисуем «наружку», оценим, как они себя ведут…

Никитин внутренне был готов к любому развитию событий. Наружное наблюдение беспокоило его меньше всего. Перед тем как попасть в СБП, он пять лет провёл в Англии, где прошёл такую школу, о которой многие могут только мечтать. Сотрудники английской контрразведки были прекрасными учителями. Оперативники ставропольских спецслужб, купленные Гаврилюком и Гольдманом, казались в сравнении с ними несмышлёными детьми, просчитать ходы которых наперёд не составляло никакого труда. Но недостаток профессионализма провинциальные чекисты и милиционеры с лихвой восполняли нахрапистостью, граничившей с беспредельщиной, как тогда выражались. И это делало их крайне опасными. Потеряв интересующий их объект, они могли при очередной встрече выместить на нём свою досаду и злобу какой-нибудь мелкой пакостью, например проколоть шину автомобиля, а могли, потеряв над собой контроль, даже избить…

– Слышь, братец, вон у того магазина притормози, ладно? – попросил Никитин водителя. – Я на секунду сбегаю.

Солнце уже закатилось. Хотя небосвод всё ещё оставался светлым, но улица начала понемногу погружаться в мутно-серый сумрак. Водитель, молоденький курносый паренёк с наивными голубыми глазами и растрёпанными рыжими волосами, похожий на Иванушку-дурачка из какого-то кинофильма, с готовностью крутанул руль и остановил автомобиль перед небольшим магазином, над дверью которого горела тусклая лампочка, освещая зелёную вывеску «Супермаркет». Тёмный от недавнего дождя тротуар возле магазина был густо испещрён белыми штрихами окурков, всюду валялись смятые пивные банки, переползали с места на место шуршащие пакетики из-под картофельных чипсов.

– Каждый киоск норовит теперь назвать себя супермаркетом, – хмыкнул Никитин, возвращаясь из магазина с двумя пакетами, туго набитыми пивом, хлебом и какими-то ещё продуктами. Он демонстративно потоптался возле машины, чтобы зафиксировать внимание наблюдавших за ним людей на обилии покупок, затем принялся пристраивать пакеты на переднем кресле. Пока он находился в магазине, Ефимов видел, как бежевый «жигулёнок» с группой наружного наблюдения остановился метрах в пятидесяти.

– Ну что? – Никитин потянулся, разминая спину. Ефимов посмотрел на часы.

– Можно дальше двигать. Самое время.

– Ты знаешь, где ресторан «Охотник»? – спросил Никитин водителя.

– Ага, – кивнул паренёк. – Только он не из лучших. Так себе забегаловка.

– Да мы там жрать-то не собираемся. Просто встретиться кое с кем надо. Поехали.

Водитель надавил на педаль, рванул рычаг переключения скоростей, что-то подозрительно громко лязгнуло в утробе коробки передач, и автомобиль рывком тронулся с места. Бежевый «жигулёнок» тут же поехал следом.

У ресторана «Охотник» было довольно светло.

– Слышь, друг, – Никитин похлопал по плечу водителя, – мы минут на пять выскочим, побазарим там. Ты обожди нас, не уезжай, мы шмотки наши у тебя оставим. Не в лом покараулить?

– Пригляжу. Мне-то что? Тут ли сидеть или по городу крутить. Деньги ваши…

Никитин с Ефимовым неторопливым шагом вошли в «Охотник». Стёкла ресторана были закрыты камышовыми стеблями и украшены чучелами уток, так что снаружи невозможно было разобрать, что происходило внутри. Сидевшие в машине наружного наблюдения сотрудники видели, что Никитин и Ефимов оставили в автомобиле и пакеты с продуктами, и свои небольшие спортивные сумки, с которыми прилетели в Минводы.

– Проголодались они, что ли? – высказал предположение старший группы.

– Вряд ли. Продуктов-то набрали столько, что можно человек десять накормить, – ответил сидевший сзади усатый мужичок. – Пойду прощупаю.

Он вылез из машины и подошёл к машине, где лежали сумки московских гостей.

– Шеф, ты свободен? – спросил усатый, заглядывая внутрь и быстрым взглядом осматривая салон.

– Занят. Сейчас дальше поеду. Пассажиры с кем-то встретиться в ресторане должны. На пять минут выскочили.

– Ясно… Извини… А сигареткой не угостишь?

– Пожалуйста.

– Спасибо, – пыхнув дымом, усатый удалился, растворившись в вечерних тенях. Нырнув в свою машину, он доложил: – Сейчас вернутся. Минут на пять отвалили, с кем-то пересечься им надо.

– Так пойди туда, выясни, с кем они встречаются.

– Там темно внутри, я знаю этот ресторан. Пока буду выискивать их, они меня расшифруют.

– Ладно, тут покараулим…

Они не подозревали, что в «Охотнике» у Никитина была назначена встреча с офицерами ГУО, которые тут же вывели московских коллег через задний двор. Пока группа наружного наблюдения ждала перед главным входом, Никитин и Ефимов уехали далеко с офицерами ГУО.

Прошло более получаса, когда старший группы наружного наблюдения заподозрил неладное и быстрым шагом направился к дверям «Охотника». Через несколько минут он выбежал из ресторана и ринулся к ничего не подозревавшему частнику, беззаботно слушавшему радио.

– А ну дай мне эти сумки! – рявкнул он.

– Э, друг, ты чего?! – ошалел паренёк. – Не твои вещи-то!

– Заткнись! – побелевший от досады чекист сунул под нос водителю удостоверение. – Давай сюда сумки.

Сильным движением дёрнув «молнию», он едва не порвал её. Внутри обе спортивные сумки были набиты простынями. Никаких личных вещей там не оказалось.

– Вот тебе и хер собачий! – Чекист чуть не взвыл от охватившей его ярости. Он сильно стукнул башмаком по автомобилю и бросился к своей машине. – Ушли! Сделали нас, блин, как пацанов!

– Василич, ты что?!

– Слиняли наши клиенты! Оставили нам «куклы» вместо своих шмоток и отвалили, как глисты с вечерним говном! А мы, лопухи, сидим тут и дожидаемся!

– Как слиняли?

– Купили нас своими сумками и пакетами. На пять минуток ушли! Как же! Вот мы вляпались-то!

Тем временем Никитин и Ефимов доехали уже до противоположного конца города и в сопровождении трёх офицеров ГУО разместились на конспиративной квартире.

– Мы точно знали, что вас будут встречать здешние эфэсбэшники, – говорил старший из офицеров ГУО по фамилии Иванов. У него было выразительное узкое лицо, глубоко посаженные глаза, рельефные, почти африканские губы, прямой нос. – Поэтому я назначил встречу в «Охотнике». Удобное место для нашего случая. Беда в том, что эти ребята могли начать стрелять. Здесь у многих мозги давно расплавились. Мы на всякий случай подстраховались, организовали охрану возле ресторана. Обстановка тут настолько накалена, что без серьёзного прикрытия работать невозможно.

Никитину и Ефимову выделили другую одежду.

– Переоденьтесь, – велел Иванов. – Вещей вы с собой никаких не взяли?

– Сумки для отвода глаз были. Да ведь нам ничего не нужно. Зубные щётки здесь можно купить.

– Да, налегке-то проще в сложившихся обстоятельствах.

– Удалось вам что-нибудь выяснить по нашему запросу?

– Да, – Иванов кивнул. – Деньги на развитие своего предприятия Гаврилюк получает от израильской разведки. Тут нет никаких сомнений. У него два компаньона: один – бывший генерал военной разведки Израиля, другой – генерал МВД Израиля.

– Они часто бывают в Ставрополе? – уточнил Никитин.

– Нет, сами тут не засвечиваются, но из Москвы и Пятигорска сюда еженедельно приезжают либо установленные израильские разведчики, либо лица, подозреваемые в сотрудничестве с «Моссад». Недавно Гаврилюк арендовал пассажирский самолёт и организовал постоянный чартерный рейс Москва—Тель-Авив. Полёты не сопровождаются ни таможенным, ни пограничным контролем. Кто там летает, что там перевозится – знает только чёрт, точнее – Леонид Гаврилюк.

– Недавно мы получили информацию, что Гаврилюк тесно общается с Сергеем Филатовым.

– Не только общается, но и всюду афиширует это знакомство. Ещё бы! Здесь ни для кого не является секретом, что глава администрации Ельцина ходит у него в лучших друзьях. Когда Филатов приезжает на Ставрополье, он в первую очередь мчится к Гаврилюку…

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. 1–19 ИЮЛЯ 1995

В начале года в СБП поступила информация о том, что некто Георгий Сбитнев активно искал выходы на правительственные круги. На первый взгляд, в личности Сбитнева не было ничего примечательного. Скромный бухгалтер, точнее – начфин Федерального дорожно-стро-ительного управления при Министерстве обороны, полковник. Но проверка Сбитнева по оперативным учётам ФСБ и МВД показала, что в том и другом ведомстве этот человек был хорошо известен. По данным спецслужб, Ге – оргий Сбитнев пробавлялся крупномасштабным воровством. Метод, который он избрал, особой оригинальностью не отличался: Сбитнев перечислял на счета созданных им фирм крупные суммы денег из Министерства обороны по фальшивым платёжкам. Затем фирмы вместе с деньгами бесследно исчезали. По поступившей агентурной информации, Сбитнев увёл из казны около 10 миллионов долларов. Отделу «П» предстояла кропотливая работа по документированию преступной деятельности Сбитнева. Как говорится, не пойман – не вор.

По мере сбора информации выяснилось, что за Сбит-невым стояли видные в криминальной среде лица. Тесные отношения у него сложились с Алексеем Пузыреви-чем, больше известным как Морж. В начале горбачёвского правления, когда люди в очередях давились за любыми продуктами, Пузыревич организовал целую сеть кооперативов. Он заключал с крупными предприятиями договора на поставку сахара и муки этим предприятиям, получал с них огромные деньги и вместе с этими деньгами исчезал. Собрав по всей России гигантский урожай, Морж скрылся за границей. На украденные деньги он приобрёл недвижимость в США, Англии, Испании, Австрии и стал заниматься абсолютно «чистым» бизнесом.

Георгий Сбитнев сошёлся с Моржом года два назад и через его торговые фирмы получил идеальные возможности «отмывать» свои деньги. Но, как известно, больные люди не способны себя контролировать. Сбитнев хотел получить гораздо больше, чем уже имел, и всеми способами стремился расширить рынок, где могли бы во всю силу развернуться фирмы Моржа, дабы принести новые доходы. Пронырливость, хитрость, наглость и неуёмная страсть к наживе не останавливали Сбитнева ни перед чем, и он рыскал по этажам правительственных учреждений, подбираясь к высокопоставленным сановникам. Без их поддержки его грандиозные планы не могли осуществиться, поэтому на подкуп чиновников тратились колоссальные деньги, обещавшие вернуться колоссальными сверхприбылями.

Согласно поступившей информации, очередной навязчивой идеей Георгия Сбитнева стала встреча с премьер-министром России. После долгих усилий неугомонному дельцу удалось подружиться с одним из лечащих врачей Черномырдина. Через него-то Сбитнев и начал прорабатывать возможности личного контакта с председателем правительства. Чтобы добиться аудиенции, он решил для начала поднести в подарок Черномырдину часы, сделанные под Фаберже, с бриллиантовой инкрустацией, общей стоимостью 50 тысяч долларов.

Изучив полученные материалы, Смеляков не исключал возможности, что эти часы Сбитнев мог подарить, даже если личная встреча с Черномырдиным не состоялась бы. Через врача Сбитнев мог подарить этот «невинный презент» не самому премьер-министру, а его жене, что в данном случае не имело никакой разницы – «сувенир» в 50 тысяч долларов попал бы в семью Виктора Степановича и непременно обратил бы на себя внимание.

Когда Смеляков сообщил об этом Коржакову, начальник СБП буквально взорвался:

– Этого ни в коем случае нельзя допустить! Виктор Андреевич, если об этом знают наши с тобой помощники, то представь, сколько посторонних людей осведомлено об этом. Сбитнев, судя по всему, не очень-то и скрывает свои планы, а то и афиширует их направо и налево, чтобы подчеркнуть, насколько он близок к премьер-министру. Одно это уже компрометирует Черномырдина и всю его семью… Нет, нет, это дело надо сорвать! Часы не должны попасть в дом Черномырдина! Ничего себе подарочек! 50 тысяч долларов! Он от этой взятки не отмоется потом, если информация о таком подарке просочится в прессу… Виктор Андреевич, не откладывай, приступай немедленно. Раскручивай это дело на всю катушку. Для меня сейчас главное – чтобы часы не попали к премьеру… Чёрт возьми! Неужели эта свора никогда не нажрётся? Неужели так и будут бесконечно хапать и хапать?

Смеляков понимал, что если эти часы до сих пор находились у Сбитнева, то нужно прежде всего остановить этого не в меру шустрого бизнесмена. Но как остановить? Арестовать? Для этого надо было выполнить огромную подготовительную работу. А на неё требовалось время, которого катастрофически не хватало.

Виктор бросился в Главную военную прокуратуру, предварительно созвонившись с начальником отдела Духаниным. Тот принял его в своём кабинете, пригласив к разговору подполковника Иванова.

– Виктор Андреевич, – сказал Духанин, – я понимаю вашу озабоченность. Мы детально обсудим информацию по Сбитневу… Уже сегодня будет создана специальная следственно-оперативная группа, и я лично возьму под контроль её работу. Вот подполковник Иванов возглавит её.

– Очень хорошо.

– Ну а дальше все мероприятия будут проходить в рамках уголовного дела. Но работа, сразу скажу, предстоит огромная, трудная.

– Знаю, знаю, – согласился Смеляков. – И тут ведь главное не просто упечь этого Сбитнева за решётку, – нужно украденные деньги возвратить в казну.

– Это самое трудное. И это реже всего удаётся осуществить. Можно поймать вора, можно – убийцу, можно вырвать им зубы, можно застрелить при попытке к бегству. Но вернуть награбленное, если оно не лежит у него дома, аккуратненько разложенное по чемоданчикам, почти невозможно.

– Я прекрасно понимаю это, но есть у меня одна мыслишка на этот счёт… Попробую осуществить… Только вот время поджимает…

Виктор пока не поделился ни с кем своим замыслом, потому что план ещё не успел полностью оформиться в его голове. Но, пока он возвращался в Белый дом, зародившаяся идея приобрела конкретные черты, и через пару часов, обсудив замысел со своим заместителем, Виктор вызвал к себе Игнатьева и Воронина и поставил перед ними конкретную задачу.

* * *

Алексей Пузыревич по кличке «Морж» был человеком с богатым криминальным прошлым и находился под постоянным наблюдением полиции, поэтому получить информацию о его перемещениях по странам Европы не составляло особого труда для СБП. Когда из оперативных источников Службы внешней разведки стало известно, что Морж прибыл в Вену, к нему были немедленно отправлены Игнатьев и Воронин.

Австрийская столица встретила их жаркой солнечной погодой. Заехав в посольство и встретившись в резиден-туре с коллегами, Игнатьев и Воронин немного отдохнули и в тот же день поехали к Пузыревичу в офис.

Его фирма располагалась в центре Вены в одном из старинных домов, типичных для Австрии. Пройдя по коридору, они увидели стойку, за которой сидела молодая женщина яркой наружности. Возле неё стоял крепкого сложения охранник. Секретарша смотрела на приближавшихся мужчин, вежливо улыбаясь им. Она поздоровалась по-английски, однако сотрудники СБП уже знали – в резидентуре сообщили и об этом, – что обе секретарши Пузыревича русские, как и вся охрана.

– Здравствуйте, – ответил Вадим. – С нами вы можете говорить на родном языке.

Женщина улыбнулась ещё радушнее.

– Вы по какому вопросу?

– Нам надо переговорить с Алексеем Семёновичем.

– У вас есть договорённость?

– Нет. – Игнатьев виновато пожал плечами. – Но у нас очень срочное дело.

– Он обязательно примет нас, – добавил Воронин. – Вы только скажите ему, что мы из Москвы… Из Белого дома.

– Вы из правительства? – Секретарша удивлённо вскинула брови.

– Курьеры… С важными документами.

Секретарша понимающе кивнула и вышла, разгладив юбку. Меньше чем через минуту она вернулась. За ней следовал широкоплечий мужчина приятной наружности, с голубыми глазами и слегка искривлённым носом.

– Проходите. Алексей Семёнович сейчас будет.

Голубоглазый крепыш поводил металлоискателем.

– Это лишнее, – заверил Вадим.

– Я на работе, так положено. Они вошли в кабинет. Из боковой двери показался Алексей Пузыревич. Одетый в дорогой костюм, он выглядел вполне респектабельно, если бы не широкое лицо, заклеймённое какой-то необъяснимой печатью уголовщины, проявлявшейся во взгляде и ухмылке.

– Вы от кого такие? Я вас не знаю. – Пузыревич дёрнул щекой.

– Зато мы прекрасно знаем и вас, и вашу богатую биографию, Алексей Семёнович, – ответил Игнатьев. – Или лучше называть вас просто Морж? Так вам привычнее?

Пузыревич настороженно наклонил голову и поглядел исподлобья.

– Так вы не из Белого дома?

– Оттуда, именно оттуда, – подтвердил Воронин. – Служба безопасности президента.

– Что? – Пузыревич растерялся.

– Отдел по борьбе с коррупцией в правительстве, – уточнил Геннадий. – Слыхал про такое заведение?

– Я с вашей конторой ничего не имею. – Морж сделал жест в сторону охранника. – Коля, свободен.

Тот кивнул и вышел, плотно закрыв за собой дверь.

– Какого хрена вам от меня надо? – повысил голос Пузыревич.

– Во-первых, Морж, давай поспокойнее. – Воронин подвинул стул и сел. – Во-вторых, нам надо очень много. Если честно, то нам надо всё, что ты нагрёб в России.

– Вы о чём? Так вы что, только прикрываетесь СБП? А в натуре просто подоить меня решили?

– Слушай, Морж, мы не доильщики, – заговорил Игнатьев. – Мы по работе здесь, и разговор у нас к тебе серьёзный.

– А что надо-то? Я чего-то не врублюсь никак. Я перед вашей конторой чист!

– А в розыске ты почему?

– Это другое… И вообще это в прошлом. У меня сейчас абсолютно легальный бизнес. Комар носа не подточит.

– А мы решили подточить. – Воронин грубо рассмеялся.

– Не-е… На понт берёте…

– Никаких понтов. – Геннадий оглядел помещение. – Солидно у тебя тут, надёжно… Но смею тебя заверить, что весь твой легальный бизнес мы завтра же зарубим, если ты не поймёшь, что от тебя требуется. Ты просто не знаешь, с какой лёгкостью мы можем перекрыть кислород твоему бизнесу. И вся твоя надёжность превратится в полную безнадёгу.

– Со Сбитневым сильно завязан? – спросил Игнатьев.

– Партнёры, – угрюмо ответил Пузыревич.

– А деньги, которыми он тебя кормит, украдены из государственной казны.

– Это меня не касается, – рявкнул Морж.

– Касается. – Воронин достал сигарету и закурил. – Тебя всякая мелочь, связанная с уголовщиной, касается, потому как ты через это можешь схлопотать по полной программе. Это мы тебе гарантируем. Поверь, возможности у нас неограниченные… Мы привезли тебе кой-чего, чтобы ты мог полюбопытствовать. – Геннадий протянул Пузыревичу папку. – Не так много, но всё по твою душу. Разумеется, копии… Одни только эти дела потянут лет на пять, а у нас и другие имеются.

Морж потоптался и взял папку из рук Воронина. На его тяжеловесной физиономии отразились противоречивые чувства.

– Зачем мне читать эту фигню?

– Чтобы понять своё место в этом мире, – жёстко ответил Воронин. – Мы подвесим тебя за твои моржовые яйца, а потом отрежем их. Улавливаешь? И ты сверзишься со своей высоты в такую дырину, о которой даже не представляешь.

Морж раскрыл папку, глаза его забегали, перепрыгивая со строчки на строчку. Он никак не мог сосредоточиться на чтении.

– Чем выше взбираешься, Морж, тем больнее падать, – продолжал рассуждать Воронин. – Раньше ты был мелким жуликом. Трахал дешёвых девок. А теперь вон в каких хороминах разместился. После всего этого, – Геннадий обвёл рукой помещение, – зона уже не покажется тебе родным домом. Рухнув сейчас, ты расшибёшься в лепёшку.

Морж громко сглотнул и принялся читать. Игнатьев с Ворониным наблюдали за ним молча. Минут пять спустя Вадим придвинулся на стуле почти вплотную к Пузыре-вичу и внушительно заговорил:

– Теперь ты понимаешь, что нам достаточно передать всё это здешней полиции, как ты в считанные дни оправишься на горячо любимую родину.

– Чего вы хотите? – выдавил из себя Морж.

– Чтобы ты вернул наворованные деньги.

– Но это невозможно! – Пузыревич отчаянно взмахнул руками. – Вашу мать! Пацаны, нет у меня этих денег!

– Мы тебе не пацаны!

– Зуб даю! Нет у меня сейчас таких денег! Всё же вложено! В натуре, все бабки крутятся, всё в бизнесе! Да если бы я и мог отдать, то что у меня останется?.. Ну зачем? Зачем вам делать из меня нищего?

– Такой задачи перед нами не стоит. В нищего пусть тебя, Морж, конкуренты превращают. Если говорить о деньгах более конкретно, то речь идёт о миллионах Сбитнева.

– А что Сбитнев? – Пузыревич выпятил нижнюю губу. – У меня с ним не так много общего… Вам Сбитнев нужен, что ли?

– Он уже арестован. А вот информация по нему нам интересна… Документация на приплывшую от него сумму у тебя есть? Бумаги – откуда и когда он перевёл тебе деньги?

– Есть кое-что.

– Вот это «кое-что» нам тоже нужно, а лучше, чтобы этих «кое-что» было побольше. Ну и сами деньги, конечно, нужны… Не такая уж высокая плата за то, чтобы у тебя сохранилось всё это, – Вадим выразительно обвёл руками стены помещения, – и свобода.

– Слушайте, нет у меня его денег! Нет! Были, а теперь нет!

– Куда же они подевались? – поднялся со стула Воронин. – Впрочем, не хочешь – можешь не говорить. Лично мы нашу миссию выполнили: мы тебя, Морж, поставили перед фактом. Теперь можем отваливать. А тебе, наверное, придётся собирать манатки, сушить сухари.

– Ну не могу я отдать их вам! Нет их у меня! Чем угодно могу поклясться!

– Неужто потерял? – засмеялся Вадим. – Там ведь миллионов десять зелёных-то, если я не ошибаюсь?

– Я их в драгоценности вложил… Камни, золото… Но это всё сейчас не у меня, не здесь… Послушайте… Дайте мне подумать, я что-нибудь сделаю…

– Подумай, – разрешил Игнатьев. – Только у нас времени мало. Очень мало.

– Давайте вечером встретимся. Я сейчас перетру это кое с кем. – Пузыревич смотрел затравленно. – Мужики, вечером ко мне на хату приходите. Обсудим всё чин чином. Сейчас адресок нацарапаю вам…

– Не нужно, адрес мы знаем. Только ты учти: если вздумаешь ноги сделать, то мы это как отказ будем расценивать. Улавливаешь?

– Говно вопрос. Я давно не пацан… Часов в шесть ве чера? Годится? Я распоряжусь насчёт ужина…

Покинув офис Моржа, сотрудники СБП некоторое время стояли перед своим автомобилем и курили.

– Ну? Что скажешь? – спросил Воронин.

– А что тут говорить, Ген? Обделался он, конечно, по-крупному. Вопрос в другом: что он там перетирать будет и на что согласится.

– Что-то мне подсказывает, что драгоценности он постарается вернуть. Я с этой публикой всё-таки знаком. Другое дело – когда отдаст и сколько. Думаю, что золото и камни он отдаст… Когда человек живёт шикарно, он сделает всё, чтобы сохранить для себя этот образ жизни.

– Посмотрим… Сейчас куда?

– Поехали в посольство. Надо в Москву отзвониться.

* * *

Разговор с Веной воодушевил Смелякова.

– Я понял, ладно, Вадим… Звони, как только что-то конкретное будет… Успехов вам…

Он положил трубку и посмотрел на сидевшего напротив него чиновника.

– Извините, Порфирий Антонович, – улыбнулся Виктор. – Так что вы насчёт помещений? Почему я должен отдавать кому-то кабинет, который закреплён за моим отделом?

– Виктор Андреевич, вы же знаете, что ваш отдел размещается в так называемой президентской зоне Белого дома.

– Знаю, – кивнул Смеляков. – У Бориса Николаевича есть тут свой резервный кабинет. Но чего вы от меня-то хотите?

– Видите ли, намечается расширенное заседание правительства, и мы предполагаем разместить часть президентской администрации в ваших кабинетах.

– Хорошенькое дельце! Значит, выселяете?

– Упаси Бог! – Порфирий Антонович выставил перед собой обе руки, словно упираясь ладонями в брошенный ему упрёк. – Это временно.

– Ну и куда вы меня?

– Нет-нет, Виктор Андреевич, ваш кабинет нас не интересует! Мы бы хотели взять кабинет вашего заместителя.

– И кого посадите там?

– Виктора Илюшина.

– Первого помощника президента в пустой кабинет? Там же никакой мебели нет! Здешние чиновники нас так любят, что старательно игнорируют все заявки моего отдела.

– Ну, кабинет мы быстро обставим, – заверил чиновник, одарив Смелякова кривенькой улыбкой.

– Что ж, – Виктор неуверенно пожал плечами, – валяйте, раз возникла такая необходимость. Только не забудьте, что кабинет остаётся за моим отделом. Как только правительственная сходка закончится, я возьму кабинет назад.

– Разумеется, Виктор Андреевич.

Чиновник быстро закивал, проворно вскочил и, раскланиваясь, чуть ли не задом вышел в дверь. Там на него наткнулся Сергей Трошин.

– Простите, – пропищал Порфирий Антонович, молитвенно прижимая ладони к груди.

Трошин вошёл к Смелякову.

– Виктор Андреевич, минута найдётся? Тут вот какой вопрос возник.

– Сергей, – перебил его Виктор, – у вас в кабинете место свободное есть?

– Да.

– Тогда я Волошина на несколько дней к вам посажу.

– Зачем?

– А в его комнате разместится помощник президента…

Уже вечером Смеляков заглянул в кабинет Волошина. На двери висела золотистая табличка «Илюшин В.В.».

– Однако, – Смеляков ухмыльнулся, – вот это прыткость!

Он заглянул внутрь. Кабинет преобразился до неузнаваемости. Навстречу Виктору бросился Порфирий Антонович.

– Безобразие! – Лицо чиновника было искажено страхом.

– Скоренько вы управились тут, – отступил Смеля-ков.

– Какое там! Завтра заседание, а тут… Просто безобразие!

– А разве не управились? Мебели вон шикарной натащили, цветочные горшки…

– А ковёр? Вы посмотрите на ковёр! Разве так можно? Ковёр-то старый! Надо срочно заменить!

– А чем вам не нравится этот? – удивился Виктор. – Вполне приличный ковёр, ещё не один год прослужит.

– Что вы говорите, Виктор Андреевич! Вы просто не знаете, какой Виктор Васильевич капризный! Если он увидит, что ему положили старый ковёр, разразится страшный скандал!

– Да? Ну что ж, крутитесь.

* * *

Вилла Моржа находилась за городом. В центральном зале, украшенном рогами оленей, косуль и баранов, стоял длинный дубовый стол. Пузыревич отослал официантов прочь и обслуживал гостей сам. Сейчас он чувствовал себя уверенней, чем в офисе, когда появление Игнатьева и Воронина застало его врасплох.

– Я перелопатил эту тему наскоро с моими компаньонами, и мы решили, что можно утрясти этот вопрос по-тихому, – сказал он. – Нам не нужны лишние проблемы. Я передам вам эти чёртовы камни и золото…

Вадим со вкусом прожевал ломтик фаршированной рыбы и спросил:

– То есть ты готов пойти нам навстречу и передать нам драгоценности, которые были куплены на деньги Сбитне-ва. Мы тебя правильно поняли? Я ничего не путаю, Лёша?

– Да. Но у меня не получится провернуть это в два дня. Они хранятся в одной из офшорных зон Европы. Так что мне потребуется какое-то время. Их так вот запросто не отгрузить оттуда.

– Что ж, мы можем немного подождать, – заговорил Воронин. – Но не испытывай наше терпение слишком долго. На наших часах время бежит очень быстро.

– Я разве не понимаю? – Пузыревич облизал губы.

– Тогда давай договоримся, каким образом будем поддерживать связь, – сказал Игнатьев. – Мотаться к тебе сюда каждый день мы не можем. У нас работы – выше головы.

– В Москве с вами может встречаться Хворост… То есть Хворостов Иннокентий. Это наш юрист. Я уже созвонился с ним, предупредил о возможных контактах с вами в ближайшее время…

– Это мы сейчас оговорим подробно.

– Да-да, подробно… И завтра же я распоряжусь насчёт драгоценностей… Только ведь я должен иметь гарантии…

– Морж, – с нажимом произнёс Воронин, – гарантии тут одни – возвращение в Россию этих денег. А после того мы тебя и знать не желаем. У нас другие задачи. Ты по нашему ведомству не проходишь. Если у тебя всё будет чисто, то и полиция тобой не заинтересуется…

С виллы Моржа Игнатьев и Воронин выехали с чувством выполненного долга. Выбравшись на прямую дорогу, Геннадий глянул в зеркало и заметил сзади машину. Профессиональный взгляд мгновенно отметил все особенности следовавшего сзади автомобиля – посадка, цвет, яркость фар…

– Ген, а ты обратил внимание, что у Моржа-то не дом, а настоящий музей. Знаешь, никогда не понимал, как они в таком богатстве живут. Зачем им столько?

– Они так представляют себе счастье, – ответил Воронин.

– Счастье – понятие расплывчатое.

– Это ты Моржу скажи, – хмыкнул Геннадий. – Вот уж он посмеётся вдоволь. Нет, Вадим, для таких, как он, счастье измеряется величиной банковского счёта. И ничего расплывчатого. Вообще-то Морж и ему подобные – это очень несчастные люди. И очень зависимые. – Воронин опять взглянул в зеркало заднего обзора. Подозрительная машина продолжала ехать следом.

– Зависимые?

– Знаешь, я читал про одного писателя, который большую часть жизни провёл в инвалидном кресле. Он с такой радостью писал в своих книгах о любви и жизни, что читателям всегда казалось, что у него есть всё, чего он только мог пожелать. И никому в голову не приходило, что его тело парализовано от груди и ниже. Если бы он был зависим от подвижности, то никогда не смог бы найти способ быть счастливым. А он сумел понять, что источником счастья являются не внешние обстоятельства, но наши внутренние решения о том, как жить в этих обстоятельствах.

– Это ты к чему?

– К тому, что Морж и прочая ему подобная сволочь стараются урвать как можно больше, полагая, что их счастье заключается в количестве наворованного. Но их ничто не радует, ничто не удовлетворяет, потому что они не понимают, что секрет жизни не в том, чтобы иметь всё, чего вдруг захочется, а хотеть всё то, что у тебя уже есть.

– Хотеть то, что у тебя есть… А ты так умеешь?

– Стараюсь. Я ни на что не жалуюсь, ни за чем не гонюсь. Я вполне удовлетворён.

– Даже состоянием дел в стране? – не поверил Игнатьев.

– Тебе это покажется странным, но я отвечу «да». Это состояние дел даёт мне работу. Парадокс. Жизнь состоит из парадоксов, поэтому их надо любить, иначе можно свихнуться… Кстати, всё-таки это «хвост» за нами…

– Ты уверен?

– Я их срисовал ещё по дороге сюда.

– Полиция, должно быть, – предположил Игнатьев. – Странно, что так дёшево работают, будто за дурачков держат нас. Идут вплотную… А-а, пусть себе едут. Нам-то что? Хотя, конечно, любопытно: с чего бы они к нам приклеились? Как думаешь, чем мы так привлекли их?

– А здесь и думать нечего. Морж у них наверняка под колпаком. Теперь проверяют, кто мы… Вряд ли они взяли нас под наблюдение, когда мы прибыли в Вену. На то нет никаких причин.

– Куда сейчас? – спросил Вадим.

– В посольство. Надо сказать нашим, чтобы билеты на завтра взяли нам в Москву. Заодно ребят в резидентуре поставим в известность насчёт «наружки».

* * *

Два дня спустя Виктор шёл по коридору и остановился перед кабинетом Волошина, на котором по-прежнему висела табличка «Илюшин В.В.». Секунду он раздумывал, затем распахнул дверь и увидел сидевшего за столом помощника президента. Илюшин читал газету. Услышав, как открылась дверь, Илюшин резко опустил газету и вскинул голову.

– Добрый день, Виктор Васильевич.

– Здравствуйте! – Помощник президента удивлённо уставился на Смелякова. – Вы что? Ко мне?

– Нет, извините, я по привычке. Это кабинет моего заместителя. – Смеляков закрыл дверь и усмехнулся, вспомнив выражение лица Илюшина. – Суслик какой-то…

В дальнем конце коридора появилась эффектная шатенка в коротком платье, невесомо и завлекательно колыхавшемся вокруг бёдер. Глядя на неё, Виктор не сразу вспомнил её имя, потому что никак не мог сопоставить её внешность с её присутствием в Доме Правительства. Красиво переступая крепкими ногами, она быстро шагала по коридору, читая таблички на дверях. Это была Виктория Ястребова. Она прошла мимо начальника отдела «П», не удостоив его взглядом, и нырнула в кабинет, где сидел Илюшин. В прошлом Виктория Ястребова была членом юношеской сборной СССР по теннису. Ныне она официально являлась аккредитованным в Москве корреспондентом итальянской газеты «Репубблика». С начала 1994 года её всё чаще и чаще стали видеть в обществе первого помощника президента. Тесное общение этих двух людей наводило на размышления.

Смеляков зашёл в свою приёмную и спросил у секретарши:

– Таня, звонков не было?

– Из Вены звонили. Игнатьев и Воронин сегодня вечерним рейсом прибудут в Москву.

– Соедини меня с Игнатьевым. Вернее, дозвонись до него в Вену, скажи, чтобы в любом случае заехал сюда, а потом уже домой.

Секретарша кивнула. Виктор постоял в нерешительности, вспоминая лицо Илюшина, и вышел в коридор.

– Ах, Порфирий Антонович! На ловца и зверь бежит! – Виктор увидел передвигавшегося мелкими шажками человечка.

– Добрый день, добрый день, Виктор Андреевич, – с готовностью протянул руку чиновник. – Как дела?

– Скажите, Порфирий Антонович, а разве расширенное заседание правительства ещё не закончилось?

– Закончилось. А что такое?

– Да меня мой кабинет интересует.

– Какой кабинет?

– В котором сидит до сих пор Илюшин. Только что видел, как к нему посетители шли. Разве Виктор Васильевич не уезжает отсюда?

– Уезжает, уже сегодня.

– Отлично. Вы ключи мне сразу вернёте?

– Какие ключи? – Чиновник комично изобразил полное недоумение.

– От кабинета, где сейчас Илюшин…

– Так ведь это кабинет Виктора Васильевича.

– В каком смысле? – Смеляков оторопел от такой откровенной наглости. – Порфирий Антонович, этот кабинет закреплён за моим отделом. Я, конечно, понимаю ваше рвение выслужиться, но всему есть мера. Этак вы у меня все помещения отберёте.

– А что я могу? Что я могу! Там табличка прикручена… А если Виктор Васильевич вздумает сюда нагрянуть?

– Ну вы и фрукт… – Смеляков растерянно развёл руками. – Значит, не вернёте ключ?

– Да не могу я отдать вам ключ! Зачем вы требуете от меня невозможного? Не ваш это кабинет!

– Что ж, разберёмся… Только послушайте моего совета: не шагайте так широко – штаны порвёте.

Виктор покачал головой и направился в свой кабинет.

* * *

Инга сидела перед включённым телевизором и ждала. Одетая в длиннополый домашний халат, с гладко зачёсанными волосами и дымящейся сигаретой в руке, она выглядела привлекательно, однако затаённая в глубине души злоба накладывала отпечаток на весь её облик, отчего даже изящный изгиб руки стал похож на приготовившуюся к броску змею. Услышав звук повернувшегося в замочной скважине ключа, Инга затушила сигарету и встала.

– Привет! – Игнатьев поставил кожаную сумку на пол и сбросил ботинки.

– Здравствуй, дорогой.

Она быстро подошла к нему и поцеловала в щёку, жадно шевельнув ноздрями. Вадим обнял жену за талию, но Инга выскользнула и взяла со стола новую сигарету.

– С приездом, – проговорила она, чиркнув спичкой.

Вадим с подозрением посмотрел на жену, чувствуя неладное.

– Ну как командировка? – спросила Инга. – Всё хорошо?

– В общем, да.

– Скучать не пришлось?

– Я вообще-то редко скучаю.

– Ещё бы!

– Инга, ты куда клонишь? – Вадим подошёл к ней и положил руки жене на плечи. – Я не понимаю твоего настроения.

– У меня замечательное настроение. Я даже приготовила ужин. А почему ты опоздал? Разве рейс задержался?

– Смеляков на работу просил заехать.

– Ах вот оно что… На работу. В такое время? Впрочем, ладно… Курица ждёт в духовке, должно быть, остыла уже. Оливье на столе, бутылочка красного вина тоже. Ты, наверное, и не кушал там толком. Всё некогда, некогда…

Игнатьев внимательно смотрел на жену. Несмотря на старание, она не сумела скрыть ядовитые нотки.

– Почему же некогда? – спросил Вадим. – Вчера нас хорошо угостили, можно сказать, по-королевски.

– Значит, отдохнули? Время всё-таки было?

– Ты про что?

– Про всё… – Инга отвернулась и выпустила густое облако дыма. – Досуг, развлечения всякие…

Вадим начал понемногу понимать, что жена подготавливала почву для очередного скандала.

– Инга, послушай…

Он взял её за руку, но она резко отстранилась и ушла на кухню. Вадим медленно пошёл за ней. На кухне был накрыт стол.

– Странно, – удивился Вадим.

– Что странного?

– Ты так редко устраиваешь… стол… праздник…

– Хочу, чтобы у тебя не было поводов для упрёков в мой адрес. – В её глазах был вызов. – Садись… Курица уже подрумянилась.

Инга нагнулась, заглядывая в духовку.

– Давай-ка я помогу достать, – предложил Вадим.

– Не надо, я сама, я всё сама.

Вадим сел за стол.

– Ну, рассказывай, – Инга положила на тарелку перед мужем сочную, ещё шипящую от жара куриную ногу, – как вас там развлекали за королевским ужином.

– Приём по полной программе, – с неохотой ответил Игнатьев. – Наш подопечный расстарался. Еда изысканная, напитки да и сама обстановка…

– Конечно, девочки всякие? Как же без этого?

– Ну, похоже, ты добралась до нужного места. – Вадим исподлобья взглянул на жену. – А я всё жду – когда же начнётся? Вот теперь слышу родные нотки…

– Какие нотки? Никаких ноток. Просто я решила позвонить тебе вчера вечером, а ты трубку не брал. У тебя мобильник выключен был. Вот и всё…

– Был серьёзный разговор. Я отключил трубку, чтобы никто не мешал.

– Разумеется! «Чтобы никто не мешал!» Разговор у них, видите ли, серьёзный! Тоже мне история! Придумал бы чего-нибудь поинтереснее! А то я не понимаю, чем вы там занимались, в бандитском притоне!

– Слушай, тебе не надоело? Каждый раз я слышу одно и то же. В Москве ли я, за границей ли – ничто не меняется. У тебя одна и та же песня!

– Это потому, что ты всё время прикрываешься своей работой! Ты думаешь, я не понимаю ничего? Ты меня за дуру держишь? Все вы такие!

– А с поцелуем ты зачем ко мне подошла? – уныло спросил Вадим. – Вынюхивала женские духи?

– Да уж! На тебе унюхаешь! Привык на своей службе не оставлять следов.

– А ты и впрямь дура… – Он встал. – Спасибо за тёплый приём, дорогая.

– Что же ты уходишь? Разве мы договорили? Нет, я не договорила!

– Чего ты хочешь? – остановился он в двери.

– Я ничего не хочу!

– Тогда замолчи. Я устал… Ты хоть и считаешь, что я не работать ездил, а развлекаться, но я всё-таки устал.

– А я устала ждать тебя! – Она шла за ним, стуча себя кулаком в грудь. – Я только и делаю, что сижу и жду, сижу и жду!

– Найди себе работу. У тебя от бесконечного сидения дома мозги превратились в навозную кучу.

– У меня навозная куча? Ну, знаешь!.. Это всё из-за тебя! Я на тебя лучшие годы потратила! А ты только и знаешь, что по бабам бегать! Благо работой можно прикрыться, командировками всякими… А может, ты и не был ни в какой командировке! Откуда мне знать? Ты как был кобелём, так и остался!

– Откуда в тебе это?! – закричал Вадим, потеряв над собой контроль. – Почему ты всё время подозреваешь меня?

– Потому что я знаю! У тебя в записной книжке тьма женщин! Просто тьма! Все вы одинаковы! Вам только дай, куда сунуть…

– Да у меня там ещё и тьма мужских телефонов! Что же ты меня в педерасты не записываешь? Да тебе лечиться надо!.. Послушай, если бы у меня была связь, то я как-нибудь сумел бы выучить наизусть телефон любовницы. Я всё-таки профессионал. У меня память хорошая.

– Вот-вот! Только это и слышу от тебя! «Я профессионал! Я профессионал!» Только этим и прикрываешься. А сам под видом работы встречаешься в своё удовольствие, ведёшь весёленькую жизнь!

Игнатьев схватил стул за спинку и, размахнувшись, швырнул его на пол с такой силой, что стул с треском рассыпался.

– Ещё одно слово – и я сверну тебе шею! – Вадим бросился к жене, вцепился ей в плечи и несколько раз тряхнул её, оторвав от пола.

– Пусти, мне больно, руку сломаешь!

– Ты поняла меня? – Он бешено оттолкнул женщину от себя, и она с трудом удержалась на ногах. – Мне надоели твои сцены! Надоели!

Халат на Инге распахнулся, открыв голое тело. Она поспешила подобрать упавший пояс и укуталась в халат.

Из спальни вышел сынишка, потирая себе глаза кулачками. Увидев его, Инга зашипела Вадиму в лицо:

– Сына пожалей! Что о тебе ребёнок подумает! Ты у него на глазах мать избиваешь!

– Что?! Что он обо мне подумает? Ах ты, шкура!

– Денис! – Инга ринулась к ребёнку. – Смотри, мальчик мой!

– Не втягивай сына в это! Не пачкай ребёнка! – Игнатьев схватил жену и потянул прочь от сынишки.

Мальчуган испуганно попятился от матери.

– Опять ссоритесь? Опять? – Его голосок дрожал.

– Потому что у тебя не отец, а подонок! – выпалила женщина, и мужу показалось, что от наполнявшей её голос жёлчи даже воздух наполнился горечью.

Инге удалось высвободиться из цепкой хватки Вадима. Она отбежала за стол, опасаясь, что муж ударит её. Вадим проводил её тяжёлым взглядом, затем повернулся к сыну.

– Прости, Дениска…

– Вы всё время ругаетесь!

– Тебе всё это неприятно… Просто мы с мамой уже не любим друг друга.

– А ты никогда не любил меня! – крикнула женщина. – Ты за каждой юбкой готов был бежать!

– Мама! Зачем ты?.. – Мальчик вдруг всхлипнул. – Ты же с утра уже…

– Что я с утра? – рявкнула Инга.

– Злилась… Я видел… Папы не было, а ты уже злилась… Ты молчала весь день… Ты всегда такая, когда собираешься ругаться.

Инга сорвалась с места, подбежала к сыну и размашисто шлёпнула ладонью его по лицу.

– Что? Папочкин защитничек выискался?

– Инга! – Вадим безжалостно схватил жену за шею, почти волоком протащил через комнату и бросил на пол, как охапку ненужного белья. – Кажется, нам пора расстаться.

– Пора, пора! Только сына ты не получишь! И не мечтай! – Она испуганно закрывала лицо руками, боясь удара. Муж никогда не бил её, но она сжималась от ужаса, физически ощущая силу гнева, пробуждавшегося в нём во время таких ссор. Она чувствовала, что Вадим с трудом сдерживал себя. Его бледное лицо перекосилось от ярости, губы дрожали.

– Нам надо развестись, вместе нам больше нельзя, иначе я тебя убью! – отчётливо и негромко проговорил он, но ей показалось, что слова прозвучали, как грохот грома во время грозы. Вадим в несколько шагов, почти прыжками, пересёк комнату. В следующую секунду Инга услышала, как хлопнула входная дверь.

– Ну и уматывай!

Инга свернулась калачиком и издала похожий за завывание звук. Растрепавшиеся волосы рассыпались по лицу. Через некоторое время она медленно поднялась и, не поправляя распахнутого на груди халата, поплелась на кухню. От лежавшей на тарелке куриной ноги всё ещё аппетитно поднимался пар. Инга бессильно опустилась на табурет и отчаянно разрыдалась, упав головой на стол.

– Мама! – сзади бесшумно подошёл Дениска.

– Уйди! – Инга оттолкнула его. – Беги за своим папочкой! Никому я не нужна!

* * *

– Не выспался? – спросил Трошин, увидев Вадима. – Ты что такой? Не приболел?

– Слушай, нет сил работать. – Игнатьев безвольно плюхнулся в кресло. – Я бы принял чего-нибудь. У нас есть коньяк?

– Есть.

– Налей. И побольше. – Вадим помассировал голову пальцами.

– Дома что-то?

Вадим молча кивнул и взял протянутый стакан. Он выпил медленными глотками коньяк, после чего достал из внутреннего кармана пачку «Marlboro», вытряхнул оттуда сигарету и закурил. Полулежащий, с вытянутыми ногами, он напоминал растерзанную куклу.

– Разводиться надо, – проговорил он уныло. – Иначе она меня до греха доведёт… Она больная, у неё где-то в голове переклинило на почве ревности. На пустом месте пожар раздувает… Не понимаю, что делать. Вот просто не понимаю! И Дениса жалко. Он же всё видит, Инга его специально подставляет под свою ругань. Ненависть будит в нём, жалость, психику ломает. Сомнёт она парня…

– Ещё налить?

– Давай… И работать ведь надо, а я думаю о том, что меня ждёт дома. У меня голова этими склоками забита – дышать не могу… Мне сегодня с агентом встречаться вечером, опять поздно вернусь. Это означает, что Инга снова будет меня пилить… Нет, я так больше не могу.

* * *

Висевшие на стенах картины разочаровали Риту сразу. Уже на расстоянии, увидев пёстрые пятна и бессмысленные цветистые разводы, она поняла, что экспозиция ей неинтересна. Но она продолжала двигаться вдоль полотен, делая вид, что изучает их, потому что именно она зазвала Машковского на эту выставку. Теперь она не могла тут же развернуться и уйти.

– Маргарита, вам и вправду нравится это? – спросил её шагавший рядом Григорий Модестович.

– Если честно, то нет. – Она виновато покачала головой.

– Зачем же вы истязаете себя?

– Понимаете, Григорий Модестович, об этом художнике столько писали! Я много читала о нём и думала, что здесь будет что-то интересное. Знаете, репродукции ведь никогда не отражают подлинной глубины картин…

– Понимаю вас. Давайте не станем больше тратить время на эту ерунду.

– Мне неудобно перед вами… Я надеялась, что мы получим удовольствие. Критика так хвалила эту выставку…

– Никогда не доверяйте критикам, – засмеялся старик. – И вообще прессе. Пресса – орудие дезинформации. Поверьте старому дельцу… А классическую живопись вы любите?

– Да. В классике всё понятно, всё по-настоящему. Хотя она бывает скучна.

– Здесь тоже всё понятно. Обыкновенное очковтирательство. Люди не умеют рисовать, но хотят называться художниками. Если бы вы знали, как много людей выдают себя не за тех, кто они есть на самом деле.

– А вы?

– Что я?

– За кого вы себя выдаёте, Григорий Модестович? Вы для меня – загадка.

– Я выдаю себя за человека, который занимается крупными финансовыми операциями. Но в действительности я обыкновенный человек, которому не так уж далеко до смертного одра. В целом я ничем не отличаюсь от других.

– Григорий Модестович, вы совсем не похожи на человека из мира… олигархов. Я представляла их очень ограниченными, скучными, циничными людьми.

– А вы знаете многих людей из этого мира?

– Только вас.

– Но, дорогая моя, я вовсе не олигарх. Я лишь крупный бизнесмен.

– Для меня это одно и то же.

– Вы заблуждаетесь, Рита. Но насчёт ограниченности богатых людей вы правы. В их мире и впрямь редкий человек интересуется искусством или философией. Всё больше тянутся на, как это сегодня называется, тусовки. Там не встретить интересного человека, например как вы.

– Вы мне льстите, Григорий Модестович.

– Ничуть. Я давно искал такую женщину. Я прожил с моей женой почти тридцать лет, но мы никогда не понимали друг друга. Ничего человеческого между нами не было, разве только в самом начале… Кстати, мы с ней вот так, как с вами, Рита, никогда не ходили ни в музеи, ни на концерты.

– Вы расстались?

– Она умерла, – ответил он почти равнодушно. – Сердце… На почве алкоголизма. Богатство мало кому идёт на пользу. Впрочем, это неинтересно. Послушайте, Рита, я хочу пригласить вас к себе…

– Домой?

– Ко мне. Будем считать это официальным приглашением. Вы до сих пор не бывали у меня дома. Мы уже не первый день знакомы. Полагаю, что правила приличия соблюдены.

– Нет, спасибо, Григорий Модестович, спасибо, но я не могу…

– Вас что-то смущает?

– Пожалуй… Но я не знаю что… Нет, не в этот раз. Извините меня… Я сама себя не узнаю… Как дура веду себя… Только не обижайтесь.

– Я никогда не обижаюсь, это глупое и бесперспективное занятие – обижаться.

В его кармане запиликал мобильный телефон.

– Слушаю. – Машковский приложил трубку к уху. – Алексей Семёнович, ты, что ли? Здравствуй… – Он перевёл взгляд на Маргариту и приложил руку с тростью к груди. – Извините, Рита…

* * *

Звонок Петрова, начальника ГУБОП МВД, насторожил Смелякова. Петров долго мялся, не зная, как начать разговор, но потом всё-таки сказал прямым текстом, что у него лежит документ из Интерпола, в котором говорится об одном из сотрудников СБП.

– Не знаю, насколько эти сведения точны, – смущён но сказал Петров.

– О ком речь?

– Геннадий Воронин. Есть у вас такой?

– Есть, – подтвердил Смеляков. – Это бывший ваш сотрудник. Начинал работать ещё во времена Гурова.

– Ну вот тут говорится, что он несколько раз встречался в Вене с уголовным авторитетом, известным под кличкой «Морж».

– Ах вот в чём дело… Я всё понял, Валерий Николаевич. Вы можете переслать материал на имя начальника СБП?

– Да, конечно.

– Спасибо.

Положив телефонную трубку, Виктор задумался. Откуда могла прийти в Интерпол информация о встрече его сотрудников с Пузыревичем? Игнатьев с Ворониным обнаружили, что за ними велось наружное наблюдение, но если это была австрийская контрразведка, то она вряд ли бы действовала через Интерпол. Скорее всего, работала полиция. Эта служба вполне могла поделиться своей информацией с Интерполом, потому что Морж интересовал многих. Вполне можно допустить, что за ним в Вене велось наблюдение. Но откуда полиции стало известно, что к нему приезжали из СБП? Об этом никто не мог знать. Ребята представились только самому Пузыревичу. Неужели этого волчару смогли завербовать?

– Таня, – Смеляков вызвал секретаршу, – найди мне Игнатьева и Воронина. Скажи, что я жду их.

Он повесил трубку и вздохнул.

Дверь приоткрылась, в кабинет заглянул Трошин.

– Виктор Андреевич, можно к вам?

– Заходи. Что у тебя? Я хотел сходить пообедать. Что-то срочное?

– Обычное… Мне вчера звонил мой давний товарищ. Бывший чекист, раньше работал в Московской управе. Сказал, что у него есть кое-какая информация по Андрею Зверькову. Я решил встретиться: всё-таки Зверьков – глава Департамента экономики, вдобавок он связан с Га – нычевым и «Балкан-Трейдом»…

Смеляков внимательно слушал Трошина.

Впервые органы госбезопасности заинтересовались Зверьковым ещё в советскую эпоху. Одной из служб Управления КГБ по Москве и Московской области был зафиксирован факт передачи Зверьковым ряда служебных документов некоему коммерсанту (разумеется, не безвозмездно). Работал тогда Зверьков в Госплане СССР и имел доступ ко многим интересным материалам. Но в августе 91-го случился знаменитый путч, КГБ потерял былую мощь, Зверьков, напротив, расправил плечи, почувствовал уверенность и силу, и вскоре стал главой едва ли не самого крупного департамента правительства.

– Ну что ж, – Виктор откинулся в кресле, – учитывая склонность этого типа к злоупотреблению служебным положением, надо взяться за него поплотнее. Если я не ошибаюсь, в деле Ильюшенко и Ганычева его фамилия попадалась, не так ли? Посмотрим, не замешан ли господин Зверьков ещё в каких-нибудь тёмных историях. Хотя не так уж вольготно они чувствуют себя сейчас.

– Да чего уж! Так же вольготно. И воруют и продают страну.

– Не скажи… Многие из них сильно поджали хвосты с нашим появлением здесь. Иногда мне кажется, что мы вообще можем не работать по ним, а просто сидеть в своих кабинетах, и одно это уже будет иметь некоторый эффект.

– Не соглашусь с вами, Виктор Андреевич! – Трошин отрицательно покачал головой. – Всё-таки они воруют и взятки хапают, несмотря на наше присутствие.

– Да, воруют, но с оглядкой, со страхом, с ожиданием того, что мы им за это шею свернём. А значит, воруют по крайней мере вполовину меньше того, сколько могли бы. Знаешь, что я прочитал в одной из расшифровок телефонного разговора Родионова? Чувствую себя, говорит, как под рентгеном. Петлину жаловался: мол, ощущение такое, что просвечивают каждый шаг, что чуть ли мы не в задницу к нему залезли. Да и другие кое-что в этом духе выдают. А ты прибавь к этому ещё волну слухов, которая расходится во все стороны. Она и до тех доходит, кто не успел обнаглеть и заматереть – хотел было уворовать, но испугался всех этих разговоров про вездесущих монстров СБП, испугался и остановился… Ну, что-то я разговорился сегодня. Кстати, ты в отпуск не собираешься?

– Надо подумать.

– Подумай, а то мне кажется, что ты устал.

– Завтра уже суббота, за выходные отдохну вполне. – Сергей встал. – Пойду познакомлюсь с господином Зверьковым.

Едва он вышел, в кабинете появился Воронин.

– Гена, я тебя жду. – Смеляков предложил кресло и связался с секретаршей. – Таня, что там с Игнатьевым? Где он?

– Виктор Андреевич, он сейчас на Лубянке. Должен появиться через час.

– Как вернётся, пусть сразу зайдёт ко мне, – распорядился Смеляков и посмотрел на Воронина. – Вот какое дело…

Он рассказал о звонке из ГУБОП МВД и об информации из Интерпола, поделился своими мыслями с Ворониным и спросил:

– Как ты полагаешь, где могла произойти утечка? Кто мог узнать, что вы из СБП? Неужели эта утечка от Моржа? Если так, то полиция рассекретила свой источник. Причём грубо и примитивно. Что-то здесь не то…

– Мы назвали себя только Пузыревичу. Секретарша знала, что мы из Москвы и из Белого дома… Ан нет! Вспомнил! Я вспомнил!

– Что?

– В кабинете Моржа сначала был охранник. Как только я сказал, что мы из Службы безопасности президента, Пузыревич тотчас спровадил его.

– То есть охранник слышал, откуда вы?

– Слышал, – убеждённо кивнул Воронин. – Если мне не изменяет память, то звали его Коля. Крепкий такой парень, голубоглазый, с перебитым носом.

– Он вполне мог кому-нибудь сболтнуть, – предположил Смеляков. – Надо прокачать этот вопрос. Гена, свяжись с СВР, пусть они по своим каналам прощупают всё окружение Моржа. Кто-то там сливает информацию в полицию. Нам этот человек очень нужен…

* * *

Сидя в парке на лавочке, Трошин блаженно улыбался. Женя весело говорила о всякой ерунде, лизала таявшее в вафельном стаканчике розовое мороженое. Вот так, никуда не торопясь и зная, что в ближайшую минуту на тебя не обрушится срочное задание, можно было отдыхать вечно. Трошин обнял девушку за плечо и притянул к себе.

– Ой, осторожно, мороженое капает… Серёж, ты представляешь, Марго до сих пор встречается с этим старикашкой.

– Что у них общего? Она случайно не на его деньги клюнула?

– Зачем ты так? Марго говорит, что с ним интересно. Он большой ценитель искусства, регулярно водит её на концерты.

– Это намёк? Камень в мой огород?

– Нет. Мы же условились говорить друг другу всё прямо, без намёков. Когда у меня назреет потребность пойти однажды на концерт с тобой, я тебе скажу. А пока меня удовлетворяет, когда мы просто вот так гуляем. Наверное, потому, что такие прогулки у нас с тобой – редкость.

– Не могу обещать, что они станут чаще. Увы…

– Знаю, у тебя такая работа. Но ведь однажды ты уйдёшь на пенсию?

– Боюсь об этом думать. Не представляю себя без дела.

Они поднялись и пошли по аллее. Издали доносилась музыка. Шумная компания подростков каталась на скейтбордах, крича, толкаясь и обгоняя друг друга.

– Когда ты будешь пенсионером, – продолжала Женя, – мы сможем чаще выгуливать друг друга в парке и ходить в театр…

– Так ты собираешься провести старость рядом со мной? Следует ли мне рассматривать это как согласие на моё предложение?

– Ты насчёт пожениться? Ну… В каком-то смысле я тебе и раньше не отказывала. Ты знаешь, Серёжа, я могу, пожалуй, сказать «да». Но при условии…

– Какое условие? – Он впился в неё радостным взглядом.

– Обещай, что ты не будешь занудой.

– В старости?

– Вообще… – Она взмахнула руками и, кружа, отступила от него, словно в танце. – Вообще занудой…

– А что? У меня есть задатки?.. Осторожно, из стаканчика капает…

– Вот видишь! – воскликнула девушка, продолжая улыбаться. – На всё ты обращаешь внимание. И вообще…

– Что вообще?

– Ты чересчур правильный, слишком идейный. Уйдёшь на пенсию, начнёшь вспоминать годы своей службы, детям и внукам рассказывать о своих героических товарищах. И будешь сетовать, что не всех шпионов переловил, не всех бандитов наказал. И будешь нудеть, нудеть и портить всем настроение.

– Разве мне свойственно нытьё? – удивился Сергей.

– Скорее печаль. Часто расстраиваешься из-за служебных дел.

– А как же иначе? Знаешь, иногда оглянусь и поверить не могу: такое впечатление, что всюду правит равнодушие, никому нет дела ни до кого, все трясутся только за себя. Это горько.

Женя посмотрела в небо и, ритмично покачивая рукой, прочитала стихи:

И взор я бросил на людей,

Увидел их надменных, низких,

Жестоких ветреных судей,

Глупцов, всегда злодейству близких.

Пред боязливой их толпой,

Жестокой, суетной, холодной,

Смешон глас правды благородный,

Напрасен опыт вековой.

– Это кто написал? – спросил Сергей.

– Пушкин.

– Красиво и мудро… И печально. «Напрасен опыт вековой…»

– А дальше послушай…

Вы правы, мудрые народы,

К чему свободы вольный клич!

Стадам не нужен дар свободы,

Их должно резать или стричь…

– Невесёлый вывод делает Александр Сергеевич.

– А ты думаешь по-другому? Разве народ не похож на стадо? Кучка правителей крутит-вертит нами, как вздумается, не платит денег, запросто лишает тепла и света, посылает на бойню… И народ сносит всё это, молча или с возмущением, но сносит…

– Видишь ли, я человек государственный и работаю на государство. А государство работает на укрепление своей страны, а не на развал. Страна – это всегда народ. Без народа нет страны. Стало быть, я работаю на народ. Но если народ – стадо, тогда зачем мне на него горбатиться?.. Кое-кто, конечно, стремится превратить людей в стадо – такое есть. Для этого всякая сволочь и рвётся во власть, из кожи вон лезет. Но все они не понимают, что сами также превращаются в стадо. Только погоняет ими не человек, а золото… Это, может быть, хуже и глупее, так как не из страха перед кнутом становятся баранами, не ради выживания, а из жадности… А то, что чиновники воруют как обезумевшие, так это никакого отношения к политике страны не имеет. Это скорее свидетельствует о болезни государства. Вор, даже высокопоставленный, всё равно вор, самый обыкновенный и банальный. Он – как больная клетка в организме. Организм же устроен так, что естественным образом пытается уничтожить эту больную клетку. И я выполняю эту самую функцию – выявляю больные клетки, чтобы государство не развалилось, выдержало и окрепло наконец.

– Сейчас скажу банальность, – заявила Женя, улыбаясь.

– Ну?

– Ты не поверишь, но я тобой горжусь.

– А как же «зануда»?

– Так ведь я не сказала, что ты плохой зануда. Ты правильный зануда, – весело оправдалась Женя. – Кроме того, я тоже зануда, только в другой области.

– Смешишь…

– Вовсе нет. Меня профессор Шишков так и называет – «главная зануда нашего института». Я когда каким-то вопросом занимаюсь, всех могу измучить. Пока своего не добьюсь, не отступлю. Так что мы друг друга стоим. – Она протянула ему мороженое. – Вкусно. Хочешь?

– Я хочу тебя. Если бы ты знала, как сильно я тебя люблю, Женька.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. 20–31 ИЮЛЯ 1995

Поступившая из СВР информация расставила всё по своим местам. Выяснилось, что о встрече Игнатьева и Воронина с Моржом в Вене сообщил австрийской полиции некто Николай Овсеенко. Бывший спецназовец из Со-фринской бригады внутренних войск МВД, он теперь работал в охране Пузыревича. Что привело его к Моржу, трудно было сказать, равно как оставалось загадкой, почему он пошёл на сотрудничество с австрийской полицией. В своё время он положительно характеризовался по службе, но затем вдруг уволился, сославшись на семейные обстоятельства. Наведённые справки показали, что от Овсеенко ушла жена, но ничего более конкретного выяснить не удалось.

Как только сотрудники венской резидентуры сообщили в СБП, что они вошли в контакт с Николаем Овсеенко, Смеляков немедленно направил в Вену Сергея Тро-шина. На счету Трошина было несколько серьёзных вербовок, и люди, которых Сергей склонил к сотрудничеству, были вовсе не такими простыми, как Николай Овсеенко. Их пришлось долго обрабатывать, выискивая червоточинки, которые можно было незаметно разбередить, а затем сыграть на выявленных душевных слабостях и деликатно, шаг за шагом, переманить людей на свою сторону.

Николай Овсеенко был другим, разговаривалось с ним легко. Его отличали прямодушие, открытость, юлить он не умел, поэтому историю своей жизни поведал сам, рассказав всё без утайки. Чувствовалось, что ему давно хотелось открыть кому-нибудь душу…

Конспиративная квартира, где они встретились, находилась в центре города, на задворках шикарного мебельного салона. Овсеенко сидел напротив Трошина за невысоким столиком, на котором стояли бутылка джина «Бифитер», несколько жестяных банок с тоником, два стакана и пара тарелок с солёными орешками и чипсами.

– Вы же сами знаете, что поначалу влюблённые о деньгах вообще не думают, – говорил Овсеенко. – С милым и в шалаше рай. А мы с женой сильно любили друг друга. То есть мне так казалось, что сильно и по-настоящему любили. И вдруг она стала ныть: мол, денег нет, никакой перспективы… А я что могу? Я же офицер спецназа! Я по долгу чести привык жить! Мне ли за длинным рублём гоняться? Я ж всегда вкалывал за совесть, а не за бабки. Я чуть ли не с презрением смотрел на деньги.

– Ну всё-таки деньги – это не зло.

– Конечно, не зло, – согласился Овсеенко, – но ведь многие ломаются на них, душу готовы продать за звонкую монету. Я на службе у Моржа насмотрелся всякого. Тут такие люди встречаются! Бандиты, они и есть бандиты, хоть во фраках, хоть в лимузинах.

– Бандитами-то, наверное, вас не удивить. Когда в Со-фринской бригаде служили, тоже небось повидали разных экземпляров.

– Там другое. Там я как на врагов смотрел на них. Мы по разные стороны баррикад находились. А теперь я фактически против моих бывших товарищей воюю, если это как войну рассматривать… Если бы мне кто раньше сказал, что я буду охранником у криминального авторитета – я бы за такие слова голову оторвал… Странная штука жизнь…

– Коля, а почему вы всё-таки бросили службу?

– Вы же знаете, как нынче у военных людей с деньгами. Либо совсем нет, либо того меньше… Жена взъелась, каждый день одно и то же: надоела нищая жизнь, хочу человеком себя почувствовать и всякое такое… – Николай налил себе джину, привычно размешал его с газированной водой и сделал небольшой глоток. – Ясное дело, женщина хочет быть ухоженной, красивой, ей нужен уют, обеспеченность… Оказалось, что в шалаше рай невозможен. По крайней мере, в моём шалаше.

– Она бросила вас?

– Женщина не бросает мужчину, – жёстко ответил бывший спецназовец. – Бросает сильный. Бросает в тяжёлой ситуации. Бросает, чтобы причинить боль… Нет, она не бросила меня, просто ушла, поменяла на другого мужика. Но ушла не сразу. Поначалу терпела, ругалась, но терпела. Мне-то не привыкать, я – солдат, у меня потребности нет ни в чём, самой малостью могу обойтись. А у женщины всё иначе… Зарплату мне от случая к случаю платили, пришлось по уши в долги влезть, чтобы её запросы удовлетворить. Но долги-то надо отдавать, а как? И вот однажды вернулся я домой, а у неё громадный букет на столе.

«Откуда?» – спрашиваю. Оказывается, подарили. Я, конечно, интересуюсь, кто расщедрился на такой букетище.

И слышу в ответ: «Да вот, не перевелись ещё мужчины»…

Мне, блин, как в рожу плюнули. Оказывается, приглядел её на рынке какой-то хачик. Фруктами торговал, овощами… Ну и завязалось у них. Я – крепкий мужик, честный офицер, любящий муж – оказался вдруг ничто… А тот черножопый, с отвисшим брюхом, стал воплощением её мечты! Ворюга, хапуга толстозадая – и он увёл мою жену! Она однажды даже приходила ко мне после этого, плакала, клялась, что всё равно любит меня, но не может больше в нищете прозябать… Просила не держать зла… Оказывается, любовь – это тьфу, так – пустой звук… Сначала я хотел убить его, раздавить, как таракана.

– Жена всё равно не вернулась бы.

– Пожалуй, это меня и остановило. Иначе сейчас я бы парился где-нибудь на зоне… Но что я мог? Как тягаться с толстыми кошельками? И в какой-то момент меня осенило – надо бросать службу. Больно было на сердце, тоска заела, но я решил, что без денег жену не верну. И я пошёл в телохранители.

– А что жена? – спросил Сергей, закуривая.

– Я потом узнал, что она от одного к другому пошла. Кто побогаче, к тому и перебегала. – Овсеенко безнадёжно махнул рукой. – У неё это запросто получалось. Не понимаю, как я раньше в ней не разглядел этого. Верно говорят, что любовь слепа. Вот так и вышло, что сначала потерял жену, затем фактически отрёкся от любимой работы и стал служить тем, кого всегда люто ненавидел и презирал.

– Поэтому и пошли на сотрудничество с австрийской полицией?

– Да. – Николай кивнул. – Мне хотелось хоть как-то служить закону. Пусть хоть немного, но что-то я делаю против этих сволочей. Вы мне верите?

Трошин утвердительно качнул головой и сказал:

– Надеюсь, Николай, что наше сотрудничество принесёт вам настоящее удовлетворение. – Трошин дзынькнул стаканом о стакан. – Выпьем за это… И за то, что вы, оступившись однажды, всё-таки не провалились в болото, а вернулись назад. Выпьем за ваше возвращение в ряды настоящих мужчин!

Овсеенко вздохнул полной грудью, и Трошину показалось, что лицо бывшего спецназовца озарилось светом. «Неужели он в душе настолько порядочен, что работа у Моржа доставляла ему адовы мучения? Неужели у него настолько сильно болела душа? Господи, до чего же всё перепуталось в мире!» Сергей смотрел на Овсеенко и не переставал удивляться. Перед ним сидел человек, предназначенный для служения государству, причём для искреннего и бесконечно преданного служения. Но прихоть судьбы – женщина! – заставила его наступить себе на горло, вынудила сломать свою природу, смять собственную душу, предать не только свои идеалы, но самого себя. «Да, прав был Воронин, утверждая, что человек должен следовать своей натуре и делать то, что выражает его сущность. Передо мной сейчас наглядный пример его суждения. Овсеенко пошёл против себя и едва не загнулся возле Моржа, хотя зарабатывает приличные деньги. Смешно, но ведь он, если выражаться блатным языком, „ссучился“, пошёл на сотрудничество со здешней полицией. Вот ведь насколько противна была ему жизнь бок о бок с бандитами и насколько он жаждал оставаться собой… Что ж, теперь поработаем с ним на славу…»

* * *

Издали слышался колокольный перезвон. Речной трамвайчик, курсировавший по Москве-реке, готовился к отплытию. На пристани было замусорено, ветерок таскал по дощатому настилу пристани фантики, пустые пакеты из-под чипсов и скомканные бумажные салфетки. Несколько растрёпанных подростков в грязных тренировочных штанах и выцветших майках сидели на каменных ступенях и жадными глазами рассматривали туристов, потягивая пиво из горлышка бутылок.

Вадим Игнатьев обмахивался газетой и поглядывал на столпившихся возле мостков пассажиров. Иннокентия Хворостова он видел только на фотографии, но есть такие люди, которые на фотокарточках всегда получаются мало похожими на себя. Трамвайчик уже объявил об отправлении через пять минут, а Вадим всё не мог вычленить Хворостова из гущи людей.

«Не пришёл, что ли? Струхнул? Или что-то дало сбой?»

Вадим достал мобильный телефон.

– Алло? Иннокентий? Что-то я вас заждался. Может, вы раздумали?

– Нет, я уже подхожу…

Хворостов появился в следующую минуту, чуть запыхавшийся и взволнованный. Игнатьев помахал ему рукой.

– Здравствуйте. – Иннокентий пожал протянутую ему руку.

– Давайте прокатимся, – удовлетворённо хмыкнул Игнатьев.

Они поднялись по скрипнувшим мосткам, за ними на борт зашло ещё человек десять, и капитан дал команду отчалить.

Они смотрели на удалявшийся берег. Вода пенилась под катером и разбегалась тёмными волнами, на которых покачивались пустые пластиковые бутылки, банки из-под пива и прочий мусор.

– Как продвигается наше дело? – спросил Вадим. – Мне просто не терпится увидеть сокровища Али-Бабы.

– Алексей Семёнович сказал, что груз готов к отправке.

– И когда же состоится сие торжественное мероприятие? Мне кажется, Морж… простите, Алексей Семёнович немного затягивает процедуру.

– Беда в том, что мы никак не можем подобрать людей, которые решились бы провезти драгоценности. Никто не хочет ехать в Москву с таким грузом. И никто не хочет встречаться со службой безопасности.

– Неужели проблема только в этом?

– Да, – кивнул Хворостов. – Но я уверен, что в ближайшие дни Алексей Семёнович найдёт нужных людей.

– Не понимаю, как вы собираетесь там-то протащить такое богатство через таможню?

– А вы думаете, что чиновники только в России бывают нечистые на руку? – Хворостов искренне рассмеялся. – Нет, за границей взятки лопатами гребут, может, даже круче, чем здесь. Это дело по всему миру на широкую ногу поставлено. С помощью денег любые двери открываются, любые запреты отменяются… – Увидев скептическое выражение лица Вадима, Хворостов уточнил: – Ну если не все, то многие. Так что насчёт того, как пронести чемоданы с бриллиантами через английскую таможню, вы не беспокойтесь. Этот вопрос уже решён.

– Любопытно, что эти слова произносит юрист.

– Юриспруденция – это не наука о том, как следовать закону. Это наука о том, как использовать несовершенство законодательства в своих интересах.

– И всё же… Очень уж любопытно: как ваши люди пройдут через таможню?

– Как дипкурьеры. Без досмотра. Это уже оплачено…

* * *

Вена, конечно, нравилась Трошину. Здесь всюду ощущался дух упорядоченности и чистоты. Возвращаясь мысленно в Москву, Сергей невольно внутренне съёживался, представляя повсеместную грязь, лужи, высыпающийся из дворовых контейнеров мусор, шныряющих возле подъезда крыс, подростков с отупевшими от пьянства лицами, бездомных попрошаек с покрытой язвами кожей… Такое воспоминание оказывалось всякий раз не в пользу Родины.

«Почему же у нас всё время так? Почему мы постоянно говорим о каком-то мифическом светлом будущем, но имеем только ужасное настоящее? Почему у нас не получается? Почему в Советском Союзе, с такой правильной идеей равенства и братства, так и не сложилось гармоничное общество? И почему теперь Россия, со всеми её богатствами, превратилась в безбрежье нищеты, на просторах которого лишь тут и там громоздятся шикарные небоскрёбы? Полная безнравственность и вседозволенность власть имущих – вот что такое Россия сегодня. И всё-таки я служу моей стране. Служу честно, преданно… Почему? Разве я верю в то, что у нас будет когда-нибудь так же хорошо, как здесь?.. А как здесь? Что, собственно, тут хорошего, кроме опрятности улиц и людей? Во всём остальном они не только не лучше, но даже хуже нас, потому что нет в них искренности и доброты. А нет этого из-за того, что здесь нас ненавидят. А ненавидят потому, что боятся. Боятся нашей необъятности, нашей мощи, нашей дикости. Им всем не терпится увидеть, как наша страна развалится на куски, а затем они расхватают эти куски. Открыто наброситься на Россию не решается никто, хотя мы почти обескровлены ельцинскими реформами, а вот рвать нас, как гиены рвут раненую антилопу, они могут… Наверное, у нормального гражданина сейчас вряд ли есть основания гордиться Россией, но я защищаю её, бьюсь за неё не из гордости, а потому, что я чувствую себя частью моей страны и мне больно. Я борюсь за выживание. Не за банальное человеческое выживание, а за выживание в теле России…»

С заднего сиденья «вольво» Трошин разглядывал проплывающие за окном улицы Вены. На коленях у него покоился портфель с прослушивающей аппаратурой, предназначенной для Николая Овсеенко.

– Сейчас мы свернём и въедем в подземный паркинг, – сказал, не оборачиваясь, управлявший автомобилем сотрудник резидентуры.

Сергей кивнул. Дальше ему предстояло ехать на конспиративную квартиру одному. На подземной автостоянке его ждала машина, ключи от которой лежали у него в кармане.

– Желаю удачи, – пожелал водитель Трошину вдогонку.

– К чёрту!

Сев в приготовленный для него серенький «фиат», Трошин продолжил путь…

В этот раз Николай Овсеенко был более собранный и сосредоточенный, чем в первую их встречу. Теперь в нём чувствовалась энергичность. Глаза излучали уверенность.

После проведения необходимого инструктажа Трошин положил на стол перед Николаем два крохотных микрофона размером не более кнопки.

– Коля, эти микрофоны очень чувствительные.

– Ишь ты! – Овсеенко поднёс микрофоны к глазам и с восхищением осмотрел их со всех сторон. – До чего дошла техника!.. А как их подсоединить?

– В люк для телефонных коммутаций сумеете пробраться незаметно?

– Смогу.

– Только не играйте в героя, не надо рисковать. Не пытайтесь сделать всё прямо сегодня. Дождитесь удобного случая.

– Не беспокойтесь, – заверил Овсеенко. – Выполню всё наилучшим образом. И рисковать лишний раз не буду. У меня теперь смысл в жизни появился.

– Установите их там и протянете провод вдоль телефонного кабеля до своей комнаты или в подвал. Подключаются они к обыкновенному магнитофону. С этим у вас проблем не возникнет.

– А что записывать?

– По возможности все разговоры, которые ведёт Морж, когда к нему кто-то приезжает в офис и в те апартаменты, где он нас принимал.

– А если микрофон обнаружат? – спросил Николай. – Морж постоянно проверяет свой кабинет. У него целая бригада для этого…

– С помощью приборов обнаружить можно лишь радиомикрофон. Этот ничего не излучает, вдобавок провод от него будет лежать вдоль других проводов, – заверил Трошин. – Так что ни один прибор не поможет. Не беспокойтесь.

– Я не беспокоюсь. Просто хочу знать, к чему быть готовым. Всякое ведь случается…

– Готовым, конечно, надо быть к любым поворотам, но я уверен, что ничего экстраординарного у нас не произойдёт.

* * *

Когда Лена Жукова пришла в свой офис, она сразу заметила испуганное лицо секретарши.

– Что такое, Галочка? – Лена склонилась над её столом, поигрывая ключами от автомобиля.

– Елена Владимировна, у вас в кабинете гости, – шёпотом ответила девушка и выразительно моргнула.

– Гости? – удивилась Лена и выпрямилась, повернувшись к двери своей комнаты. – А почему они у меня, а не здесь? – спросила она недовольно, обведя глазами пустую приёмную.

– Они отказались, – ещё тише ответила Галочка и, прижав руки к груди, добавила: – Это чеченцы…

Лена почувствовала неприятный холодок в затылке. Про чеченских бандитов она слышала столько всякого, что ничего хорошего от таких посетителей не ждала. Впрочем, за спиной Лены «стоял» Митя Чеботарёв, поэтому она не чувствовала себя беззащитной. После минутного колебания открыла дверь, вошла в свой кабинет и твёрдым голосом проговорила:

– Здравствуйте!

На её месте, закинув ногу на ногу, сидел красивый чеченец лет тридцати, аккуратно постриженный, гладко выбритый, с большим горизонтальным шрамом на подбородке. Он был в потёртых джинсах и новеньком велюровом пиджаке тёмно-серого цвета. Рядом на стуле расположился второй чеченец, не старше двадцати пяти, небритый, длинноволосый, одетый в тренировочный костюм, поверх которого была наброшена просторная куртка-ветровка.

– А вот и хозяйка! – весело воскликнул чеченец со шрамом на подбородке. – Что так поздно? Давно ждём тебя!

– Кто вы такие? Почему вы зашли в мой кабинет? – строго начала Лена.

– Зачем сердишься? – Чеченец улыбнулся. – Мы по делу к тебе. Садись, говорить будем.

– Вы заняли мой стул, – прежним начальственным тоном продолжила Лена. – Встаньте.

– Э-э… Я встану, когда сочту нужным. – Улыбка сошла с лица незваного гостя.

Лена сделала шаг по направлению к столу и протянула руку к телефону.

– С кем говорить собралась? – почти равнодушно спросил мужчина со шрамом.

– С тем, кто выдворит вас отсюда!

– Кочерге звонить будешь? – ухмыльнулся чеченец.

– Вы знакомы с Митей? – Лена внимательно посмотрела на него.

– Конечно. Давно знакомы. Твой Кочерга со многими людьми бизнес делает.

– Почему же сразу не сказали, что вы от него? – Лена почувствовала облегчение.

– Потому что ты очень по-московски ведёшь себя. Слишком важная. И никакого уважения к гостям. Не понимаю, как ты дело серьёзное можешь вести. – Чеченец наклонился вперёд и слегка подтолкнул стоявшую на столе чашку. – Твоя девочка Галя угостила нас кофейком, а ты даже не подумала об угощении… Нет, сейчас уже ничего не надо. Садись. – Он хозяйским жестом указал на свободный стул.

– Может, вы позволите мне занять моё место?

– Меня зовут Тимур, – назвался мужчина со шрамом. – Тимур Тамаев. Когда я буду приходить сюда, это место будет моим. Я буду разговаривать с тобой, сидя в этом кресле. Ты поняла?

– Нет. – Лена вновь ощутила холодок, но теперь он заполнил всё её тело. Страх накатил внезапно и почти парализовал её. Она пыталась понять, о чём говорил Тимур Тамаев, но мысли путались. – Эта фирма принадлежит мне. И Митя Чеботарёв является моим другом. Он помогает мне, а я помогаю ему.

– Теперь вместо него буду я. – Тимур несколько раз ткнул указательным пальцем себя в грудь. – Кочерга отдал тебя нам. Он кое-что задолжал нашим товарищам, поэтому в качестве расплаты отдал твою фирму. Теперь ты будешь дружить с нами. Понимаешь?

– Что?

– Разве ты плохо слышишь? Кочерга больше не будет для тебя «крышей». Теперь все вопросы ты будешь решать со мной или с тем, кто придёт от меня. И когда моим людям понадобятся твои девочки, ты будешь давать их нам. Мы ведём войну против России, у нас много уставших мужчин, им надо набираться сил.

– Но как же так? – Внезапно Лене стало трудно дышать. – Чеботарёв отказался иметь со мной дело? Теперь я не могу обратиться к нему за помощью?

– Наконец-то сообразила! Молодец! – заговорил чеченец в тренировочном костюме.

– Вы… Разрешите я позвоню ему…

– Ты мне не веришь? – усмехнулся Тамаев. – Я понимаю тебя. Звони… Но потом ты уже не должна сомневаться в моих словах.

Она торопливо набрала номер Чеботарёва.

– Алло, Митя! – начала Лена, с трудом сдерживая себя, чтобы не перейти на испуганный крик. – У меня сейчас сидит Тимур Тамаев… Что?.. Он…

Чеченцы с улыбкой наблюдали, как красивое женское лицо превращалось в неподвижную маску. Лена слушала молча, иногда кивая и облизывая внезапно пересохшие губы. Затем она сказала: «Да» – и медленно положила телефонную трубку на рычаг.

– Лена, – Тамаев впервые назвал её по имени, и она вздрогнула, – я вовсе не варвар, не дикарь. Если ты будешь слушаться меня, то я стану относиться к тебе как к сестре. Никто не посмеет обидеть тебя. Имя Тимура Та-маева многое значит не только в Чечне, но и в Москве. Если же ты решишь обманывать меня, я убью тебя. Понимаешь? Не хочешь работать со мной – уходи. Держать не стану. На твоё место посажу другую.

– Но это мой бизнес! – воскликнула Жукова. – Я создала это агентство!

– Разве я сказал, что намерен вмешиваться в твои дела? Нет! Зачем мне это? Ты занимайся своим делом, я займусь моим. Охранять красивых женщин – почётно.

Любить красивых женщин – приятно… Я видел и альбом твоих девушек, и даже некоторых встретил у Кочерги в его клубе. Такое дело не стыдно взять под крыло. Если будешь с нами дружить, то тебе нечего опасаться. Не надо видеть в нас простых бандитов. Мы не такие…

– А какие?

– Мы знаем, что такое мужская честь, а ваша русская братва, набранная из шпаны, ничего не знает о чести.

– Простите… – Лена закрыла глаза рукой. – Простите, но мне сейчас трудно разговаривать. Давайте встретимся в другой раз.

– Хорошо, – спокойно ответил Тамаев и встал. – Заеду завтра.

Лена молча кивнула.

– У меня много дел, – добавил Тамаев, – так что точное время назначить не могу. Но приеду обязательно. Ты должна меня дождаться… Женщина обязана ждать мужчину. Даже такая строгая и важная хозяйка модельного агентства, как ты.

Он мотнул головой, показав своему спутнику, что пора уходить. Когда они вышли, Лене показалось, что в комнате что-то громко засвистело. Она сдавила голову руками и зажмурилась. Свистело и шумело в голове.

В следующую минуту в кабинет заглянула секретарша.

– Елена Владимировна, вам плохо? – дрожащим голосом спросила она, медленно, с опаской приближаясь к начальнице.

– Налей мне чего-нибудь покрепче…

– Елена Владимировна, чего они хотели-то?

– Будут нашей новой «крышей»… – Лена с трудом шевелила языком.

– А Чеботарёв?

– Отказался от нас… Говорит, что ему так выгоднее… Но обещал, что девочкам будет подкидывать работу… Галочка, с Митей можно было по-человечески… А эти!.. Мужская честь… Обманешь, говорит, убью… Вот и вся его честь…

– Что же делать?! – всплеснула руками секретарша.

– Не представляю…

– Может, ничего не изменится? Может, разницы-то в «крыше» никакой нет?

– Разница, Галочка, в том, что Митя мне с самого начала помогал. Я ведь не дура, понимаю, что сейчас самостоятельно никто не сможет поднять никакого дела. А уж женщина тем более… С Митей мы давно знакомы, он обещал помощь, поэтому я рискнула взвалить всё это на себя. Я могла нормально разговаривать с Митей… А теперь пришли чужие. Понимаешь? Чужие! И я для них тоже чужая. Им плевать на меня, на тебя, на всех нас. Поставят всех нас в позу… И всё… Ой, что же делать?

– Елена Владимировна, может, вы сгущаете краски?

– Может, сгущаю, Галочка. Может, сгущаю… Но ты… никому не говори об этом… И принеси выпить…

Секретарша поспешно скрылась за дверью. Лена встала и растерянно оглядела свой кабинет, который, казалось, наполнился каким-то чужим, совершенно незнакомым воздухом. Обернувшись, она увидела зеркало. Оттуда на неё понуро смотрела женщина, в которой трудно было признать Лену Жукову – во взгляде и в осанке её не осталось и тени былой самоуверенности.

Вернувшаяся секретарша бухнула на стол бутылку рома, пакет сока и высокий бокал.

– А коньяк? – бесцветно спросила Лена.

– Кончился. Есть, правда, совсем немного джина, но нет тоника. И бутылка «Амаретто» тоже есть.

– Нет, «Амаретто» мне сейчас не поможет. Принеси джину. Глотну чистого. А потом сбегай, пожалуйста, в магазин, купи коньку. Только хорошего, «Камю» или «Мартель».

– Может, просто водки? – робко предложила Галочка.

– Можно и водки. Только получше что-нибудь, не из дешёвых. Но и коньяку тоже… Вот тебе деньги.

Секретарша выскользнула из кабинета, в коридоре что-то громыхнуло, звякнуло, рассыпалось. Спустя минуту Галочка снова прошмыгнула в приоткрытую дверь, поставила перед Леной пузатую бутылку и умчалась, бросив: «Я скоренько».

Лена отвинтила пробку почти пустой бутылки, налила остатки джина в стакан и залпом выпила горькую жидкость.

– Фу, гадость! – вырвалось у неё.

Она поморщилась. Жгучий напиток заставил её встряхнуться.

«Что это я так раскисла? Надо взять себя в руки!» Лена быстро перебрала в голове всех, к кому можно было бы обратиться за помощью. Вспомнила даже про Смелякова. «Вот у кого возможностей много…» Но затем взвесила все «за» и «против» и решила ни с кем на эту тему не разговаривать. «Какая принципиальная разница, кто тебя „крышует“. Почему я так запаниковала? Этот Тама-ев в общем-то выглядит вполне приличным человеком. А мужчина он и вовсе красивый… Если смотреть в корень, то ничего ведь не поменялось. Одни бандиты сменились на других. Просто бывший бандит казался мне надёжным… Надёжным? Почему? Не потому ли, что я знакома с ним с тех времён, когда не подозревала о его связях с уголовным миром? В моих глазах он был просто хитрющим и пронырливым мужиком, не боявшимся замарать себя общением с жуликами и ворами. А потом выяснилось, что он давно сам завязан с криминалом. Он казался надёжным, но он меня предал! Он же продал меня с потрохами этим чеченцам! Так чем же он лучше других? Нет, зря я запаниковала. Ничего страшного не произошло…

Надо спокойно работать дальше. Никаких проблем с этим Тимуром у меня не возникнет».

Она вздохнула, поднялась и повернулась к зеркалу. На неё вновь смотрела прежняя Лена Жукова, красивая, элегантная, принявшая окончательное решение.

На следующий вечер Тимур Тамаев не появился, но позвонил. Лена бодро сообщила ему, что готова сотрудничать с ним.

– Вчера я была растеряна, Тимур, и прошу у вас прощения за это, – грудным голосом проговорила она. – Вы же знаете, что партнёров менять нелегко.

– Рад, что ты приняла верное решение, – сказал Та-маев. – Уверен, что наше партнёрство будет по-настоящему плодотворным. И вот что… Ты не говори мне «вы». Не люблю я этого. Для тебя я просто Тимур. Поняла?

– Да, я поняла, Тимур.

– Завтра приглашаю тебя в ресторан. Отметим наше соглашение. Выпьем за взаимопонимание.

– Спасибо. С удовольствием.

Она положила трубку и почему-то вдруг представила Тимура в камуфляже, с повязкой на голове, с автоматом в руках. «Он наверняка воевал. Он из тех, кому нравится стрелять и убивать, когда ему противоречат. Он считает, что в этом и есть отличительная черта мужчины. Что ж, подыграю ему, попытаюсь изобразить послушную женщину. Мне важно добиться того, чтобы он не слишком давил и не очень большую дань взимал… Эх, Митя, зачем же ты продал меня? А я ведь верила тебе, считала почти другом…»

Домой она пришла совершенно спокойная, в душе всё улеглось. В квартире было тихо, Борис ещё не вернулся с работы. Он никогда не спешил домой, только в первые годы совместной жизни, а теперь-то и семьи никакой не стало, одно название. Занятые каждый собой и не связанные детьми, они становились всё более чужими друг другу. Раньше их объединяли секс и страсть молодости, сейчас даже этих отношений не осталось…

Лена заглянула в холодильник и не обнаружила там ничего съестного, только кусок сыра и большую бутылку газированной воды. Она давно не занималась хозяйством, предпочитала покупать готовые салаты в пластиковых коробочках, нарезанную ветчину, горячую курицу-гриль или что-нибудь такое, что можно разогреть в микроволновке.

«Не понимаю, зачем нам нужен холодильник, если у нас никогда не бывает продуктов?» – подумала она, доставая из морозильного отделения формочку со льдом. Бросив два куска в стакан, она прошла в комнату и, взяв из бара бутылку вермута, налила почти половину стакана. Кубики льда всплыли на поверхность, издав мягкий стеклянный звон. Лена устроилась в кресле, поджав ноги, и закурила.

Минут через пять щёлкнул замок входной двери, и Лена услышала мужские голоса. Борис привёл кого-то в гости.

– Ты уже дома? – удивился он, увидев жену в комнате.

– Да, сегодня пораньше освободилась.

– А я с Михаилом пришёл… Ты помнишь Мишу Сотникова?

Фамилия показалась ей знакомой, но Мишу она не вспомнила, даже когда он появился из-за спины Бориса и поздоровался.

– Вот обсуждаем нынешнее состояние дел, – сказал Сотников. – Я же из России ещё в середине восьмидесятых уехал.

Тут в памяти Лены что-то шевельнулось. Сотников был то ли диссидент, то ли якшался с диссидентами.

– Всё нынешнее руководство России, – продолжил Борис начатый, видимо, раньше спор, – это выходцы из бывшей партноменклатуры. Власть в свои руки они брали не ради того, чтобы улучшить жизнь народа. Нет, они в первую очередь принялись делить должности, кабинеты, квартиры, машины. Всю страну поделили между собой.

– Но свобода слова?! Не станешь же ты утверждать, что её нет. Разве не этой свободы жаждали советские люди?

– Нет у нас никакой свободы слова и свободной прессы! СМИ выражают интересы своих хозяев, конкретных промышленно-финансовых групп. Человек сегодня абсолютно бесправен и беззащитен. При советской власти такого не было.

– Так ты испытываешь ностальгию по СССР? – удивился Сотников.

– Ничего подобного… Тебе налить чего-нибудь? Коньяк? Водка? Вермут? – Борис достал из бара бутылки. – Я испытываю ностальгию по гарантиям определённых базовых прав, которые существовали в Советском Союзе. Например, чтобы арестовать человека, в советские времена необходимо было включить некий государственный механизм. Никто не мог арестовать гражданина просто так. А теперь всё у нас запросто. Милиция может задержать кого угодно, чтобы получить, например, взятку. А не захочешь дать, тебя могут просто убить, чтобы ты не пожаловался на них.

– А тебе не кажется, что и раньше тоже это существовало?

– Отдельные случаи, конечно, были, – согласился Борис. – Но не система беззакония. Нынче у нас правит беззаконие. Криминальные структуры действуют под прикрытием государственных организаций. Криминальный авторитет избирается народным депутатом. Что-то я не припоминаю, чтобы в Советском Союзе был хоть один такой случай. А сейчас практически все кандидаты во власть связаны с коммерческими структурами, то есть с криминалом. Раньше чиновник был сволочью только по своей чиновничьей сути, но сейчас в чиновники идут, чтобы воровать. У них и в мыслях нет служить народу. Чиновники сейчас не любят страну, она для них – кормушка. И численность чиновников только растёт. Это значит, что узаконенных воров становится больше изо дня в день. Первые лица в экономике и политике открыто говорят, что без «чёрных» денег ничего нельзя добиться. Они не стесняются произносить эти слова вслух! Они не стесняются показывать свои роскошные особняки, похожие на крепость, хвастают богатством, полученным с помощью бесстыдного воровства. Воровство стало нормой. Банк не отдал вам ваш вклад – норма. Государство не платит зарплату – норма. Создаются фиктивные фирмы, которые гребут деньги и тут же куда-то исчезают, – норма. Милиция работает «крышей» у бандитов – норма. Сейчас любой криминал – норма. И народ не в силах противостоять этой системе. Народу не дано даже права протестовать. Народ превращён в дойную корову. А когда доить уже нечего, правительство обращается на Запад и требует у Международного валютного фонда новых кредитов «для продолжения реформ». И эти кредиты в одночасье перекочёвывают на личные счета «слуг народа».

– Боря, – окликнула его Лена, – ты чего разошёлся? Такая сейчас жизнь у нас, по-другому уже не будет. Надо привыкать. Меня вот мой компаньон, к примеру, продал чеченцам, теперь я буду им дань платить. Либо бизнес надо сворачивать, чтобы не иметь с этими бандитами ничего общего, либо глубоко вздохнуть и согласиться на новую «крышу».

– Ты, конечно, согласилась?

– Да, потому что я хочу, чтобы моё агентство существовало и развивалось. Хочу чувствовать себя человеком!

– Ходить под бандитами – это, по-твоему, чувствовать себя человеком? Ты понимаешь, что говоришь, Лена?!

– Да какая разница, кому платить? – огрызнулась она. – Чем дань государству лучше, чем дань бандитам? Ты сам всегда возмущался тем, что государство облагает нас налогами. По какому праву государство отбирает у меня честно заработанные деньги?

– По праву сильного, – вставил Сотников.

– Вот именно! – воскликнула Лена. – А бандиты и воры сегодня сильнее государства. И хватит об этом. Каждый выбирает свой путь. И каждый сам отвечает за свой выбор.

* * *

Уже дважды сотрудники отдела «П» встречались с гонцом от Моржа. Пока всё развивалось по намеченному сценарию. Оставалось только договориться о передаче драгоценностей. Во время очередного разговора с Коржаковым Смеляков предложил провести эту операцию в Шереметьево-2, прямо в свободной зоне.

– Это будет своего рода гарантией для тех, кто привезёт груз, – пояснил он.

– Сколько там в общей сложности-то «сокровищ»? – спросил Коржаков.

– Прорва. Почти девять тысяч ювелирных украшений. На десять миллионов долларов.

– Да… Госдума слюной исходит, требует, чтобы бюджет был урезан, а если бы каждая спецслужба возвращала ежегодно в казну хотя бы по десять миллионов украденных долларов, то нечего было бы глотки драть об урезании бюджета… Что ж, Виктор Андреевич, хорошо. Больше сказать нечего.

– Александр Васильевич, у меня ещё вот какое дело, так сказать, хозяйственного плана.

– То есть?

– Даже смешно обращаться к вам с такими просьбами, но другого выхода у меня нет.

– Ты говори толком.

– Когда в Белом доме проходило расширенное заседание правительства, у меня на время позаимствовали кабинет, где мой зам размещался, и усадили там Илюшина.

Теперь не отдают.

– Как не отдают? – не понял Коржаков.

– Идиотская ситуация. Кабинет закреплён за моим отделом, а я не могу попасть туда. И табличка висит «Илюшин В.В.»… И вот гоняют меня, словно я попрошайка. Что делать, не знаю.

– Чушь какая-то, – покачал головой начальник СБП. – Илюшин давно в Кремль вернулся. Зачем держать за ним кабинет в Белом доме? А ну-ка… – Коржаков поднял телефонную трубку. – Алло, Виктор Васильевич? Приветствую. Ты когда собираешься начать работу в Белом доме?

– Да я вроде и не собираюсь, – донеслось с противоположного конца провода. – Что мне там делать? А почему вдруг такой вопрос возник? Разве какие-то мероприятия там намечаются? Или, может… Может, я не знаю чего-то?

– Нет, я не про то, – сощурился Коржаков. – Просто ты же на мою территорию впёрся.

– В каком смысле?

– В прямом. Ты же занял кабинет моих сотрудников.

– Ах, кабинет… А я-то не могу в толк взять… Ну да, я держу его за собой, мало ли что может мне потребоваться в Белом доме.

– Виктор Васильевич, давай сделаем так. – Коржаков погладил раскрытой ладонью стол перед собой. – Этот кабинет закреплён за моими ребятами. Других помещений нам не дают, так что пусть они сидят там, где и раньше. Как только тебе кабинет понадобится, они тут же его освободят. Договорились? Тем более ты знаешь, что, по распоряжению президента, чиновники не могут иметь больше одного кабинета. Получается, что ты вроде как закон нарушаешь, а я этого, как ты понимаешь, не люблю. Ха-ха, это я шучу… Ладно, ты распорядись, чтобы твои подопечные занесли ключ от этого кабинета моим сотрудникам. – Коржаков положил трубку и посмотрел на Сме-лякова. – Ну вот и уладили.

– Спасибо, Александр Васильевич.

Тот устремил задумчивый взгляд в окно.

– Опять Ястребова к Илюшину прикатила, – произнёс он.

– Что?

– Я голос её в трубке услышал, – пояснил начальник СБП.

– Теннисистка? – уточнил Смеляков. – Видел, как она к Илюшину в Белый дом приходила. Может, он именно для этих встреч и решил застолбить для себя кабинет в Белом доме?

– Не исключено. Зачастила она к нему, – кивнул Коржаков. – Да, у них интересы не только на теннисном корте пересекаются… Пожалуй, надо проверить, что там за узелок завязывается. Тут дело не в том, кто с кем спит, это меня совершенно не интересует, пусть хоть удушат другу друга объятиями. Но эта бабёнка слишком часто появляется в кабинете Илюшина. Он – первый помощник президента, а она к нему, как в собственный дом, чуть ли не дверь ногой открывает…

Вернувшись из Кремля, Смеляков увидел Вадима Игнатьева в фойе Белого дома и поспешил нагнать его. Зайдя в лифт, где были только они двое, Виктор спросил:

– Ну что там со Зверьковым? Чем нас порадует руководитель Департамента экономики?

– Виктор Андреевич, информация такая, что о ней здесь лучше не говорить.

– Даже так? Тогда идём ко мне. Доложишь подробно.

Игнатьев рассказал, что из источников в окружении Зверькова стало известно, что руководитель Департамента экономики пользуется сразу несколькими заграничными паспортами. Все они хранятся у него дома, хотя он обязан сдавать их в соответствующую службу в Белом доме, не говоря уж о том, что иметь несколько загранпаспортов – это вообще недопустимая вещь. Свои зарубежные вояжи Зверьков всегда тщательно скрывает.

– Интересная карусель, – сказал Смеляков, выслушав Вадима. – Когда секретоноситель выезжает тайком за кордон, это наводит на определённые мысли. Думаю, пора побеседовать с этим великим экономистом. Сходи-ка к нему, потолкуй… Кстати, Вадим, дай ребятам задание, чтобы разобрались заодно, каким образом этот фрукт получил столько паспортов сразу. Судя по всему, в связи с этим вопросом придётся вспахать сразу несколько полей.

Игнатьев кивнул и вышел.

Уже через полчаса он вместе с Серебряковым, оперативником своей группы, появился у дверей, на которой сияла табличка «Начальник Департамента экономики правительства РФ». Секретарша поднялась им навстречу.

– Вы к Андрею Павловичу?

– Он у себя? – спросил Игнатьев.

– Да, но он сейчас занят. Я могу записать вас к нему.

– Не беспокойтесь. – Вадим обворожительно улыбнулся в ответ. – Андрей Павлович обязательно примет нас.

– Я доложу… – Секретарша подняла телефонную трубку.

– Не надо ничего докладывать, – остановил её Игнатьев и распахнул дверь в кабинет Зверькова.

Андрей Павлович читал газету. Перед ним белела на столе чашка с чаем, на блюдце лежало несколько лимонных долек, рядом с блюдцем сияла на солнце початая бутылка коньяка и хрустальная рюмка, в которой преломился луч света. В кабинете пахло ментоловыми сигаретами. Зверьков поднял глаза и уставился на гостей, изумлённый их внезапным вторжением.

– Здравствуйте, Андрей Павлович, – поздоровался Трошин. – Мы к вам без предупреждения, по-соседски, так сказать, на огонёк.

– По-соседски? – На лице Зверькова застыла недо-умённая улыбка. – Конечно! Проходите, пожалуйста. А вы, простите, из какого департамента? Не припоминаю вас… Вы по какому вопросу?

– Мы из отдела «П». Служба безопасности президента.

Зверьков заметно побледнел и слегка приподнялся.

– При чём… простите… Я тут при чём? Я разве имею что-нибудь… то есть СБП… и вообще… это всё такое…

– Да вы так сразу-то не хватайтесь за сердце. Мы просто побеседовать к вам зашли.

– Конечно, побеседовать… Но о чём? Что вам такое… я могу… разве могу сообщить что-нибудь интересное?.. Могу ли я быть полезен?

– Есть у нас несколько вопросиков, в которых мы никак не можем разобраться. – Игнатьев отодвинул стул и сел напротив Зверькова. Серебряков, не проронив ни звука, сел на другой стул. – Прежде всего нас интересуют ваши регулярные выезды за рубеж.

При этих словах Андрей Зверьков тяжело вздохнул и принялся медленно распускать узел галстука. Его круглое лицо как-то сразу осунулось.

– Да что вы так нервничаете? – Игнатьев был воплощением любезности и доброты. – Глотните, что ли, коньячку, вон бутылочка у вас не убрана…

«Жалкий вы всё-таки народец, – подумал Вадим, разглядывая засуетившегося начальника Экономического департамента. – Как же вы воровать-то осмеливаетесь, ежели настолько боитесь наказания? Я и спросить-то ничего не успел, а этот уже раскис совсем. Чего доброго в штаны наложит».

– Вы сказали что-то насчёт моих поездок? – Зверьков откашлялся, прочищая горло.

– Да. Нам бы очень хотелось знать цели ваших командировок. И точные сроки.

– Но… Видите ли… Тут такая история… Я не совсем хорошо помню даты…

– Андрей Павлович, мы вам подскажем, – заверил Игнатьев и кивнул Серебрякову. Тот достал из внутреннего кармана пиджака сложенные вдвое листки бумаги.

– Вот список ваших поездок, Андрей Павлович, – произнёс Серебряков и протянул листки начальнику департамента. Тот не сумел справиться с эмоциями и громко вздохнул. – Но здесь, видимо, какая-то путаница. Здесь есть командировки, которые никак не отражены в канцелярии.

– Разве? – Зверьков потянулся к коньяку, но остановился.

– Странно ведь? Согласитесь с нами.

– Соглашаюсь, – послушно отозвался Зверьков.

– А главное, что в документацию на границе вкралась какая-то путаница. Там указано, что вы проходили паспортный контроль по разным документам. То есть ездили по разным паспортам! Представляете?

– Разве? – ещё более увядшим голосом переспросил Зверьков.

– Вот мы и пришли разобраться, – подвёл итог Игнатьев.

– Понимаете… Так случилось…

– Андрей Павлович, – Вадим доверительно придвинулся к начальнику департамента, – кто-то вас, похоже, решил серьёзно подставить. Не хочу сгущать краски, но дело поворачивается так, что вас могут обвинить в шпионаже! Теперь, конечно, не советские времена, за шпионаж уже не расстреливают, но отсидеть можно очень долго…

Произнеся эти слова, Вадим испытал огромное удовлетворение. Он буквально физически ощутил, как Зверьков похолодел и весь съёжился внутри. Вадим сочувственно улыбнулся. Зверьков долго смотрел ему в глаза, затем зажмурился, будто готовясь совершить прыжок с небывалой высоты, дёргающейся рукой достал из выдвижного ящика сигареты и закурил. Пуская дым перед собой, он молчал. Его глаза перебегали с одного предмета на другой, но взгляд никак не мог зацепиться ни за что и нервно шарил по пространству. Так перепуганный студент во время экзамена пытается придумать хоть какой-нибудь ответ на заданный вопрос и тянет время.

– Понимаете… – опять попытался заговорить Зверьков, но голос не слушался его, и Андрей Павлович вновь замолчал, докуривая сигарету. Его рука мелко дрожала, и обручальное кольцо то и дело громко стучало о стол. – У меня есть небольшой бизнес… – наконец выдавил из себя Зверьков.

– За границей?

– И там тоже…

– О! Да у вас не один бизнес! И там! И тут! – с радостным удивлением догадался Вадим.

– Сейчас… Сейчас я объясню вам…

Он сложил руки на груди, но тут же опустил их вдоль тела. Однако ни одно положение не было удобным ему. Зверьков подвинул к себе пепельницу, наклонился над ней и уставился на окурок.

– Шпионаж тут ни при чём! – выпалил он. – Я вовсе не шпион! Поверьте мне!

– Об этом вы поведаете на суде.

– На каком суде? – Начальник департамента затряс головой. – Я же не виноват!

– А зачем вам фальшивые паспорта?

– Они настоящие!

– Пять штук? И все настоящие? – рассмеялся Вадим, показывая красивые зубы. – Нет, Андрей Павлович, вы можете об этом рассказывать сказки кому угодно, но только не офицеру контрразведки.

– Мне не хотелось, чтобы о моём бизнесе знали здесь… – заговорил Зверьков. – Государственному чиновнику ведь не разрешается заниматься бизнесом. А у меня за границей серьёзное дело было ещё до того, как я стал руководить Департаментом экономики. Поймите же!

– Понимаю… Выкладывайте всё начистоту, Андрей Павлович.

Разговор продолжался недолго. Игнатьев без труда выяснил всё, что его интересовало, и на прощанье улыбнулся до смерти перепуганному Зверькову с максимально возможной теплотой.

– Спасибо, Андрей Павлович! Вы оказали неоценимую услугу в расследовании очень важного дела!

– А теперь что?! – воскликнул вдогонку Зверьков. – А мне что? Как быть-то?

– Думаю, что вас поставят в известность…

Едва за сотрудниками СБП закрылась дверь, Зверьков схватил дрожащей рукой телефонную трубку и набрал номер Бабочкина, руководителя аппарата правительства. В трубке слышались короткие гудки. Тогда Зверьков соединился с секретаршей Бабочкина и сказал, что у него срочное дело.

– Но он занят сейчас, – раздалось в ответ.

– Занят?! А меня безотлагательный вопрос! – крикнул Зверьков. – Я сейчас приду сам!..

Владимир Бабочкин разговаривал по телефону, когда Зверьков ворвался в его кабинет. Он вскинул голову, но от телефонной трубки не оторвался. Из-за спины Зверь-кова выглядывала секретарша и, прижимая руки к груди, что-то виновато бормотала. Увидев перекошенное перепуганное лицо Зверькова, Бабочкин показал ему рукой, чтобы он подождал в кресле, и проговорил в трубку:

– Ладно, я перезвоню. – Затем недовольно уставился на гостя. – Что за срочность, Андрей?

– Неотложное дело.

– Какое неотложное?

– Самое неотложное! Не знаю, что делать. Пришёл за советом.

– Ну?

– Ко мне приходили из СБП, – наклонившись вперёд и многозначительно указав пальцем куда-то за спину, сообщил Зверьков.

– Ну и?.. Они тут работают, ко многим ходят.

– Служба безопасности начинает проверять мои выезды за рубеж. Я им про мой бизнес вынужден был кое-что рассказать. Не всё, конечно, но кое-что.

– Ну и дурак! Впрочем, ничего не хочу слышать про это. Сам разбирайся.

– Владимир Федосеевич, у меня там ещё кой-какой грешок имеется.

– За кордоном, что ли?

– Ну да!

Бабочкин сложил руки на груди и несколько раз кивнул, при этом на его лице появилось выражение лёгкой досады.

– Мда-а-с… Я тебя ни о чём не спрашиваю, и ты мне ничего не рассказывай… Грешок… – сказал он. – А кто из нас без греха?

– Что же мне делать?

– Кто из нас без греха? – повторил свой вопрос Бабочкин. – Впрочем, грех греху рознь. Покуда о твоих проступках никто не ведает, бояться нечего. Поэтому грешить, Андрей, следует аккуратно, чтобы никто не мог придраться.

– Теперь-то уж придрались! – упавшим голосом произнёс Зверьков. – Могут и глубже копнуть. А если глубже, то… Мне что, сухари сушить, что ли?

– Сухари не сухари, но работу, похоже, можешь потерять.

– Только работу? – с заметным облегчением спросил Зверьков.

Разговор с сотрудниками СБП просто раздавил Андрея Павловича. Теперь же он почувствовал, что в душе забрезжил лучик надежды.

– Если уйдёшь по-хорошему, вряд ли гэбэшники станут шерстить дальше, – сказал Бабочкин. – Потому что если копать серьёзно, то они потянут за ниточки, которыми в правительственных кругах повязаны очень многие. Кто из нас без греха?.. Так что я думаю… Нет, я убеждён, что всё обойдётся. – Бабочкин ободрительно подмигнул Зверькову. – Так что ты не дрейфь, Андрюша… Всё должно обойтись… Может, коньячку, чтобы взбодриться?

Бабочкин встал и с высоты своего роста внимательно посмотрел на Зверькова. «Больно тебе будет отрываться от своего кресла, ой как больно. Ты уж всей задницей прирос к нему. Это как от рога изобилия тебя оттаскивать. Как алкоголика отдирать от заветного утреннего стакана портвейна… Только бы гэбэшники не стали рыть глубже… Глубже никак нельзя».

* * *

В тот же день Смеляков заглянул к начальнику личной охраны Черномырдина. Александр Сонин встретил его улыбкой.

– Как дела, Виктор Андреевич?

– Наваливаются одно за другим, Александр Иванович. Ох наваливаются! Вот зашёл к тебе посоветоваться.

– Рад видеть тебя. Присаживайся. О чём потолковать хочешь?

Смеляков хорошо усвоил полученный однажды урок: мир Белого дома, где правил премьер-министр, был поделён на «своих» и «чужих». Поэтому Виктор решил действовать иначе.

– Я уж без лишних экивоков, – начал он. – Меня интересует Зверьков. Ты про него можешь что-нибудь сказать?

– Ты знаешь, я с ним почти не знаком. Так, сталкивались раза два-три. Не знаю… Никакого впечатления он на меня не произвёл.

– Зверьков из вашей команды?

– Нет, – нараспев ответил Сонин. – Пришёл через кого-то. А что? На него есть что-нибудь?

– Кое-что наклёвывается. Хотим проинформировать Виктора Степановича.

– Раз надо – значит, надо, – равнодушно проговорил Сонин.

– А Шабдурасов?

– А что Шабдурасов? – Сонин насторожился. – Что случилось?

– Да кое-какая информация поступила, – с подчёркнутым равнодушием сказал Виктор. – В общем-то мелочь, но выяснять придётся. Ты же знаешь нашу специфику…

Игорь Шабдурасов, смуглый мужчина с восточной внешностью, возглавлял в аппарате правительства Департамент культуры и информации. Его должность давала ему власти больше, чем министру культуры и председателю Комитета по печати, вместе взятых. Впрочем, Шабдурасов к культуре имел весьма косвенное отношение, глубокой эрудицией не отличался. В недавнем прошлом он работал младшим научным сотрудником Института географии АН СССР, теперь же этот бывший кабинетный географ координировал деятельность всей российской культуры и выступал в роли рупора кабинета министров. Как минимум раз в неделю Шабдурасов проводил брифинги и с воодушевлением сообщал журналистам обо всех важных и не очень важных событиях из жизни белодомовцев. На службу он являлся редко, а когда бывал в Белом доме, то приходил лишь к обеду и никогда не задерживался там долго. Ночами Шабдурасов любил бывать в клубах и на всевозможных «культурных тусовках» и проводить время в обществе актрис и известных эстрадных певиц.

Отдел «П» заинтересовался Шабдурасовым, когда тот был только скромным заведующим отделом культуры, в связи с поступившей информацией о том, что руководитель департамента тратит в заграничных командировках огромные суммы денег и пользуется кредитной картой «Golden Visa», которая стоила пять тысяч долларов. Он буквально сорил деньгами, хотя высокой зарплатой похвастать не мог. Привозить из поездок сувениры на десятки тысяч долларов стало для Шабдурасова нормой…

– Ну что тебе про Игоря сказать… – Сонин поднялся из-за стола и, шагнув к Смелякову, внушительно сказал: – Рабочий человек. Нормальный человек. Виктор Степанович его уважает. Шабдурасов очень хорошо проявил себя в «Нашем доме».[14] И сейчас, как начальник Департамента культуры при правительстве, он тоже молодец… Справляется. Верно служит. Никаких претензий к нему быть не должно. Не должно быть!

– Этот-то хоть ваш? – с нажимом на последнее слово спросил Виктор.

– Наш. Без вопросов – наш…

Смеляков кивнул.

Он понял, что Шабдурасова, ставленника премьер-министра, вряд ли удастся сковырнуть. А вот за Зверько-ва никто, скорее всего, вступаться не станет. Впрочем, он распорядился подготовить справки на обоих чиновников и отвёз их Коржакову.

Через несколько дней после этого начальник СБП направил справки Черномырдину. Председатель правительства вызвал к себе Зверькова и долго, в ему одному свойственной манере произносить много несвязных слов, говорил о сложной обстановке, государственных интересах, необходимости соблюдать порядок и дисциплину, упомянул о чести мундира, под конец сказал:

– Нельзя, Андрей, вот так, чтобы просто так… Могут ведь подумать, шо с моей лёгкой руки всё это. А она у меня не лёгкая. И если что, я даже могу прихлопнуть. Нельзя же так – несколько паспортов и ещё бизнес за границей. Надо же всё-таки отвечать. А то ведь по всей стране языками молоть начнут, шо у нас тут междусобойчик и шо все тут повязаны. А правительство – это не тот орган, где работают языком. Это надо понимать. И ты лучше по собственному желанию уйди, не то…

Премьер-министр не договорил. Но его «не то» показалось Зверькову вполне веским аргументом, и в тот же день руководитель Экономического департамента распрощался со своим креслом.

Шабдурасов остался работать на прежнем месте. Он по-прежнему улыбался, показывая крупные белые зубы, рыскал по сторонам чёрными глазищами, поглаживал тонкими пальцами щёточку своих ухоженных усиков. Он был одним из многих, кто хранил огромные суммы на счетах в иностранных банках и кто чувствовал себя вполне уверенно, даже когда над головой сгущались тучи уголовного расследования.

* * *

В здании аэропорта Шереметьево-2 стоял привычный гул: со взлётной полосы доносился рёв двигателей, в залах сновало множество людей, стучали каблуки, шаркали подошвы, мягко поскрипывали колёсики нагруженных тележек, мелодично звучали сигналы перед объявлением какой-либо информации о рейсах, в барах раздавалось шипение кофеварных аппаратов, слышался лёгкий перезвон посуды. Воздух был насыщен голосами и пропитан приятным возбуждением.

Геннадий Воронин и Вадим Игнатьев в сопровождении заместителя начальника отдела военной прокуратуры Иванова и ещё трёх сотрудников СБП приехали на место предстоящей встречи заранее. Пройдя в зону таможенного контроля, они расположились в креслах и стали ждать.

– О! – Воронин поднял указательный палец, услышав объявление о совершившем посадку самолёте из Лондона. – Кажется, наш рейс.

– Наш, – согласился Игнатьев и машинально взглянул на часы. – Без опозданий.

Они стояли в нескольких шагах от двери, из которой выходили прилетевшие этим рейсом пассажиры, и сразу увидели двух мужчин с «дипломатами» в руках. Оба заметно нервничали.

– Кажется, это наши клиенты, – сказал Воронин своим спутникам.

Иванов и Игнатьев сделали несколько шагов по направлению к двум пассажирам. Те оцепенели. На их напряжённых лицах застыл вопрос: всё ли в порядке?

– Наверное, мы должны представиться? – начал Иванов. – Хотя это, конечно, лишнее… – Он протянул им своё удостоверение. – Замначальника отдела военной прокуратуры Иванов.

Первый из приехавших взял в руки удостоверение Иванова и принялся изучать его, волнуясь и громко сглатывая слюну.

– Хорошо, – проговорил он наконец. – Ещё должен быть Игнатьев. Нам были названы эти две фамилии.

– Это я, – сказал Вадим. – Вот моё удостоверение. Служба безопасности президента.

Посмотрев удостоверения, мужчины поставили на пол чемоданчики.

– Поди тяжёлые? – поинтересовался Воронин.

– Килограммов по двадцать каждый.

Дождавшись, когда все пассажиры рейса скрылись, Иванов отщёлкнул замки «дипломатов». Чемоданы были плотно набиты ювелирными изделиями. На многих кольцах, диадемах и серьгах виднелись бирочки, так и не отклеенные при покупке.

– Никто даже не собирался носить это, – проговорил Иванов, глянув на Воронина. – Просто вбухали деньги в золото. А ведь тут много по-настоящему красивых вещей. Посмотрите-ка…

Сотрудники СБП неотрывно наблюдали за посланцами Моржа и держали в поле зрения всё пространство зала.

– Всё? – спросил один из курьеров. – Мы можем идти?

Вадим выразительно посмотрел на Иванова.

– Ну, если у вас нет желания побродить по Москве, – ухмыльнулся Иванов, – в музей сходить или ещё чего…

– Нет уж, спасибо. Как-нибудь обойдёмся без экскурсий… Билеты на обратный рейс у нас в кармане.

– Обратный рейс ещё не скоро, – напомнил Игнатьев.

– Это нас не пугает. Мы подождём.

– Скатертью дорога, – сказал Иванов.

Второй курьер взглянул на своего товарища и произнёс:

– Я бы пропустил сейчас стаканчик.

– А я бы хватанул два и даже больше, – отозвался первый.

Они повернулись, чтобы уйти.

– Эй, мужики! – окликнул их Вадим.

Они остановились и настороженно уставились на оперативников.

– Что?

– Если у вас ещё чего заваляется, вы не стесняйтесь, привозите, – засмеялся Игнатьев. – Механизм теперь отработан.

– Ну вы, блин, и шутники!

Оба курьера облегчённо вздохнули и почти одновременно отёрли лбы руками.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. 1–15 АВГУСТА 1995

С тех пор как появилась Служба безопасности президента, многое в планах Машковского пошло наперекосяк. Григорию Модестовичу пришлось отказаться от некоторых очень интересных задумок, хотя он надеялся, что эти идеи всё-таки воплотятся в жизнь, но чуть позже.

Он стоял перед бильярдным столом и равнодушно смотрел, как блестевшие под низкой лампой белые шары медленно раскатывались по зелёному сукну. Геннадий Петлин довольным взглядом окинул стол и, поигрывая кием, сделал несколько шагов. Опираясь на трость, Маш-ковский подошёл к Петлину и сказал:

– Почему вы все такие нетерпеливые? Неужели вот здесь, – он постучал себя кулаком по лбу, – у вас только жадность? Гусинский зарвался, Березовский тоже забыл об осторожности. Такие возможности, а они… Они считают, что если прибрали к рукам кое-какие средства массовой информации, то сумеют всей стране вкручивать мозги. А вот не смогут! Идеология – дело тонкое. Идеология не похожа на крики базарной тётки.

Петлин склонился над столом и примерился, как лучше бить.

– Не понимаю вас, Григорий Модестович.

– Врать надо с умом. Они врут нагло и глупо. Так делали в сталинские времена – тупо давили установленными лозунгами. Идиоты! Сейчас нужно работать изящно. Народ уже не такое быдло, как в прежние времена, хотя всё равно быдло. Гусинский брызжет слюной, но ведь он не единственный хозяин СМИ. Он не может контролировать всю информацию. Есть и другие газеты. Вы только представьте, что будет, когда на их страницах появится информация о Шумейко и Филатове… Хотя бы о них! А СБП уже бьёт копытом! Это не шутки, дорогой вы мой!

Петлин выпрямился и упёр кий в пол.

– Что вы хотите от меня, Григорий Модестович?

– Поговорите с Шумейко. Объясните ему, что нам надо собраться и хорошо обсудить сложившуюся ситуацию. Сейчас обстановка в стране очень шаткая. Ельцин может рухнуть в любую минуту. Нужна единая стратегия сильных людей, а у нас сегодня каждый гребёт под себя. Лишних людей надо отсечь, как больной орган. Неуёмных надо осадить.

– Боюсь, что это будет пустой разговор, Григорий Модестович. – Петлин поправил очки, повернулся к столу и, почти не примеряясь, ударил кием. С громким щелчком два шара один за другим закатились в лузу. – Вы человек мудрый, но даже если они будут кивать вам в знак согласия, действительного согласия у них хватит максимум до ближайших президентских выборов. Что касается Шумейко, то я увижусь с ним завтра. Я заброшу удочку насчёт того, чтобы собраться большим кругом и поговорить.

Зеркальная дверь отворилась, и в помещение вошла девушка в строгом тёмно-синем костюме. В руках она держала поднос с бокалами.

– Чего-нибудь ещё? – спросила она, сахарно улыбаясь.

Петлин взял оба бокала и проговорил:

– Машенька, солнышко моё, нам бы кофейку.

– Хорошо… Девушка кивнула и вышла.

* * *

В клубе наступила долгожданная тишина, клиенты ушли. Из душа доносился шум льющейся воды. Мимо Ларисы прошла высокая девушка, уже полностью одетая и наскоро причёсанная, и чмокнула её в щёку:

– Всё, Ларчик, я помчалась. С ног валюсь сегодня. Целую…

Лариса небрежно махнула рукой и, затянув пояс халата, пошла в раздевалку.

В коридоре появилась громадная фигура Чеботарёва.

– Лариса! Ты ещё здесь? А ну мигом ко мне.

– Митя, – застонала девушка, – я устала, сил нет.

– Разговор к тебе.

– Может, завтра? – Лариса понуро склонила голову набок.

Чеботарёв подошёл к ней и, притянув за талию, дыхнул перегаром в лицо:

– Там у меня нужный человек. Он тебе работёнку подкинет, если ты ему понравишься. Я тебя расхвалил как лучшую нашу тёлку. Кучу денег можешь срубить. Усекла?

– Усекла…

Тяжело переставляя ноги, Лариса прошла в кабинет Кочерги. Там сидел крупный мужчина, которого она ни разу не видела в клубе. На вид она дала бы ему лет тридцать, но точно определить не могла. Он оскалился при виде девушки.

– И впрямь штучка! А ну поди… – поманил он её.

Лариса повиновалась, тем более что Чеботарёв звонко шлёпнул её ладонью по заду.

– Меня Артём зовут, – представился мужчина и крепко взял её за руку. От него пахло хорошим одеколоном.

Распахнув её халатик, Артём деловито осмотрел женские ноги, потрогал живот, сунул пальцы ей между ног.

– Хорошенькая, – заключил он и поглядел на Чеботарёва. – Кочерга, она мне подойдёт. Соблазнительная конфетка… – Он перевёл взгляд на Ларису. – Сегодня вечером сведу тебя с клиентом. Будешь работать всю ночь. Кочерга, ты на эту ночь её отдай мне, ладно?

– Буги, мы вроде на дневное время договаривались. Лариска у меня спросом тут пользуется…

– Вот тебе деньги, Кочерга, и не ворчи! – Артём достал из кармана пачку долларов и швырнул её на стол. Он встал и повернул вверх голову девушки, поддёрнув за подбородок. – А ты, куколка, сейчас иди, отдохни хорошенько. А как отоспишься, подгребай вот в этот салон. – Артём протянул ей визитную карточку. – Спросишь директора. Скажешь, что тебя послал Артём Бугаев. Это я… Пусть тебя оденут как надо, нижнее бельё пусть подберут какое следует. Ну и причёску, маникюр, всё такое прочее… Если понравишься клиенту, то будешь работать всю неделю. Поняла? Денег там не пожалеют. В шесть вечера я буду ждать тебя у входа в «Метрополь». Там будем ужинать, а уж дальше – куда клиент тебя повезёт…

Лариса послушно кивнула. С таким потребительским отношением к себе она сталкивалась не впервые.

* * *

Ещё в начале года в отдел «П» из оперативных источников поступила очень тревожная информация о Владимире Шумейко, председателе Совета Федерации. Информация требовала немедленной проверки, и одной из первых фигур, с которой сотрудники СБП пошли на контакт в связи с возникшим вопросом, был Михаил Шевчук, директор фирмы «Авеста», на счёт которой, как показала проверка, были перечислены два года назад несколько десятков миллионов долларов из государственной казны. В недавнем прошлом с Шевчуком поддерживал тесные отношения Владимир Романюшин, бывший помощник Владимира Шумейко. Романюшин был носителем огромного объёма информации, поэтому Служба безопасности президента предприняла шаги для его разыскания. Сам же Романюшин сбежал из России в Канаду в 1993 году, когда против него было возбуждено уголовное дело. Но, поскольку между Россией и Канадой не было договорённости о выдаче преступников, российская сторона не смогла потребовать экстрадиции Романюшина.

Встретиться с Шевчуком Смеляков поручил Воронину.

– Прощупай его хорошенько, – сказал Виктор. – Уверен, что он добровольно не откроет нам ничего, разве что против конкурентов своих подбросит что-нибудь. Но ты втолкуй ему, что мы вполне можем взять его за горло, если он будет упираться. У нас есть возможности…

Геннадий застал Шевчука в тот самый момент, когда бизнесмен выходил в сопровождении телохранителя из своего дома. Завидев приближающегося Воронина, телохранитель остановил его предупредительным жестом.

– Всё в порядке, – поспешил успокоить охранника Воронин. – Михаил Леонидович, здравствуйте. Хорошо, что я застал вас.

– С кем имею честь? – Шевчук приосанился.

– Не уделите мне несколько минут? – Геннадий протянул своё удостоверение. – Я из Службы безопасности президента. Мне нужно поговорить с вами.

Шевчук внимательно прочитал документ и надул губы.

– Вообще-то я спешу, но если у вас что-то срочное…

– У меня короткий, но очень важный разговор. Уверяю, я отниму совсем немного времени.

– Что ж. Прошу вас.

Шевчук толкнул металлическую калитку и вернулся на мощёную дорожку. Воронин последовал за ним на территорию дома, огороженную высоким кирпичным забором. Внутри буйно пестрели цветы.

– Красиво у вас, – с уважением сказал Геннадий.

– Жизнь должна быть красивой, – ответил Шевчук. Телохранитель двинулся было следом за ними, но Шевчук остановил его:

– Не надо, Павло, обожди здесь. Всё нормально. Охранник пожал плечами.

– Как скажете, Михаил Леонидович.

Он развернулся и направился к стоявшему перед воротами чёрному автомобилю. Потоптавшись несколько минут возле машины, охранник сунул руку во внутренний карман пиджака и достал трубку мобильного телефона.

– Алло, Фёдор? Это я, – заговорил он, поглядывая через плечо на дом. – Слушай, к моему тут какой-то фрукт припёрся из Службы безопасности президента, ксиву показал… Что? Ты не проспался, что ли? Служба безопасности президента. Улавливаешь?.. Не знаю. Мой хоть и спешил, но всё-таки принял его… Ты на всякий случай доложи своему … Ладно… Бывай…

Он ждал минут пятнадцать.

Первым на пороге дома появился Воронин. Не произнеся ни слова, он вышел из калитки и направился к своему автомобилю, припаркованному поодаль. Минуту спустя дверь снова отворилась, показался Шевчук. Он сделал шаг, другой, задержался на лестнице, размышляя, и вернулся в дом. Подойдя к телефону, Михаил Леонидович набрал номер и стал ждать.

– Алло? – послышался в трубке голос Романюшина.

– Володя, здравствуй!

– Михаил Леонидович? Чёрт возьми, неужели кто-то вспомнил обо мне? Давно от вас ни слова… Да и вообще все вы свиньи! Бросили меня! Вышвырнули, как тряпку использованную.

– Перестань ныть, Володя.

– А я не ною! Я кричу! Я матерюсь! Заграница, знаете ли, приятна, когда по собственному желанию за кордон едешь. А когда удираешь во все лопатки от прокуратуры, тут совсем иначе себя чувствуешь.

– Володя, замолчи! Я по делу звоню. Плохие новости.

– Что ещё?

– Служба безопасности начинает вопросы задавать по твою душу. Похоже, интерес глубокий. Так что ты особенно голову-то не поднимай.

– К вам приходили? И вы сдали меня? Опять сдали? Как тогда? Говнюки! Только своими задницами и дорожите! Вы, блин, все готовы подставлять меня всякий раз, когда к вам приходят менты! Вы просто сволочи! Я для вас – разменная монета! Вы меня уже не первый раз предаёте!

– Я никому ничего не сказал, Володя. Но я вижу, что под меня копают, – внушительным тоном проговорил Шевчук. – Тут, похоже, широкая кампания началась, так что имей это в виду. Я счёл нужным предупредить тебя…

* * *

Докладывая Смелякову о результатах встречи с Шевчуком, Воронин сказал:

– Он почти сразу раскололся. Поначалу возмущался, но скис довольно быстро. Геройством не страдает. Что касается его собственной фирмы, тут Шевчук отпирается вовсю, мол, деньги честные и тому подобное. Словом, знакомая песня… А вот Романюшина сдал мгновенно. Готов слить кое-какую информацию, но думаю, что он поторгуется. По крайней мере, насчёт десяти миллионов долларов он сказал однозначно – вернёт. Мол, деньги Шумейко распорядился перевести для поддержки какой-то программы, но теперь надобность в этой сумме отпала, поэтому он, Шевчук, переведёт их в казну в ближайшие дни. Кстати, по его словам, Романюшин уже больше месяца, как перебрался в Израиль.

– Выясните точно, где он, – сказал Смеляков. – И готовьте группу. Надо навестить этого путешественника. Без его показаний мы никак не прищучим господина Шумейко… Я со следующей недели в отпуске, так что все вопросы решайте с Иваном Николаевичем.

* * *

Артём Бугаев провёл рукой по прилизанным волосам и расстегнул верхнюю пуговицу рубахи. На его могучей шее блестела толстая золотая цепь. Сидевший напротив него Машковский задумчиво смотрел куда-то в пространство перед собой.

– Стало быть, коржаковцы копают под Шевчука? – спросил он. – Любопытно, за какую ниточку они зацепились?

– Григорий Модестович, какая бы ниточка там ни была, с помощью Шевчука можно размотать любой клубок. Он же со всеми связан. Тут эспэбэшники могут богатый урожай собрать. Странно, что Шевчук до сих пор не слинял за кордон. Боюсь, что он уже не сможет уехать из страны.

– Полагаешь, чекисты прихватят его за узду? Что ж… Значит, надо решить этот вопрос как-то кардинально… И побыстрее.

– Ладно, я придумаю что-нибудь, – сказал Бугаев.

– Но только очень тихо, без шума. Чтобы никаких подозрений. А то некоторые из наших знакомых любят быстро и шумно… Как вон тогда с Листьевым устроили хрен знает что – всю страну на уши поставили… Если бы не связи, то сейчас бы уже парились за решёткой.

– Я вас понял.

– Артём, ты в Вену когда собираешься?

– Недели через две, а что?

– Хотел просить тебя встретиться с Моржом. Уточнить кое-что надо. Ну да разберёмся. Может, сам слетаю к нему.

Артём поднялся и хрустнул костяшками пальцев. Попрощавшись с Машковским, он сел в машину и позвонил Ларисе.

– Это я. Как ты там?

– Артём? Привет!

Лариса нравилась ему. Он даже стал понемногу жалеть, что свёл её с Шевчуком. Михаил Леонидович настолько серьёзно увлёкся ею, что Лариса почти перестала появляться в клубе Чеботарёва, проводя чуть ли не каждый вечер с Шевчуком. Бугаев с удивлением заметил, что в нём проснулось некое подобие ревности. Он мог купить любую путану, но мыслями постоянно возвращался к Ларисе. Она возбуждала его, как никто другой. Он постоянно хотел её.

– Ты свободна вечером? – спросил он.

– Да.

– Тогда приезжай ко мне.

– К тебе домой?

– В офисе у меня кровати нет. Ха-ха-ха!

Она проворковала в ответ что-то утвердительное, и Артём отключил телефон.

Бугаев перезвонил на работу, справился, нет ли каких проблем, и решил заехать в магазин, чтобы купить чего-нибудь на вечер. Почему-то ему хотелось баловать Ларису. При встречах он обязательно поил её дорогим вином, хотя она ничего не понимала в этом, и угощал какими-нибудь изысканными сладостями.

«Такую кошечку не грех порадовать. Очень хороша она, когда улыбается».

Когда она приехала, он уже разобрал постель и сразу повёл Ларису в душ. Прямо там, под сильными струями горячей воды, он овладел ею, прижав к голубому кафелю стены. Затем они мокрые пришли в спальню и плюхнулись на кровать.

Бугаев был крупный, но вовсе не жирный. В молодости он занимался борьбой, и его тело до сих пор не потеряло своей подвижности, хотя мышцы давно не радовали глаз прежней рельефностью. Рядом с ним Лариса казалась маленькой девочкой. Артёма восхищала её миниатюрность и редкая пропорциональность. Он любил играть с её грудями, обожал целовать напряжённые соски, не уставал раздразнивать пальцами её лоно. С другими женщинами Артём только спаривался, с Ларисой он наслаждался.

– Я начинаю подумывать, что зря отдал тебя Леонидычу.

– Я тебе нравлюсь? – Лариса прильнула к нему, положив колено ему на живот.

– Вкусная ты… – Бугаев дотянулся до её рта. – Вкусная штучка. А лучше всего в тебе то, что ты всё делаешь с удовольствием. Другие бабы просто отрабатывают. Трахаются, а на рожах у них, знаешь ли, будто маска. Губы раздвинут, глаза закатят – по их мнению, это выражает страсть. Дуры…

– Значит, я тебе нравлюсь… – Она скользнула рукой вниз по его телу. – А у тебя уже снова стоит.

– С тобой иначе нельзя… Знаешь, а ну его, этого Шевчука, в жопу…

– Э-э, нетушки… Он такие деньги мне отваливает. Как можно отказаться?

– Деньги надо зарабатывать не писькой. Или, может, у тебя мечта до конца дней путанить?

– Ты можешь предложить что-то другое? Сам же платишь мне за это.

– За преданность и послушание платят гораздо больше. Хочешь кой-чего по секрету?

– А у тебя есть секреты? – Её глаза хитро сощурились.

– Эх ты, дура-девка, – засмеялся он и стиснул её ягодицу. – Вокруг меня сплошные секреты. Я кручусь среди таких людей, каждый шаг которых оставляет только вопросы.

И за каждым – деньги, на которые можно купить всё.

– И при чём тут преданность?

– А ты смышлёная. Умеешь нужное слово схватить… Ладно. Твой Шевчук кое-кому дорогу перешёл и потому скоро умрёт.

– Умрёт?.. – Лариса внимательно посмотрела в глаза Артёму. – Не сам умрёт?

– Я же говорю, что ты смышлёная.

– Ну и…

– У тебя есть шанс помочь ему.

Девушка порывисто отодвинулась от Бугаева и села на колени.

– Я?.. Нет… – Она испуганно затрясла головой.

– Чего ты боишься? – Артём вытянул руку и втиснул пальцы Ларисе между ног. – Иди ко мне… Ты не понимаешь. Твой Шевчук всё равно умрёт. А у тебя есть шанс зарекомендовать себя и войти в круг…

– В какой круг? – не поняла она.

– В круг избранных, в круг своих. – Он шевельнул пальцами, стараясь проникнуть в женское тело. – Мир делится на своих и чужих. Чужих можно давить, а своим всегда помогают… Но себя нужно зарекомендовать, доказать преданность… Понимаешь? Тогда у тебя всегда будут деньги и всё остальное.

– Деньги… – Лариса произнесла это слово так, словно пробовала его на вкус, как конфету. – Деньги я люблю, очень люблю… Но убить я не смогу…

– Всё-таки ты дура. Кто сказал, что тебе придётся убивать?

– Ты.

– Вот женщины! – Бугаев рассмеялся и дёрнул девушку к себе. Она вытянулась на спине и развела ноги. – Ничего подобного я не говорил.

– Но ты же… Про смерть сказал… И что Шевчук скоро умрёт…

– Глупости. Это лишь проверка на верность твою, что ли, на готовность твою служить мне…

– Нет, – Лариса опять покачала головой, – я не могу убить никого.

– Убивать и не надо, глупая. Я ещё ничего не сказал, а ты уже паникуешь. Пойми, что если ты захочешь стать нашей, то есть стать серьёзным человеком, то тебе придётся завязать со своей путанской житухой. Если хочешь, помогу тебе. Но и ты должна помочь мне.

– Как?

– У Шевчука сердце шалит. Ты дашь ему препарат, который спровоцирует сердечный приступ.

– И он умрёт прямо в постели? Прямо возле меня?

Бугаев навалился на неё и впился губами Ларисе в грудь.

– Не трясись, девка. Всё будет не так. Ты вообще ничего не увидишь…

* * *

После долгих колебаний Лена Жукова решила встретиться со Смеляковым. Она не знала, с чего начать, и, собственно, не знала, о чём просить. Признаться, что она в действительности готовила девушек не столько для работы фотомоделями, а, скорее, выпускала из-под своего крыла «мотыльков по вызову», она не могла. Но уж слишком сильно её пугала перспектива остаться под сапогом Тимура Тамаева, в котором Лена видела только безжалостного бандита, а никак не делового партнёра.

Смеляков принял её в своём рабочем кабинете.

– Вот как тут у тебя… – неопределённо сказала Лена.

– Как «так»? По-моему, вполне обыкновенно.

– В общем-то… Конечно… Это я просто не знаю, как начать разговор…

– Таня, – Смеляков надавил на кнопку селектора, – сделай два чая, пожалуйста.

Он посмотрел на Лену.

– Странно, что ты чувствуешь себя растерянной, – проговорил он. – Сколько тебя помню, ты всегда была уверена в своих силах.

– Тут дело не в моих силах, Витя… Страна стала другой…

– Это мне известно.

– Понимаешь, бандиты продохнуть не дают… А что я могу противопоставить им? Приходят крепкие мужики и берут дань. Палец о палец не ударят, чтобы в работе помочь, но требуют кусок пожирнее…

Виктор остановил её жестом.

– Ты хочешь сказать, что на тебя «наехали»? – уточнил он.

– Если бы просто «наехали», а то ведь чеченцы…

– А чем чеченцы хуже русских? – Смеляков усмехнулся. – Бандит, он и есть бандит…

– Видишь ли, – Лена вздохнула, – они мне сказали, что их мужчинам нужен отдых и нужны хорошие женщины, чтобы набраться сил… Отдых от чего? Наверное, речь идёт о боевиках.

– Любопытная деталь… Дверь открылась, и вошла секретарша с подносом.

– Таня, позови ко мне Трошина, – сказал Смеляков. Когда пришёл Сергей, Виктор представил ему Лену и попросил её рассказать всё по порядку. Выслушав внимательно, Смеляков произнёс:

– Не в наших полномочиях заниматься такими бандитами, Леночка, но мы подумаем над всем, что ты сообщила нам. Может, прищучим твоего Тимура на чём-нибудь…

– Спасибо. – Она встала и деловито пожала руку обоим мужчинам.

– Неужели нам ещё и этим дерьмом заниматься? – спросил Смеляков, обращаясь к Трошину, когда Лена ушла. – Чисто по-человечески мне, конечно, хочется помочь ей, но ведь наша контора не вездесуща!

– Виктор Андреевич, – заговорил Трошин, – а ведь я сталкивался уже с этим Тамаевым.

– Да ну?

– Помните, я рассказывал о встрече в ресторане, на которой мне взятку предлагали, чтобы я посодействовал насчёт квоты на нефть. А ко мне потом ещё «наружка» прилипла…

– Разумеется. Вы с Игнатьевым хорошо тряхнули их. Как же не помнить!

– Так ведь это был Тимур Тамаев. Он и предлагал мне деньги.

– Так, так, так… Забавная картина вырисовывается. Стало быть, Тамаев заглядывает в Белый дом?

– Наш пациент, – усмехнулся Трошин. – Вполне можем приступать к медицинским процедурам.

Смеляков покачал головой.

– До чего же тесен мир… Куда ни повернись, непременно наткнёшься на кого-нибудь, с кем знаком если не лично, то уж через своего знакомого наверняка. Что ж, прощупаем его для начала через Кочергу…

* * *

Шевчук лежал на спине и жадно смотрел на Ларису. Она сидела верхом на его бёдрах и улыбалась той сладкой улыбкой, которую он не видел больше ни у кого. Её изящная фигура с небольшими, но очень красивыми грудками, чуть склонилась. Лариса медленно двигалась, словно пробуя, можно ли отлепиться от грузного мужского тела, но лишь едва приподнималась – и вновь опускалась, дразня Шевчука и держа его в постоянном возбуждении.

– До чего же ты хороша! – Михаил Леонидович схватил её руки и принялся пылко, как влюблённый мальчишка, целовать их. – Никогда не отпущу тебя.

– Миша, – она легла на него и нежно потёрлась щекой о его губы, – сегодня я на ночь не останусь, сегодня мне надо быть дома. Я обещала маме.

– Маме… Да ты ещё совсем… Ребёнок совсем… Маме обещала… Знала б она, как ты с мужиками управляешься…

– У неё сегодня день рождения, – объяснила Лариса. – Я обещала обязательно быть… Но вернусь, если хочешь, завтра днём, к обеду. Будем тут с тобой без перерыва, пока сон не свалит…

– Ладно, милая, ладно, только сейчас всё-таки закончим.

– Конечно закончим. Как ты хочешь? Может, рукой сделать?

– Мне всё равно, кошечка моя… Никогда не встречал таких. Мне с тобой всегда мало. И я всегда готов продолжать…

Через несколько минут Лариса, выполнив свои обязанности, выбралась из кровати и неторопливо, профессионально виляя бёдрами, направилась в душ. Убедившись, что Шевчук продолжал нежиться в постели, она быстро достала из своей сумочки крохотный пузырёк, в крышку которого была вдета пипетка, капнула прозрачную жидкость дважды на зубную щётку и поспешила спрятать пузырёк. После этого она встала под горячую струю воды и тщательно вымылась.

Когда она вернулась в спальню, уже полностью одетая и причёсанная, Михаил Леонидович всё ещё лежал. В зубах он держал сигарету и внимательно следил за поднимавшимся к потолку дымом. Лариса огладила руками юбку, подошла к нему и протянула руку.

– А где твоя благодарность за хорошую работу? – Девушка театрально надула губки, изображая обиду.

– Возьми кошелёк, он в пиджаке. Она достала несколько купюр и показала Шевчуку.

– Как всегда? Ты такой же щедрый?

– Приходи поскорее, кошечка, и ты увидишь, что моя щедрость станет безграничной.

– Звучит многообещающе.

Она остановилась возле Михаила Леонидовича, и он обхватил рукой её ногу.

– Не надо, Миша, – сказала она, словно капризничая. – Уже всё… Я оделась. На сегодня всё! Потерпи до завтра…

– Ты играешь мною, как пацаном, – с досадой проговорил Шевчук, но отпустил её ногу.

– Миша… Можно я скажу тебе… Только ты не обижайся.

– Чего?

– Нам вроде стесняться нечего, верно? – Она смущённо потупила глаза.

– Нечего. Уж все дырки друг у друга обследовали. Говори.

– У тебя сегодня изо рта пахнет, – пожаловалась она, приложив пальчик к его губам.

– Желудок, должно быть, – скривился мужчина. – Скажи спасибо, что я ещё пердеть не начал при тебе… Эх, возраст… Надо заняться здоровьем…

– Ты извини…

– Чего уж там, ладно. Хотя вообще-то могла бы и не заметить…

Лариса наклонилась, продолжительно поцеловала его руку и неторопливо, демонстрируя свою грацию, вышла из комнаты, цокая каблуками. Щёлкнул дверной замок.

Михаил Леонидович поднёс руку к носу и обнюхал её.

– Как преданная собака…

Он повернул руку ладонью к себе, усиленно подышал на неё, затем понюхал, пытаясь уловить посторонний запах.

– Пахнет изо рта… А хрен тут после коньяка разберёшь чего.

Он свесил ноги с кровати, тяжело поднялся и, набросив на себя ярко-красный шёлковый халат, направился к двери.

– Павло! Телохранитель появился почти немедленно.

– Телефона не было?

– Нет, Михаил Леонидович.

– Слушай, а ну-ка нюхни… – Шевчук жарко дыхнул охраннику в лицо. – Сильно у меня изо рта несёт?

– Ну, есть немного, – пожал широкими плечами Павел. – А чего удивляться? Коньяк вы глушили, сигары сосали…

– Я не только сигары сосал. У этой бабы всё подряд сосать хочется. Тем не менее её свежестью от меня не разит… Ах, почему я не молодой? Почему не такой крепкий, как ты?

– Зато при деньгах.

– Деньги, деньги…

Он сжал кулаки и отчаянно потряс ими, словно хотел показать кому-то, что он всё ещё силён и на многое способен. Повернувшись спиной к телохранителю, он побрёл в ванную, шлёпая босыми ногами.

Стоя перед зеркалом, он долго рассматривал себя, вздёргивая губу, изучая зубы и покрытый желтоватым налётом язык.

– Деньги… Член от них крепче не стоит и любовь они не покупают…

Он взял щётку, выдавил на неё немного пасты и начал чистить зубы. Сплёвывая обильную пену, он опять посмотрел на своё отражение и сказал:

– А вот если я у себя её оставлю? Как ты думаешь? Вот возьму и завтра сделаю этой девчонке предложение. Сделаю женой. Будет она целовать мне руку ещё преданнее?

Отражение ответило ему знакомым тусклым взглядом.

* * *

Утром Трошин выехал на работу раньше обычного, чтобы успеть завезти Женю в институт.

– Смотри-ка, милиция на углу. Что-то случилось, – сказала Женя. – Видишь, женщина какая-то лежит на дороге.

Трошин чуть притормозил. Неподвижное тело лежало, неправдоподобно сильно вывернув ноги в одну сторону, а голову – в другую.

– Это же та девчонка, за которой наш сосед ухаживал! – воскликнул Трошин, узнав Ларису.

– Который сосед? Никита, что ли? Тот, что из Чечни вернулся?

– Да… Ёлки-палки! Её же застрелили! – сквозь ноги милиционеров Сергей разглядел пулевое отверстие над глазом Ларисы.

– Господи, за что ж её?

– Путана…

– Проезжайте! – раздражённо закричал милиционер, заметив, что их машина почти остановилась. – Проезжайте! Не цирк здесь!

– Странно… Зачем кому-то понадобилось стрелять в неё?

А через несколько часов, просматривая материалы наружного наблюдения, Сергей увидел на телеэкране Шевчука в сопровождении Ларисы.

– Стоп, ребята! Эту барышню я знаю. Она проститутка.

– Ясное дело, что проститутка, – не стал спорить Воронин.

– Сегодня утром я видел её мёртвой. Пуля в голове.

– Где видел?

– Она жила в соседнем доме…

Трошин хотел добавить что-то ещё, но на столе зазвонил телефон. Воронин поднял трубку.

– Что ж, спасибо за информацию… – сказал он, выслушав кого-то. – Всё, господа, работа с Шевчуком закончена. Умер сегодня ночью Шевчук.

– Умер?

– Врачи говорят – сердце. Вскрытие покажет. Охрана говорит, что никого посторонних не было, только какая-то путана приходила. Шевчук был в полном порядке, а ночью случился приступ. – Воронин хрустнул пальцами. – Нутром чую, не своей смертью он умер.

– Гена, путана-то вот она. – Трошин указал на телевизор. – Она была у Шевчука. И заметь, что девчонку убрали сразу после того, как она ушла от него. Между прочим, убили выстрелом в голову. Так проституток не отстреливают. А что, если она подсунула Шевчуку какой-нибудь яд? Да, я почти уверен, что это она как-то отравила его… Конечно, не по собственному желанию. И её убрали, чтобы не сболтнула.

– Вполне возможно, – согласился Воронин. – Значит, Шевчук мог рассказать нам что-то очень важное. Кто-то был против… Впрочем, убийство – это пока лишь наши домыслы. Следствие покажет… Так или иначе, мы вышли через Шевчука хотя бы на Романюшина…

* * *

Владимир Романюшин, худенький молодой человек, одетый в шорты и просторную майку, сутулый, растрёпанный, с затравленным взглядом бесцветных глаз, не ждал гостей. Вот уже несколько месяцев он обитал в скромном домике в предместье Тель-Авива, где жил очень уединённо и чувствовал себя совершенно брошенным. Когда он услышал деликатный стук в дверь, то никак не ожидал, что перед ним предстанут два сотрудника СБП – Трошин и Воронин.

– Простите, – он чуть не поперхнулся, когда они представились, – откуда вы? Мне кажется, я не расслышал.

– Ты всё верно расслышал, Володя, – со скупой улыбкой ответил Воронин. – Мы из Службы безопасности президента России.

Романюшин держал в руке стакан с джином, и в наступившей тишине стало отчётливо слышно, как кубики льда застучали о стекло. Хозяин квартиры медленно попятился, отступая по коридору.

– Что ж ты так перепугался-то, смешной ты человек? – Трошин шагнул вперёд.

– Да не переживай, – успокоил Воронин. – Поверь, мы не сделаем тебе ничего плохого.

Владимир Романюшин безвольно опустился на стоявший в коридоре табурет с мягкой розовой подушкой.

– Так-таки ничего, – промямлил он. – Знаю я, как это делается. Видел в кино: наручниками щёлк – и крышка!

– Это из другой оперы, – заверил Воронин. – Не возражаешь, если я закурю? Устали мы с дороги… Ты, должно быть, полагаешь, что мы в связи с возбуждённым на тебя уголовным делом?

– Что же вас ещё могло привести в такую даль? – Ро-манюшин поднёс к губам стакан, но пить не стал.

– Может, пригласишь нас внутрь? Угостишь чем-нибудь? – сказал Трошин.

– Угостить? – не понял молодой человек, опустил руку со стаканом и ссутулился ещё сильнее.

– Не в дверях же нам разговаривать. Расслабленная обстановка способствует хорошему разговору. За бокалом какой-нибудь пина-колады или стаканчиком виски легче договариваться.

– Вы хотите поговорить? – спросил Романюшин. – Только поговорить?

– Володя, судя по всему, ты не знаешь, что возбуждённое против тебя уголовное дело давно прекращено. – Воронин остановился за спиной Романюшина, разглядывая его взъерошенный затылок.

– Прекращено? – не поверил молодой человек. – Это правда?

– Твои бывшие товарищи, хотя вряд ли их можно назвать таким словом, специально держат тебя в неведении. Им выгодно, чтобы ты – такой серьёзный свидетель – никогда не возвращался на родину. По сути, они тебя просто «кинули».

– Ах вот как? Прекращено? А я ни сном ни духом! – Романюшин поднялся и жадным взглядом впился в лицо Воронина. – Ах вот как они! Да, они меня именно «кинули». Дурак же я был, что поддался на их уговоры. Шумейко, между прочим, больше других подначивал…

Он вдруг осёкся, в глазах появился прежний испуг.

– Не стесняйся, Володя. Говори, говори, – подбодрил его Трошин. – Господин Шумейко нам очень интересен.

Романюшин долгими глотками осушил свой стакан, поболтал им, играя кубиками льда, и быстро прошёл в комнату. Достав из бара бутылку, он наполнил три бокала до половины, плеснул туда чего-то ещё из другой бутылки и решительно сказал:

– Выпьем!

Через минуту он собрался с мыслями и, рухнув в глубокое кресло, начал говорить.

– Видите ли, сообщить-то я вам, допустим, кое-что сообщу, но вы же уедете отсюда… И я снова один. А те акулы мне не простят… Тут ведь столько рассказать придётся, что… – Он многозначительно пошлёпал себя по шее. – Получится, что сначала от прокуратуры я прятался, а теперь буду от этих…

– Зря боишься. Они тебе ничего не сделают.

– А то я не слышал, как на таком уровне решаются скользкие вопросы, – вздохнул молодой человек и потряс свою просторную майку за подол, чтобы проветрить вспотевший живот. – Да нет, вы просто не представляете, что я могу рассказать.

– Представляем, но хотим знать точно. Надеемся на твоё сотрудничество, Володя.

– Смерти вы моей хотите. – Владимир встал и подошёл к зеркалу. Поглядев на своё отражение, он произнёс с сожалением: – Бедный Романюшин, за что тебе такое? Все хотят погубить тебя.

– Зачем же так, Володя? Как раз мы можем помочь тебе, но на взаимовыгодных, так сказать, началах.

– Как помочь? Чем вы можете помочь мне?

– У нас почти неограниченные возможности, – заверил Воронин. – А у тебя вся жизнь впереди.

– Вы серьёзно? – Романюшин налил себе ещё.

– Ты полагаешь, мы приехали сюда шутки ради? Володя, давай начнём с самого начала. Каким образом шестнадцать миллионов долларов, которые правительство Москвы выделило на закупку детского питания за рубежом, осели в посторонней фирме?

Романюшин нахмурился и злобно проворчал:

– Знаете сколько таких миллионов через руки Владимира Филипповича прошло? Сколько их растворилось в… Как вы сказали – посторонних? – да-да, в посторонних фирмах… Многие сорвали на этом солидный куш, а меня, Романюшина, сделали козлом отпущения, хотя я ведь с тех денег не получил ничего. Я был помощником Шумейко и лишь выполнял его указания.

– Ну, Володя, не так уж ты невинен, ангела из себя не строй. Ты же понимал, чем занимался.

– Они всё на меня списали, всё ловко подстроили.

– Зато теперь у тебя есть шанс полностью реабилитироваться, – напомнил Воронин.

Сергей Трошин неторопливо ходил по комнату, изучая довольно-таки скромную обстановку. В этой обители беглеца не было намёка на роскошь.

– Реабилитироваться, – проговорил Романюшин. – Какое сладкое слово. Хотелось бы верить вам, но я боюсь. И вас боюсь, и тех боюсь… Всех боюсь.

– А ты сделай заявление, – подсказал Трошин. – Мол, хочу повиниться, рассказать всё, что знаю по такому-то и такому-то делу.

– Это получится большо-о-е заявление! – сокрушённо покачал головой молодой человек.

– Чем подробнее, тем лучше, – напомнил Трошин. – Давай говорить прямо: нам нужна твоя помощь, очень нужна. Ты, Володя, поскольку владеешь нужной информацией, можешь сослужить своей стране хорошую службу. Героем ты, конечно, не станешь, но весомый плюс себе заработаешь… Сейчас речь идёт о стране, о престиже России в глазах мирового сообщества. Ты понимаешь? Это по-настоящему важное дело. Разумеется, мы раскрутим всё и без тебя, но это займёт больше времени. И уж ни о какой твоей реабилитации речи не будет.

– Знаете, – встрепенулся молодой человек, – когда прокуратура стала раскручивать дело о пропаже тех шестнадцати миллионов долларов, Шумейко по-настоящему испугался. В моей квартире провели обыск, даже на квартире моей матери. Всё шло к тому, что меня арестуют. Это очень мерзкое чувство – ожидание ареста. Никому не пожелаю… Владимир Филиппович – он понимал, что через меня выйдут в первую голову на него, поскольку я – его помощник. А там и другие всплывут на поверхность. – Он протёр вспотевшие ладони о майку. – Я не герой, я бы никого своим телом не стал закрывать. Шумейко понимал это и обещал чуток затормозить прокуратуру, чтобы дать мне уехать… Всё-таки у него огромная власть была – первый вице-премьер… Ну а я, понятно, не стал тянуть и тут же улетел через Украину в Канаду… О чём я могу рассказать? Да, собственно, обо всём… Он поёжился.

– Что-то зябко!

– Брось, Володя, жарища ужасная.

– Выходит, что от нервов колотун начался. Пожалуй, я глотну ещё. Вы не возражаете? – Он потянулся к стакану.

– А не много тебе? – Воронин перехватил стакан. – Глаза-то у тебя уже совсем осоловели.

– Ладно… Не буду… Потом подкреплюсь…

Романюшин откинулся в кресле. Глаза шарили по пространству, словно вытаскивая из него образы тех, о ком он собрался говорить. Поначалу язык не очень слушался его, но понемногу Владимир разговорился. Время от времени на него нападала какая-то хандра, он начинал всхлипывать, видимо, под влиянием большого количества спиртного.

– Что касается Филатова, так я ведь по этому поводу письмо написал… Написал только потому, что очень сердце болит… А ведь знаю, что это очень опасно для меня… Ильюшенко, генеральный прокурор, ну, то есть исполняющий обязанности генерального, каждый день встречался с Филатовым на его даче, и там происходило обсуждение ситуации в стране и кадровой политики. Ильюшенко очень многих держит в своих руках. Я бы даже назвал его «авторитетом» преступного мира, может, не меньше авторитет, чем сам Отарик, которого, слава богу, настигла смерть. Поэтому в общем-то многим непонятно было само назначение Ильюшенко на этот пост… то есть как это могло произойти, с чьей подачи…

Обилие информации душило Романюшина. Он страстно жаждал выговориться, но сбивался, перескакивал с темы на тему, торопился, забегал вперёд.

– Вот возьмите хотя бы Дмитрия Якубовского. Это своего рода Распутин нашего времени, только об этом мало кто задумывается. По его настоянию нужные ему люди не раз назначались на государственные посты. Однажды осенью 1992-го Якубовский пришёл ко мне в кабинет, одет в полковничью форму, знаете, важный такой, и требует: «Мне нужно срочно поставить Панкратова начальником ГУВД Москвы. Организуй мне встречу с нужным человеком в правительстве». Мы с ним сразу поехали, и за десять минут этот вопрос был решён. Всюду ведь такие рычаги задействованы! Министр внутренних дел был против Панкратова, но назначение всё равно состоялось. Вот какие дела на Руси происходят… Насколько я знаю, Панкратов был абсолютно ручным человеком Якубовского…

– Как ни странно, – произнёс Воронин, – Панкратов был хорошим профессионалом. Это редкий случай. Обычно, когда в руководящие кресла усаживаются воры, они откровенно не умеют ничего делать и не скрывают этого. А Панкратов умел работать. Тем не менее против Панкратова совсем недавно Генпрокуратура возбудила дело по факту исчезновения денег, которые должны были пойти на техническое оснащение ГУВД Москвы. Договор был подписан с фирмой «Африкан инжиниринг», генеральным директором которой был Баранюк, присвоивший около 180 миллионов долларов, принадлежавших Российскому комитету по драгоценным металлам. Бара-нюк разыскивается Интерполом, но пока безрезультатно.

Романюшин лишь пожал плечами в ответ и продолжил:

– Потом Якубовский велел Панкратову назначить Солдатова на должность начальника Управления по экономическим преступлениям ГУВД Москвы. Панкратов взял под козырёк, и вот Сергей Солдатов до сих пор возглавляет УЭП. А любовь Якубовского Солдатов заработал тем, что регулярно поставлял ему антикварные книги. Эти книги сейчас хранятся у Якубовского в Канаде, в собственном доме, на втором этаже. Их воровали из музеев, библиотек и государственных хранилищ России. Мой личный шофёр регулярно приезжал домой к Сол-датову, забирал связки книг и доставлял их Якубовскому. Бывало, что Солдатов собственноручно провозил антиквариат через границу. Но не только он, иногда и Кондрахин, нынешний первый помощник Шумейко, вывозил антиквариат в Торонто. Однажды, когда Конд-рахин пытался вывезти две сумки старинных манускриптов через VIР-зал Шереметьева, его не пропустила российская таможня. Но я вмешался, у меня же удостоверение помощника первого вице-премьера. Удалось уладить, и эти две сумки книг позже улетели в Цюрих. А через Цюрих их переправили к Якубовскому в Торонто… Романюшин ещё долго в подробностях излагал то, что он знал о Якубовском, затем сотрудники СБП плавно вернули его к личности Шумейко.

– Ну, Владимир Филиппович Шумейко приложил руку ко многому… Именно он подписал распоряжение о назначении Якубовского полномочным представителем правоохранительных органов, специальных и информационных служб в правительстве Российской Федерации. Он же пробивал Якубовскому генеральское звание, хотя для этого не было просто никаких оснований. Понятно, что за бесплатно такие вещи не делаются… Но знаете, иногда ведь не только деньги пробивают дорогу. У них там, наверху, иногда просто чьего-то слова бывает достаточно. Много там всяких непонятных людей бродит.

– Вы про Машковского слышали что-нибудь?

– Григорий Машковский знаком со всеми. – Романюшин облизал набухшие губы и быстро-быстро заморгал, будто что-то попало ему в глаз. – Фигура для меня таинственная. Я не выполнял ни одного его поручения и к нему никогда ни с какими делами не ездил. Но знаю, что он поддерживает тесные связи почти со всей правительственной элитой. Очень жёсткий человек. Не доверяет никому. Если чем занимается, то контролирует лично… Шумейко как-то сказал про него: «Модестович – опасный старик. Не любит никого, похоже, даже себя». И Петлин тоже так думает. Мне кажется, что они даже боятся его, хотя у них в руках находятся все рычаги власти. Да, пожалуй, побаиваются. Он очень странный, этот Григорий Модестович… По-настоящему Машковский ценит только искусство; всё остальное, как люди, так и вещи, – это для него лишь средство для достижения поставленных задач.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. 1–15 СЕНТЯБРЯ 1995

Трошин остался доволен поездкой в Тель-Авив. Из аэропорта он направился домой, чтобы принять душ и привести себя в порядок, а потом намеревался поехать на работу. После солнечного Израиля Москва казалась слишком угрюмой, несмотря на сочную желтизну осенних аллей.

Возле подъезда нагнал возвращавшуюся из магазина соседку по этажу. Анастасия Никитична закивала головой, здороваясь.

– Откуда ж так рано, Серёжа?

– Работа подняла. Как ваши дела, Анастасия Ники тична?

– Ой, плохо, Серёжа, плохо.

– Что случилось? Может, помочь чем-то?

– Никита мой совсем места не находит себе. – Лицо соседки в одно мгновение как-то скривилось и обвисло. – Пить начал! Ой как пьёт-то! Девушка у него погибла недавно… Лариса… Да вы, кажется, видели её у нас.

– Я знаю. Но тут уж ничего не поделаешь.

– Знаете?

– Да, видел её в тот день на улице. Уже мёртвую.

– Ой, Серёжа, не знаю, что и делать. – Анастасия Никитична громко застонала, как это умеют делать некоторые женщины, пробуждая своим голосом в окружающих животный ужас. – Может, зайдёте, поговорите с ним?

– Да что я могу сказать ему?

– Вы мужчина, – всхлипнула она, оборвав завывание. – Меня он просто гонит.

Трошину совсем не хотелось в ту минуту заниматься душеспасительными беседами, но он почему-то согласился.

– Спасибо, Серёжа, спасибо вам, – бормотала сосед ка, пропуская его в квартиру.

В кухне, где сидел голый по пояс Никита, плавал густой дым. На столе стояла бутылка водки, лежали обрезки колбасы и оторванные от буханки куски хлеба.

– Здорово, братишка. – Трошин сел напротив. – А ты не рано начинаешь? Ещё и полудня нет.

– Чего надо? – Никита смотрел исподлобья, в глазах плавало плохо скрываемое раздражение. – У меня поминки. Невесту мою убили…

– Невесту? – удивился Трошин. – Это ты её невестой считал? Или она тоже так думала?

Никита молча раздавил окурок в пепельнице и провёл рукой по своей коротко остриженной голове.

– Знаю, щас станете говорить, что Лариса сама нарвалась на это, мол, путана, мол, ничего другого и не заслужила… А пусть путана! Мы друг друга стоили! Отбросы!

– По-моему, я ничего такого не говорил.

– Зато вы так думаете. Разве я не понимаю? Да, она была проституткой! А я разве не проститутка? Я ещё хуже, я – червь бесхребетный. Попёрся туда, куда меня наши сраные правители погнали… кровью харкать под пулями! Ядрёна вошь, теперь локти кусаю. Нужна мне, что ли, эта Чечня? Чего ради я должен был подыхать там? – Никита повёл воспалёнными глазами. – Не ради же денег. И не ради идеи. Вот и получается, что я хуже проститутки – себя отдал, а получил шиш.

Он поднёс ко рту стакан, глотнул, но поперхнулся водкой и раскашлялся, низко склонившись к столу. Его плечи ходили ходуном.

– Ты бы не глушил так, – сказал Трошин. – У тебя вся жизнь впереди. И жена будет, и дети, и счастье. Сейчас трудное время; собственно, оно никогда не бывает лёгким. Тебе досталось круто, но всё-таки повезло, что не по полной программе. И если ты мужчина, то должен взять себя в руки. Твоя жизнь только начинается.

– Да что вы понимаете в моей жизни? – Никита приподнялся, но тут же сел обратно. – Вы же гэбэшник! Вы же мыслите не как все. Вы на людей плюёте, всех готовы в шпионы записать. А то я не слышу, что по телевизору говорят… Вам бы только вынюхивать да вынюхивать… Вон сколько в сталинские годы людей сгноили…

Трошин встал. Соседка со страхом следила за ним из двери, шепча себе под нос: «Господи, ох Боже ты мой…»

– Если ты не полный дурак, – спокойно сказал Трошин, – и если не сопьёшься, то когда-нибудь поймёшь, что ты сильно не прав в том, что ты сейчас сказал.

Он вышел из кухни, но тут же вернулся и проговорил очень жёстко:

– А что касается пьянства, то зачем же убивать себя таким медленным и трусливым способом? Водка не избавит тебя от трудностей, солдат. Мать пожалей! Неужто ей теперь до конца дней смотреть на твою безвольную пьяную рожу? Не хочешь жить – прыгни из окна, всё кончится сразу. Извините, Анастасия Никитична, – взглянул он на соседку, – но вы просили, чтоб я с ним по-мужски…

Соседка испуганно прижала руки к груди.

Трошин ушёл, а Никита долго смотрел перед собой. Минуло минут пять, а он всё не двигался, затем достал сигарету, чиркнул спичкой, сощурившись так, будто вспыхнувшее пламя ослепило его, и закурил. Мать всё стояла перед ним неподвижно, не решаясь ни уйти, ни обратиться к нему. Никита мрачно уставился на дымящуюся сигарету, желваки бешено играли под кожей. И вдруг он с ненавистью ткнул сигаретой себе в ладонь. Вскрикнув, зажмурился, но продолжал с яростью жечь себе руку, надеясь физической болью отогнать душевную. Наконец он отбросил смятый окурок и порывисто припал ртом к дымящейся ране, как если бы хотел выгрызть из себя кусок. Анастасия Никитична кинулась к сыну и прижала его голову к себе.

– Успокойся, сыночек, успокойся…

В ответ на её дрожащий голос Никита громко зарыдал.

* * *

Эммануил Боровой приехал из Нью-Йорка в Вену, чтобы обсудить с Моржом неотложный вопрос, о сути которого наотрез отказался хоть словом обмолвиться по телефону. Морж принял его в просторной гостиной, где из мебели стоял только стол со стеклянной столешницей, стулья, а у стены красовался музыкальный центр с громадными колонками.

Морж переминался с ноги на ногу возле солнечного окна, задёрнутого белыми занавесками, и хмуро смотрел на своего гостя. Боровой не менее хмуро взирал на Моржа, сидя за столом и срезая с яблока кожуру перочинным ножиком.

– Алексей Семёнович, очень трудная ситуация, – в который раз повторил Боровой. – Сам не справлюсь. Нужна ваша помощь.

– У тебя разве туго идут дела? Моня, ты же был на волне. – Морж искренне недоумевал. – Какие проблемы? Мы с твоей фирмы гребём чуть ли не по двадцать лимонов «зелёных» в год, а ты говоришь о помощи.

– Речь не о деньгах. – Эммануил Боровой отрезал ломтик яблока и сунул его в рот. – На меня наехали.

– Что ты сказал? У тебя мозги размокли, что ли, от американской жрачки? Кто наехал? Кто мог даже подумать об этом?

– ФБР!

Морж долго молчал, пытаясь осмыслить услышанное.

– Фэ-бэ-эр? – непонимающе переспросил он наконец. – Когда же ты успел им дорогу перейти?

– Алексей Семёнович, вы же знаете, что американцы держат под контролем все фирмы, которые занимаются двойными технологиями. – Боровой вздохнул. – Следят, чтобы никто не угрожал их безопасности.

– А ты угрожаешь, что ли? Что за херня такая?!

– Получается, что угрожаю. – Боровой сунул в рот очередной кусочек яблока. – Не лично я, конечно, угрожаю. Вы же понимаете.

– Не понимаю. Ни хрена не понимаю, мать твою!

– Фирма наша настолько круто развернулась, что сейчас… Одним словом, американские менты вышли на меня.

– Ну и?.. – Морж медленно подошёл к столу, выставив вперёд голову, будто хотел броситься на какого-то невидимого врага.

– Покопались они в моём прошлом. Даже о напёрстках, которые я крутил, знают. Не говоря уже о трёх уголовных делах, которые висят на мне в России.

– Не тяни. Мне насрать, что они пронюхали про тебя. Чего хотят-то?

– Грозят закрыть нас, – коротко ответил Боровой.

– Чего? Ты в своём уме-то? Что ты пургу гонишь?

– Алексей Семёнович, я пытался втолковать им, что вывез из России новейшие технологии ВПК вместе со специалистами, их разработавшими. Меня же за это к награде правительство США должно представить, а они наезжают.

– Вот суки! Просто суки! Всюду суки! Мы, значит, бабки вбухиваем в дело, в рынок, кстати, их же, американский рынок, а они, падлы вонючие… – Пузыревич в бессильной злобе замахал руками. Он весь надулся от распиравших его эмоций и действительно стал похож на моржа. – А чего требуют? Условия какие выдвинули? Чего-то ж они хотят? – Он одной рукой подвинул к себе стул, развернул его и сел на него, как на лошадь, навалившись на спинку грудью. – Все они, менты поганые, хотят чего-то!

– Они требуют, чтобы мы – через наши завязки в Москве – одного человека продвинули наверх. Похоже, им ваши связи в Москве хорошо известны.

– И всё? – удивился Морж. – Из-за этого весь базар? Непонятка какая-то… А что за человек-то? За кого просить?

Боровой пожал плечами.

– Какой-то подполковник Кротенко из Министерства обороны или из Генштаба. Он то ли прикомандирован к правительству, то ли что-то в этом роде, – ответил Боровой и потянулся к вазе с фруктами. – У них какой-то план.

– План! – фыркнул Пузыревич. – Да клал я на их план!.. Но вот наступить нам на горло они, конечно, могут… Стало быть, они хотят, чтобы мы этого подполковника пропихнули с помощью наших связей наверх? И ежели мы всё сделаем, то ФБР от нас отлипнет? А если мы откажемся или у нас не получится? Ну ведь может что-то не состыковаться? Мы же не боги, мать их в задницу!

– Тогда они обещают закрыть и центральную фирму, и филиалы… Мы потеряем всё в нашем бизнесе. Вдобавок они упекут нас на двадцать лет за решётку!

– Это ещё с какой такой усрачки?! – опешил Морж. – Мы что, законы их нарушаем?

Боровой потупился. Он не мог признаться Пузыреви-чу, что вот уже несколько лет, как он дал подписку ФБР о сотрудничестве. Собственно, ему было наплевать на эту вербовку, потому что всю свою жизнь он посвятил деньгам, ради которых готов был пойти по трупам. Если кто-то угрожал его капиталу, он старался избавиться от этой угрозы любым способом. Если требовалось дать подписку о сотрудничестве со спецслужбами, он без колебания готов был подписать любую бумагу. Однако в этот раз американцы пригрозили ему тюремным заключением, представив всё дело так, что он, будучи их агентом, был по-свящён в государственные секреты и должен был отвечать за провал операции по всей строгости.

Боровой покачал головой и развёл руками.

– Они просто сказали мне, что мы теперь посвящены в государственную тайну, – проворчал он. – Если что-то не получится, то они нас упекут, чтобы мы ничего не сболтнули.

– Как же они похожи друг на друга! – воскликнул Пу-зыревич. – Менты поганые!

– Зуб даю, что этот подполковник шпионит на них. Стало быть, и нас подсаживают на шпионаж. – Боровой многозначительно цокнул языком.

– Да какое мне, в задницу, дело, как оно называется: шпионаж или онанизм! Мне по фигу! Базар идёт о миллионах, о десятках, о сотнях миллионов! Я должен их терять, что ли? Или ты, может, хочешь потерять эти бабки?

– Не хочу.

– Вот и я не хочу! Да ещё двадцать лет припаять могут из-за этого подполковника! Нет, ты чуешь, Моня? Это же беспредел!

– Да…

– Ты вот что… Ты с этими американскими ментами свяжись и быстро-быстро выясни подробности: кого, куда, когда… А то ведь пока чухаться будем, у них что-нибудь в планах переменится, а нас всё равно на нары отправят… Ко мне в ближайшее время собирается Машков-ский подвалить, вот пусть он и подумает, как этого подполковника пропихнуть. Машковский в Белый дом запросто ходит, всё устроит нужным образом.

– Только я бы не стал выкладывать старику всю подноготную. Никакого ФБР, никакого шпионажа, просто нужный человек для развития нашего бизнеса. – Боровой оторвал несколько ягодок от виноградной грозди и бросил их в рот.

– О чём базар! Сыграем с Модестовичем втёмную.

* * *

В тот же день о Машковском говорили не только в Вене. В своей московской квартире Сергей Трошин спрашивал Женю:

– Помнишь, ты говорила, что Марго встречается с каким-то богатеем? Ведь это Машковский, так?

Он сидел на корточках перед холодильником и отщипывал кусочки от холодной курицы.

– Что?! – крикнула из комнаты Женя. Она разбирала на письменном столе бумаги.

– Не помнишь ли ты, – Сергей появился в дверном проёме с куриным крылышком в руке, – как фамилия того мужика, с которым встречается Марго? Машковский, так ведь?

– Да, кажется, но точно не помню. Григорий Модестович. А что ты вдруг?

– Просто так…

– Не юли, дорогой, признавайся… И почему это ты курицу трескаешь? Сейчас разве время обеда? Нечего ку-сочничать!.. Ну так почему ты заинтересовался Риткиным ухажёром?

– Видишь ли, в чём дело. Мы этим человеком весьма плотно занимаемся.

– Модестовичем? Этим дедулей? Разве он имеет отношение к криминалу? – удивилась Женя.

– Имеет.

– Подожди, а как ты узнал, что Марго именно с ним… Вы следите за ним и Маргоша попала в ваше поле зрения? – догадалась Женя.

– Я видел её на плёнке, когда просматривал оперативную съёмку.

– Какой кошмар! Так теперь за ней тоже будут наблюдать?

– Не будут. Но дело не в этом… Ты случайно не в курсе, она бывает у него дома?

– По-моему, ещё не была. Отказывается.

– Почему? – спросил Трошин с нажимом.

– Не знаю. – Женя пожала плечами. – Какие-то принципы свои. Или не хочет давать ему повод… Не знаю, Серёж.

– Как ты думаешь, она смогла бы согласиться поехать туда… Выполнить одну мою просьбу?

Женя пристально посмотрела на Сергея.

– Ты хочешь завербовать её? – с некоторой долей испуга спросила она.

– Мне нужна помощь. Это именно помощь. Пригласи как-нибудь на днях Маргариту к нам или давай навестим её, чтобы я мог поговорить с ней.

– А почему вы занимаетесь этим Машковским?

– Жень, ты уж слишком глубокий вопрос задаёшь. Я же не могу тебе всё рассказывать.

– Он бандит?

– Не в этом дело. Сейчас бандитом можно назвать почти любого бизнесмена. На сегодняшний день в бизнесе честных денег нет. Любой бизнесмен так или иначе связан с криминалом. Наша служба занимается не бандитами. Наша задача – оградить правительство от давления частного капитала. Правительство должно выполнять задачи, поставленные государственной властью, а не всякими там Машковскими, Березовскими, Гусинскими. Понимаешь меня?

Он повернулся и, обгладывая косточку, пошёл на кухню.

– Понимаю. – Женя осталась сидеть, растерянно глядя перед собой. – Маргошу жалко. Получается, что она вляпалась?

– Ничего она не вляпалась, – отозвался Сергей. – Она просто встречается с богатым человеком. А этот человек меня интересует по работе. Марго может мне помочь. Жень, надо, чтобы мы встретились. Пожалуйста. Я должен поговорить с ней в нормальной обстановке, чтобы она поняла меня.

* * *

Николай Овсеенко оказался незаменимым агентом. Находясь постоянно возле Алексея Пузыревича, он не всегда мог записать на плёнку разговоры, проходившие в апартаментах Моржа, но почти всегда знал, с кем его босс встречался, и нередко даже при отсутствии записи мог сказать, по какому вопросу к Пузыревичу приезжали гости.

К середине сентября отделу «П» стало известно, что Алексей Пузыревич наводит через Григория Машковского мосты для продвижения некоего Кротенко на самые верхи. Известно было, что Кротенко прикомандирован к правительству из Генштаба, поэтому Смеляков принял решение срочно взять Кротенко в разработку.

– И надо плотнее заняться Машковским, – сказал Смеляков Трошину. – Сергей, у тебя что-нибудь наклёвывается на его счёт через ту барышню?

– Я ещё не разговаривал с Маргаритой.

– Поторопись. Нам очень нужно к нему внутрь проникнуть…

Трошин не любил, когда ему повторяли дважды, и решил ускорить события. В тот же день он решил заехать к Жене в здание Академии наук на Ленинском проспекте и под каким-нибудь предлогом пригласить Риту к себе.

Он ждал их напротив центрального входа, и Женя, с которой он предварительно созвонился, умело изобразила удивление:

– Ой, Серёжа приехал.

– Привет, девочки! – Он вышел из автомобиля им навстречу. Они были удивительно хороши, двигались лёгкой походкой, позволяя свежему осеннему ветру вольно играть их юбками. Глядя на них, Сергей любовался, затрудняясь сказать, кто выглядит привлекательнее – его любимая Женечка, с чуть растрёпанной золотистой гривой, или же Марго, с её всегда аккуратно уложенными короткими чёрными волосами. Позади семенил Константин Синицын. Заметив Трошина, он смутился, замедлил шаг и, словно вспоминая что-то, стал рыться в карманах, затем полез в портфель.

– Ну, я с вами прощаюсь! – крикнул он вдогонку.

– Костя, – Рита обернулась и взмахнула рукой, – не забудь завтра принести ту статейку, ладно?

– Я никогда ничего не забываю. – И он продолжил копаться в торчавших из портфеля бумагах.

– Ты сегодня рано освободился. – Женя поцеловала Сергея и нырнула в салон автомобиля.

– Тебя это не радует? Специально бросил все дела, чтобы отметить нашу дату, – с улыбкой ответил он. – В конце концов я тоже имею право на личную жизнь.

– А что за дата? – спросила Маргарита.

– Полтора года нашего с Женькой знакомства, – поспешил объяснить Трошин. – Марго, давай к нам махнём?

Женя стрельнула в Сергея глазами, понимая, что повод он придумал только что. Полтора года давно минули, а два года пока не наступили.

– Конечно, это ещё не юбилей, – сказала она, – но всё равно приятно, когда мужчина помнит о таких датах и устраивает по этому поводу маленькие праздники. Поедем, Ритка?

– Хорошим вином и всякой закуской типа ветчины и сыра в нарезке я уже запасся, – сообщил Трошин.

Маргарита колебалась.

– Наверное, я вам буду мешать. Вам же хочется вдвоём побыть.

– Вдвоём мы останемся ночью, – нажимал Сергей. – А сейчас нам нужна уютная компания.

– Что ж, раз так, то поехали, – согласилась Рита.

Трошин повернул ключ в замке зажигания, и машина тронулась.

По дороге он незаметно вывел разговор на Машковс-кого, но к главному вопросу – к тому, что Марго должна была попасть в дом Григория Модестовича и установить там микрофон, – подступился только дома.

– Так ты хочешь сказать, что Григорий Модестович – бандит? – Маргарита никак не могла понять, почему Тро-шин в чём-то подозревал Машковского. – Этот интеллигентный человек высочайшей культуры и отменного вкуса? Он бандит?

– Нет. Он не бандит. Но с ним находятся в постоянном контакте разные люди. Пойми, Марго, речь идёт об очень серьёзных государственных делах. С ним общаются лица, подозреваемые в шпионаже, поэтому за ними установлено наблюдение.

– Это ужасно. Как подумаю, что вы снимали меня на камеру… А если бы я… Ну вот если бы я… занималась, допустим, с ним любовью? Этого, конечно, не могло быть, но если допустить такое, то что? Неужели вы бы и это засняли? И ты потом смотрел бы на это?

– Марго, во-первых, снимается вовсе не всё. Нет такой службы, которая проникает в каждую замочную скважину. Во-вторых, наши сотрудники занимаются этим не в своё удовольствие. Такова специфика нашей работы – мы добываем информацию. Отсутствие информации делает государство беспомощным. Но ты даже представить не можешь, как много грязи приходится пропускать через себя, когда разрабатываешь какого-то человека.

Рита негодующе тряхнула головой и поднялась с дивана.

– Это ужасно! Это отвратительно! Я теперь даже не знаю, что и подумать. А ты ещё требуешь, чтобы я поехала к нему домой и поставила там эти чёртовы прослушивающие устройства…

– Я ничего не требую, не могу требовать от тебя. Я прошу о помощи. Речь идёт не о личной жизни Машковс-кого и уж тем более не о твоих с ним отношениях.

– У меня нет с ним никаких отношений, Серёжа! – воскликнула она. – Он просто ухаживает за мной.

– Речь идёт о государственной безопасности, – продолжал Трошин. – В домах таких людей, как Машковский, зачастую решаются очень важные вопросы. Мир бизнеса сегодня – это фактически мир криминала. Если даже бизнесмен лично не преступает закон, это не значит, что его окружение не связано с криминалом, его фирма, его партнёры. Машковский – фигура крупная, имеет выходы на правительство, на министров, на депутатов, а там коррупция приняла такие масштабы, что её уже нельзя назвать просто взяточничеством, это уже подрыв государственной экономики.

– И Машковский в этом участвует? Неужели…

– Марго, я не тороплю тебя с ответом. Понимаю, как трудно тебе решиться. Но ты подумай…

– Как же я буду в глаза ему глядеть? Ведь он такой… такой порядочный.

– У таких людей нет порядочности. У них и совести-то нет. Впрочем, тебе решать.

– Он мне предложение сделал. Говорит, что искал именно такую женщину… А я, значит, ему эти «жучки» ваши?..

У неё на глазах навернулись слёзы. Впрочем, горько и обидно ей было не за Машковского, а за себя. Она никак не могла понять, что за роль ей отводилась. Помочь государству – это одно. Но воспользоваться доверием человека и обмануть его – совсем другое.

– Как же так? Почему я? – Она вытерла глаза. – Пойду умоюсь.

– Сергей, – заговорила Женя, когда Рита закрыла за собой дверь ванной, – а ведь сегодня я могу навсегда потерять подругу.

– Я не стал превращать Машковского в монстра, хотя мог бы размалевать его под чёрта, чтобы у Марго исчезли малейшие колебания. – сурово ответил он. – Что бы Марго ни решила, спасибо тебе за помощь.

Женя подсела поближе и положила голову ему на плечо.

– А ты на самом-то деле помнишь, когда мы познакомились?

– Нет. Но дату нашей свадьбы я запомню.

Она поднялась и включила телевизор.

– Жень, пойди к ней, успокой, – попросил Сергей.

– Скажи, что ничего страшного нет.

Она кивнула и вышла. Трошин прибавил звук телевизора. Новости сообщали, что президент Ельцин официально объявил имя нового генерального прокурора – Юрия Скуратова.

* * *

Вода в бассейне, где плескались голые девицы, подсвечивалась несколькими лампами, и голубые блики колыхались по стенам и потолку, как тени чьих-то распутных душ. Машковский сидел на мраморной скамейке, обернувшись простынёй, и напоминал древнеримского сенатора. Два его молодых, но уже не по годам растолстевших собеседника устроились рядом, ничем не прикрывая нагих тел, растопырив ноги и жадно отхлёбывая пиво из высоких стаканов.

– Григорий Модестович, – весело фыркая, говорил один из них, – у меня давно уже сложилось впечатление, что вас что-то раздражает во мне. Вы человек сдержанный, но в мой адрес позволяете себе высказываться… как бы это… весьма ядовито.

– Алексей, мы люди свободные… пока свободные. Поэтому я считаю, что разговаривать друг с другом можем открыто. И мы поймём друг друга. Да, вы раздражаете меня, и не только вы, многие раздражают. Чего уж тут скрывать? Меня и сын мой родной раздражает.

– Чем же, если не секрет?

– Какой уж тут секрет! Наглость ваша и самоуверенность выводят меня из себя.

– А почему я не могу быть самоуверенным? Я добился кое-чего в жизни, могу бывать вот в таких местах… – Алексей повёл рукой вокруг. – Имею право наслаждаться жизнью.

– Вот за то, что вы такого о себе высокого мнения, вы мне и не нравитесь. Вы ещё ничего не заработали. Вы вообще ещё никто, не имеете ни опыта, ни вкуса, а потому в том, как люди «добиваются», вы вообще ничего не смыслите.

– Это я-то ничего не смыслю? – Алексей расхохотался. – У меня есть деньги, Григорий Модестович. Я ворочаю миллионами.

– Не смешите меня, Лёша. Ворочать можно сено и говно, – лениво отмахнулся Машковский, – а с деньгами надо уметь обращаться. Деньги надо зарабатывать.

– Так мы и зарабатываем, – подключился к беседе приятель Алексея.

– Вы их не зарабатываете, а воруете, – отрезал Маш-ковский.

– Однако словечко вы нашли. Впрочем, вы разве не тем же самым занимаетесь?

– Я получаю комиссионные с тех сделок, которые помогаю организовать. Я не взял ни одного чужого рубля, я никогда не воровал, я получаю плату за мои услуги.

– Но не платите с них налогов, – заметил Алексей. – А во-вторых, комиссионные-то с ворованных денег.

– И всё же я не ворую, терпеть не могу воровства. Я долго не мог понять, почему вы все проявляете такую несдержанность, такую наглость…

– И к какому выводу вы пришли?

– Всё очень просто. Вы чувствуете свою неполноценность – хоть и не признаётесь себе в этом – и знаете, что ваш век там, наверху, в общем-то недолог. Поэтому стараетесь набрать побольше и побыстрее. И настолько спешите, что теряете над собой контроль. Вспомните, как в 1993 году в Верховном Совете обсуждали господина Шумейко. Ведь до смешного дошло тогда. Шумейко топором изрубил итальянскую мебель, которую ему подарил Якубовский, помните? Разбил и сжёг её, чтобы не было улик, а стоила эта мебель почти 80 тысяч долларов. Лично я не позволяю себе разбрасываться такими деньгами. Зачем брать то, что боишься показать?

– Я понимаю, о чём вы говорите. – Алексей почесал в паху. – Люди просто стремятся жить красиво.

– Один мудрец сказал: «Голод не тщеславен, ему довольно, если его утолят, а чем – ему нет дела. Остальное – муки злосчастной жажды роскоши».

– Если вы намекаете на всё это, – Алексей указал волосатой рукой на бассейн с нагими девицами, – то разве сами вы отказываетесь от такого образа жизни?

– Если я нахожусь в обществе красивых женщин, это не означает, что я жаден до них. Они для меня как картины. Ими можно любоваться. А вот Кугушев, например, не умеет любоваться… – Машковский кивнул на раскрасневшегося мужичка, тискавшего одну из разомлевших девушек. – И не умеет заниматься любовью. Он готов всё пожрать, не разбирая вкуса. Это не что иное, как жадность, нездоровая жадность. Похоть… Похоть по отношению к женщинам, деньгам, власти. Похоть во всём… Этого я не понимаю и не принимаю.

– Зачем столько критики, Григорий Модестович? Вы же не сторонник аскетизма.

– Я сторонник меры.

– Простой народ вдоволь посмеялся бы над этими словами.

– Мне нет дела до простого народа, нет дела до толпы, – равнодушно ответил Машковский.

– Предельно ясная позиция.

Машковский кивнул на резвившихся в воде купальщиц.

– Вот эти девочки – тоже народ. Но меня интересует только их красота и молодость, а их взгляды на жизнь меня не касаются. Вся их ценность – это их стройные тела. Когда-нибудь они, возможно, поумнеют и найдут себе иное применение. Каждый из нас создан, чтобы сыграть отведённую ему матушкой-природой роль. Кто-то должен писать картины, кто-то – ценить их.

– В таком случае, – Алексей дотянулся до маленького столика и взял сигарету, – я не понимаю вашего раздражения, Григорий Модестович.

– Раздражения?

– По поводу, как вы изволили выразиться, воровства. Каждый делает то, что считает нужным для себя, но никто из нас не хочет думать о себе плохо. Поэтому каждый подыскивает наиболее удобное для себя слово. Скажем так: наиболее выигрышное для себя дело.

На противоположной стороне бассейна появился Пет-лин. Обёрнутое вокруг бёдер полотенце полностью скрывало его ноги.

– Вечер добрый. Я немного припозднился, – приветственно помахал он рукой.

– Геннадий Васильевич, здравствуйте. Жду вас с нетерпением.

Петлин неторопливо обошёл бассейн, оценивающе поглядывая вниз на голые тела.

– Славные здесь русалки, – сказал он, подойдя к Машковскому. – Какое-нибудь дело, Григорий Модестович?

– Я всегда в делах и заботах.

– Григорий Модестович отчаянно старается пристыдить нас. – Алексей бросил недокуренную сигарету в пустой стакан и пощёлкал пальцами, подзывая внимательно следившую за гостями официантку, прикрытую едва различимой полоской бикини. – Нехорошо мы себя ведём, оказывается. Лишнее прибираем к рукам, Геннадий Васильевич. А как не взять? Нынче если чуть зазеваешься, так кто-нибудь другой уворует. Так и жизнь проморгать можно.

– Эх, молодёжь, – хитро улыбнулся Петлин, – всё только о себе думаете. А кто о государстве думать будет? Прислушайтесь к старикам. Кто, как не Григорий Модестович, научит вас уму-разуму?

– Геннадий Васильевич, – Машковский встал и легонько коснулся локтя Петлина, – не возражаете посидеть со мной в кабинете?

– Да, а то здесь глаза всё норовят к чьей-нибудь заднице прилепиться. В кабинете спокойнее, – согласился руководитель секретариата правительства.

– Спокойнее и надёжнее, – кивнул Машковский.

Петлин остановил официантку, составлявшую на поднос опустевшие пивные стаканы, и попросил её принести в кабинет две порции коньяка.

Закрыв за собой дверь, оба сели в обтянутые бархатом кресла.

– Шумно мне стало в таких местах, – пожаловался Машковский. – А девки эти раздражают своим визгом.

Пищат, как чёрт знает что.

– Мужчине нужен семейный очаг, – сказал Петлин.

– Да вот я и подумываю…

– Неужто нашлась такая женщина, которая смогла угодить вашим высоким требованиям? – не поверил Геннадий Васильевич.

– Похоже, что нашлась…

В дверь вошла официантка и поставила на стол два пузатеньких бокала с коньяком.

– Что-нибудь ещё?

– Не сейчас. – Петлин отпустил её движением пальцев. – Да, все эти кошечки хороши на пару часов, но для настоящей жизни нужна другая женщина… Так что за дело, Григорий Модестович?

– Геннадий Васильевич, есть у меня один человек. Прикомандирован к вам в ведомство, рядом с вашим шефом работает. Хочу просить за него.

– Хороший человек?

– Разумеется. И он наверняка будет полезен всем нам. Много нужных связей, в том числе и за рубежом имеет серьёзные выходы на высоких людей.

– Кто такой?

– Подполковник Кротенко…

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. 18–30 CЕНТЯБРЯ 1995

Самочувствие Ельцина улучшалось медленно, он был настолько слаб, что ни о какой работе не могло быть и речи. Он выглядел лучше, но до прежнего энергичного Ельцина ему было далеко. Когда Коржаков приехал к нему с очередным визитом, президент с трудом оторвал голову от подушки.

– А-а-а, Саша, здравствуйте.

– Борис Николаевич, здравствуйте. Как ваше самочувствие?

– Какое там самочувствие! – Ельцин печально махнул слабой рукой. – Врачи заставляют глотать лекарства, стараются, понимаешь, изо всех сил поскорее поставить на ноги. А я пилюли терпеть не могу. И уколы тоже ненавижу. Всё это заставляет меня думать, что я уже ни на что не гожусь… Но никуда не денешься. Тут не я командую.

– Раз подчиняетесь врачам, значит, скоро подниметесь.

– Александр Васильевич, – Ельцин жестами попросил, чтобы начальник СБП приподнял его и помог устроиться на подушках повыше, – я не могу чувствовать себя беспомощным и ненужным… Я решил идти на выборы.

Коржаков молчал некоторое время, осмысливая услышанное. Ельцин был слишком слаб. Если он и встанет на ноги, то руководить государством всё равно не сможет. Это не вызывало сомнений. Но Коржаков заставил себя ободрительно улыбнуться. Если Ельцину – не президенту, а человеку – легче вырваться из оков болезни с помощью борьбы за президентское кресло, то нельзя отговаривать его. Сказать сейчас «нет» было бы просто негуманно. Человек должен ощущать себя дееспособным и нужным, иначе он погибнет. И Коржаков улыбнулся.

– Борис Николаевич, мы никогда в этом не сомневались. Другого кандидата всё равно нет. Конечно, если бы у вас был преемник, вы могли бы спокойно уйти на пенсию и знать, что он продолжит ваше дело. И мы бы агитировали за преемника. А раз его нет, не ваша в этом вина. Просто страна ещё не готова… Может быть, президентство – ваш крест? Придётся нести его дальше.

– Значит, Александр Васильевич, вы верите в меня?

– Разве можно иначе?

В голове Коржакова вихрем пронеслись тысячи мгновений минувших лет, связанные с политической карьерой Ельцина. Сколько надежд и разочарований! Сколько крутых поворотов на прямой дороге! Так много всего… И так мало хорошего… «Что такое Ельцин? – подумал начальник СБП. – Теперь уже вовсе не символ новой жизни, не знаковая фигура в борьбе против могущественной КПСС. Теперь этот человек воплощает в себе всё самое ненавистное российскому народу. Он не желает отречься от царства. Что ж, пусть пытается идти дальше. Если страна решит, что ей нужен именно такой президент, то так тому и быть. А я буду выполнять свою работу».

– Александр Васильевич, а как вы посмотрите на то, что я поставлю руководителем избирательной кампании Олега Николаевича Сосковца?

– Борис Николаевич, а как же правительство? Сосковец – один из немногих, кто там по-настоящему работает. – Услышав такое предложение от президента, Коржаков по-настоящему растерялся.

– А мне наплевать на это правительство, мне главное – выборы выиграть. Иначе ничего не будет. Ни страны, ни правительства, понимаешь, ни нас с вами…

* * *

В загородном доме Машковского Рита не увидела ничего особенного. Большой особняк располагался за высоким зелёным забором в замечательном сосновом бору. Пахло хвоей. С веток падали редкие капли – отзвук недавнего дождя. Рита остановилась перед верандой, вслушиваясь.

– Как здесь тихо у вас.

– А я уже не замечаю, – ответил Машковский. – В городе шум слышу, а здесь тишину не замечаю…

Рита кивнула.

– Да, так бывает, когда привыкаешь к чему-то…

Приняв приглашение Григория Модестовича, Рита также дала согласие Сергею Трошину. Он вручил ей три крохотных микрофона размером не крупнее булавочной головки и объяснил, как их незаметно прикрепить к мебели. «Видишь, они прямо как булавки устроены, с иголочкой у основания. Просто воткни их в диван и в кресло. Желательно в разных комнатах, если получится. Прямо в спинку кресла. И не волнуйся. Это можно сделать совершенно незаметно, даже если кто-то присутствует в помещении», – наставлял Сергей. Она кивала, соглашалась, примеривалась к «шпионским игрушкам», всё у неё получалось, но по дороге к Машковскому её всё больше и больше охватывала нервозность. Сначала это никак не проявлялось, но с каждой минутой Маргарита всё сильнее чувствовала оцепенение.

– Вы сегодня всё время молчите, – посетовал Маш-ковский, усаживая её на диван. – Вам тут удобно?

– Настроение какое-то… Странное… – Она сильнее вцепилась в сумочку, где лежали «жучки».

– Мы сейчас легко исправим его. Коля! Принеси-ка нам бутылочку «Брунеллы». Рита, я не спросил вас, вы не против красного вина? У меня имеется небольшой запас «Брунелло ди Монтальчино», как вы на этот счёт?

– Григорий Модестович, вы каждый раз ставите меня в тупик. Я же не специалист.

– Мне нравится ваше прямодушие.

Маргарита громко вздохнула.

В двери появился Николай с телефонной трубкой в руке.

– Григорий Модестович, вас просят из ГАИ.

– Кто просит? – Старик недовольно посмотрел на секретаря. – Ты же знаешь, что я принимаю гостью.

– Из ГАИ, по поводу вашего сына…

Машковский нахмурился, взял трубку у Николая, но не сразу поднёс её к уху, а сперва обратился к Маргарите:

– Рита, если хотите, можете пройтись по дому. У меня много хороших картин. Я потом расскажу вам о них. Извините, что вынужден отвлечься…

Она послушно поднялась и тихонько проскользнула мимо него, прижимая сумочку к груди. Позади раздался голос Григория Модестовича:

– Алло… Кто говорит? Здравствуй, Сергей Сергеич… Что там стряслось?.. Степан? Что? Насмерть? Нет?.. Пьяный был? Разумеется… Я не удивлён. Что? Не один? Кто ещё? Ах она! – Машковский словно вспыхнул и мгновенно перешёл на крик: – Ну эта стерва меня вообще не интересует, пусть за неё муженёк расстарается!.. А Степан… Сволочь он! Как был свиньёй, так и остался. И знаешь что, Сергей Сергеич, не беспокойся по этому поводу! Нет, ничего я делать не буду! Пусть сам выкручивается. Пусть всё идёт своим чередом. Посадят – значит, так и должно быть. Всё!

Рита отщёлкнула серебристый замочек дамской сумочки, сунула руку за микрофонами, но пальцы не слушались её. Никогда она не сталкивалась с таким сопротивлением собственного тела. Рука затрепетала.

«Не могу, не могу!»

Её бросило в жар. Пальцы сами защёлкнули замок, и Рита опять громко вздохнула.

– Простите, что я так вспылил, – услышала она Машковского.

Он подошёл к ней, стуча об пол тростью.

– Вот оно! – всё тем же страшным голосом проговорил он. – Вот результаты сладкой жизни!

– Что случилось? О чём вы? – Рита резко обернулась, губы её дрожали.

– Сын у меня… Горе, а не сын… Степан, подлец, тряпка никчёмная! Алкоголик. Не пить просто не может. Только что из милиции звонили. Пьяный за руль сел.

– Разбился? – прошептала она.

– Человека сбил насмерть. А они мне сразу, из ГАИ, мол, как быть, Григорий Модестович?.. А мне надоело! Пусть сам! Как в историю вляпаться, так это он умеет, а как выпутываться, так сразу ко мне за помощью… Нет уж, дудки! Я дал ему всё, что мог! Образование, воспитание, положение! В деньгах он никогда не знал нужды. И вот…

– Насмерть, насмерть…

– И ещё любовница его там, в истерике бьётся, – грозно прорычал старик. – Тоже в доску пьяная. Жена какого-то депутата… Но пусть сами, сами! А то дорвались… Думают, что им всё с рук будет сходить! Только вот с рук сойти может, когда головой работаешь! – Машковский схватил Риту за руку приложил её ладонью к своей груди. – Почему так происходит? Почему у людей богатых и власть имущих дети так часто превращаются в скотов? Куда ни глянь – советская эпоха или нынешние времена – одно и то же! Дети властителей похожи на самых что ни на есть жалких выродков… Вы думаете, это мой только сын – кусок… не скажу чего… Нет! Куда ни ткни – всюду одно и то ж… Золотая молодёжь! Тьфу! Вспомните Галину Брежневу или Василия Сталина – зажравшиеся самодовольные сволочи… Рита, вы дрожите?

– Не знаю, нехорошо мне как-то.

– Извините, это я вам настроение растрепал, – спохватился он. – Я знаю, когда у меня такое состояние, оно на людей сильно давит. Многие пугаются. Знаю, что бываю ужасен, но… Простите великодушно. Не смог сдержаться. Давайте забудем…

– Григорий Модестович, – едва слышно выдавила из себя Рита, – если вас не обидит это… Позвольте… Разрешите мне уехать домой.

– Домой? Но зачем? Вы можете отдохнуть здесь!

– Лучше домой…

Он не понимал, что причина её внезапного плохого самочувствия крылась вовсе не в его крике и не в его сыне. Марго просто не могла дольше оставаться в этом доме. Изящная дамская сумочка казалась ей гранатой с выдернутой чекой, она жгла ей руки.

– Простите меня. – Рита устало покачала головой.

– Что ж… Жаль… Но не смею настаивать. Пожелание женщины – закон для меня. Перенесём нашу встречу на другой день.

Он посмотрел ей прямо в глаза. В одно мгновение его лицо превратилось из волевого в беспомощное. Он вдруг по-старчески задёргал губами и подбородком.

– Очень жаль, Рита… Ведь я хотел просить вас… Мне так приятно ваше общество, может, даже необходимо. Как глоток свежего воздуха. Но вам трудно понять это…

Машковский отступил от неё и вышел в коридор.

– Николай! Проводи гостью и распорядись насчёт машины.

* * *

Очередная поездка Никитина в Ставропольский край дала немало такой информации, которая требовала немедленных действий. То, что бывший уголовник Леонид Гав-рилюк, возглавлявший концерн «ГРАС», разрабатывался краевым управлением внутренних дел на причастность к двум заказным убийствам, в СБП уже знали. Слышал Сме-ляков и о том, что Гаврилюк метил в депутаты, но только теперь эти факты подтвердились. Однако по-настоящему неожиданным и ошеломляющим стало то, что Леонид Гав-рилюк был самым тесным образом связан с израильской разведкой. Выяснилось, что его компаньонами были два бывших генерала военной разведки Израиля. Еженедельно к Гаврилюку прилетали на встречу в Пятигорск из Москвы и Тель-Авива установленные израильские разведчики. Стараниями Гаврилюка на территории концерна «ГРАС» открылось одно из самых крупных представительств «Сахнута» – организации, которая помогает российским евреям эмигрировать в Израиль. В прессе неоднократно появлялись публикации, утверждавшие, что под вывеской «Сахнута» на самом деле действовал «Мос-сад», хотя за долгое время никто так и не подтвердил этого. Однако с того момента, как СБП вплотную взялась за разработку Гаврилюка, дело сдвинулось с мёртвой точки: несколько руководителей концерна «ГРАС» были уличены в получении денег от сотрудников израильской разведки.

– Теперь он регулярно появляется в Кремле и ведёт переговоры с Филатовым по поводу депутатского мандата, – доложил Никитин.

– Стало быть, господин Гаврилюк почувствовал, что мы подобрались к нему слишком близко, и решил-таки прикрыться депутатской неприкосновенностью. До чего ж они все предсказуемы.

– К Гаврилюку регулярно ездит помощник Филатова Владислав Шкурин.

– Кто? – не поверил своим ушам Смеляков.

– Владислав Антонович Шкурин. Он знаком с Леонидом Гаврилюком ещё со школы. Они в одном классе учились.

– Интересная ниточка…

– У нас есть материалы, подтверждающие, что Шкурин несколько раз встречался в Пятигорске с представителями израильской разведки. Разумеется, всякий раз приезд Шкурина туда обставляется со всем блеском. Гаврилюк с Гольдманом любят щегольнуть кремлёвскими гостями. Они козыряют фамилией Филатова на каждом шагу. По-моему, весь Ставропольский край от мала до велика знает, что связываться с Гаврилюком – себе дороже.

– Как говорится, подальше от царей – будешь целей.

– Гаврилюк чуть что – жалуется Филатову или израильскому послу. Недавно вон вызвал в Пятигорск израильского посла, когда решался вопрос об экстренной отправке еврейских беженцев из Чечни в Израиль. Просто позвонил послу по телефону, и тот мигом примчался в Пятигорск! Там господа из Израиля такой клубок сплели…

– С местными чекистами удалось наладить контакт?

– Лишь с некоторыми. Они серьёзную помощь оказали. Но руки у них связаны, ведь почти всё руководство сидит на крючке у Гаврилюка. Ребята меня оттуда вывозили тайно, к самолёту подвезли в багажнике, всё время автоматы наготове держали…

Смеляков беседовал с Никитиным долго, затем сразу созвонился с Коржаковым и попросил о срочной встрече.

Начальник СБП был занят, но согласился подхватить Виктора по дороге в аэропорт.

– В машине расскажешь, что у тебя, – сказал он.

В чёрной «Волге» Коржакова им приходилось обсуждать срочные дела не раз.

– Александр Васильевич, Гаврилюк уже зарегистрировался как кандидат в Государственную думу. Прёт на всю катушку, как тяжёлый танк, сметает на пути всех и вся. От него гонец в Москву прилетал с чемоданом денег, но его в аэропорту тормознули. По чистой случайности тормознули. Стали выяснять, что и как… Эти деньги, скорее всего, Филатову предназначались. Но ведь это не единственный чемодан. Гаврилюк не пожалеет ничего, чтобы добыть депутатский мандат.

– Материалы на него я читал, но ведь нет никаких гарантий, что прокуратура возбудит дело.

– Согласен, гарантий никаких. А самое главное, что уходит время. Если Гаврилюк успеет пройти в Госдуму, то получит депутатскую неприкосновенность. Мы шею себе свернём, а сделать с ним уже ничего не сможем.

Некоторое время они ехали молча. Коржаков, нахмурившись, напряжённо размышлял.

– Может, обнародовать материал на этого… бизнесмена через прессу? – вдруг предложил он.

Смеляков сразу оценил предложение шефа.

– Это вариант, – сказал Виктор. – В сложившейся ситуации, это, пожалуй, даже наилучший вариант. Во-первых, мы откроем глаза избирателям. Во-вторых, и Гав-рилюк, и Филатов наконец-то осознают, что живут не в безвоздушном пространстве и что каждый их шаг внимательно отслеживается.

– У тебя есть на примете кто-нибудь из толковых журналистов?

– Ну… Можно было бы с Кислинской поговорить по этому поводу. Она – обозреватель ИТАР-ТАСС. Я с ней ещё в мою бытность в МУРе неоднократно работал. Она специализируется на криминальных темах.

– Тогда свяжись с ней. Не откладывай. Гаврилюку надо на горло наступить. Да и Филатова пора на место поставить.

– Александр Васильевич, у меня ещё кое-что. Это по поводу Кротенко.

– Говори.

– Из Мурманского УФСБ пришла шифровка, что Кротенко выехал с передовой группой для подготовки визита Черномырдина в область. При встрече с руководством Северного флота Кротенко интересовался вопросами, которые спецслужбы обычно ставят перед своими агентами. Вот справка.

– Значит, господин подполковник трудится очень серьёзно?

– Служба наружного наблюдения зафиксировала, что Кротенко неоднократно встречался с Марком Лайджер-сом. Лайджерс работает на американской фирме «Раббер корпорейшн»; проверка показала, что в прошлом он – сотрудник ФБР. Перед встречами с ним Кротенко грамотно проверялся. «Наружка» даже бросала его на время. Контакты Кротенко и Лайджерса носили очень скоротечный характер.

– Красивая картина вырисовывается, – нахмурился начальник СБП. – Что у нас есть? Во-первых, с чьей-то лёгкой руки планируется создать Управление информации. Во-вторых, есть Кротенко, который некоторое время уже трудится в окружении премьер-министра. В-третьих, есть информация о его деятельности, явно выходящей за пределы компетенции этого чиновника.

– Мы имеем также информацию о том, что Машков-ский беседовал с Петлиным о Кротенко и просил назначить его начальником вновь создаваемого Управления информации с подачи ФБР, – добавил Смеляков. – Получается, что это управление фактически создавалось под Кротенко. И если всё так ловко выстроено, то лично у меня нет сомнений, что в это управление будет стекаться самая нужная американцам информация…

* * *

Степан Машковский шагал по коридору, уныло глядя себе под ноги. События той ночи, когда он на огромной скорости вылетел на тротуар, задел табачный киоск и сшиб какого-то человека, отпечатались в его памяти неясными размазанными пятнами. Его спутница громко визжала, глядя на разбрызганную вокруг неподвижного тела кровь. Сам Степан долго не мог осознать, что именно произошло. У него нестерпимо ныла голова, но причину терзавшей его боли он не знал – то ли это было последствие тяжёлого алкогольного опьянения, то ли он сильно ударился головой при столкновении с киоском.

Единственное, что он помнил чётко, было лицо того человека. Оно лишь на секунду промелькнуло перед Степаном, но крепко впечаталось в память. Мокрое от дождя лицо с налипшими на лоб волосами. Тёмное лицо, на доли секунды прижавшееся к лобовому стеклу и тут же улетевшее в никуда. Лицо без выражения, не успевшее ничего осознать. Лицо в обрамлении громкого стука, застывшего в ушах Степана, стука с хрустом и треском.

Степан прошёл в тесную комнату. Спиной к двери стоял мужчина в добротном костюме, с аккуратной стрижкой. Подтянутость и ухоженность незнакомца никак не вязались с плохо выкрашенными в зелёный цвет стенами и решёткой на крохотном окне. Мужчина повернулся.

– Здравствуйте, Степан Григорьевич. Присаживайтесь. – Он указал на прикрученный к полу стул. – Моя фамилия Игнатьев.

– Вы адвокат?

– Я бы так не сказал, – без улыбки, но и не строго ответил Вадим.

– Следователь? – опять предположил Степан.

– Не нужно гадать, Степан Григорьевич, вы всё равно не нащупаете правильный ответ. Давайте лучше поговорим о вас.

– Чего уж обо мне… Случилось… Да, наехал. Я не отрицаю… Может, за чистосердечное признание мне какая-нибудь поблажка будет?

– Поблажка? О чём вы? Да и чистосердечное признание не имеет к вашему случаю никакого отношения. Степан Григорьевич, давайте говорить откровенно. Вы попали в безвыходное положение. Вы понимаете, что такое безвыходное? То есть, конечно, выход из него будет, но через много лет… Когда вы отсидите положенный вам срок, тогда и выйдете.

– Может, мне дадут условно?

– Условно? – Игнатьев улыбнулся с откровенной иронией. – За то, что вы в пьяном виде гоняли по улицам и сбили человека насмерть? Помилуйте, Степан Григорьевич, вы же не мальчик. У вас столько уже было задержаний за езду в нетрезвом состоянии… Но вот только теперь вашему отцу надоело хлопотать за вас. Видать, обозлился он на вас за что-то.

– Старый хрыч…

– Я не желаю влезать в ваши семейные дрязги… Давайте приступим к делу.

– К какому делу.

– Не буду ходить вокруг да около. У меня есть к вам предложение, – сказал Вадим.

Машковский-младший непонимающе посмотрел на Игнатьева. Тот выжидал, держал паузу.

– Какое предложение? – Степан громко сглотнул. – Что вы хотите предложить мне?

– Свободу. Вам ведь уже успело надоесть сидеть тут взаперти?

– Свободу? Вы… Но ведь вы сказали, что только через много лет… Кто вы?.. У вас есть сигареты? Можно закурить?

Игнатьев медленно, не отрывая глаз от Степана, достал пачку сигарет и протянул её Степану. Тот торопливо схватил её, но у него никак не получалось выковырнуть оттуда сигарету. Наконец он вытащил одну и взял её губами. Игнатьев щёлкнул зажигалкой, и Степан жадно закурил.

– Чего вы хотите от меня? – спросил он минуту спустя. – Чем я должен заплатить за освобождение? Не просто же так вы отпустите меня.

– Меня интересует ваш отец.

– Мой отец? – не понял Степан.

– Да. Григорий Модестович.

– Простите, а вы из какой организации? Я что-то не расслышал.

– Я не называл организации. Но если вас так интересует, то считайте, что я из МВД, – ответил Вадим.

– У вас что-то есть на моего отца? – Степан понемногу успокаивался.

– Что-то у нас есть почти на любого денежного человека. А на Григория Модестовича у нас есть разное «что-то». Вы же, надеюсь, не считаете вашего батюшку ангелом?

– Скорее уж дьяволом… – Он задумался, продолжая дымить. – Значит… То есть я… Что я должен сделать?

– Очень немного. Поставить пару-тройку «жучков» в его загородном доме.

– Да их всё равно вскоре засекут. Он регулярно прощупывает дом на наличие «жучков».

– Как часто? – уточнил Вадим.

– Ну уж раз в месяц точно, – подумав, ответил Степан. – Случается, что после кого-то из чужих. Он ведь редко кого из малознакомых принимает там. Только надёжных людей.

– Раз в месяц… И то хлеб… Может, после что-нибудь ещё придумаем… Одним словом, я могу считать, что получил от вас согласие?

* * *

Ранним утром Смеляков в служебном автомобиле «вольво» ехал в Кремль. За мокрыми от дождя стёклами мутно сияли витрины магазинов, проплывали огни рекламных вывесок, сновали неясные тени. Работа не отпускала Виктора, о служебных делах он думал постоянно. Каждый выпуск новостей таил в себе отголосок того, чем занимался Смеляков. В каждом человеке ему мерещилась тень непростых, запутанных дел, цепко державших его внимание. Работа выдавливала из жизни всё личное. Он не успевал заняться дочкой, только что перешедшей во второй класс, не находил времени приласкать жену…

Вот и сейчас он в который уже раз возвращался к заявлению Романюшина. Оно заставило Службу безопасности президента усилить работу сразу по нескольким направлениям. Не прекращалась работа и по вопросам, которыми его отдел «П» занимался с первых дней своего существования; в их числе было так называемое дело Пет-лина – дело о выделении квоты на продажу нефти малоизвестной фирме «Проминформкооперация». По мере поступления новой информации картина прояснялась, но ситуация не становилась проще. Согласно последним полученным данным, основная часть суммы, вырученной «Проминформкооперацией» от продажи нефти – а именно 100 миллионов долларов, – должна была уйти в Киев на поддержку украинского президента в предвыборной кампании, так как Кучма начинал терять свои позиции и мог не справиться с ситуацией самостоятельно. Оставшуюся часть в 30 миллионов долларов «Проминформкоопе-рация» обязана была сдать в государственную казну. Но в казну не поступило ничего…

Выслушав Смелякова, начальник СБП нахмурился, вспоминая что-то.

– На выборы Кучмы, говоришь? – пробормотал он. —

Так вот о чём он говорил, вот что имел в виду.

– Кто?

– Ельцин. Как-то раз он упомянул о помощи, которую надо бы оказать Кучме. Я спросил: «Борис Николаевич, что вы имеете в виду?» Он отмахнулся, мол, есть кое-какие соображения. Теперь-то я понимаю, о чём шла речь.

– Александр Васильевич, как поступить с этой информацией?

– Про Кучму? – Коржаков пожал плечами. – А что тут делать? Это не наша компетенция. Раз президент ведёт такую политику – это его выбор. А вот насчёт оставшихся тридцати миллионов надо дожать до конца. Составляй справку для президента, я отнесу ему, пусть разбирается. А материалы направляй в Генпрокуратуру.

– Справку я, конечно, напишу, – ответил Смеля-ков, – только не буду указывать настоящие реквизиты счетов и банки указывать не буду.

– Ты думаешь, что говоришь? Не доверяешь президенту?

– Дело не в этом, – объяснил Виктор. – Так или иначе, но президент обязан ознакомить с этой справкой Черномырдина, а может, и ещё кого. Если я укажу действительные номера счетов, Петлин, скорее всего, узнает об этом очень быстро и все свои капиталы переведёт на другие счета и в другие банки. И тогда у нас ничего не будет на него, только голословные утверждения. А так пусть думает, что у нас неточная информация. Когда дело против него будет возбуждено, вот тогда я и представлю реальную информацию следователю.

– Обжёгся на молоке – теперь и на воду дуешь.

– Учителя хорошие были, – невесело произнёс Смеляков.

– Ладно, я согласен. Что у тебя ещё?

– Ознакомьтесь. – Смеляков положил перед начальником справку по Кротенко. – Считаю, необходимо материалы передать в Управление контрразведывательных операций ФСБ для дальнейшей его разработки. Оснований для этого более чем достаточно.

– Да, это очень серьёзно.

– Думается, что под благовидным предлогом Кротенко нужно отвести от Черномырдина. Только очень осторожно. Может быть, даже повысить в должности, но которая подальше от секретов и лишила бы его возможности сбора информации.

В тот же день Коржаков встретился с Черномырдиным и доходчиво объяснил председателю правительства сложившуюся ситуацию. Виктор Степанович выслушал информацию хмуро и спросил:

– Что же мне с ним делать?

– Лучшим выходом было бы перевести Кротенко без шума на другую престижную должность. – Тут Коржаков сделал паузу и с нажимом уточнил: – Но только без шума, Виктор Степанович. Нельзя, чтобы американцы заподозрили хоть что-нибудь. Пусть он продолжает работать на них, а ФСБ в нужный момент возьмёт его с поличным. Если повезёт, то и кого-нибудь из американцев за руку схватят.

– Но куда ж я переведу его? – Черномырдин насупился.

– Да хотя бы в предвыборный штаб. – Коржаков засмеялся и добавил: – Всё равно там хозяйничают американцы.

– Ну уж вы скажете! – фыркнул премьер-министр.

Воспитанный в советские времена и вскормленный идеями шпиономании, Черномырдин панически боялся малейшего упоминания об американских шпионах. Если Кротен-ко попал под подозрение российских спецслужб, от него, конечно, следовало избавиться без промедления. Но вместе с тем председатель правительства не доверял и начальнику СБП и по-настоящему боялся его. «А вдруг это происки против меня? Что, если Коржаков затеял какую-то игру? Может, Кротенко вовсе и не американский агент, а наоборот, мой верный сторонник? Тогда получается, что Коржаков хочет просто отодвинуть его от меня… А если всё-таки шпион? И почему без шума? Накрутили чего-то! Всё время накручивают! Мало нам было КГБ! Мало нам было страхов!.. Нет, от этого Кротенко надо всё же избавиться. Не я его привёл в Белый дом. Пусть другие отвечают…»

Черномырдин зашёл в свой кабинет и тут же схватился за телефон – связался с руководителем аппарата правительства.

– Алло! Владимир Федосеевич!

– Слушаю, Виктор Степанович, – с готовностью откликнулся на другом конце провода Бабочкин.

– Ты мне вот что!.. – закричал Черномырдин. – У тебя такой Кротенко есть? Что? Есть? Ага!.. Где работает? У меня он работает? Ну и?.. Хорошо работает?

– Ну да, конечно, хорошо работает. Активный.

– Активный? А ну гони его немедленно! Шоб я ни духу о нём… Немедленно! Шпион твой Кротенко! На американцев работает!

– Но, Виктор Степанович, почему вы думаете…

– Ты меня понял? Немедленно его в три шеи отсюда! Мне лучше знать, что и почему! – проревел, отчаянно гнусавя председатель правительства. – Много вопросов все задают, а нужного-то никто! Никто! Набрали шпионов!.. И чтоб сию же минуту! Ты усвоил, Владимир Федосеич?

– Усвоил, Виктор Степанович, – тихо ответил Бабочкин, так ничего и не поняв.

* * *

Едва Машковский взошёл на крыльцо своего загородного дома, навстречу ему вышел секретарь.

– Здравствуй, Коля. Что такой серьёзный? Случилось что-нибудь?

– Григорий Модестович, здесь Степан. – Секретарь чуть заметно вскинул брови..

– Степан? – Машковский остановился и постучал тростью о пол. – Откуда он взялся? Ему что, удалось выкрутиться? Чего ему надо? Давно он тут?

– Минуть тридцать.

Машковский властно сжал губы, нахмурился и задумчиво обвёл двор глазами.

– Он один приехал?

– Да, – кивнул Николай.

– Ладно…

Степан полулежал на диване, закрыв глаза, и потягивал вино из высокого бокала. Громко играла симфоническая музыка. Казалось, он не слышал приехавшей машины.

– Откуда ты взялся? – вместо приветствия спросил Григорий Модестович. – Уверни звук.

– Здравствуй, папа.

Степан вскочил, едва не расплескав вино, и шагнул к отцу.

– Я велел тебе уменьшить громкость! – Машковский упёрся в сына твёрдым взглядом.

Степан метнулся к музыкальному центру и убавил звук. «Суетится…» – отметил старик, наблюдая за своим беспутным отпрыском.

– Тебя выпустили? – спросил он и положил обе ладони на набалдашник трости.

– Да.

– Как? Почему выпустили? Под залог, что ли?

– Да, под залог… – Степан неопределённо взмахнул руками, и в этот раз вино немного выплеснулось на ковёр.

– Урод, – произнёс Машковский и прошёл мимо сына к шкафу. Он молча взял с полки бутылку коньяка и налил немного в рюмку. Сделав маленький глоток, он повернулся к сыну и долго разглядывал его. – Сколько же взяли?

– Кто взял?

– Сколько взяли как залог?

– Тысячу, – неуверенно ответил сын.

Григорий Модестович пригубил ещё немного и поставил рюмку на стол. Несколько минут он думал о чём-то, глядя в пол, затем произнёс:

– Врёшь. По голосу слышу, что врёшь. Кто внёс? Баба твоя? Или муж её, рогоносец этот, что ли?..

– Нет, заместитель мой, кажется… Вернее, он через адвоката передал.

– Врёшь, Стёпушка, слышу, что врёшь. Только вот зачем врёшь старику? Что скрываешь, мальчик мой?

Машковский снова взял рюмку и подошёл к сыну. Глядя ему прямо в глаза, он чокнулся с его бокалом и сказал:

– Выпьем… За свободу… Как там? Не понравилось?

– Где?

– За решёткой. Страшно? Говнисто?

– Страшно, пап, очень страшно, – серьёзно ответил Степан. – Всё бы отдал, чтобы не сидеть там.

– И что же ты отдал?

– Ты про что?

– На что они подцепили тебя? – Во взгляде Григория Модестовича появилось что-то змеиное. – Что потребовали за свободу?

– Я же говорю – залог… – Голос Степана внезапно почти пропал.

– Хватит мне вонять тут… Залог… Не могло такого быть! Не могло! Я всем сказал, чтобы дело шло своим чередом! Никто бы не рискнул внести за тебя деньги – побоялись бы! У них голова пока варит, чтобы против меня не идти. А ты, сопляк… Пьёшь, как свинья, вот и убил человека. Не по уму убил, не по надобности, а по дурости, по слабости твоей до лишнего стакана! И потому теперь будь любезен – отсиди своё! Так что никто не мог тебя выпустить! Никто! Моё слово что-то ещё значит!

– Пап! Ты что?

– Против моего слова никто не мог пойти… Или мог ли? Кто хлопотал за тебя, сучонок?

– Пап!

– А-а-а… Чую, дерьмом у нас завоняло! – Машковс-кий буравил сына ненавидящим взглядом. – Менты к тебе подкатили? Обещали срок скостить, ежели отца родного продашь? Угадал?

– Ну ты… Да у тебя на старости крыша поехала… Чтобы я…

Григорий Модестович неожиданно взмахнул тростью и с силой опустил её на плечо сына.

– Продал, сопляк!

Степан вскрикнул, схватившись за ушибленное место, и отскочил, уворачиваясь от очередного удара.

– Папа!

– Только вот не знаешь ты ничего про меня, нечего тебе рассказать про меня! – каким-то изменившимся голосом произнёс старик. – Тогда, получается… Коля, быстро ко мне!

Секретарь появился мгновенно.

– Коля, сколько, ты сказал, Степан торчит тут?

– Минут тридцать.

– Ты всё время возле него был или выходил?

– Нет, не всё время, – секретарь пожал плечами, – вы же не распоряжались…

– Так… Ладно… Этого, – Машковский грубо ткнул Степана тростью в грудь, – вышвырни за ворота. И чтобы больше тут не появлялся. Охране скажи – не пускать… Хотя нет, погоди, отведи его в мой кабинет, приставь пока к нему кого-нибудь из парней, чтобы мой дражайший сынуля не удрал. И вызови парней насчёт «жучков». – Он недобро улыбнулся и посмотрел на сына. – Есть у меня опасения, что за эти тридцать минут здесь могли чужие уши вырасти. Кажется, я раскусил, в чём секрет его внезапного освобождения.

При этих словах Степан напрягся всем телом, лицо осунулось…

– Папа…

– Заткнись, змеёныш! Сам покажешь, что куда поставил, или дождёмся технарей?

– Сам покажу… Папа, пожалуйста, прости…

Примерно через час в ворота вкатил чёрный «форд», из которого появился Артём Бугаев. Повертев головой, чтобы размять шею, он решительным шагом поднялся по ступеням и вошёл в дом.

– Добрый день, Григорий Модестович.

– Ничего доброго в сегодняшнем дне нет, – отозвался Машковский, не поднимаясь из кресла. – Погляди-ка на стол.

– Это что? – Бугаев увидел на столе несколько крохотных радиомикрофонов. – «Жучки»?

– Сообразительный ты. А вот угадай-ка, кто мне их так щедро натыкал?

– Понятия не имею.

– Сынуля мой, – выпучив глаза, прошипел Машковский. – Стёпушка ненаглядный… Сука бесхарактерная! Жопа продажная!

Бугаев поморщился, лицом показывая старику, что не следовало бы произносить таких слов при этих «игрушках». Взяв в руку тяжёлую бронзовую фигурку сидящего Будды, в ногах которого была устроена пепельница, он положил микрофоны на пол несколько раз ударил по ним изваянием великого Учителя.

– Так-то лучше, – улыбнулся Артём и вернул пепельницу на прежнее место. – Говорят, Будда знает, как успокоить нас.

Машковский закряхтел и попытался подняться, но, видимо, нервное перенапряжение давало себя знать, и он, не справившись с собой, опять плюхнулся в кресло.

– Думаешь, на кого он работает? На ментов! Да, да, на ментов! Родного отца продал! И ведь не за идею, не как Павлик Морозов! Просто обосрался, что срок схлопочет за то, что человека сшиб насмерть, вот и решил откупиться родным отцом.

– Где он сейчас?

– В моём кабинете. – Пальцы Машковского дробно постукивали по рукоятке трости. – За ним присматривают. Ты знаешь, Артём… Ты, – он понизил голос, – сделай так, чтобы его не было здесь больше…

– Кого? Степана?

– Чтобы совсем не было.

– Григорий Модестович, я что-то не совсем понял… – Бугаев остановился прямо перед Машковским.

– Ты всё понял, – утомлённо ответил старик.

– Вы хотите, чтобы я Степана убрал?

– Сделай так, чтобы он никогда никого больше не побеспокоил. Хочу, чтобы на моём сыне не лежала печать предателя. Пусть уйдёт из жизни дешёвым пьяницей, но не человеком, который продал отца. Пусть уйдёт навсегда…

– Но ведь это ваш сын, – с сомнением проговорил Артём.

– Он меня продал. Разве сын может продать отца? И не пялься на меня, не пялься! Знаю, всё знаю, самому нелегко! Но прощать за такое я не намерен… Пусть сгинет… И поскорее. Как можно скорее… Только ты отсюда должен его спокойно вывезти, чтобы никаких подозрений не возникло. Думаю, за Степаном может быть «хвост». Да и за домом тоже могут наблюдать. Так что ты осторожно…

Бугаев задумался, походил по комнате туда-сюда и наконец достал из кармана мобильный телефон.

– Ладно. – Он набрал чей-то номер. – Алло! Груздь, привет. У меня срочное дело. Я сейчас с одним клиентом поеду… Надо, чтобы ты его встретил… Нет… Мой «форд» ты знаешь. Жди меня на Пушкинской. Помнишь, где кафе «Русские блины»? Пристройся сзади и езжай следом… Я высажу его у подъезда и сам выйду из машины, попрощаюсь с ним. Что? Ну обниму его, чтобы ты понял, кто тебе нужен. Может, потолкую с ним минуту-другую возле подъезда. А ты тем временем в этот подъезд войдёшь и будешь ждать внутри. Усёк? В остальном ты специалист получше меня. Работай наверняка. Всё… На Пушкинской я буду примерно через час…

Когда Артём посадил Степана в свой автомобиль, сын Григория Модестовича находился в подавленном состоянии.

– Ну что, допрыгался? Разозлил отца? – Бугаев старался говорить сочувственно. Ему было необходимо сделать так, чтобы Степан ничего не заподозрил.

– А что мне было делать? Менты прижали меня, выхода нет. За решётку кому охота?

– Да я не про «жучки». Я про твою безголовость, про дружков твоих, вечно гуляющих до потери пульса, про пьянки ваши безудержные. Ты же давно не пацан, а ведёшь себя как малолетка, который впервые до бутылки дорвался…

– Согласен, не умею вовремя остановиться.

– Лечиться надо от алкоголизма… А что до «жучков», то и тут можно было по-умному. Сделал бы всё, как менты требовали, а сам бы тихонько предупредил старика. Он бы понял… А так он на тебя шибко осерчал… Велел, чтобы тебя близко к воротам его хаты не подпускали.

– Артём, может, ты уладишь это как-нибудь? Может, задобришь отца?

– Смешной ты всё-таки. Я Модестовичу не ровня. Я только организую кое-какие дела, а чтобы спорить с ним – уволь. Я бы не пожелал такого врага никому. Злопамятный он, чересчур злопамятный. Так что ты уж как-нибудь сам с ним замывай свою вину… Вопрос не в этом.

– А в чём?

– Что дальше-то твои менты будут делать? Ты же, если в корень смотреть, облажался с их заданием. Обратно тебя в изолятор сунут.

– Не хочу! – испуганно встрепенулся Степан. – Не пойду! Сбегу куда-нибудь!

– Как же, сбежишь тут… Тебя наверняка «пасти» будут день и ночь… Слушай, ты вот что… Не дёргайся, – Бугаев по-товарищески подмигнул, – сегодня-завтра подожди. Отсидись дома, на телефоны не отвечай.

– А что потом?

– Может, я придумаю, чем помочь тебе. Главное – сейчас сразу домой и не рыпайся никуда. И ни с кем не общайся пока. Тебе нужно залечь на время…

Бугаев говорил это не столько для Степана, сколько для себя. Он не был уверен, что его собеседник не держал где-нибудь в кармане записывающее устройство. Если вдруг их разговор станет известен милиции, то никто не должен заподозрить его, Артёма Бугаева, в причастности к гибели Степана Машковского. Артём знал, что такое предусмотрительность. Не подозревал только о том, что в поле зрения спецслужб он попал уже в те дни, когда знакомил покойного теперь Шевчука с Ларисой…

– Ну что ж, Стёпа, – сказал он, останавливая машину, – держись.

Они оба вышли.

– Артём, ты сообщи мне, как там мой старик. Мне бы только, чтоб он психовать прекратил, а я уж на коленях к нему приползу.

– Не торопись. Дай всему улежаться. И не высовывайся. Понял? Ну ладно, бывай. – Артём обнял Степана и похлопал его по спине.

– Спасибо…

– Было бы за что… Бугаев сел в «форд» и тут же сорвался с места, спеша поскорее скрыться.

Прозвучавший в подъезде лёгкий хлопок не привлёк к себе внимания ни жителей дома, ни прохожих. Навинченный на ствол пистолета глушитель сделал выстрел почти неслышимым. Степан Машковский отпирал дверь и не успел заметить подошедшего к нему сзади незнакомого человека. Пуля ударила его в голову, и он ввалился в квартиру, рухнув в коридоре лицом вниз. Незнакомец ещё дважды нажал на спусковой крючок, затем закрыл дверь и быстро спустился по лестнице.

* * *

Когда на стол президенту легло письмо, подписанное руководителями двух спецслужб – Коржаковым и Барсуковым, Ельцин читал его долго и внимательно. В письме излагалась суть истории, основными действующими лицами которой были Родионов, директор фирмы «Промин-формкооперация», и Петлин, руководитель секретариата председателя правительства России. Неоспоримого материала было предостаточно, но никакой реакции от президента не последовало. Обыкновенно Ельцин ставил на просмотренных документах галочку, но в этот раз он не сделал никакой пометки на бумаге, будто не ознакомился с ней. Коржаков снова оставил это письмо в папке для входящих документов, и снова никакой реакции президента. Лишь после того как он лично положил материалы на стол перед Ельциным, президент отреагировал.

– Замучили вы меня этим письмом, Александр Васильевич! – недовольно произнёс он. – Такое впечатление, что вокруг меня одни негодяи. Это ж невозможно! Противно! А я хочу чувствовать, что вокруг меня нормальные люди работают. А тут, понимаешь… Думать не хочется об этом!

– Это очень серьёзно, Борис Николаевич.

Президент смотрел на Коржакова, и весь его облик говорил о стойком нежелании заниматься данным вопросом.

– Ладно, я поговорю с Черномырдиным, – почти процедил он.

Беседа состоялась на следующий день. Премьер-министр вышел от президента с каменным лицом. Столкнувшись с Коржаковым в коридоре, он громко засопел, однако не произнёс ни слова. Начальник СБП видел, что Черномырдин готов был взорваться и при других обстоятельствах наверняка разразился бы гневной тирадой, тем не менее в этот раз сдержал себя. Но это в Кремле…

В Белом доме он дал волю эмоциям.

– Саша, – проговорил он, прижимая подбородок к груди и глядя исподлобья на Сонина, – вызови ко мне Смелякова… Устроили тут балаган!

Сонин не знал, в чём дело, хотя и догадался, что шеф раздражён какими-то материалами, поступившими из отдела «П».

– Тихо и спокойно было без них, – заявил как-то раз Виктор Степанович. – Были тут всякие проходимцы, но зато на душе было спокойно. А теперь каждую неделю бумаги на кого-то приходят, обвиняют в таких вещах, что просто ух… Их послушать, так у меня здесь не правительство, а сброд мошенников…

Войдя в кабинет премьер-министра, Смеляков на мгновение оторопел. Черномырдин стоял за трибуной, предназначенной для выступлений во время заседаний, и что-то беззвучно говорил одними губами.

– Явился? – сказал председатель правительства. – Иди сюда, Виктор…

– Здравствуйте, Виктор Степанович.

– Удивляешь ты меня… И огорчаешь… Очень огорчаешь! – громко и многозначительно чеканя слова по слогам, произнёс Черномырдин. – Кругом воруют, шпионы по Белому дому косяками ходят. Ты знаешь об этом! Знаешь! А вы тут устроили! – Черномырдин перешёл на крик. – Под Пет-лина копаете?.. Делом надо заниматься, Виктор! Делом! Что это за оценки! То ли это, то ли то… Ерунда! Я про Петлина всё знаю! Всё! Он со мной уже десять лет, он – работник! Что вы под него копаете? Чего ищете?

– Виктор Степанович, всё, что изложено в этой справке, требует следственной проверки. Наш отдел выполнил свою работу, теперь дело за следователями.

– Ай, ну и проверяйте вы, проверяльщики… Ищите! Если что-то есть, я уберу его в две минуты… Только нет ничего! Нет!

Черномырдин с досадой бросил на стол листы бумаги.

– Нет ничего! Не докажете! – проговорил он уже тише. – Устроили тут гнездо на мою голову. Дуралеев бы и шпионов бы лучше не пускали в Белый дом, а то прилипли к нормальному человеку…

Смеляков молчал. Он понимал, что никакие слова не помогут в данной ситуации. Премьер-министр готов был стоять горой за своего любимца не столько из-за его высоких профессиональных качеств, а прежде всего из-за того, что он всегда и всюду ручался за него. Геннадий Петлин был его креатурой и работал под его крылом. Черномырдин не был готов признать своего ставленника вором. Что бы ни случилось, Виктор Степанович намеревался защищать его до конца, используя все имевшиеся у него рычаги власти…

– Я вам руки-то не дам распускать! – Черномырдин угрожающе помахал указательным пальцем. – Я ещё пока не кто-нибудь и могу кое-что здесь! Не те времена, чтобы позволять себе!

Виктор улыбнулся. Ситуация была вовсе не смешной, но Смеляков не сумел сдержаться. Манера премьер-министра разговаривать давно стала поводом для бесконечных шуток. Юмористы жаловались со сцены, что Черномырдин оттесняет их на задний план. «Выпустите Виктора Степановича на эстраду, и он переплюнет всех нас», – говорили они. Порой ему удавалось сказать так, что невозможно было понять ничего; он произносил слова, но из них не складывалась мысль. А иногда он мог бросить фразу, которая тут же становилась крылатой. «Хотели как лучше, а получилось как всегда», – оценил он однажды работу своего правительства, но сам даже не понял, что именно он сказал.

Сейчас он буквально кипел, стоя на трибуне. Эмоции перехлёстывали через край. Он грозил Смелякову, в его лице грозя всем, кто осмеливался встать на его – Виктора Степановича Черномырдина – пути. Маленький и плотный, он раскачивал головой и постукивал ладонью по трибуне.

– Вы это бросьте! Я сам знаю, кого надо, а кого нет! И бумажки ваши по назначению используйте, а не чтобы людей травить! Делового не тронь! Делового от шпиона отделяй, Виктор! Хватит глупостей! Делом занимайся! Ты понял меня?

– Понял, Виктор Степанович, – кивнул Смеляков. Волна набежавшей весёлости уступила место досаде.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ. ОКТЯБРЬ 1995

Свадьба Жени и Сергея Трошина прошла скромно. В роли свидетелей выступили Рита и Вадим Игнатьев.

– Ну-с, дорогие мои, – Рита поцеловала каждого из них, когда они вышли из загса, – как вы себя чувствуете в новом качестве?

– Торжественное заклание произошло, – отрапортовала Женя. – Это был новый опыт в моей жизни. Всё остальное, – она ласково постучала Сергея кулачком в грудь, – уже знакомо.

– Кроме детей, – поцеловал он её. – Ты ещё не пробовала рожать.

– Не всё сразу, милый.

– Ну что? – Вадим громко вздохнул. – Горько, что ли?

– Прямо тут? – Сергей замялся.

– А чего тянуть? Валяйте! Горько! Народ требует зрелищ. Маргарита, поддержите меня.

– Давайте, – поддакнула Рита, – давайте, ребятки.

Сергей забрал из рук Женечки букет и передал его Вадиму, после чего привлёк жену и прикоснулся к её губам.

– Первый семейный поцелуй, – прокомментировала она, высвобождаясь.

– Теперь надо бы обмыть ваши обручальные кольца. Куда двинем?

– Туда, – ответила Женя, – где для меня найдётся хрустальная ванна. Согласна совершить ритуальное омовение только в хрустальной ванне.

– Знаю симпатичное место, где мы можем уютненько посидеть…

Местечко оказалось и впрямь уютным. Музыка едва слышно лилась из-под потолка, не мешая разговору. Официанты казались невидимыми, но возникали в тот самый момент, когда посетители в них нуждались. Ну а еда была обыкновенной, как и во всех ресторанах.

– Давайте, что ли, ещё раз поднимем бокалы за новую семью, – предложил Вадим, разливая шампанское. Он перехватил глубокий лучистый взгляд Риты.

– Давайте, давайте, – поддержала она его. – Очень хочется веселиться и говорить хорошие слова.

– Пусть ваша семья познает настоящее счастье, потому что это мало у кого получается, – пожелал Игнатьев.

– Я согласна, – радостно закивала Женя. – Пусть мы познаем счастье. И ещё мне хочется, чтобы все вокруг нас тоже познали счастье.

– Для этого вам придётся быть очень счастливыми. Ну просто очень-очень, – почти наставительно сказала Рита, – тогда сможете делиться с другими.

– Эту обязанность я взваливаю на себя, – засмеялся Сергей, целуя жену. – А ты светись и делись счастьем с другими.

– Вот она, женская доля…

– А я, помимо прочего, желаю вам побольше денег, – добавил Вадим.

– Спасибо, старик. Буду надеяться, что сегодняшние пожелания воплотятся в жизнь. Хотя у нас на службе не разбогатеешь.

– Ой, вы знаете, – вспомнила Рита, – меня однажды Григорий Модестович пригласил в казино. Вот уж где воздух другой – в смысле денег.

– Пахнет там, что ли, деньгами?

– Не пахнет, но дух какой-то особенный. Да и как иначе – просаживают по десять тысяч долларов. И хоть бы хны… – Рита пожала плечами. – Никто не стреляется, усадьбы не закладывает… Но я, между прочим, так и не смогла сделать ни одной ставки. Страшно это – взять и просто так выбросить деньги, пусть мне их даже дал Маш-ковский, всё равно не смогла.

– Кстати, Марго, – встрепенулся Трошин, – раз уж речь зашла о Машковском…

– Да это я так… просто о деньгах заговорили…

– Нет, нет, очень даже удачно заговорили, – сказал Сергей, уплетая салат. – У меня к тебе просьба.

– Опять ты об этом. Не могу я заниматься такими вещами, боюсь, – расстроилась Рита. – Неужели нет никого, кроме меня? Я после того случая вообще боюсь смотреть в его сторону, даже по телефону стыдно с ним разговаривать.

– Глупо. Ты же ничего не сделала. Твоя совесть чиста, не то что наша. – Он указал вилкой на себя и Вадима.

– Вадим, ну хоть вы поддержите меня. – Она молитвенно сложила руки на груди. – Этим должны заниматься профессионалы. Ну не умею я, не могу. Поймите меня.

– Маргарита, об этом мы и ведём речь, – вступил в разговор Вадим. – Каждой работой должны заниматься профессионалы.

– Чего ж вы тогда к Маргошке пристали? – спросила Женя.

– Марго, надо, чтобы ты свела нас с Машковским, – попросил Трошин. – То есть чтобы мы не со стороны подвалили к нему, а кто-то из, скажем так, доверенных лиц представил нас ему. Вернее не нас, а Вадима.

– И это лицо – я? Не понимаю, как вы себе представляете это. Как я сделаю? – удивилась Рита. – Алло, Григорий Модестович, у меня тут есть приятель из СБП, ему не терпится с вами познакомиться.

– Ну не совсем, конечно, так. – ответил Вадим. – Я ведь не имею никакого отношения к спецслужбам, а работаю вместе с вами в институте этнографии. Хочу начать издание журнала. И вот, узнав, что вы общаетесь с Машковским, ну… кхм… в дружеских отношениях с ним, я набрался наглости просить у него спонсорских денег на издание, рассчитывая, разумеется, на ваше покровительство в этом вопросе. Такая версия вас устраивает?

– Вот, оказывается, как… – Рита заложила прядь волос за ухо. – Мне начинает казаться, что, соприкоснувшись однажды с вашей службой, от вас уже не оторваться.

В ответ Вадим улыбнулся обезоруживающей улыбкой и придвинулся к ней.

– Рита, в действительности я просто искал возможности познакомиться с вами.

– Ах вот как? Это вы, оказывается, так изысканно ухаживаете?

– Уж как умею, – засмеялся он. – Мы, научные работники, не очень умелы в любовных делах. Всё, знаете, книги, библиотеки…

– Мне кажется, Вадим, что вы не совсем правильно представляете себе нашу работу.

– В таком случае вам придётся просветить меня.

* * *

Когда Коржаков бросил на стол Филатову субботний номер «Российской газеты», руководитель администрации президента недоумённо взглянул на начальника СБП.

– Александр Васильевич, вы хотите, чтобы я что-то прочитал в этой газетёнке? – спросил он.

– Да.

– Что-то конкретное? Любопытное?

– Исключительно интересное. Статья Кислинской «Крыша для кунака».

– Опять какие-нибудь разоблачения, судя по заголовку? – предположил Филатов.

– Вас должно заинтересовать, Сергей Александрович, – сказал Коржаков и закрыл за собой дверь.

Он едва успел зайти в свой кабинет, как раздался телефонный звонок.

– Александр Васильевич! – тяжело дыша, заговорил на другом конце провода Филатов.

– Прочитали? Понравилось, Сергей Александрович?

Статья была сенсационной. Служба безопасности президента снабдила журналистку детальнейшей информацией. В статье подробно рассказывалось о Гаврилюке и Гольдмане, однако имя Филатова не называлось. В материалах он фигурировал просто как «покровитель», но Филатов всё понял.

– Александр Васильевич, ну как же это так?

– Понравилась статейка? – сдержанно спросил Коржаков.

– Ну зачем же так обо мне? Вы плохо обо мне думаете. Это всё ложь и клевета!

– Разве?

– Я предан президенту! – выкрикнул руководитель президентской администрации.

– Сергей Александрович, по-моему, в статье нет ни слова о том, что вы не преданы Борису Николаевичу. Да я и не сомневаюсь в вашей преданности президенту. Но речь-то о другом. Разве у вас нет никаких отношений с Гаврилю-ком и Гольдманом? Или, быть может, к вам в Москву не привозили Коробейникова на утверждение, когда Гаври-люк хотел сделать его главой администрации Ставропольского края? Было такое? Между прочим, этого Коробей-никова сначала отвезли в Израиль на собеседование, а потом уже к вам направили. Неужели вас это не удивляет?

– Кислинская всё вывернула наизнанку. При чём тут израильская разведка? Вы меня в шпионы записали! Чтобы я и «Моссад»… Да никогда!

– Вы – нет, но Гаврилюк активно общается с представителями израильских спецслужб. А вы активно общаетесь с Гаврилюком. И это очень сильно дискредитирует вас, а значит, и Бориса Николаевича. Вы меня понимаете? Сергей Александрович, вы понимаете, на что это похоже?

Филатов долго молчал, громко дыша в трубку. Потом выдавил из себя:

– Там, в статье, Кислинская пишет, что будет продолжение… и что она назовёт моё имя…

– Журналисты – народ неугомонный, Сергей Александрович. А уж когда за их спиной стоит СБП, они могут себе позволить что угодно. – Коржаков говорил ровно, но Филатов не мог не услышать в его голосе угрозы.

– Знаете, Александр Васильевич, не надо продолжения.

– Без продолжения нельзя. Без продолжения народ не получит всей правды.

– Не надо продолжения… Вы хотите, чтобы я ушёл?

– Хочу.

– Я уйду. Сам уйду…

* * *

Смеляков готовил документы на Филатова с особым чувством: было удовлетворение, была радость, было даже нечто напоминающее мальчишеский восторг. Долгая и кропотливая работа принесла очередной результат, и результат был по-настоящему ощутимый. Филатов официально объявил журналистам, что уходит с должности. За ним хотел увязаться и Шкурин, но бывший руководитель президентской администрации категорически воспротивился:

– Ты что, Владислав? Ты чем думаешь? Я и так с Гав-рилюком замарался по самые уши, а ты с ним и вовсе в дружках ходишь.

– Я на время прекращу общаться с ним, – пообещал Шкурин.

– На время… А потом?

– Потом Гаврилюк станет депутатом. Пусть его оплёвывают сколько угодно.

– Нет, братец, ты оставайся здесь, если тебя новое начальство не выпрет.

– А чего меня выпирать? – обиделся Шкурин. – Я работаю хорошо.

– Я тоже работал хорошо. – Филатов взъерошил густые седые волосы. – И ты вот что… Меня это уж не касается, но ты поаккуратнее с господами из Израиля.

– А при чём тут Израиль?

Филатов только вздохнул в ответ.

Через неделю Шкурин встретился с приехавшим от Гаврилюка гонцом. Тот привёз набитый деньгами чемодан. Установленное за Шкуриным наружное наблюдение зафиксировало передачу валюты, о чём тут же был оповещён Смеляков.

Виктор немедленно связался с Коржаковым.

– Александр Васильевич, мне только что сообщили, что Шкурин получил чемодан с долларами и сейчас направляется с ним в Кремль. Судя по размеру чемоданчика, там должно быть порядка миллиона долларов.

– Откуда деньги?

– От Гаврилюка. Человека «вели» прямо от центрального офиса «ГРАСа».

– Что ж, распоряжусь, чтобы господина Шкурина приняли здесь по полной программе.

Минут тридцать спустя Владислав Шкурин вошёл в свой кабинет и попросил секретаршу принести ему чёрный кофе. Через пару минут в кабинет вошли сотрудники ФСО и СБП, с ними две женщины.

– Владислав Антонович, у вас в помещении есть чужие вещи?

– Здесь? Нет, конечно! Откуда тут возьмутся чужие вещи?

– Это тоже ваше? – Один из офицеров указал на чемоданчик, лежавший посреди стола.

– Ну да… А в чём, собственно, дело?

– Покажите, что там.

– Зачем?

– Пожалуйста, откройте его, – настаивал офицер. – У нас есть информация, что кто-то пронёс в Кремль взрывчатку.

– Какую взрывчатку! Нет у меня ничего такого!

– А что внутри?

– Я бы не хотел показывать… Но никакой взрывчатки там нет! – Шкурин повысил голос. – И вообще… На каком основании?

– Владислав Антонович, откроете сами или вам помочь?

– Сам… – Он поочерёдно щёлкнул тугими замочками и поднял крышку. – Вот.

– Доллары? Ничего себе сумма. Тут же целый миллион!

– Может быть, я не знаю.

– Так это не ваши деньги?

– Мои… То есть не мои…

– Откуда у вас такая сумма?

– Это не мои доллары… Мне сложно объяснить прямо сейчас… Но я не хотел бы, чтобы вы подумали что-нибудь такое…

– Если эти деньги не ваши, то почему же они находятся в вашем кабинете? Или это всё-таки ваш миллион долларов?

Шкурин вдруг сразу сник.

– Тут какая-то ошибка… – тихо отозвался он. – Нет… Не мои…

– В таком случае мы вынуждены изъять этот чемодан…

Шкурин едва заметно кивнул. По его лицу текли струйки пота.

Весь оставшийся день он не находил себе места и ушёл с работы рано. Технические службы зафиксировали его телефонные переговоры с несколькими абонентами в Ставропольском крае и в Москве. На следующий день он не вышел на работу, сославшись на недомогание, а к нему домой дважды приезжали какие-то люди.

Смеляков с интересом наблюдал за развитием событий. Он прекрасно понимал, что полученную сумму Шкурин уже не сможет ни передать по назначению, ни вернуть. Имея дело с бандитами, он попал в безвыходную ситуацию.

На третий день после изъятия у него чемодана Шку-рин был обнаружен повесившимся в туалете собственной квартиры.

* * *

Плотная разработка Тимура Тамаева дала множество неожиданных результатов. Этот энергичный молодой чеченец не только оказался связан с нефтяным бизнесом, но также активно занимался поставкой наркотиков в Россию. Под его руководством несколько чеченских группировок незаконно скупали оружие на военных складах по всей России и организовывали вывоз автоматов и пулемётов в Чечню целыми автоколоннами. Масштабы этого хорошо поставленного бизнеса ошеломили Смелякова. Впрочем, удивляться было нечему, так как в доле с Тамаевым участвовали два депутата Государственной думы, входившие в Комитет по вопросам безопасности, и один из высокопоставленных чиновников Министерства обороны. Такое прикрытие обеспечивало почти гарантированную неприкасаемость транспорта, всегда выдвигавшегося в Чечню с документами, справленными на самом высоком уровне.

– Через три дня Тамаев будет получать очередную партию оружия, – доложил Смеляков начальнику СБП и показал папку с оперативными материалами. – Вот все документы по этому делу.

– В Таманской дивизии? Какая воинская часть? – Коржаков в первую очередь выхватил взглядом фамилии и наименования организаций. – Ага… По распоряжению генерала Ефимова? Громче всех кричал о коррупции в армии, а сам вон куда руки запустил… Что ж, знакомая песня… Готовь документы в прокуратуру, Виктор Андреевич. Надеюсь, этих всех получится взять тёпленькими… От верхушки до низов…

Смеляков тоже очень надеялся на успех.

Однако, как это нередко бывает при проведении даже самых выверенных операций, при задержании бандитов не удалось захватить главаря. Тимур Тамаев не появился на складе. О сорвавшейся сделке Тамаева кто-то успел предупредить по телефону, и он не стал дожидаться появления оперативной группы у себя на квартире. Впрочем, уходил он спешно, поэтому оставил после себя некоторые документы, которые помогли в выявлении ещё нескольких чеченских боевиков, проживавших в Москве.

По оперативной информации, поступившей в ФСБ, Тимур Тамаев скрылся в Чечне…

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ. ЯНВАРЬ 1996

Утомлённость от нескончаемой информационной войны сказывалась во всём: страну сковывала апатия, далеко позади осталась радость от победы над ГКЧП, пришла всеобщая разочарованность в новых политических лидерах, рухнули надежды на быстрое становление «цивилизованного» государственного устройства. Постоянные нападки политиков друг на друга с обвинениями в коррупции и связях с криминальным миром, сообщения о разнузданности боевиков в Чечне и телевизионные передачи о том, что в Москве то и дело ОМОН изгоняет граждан из их законных квартир в центре Москвы, – всё это действовало удручающе. Понемногу стало казаться, что Россия одряхлела, растеряла последние силы и не могла даже ужаснуться происходящему. С каждым днём она корчилась от боли всё меньше и только ниже склоняла голову, как испуганный, затравленный и ничего не понимающий младенец. Россия перестала быть собой, вместо неё появился какой-то призрак, жутко оскалившийся, раздражённый на весь мир, не способный даже слабенько укусить обидчика, но всё ещё порыкивающий и показывающий свои расшатанные клыки.

Январь 1996 года нанёс России новый удар. 9 января отряд чеченских боевиков под предводительством Салмана Радуева вошёл в дагестанский город Кизляр, захватил аэропорт, железнодорожный вокзал, а затем городскую больницу и роддом, куда согнали около двух тысяч заложников. Страна услышала об этом и недоумённо вздохнула. Шока, испытанного в дни будённовской трагедии, уже не было. Просто не получалось поверить в то, что повторялся совсем недавний, уже хорошо знакомый сценарий и что государственная машина, как и прежде, ничего не противопоставило террористам. Складывалось впечатление, что государство почему-то было заинтересовано в таком развитии событий. Почему? Этого никто не мог сказать, но никакое другое объяснение не давало возможности понять что-либо. Факт вторжения мощного вооружённого отряда бандитов в соседнюю республику казался невероятным. Но факт оставался фактом. Опять на экране появились перепуганные лица женщин с младенцами на руках в захваченном бандитами роддоме, опять на улицах лежали трупы расстрелянных, опять бородатые мужчины с автоматами наперевес нагло и цинично разглагольствовали о борьбе за свободу Чечни и всех кавказских народов.

На срочном совещании с руководителями силовых ведомств Ельцин, как всегда, хмурился и, постукивая ладонью по столу, медленно говорил:

– Нам мало оказалось одного ЧП. Мало уроков, которые оттуда должны были извлечь наши силовые структуры, министерства, правительство, служба безопасности, пограничная служба. Мало! Получили ещё один удар, как говорится. Они прошли такое расстояние, а вы заранее знали, что Дудаев идёт со своей группой… Так нет! Пограничники проспали! Проспали две границы! Пропустили чеченскую границу, пропустили дагестанскую границу. Сколько раз я вам, Николаев, говорил в отношении того, чтобы эти границы держать, чтобы никуда – ни туда ни сюда – никто не проникал. Ни из-за рубежа, ни внутренних никаких перемещений. Несколько тысяч наших военнослужащих находились на пути, пока это колонна шла. Нет, она всё-таки прошла! Уничтожила пропускные пункты. С каждого пропускного пункта идёт информация, и информация глохнет. Никаких, понимаешь, действий после этого не принимается. Как вас понимать, генерал? Как в игрушки с вами играют!

Это выступление президента на совещании с силовиками было показано в специальном выпуске программы «Вести». Ельцин говорил и говорил, сочиняя что-то на ходу, и тут же искал виновного. В этот раз виноватым оказался руководитель пограничной службы. Остальные сидели молча, никто не возражал, хотя все прекрасно знали, что никакой колонны боевиков не существовало, что бандиты пробирались в Кизляр мелкими группами в течение нескольких дней, что никаких уничтоженных пропускных пунктов не было. Это не снимало ответственности ни с ФСБ, ни с МВД, вина силовых ведомств была безмерной, однако все, глядя на президента, почувствовали себя участниками театра абсурда. Разве не он был главной фигурой в развязанной войне?

В это же время командир боевиков Салман Радуев с удовольствием выступал перед журналистами. Поверх чёрной вязаной шапочки красовалась зелёная лента с арабской вязью. Глумливо улыбаясь и показывая мелкие некрасивые зубы, он говорил, почёсывая взъерошенную бороду:

– Мы слушаем радио, смотрим телевизор, мы знаем, что про нас говорят. Уже два-три часа передают, что мы захватили больницу и сто заложников. Это очередное враньё российских федеральных спецслужб и их руководства. Мы тем, что здесь много заложников, не хотим хвастать и не обольщаемся. Мы не проводим теракт, мы проводим плановую диверсионную, войсковую операцию с целью уничтожения военного объекта на территории города Кизляр. Мы уничтожили вертолёты, которые доставляли боеприпасы для федеральных группировок в Чечне. Мы ждали семь вертолётов, но их оказалось только два… У нас тут больше пятисот боевиков. И сегодня мы свою основную задачу выполнили. Если федеральные войска хотят, чтобы мы уничтожили этот город, мы спокойно можем превратить его в ад и пепел. Давайте насмерть будем здесь драться. Мы выполняем приказ генерала Дудаева и готовы выполнить любой его приказ. И до тех пор, пока Россия не будет признавать Дудаева как президента Чеченской Республики, будет повторяться Будённовск, Кизляр… Сегодня в Дагестане будет, завтра в Северной Осетии будет, послезавтра в Волгограде будет. Это будет продолжаться до бесконечности…

На следующий день рано утром боевики получили в своё распоряжение одиннадцать автобусов и три КамАЗа и, загнав туда сто шестьдесят заложников, спешно направились в сторону Чечни, сопровождаемые представителями руководства Дагестана. Из окон некоторых автобусов высовывались зелёные знамёна, а пленные женщины махали белыми платками.

В нескольких сотнях метров от чеченской границы по колонне, чтобы остановить её дальнейшее продвижение, был нанесён предупредительный удар с вертолётов. Автобусы тут же развернулись и двинулись в обратном направлении. На их пути оказался блокпост ОМОНа, которому было приказано пропустить колонну и не открывать огонь, в результате чего все милиционеры были захвачены боевиками. В нескольких километрах от границы лежало село Первомайское. Туда и въехала колонна Радуева. Как только стало известно, что отряд Радуева взят в кольцо, к селу Первомайское стали стекаться группы гражданских людей из приграничных чеченских селений. Они шли под зелёными знамёнами, ритмично хлопая в ладоши, и что-то пели, будто распаляя себя.

– Отпустите Салмана! Отпустите его бойцов! Они хорошие! – принялись выкрикивать пришедшие, намереваясь оттеснить военных и создать живой коридор для отряда Радуева.

Зрелище было жуткое. Нездоровые лица, горящие глаза, сжатые кулаки.

– Отпустите!

Каждый из этих людей мог нести с собой оружие, любой из них мог оказаться боевиком. Атмосфера накалялась.

* * *

После смерти жены Алексей Нагибин почти месяц ничем не занимался, целиком отдавшись дурману алкоголизма. Затем что-то вдруг щёлкнуло в его голове, он очнулся, взял себя в руки и через прежних знакомых устроился на телевидение оператором. Он не мечтал о своих авторских передачах, ему просто хотелось забыться в работе. Телевизионная камера и постоянные поездки были для него лучшим выходом.

Одиннадцатого января Нагибин прибыл на позиции федеральных сил, взявших в кольцо Первомайское. Он сам напросился в эту командировку. Когда не стало Милы, его тянуло туда, где маячила смерть. Трижды он успел побывать в Чечне, со спецназовцами ходил на операции в горы и теперь, услышав о вылазке Радуева, сгорал от желания увидеть всё собственными глазами, подобраться поближе к линии огня, заснять то, что не удастся другим.

Журналистов старались не подпускать близко к селу, но Алексею повезло – он встретил офицера из группы «Альфа», с которым однажды был в Чечне.

– Ты опять в самое пекло мечтаешь залезть? – спросил тот, перебрасывая ремень автомата через плечо.

– А возьмёшь, Володя? Володя крякнул и, хмурясь, огляделся.

– Ладно, пошли со мной…

Трое суток террористы и федеральные силы готовились к развязке. Радуевцы заставили заложников рыть траншеи и подземные ходы от дома к дому в центре села. Приезжавшие в Первомайское иностранные журналисты с недоумением смотрели, как некоторые боевики с удовольствием пляшут, ловко и красиво переставляя ноги, а в нескольких шагах от них лежали трупы тех, кто отказывался выполнять их приказы. Бандиты с удовольствием позировали перед камерами и делились своими заветными мечтами. «Я дал слово убить шестьдесят русских! Для того из Чечни приехали все настоящие мужчины! Мы хотим доказать, что мы сильные! А кто не хочет, пусть спокойно спит на груди у мамочки и говорит, что она его не пускает. Ради аллаха будем воевать!» – с пафосом заявляли они, потрясая автоматами. Трудно было поверить, что кто-то мог открыто произносить такие слова. Но эти речи звучали, и это означало, что бандиты не боялись возмездия.

Пока федеральные власти размышляли, как им быть, Джохар Дудаев по радио давал указания Радуеву: «Вы зря весь ОМОН не уничтожили. С нашей точки зрения, это неправильное решение. Надо решительнее. Начиняйте женщинами и детьми автобусы. Президент России задумался, решает, что с вами делать. Ждите нашей команды для начала боевых действий. Расстреливайте мирных жителей. Погибнуть должно больше женщин и детей, чем мужчин. Проявляйте хладнокровие».

Нагибин бродил среди спецназовцев, издали разглядывая Первомайское. Иногда оттуда раздавались выстрелы, несколько раз ухали миномёты, и мины взрывались посреди заснеженного поля. Между домами виднелись женщины с белыми тряпками в руках. Над селом беспрестанно летали вертолёты.

– А чего ждёте-то? – спросил Нагибин, обращаясь к Володе.

– Приказов ждём, внятных приказов, – ответил офицер. – Чёрт знает что творится. Мы подчиняемся Барсукову, ребята из МВД – своему начальству, а подразделения Министерства обороны слушают только своих командиров. В такой серьёзной операции нет единого командования! Мы час назад ходили к селу, а на обратной дороге нас чуть не перестреляли собровцы.

Утром 15 января начался штурм. Бойцы «Витязя» преодолели первую линию обороны и ворвались на юго-восточную окраину села. Однако, не получив поддержки от других подразделений, вынуждены были отступить.

На следующий день штурм возобновился, и спецназовцы вышли на центральную улицу села. Там проходила основная линия обороны. Чуть дальше стояла мечеть, где содержалась значительная часть заложников.

– Ну всё, суки, теперь мы вас додавим! – повторял бежавший перед Нагибиным собровец. – Теперь-то вам кранты! – И рявкнул, быстро глянув на Алексея: – Не высовывайся, мать твою! Куда прёшь со своей дурындой!

Под дурындой боец, судя по всему, подразумевал телекамеру. Алексей бросился на землю, и почти в тот же момент по его отпечатавшимся в разжиженном снегу следам полоснула автоматная очередь. Вздрогнули и подкосились стебли пожухлой травы, от забора с треском отлетели щепки.

– Плотно у них здесь, чёрт возьми, очень плотно! – проворчал кто-то, ползком подкрадываясь к углу дома. – Не впустую они время потратили за эти четыре дня. Смотри как обустроились! Столько огневых точек оборудовали! И ведь не подберёшься к ним! Эх!

– Ничего, пробьёмся! – Сидевший на корточках впереди Нагибина десантник наработанным движением сменил «магазин».

Но они не прорвались и даже почти не продвинулись дальше. А когда начало смеркаться, спецподразделения вдруг стали двигаться назад.

– Что случилось? – спросил Нагибин.

– Отступаем! Приказ!

Боевики, увидев, что бойцы федеральных сил стали отступать, открыли шквальный огонь. Загрохотали миномёты, с каким-то особым неистовством застучали пулемёты. Изрытая пулями и разрывами снарядов дорога давно превратилась в кашу, а сейчас словно вскипела, зашевелилась, терзаемая свинцом. От шума у Нагибина стало ломить уши. Он уже давно не снимал, просто смотрел на происходящее широко раскрытыми глазами и послушно бежал туда, куда его подталкивали бойцы. Внезапно земля дрогнула, за домом оглушительно громыхнуло, вверх взмыли чёрные клочья глины. Тут же взорвался новый снаряд, за ним – ещё и ещё.

– Мать их так перетак! – выругался кто-то. – Артиллеристы хреновы!

– Это наши?! – крикнул Алексей.

– Наши! Только какая разница, от чьих снарядов погибать! Хоть бы обождали чуток!

– А чего они вдруг лупить начали?

– Наше отступление прикрывают!

– Ничего себе прикрывают… – От очередного взрыва Нагибин сжался в комок, почти вдавившись в землю.

Выбравшись из села, бойцы разбрелись по своим позициям. Некоторые помогали идти раненым, кого-то несли на носилках. Тут и там в оврагах тлели костерки, но из села их не было видно.

Бродя между группами военных, Нагибин услышал дикторский голос. Где-то работал переносной телевизор. Двигаясь на звук, Алексей увидел наконец мерцающий крохотный экран. Показывали выпуск новостей. Президент Ельцин голосом наставника втолковывал журналистам:

– Операция очень и очень тщательно подготовлена. Скажем, если 38 снайперов, то каждому снайперу определена цель и он всё время видит эту цель. Она, цель, перемещается, и он глазами перемещается постоянно. Постоянно! Вот таким образом. Ну и по всем другим делам: как задымить, понимаешь, улицы, как дать возможность заложникам убежать. Задымляются улицы, и они оттуда, с городка, убегают. А когда они разбегаются широким фронтом, тогда, конечно, трудно их убивать…

– Что за пургу он несёт? – не выдержал кто-то в темноте. – Какие снайперы? Откуда он взял эту чушь?

– А ты не дёргайся, – ответил прокуренный голос. – Наш президент всегда лучше нас знает, что происходит… Козёл!

– Слушайте, мужики, а он вообще-то нормальный?

– А нам-то какое дело? Нам поставлена задача, и президент тут ни при чём…

На следующий день послышалась трескотня выстрелов, но не со стороны Первомайского, а где-то в тылу федералов.

– Что за хреновина? Похоже, что со стороны Советского палят.

– А чего они вдруг?

Оказалось, что в село Советское прорвался из Чечни отряд боевиков, чтобы отвлечь на себя внимание осаждавших. Бой продолжался долго, но Нагибину не удалось попасть туда, поэтому он питался только слухами.

– Сиди здесь, – ворчал на него собровец, гревший руки над углями. – Ты уж и без того набегался. Неаккуратно ведёшь себя. Можешь запросто пулю поймать.

– А чего мне делать тут, если я не могу работать? – посетовал Алексей.

– На твой век работы хватит, – зло ответил собровец и поправил лежавший на коленях автомат. – Нам эти черножопые ещё немало крови попортят.

– Я сюда не отдыхать приехал.

– Слушай, с тобой и так хватает головной боли. То там высунешься, то здесь. Мы своё дело должны делать, а не за тобой приглядывать.

Алексей промолчал.

Поднявшись, он задумчиво оглядел степь. Покрытая высокой жёлтой травой, она была слегка заметена снегом. Вдали темнела полоса леса. Странно, но Алексею всегда нравились такие пейзажи, а торчавшую из снега траву он любил особенно. В этих пейзажах чувствовалась какая-то нетронутость. Даже маячившие в тумане орудия, танки и грузовые автомашины не портили ощущения первозданности. Наверное, причина крылась в окружающем просторе. Небо тянулось бесконечно далеко, равнина дышала холодом.

Ближе к вечеру ещё один отряд боевиков вклинился между сёлами Советское и Теречное, опять звучала долгая и ожесточённая стрельба. Загрохотали орудия, свирепо взвыли реактивные миномёты, разрезая тускнеющий небосвод огненными нитями.

К ночи просочились слухи, что военные понесли серьёзные потери.

– А чего ещё ждать, коли у нас вся задница без прикрытия? – пронзительно ругался кто-то, густо приправляя свою речь матерными словами.

Неожиданно со стороны Первомайского раздались выстрелы.

– Всё! – с ожесточением воскликнул кто-то. – На прорыв пошли гады! Теперь уж недолго осталось…

Под взвившимися в небо осветительными ракетами открылась, словно в праздничном свете фейерверков, неожиданная картина: по полю из Первомайского быстрым шагом, почти бегом, наступали обвешанные пулемётными лентами и стрелявшие из автоматов и пулемётов люди. Они шли во весь рост, не скрываясь, некоторые стреляли сразу из двух автоматов. Они что-то кричали, выпучив глаза, но за грохотом выстрелов голоса не слышались.

– Чего это они? – прошептал Алексей. – В полный рост идут! Не боятся!

– Обкурились и обезболивающих средств наглотались. А ну ложись! Чего башку выставил!

Далёкие фигуры шли вперёд, некоторые шатались, видимо, раненные, затем падали лицом вниз, продолжая при этом давить на спусковой крючок.

– Эх, сейчас бы вертолёты поднять! Ну куда наше хреновое командование смотрит? Ведь самое время эту банду в пепел превратить. На открытом же пространстве они!

Нагибин, забыв об осторожности, выпрыгнул из оврага и помчался, держа в одной руке тяжёлую телекамеру.

В таких условиях снимать было бессмысленно, но что-то внутри гнало его к месту боя, какое-то дикое отчаянье. Ему казалось, что его присутствие поможет, что накопившаяся внутри энергия чудесным образом выплеснется наружу и окажет поддержку спецназовцам. Спотыкаясь, он мчался по бугристой земле туда, где свистели пули. Он бежал, боясь не успеть…

* * *

Тимур Тамаев опустил винтовку с оптическим прицелом. «Надо отступать… В этом направлении никто не пробьётся. Салман наверняка двинет в противоположную сторону…» Прищурившись, он продолжал смотреть в степь, быстро погружавшуюся во тьму. Осветительные ракеты угасали, очертания далёких фигур растворялись в мутной ночной бездне…

Нагибина он заметил во время атаки федералов на Первомайское. Впрочем, увидев знакомое лицо, Тамаев не сразу сумел увязать его с тем оператором, который работал в клубе Кочерги. Но затем, во время затишья, облик Алексея отчётливо прорисовался в памяти Тимура.

– Да, это он! – пробормотал Тамаев. – Только что он здесь делает? Со спецназовцами приехал? Может, и сам один из них? А почему бы нет? Если так, то получается, что у Кочерги он работал не случайно… Ах сука ментовская! Грохну, если повезёт поймать его в прицел…

Когда боевики пошли на прорыв, Тимур не спешил присоединиться к ринувшейся в поле части отряда. Он понимал, что в этом направлении военных было чересчур много и что Салман Радуев попытается вырваться в другом месте. Тамаев ждал, устроившись в хорошо оборудованном снайперском логове, и наблюдал за сражением сквозь оптический прицел. Он не ожидал снова увидеть Алексея Нагибина, он уже успел забыть о нём, и едва тот вынырнул из высокой жёлтой травы на освещён-ное пространство, Тимур вздрогнул от неожиданности.

Нагибин был единственной мишенью на обозреваемом участке степи, спецназовцы залегли и не пытались подняться из оврагов. Нагибин бежал на наступавших боевиков, словно лишившись рассудка. Он спотыкался, немного прихрамывал, в согнутой правой руке держал телекамеру, в объективе которой то и дело отражались вспышки выстрелов.

– Вот и наш славный оператор…

Тимур тщательно прицелился и надавил на спусковой крючок. В ярком свете ракет было хорошо видно, как на лице Алексея появилось недоумение. Нагибин качнулся, но не остановился – замедлив бег, всё-таки продолжал двигаться вперёд.

– Шайтан… – прошептал Тимур. – Жаль вторую пулю тратить на тебя, но ведь сейчас ракеты затухнут, потеряю…

И он выстрелил ещё раз. Алексей опрокинулся…

– Хорошо…

Тимур опустил винтовку.

«Пора уходить… Самое время убраться отсюда… Надо найти Салмана…»

Тамаев выполз из своего укрытия и уже в опустившейся темноте побежал, чуть пригнувшись, вдоль поваленного забора. По стене дома вжикнули пули, шумно посыпалась штукатурка, зазвенело стекло. Тимур перебросил винтовку в другую руку и бросил быстрый взгляд в непроглядную тьму заснеженной равнины. Вдали мелькали вспышки выстрелов, тарахтели автоматы и пулемёты. Но шум дыхания и шагов казался Тимуру гораздо громче звуков нескончаемой перестрелки.

Он почти добежал до поворота, когда по телу несколько раз ударило сзади – сначала в плечо, потом в бок, а затем в ногу. Тимур упал лицом вниз и выронил оружие.

Он хотел дотянуться до винтовки, но не смог шевельнуть даже пальцами.

«Что это? Неужто конец? Вот такой нелепый?.. Не может быть… Это же в спину… Так нельзя… Мне так нельзя… Я должен быть лицом к ним… Обязательно лицом…»

Он стал задыхаться, чувствуя, как воздух в его груди стремительно закипал и делался раскалённым.

«Как тошно… Как плохо…»

В голове происходило что-то необъяснимое: неясные сияющие тени возникали и тут же уносились прочь, увлекая за собой что-то очень важное, что-то такое, лишаясь чего Тимур испытывал жгучую боль. Сквозь эти мелькающие тени проглядывали какие-то ужасающие глаза, хотя Тимур не мог бы с уверенностью сказать, что эти глаза были видимыми. Нет, он просто чувствовал их взгляд, их присутствие, их властность.

«Не могу… Не желаю…»

Он мелко затрясся, из горла хлынула горячая кровь.

«Всё… Теперь всё…»

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ. ФЕВРАЛЬ 1996

– Коля, – позвала Рита сидевшего на месте водителя Николая, – как вы думаете, у Григория Модестовича сегодня хорошее настроение? Получится у нас с ним разговор?

Секретарь Машковского подхватил её и Вадима Игнатьева в центре.

– Хотите честно? – ответил Николай. – Вряд ли его заинтересует ваш журнал. Поэтому моё мнение такое: будет лучше, если разговор возьмёте на себя вы, Маргарита.

Ведь хозяин к вам неравнодушен.

– Да ладно, – отмахнулась Рита.

– Будто вы сами не знаете… Ой, ёлки-палки! – воскликнул Николай.

– Что случилось?

– Забыл! – Он надавил на тормоз. – Какой-то день сегодня нескладный… Я остановлюсь ненадолго.

– Что-то серьёзное? – спросил Вадим.

– Цветы забыл купить, – пояснил Николай. – Григорий Модестович мне голову оторвёт, если Маргарита приедет без букета.

– Мне цветы? – Она замахала руками. – Не нужно, Коля, правда не нужно.

– Старик не прощает забывчивости, – отрезал секретарь. – Я быстро.

Он хлопнул дверью и бегом скрылся в магазине.

– Я воспользуюсь остановкой, покурю, – сказал Игнатьев.

– Тогда и я с вами выйду, – решила Рита. – Постоим на воздухе, поболтаем, а то я нервничаю…

Вадим щёлкнул зажигалкой и негромко ещё раз повторил легенду, которую они с Ритой обговаривали с самого утра: они работают в одном институте, Игнатьев мечтает выпускать свой этнографический журнал, но денег нет, поэтому Рита решила замолвить словечко перед Машковским. Стоя близко друг к другу, они не заметили, как воинственной походкой к ним подошла Инга.

Меньше всего Вадим ожидал в ту минуту увидеть свою жену.

– Вот теперь всё расставлено по своим местам, – прошипела Инга и, взвизгнув, принялась хлестать Маргариту по щекам. – Ах ты сучка! Ах ты мочалка вонючая! Я тебе покажу, как за чужими мужьями увиваться! Проститутка!

Схватив жену за плечи, Вадим отшвырнул её в сторону, и обезумевшая от ревности женщина растянулась на заснеженном тротуаре.

– Инга! Ты что?! – Он склонился над женой, с трудом сдерживая себя, чтобы не ударить её. – Заткнись, дура! Взбесилась, что ли? Шевельнёшься – удушу на месте! Пошла отсюда немедленно!

– Всё-таки ты со шлюхами, – зарыдала Инга, кусая губы, – всё-таки ты… Я была права… – И она по-звериному взвыла.

Появившийся из цветочного магазина Николай остановился, озадаченный представшим его взору зрелищем. Вадим пытался поднять Ингу на ноги, но колени у женщины подкашивались и она отказывалась уходить.

– Убирайся, – Игнатьев грубо отволок жену за ворот шубки подальше от автомобиля. – И только попробуй ещё пикнуть, дура!

– Что случилось? – подбежал Николай к заплаканной Рите.

– Всё! – вернулся Вадим. – Это конец! Вот стерва…

– Что произошло? – недоумевал секретарь Машков-ского.

– Примите мои извинения, Марго. – Игнатьев смущённо развёл руками. – Мне очень… Стыдно признаться, но это была моя жена. Не знаю, что и делать…

– Она нездорова? – озабоченно спросил Николай.

– Подозреваю, что да. – Вадим оглянулся. – С каждым днём это всё хуже. Ревность сводит её с ума. В каждой женщине видит соперницу… Но такого она себе не позволяла никогда… Простите меня…

Николай растерянно протянул цветы Рите. Она зажмурилась. Её мелко трясло.

– У вас нет каких-нибудь капель? – единственное, что она сумела произнести.

– Подождите, – воскликнул Николай, – я мигом!..

Он умчался в сторону продуктового магазина.

– Вадим, я не могу, – прошептала Рита. – Меня колотит. Можно я не поеду? Пожалуйста, разрешите мне не ехать туда…

– Ладно, перенесём это… Видно, сегодня не тот день… Успокойтесь, не плачьте… Позвольте мне как-нибудь загладить мою вину.

– Вы-то при чём тут? – Она вытерла слёзы и вздохнула. – Надо же как глупо и обидно бывает…

Николай возвращался бегом, показывая бутылку коньяка и на ходу отвинчивая крышку.

– Вот, Рита, глотните вместо капель… Пейте прямо из горла. Машковский не видит, стало быть, можно. И лучше, чтобы старик вообще ничего не знал о случившемся… Ёлки-палки, что за день такой!

Рита сделала глоток и поморщилась.

– Коля, я не смогу в таком состоянии ехать к Григорию Модестовичу. Отвезите меня, пожалуйста, домой.

– Вы уверены?

– Я прошу вас…

– Что же я скажу старику?

– Придумайте что-нибудь… Заболела я, приступ мигрени… – Она посмотрела на Игнатьева. – Вадим, проводите меня, пожалуйста.

– Разумеется. – Вадим чувствовал себя подавленным, униженным, опозоренным. «Почему у меня такое состояние? Разве я в чём-то провинился? Разве это я закатил истерику? Впрочем, это была моя жена… Но разве я в ответе за поступки этой психопатки? Нет, но я обязан был уберечь Риту от этой гнусной сцены. Боже, до чего же мне тошно. Что она теперь станет думать обо мне? Что я – муж распоясавшейся женщины, свихнувшейся на почве ревности? Я должен объясниться, иначе как она теперь будет смотреть на меня… Стоп! Почему меня так беспокоит её мнение? Разве меня что-то связывает с Ритой? Я встречаюсь с ней лишь по оперативной необходимости… Или есть что-то ещё?»

Вадим с опаской взглянул на Маргариту.

«Боже, как её красят слёзы! Что-то неведомое моему разуму пробуждается в женщинах вместе со слезами».

Его мысли перескакивали с одной женщины на другую.

«Хватит. Подаю на развод. Сегодня же отберу у Инги ключи, пусть уматывает к своим родителям. Больше нет сил терпеть».

* * *

Эммануил Боровой ввалился в дом Моржа без предварительного звонка. У него было такое лицо, будто за ним гналась свора доберманов.

– Ты откуда такой взмыленный? – удивился Морж. Он стоял в коридоре и собирался уезжать. – Что не предупредил?

– Алексей Семёнович, я в Нью-Йорк больше ни ногой. Там мне крышка.

– Ты не кипятись, Моня. – Пузыревич сунул руки в карманы, потоптался на месте и пригласил в комнату. – Толком объясни.

– Сбежал я оттуда. Меня в Штаты теперь никакими барышами не заманишь.

– С чего ж ты такой пугливый стал? Выпить хочешь?

Боровой поморщился, будто мысль о спиртном вызвала в нём глубокое отвращение, но согласился, махнув рукой:

– Давай. Махну чего-нибудь покрепче.

– Виски? Или водяры хлебнёшь?

– Пожалуй, всё-таки виски.

Морж щедро налил гостю почти половину стакана.

– А вы, Алексей Семёнович? – спросил Боровой.

– Мне сейчас с важными людьми встречаться. Не хочу, Моня, чтобы от меня разило… Выкладывай, что у тебя стряслось в твоём Нью-Йорке.

Они устроились в креслах.

– Меня прищучили! – Боровой вытаращил и без того выпученные глаза. – Счета фирмы арестованы!

– Как арестованы? Почему? – обомлел Пузыревич. – Что им теперь надо? Мы сделали, что фэбээровцы требовали. Этот сраный Кротенко ведь попал, куда они хотели?

– Да нету больше Кротенко! Нету! – воскликнул Боровой. – Вышвырнули его из правительства, выгнали взашей! Алексей Семёнович, вы разве не в курсе, что в Москве творится?

Пузыревич насупился и взял себе рюмку. Он молча выпил и повернулся к гостю.

– Что же там творится?

– Сдал нас Машковский! Получил свои комиссионные, а сам слил информацию ментам. Вот они и выкинули Кротенко из управления. Нет, я лично класть хотел на этого Кротенко и на его совокупления с ФБР, но ведь теперь меня в Америке браслеты ждут! – Он выразительно скрестил руки на запястьях. – А я эти украшения не люблю до тошноты.

– Машковский? – переспросил Морж. – Ты думаешь, что это он?.. Мать твою, да неужто Машковский?

– А кто ещё-то? Вы сами-то помозгуйте… – Боровой сделал большой глоток и зажмурился, пытаясь взять себя в руки. – Подумайте, Алексей Семёнович. Никто больше не знал о наших планах.

– Старик понятия не имел, что Кротенко связан с американцами.

– Стало быть, допёр, – возразил Моня. – Вы же знаете, что Машковский очень башковит. А мы через его сообразительность двести пятьдесят миллионов годовых потеряли. Уплыли они, как говно в канализацию! Вот вам и Машковский!

– Не может быть… – ошарашенно повторил Морж.

– Кому не может, а на меня ордер в ФБР выписан. Могу считать за счастье, что успел слинять оттуда. Так что я завтра двигаю в Израиль, ложусь на дно и не высовываю оттуда даже кончика носа.

– Значит, Машковский… – Морж начал ходить по комнате размашистыми шагами.

– Больше некому.

– Но почему? Почему он вдруг…

– Прижали на чём-нибудь дедулю, – ответил Боровой, криво усмехаясь. – Ты же знаешь, как менты действуют. Так могут при необходимости за глотку взять, что родную маму продашь за ничто.

– Двести пятьдесят миллионов долларов… – повторил Морж, всё ещё не до конца осознавая масштабы своей финансовой катастрофы. – Из-за этого старого стукача… Моня, так этот кусок нафталина может ведь и про другие дела ментам настучать…

– Надо с ним кончать. Много лишнего знает.

* * *

За Викторией Ястребовой велось наблюдение. Куда бы ни ехал её ярко-красный «фиат», за ним всюду по Москве незримо следовали машины наружного наблюдения СБП.

Николо Росси ждал Викторию перед собором Василия Блаженного. Он был в просторной пуховой куртке с наброшенным на голову капюшоном.

– Добрый день, Николо, – остановилась возле него Ястребова.

– А, Виктория, cara mia, чудесно выглядишь.

– Это часть моей профессии.

Она взяла его под руку, и они неторопливо пошли в сторону Манежной площади.

– У тебя интересная профессия, – улыбнулся итальянец.

– Не более интересная, чем у тебя. Давай о деле.

– С каждым днём ты становишься всё более деловой. Совсем не оставляешь мне времени просто полюбоваться тобой.

– Для любований и всего остального надо не на Красной площади встречаться, Николо. Говори, какое у тебя дело.

– Скоро в Неаполе состоится теннисный турнир «Большая шляпа». Попытайся убедить господина Илюшина, что для Ельцина было бы очень выгодно – в смысле имиджа – принять участие в этом турнире. Тем более что вскоре должен состояться официальный визит Ельцина в Италию.

– Насколько я слышала, – ответила Ястребова, – за устроителями этого турнира стоят люди с сомнительной репутацией.

– Дорогая, что такое репутация? Сегодня она есть, а завтра от неё только дым останется, – засмеялся Николо.

– Ничего не получится. Этот турнир организован людьми из мафии. Ельцин не согласится.

– Он не разбирается в таких вещах, – самоуверенно сказал итальянец.

– Ты совсем, что ли, за дураков держишь его службу безопасности? Вокруг него все станут на дыбы – и Коржаков, и Барсуков…

Николо по-хозяйски обвил рукой Ястребову за талию и привлёк к себе, не переставая идти.

– Виктория, пусть тебя не беспокоит, кто и как будет реагировать на это. Твоё дело – забросить крючок…

Она посмотрела на него жгучим взглядом и ухмыльнулась.

– Ладно.

Итальянец опустил руку, и Виктория пошла дальше одна. Холодный ветер играл с богатым мехом её шубы.

– Мадонна… – пробормотал он, любуясь восхитительной женской фигурой.

* * *

Виктория Ястребова попала в разработку после разговора Смелякова и Коржакова о злосчастном кабинете, который Илюшин зарезервировал для встреч с ней. Эта особа активно общалась не только с помощником президента, но и со многими другими высокопоставленными чиновниками. В Доме Правительства она появлялась регулярно.

– Я пойду по порядку, хотя некоторая информация вам знакома, – начал свой доклад Воронин. – Итак, Виктория Ястребова. Бывшая теннисистка, ныне корреспондент итальянской газеты «Репубблика». Как корреспондент бывает в самых разных местах, встречается с очень широким кругом людей, имеет массу знакомых, но особое внимание уделяет, как вы знаете, помощнику президента. Виктор Илюшин проводит с Ястребовой практически всё своё свободное время, часто берёт её на всякого рода протокольные мероприятия, при этом никогда никому не представляет её. Он ввёл её в окружение президента, и Ельцин, судя по имеющимся у нас данным, относится к Виктории Ястребовой с большой симпатией. Ястребова имеет два гражданства: российское и итальянское. Значительную часть времени она проводит в Италии. Сюда начинает активно наведываться, когда у нас идёт подготовка очередного визита Ельцина за рубеж или в регион.

– С кем из иностранцев в Москве зафиксированы её контакты?

– Николо Росси, работает под «крышей» итальянского посольства, установленный разведчик. С ним она встречается в обязательном порядке перед каждым своим визитом в Кремль. Вчера они беседовали на Васильевском спуске в течение трёх-пяти минут, он инструктировал её. Когда Ястребова покинула Кремль, итальянец ждал её на том же месте; похоже, она отчиталась о встрече. После разговора с Ястребовой итальянец направился в центр Москвы, на квартиру, где проживает Джон Тру-верс, сотрудник ЦРУ. Ребятам из ФСБ он хорошо знаком.

– Кого Ястребова посетила в Кремле? Илюшина?

– Как всегда. Смеляков вздохнул. Помощник президента был одним из многих, кем бывшая спортсменка управляла, как куклой. Сама она не отличалась особым интеллектом, но Николо Росси определил ей точную модель поведения, и она вполне успешно справлялась с отведённой ей ролью. «Мне очень нужно написать что-нибудь о ближайших планах президента, – капризно жаловалась она Илюшину. – Но только мне нужно такое, чтобы это по-настоящему прозвучало. Мне нужна бомба! Ты понимаешь, что от горячих материалов зависит моя карьера? Расскажи мне что-нибудь. Ой, а ты не знаешь, не собирается ли он поехать на теннисный турнир „Большая шляпа“? Между прочим, я финансово участвую в организации этого мероприятия. Вот если бы Ельцин приехал туда. Это так помогло бы мне… Милый, посодействуй…» Илюшин никогда не отказывал ей. Ему льстила мысль, что он мог проявить себя всемогущим покровителем и удовлетворить любую прихоть этой красотки.

Законы вербовки известны: женщины, деньги, компромат, честолюбие. Викторию Ястребову можно было отнести к первой составляющей закона вербовки. Она не только пользовалась доверием и повышенным вниманием к ней Виктора Илюшина, но понемногу научилась вести себя с ним как жена с мужем-подкаблучником. Если вдруг он колебался в чём-то, внутренне сопротивлялся какой-то её просьбе, Ястребова тотчас нацепляла маску глубоко обиженной девочки и объявляла ему бойкот. Обычно Виктор Васильевич упирался недолго, двух-трёх дней хватало, чтобы тоска по Виктории заставляла его согласиться на любые её требования.

Что происходило в кабинете первого помощника президента, когда там появлялась Ястребова, Смеляков не знал. Но почти на каждую встречу вне кремлёвских стен Илюшин привозил какие-то документы. Ястребова долго и внимательно читала их.

В СБП прекрасно понимали, что Илюшин предоставлял Ястребовой документы, предназначенные только для служебного пользования, а то и секретные. Однако команды на задержание не поступало…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ. МАРТ 1996

Дмитрия Волкова все называли Волчара. В Чечне он прослужил на пять месяцев дольше Никиты, но ему посчастливилось вернуться без единого ранения, хотя он считался одним из самых отчаянных бойцов и никогда не прятался от пуль.

К Никите Дмитрий наведывался редко, но в последний месяц вдруг зачастил. В разговорах он особенно любил растравить собеседнику душу, нажимал на болезненные точки, критиковал действительность и особенно «зажравшихся буржуев». Никита легко заглатывал наживку, втягивался в пропитанные злобой беседы, выворачивал себя наизнанку и видел в Волчаре настоящего товарища, которому можно довериться и при котором даже дозволительно пустить пьяную слезу, когда водка совсем размягчит сердце…

– Давай за нас, старик! – Дмитрий поднял рюмку. – За то, что всё это чеченское говно для нас теперь уже далеко позади. За то, что мы прошли сквозь пекло и остались живы. Живы и полны сил.

– Вот если бы эту силу куда приложить… – Никита выпил водку залпом и со стуком опустил рюмку на стол. – Эх, зло меня переполняет! Ненависть к этому миру! Вол-чара, если б ты только знал, сколько во мне ненависти накопилось!

– Ненавистью ты меня не удивишь. Мы с тобой в одном котле варились, одним и тем же переполнены.

– Надо делать что-то, – Никита пьяно мотанул головой, – силы полным-полно.

– И куда бы ты приложил свою силу? – Дмитрий сощурился.

– Не знаю. – Никита хлопнул себя пятернёй по груди. – Пустой я на желания. Ничего не хочу. После смерти Ларисы меня будто выскоблили изнутри. Никаких позывов… Дай-ка посмолить. У тебя есть?

– Тебе чего?

– Трава есть?

Дмитрий кивнул и запустил руки в спортивную сумку.

Никита налил себе очередную рюмку.

– Скрути себе. – Волков бросил на стол пакет с сухой травой. – Схожу… Отлить пора…

Дмитрий вышел из-за стола. Никита нетвёрдыми движениями начал сворачивать курево. Изредка он поглядывал на включённый телевизор. Звук был увёрнут до нулевой отметки, поэтому ничего не было слышно. На экране мелькало лицо Ельцина. Видимо, речь шла о предвыборной кампании. Президент был окружён народом, все задавали вопросы, он то и дело делал успокоительный жест рукой.

Вернувшись на кухню, Волков увидел, что Никита вытянул по направлению к телевизору сложенные «пистолетиком» пальцы, а указательный палец то и дело сгибался, будто надавливал на спусковой крючок.

– Смотрю я на этих сук, – проворчал Никита, – и мечтаю всадить в каждого по разрывной пуле. Выпади мне такой шанс, я бы не колебался ни минуты. Кровососы… И ведь трясутся небось до усрачки, что могут власть потерять. Только о себе думают. Ни народ им не нужен, ни экономика, ни стабильность. Только о собственной шкуре пекутся. А я бы им шкуру спустил, на ремни бы порезал…

Дмитрий чиркнул спичкой, чтобы Никита наконец закурил «косячок».

– Забудь о них, старичок, – сказал он. – Мы свою кровь государству отдали. Теперь мы чисты. Мы ни хрена больше не должны этим скотам.

– Зато они должны нам, Волчара. Они нам должны! И я про это забыть не могу…

Дмитрий хитро прищурился.

– Говоришь, шкуру их на ремни пустил бы? Вот тебе и желание. А говоришь, что ничего не хочешь. Оказывается, желание-то есть, да ещё какое желание! Просто тебе никто не дал возможности воплотить это желание в жизнь.

– Это так… Слова… На самом деле-то что я могу?

Дмитрий опять порылся в сумке и положил на стол перед Никитой оптический прицел.

– Мать твою! – воскликнул Никита. – Родная моя игрушка! – Он с нежностью взял прицел в руки и погладил его. – Милый ты мой… – Посмотрел на Волкова, вздохнул: – И всё-таки в Чечне я чувствовал себя по-настоящему живым. Несмотря на всю тамошнюю жуть… Я там был как бы при деле… Казалось, что мы кому-то нужны, что не просто так в окопах гнили, землю жрали, кровью блевали…

– При деле можно и тут быть, не обязательно в Чечню тащиться. Если ты не вхолостую языком лупишь… ну, насчёт ненависти к этим и насчёт того, чтобы шкуру спустить…

– Волчара, ты меня знаешь, блин. Я громких слов не люблю.

– Знаю. – Дмитрий сдержанно улыбнулся. – Могу попробовать пристроить тебя так, чтобы ты и желание своё удовлетворил, и при деле был. – Он указал глазами на оптический прицел.

Никита привалился плечом к стене и на некоторое время закрыл глаза. В голове шумело.

– Ты серьёзно? – спросил он спустя несколько минут, в течение которых Волков не проронил ни звука. Руки Никиты едва видимо дрожали. Дмитрий промолчал. Никита наполнил обе рюмки и тут же опорожнил свою. – Ты с кем-то связан? Ты уже занимаешься этим?

Волков достал из кармана фотографию и протянул приятелю.

– Как ты думаешь, кто это? – спросил он.

– Почём я знаю! Мужик какой-то… Отъевшийся.

– Да уж, отъелся по полной программе. Этот фраернамыл себе денег через Фонд ветеранов афганской войны. Теперь лезет в депутаты – хочет нашу с тобой жизнь перекроить таким образом, чтобы мы ещё глубже в крысиную нору спрятались, а он стал ещё кучерявее жить.

– Сука…

– Вот именно, – согласился Волков. – И мне поручили грохнуть его.

– Тебе? Кто? – осоловело моргнул Никита.

– Есть заинтересованные люди. Очень высокопоставленные и тоже, конечно, говно. Когда-нибудь и на них заказ придёт. Одно говно сменяет другое. Но меня это не интересует. Мы получаем деньги за нашу профессию. Мы умеем брать нужную фигуру на мушку и нажимать на спусковой крючок. Этому нас обучило наше государство. Верно я рассуждаю?

Никита кивнул и поднёс к лицу оптический прицел.

– Никогда не думал, что у меня появится возможность уничтожать таких сволочей.

– А ты в свои пятнадцать-шестнадцать лет думал, что тебе придётся ползать на брюхе под пулями по чеченскому дерьму?

– Нет. Но я не испытывал к чеченам ненависти. Там был страх, от него можно было легко в штаны наложить, была ярость, злость, но ненависти всё-таки не было. А к этим, которые тут жировали на моей крови, я накопил столько ненависти, что мне лет до ста её не растратить…

Дмитрий уже понял, что его товарищ попал в расставленные сети, и слушал молча, отколупливая ногтем что-то с поверхности стола.

– Я после двух первых заказов успокоился, – сказал он. – Поверишь ли, всё вот тут, – он постучал себя пальцем по груди, – угомонилось… Блин, сам не верю, психом был. Смотрю теперь на это как на обыкновенную работу. Правда, признаюсь, абсолютно равнодушным стал ко всему… И к людям прежде всего. Раньше казалось, что без друзей не могу, а теперь – запросто… Никто не нужен, ни в ком не нуждаюсь… Интересно, как у тебя будет…

– У меня?

– Если согласишься… – Волков неуверенно пожал плечами. – Если не сдрейфишь…

– Я? А чего тут бояться? Небось не в атаку ходить! Ты что, в трусости меня упрекаешь?

– Нет. Просто ты можешь не захотеть.

– Волчара, я уже захотел! Я хоть завтра…

– Завтра не надо. – Дмитрий спрятал оптический прицел в сумку. – Но если хочешь, я замолвлю за тебя словечко…

– Я готов!

– Проспись для начала, братишка. – Волков потрепал товарища по шее.

– Волчара, ты же меня знаешь! Если надо, я прямо сейчас пойду.

– Проспись… Хочешь, я тебе вот этого отдам? – Дмитрий указал на фотографию. – Возьму тебя на место, откуда я бить наметил. Дам тебе возможность испытать себя в деле. Справишься – поговорю о тебе с мужиками.

– Справлюсь! – Никита сжал кулаки.

– Тогда иди спать…

После этого разговора они дважды выезжали на место, где Волков предполагал «работать», но ни разу интересовавший их человек не появлялся. Наконец Дмитрий сказал, что выяснил, где и когда можно подловить его…

– Я отпускаю тебя одного, – доверительно произнёс Волков, остановив автомобиль в подворотне. – Ещё раз внимательно погляди на его рожу. Не перепутай.

– Уже запомнил. По ночам его поросячью харю вижу.

– Ладно. Пойдёшь вон в тот подъезд. Поднимешься на чердак. Возле окошка, которое выходит на противоположную сторону, найдёшь за досками и трубами винтовку. На другой стороне улицы увидишь китайский ресторан. Примерься, время есть.

– Наш боров там?

– Да, у него там деловая встреча намечена… Жди, не дёргайся… Когда всё сделаешь, игрушку оставь на чердаке. Я отъеду вон туда, к табачному киоску, видишь?

– Вижу…

– Всё… Валяй… Успеха тебе…

На чердаке пахло пылью и мышами, по полу тянуло сквозняком. Возле окна, из которого кто-то предусмотрительно выставил раму со стеклом, Никита увидел сваленные в кучу полусгнившие доски и ржавые трубы. Осторожно пошарив между ними и стеной, он нащупал холодное и гладкое тело снайперской винтовки. «Здравствуй, сестрёнка», – шепнул он, вытащив оружие.

Он осмотрел улицу, опробовал, в каком положении удобнее ждать и быть готовым к выстрелу, достал из кармана горсть табаку, свалял его в комок, сунул в рот и принялся жевать. Курить было нельзя. Время ползло медленно. Никита чувствовал, как его тело всё больше наполнялось нервозностью. Ладони вспотели, пальцы застыли от холода…

И вот появился тот, кого они с Волчарой называли меж собой боровом. Мужчину сопровождали два охранника и ещё какой-то человек, долго пожимавший ему руку и что-то восторженно говоривший. Никита прицелился, поймал грудь борова и тут же выстрелил. Навинченный глушитель превратил звук выстрела в едва слышимый щелчок. Жертва качнулась назад и стукнулась затылком о стену. Никита выстрелил второй раз, успев схватить перекрестьем прицела голову уже оседающего человека…

«Вот и сделано!» – Он улыбнулся, внезапно ощутив спокойствие. Экзамен был сдан. Работа выполнена безукоризненно. Никита неторопливо отсоединил оптический прицел от винтовки, спрятал его во внутренний карман просторной куртки и быстрыми шагами покинул чердак.

Волков ждал в автомобиле, постукивая пальцами по рулю. Двигатель работал. Едва Никита прыгнул на заднее кресло, Дмитрий надавил на газ, и машина сорвалась с места.

– Всё? – спросил Волков через некоторое время, подняв глаза к зеркальцу.

– Сделано, – металлическим голосом ответил Никита.

– Наверняка?

– Да.

– Ну что ж, с крещением тебя, брат, – вздохнул Волков. – Что ты там за пазухой прячешь?

– Прицел.

– Что? – не понял Волков.

– Стекло.

– Ты ошалел, что ли? Старичок, да ты просто с ума сошёл! Надо тут же сматываться с места!

– Я и смотался, лишь на несколько секунд задержался…

– Никита, – очень строго, но стараясь не повышать голос, произнёс Волков, – никогда не бери ничего с со бой! Всё надо оставлять там! Понял?

– Нет, брат, стекло никогда не брошу…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ. АПРЕЛЬ 1996

Предвыборная гонка набирала обороты. Кандидаты развили бурную агитацию, нагнетали истерию, выбрасывали в массы тонны компрометирующих друг друга материалов, всеми средствами старались оттеснить соперников, вступали в тайные сговоры, обещали невозможное.

Предвыборным штабом Ельцина руководил Олег Сосковец, на кандидатуре которого с самого начала настаивал сам президент. Однако фигура Сосковца не устраивала крупных банкиров. Гусинский и Березовский прилагали все силы, чтобы взять инициативу в свои руки. Стараясь подобраться поближе к президенту, они настояли на том, чтобы в штаб вошла дочь Ельцина – Татьяна Дьяченко. Она обладала даром влиять на отца. А уж о том, чтобы нашептать ей в уши нужную информацию, банкиры позаботились. В ход были пущены все рычаги. Татьяну приглашали на важные заседания, поручили ей заботиться об имидже президента, дав ей почувствовать себя чуть ли не главнейшей фигурой во всей предвыборной кампании. Упиваясь своей ролью, дочь Бориса Николаевича понемногу стала диктовать штабу требования, которые считала своими, но в действительности навязанные ей Борисом Березовским. В народе этого хитрого и пронырливого политикана называли Чёрным Кардиналом, приписывая ему власть, коей он на самом деле не обладал. Однако он умело подталкивал в нужную сторону Татьяну, и она выполняла всю по-настоящему чёрную работу по обработке Ельцина.

С каждым днём противоборство Сосковца и Татьяны Дьяченко становилось всё более явным. Виктор Илюшин всегда старался быть у дочери президента под рукой, вёл подробные записи, озвучивал свои замечания. Если Татьяна кивала в знак согласия, Илюшин усиливал атаку в своих выступлениях…

Противоборство набирало силу. Сторонники Сосковца, зная состояние здоровья Ельцина, не хотели, чтобы президент бегал, как мальчик, по городам и сценам. Но окружение Татьяны Дьяченко настаивало именно на таком образе президента. Заигрывая с народом, Ельцин плясал перед публикой, участвовал в гуляньях и становился всё больше похож на шута. Здоровье не позволяло ему делать то, на что его толкала родная дочь. Но Татьяна слушалась только тех, кто твердил о важности рекламных акций. «Народ – быдло. Его нужно веселить. Ничего страшного нет, что Борис Николаевич сейчас сильно устаёт. Когда победит, у него будет вдоволь времени для отдыха. Врачи у нас замечательные, даже мёртвого поставят на ноги. А вот коли Борис Николаевич не победит, то всему конец! Коммунисты нас всех на фонарных столбах вздёрнут! Вспомнят и расстрел Белого дома, и невыплату зарплаты на государственных предприятиях…» Татьяна искренне верила запугиваниям и, впадая в истерику, давила на отца: «Папа, надо вести себя активнее. Нужно в первую очередь завоевать молодёжь. Я хочу, чтобы ты появлялся на концертах самых популярных музыкальных коллективов. Ты должен двигаться, танцевать, петь…»

Ельцину приходилось трудно, но он старался выполнять всё, что требовала дочь. От частых выступлений у него пропадал голос, сердце давало постоянные сбои, силы истощались, но уколы и таблетки помогали держаться на плаву. Народ веселился, глядя на приплясывания Бориса Николаевича, а пресса и телевидение злобно атаковали президента. Никогда прежде на Ельцина не обрушивалось такого потока беспощадной критики.

Предвыборный штаб понемногу разрастался.

– Хочу довести до сведения членов совета, – заявил на очередном заседании Виктор Илюшин, – что сегодня создана аналитическая группа под руководством Анатолия Борисовича Чубайса.

– Что? – Коржаков едва не поперхнулся чаем.

– Ну да, под руководством Чубайса, – как ни в чём не бывало ответил помощник президента. – Он работает в мэрии, над офисом группы «Мост».

Члены совета переглянулись. Татьяна Дьяченко нетерпеливо дёрнула Илюшина за рукав и шепнула что-то ему на ухо. Черномырдин поднялся, как бы желая высказаться, но снова уселся за стол и погладил голову, будто успокаивая себя.

– Чубайс? – повторил Коржаков, не сумев сдержаться.

– Саша, не надо беспокоиться, – примиряющим тоном произнесла Татьяна, обращаясь к начальнику СБП. – Анатолий Борисович прекрасно справится с этой работой. У него прирождённый дар к такого рода делам.

– И что же за дар у него? – с иронией спросил Коржаков. – Я знаком только с одним его даром – умело подстилаться под американцев… Да вы знаете, что сейчас начнётся?! ЦРУ и без Чубайса на все педали давит, чтобы заставить нас плясать под их дудку, а вы ещё Чубайса нам на шею сажаете!

– Саша, успокойтесь! – почти закричала Татьяна.

Коржаков вспомнил, как в одном из отчётов он прочитал фразу: «А эта девочка полюбила власть. Мы посадили её на хороший крючок. Теперь надо сделать всё, чтобы Таня не соскочила с нашего крючка». Эти слова произнёс Березовский, обращаясь к Анатолию Чубайсу…

Деятельность группы под руководством Чубайса держалась в строгом секрете, туда никто не имел доступа, никто толком не знал, чем они занимались. Мало-помалу Сосковец, назначенный президентом руководить предвыборным штабом, был незаметно оттеснён, и ключевую позицию в штабе заняла дочь президента. Указания Березовского и Чубайса она всегда выполняла безоговорочно и точно. Страх перед возможным крахом отца на выборах заставил её целиком довериться своим советчикам.

* * *

Сергей Трошин вышел из машины и увидел на лавочке перед подъездом Никиту.

– Привет, солдат. Как дела?

– Всё путём, – бодро ответил Никита.

Трошин присел рядом и достал пачку сигарет из кармана.

– Угощайся. Не возражаешь, если посижу с тобой? Я вижу, ты в полном порядке?

– Это как сказать… – Никита взял предложенную сигарету и размял её. – Скулить перестал, сопли не пускаю… А в порядке буду, когда всё вокруг в нормальное русло войдёт… Когда страну лихорадить перестанет, тогда и будет всё в порядке.

– Ты сейчас о чём?

– Да обо всём. Вот вы чему-то служите, работаете на кого-то, а ради чего? Не похоже, чтобы ради таких, как я… Неужели ваша работа что-то меняет?

– Да, но ты просто не видишь этого.

– Чушь! – Никита выпустил дым через ноздри. – Не верю. Вон коррупция, как была, так и никуда не делась.

– Так ведь никто с коррупцией по-настоящему и не борется. Да и не может быть никакой эффективной борьбы с коррупцией при нынешней власти. Ты же сам прекрасно видишь, что происходит. Все видят, вся страна… Небольшая группа людей захватила власть в своих целях и в своих же целях приватизировала государственный аппарат. Такой государственный аппарат служит только этой небольшой группе людей. И эта группа забыла о существовании всего остального населения.

– Вот и я об этом толкую. Им на нас начхать, значит, мы должны строить нашу жизнь сами, начхав на них.

– Ты имеешь в виду что-то конкретное? – Трошин пристально посмотрел на собеседника.

– Закон надо делать своими руками. Нечего ждать милостей сверху. Видишь бандита – уничтожь его, видишь грязь – смой её. Нужны решительные меры, а не сюсюканье.

– Ты случаем не в революционеры записался? А то много нынче всяких радикальных направлений развелось.

– Не-е-е, – молодой человек помотал головой, – в революцию не играю. Все революционеры – подонки.

– Надеюсь, что и в Робин Гуды ты не запишешься.

– А почему бы и нет? – Никита загадочно улыбнулся. – Робин Гуд помогал людям.

Трошин поднялся.

– Робин Гуд был главарём обыкновенных бандитов. А красивые легенды о нём сложились много позже.

– Людям надо во что-то верить. Одни верят в доброго царя, другие – в Робин Гуда.

– Можно подумать, что ты уже сделал свой выбор. – Сергей бросил окурок и раздавил его башмаком.

– Выбор за меня сделало государство: схватило, блин, за шиворот и бросило в Чечню… Демократия, ё-моё… И никто не спрашивал моего желания. Знаете, в школе нас учили, что древние римляне считали, что у них была республика, демократия. Но вот для кого была эта самая демократия? Для всех, кроме рабов. А у нас разве не так? Правители упиваются своей безраздельной свободой, витают где-то в заоблачных высях, а мы, которые на земле стоим, имеем шиш от этой свободы и поделать ни черта с этим не можем. Нет, Сергей, вы, может, и хотите служить людям, но у вас тоже ни черта не получится. Все ваши ФСБ и СБП всегда будут зависеть от царской прихоти. Настоящий человек должен строить свою судьбу сам, наплевав на царей… и, кстати, на законы, если эти законы не служат народу.

– Значит, ты всё-таки революционер, раз хочешь изменить законы.

– Не хочу я ничего изменять, – с досадой сказал Никита. – Но пусть меня не заставляют жить по законам, от которых страна дерьмом захлебнулась. Ну а станут заставлять – сильно пожалеют об этом.

– За оружие возьмёшься?

– Почему бы нет? Мне не привыкать. Смерти я уже не боюсь. Я три раза ей в глаза заглядывал.

– Я тоже заглядывал. Между прочим, в Чечне побывал. Только не в окопах, а чуток иначе.

– Это как?

– В тылу у боевиков. Впрочем, это долгая история.

– Блин, так вы, стало быть, наш?

– И ранен был, вот здесь пуля прошла, – Трошин указал на левый бок. – Однако на луну не вою, как ты. В революционеры не записался. В бандиты тоже… Ну что ж, посидели, пойду отдыхать. Я, знаешь ли, притомился сегодня. Будь здоров… И всё-таки взвесь ещё разок свою жизнь.

Сергей пожал Никите руку и вошёл в подъезд. Поднимаясь по лестнице, он улыбнулся и покачал головой. «Зачем я про Чечню выдумал? И про ранение тоже? Неужели мало в моей работе трудностей, что мне вдруг захотелось прихвастнуть чем-то совершенно ненужным для меня? Но ведь этот парень ничего другого не понимает. Для него моя служба – пустой звук. Он умеет оценивать жизнь только с ему знакомых позиций. Он видит мужчин только в тех, кто хоть на несколько дней окунулся в войну… Ладно, соврал. Зато он теперь будет иначе смотреть на меня. И слушать меня будет иначе…»

* * *

Вадим Игнатьев любил Москву, но в последнее время он её не узнавал. Столица менялась настолько стремительно, что к ней почти невозможно было привыкнуть. Москва становилась чужой. Сам воздух её сделался чужим. Орды чужеземцев устремились на её улицы, пользуясь простором так называемого «рынка». Всюду что-то продавали, делили, захватывали.

Чужаки не любили коренных москвичей, видели в них врагов, да и Москву они тоже не любили. Для большинства приезжих столица была лишь громадной кормушкой, и единственной их целью было прорваться к этой кормушке, застолбить возле неё место для себя. Все средства пускались в ход, не гнушались ничем, и подножка на служебной лестнице – самый невинный способ задержать соперника. Сотни крохотных фирм вылупились на пустом месте, что-то скупая и перепродавая. И в каждой такой фирме сидели молоденькие девочки и мальчики, примчавшиеся в Москву из провинции, чтобы «завоевать» её. Новоявленные «звёзды» эстрады не умели петь, поэтому старались привлечь к себе внимание публики полуголыми телами и подчёркнутой вульгарностью текстов. Когда не помогало и это, они прибегали к услугам бандитов, чтобы с их помощью расчистить себе дорогу на олимп известности. Певицы и актрисы превращались в наложниц уголовных «авторитетов», а взамен видели свои портреты на глянцевых обложках журналов. Им не нравилось, когда их называли провинциалами и упрекали в пошлости, и они с пеной у рта доказывали, что их родной городишко ничуть не хуже столицы. Однако у себя они жить отказывались и стремились в главный город России. Бесконечная волна приезжих захлестнула Москву, как цунами, разрушив былую культуру, смыв прежний московский говор, и принесла с собой варварские обычаи захватчиков. Чужаки вели себя беззастенчиво, нагло, агрессивно. Чтобы удержаться на новом месте, они готовы были давить всех на своём пути, они шли напролом. «Покорить» и «завоевать» – вот слова, ставшие их девизом. И они завоёвывали, не боясь уничтожить то, что мешало им продвигаться вперёд, даже если речь шла о многовековых памятниках культуры. Они безжалостно сжигали старинные дворянские особняки, возводя на их месте железобетонные конструкции в соответствии с последними веяниями моды. Они скупали всё, что могли скупить, с единственной целью – сделать столицу по-настоящему своей, прибрать её к своим рукам, рассовать её по своим карманам. Они высасывали кровь из прежней Москвы, втаптывая в грязь её обессилевшее тело. На месте недавней столицы в спешном порядке возводился новый город, полный зла, пропитанный нетерпимостью, обуреваемый алчностью, воспевающий деньги, пропагандирующий безжалостность и отрицающий все законы, кроме законов преступного мира… Вадим закурил, выворачивая на Тверскую. Вдоль дороги стояли, облачившись в лёгкую одежду, уличные проститутки. До настоящего тепла было ещё далеко, но девицы, стремясь привлечь внимание клиентов, спешили сбросить полушубки и длинные пальто, нацепить короткие юбки, избавиться от головных уборов.

«Мотыльки… Ночные бабочки любовных забав…» Игнатьеву вспомнился недавний спор с Ворониным о проститутках. Геннадий удивил Вадима своей позицией.

– Не вижу ничего ужасного в проституции, – заявил Воронин. – Профессия как профессия.

– Позволь, как же так? – оторопел Вадим. – Ты же всю жизнь в милиции проработал.

– И что?

– У тебя должна была выработаться стойкая неприязнь к проституции.

– Почему ты пришёл к такому выводу? – сдержанно удивился Воронин.

– Проститутки всегда связаны с криминалом.

– Видишь ли, Вадим, раньше в нашей стране и видеокассеты в основном были связаны с криминалом, потому что за хранение многих фильмов можно было схлопотать «срок». Даже за такие фильмы, которые считаются классикой мирового кинематографа. Разве у меня из-за этого должна выработаться, как ты изволил выразиться, стойкая неприязнь к видеопродукции?

– Это не одно и то же, – возмутился Игнатьев. – Ты подтасовываешь…

– Ничего я не подтасовываю. Давай рассуждать здраво. Проституцию заклеймили позором, потому что она напрямую связана с сексом, и тем самым поставили её на одну полку с безнравственностью. Принято считать, что оказывать сексуальные услуги – это безнравственно.

– А ты разве думаешь иначе?

– Я думаю, что безнравственно заниматься убийствами и распространением наркотиков. А проституция – это продажа своего тела. Своё тело продают акробаты, балерины. За деньги они развлекают тебя своим телом, ублажают тебя, радуют твой глаз. А массажист за деньги обрабатывает тебя своими руками, чтобы избавить тебя от неприятных ощущений в твоём теле. Проститутка же оказывает тебе сексуальные услуги. Вот если у тебя есть нужда в этом, куда ты пойдёшь?

– Знаешь, так можно договориться до чёрт знает чего! И оправдать эдак можно всё…

– Оправдай. Попробуй оправдать вора, – предложил Воронин, усмехнувшись.

– Вор идёт на преступление, чтобы выжить…

– Ты не о том говоришь. Я веду речь о работе, о том, что женщина растрачивает себя, занимаясь проституцией, как и все мы, выполняя свою работу. Взамен она получает деньги. Это такая же работа.

– Но ведь ты не хочешь, чтобы твоя дочь или жена занимались этим! – возразил Вадим.

– Я также не хотел бы, чтобы моя дочь работала уборщицей, или продавщицей, или билетёршей, или посудомойкой. Я бы хотел, чтобы моя дочь была художником, чтобы её профессия была творческой. Впрочем, дочери у меня нет. Жены тоже.

– Вот видишь…

– При чём тут «вот видишь»? Я бы не пожелал никому быть милиционером. Но мне-то моя работа всегда нравилась. Я просто не желаю никому такой судьбы… Каждый выбирает свою дорогу. Но никакой труд не может считаться позорным, если он лично мне не нравится. Тебе кажется, что проституция безнравственна и что проститутки аморальны, а я так не думаю. Это одна из самых тяжёлых и неблагодарных профессий.

– Источник венерических заболеваний, – добавил Игнатьев.

– Ты меня поражаешь, Вадим. Ты будто газет каких-то начитался. При чём тут венерические заболевания? С таким же успехом ты можешь сказать, что еда является причиной появления кишечной палочки в организме… Не пища, а условия, в которых она приготовлена и в которых ты её потребляешь. Можно хорошо и надёжно питаться в чистой квартире или в хорошем ресторане, а можно жрать чёрт знает что в какой-нибудь вонючей забегаловке, где по стенам тараканы ползают. Разница есть? И сексом можно заниматься в подворотне, а можно на свежих простынях в чистой комнате. Нужны нормальные условия.

– Что значит «нужны»? Ты так говоришь, будто выступаешь за легализацию проституции.

– Именно.

– Но это же бред! Как можно? – Игнатьев отказывался верить, что Воронин рассуждал серьёзно.

– А почему нет? Скажи мне, ты считаешь, что сексуальные отношения нужно запретить?

– Нет. Конечно, нет!

– Тогда почему не может быть территории, где ты можешь заняться сексом в нормальных условиях?

– Занимайся дома.

– А если не с кем? Неужели надо целый месяц ухажи вать за кем-то, чтобы вступить в интимную связь? Ты же не всегда успеваешь поесть дома, хотя у тебя есть жена, и спускаешься в нашу столовую.

– У меня уже нет жены.

– Тем более. Ты пользуешься общественными услугами. И время от времени ходишь в баню, хотя в квартире есть ванная. И проводишь время в компании время от времени, хотя у тебя есть семья…

– Ладно, в чём-то я с тобой соглашусь. Но скажи мне тогда, разве ты сам пользуешься услугами проституток? – поинтересовался Вадим.

– Нет. И никогда даже мысли такой не было.

– Вот видишь! А выступаешь за легализацию этой сферы.

– Так я и на фильмы ужасов не хожу, но это не означает, что никто не должен ходить. Я также никогда не любил футбол и бокс. Но люди-то ходят тысячами. При чём тут я?

– Интересно ты рассуждаешь, – произнёс Игнатьев задумчиво.

– Интересно или нет, но рассуждаю…

Вадим остановился на перекрёстке. Забрызганный грязью светофор едва пропускал свет. Днём никто не увидел бы сигнал на этом перекрёстке, но сейчас уже вечерело, и огни светофора всё-таки различались. Над сырой дорогой висела мокрая пыль. Пешеходы торопились, толкая друг друга, перебежать на противоположную сторону. Посреди дороги села облезлая рыжая собака и завыла, как волк. Откуда-то сбоку ей вторили другие голоса. Вадим повернул голову и увидел на истоптанном газоне позади киосков огромную стаю бездомных псов. Не менее двадцати лохматых животных сгрудилось на небольшом пространстве, некоторые мирно спали, другие злобно лаяли на прохожих, третьи выли, задрав голову к тускневшему небу.

«Проститутки, бомжи, одичавшие собаки – всё это символы нашего времени, символы новой Москвы», – подумал Вадим с грустью.

Светофор моргнул, красный фонарь погас, но зелёный не зажёгся. Тем не менее стоявшие на светофоре машины дружно ринулись вперёд.

Вадим достал телефон и набрал номер Маргариты.

– Алло, – услышал он её голос.

– Рита? Здравствуйте. Это Игнатьев Вадим.

– Ах, добрый вечер. Как ваши дела? Давно не слышала вас.

– Всё в порядке… Я тут мимо вас проезжал и вот решил позвонить.

– Отчего же раньше не позвонили? Заглянули бы ко мне.

Вадим улыбнулся. Он ехал в Ясенево в надежде повидаться с Марго, но не рискнул заявиться к ней без предварительного звонка, мол, вот он я, здрасьте…

– Рита… Если говорить честно, то я заехал в ваш район специально… Хотел вас повидать.

– Правда?

Ему почудилось, что он услышал в её голосе радость.

Или это только померещилось?

– Так я дома, – отозвалась она. – Жду вас. У меня торт есть! Будем чай пить…

Она ждала его с отпертой дверью, прислонившись к дверному косяку.

– Здравствуйте, – проговорил он смущённо, выйдя из лифта.

– Заходите же, чего стоите?

– Не помешаю? Она взяла его за руку и потянула в квартиру.

– Что вы, как мальчик, ей-богу. Я же пригласила вас.

– Вообще-то я никогда не напрашиваюсь…

– Пожалуйста, не нужно ничего объяснять. Я рада видеть вас.

Он достал из кожаной сумки бутылку шампанского.

– Здорово, просто здорово! – захлопала в ладоши Рита. – А мне как раз почему-то захотелось шампанского. Не поверите, но вот только что думала: как было бы хорошо глотнуть сейчас игристого…

– Значит, глотнём. Только охладить надо.

Рита забрала у него бутылку и убежала на кухню.

– Вы присаживайтесь! – крикнула она оттуда и загремела чашками.

Вернувшись, она увидела, что Вадим стоит посреди комнаты понурив голову.

– Так и будем молчать? – спросила она.

– Да нет, зачем же молчать?

– Тогда начинайте говорить, – попросила Марго.

– Хм-хм… Чувствую себя пацаном…

– Каким пацаном?

– Ну… смущённым… влюблённым пацаном…

– Влюблённым? – Её глаза посерьёзнели.

– Не знаю… – Он развёл руками. – Я соскучился… Вот решил, что должен вас увидеть… В груди щемило от желания… Наверное, влюблён. Разве это невозможно?

– Отчего же невозможно? – Она опустилась на диван. – Странно, два взрослых человека, всё понимаем, а не можем поговорить… Знаете, я тоже думала о вас…

– Правда?

– Правда… И хотела… вернее… оно как-то само думалось, воображалось… что мы, может быть, встретимся… Только, конечно, без ваших спецзаданий…

– Нет, нет! – Вадим резко сел на стул и тут же вскочил. – Никаких заданий! Нет, нет… Только так… Вы и я… Просто для себя… Просто… Чёрт возьми, я чувствую себя не в своей тарелке. – Он стал ощупывать себя руками, будто искал что-то в карманах. – В тот раз мы обсуждали детали нашей поездки, готовились… Всё было естественно. А теперь…

– Что вам мешает?

– Рита, вы мне нравитесь… Безумно нравитесь…

– Это должно помогать, а не мешать… Может, вы тоже мне нравитесь. Ведь это хорошо?

– Хорошо, – согласился Игнатьев.

Она встала.

– Сейчас будет чай, – сказала она и улыбнулась. – Шампанское ведь ещё не охладилось?

– Пожалуй, не успело.

– Тогда выпьем чаю с тортом. Знаете, я всегда любила «Птичье молоко». Ещё с детства. Раньше за ними всюду очереди выстраивались, за неделю записывались. А теперь их где угодно можно купить. Однако нынче это совсем уж не то «Птичье молоко», другой вкус. Всё поменялось в нашей жизни.

– Да, всё поменялось. Я как раз об этом думал, когда ехал к вам…

– А помните, как трудно было купить картофельные чипсы? Десять копеек пакетик стоил. Зато теперь какой выбор! Но прежнего вкуса тоже нет…

– Да, не тот вкус, – согласился Вадим и взял руки Маргариты в свои.

Они ещё долго вспоминали мелкие отличительные особенности советских лет, пока Рита не спохватилась: «Ой, чай-то совсем остыл!»

И они пили чай. А позже откупорили шампанское.

– Перейдём на «ты»? – предложил Вадим, не очень, впрочем, уверенно.

– Давайте… Давай… И выпьем за это…

Завязавшийся разговор унёс их в недавнее прошлое.

Перебивая друг друга и смеясь, они вспоминали юность.

Вадим признался, что был ужасно неловок с первой своей девушкой и что вообще всегда чувствовал себя скованно в женском обществе.

– Не может быть, – не поверила Рита. – Ты же очень красив.

– Я, конечно, умею забористо поговорить и изобразить плейбоя, но это всё трепотня. А вот когда надо быть серьёзным, ухаживать, чтобы добиться внимания той, которая нравится… Вот тут меня словно парализовало, язык прилипал к горлу…

– Странно.

– Да… Вот и с тобой тоже… Сейчас вроде легко, а захочу признаться в любви, непременно оробею…

Марго улыбнулась.

– Ты не объясняйся… Ты уже всё сказал… Мы друг друга поняли…

– Тем не менее… – Вадим замолчал.

Повисла пауза.

Марго поставила бокал, встала и шагнула к Игнатьеву. Он не успел сообразить, что она задумала, а её губы уже коснулись его рта.

– Вот так, – опять улыбнулась она, прервав продолжительный поцелуй. – Теперь ты будешь смелее… Верно?

Он поднялся и взял её за обе руки.

– Рита…

Она молча кивнула, не отрывая от него глаз, и прильнула к его груди.

– Наверное, ты права, – прошептал он. – Не нужно ничего объяснять…

И опять поцелуй…

– Какой нынче замечательный вечер! – Рита оторвалась от него и глубоко вздохнула. – Ты знаешь, я до сих пор не могу поверить, что всё так получилось. Если бы я тогда не пошла с Женькой на концерт, то не встретилась бы с Машковским и Сергей не поручил бы мне поставить эти треклятые микрофоны. И если бы я не испугалась поставить их, то не пришлось бы ехать к Машковскому с тобой…

– И мы не попали бы под горячую руку моей жены. Невероятно! Она словно огонь во мне разожгла. Я посмотрел на тебя другими глазами… Может, это из-за твоих слёз? Ты так расплакалась в машине…

– Скажи, а на свадьбе у Трошиных ты не обратил на меня внимания?

– Пожалуй, нет… Не могу понять почему. Просто не обратил внимания.

– Понимаю: на работе не видишь ничего, кроме работы… Но сейчас-то ты не на службе? Ты меня хорошо видишь?

– Прекрасно!

– Тогда запомни меня счастливой. Я редко бываю такая.

* * *

Столкнувшись с Борисом Березовским в коридоре, Коржаков ничуть не удивился. С тех пор как Татьяна Дьяченко вошла в предвыборный штаб, Борис Абрамович стал очень частым гостем в Кремле.

– Здравствуйте, Александр Васильевич! – вкрадчиво проговорил Березовский.

– День добрый, Борис Абрамович. А вы, как я посмотрю, – ранняя птица… Не забываете нас.

– Что делать! Заботы, заботы и ещё раз заботы!

– О ком сегодня заботитесь? Опять решили покурлыкать с Татьяной в её кремлёвском гнёздышке? Или прямо к президенту с новыми инициативами?

– Зря вы с такой иронией, Александр Васильевич, зря… Я к Борису Николаевичу не на чай прихожу, не анекдоты травить. У меня серьёзные вопросы, их надо решать, решать безотлагательно…

– А не часто ли вы к президенту наведываетесь? Вы, как мне кажется, злоупотребляете доверчивостью Татьяны Борисовны.

– Ну вот вы опять! Всё-то вы только плохое во мне выискиваете! – Березовский сунул руки в карманы брюк. – Какой у вас, однако, характер… Мы с Таней очень хорошие друзья. И я ничем не злоупотребляю. А если вы имеете в виду мои советы ей, то разве не может и не должен умный и опытный человек дать полезный совет своему другу, даже если этот друг – дочь президента? Она всего лишь человек.

– Вы переходите допустимые границы, Борис Абрамович. Вы давите на Таню, пользуясь её слабостью.

– Вы так считаете? – Березовский печально покачал своей лысоватой головой. – Ну что ж, Александр Васильевич, давайте говорить начистоту. Борис Николаевич – фигура номинальная. В действительности он не управляет страной. И вы не можете не понимать этого. Ельцин превратился в безвольную гнилушку и цепляется за любую возможность удержаться на плаву. И мы предоставляем ему такую возможность. Мы управляем страной, а не Борис Николаевич. Но если вы и впрямь не понимаете, что мы пришли к власти, то мы вас просто уберём. Задвинуть можно любого непонятливого, любого непокорного, даже такого крепкого и настырного, как вы. Сегодня политика держится не на идеях, а на деньгах. Деньги же даём мы. Не будет наших денег – не будет и этой власти! Так что давайте смотреть на вещи трезво: вам, Александр Васильевич, если вы хотите ходить по этим коридорам, придётся служить нашим деньгам, нашему капиталу.

– Борис Абрамович, я служу Конституции, президенту, закону, и мне на ваши деньги, на ваш капитал глубоко наплевать. Если вам оказалось с нами по пути, то тут ничего не поделать. Жаль, конечно, что президенту попался такой спутник, но уж ладно. Однако теперь наши дороги расходятся.

– Расходятся. Но не потому, что я ухожу, а потому, дорогой Александр Васильевич, что вам придётся расстаться с вашей должностью, – улыбнулся Березовский. – Надо держать руку на пульсе. Надо чувствовать момент.

– Да, вы умеете поймать нужный момент.

– Только так и можно делать настоящую политику. Только так и можно делать деньги. Может, всё-таки взвесите всё, Александр Васильевич? Мы могли бы во многом помочь друг другу.

– Между нами есть огромная разница, Борис Абрамович: вы только о своих деньгах печётесь, а мы служим государству, нашему государству, а не Израилю или Соединённым Штатам Америки. Плохое это государство или хорошее, тут мне и моим товарищам выбирать не приходится. Мы присягнули на верность этому государству и прикладываем все силы, чтобы государство не развалилось под вашим натиском.

– Что ж, по крайней мере, мы обозначили наши позиции. Не придётся лишний раз натягивать лживые улыбки.

Березовский замолчал и зашагал по коридору. Пройдя несколько метров, он остановился и негромко сказал вслед начальнику СБП:

– Вам уже не исправить ситуацию, Александр Васильевич. Президент устал думать. Он хочет, чтобы за него думал кто-нибудь другой. Вы же не хотите принимать за него решения?

– Я не президент.

– А вот мы с товарищами готовы оказать эту услугу Борису Николаевичу, поэтому он в первую очередь прислушается к нам, а не к вам…

Вечером на совете предвыборного штаба Коржаков убедился в правоте Березовского. Президент совсем не желал участвовать в работе совета. Он был похож на капризного ребёнка.

– Александр Васильевич, зачем вы всё время заставляете меня слушать эту грязь?! – воскликнул он, поднимаясь из-за стола.

– Борис Николаевич, вы же сами хотели знать, что пишет пресса о ходе предвыборной кампании и лично о вас.

– А теперь не хочу! Только грязь, ничего больше! Вы специально, что ли, подбираете для меня одну лишь гадость? Я не верю, что про меня только дрянь печатают! Хватит этого!

– Борис Николаевич…

– Всё! Хватит… Я устал, хватит… Ельцин, тяжело ступая, вышел из зала. В наступившей тишине слышалось шарканье ног и покашливание президента. Березовский был прав: Ельцин утомился жизнью, но вовсе не стремился расстаться с ней. Ему давно наскучила работа, однако он не допускал и мысли о пенсии. Видимо, в психике Бориса Николаевича произошли какие-то необратимые изменения, причиной которых была сосредоточенная в его руках власть. Ельцин стал отождествлять себя с этой властью, не мог представить себя без неё. Власть была для него жизнью. Отстранение от власти он приравнивал к физической смерти. Однако бороться за власть у него не было ни сил, ни желания.

Едва Ельцин исчез за дверью, к Коржакову подошёл Илюшин и протянул бумагу.

– Александр Васильевич, вот ознакомьтесь.

– Это что?

– Борис Николаевич встречался с Малашенко и принял решение назначить его ответственным за создание имиджа президента.

– Что? – не поверил начальник СБП. – Малашен-ко? Но это же верх цинизма! Малашенко – правая рука Гусинского, он возглавляет НТВ! Человек, который последние годы активно работал над тем, чтобы разрушить имидж президента, теперь будет создавать этот имидж. Нет, этого не может быть!

– Но Борис Николаевич так распорядился. Это не моя прихоть.

– Знаю, что не ваша, Виктор Васильевич.

– Зато теперь НТВ перестанет поливать нас грязью.

– Неужели? А если и перестанет, то надолго ли?

Коржаков отвернулся. Ельцин даже не удосужился сообщить на совете штаба о своём решении. Кто-то подсунул ему бумагу, как это не раз случалось, и он поставил свою подпись, не вдаваясь в суть вопроса. Да, Ельцину нравился трон, но работать он не хотел и не мог. Работа вызывала у него отвращение. Политик по имени Борис Николаевич Ельцин умер окончательно.

Коржаков с сожалением вздохнул.

* * *

Синяя «вольво», притормозившая на перекрёстке рядом с «жигулёнком» Геннадия Воронина, дважды подала звуковой сигнал. Воронин повернул голову. Из-за опущенного бокового стекла на него смотрела красивая молодая женщина. Подмигнув Геннадию, она указала рукой на себя и на него, затем знаками дала понять, чтобы они вдвоём припарковались. Он утвердительно кивнул.

– Давно не видел тебя, – сказал он, выйдя из машины. – И не слышал тоже. Как живёшь, Мариночка?

Марина поцеловала Геннадия в щёку и тряхнула головой.

– Живу прекрасно, если ты имеешь в виду материальную сторону. А в остальном… Пожалуй, с тобой было даже лучше.

– Присядем где-нибудь? – Воронин оглянулся и увидел кафе. – Вот какая-то забегаловка. Или это не подходит тебе?

– Почему не подходит?

– Не знаю, какие у тебя нынче вкусы. Ты уж не обижайся, ежели я что-то не так скажу.

– Я никогда не обижалась на тебя, дорогой, даже когда мне было больно. – Марина взяла его под руку. – Я тебя понимала. Ведь у нас было полное взаимопонимание, не так ли? Знаешь, Гена, я всегда гордилась тем, что рядом со мной был такой мудрый человек.

– Мне бы ещё туго набитый кошелёк, и ты бы могла считать себя самой счастливой. Но вот тугого кошелька-то у меня никогда не было.

– И всё равно я любила тебя.

– Теперь разве не любишь? – шутливо спросил он.

Марина игриво потрепала Воронина по щеке и сказала:

– Теперь совсем другое. Знаешь, чем хороша любовь? Она многообразна.

Они вошли в полупустое кафе. Геннадий шевельнул ноздрями, уловив запах кофе.

– Так ты до сих пор не женат? – Марина выбрала столик и потянула Воронина за собой.

– Мариша, ты же помнишь наши разговоры. Я не гожусь для семейной жизни. Кроме того, второй такой красавицы, как ты, я не найду… И не искал никогда.

– Но ведь женщины у тебя есть? Разные? – Она села спиной к окну и щёлкнула пальцами, подзывая официанта.

– Если у мужчины нет женщин, это означает, что у него психическое расстройство, – ответил Геннадий.

– И ты ни к кому не привязался? Впрочем, я и так знаю, что нет, – подняв голову к подошедшему молодому человеку в длинном белом фартуке, она заказала два кофе. – Я угадала? Ты ведь чёрный кофе пьёшь?

– Остаюсь верен своим привычкам. Ничто у меня не меняется. Расскажи-ка лучше о себе, Мариша.

– Веду размеренную жизнь. Честно говоря, скучаю. Была после тебя ещё раз замужем… За бизнесмена вышла, но развелась.

– Что так?

– Тупой был до невозможности. Зато при разводе он отвалил мне кучу деньжищ. Пытаюсь заниматься благотворительностью, организовала художественную школу.

– Стало быть, сейчас ты свободная женщина?

– Да, но собираюсь замуж.

– Опять? Тебе не надоело?

– Не могу без семьи, хочу, чтобы рядом постоянно был мужчина. Знаешь, в любовниках есть нечто такое, что пугает меня. Они словно напоминают мне о скоротечности жизни: только что был в кровати – и уже нет, исчез, и никто не знает, вернётся ли снова. А муж и семья – это своего рода символ постоянности.

– Поэтому ты постоянно меняешь мужей? Ну и кого теперь взяла на прицел?

– Одного американца. Он работает в группе Чубайса. У них там несколько американских консультантов.

Воронин почувствовал, как его сердце застучало учащённее, но не подал виду, что информация ему интересна.

– Познакомишь?

– Ген, неужели тебя интересует, с кем я сплю? – Она поморщилась.

– Мариша, ты меня обижаешь. Это не интересовало меня даже в дни нашего супружества.

– Тогда зачем тебе? Ах да – полезное знакомство. Я забыла. Ты никогда не упускал шанса завязать новые связи… Ты всё ещё сыщик? По-прежнему в МВД?

– Нет, недавно ушёл. Но сыщик остаётся сыщиком даже на пенсии.

– Где ты теперь? – спросила она с дружеским любопытством.

– Присматриваюсь, куда устроиться. Есть кое-какие предложения, но я пока не решил. Хочется чего-нибудь поспокойнее.

– Что ж…

Сонный официант принёс кофе на подносе и лениво составил чашки на стол.

– Спасибо. – Марина подвинула к себе чашку и, элегантно взяв кусочек сахара тонкими пальцами, опустила его в кофе. – Если тебе это надо, я познакомлю вас. Послезавтра будет благотворительный вечер, концерт, фуршет. Приходи. – Она взяла салфетку и быстро написала адрес. – Там я вас представлю друг другу. На всякий случай вот моя визитка, тут все телефоны.

– Приятно иметь дело с такой женщиной. И вдвойне приятно осознавать, что я срывал с губ такой женщины поцелуи.

– Ещё неизвестно, кто с чьих губ что срывал, дорогой, – засмеялась она, запрокинув голову.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. МАЙ 1996

– Алло, братишка, это Клюшка, – услышал Никита голос в трубке мобильного телефона. – Старикан выезжает. Не оплошай…

Никита уже третий день проводил в замаскированной «лёжке», устроенной в лесу напротив дороги, по которой Машковский выезжал из своего дома на Рублёвское шоссе. Ни вчера, ни позавчера Никита не рискнул стрелять, так как солнце, отражаясь от лобового стекла, слепило Никите глаза. Он не желал рисковать. Он не мог позволить себе роскошь пустить пулю мимо цели. Волчара предупредил, что Машковского надо бить наверняка, иначе старик залезет в нору, где его просто не достать.

Третий день подряд Никита слышал в телефоне один и тот же голос, сообщавший: «Старикан выезжает». Обладателя этого голоса Никита не знал и к знакомству не стремился, Волчара в разговоре назвал его Клюшкой и объяснил, что ему поручено наблюдать за воротами особняка Машковского.

Сегодня погода выдалась облачная, солнце ни разу не выглянуло из-за низких туч. Услышав голос Клюшки, Никита взял в руки винтовку и поднёс оптический прицел к глазу. От дома до поворота дорога занимала около минуты. Машина лишь на несколько секунд задерживалась на одном месте, предоставляя снайперу идеальную возможность для осуществления своей задачи, затем сворачивала, бликуя стёклами, и уносилась по шоссе.

– Не оплошай, – повторил Клюшка.

Никита не чувствовал за собой вины за то, что не выстрелил в предыдущие дни. Но в глазах Волчары он заметил нехороший огонёк.

– Я всё сделаю, – заверил Никита. – Не беспокойся.

В этот раз оплошать он не имел права…

Машина, плавно покачиваясь, выплыла из-за раскидистых кустов, щедро осыпанных клейкими молодыми листочками, и затормозила перед поворотом. Оптика прицела сделала лицо водителя огромным и плоским. В тени салона виднелся Машковский и его секретарь. Старик о чём-то сосредоточенно думал, прислонив морщинистую руку ко лбу. Машина остановилась окончательно, Григорий Модестович чуть качнулся, но позу не поменял.

Никита совместил перекрестье прицела с головой жертвы и надавил на спусковой крючок. Хлопнул выстрел, и лобовое стекло мгновенно покрылось густой паутиной белых трещин, почти полностью скрыв за собой Машков-ского. Но Никита всё-таки разглядел, как старик медленно откинулся на спину. На всякий случай он выстрелил ещё раз, теперь уже целясь в грудь Григория Модестовича. При втором выстреле от лобового стекла, ещё сильнее замутившегося от трещин, отвалился небольшой кусок.

Машина завизжала, бешено вращая колёсами, рванулась в обратную сторону и в доли секунды исчезла в густых тенях рощи.

– Я же обещал всё сделать, – холодно усмехнулся Никита и, вскочив на ноги, бегом бросился прочь от шоссе. Колючие еловые ветви хлестали его по лицу, и от этих липких ударов, оставлявших на губах вкус смолы и хвои, Никите было приятно. Не выпуская из рук винтовки, он выбежал на просёлочную дорогу, где стоял обшарпанный «жигулёнок» болотного цвета. Задняя дверь автомобиля с готовностью распахнулась. За рулём сидел Волчара и буквально пожирал Никиту глазами.

– Ну? – Волков постукивал ладонью по рулю. На обеих руках чернели перчатки.

– Всё сделано. – Никита бросил винтовку в машину и плюхнулся на заднее сиденье.

– Уверен?

– Наверняка. Два выстрела. Голова и сердце.

– Отлично. Дверь-то закрой.

Машина быстро покатила по неровной дороге, попрыгивая на ухабах.

– Винтарь бросить? – спросил Никита.

– Естественно, – процедил Волчара.

– Сейчас стекло сниму.

– Снимай… Игрушку в окно вышвырни… Давай, давай, старичок…

Никита отсоединил оптический прицел и аккуратно положил его рядом с собой. Затем стал сосредоточенно крутить ручку, опуская заедающее стекло бокового окна. Как только он взял в руки винтовку, чтобы высунуть её в окно, Волчара затормозил и, стремительно повернувшись к Никите, выстрелил в него из пистолета. Никита вскрикнул и недоумённо уставился на Дмитрия. Тот ещё дважды нажал на спусковой крючок. При каждом выстреле рубаха Никиты трепетала, словно живое существо.

– Прости, братишка, но такие уж в нашем деле порядки, – сказал Дмитрий, вылезая из машины.

Он отворил заднюю дверь и, приставив пистолет к голове Никиты, опять надавил на спусковой крючок.

– Морж будет доволен.

Волков швырнул пистолет под колёса «жигулёнка» и побежал куда-то в сторону от заросшей дороги, где его дожидался замаскированный мотоцикл.

* * *

На ровно остриженных газонах стояли длинные столы, покрытые белоснежными скатертями. Бутылки и бокалы сияли отражённым светом разноцветных фонарей, которые гирляндами тянулись от дерева к дереву. На небольшой сценической площадке танцовщицы исполняли классические вариации из различных балетов.

– Как тебе тут? – спросила Марина, беря Воронина под руку.

– Обычная тусовка. Люди показывают друг другу себя и пытаются решать свои проблемы.

– Что хочешь выпить?

Воронин пожал плечами.

– Ты так же не уверен в выборе удовольствий, как и прежде, – засмеялась его бывшая супруга.

– Почему не уверен? – не согласился Геннадий. – Когда-то я без колебаний выбрал тебя. Это было самое большое удовольствие в моей жизни.

– С годами ты становишься поэтичен… Пойдём, познакомлю тебя с Диком.

– Дик? Это которого ты в женихи записала?

Она живо кивнула.

– Вон стоит, видишь? Виски пьёт. В последнее время он что-то стал сдавать, пьянеет быстро. Так что не особенно налегайте на спиртное. – Она подвела Воронина к долговязому американцу с роскошной шевелюрой, чуть тронутой сединой на висках. – Дик, познакомься, это Геннадий, мой бывший муж.

– О-очень рад! Очень рад! Меня зовут Дик Моррис.

Мужчины обменялись рукопожатием.

– Гена до недавнего времени работал сыщиком, – сказала Марина.

– Я сильно уважаю полицейских, – ответил американец. – Марина много говорила о вас.

– А мне о вас успела сообщить только то, что вы собираетесь стать её мужем. – Воронин взял со стола бокал с шампанским.

– Да, – кивнул Дик Моррис, широко улыбаясь. – Всё больше и больше американцев, которые делают семью с русскими женщинами. Это символично. Наши страны теперь как одна семья. Время «холодной войны» далеко позади.

– Вы думаете? – с недоверием спросил Геннадий.

– Это так, – заверил собеседник, стараясь говорить без акцента. – Я знаю. Америка имеет большое удовольствие сотрудничать с Россией. Мы помогаем вам, как можем. Мы во всём помогаем.

– Дик, вы лукавите. Вы – прирождённый дипломат. К сожалению, наши страны ещё бодаются, как два тяжёлых быка. До отсутствия разногласий нам ещё далеко.

– Какие могут быть между нами разногласия, если мы помогаем даже на выборах вашему президенту?

– Что-то я не понимаю, о чём вы говорите? Что же это за помощь? – Воронин поднёс бокал ко рту. – Дешёвые куриные окорочка?

– Зачем окорочка? Деньги! На выборах всегда нужны деньги. Наши страны договорились обо всём, – с удовольствием сообщил американец.

– Никогда не слышал о такой межгосударственной помощи.

– Об этом, конечно, не пишут в газетах. Но это – официальная договорённость. Я знаю.

– Интересно, – без малейшего интереса произнёс Воронин. – Только я думаю, что вы что-то путаете, Дик. Или это всего лишь сплетня.

– Поверьте мне… – Моррис приблизил лицо к Воронину, дыша перегаром. – Я в курсе…

Геннадий равнодушно отмахнулся.

– Наши страны договорились, – настаивал Дик и самодовольно похлопал себя по груди. – Мы даём вам деньги на предвыборную кампанию Ельцина. Разве это не жест истинной дружбы?

– И что, большие деньги даёте?

– Огромные! – Американец взмахнул руками и на рисовал перед собой нечто бесформенное. – Огромные!

* * *

Когда на следующий день Воронин передал Смелякову состоявшийся с Диком Моррисом разговор, начальник отдела отнёсся к поступившей информации очень серьёзно.

– Деньгами помогают? – задумчиво переспросил он. – Привозят их сюда, что ли?

– Деталей он не раскрыл, – ответил Воронин. – Сказал только, что это официальная договорённость, я так понял, что на высшем уровне… Виктор Андреевич, если это правда, если они и впрямь деньги сюда шлют, то чей же это будет президент у нас? Американский?

– Ну эту информацию надо ещё проверить, – осторожно заметил Смеляков. – А если и так… Мы же помогали Кучме. Сто миллионов вложили в его предвыборную… Американцы имеют такое же право вбухивать деньги в нашу независимость… Только наша независимость имеет чуть-чуть побольше пасть, и она куда более прожорлива… Да-а… А как этого американца зовут?

– Дик Моррис… Я подготовил небольшую справку… Вот…

Имя господина Морриса было довольно известно зарубежным журналистам и политологам. Он не занимал никаких официальных мест в американской администрации, никогда не считался фигурой, приближенной к президенту США, однако, как отмечали некоторые западные издания, Билл Клинтон, ещё только собираясь бороться за президентское кресло, обратил внимание на Дика Морриса и в одном из интервью назвал его политическим гением и даже своим политическим гуру, но так и не объяснил, чем Дик Моррис заслужил такую высокую оценку. Когда Билл Клинтон получал мандат от своих сторонников на борьбу и готовился стать первым после Рузвельта президентом-демократом, переизбранным на второй срок, Дик Моррис вляпался в скандал с одной проституткой, которую он больше года посвящал во все склоки и сплетни, связанные с президентской администрацией. Скандал быстро забылся, Дик ушёл в тень и, казалось, удалился от Белого дома. Однако вскоре вновь возник на политической арене, стравливая политиков и устраивая из этого целые спектакли. Американская пресса окрестила Морриса мастером технологий подсознательных манипуляций, составляющих основу пикантных мыльных опер.

– Неудивительно, что Чубайс пригласил этого манипулятора в свою аналитическую группу, – произнёс Сме-ляков, читая предоставленную ему справку. – Чем-нибудь ещё примечателен этот политический гений, помимо того что любит почесать языком?

– Обожает женщин, не пропускает ни одной юбки. В «Президент-отеле» через его руки прошёл чуть ли не весь женский персонал – от уборщицы до старшего администратора. И всем обещает жениться.

* * *

Ельцин с недоумением посмотрел на стоявшего перед ним Коржакова и перевёл взгляд на лежавшую на столе пачку документов.

– Александр Васильевич, что вы мне всё время дерьмо приносите? – сквозь зубы, почти не раскрывая рта, проговорил президент. – Сколько можно читать это?

– Других материалов у меня нет, Борис Николаевич. Вы меня на «дерьмо» поставили, вот я вам его и ношу, – без улыбки ответил Коржаков. – Куда же мне деться, если работа такая?

– Ну хоть не всё сразу носите… Сил же нет читать это… Устал я…

– Я тоже устал от этого. – Начальник СБП позволил себе сказать эти слова жёстким тоном.

– Может, зря я решил идти на новый срок? – Ельцин поднял глаза на Коржакова. – Знаете, раньше Наина Иосифовна всё время повторяла: «Боря, бросай политику…» Вот тогда бы и уйти… Но теперь дома слышу: «Только ты! Только ты! Другие не справятся!..» А я устал, устал… Разве я не имею права устать? Я тоже человек и не всё могу вынести. Иногда я просто готов умереть, когда читаю ваши справки, отчёты эти… Устал я… Может, выпьем немного?

– Вам нельзя.

– Расслабиться надо, нервы натянуты. А то ведь сейчас придёт Илюшин со своими бумагами, и начнётся!..

Ельцин бессильно опустил голову. Глядя на эту беспомощно повисшую голову, Коржаков ощутил физическую боль от пронзившей его жалости к Борису Николаевичу. «Несчастный человек! Даже отказаться не может. А ведь какой мощью обладал, каким потенциалом… И вот не способен отказать ни жене, ни дочери. Зачем ему власть? Зачем ему переизбираться? И стране такой полумёртвый вампир не нужен…»

– Не хотите помочь мне, Александр Васильевич?

– Чем, Борис Николаевич?

– Принесите мне рюмку водки.

– Вам категорически нельзя.

– Но я не выдержу присутствия Илюшина.

– Почему? Он вас утомляет? Ельцин промолчал, не ответил, но задышал тяжело, как от омерзительного воспоминания.

– Такой он весь… – Президент сморщил лицо и шевельнул рукой, будто пытался нащупать что-то в воздухе перед собой. – Смотрю на него, понимаешь, и не слушаю. Трудно слушать его. Мусор какой-то. Липкий, понимаешь, гадкий… Такое впечатление, что у него мухи во рту сношаются. Я ему намекаю: «Это ваши вопросы, сами должны решать их», – а он не понимает… Нельзя же всё на меня сваливать. Я один со всеми делами не в силах… Не в силах…

В следующую минуту дверь отворилась, и на пороге появился помощник президента.

– А вот и Виктор Васильевич… – с неудовольствием сказал Ельцин.

– Борис Николаевич, извините, задержался. – Илюшин суетливо прошмыгнул к столу и положил на стол пачку бумаг. – Документы подбирал.

– Нет… – Ельцин отрицательно помотал головой. – Половину бумаг отложите в сторону.

– Какую половину? – с готовностью спросил Виктор Васильевич.

– Да любую!

– Хорошо.

– Ноґсите сюда, приноґсите всякое! – Ельцин громко закряхтел, почти застонал. – Откуда вы всё это берёте? Ну откуда столько мусора?!

– Борис Николаевич, – начальник СБП кашлянул в кулак, – я свободен?

– Свободны! – натужно отозвался президент. – Все свободны! Только я занят! Только я должен, понимаешь, решать и решать…

Коржаков быстро вышел.

У себя в приёмной он увидел Смелякова и буркнул:

– Заходи, Виктор Андреевич.

Плотно закрыв за собой дверь, полковник Смеляков начал докладывать с порога:

– Александр Васильевич, у нас прошла информация, что американцы, возможно, выделяют деньги на предвыборную кампанию Ельцина.

– Знаю.

– Знаете? – удивился Виктор.

– Да, – угрюмо кивнул шеф. – Черномырдин недавно сказал об этом. Ему Гор предложил оказать финансовую помощь Ельцину. Американская администрация, видишь ли, обеспокоена тем, что позиции коммунистов в нашей стране укрепились.

– Значит, это правда.

– Насчёт денег они официально договорились.

– И сколько же они выделяют нам? – спросил Сме-ляков после долгой паузы.

– Пятьсот миллионов долларов… Отгружают целыми контейнерами. Я узнал об этом недавно на заседании предвыборного штаба. Сначала не поверил. Потом встал и говорю: «Надеюсь, теперь вы поживитесь вдоволь». Там, конечно, крик поднялся такой, что страшно вспоминать… Чубайс кипятился больше всех. «Вы нас чёрной краской вымазать хотите!» – и всякое такое… Да их и мазать не надо – так всё видно.

– А чем группа Чубайса занимается конкретно? Что делают?

– Да ничего они не делают, – устало махнул рукой Коржаков. – Кофе пьют с коньяком, ведут стёбные разговоры, изображают из себя яйцеголовых… Зато секретности напустили вокруг себя… Обычные подростковые игры умных мальчиков во взрослых людей… Вот только беда в том, что от их игр зависит судьба страны. Надо их серьёзно прижать, не то они всё до копейки растащат. Я шефу доложил обстановку, попросил его дать возможность мне ознакомиться с финансовой отчётностью активистов. Надо выяснить, какие аппетиты у этих парней.

– И что президент?

– Сначала ворчал, но в конце концов велел Черномырдину передать мне всю отчётность. Мне сказал: «Проверяйте, потом доложите».

– Значит, руки у нас развязаны? – воодушевился Сме-ляков. – Отлично, работа приобретает новое качество.

Коржаков улыбнулся в ответ.

– Ну что, полковник? Сможем мы взять их за жабры?

– Взять-то возьмём, Александр Васильевич. Главное, чтоб не вывернулись они. Слишком уж скользкие.

* * *

Посреди зала на помосте, задрапированном белой тканью, сидела, поджав под себя тонкие ноги, обнажённая девушка. Худенькая, бледная, с длинными чёрными волосами, брошенными через плечо на грудь, она казалась полупрозрачной русалкой. Стоявшие вокруг студенты, уверенными движениями делали наброски на холстах. В зале пахло краской, слышалось шуршание карандашей и усердное сопение молодых художников.

Марина с гордостью обвела зал рукой.

– Вот, – сказала она и посмотрела на Воронина, – это и есть моя школа… Но пойдём отсюда. Не надо им мешать.

Она легонько подтолкнула бывшего мужа к двери, и он послушно покинул помещение, с некоторым облегчением вздохнув в коридоре.

– И как им удаётся так… без движений? – спросил он сам себя.

– Ты про тех, которые моделями работают? Да, нелёгкая у них доля, – кивнула Марина. – На первый взгляд ничего особенного, но в действительности не каждый способен выдержать. Надо ведь долгие часы сидеть или стоять неподвижно.

Стены в коридоре были увешаны картинами.

– Куда работы деваешь? – полюбопытствовал Воронин, остановившись перед полотном, на котором была изображена чёрная птица, зависшая над золотым церковным куполом.

– Продаю. Часть денег идёт художникам, но в основном вкладываю в школу. Очень хорошо идут церковные мотивы.

– Спекулируешь на теме? Извини, я не хотел обидеть тебя.

– Ты и не обидел, – спокойно отозвалась она.

– Прости.

– И прощать-то нечего. Но только ты, Гена, помни, что я не суюсь в твои дела, а ты не суйся в мои. Я тут хозяйка и поступаю так, как считаю нужным.

– Прости, я, наверное, неудачно выразился, – снова извинился он.

– Уже простила.

– Я лишь подумал, что ты, может быть, невольно приучаешь своих студентов заниматься поделками, на которые есть спрос… А как же высокое искусство?

– С каких пор тебя беспокоит судьба искусства? Да разве ты разбираешься в живописи? Почему ты называешь это поделками?

– Может, я не разбираюсь в искусстве, зато разбираюсь в халтуре.

– Это хорошие полотна, качественные. И на них есть спрос… Будет спрос на голых женщин – я начну продавать голых женщин. Будет спрос на пейзажи… Я не понимаю, зачем ты приехал, зачем ты напросился на встречу? Тебе нравится злить меня? Или что? Чего ты хочешь от меня?

– От тебя? – Он положил горячую ладонь ей на шею и нежно погладил. – Что мне нужно? Только твоё тело… Увидел и захотел. Ещё тогда, в кафе, при первой встрече… Смотрел на тебя и думал: «Со мной что-то творится». И вот вчера понял, что хочу заняться с тобой любовью. И не нужны мне твои американцы, твои фуршеты, твоя художественная школа. Я хочу твоего тела… Не знаю, хочу ли я тебя всю, но по твоему телу я просто истосковался. Веришь?

– Верю, – ответила она после долгого раздумья и поцеловала Воронина в губы. – Хочешь, отправимся ко мне?

– Сейчас?

– Зачем откладывать?

– Ты такая щедрая?

– Я безмерно щедрая… – Она потащила его за собой к выходу.

Её квартира удивила Воронина огромными размерами. Спальня поразила обилием зеркал. Даже на потолке было закреплено зеркало.

– Зачем тебе это? – поинтересовался Воронин.

– Мне нравится увидеть иногда собственные глаза, когда я с мужчиной, – объяснила Марина, раздеваясь на ходу, и исчезла в ванной.

Он сбросил одежду и последовал за ней… Час пролетел незаметно…

– Ты коварный мужик, Генка, – проговорила Марина, прижимаясь к Воронину.

– Почему? Разве я не такой, каким ты меня знала?

– Ты стал опасным.

– Неужто?

– Не думала, что ты сможешь снова затащить меня в постель.

– Вообще-то я лишь выразил желание, а в кровать меня привела ты, – возразил Геннадий.

– Даже не понимаю, как это случилось. Не знаю, что со мной произошло.

– Может быть, это любовь? – засмеялся он.

– Брось, – Марина вздохнула, – я давно не верю в такие вещи.

– Стала прагматиком? Поэтому за американца собралась? Не боишься, что он обманет?

– Дик обманет? Зачем ему это?

– А зачем ему ты?

– Я красивая, – объяснила Марина. – Он любит меня.

– Ты же только что заявила, что не веришь в эти штуки. Как же так?

– Ну, нравлюсь я ему. – Она легла на бок и подложила руку под голову.

– Мариша, ты и мне нравишься. Но ведь я развёлся с тобой и не собираюсь брать тебя снова в жёны. Сейчас мне с тобой было хорошо, как никогда не было в годы нашей совместной жизни.

– Зачем ты завёл этот разговор? Ты всё время злишь меня. В тебе проснулась ревность?

– Во мне проснулась жалость к тебе, – с отеческой нежностью он погладил её по голове. – Неужели ты такая дурочка? Твой Дик – хитрющая тварь. Он тебя прожуёт и выплюнет. Поверь мне.

– Ты не знаешь Дика.

– Я навёл справки. Он порядочное дерьмо. Впрочем, может, тебе это по вкусу. Тогда прошу прощения…

– Что ты узнал о нём? – нахмурилась она.

– У него много женщин, и почти всем он обещает жениться.

– Это правда? – Марина навалилась на Воронина грудью и заглянула ему в глаза. – Ты не из ревности? Не для того, чтобы сделать мне больно?

– Я не хочу причинять тебе боль. И не хочу, чтобы тебе причинял её кто-то другой. Мы с тобой хоть не муж и жена, но всё-таки ты мне не чужая. Забудь про этого американца. То есть, конечно, пользуйся им и его кошельком, но не рассчитывай на хорошую семью. Этот зверь не для семейного очага…

* * *

На президентской даче в Барвихе царила тишина. Казалось, сюда не могли пробиться никакие посторонние звуки, здесь можно было погрузиться в состояние настоящего покоя, забыть о бедах тревожного мира, затерявшегося где-то далеко за высоким забором. Однако то была лишь иллюзия. Здесь никто не знал блаженной умиротворённости. Гонцы приезжали сюда с беспокойными вестями о нараставшей напряжённости в обществе, каждая очередная новость сковывала семью президента ужасом предстоящего поражения на грядущих выборах. Страна давно стала видеть в Ельцине только врага. Образ «справедливого вождя» распался быстро и окончательно. Никаких оснований верить в победу Ельцина на выборах не было…

Коржаков шагал с Татьяной Дьяченко по дорожке и задумчиво смотрел себе под ноги.

– Саша, у меня голова идёт кругом от этого предвыборного шума, – жаловалась дочь президента.

– Зря ты в политику полезла. Это страшный мир. Здесь надо уметь наступать на горло собственной совести.

– Я хочу помочь папе!

– А то у него мало помощников! – Коржаков укоризненно покачал головой. – Вон, по головам друг друга лезут. И у каждого своя правда. И у каждого свой камень за пазухой.

– Саша, помогите мне, я в этом дурдоме ничего не понимаю. Я верю только вам.

– Разве? – Начальник СБП усмехнулся, не скрывая своей горечи. – А у меня сложилось впечатление, что ты не слишком прислушиваешься к моему мнению. У тебя есть более близкие советчики.

– Вы о ком говорите?

– Таня, не забывай, что ты – дочь президента. Ты обязана вести себя в тысячу раз осторожнее, чем кто-либо ещё. Каждый, кто приближается к тебе, может держать в голове замыслы, о которых ты даже не догадываешься. Тобою стараются воспользоваться все, кто имеет отношение к политике и бизнесу!

– Я не понимаю вас, Саша. Вы куда клоните? Вы кого-то конкретного имеете в виду?

– Вот ты часто общаешься с Лисовским. Неужели он нравится тебе?

– Нравится. Сергей – очень видный парень, умный. И он искренне хочет помочь папе.

– Лисовский? Хочет помочь?.. – Коржаков остановился и, прищурившись, посмотрел на собеседницу. – Таня, неужели ты не знаешь, что это за человек? Он по нескольким уголовным делам проходит то как подозреваемый, то как свидетель. Мы от французских спецслужб получили информацию, что он связан с итальянской мафией, что он вывез из России во Францию колоссальные деньги для «отмывки» там.

– Ну, Саша, вы же сами говорили, что нам часто забрасывают дезинформацию.

– Лисовский не того уровня птица, чтобы кто-то хотел вымазать его грязью и очернить в глазах нашего президента. К тому же ведь не сегодня информация поступила. Прокуратура давно занимается Лисовским…

– Но так ничего и не доказано! Саша, это просто злые языки!

– Я же не говорю, что он лично кого-то убил или что он завербован иностранной разведкой. Таня, ты пойми, что сейчас, когда Лисовский тесно общается с тобой, дочерью президента, любая спецслужба может использовать его втёмную. У него много слабостей, на которые легко можно подцепить его.

– Нет, я верю Сергею, я знаю этого человека.

– Ты ему веришь, а он был основным подозреваемым в деле об убийстве Влада Листьева, – продолжал гнуть свою линию Коржаков, надеясь пробудить здравый смысл в дочери президента.

– Но ведь только подозреваемым…

– Он разрабатывался как возможный заказчик убийства Шишинина, продюсера группы «Комбинация». За неделю до смерти Шишинин сказал своему другу: «Если меня убьют – знай, это дело рук Лисовского».

– Саша, вы же не хуже меня понимаете, что это лишь слова. Нет никаких доказательств вины Сергея Лисовского.

– Сегодня нет, завтра будут…

– Ну вот тогда я вам поверю, – резко ответила Татьяна.

– Александр Васильевич, можно вас? – Из дома к ним быстрым шагом двигался адъютант президента.

– Что случилось?

– Александр Васильевич, там Борис Николаевич ругается. Вы распорядились всё спиртное спрятать, а он требует, – сказал адъютант.

– Саша, не будьте таким строгим, – просительно улыбнулась Татьяна. – Ну немножко-то можно.

– Немножко он уже принял, – сказал адъютант. – Но ведь он… Ему же плохо становится…

– Он может себе позволить расслабиться! – бросилась на защиту отца Татьяна. – У него большие перегрузки. Сейчас ведь постоянные поездки идут.

– Не нужно ему пить, Таня. Совсем не нужно… – твёрдо ответил Коржаков. – Вспомни Шеннон.

– При чём тут Шеннон?! – воскликнула она.

Она приходила в бешенство при малейшем упоминании о позорных событиях в ирландском аэропорту, где Ельцину предстояло провести сорокаминутную встречу с премьер-министром Ирландии, пока дозаправлялся самолёт. Но Борис Николаевич не вышел из салона. После чрезмерных возлияний во время полёта ему стало настолько плохо, что он не мог самостоятельно даже пуговицу рубашки застегнуть…

– При чём тут Шеннон? – с досадой повторила Татьяна. – Это же совсем другое. У папы сердце не выдержало!

– Не выдержало, потому что пил много! И продолжает пить!

– Ему надо расслабиться, Саша!

– Ему нельзя пить. Совсем нельзя!

До конца дня они больше не разговаривали. Однако на следующее утро, едва Коржаков приехал в Барвиху, Татьяна первая вышла к начальнику СБП.

– Саша, надо что-то делать! – растерянно выпалила она.

– Что случилось?

– Папа опять…

– Опять «расслабился», что ли? – Коржаков невесело ухмыльнулся.

– Да.

– Я же вам говорил, что ему пить нельзя. Ему категорически противопоказан алкоголь. Борис Николаевич сразу теряет над собой контроль. А вы меня в тираны записываете за мою строгость.

– Это становится невыносимо. Помогите мне. С каждым днём всё хуже и хуже. Я уже не справляюсь. Только вы можете повлиять на него.

– Почему я? – возмутился Коржаков. – Он совсем перестал меня слушать. Нет уж… Собирайте семейный совет и скажите ему прямо, чтобы завязывал со спиртным. По моим сведениям, ты на него влияешь очень сильно. В конце концов пусть Чубайс повлияет. Ведь он теперь особо приближённый, не так ли? Борис Николаевич соглашается с любыми предложениями Чубайса, ни в чём ему не отказывает. Вот пусть Анатолий Борисович и попросит его не пить. Или, быть может, Чубайсу выгоднее, чтобы наш президент пребывал постоянно в состоянии полупьяного бреда?

– Саша, я прошу вас! Не нужно сейчас злых слов! Папа… Это просто ужасно… Саша, неужели вы не понимаете? Эти бесконечные рюмочки… надо как-то прекратить, остановить! И это должны сделать вы! Только вы можете сделать это!.. Пожалуйста! Вы же так любите его!

– Люблю? – хмуро переспросил Коржаков. – Таня, если я тебе скажу, что не люблю Бориса Николаевича, то это будет слишком мягко сказано. Ты меня поняла? Я честно выполняю мою работу, служу президенту с полной самоотдачей. Но это не значит, что я люблю его. У меня давно нет причины любить Бориса Николаевича.

В комнате повисла напряжённая тишина. Татьяна непонимающе уставилась на Коржакова, понемногу пятясь к двери. В её сузившихся глазах вспыхнул недобрый огонёк.

– Ах вот как! – произнесла она.

– Именно так.

– До свидания. – Она опустила голову и быстро вышла.

Коржаков сел в кресло и, сцепив руки в замок, долго смотрел на сплетённые пальцы.

Впервые он вдруг осознал со всей ясностью, что никогда не любил президента как человека. Сначала он вместе с ним работал. Да, Ельцин не походил на других номенклатурных работников, и это отличие нравилось и даже восхищало Коржакова. Потом, в период опалы, он жалел его, старался вывести из депрессии. После августовского путча многие поверили, что России выпал счастливый лотерейный билет. Поверил и Коржаков. Власть почти бескровно перешла в руки демократов, страна ждала великих перемен. Но Ельцин не сумел использовать предоставленный ему шанс. У него было всё, чтобы грамотно вести реформы, предотвратить коррупцию, улучшить жизнь миллионов людей. Но он отдал управление страной в руки авантюристов и жуликов…

В комнату бесшумно вошёл Барсуков.

– Как настроение? – спросил он.

– Как ведро дерьма выпил.

– Я вчера выложил Борису Николаевичу всё по Илюшину и Ястребовой, – пожаловался Барсуков. – Шеф не только не насторожился, но устроил мне основательную взбучку.

– Иногда мне кажется, что он издевается над нами. Вымещает на нас досаду на то, что не справился с ситуацией, что всё развалил, посадил вокруг себя воров.

– Может, и вымещает…

Коржаков тяжело вздохнул. Да, президент быстро сломался под бременем всего того, что сопутствует неограниченной власти. Лесть, материальные блага, полная бесконтрольность – всё это превратило Ельцина в существо, которое не желало делать ничего, только наслаждаться своим положением. Все обещанные народу перемены свелись к бесконечным перестановкам в высших эшелонах власти. Причём после каждой очередной порции отставок и новых назначений во власть попадали люди, всё меньше и меньше склонные следовать государственным интересам. Они лоббировали интересы кого угодно: коммерческих структур, иностранных инвесторов, бандитов, наконец, свою личную выгоду. Да и сам Ельцин всё чаще при принятии решений исходил из потребностей семейного клана, а не государства. Нет, Коржаков давно не любил президента и работать продолжал лишь ради того, чтобы устоял институт президентства, но вовсе не Ельцин.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ. ИЮНЬ 1996

То, что в штабе по выборам Ельцина началось воровство, для СБП было ясно с того момента, когда от руководства штабом был отстранён Сосковец. Неконтролируемые суммы с большими нулями, обстановка строжайшей секретности, отсутствие финансовой отчётности – мимо такой шикарной возможности проходимцы от власти просто не могли пройти…

Казначеем штаба стал первый заместитель министра финансов Герман Кузнецов. Раньше он был вице-премьером Киргизии, но незаметно для общественности его отправили в отставку. Говорили, что у Акаева, президента Киргизии, дёргается щека при упоминании Кузнецова…

Опасения СБП подтвердились очень скоро.

Смеляков вызвал к себе руководителей оперативных групп и подробно объяснил ближайшую задачу, обрисовав общую картину:

– Значит, расклад получается такой. Ельцин затребовал от олигархов финансовой поддержки. Они согласились поддержать его, но сказали: «Поддержать-то мы вас поддержим, но что мы будем с этого иметь?» И добились от него всяких льгот. Фактически получается, что они дали ему денег, но в ближайшее время гораздо большие суммы вернутся к ним из государственной казны. К тому же на выборную кампанию деньги поступают и от американцев. Понятно, что ребята Чубайса никогда не выпустят пятьсот миллионов из своих рук. Теперь эти деньги уплывают на чьи-то личные счета. И вот это нам надо доказать.

– Руки-то нам развяжут для этого? – спросил Игнатьев.

– Коржаков подписал постановление о проведении спецмероприятий в кабинете Кузнецова в Доме Правительства. По поступившей ко мне информации, предвыборный штаб аккумулировал часть денег именно в этом кабинете. По всей видимости, это и есть американские миллионы…

– Значит, приступаем к работе, – удовлетворённо кивнул Волошин.

– К вечеру подготовьте техническую группу. Будем ставить на «прослушку» кабинет номер 2-17. Ну и убедимся, наконец, чем набиты сейфы во владениях господина Кузнецова…

В десять вечера пять сотрудников технической группы СБП вошли в кабинет № 2-17 Дома Правительства. За ними последовали Игнатьев и Трошин. На вскрытие массивного сейфа ушло немало времени.

– Обана! Тут не Дом Правительства, а настоящий банк! – не сумел сдержать удивления Трошин, заглядывая через плечо Вадиму.

– Воровской общак, – прокомментировал Игнатьев.

В сейфе лежали банковские упаковки долларов и множество бумаг.

– Давайте выкладывать, займёмся арифметикой.

– Смотри-ка… Отчёты, счета… бухгалтерия…

Пересчитав пачки денег, Вадим подвёл итог:

– Всего полтора миллиона долларов наличными.

Документы, обнаруженные в сейфе первого замминистра финансов, окончательно убедили: хищения в предвыборном штабе не миф, а реальность. Перед сотрудниками СБП лежали заготовки платёжек для перевода предвыборных средств в банки на Багамские острова и прибалтийские филиалы американских банков. Каждая платёжка – на пять миллионов долларов. Как явствовало из бумаг, деньги перечислялись за якобы оказанные полиграфические и рекламные услуги.

– Это всё надо скопировать немедленно, – распорядился Игнатьев.

Трошин внимательно просмотрел бумаги.

– Так, здесь пять таких платёжек. По пять миллионов долларов за полиграфические услуги. Да на эти деньги можно всю Библиотеку Ленина переиздать… А номера идут один за другим: с 19-го по 23-й.

– Если есть платёжное поручение номер девятнадцать, значит, есть и номер восемнадцать, и с первого по восемнадцатый есть, – сказал Вадим.

– По пять миллионов на каждую платёжку. Перемножаем на двадцать три, получаем 115 миллионов долларов. И это всё уплыло за кордон! Сто пятнадцать миллионов – это как минимум.

– Подожди, вот посмотри на это. Фундаментальная бумажка! Какое число тут, видишь? 23 мая… Читай: на всё про всё истрачено 300 миллионов долларов. Сегодня уже 19 июня. Сколько они за месяц ещё упёрли? 115 миллионов? Или два раза по столько? Тут этих счетов…

– Это подтверждает нашу версию хищений.

– Подтверждать-то она подтверждает, – согласился Вадим. – Однако торопливость нужна только при ловле блох. Факт хищений почти налицо, но одна наша убеждённость погоды не делает.

– Следствие покажет. Главное, что мы наверняка знаем, что тут лежит. Теперь надо набраться терпения и ждать. Завтра или послезавтра возьмём за шкирман тех, кто придёт за этими бабками, и растрясём их как следует, – проговорил Трошин на блатной манер.

– Ребята, как у вас? – Игнатьев обернулся к тем, кто устанавливал прослушивающие устройства.

– Всё готово. Будет слышно аж как муха летает. Сейчас проверим…

* * *

Девятнадцатого июня оперативные мероприятия шли своим чередом, и никто из действующих лиц не предполагал, к каким последствиям приведёт прослушивание кабинета № 2-17 и в какую истерию впадут многие из предвыборного штаба Ельцина.

В 16.3 °Cмелякову сообщили, что в кабинете № 2-17 появился начальник отдела Национального резервного банка господин Лавров. Было слышно, как он неторопливо перекладывал деньги из сейфа в какую-то коробку, мурлыкая себе под нос что-то грустное. Хорошо различался звук затягиваемой верёвки.

Этажом выше располагался кабинет с записывающей аппаратурой. Геннадий Воронин дежурил там неотступно и, как только узнал о «движении» в кабинете № 2-17, сразу доложил об этом Смелякову по АТС-I в автомашину.

– Очень хорошо. Надеюсь, что сегодня у нас будет настоящий улов, – сказал Виктор.

Воронин покрутил головой, разминая затёкшую шею, и надел наушники.

– Может, пора сообщать, чтобы готовились принять его? – спросил его сидевший за пультом подчинённый.

– Он ещё не уходит, – сказал Воронин. – Сел за стол. Наверное, ждёт кого-то.

Он сунул в рот сигарету, помусолил её губами, но так и не закурил. Он обожал такие минуты – близился момент истины. Наэлектризованность атмосферы возбуждала его.

В наушниках послышался звук отворившейся двери, и Геннадий машинально взглянул на часы.

– Ровно пять часов… – Воронин весь превратился в слух.

– Добрый вечер, Борис Александрович, – донёсся незнакомый голос.

– Здравствуйте, Аркадий Вячеславович, – отозвался Лавров.

– Знакомьтесь, это Сергей Лисовский, наш, так сказать, спец по эстраде, – бодрым голосом доложил неизвестный.

– Очень приятно. Вот деньги. Я всё упаковал. Здесь ровно пятьсот тысяч…

Лавров сказал это буднично, без малейшего оттенка секретности, почти равнодушно, как обычно говорит бухгалтер, выплачивая зарплату.

– Пятьсот? – переспросил Лисовский.

Что-то зашуршало, кто-то похлопал ладонью по тугой картонной поверхности.

– Ну, голубчики, дают, – произнёс помощник Воронина. – Полмиллиона, а они даже не пересчитывают.

Геннадий опять соединился со Смеляковым.

– Да, слушаю, – откликнулся полковник.

– Андреич, гости пожаловали, затариваются «зелёными».

– Суетятся?

– Нет, ведут себя спокойно. Будто каждый день по чемодану денег переносят с места на место.

– А откуда ты знаешь, что это не так? Ладно, я скоро подъеду. Действуй по плану…

Воронин отключился от связи и прижал наушники ладонями, чтобы не пропустить ни звука.

– Всё? Можно идти? – спросил неизвестный.

– Я готов, – ответил Лисовский.

– Дай-ка я пропуск тебе отмечу…

– Может, спустишься со мной? – попросил Лисовский, обращаясь, видимо, к неизвестному.

– Если хочешь.

– Аркадий Вячеславович, вы вернётесь? – поинтересовался Лавров.

– Да, только провожу Сергея ко второй проходной.

– Ладно, я буду здесь… Воронин щёлкнул кнопкой рации…

– Вадим, слышишь меня?

– Да.

– Наши клиенты прощаются. Выходить будут через КПП № 2. Несут с собой большую сумму. Можете принимать их на выходе. На всякий случай будьте готовы и на других КПП…

В двадцать минут шестого Лисовский и неизвестный мужчина подошли к пропускному пункту. Постовой милиционер оглядел их безучастным взглядом. Позади него маячили в стеклянном дверном проёме ещё три фигуры.

– Будьте добры, предъявите пропуск на вынос материального имущества. – Милиционер указал пальцем на коробку под мышкой у Сергея Лисовского.

– Зачем? – Неизвестный выступил вперёд и снисходительно улыбнулся постовому. – Какой пропуск? Это не материальное имущество. Разве не видите? Это бумага! Обыкновенная бумага для ксерокса.

– Покажите, откройте коробку.

– Почему вдруг? На каком, собственно, основании мы должны показывать, что у нас в коробке? Это бумага… Что за обыски такие, лейтенант? Никогда на бумагу не требовался пропуск. И вообще я имею право выносить… Моя фамилия Евстафьев! Вот моё удостоверение! Вот, смотрите! – Неизвестный сунул под нос милиционеру служебное удостоверение. – Вы видите? Заместитель генерального директора ОРТ! Евстафьев Аркадий Вячеславович! А вот мой пропуск в Белый дом. Имею, между прочим, право входить в особо охраняемую правительственную зону!

Обойдя постового, перед Евстафьевым возник Вадим Игнатьев и, представившись, сказал:

– Господин Евстафьев, я прекрасно знаю, кто вы такой. И я также знаю, зачем вы приходили сюда… Скажите, откуда у вас удостоверение сотрудника аппарата правительства?

– Это… мне выдано…

– Я понимаю, что вы не сами нарисовали его. Но для чего вам, телевизионному чиновнику, нужно ходить в ту зону, куда имеют доступ даже не все сотрудники аппарата правительства?

– Мне вовсе не нужно… – Евстафьев скис в одно мгновенье. – Просто выдали такой пропуск…

– Пусть так, – согласился Игнатьев. – И всё же откройте коробку.

– Не имеете права!

– А почему вы так сопротивляетесь, господин Евстафьев? Там ведь лежит, как вы утверждаете, бумага для ксерокса.

– Послушайте, тут какое-то недоразумение! – мягко заговорил Сергей Лисовский, подключаясь к разговору. – Моя фамилия Лисовский.

– Знаю, – сухо ответил Игнатьев.

– Я являюсь генеральным директором «ОРТ-Реклама»!

– Скажите, Сергей Фёдорович, вы честный человек? – спросил Вадим.

Услышав своё полное имя, Лисовский вздрогнул. Помешкав несколько секунд, он ответил:

– Да.

– Тогда покажите мне содержимое коробки, – подчёркнуто вежливо попросил Игнатьев.

– Это какое-то насилие! – воскликнул Евстафьев. – Просто нарушение всех законов! Да вы с ума сошли!

Из глубины зала к пропускному пункту неторопливо подошёл, чуть шаркая подошвами башмаков, майор милиции в сопровождении двух мужчин в штатском.

– Сергей Фёдорович, – опять заговорил Игнатьев, – не упрямьтесь, иначе я буду рассматривать это как сопротивление сотруднику Службы безопасности президента при исполнении им служебных обязанностей. Не забывайте, что вы находитесь на территории режимного объекта.

– Ладно, – согласился Лисовский, понурившись, – только…

– Это вторжение в работу предвыборного штаба! – почти выкрикнул Евстафьев.

– Разумеется, вторжение, – согласился Вадим. – Необходимое вторжение.

– Я привёл понятых, – доложил майор милиции, подёргивая бровями и раздувая ноздри.

Лисовский поставил коробку на стол.

– Понятых? – тихо спросил он. – Зачем?

– Так положено, – пояснил Игнатьев. – В отличие от вас, мы действуем так, как предписывает закон… Пройдёмте, господа.

– Куда вы нас хотите…

– Не здесь же досмотр проводить. Игнатьев повернулся к двум сотрудникам Главного управления охраны, стоявшим в дверях и ждавшим его знака.

– Проводите задержанных. А я поднимусь к господину Лаврову.

Услышав фамилию Лаврова, Евстафьев съёжился. В небольшом кабинете коробка с надписью «Xerox», перевязанная белым шпагатом, была вскрыта.

– Ну вот, доллары, – констатировал Игнатьев и укоризненно посмотрел на Евстафьева. – А вы, Аркадий Вячеславович, утверждали, что здесь лежит обыкновенная бумага. Пытались ввести нас в заблуждение. Разве это обыкновенная бумага? Это американская бумага очень высокого достоинства… Всё так аккуратно уложено. В полиэтиленовой упаковке. Очень заботливо. Начнём пересчитывать?

Евстафьев потянулся к вороту рубахи, судорожно отстегнул пуговицу и бессильно опустился на стул. Лисовский смотрел вокруг себя недоумевающим взором.

– Что за деньги? – спросил Вадим. – Сергей Фёдорович, может, объясните?

– Не знаю…

– Ладно, составляйте протокол, – сказал Вадим майору и вышел из комнаты.

Быстрым шагом он дошёл до лифта и поднялся на третий этаж. Начальник отдела должен был уже приехать. Приближаясь к кабинету Смелякова, Игнатьев почти бежал.

– Виктор Андреевич, мы их взяли.

– С деньгами?

– Пятьсот тысяч долларов. Ребята оформляют бумаги.

– Молодцы, – похвалил Смеляков.

– Боюсь только, что из машины Лисовского нас могли видеть. Если так, то его охрана сейчас шум поднимет, что мы их шефа задержали.

– Не страшно. Пошумят и перестанут. Ступай проконтролируй всё. Как бы наши клиенты в штаны не навалили от страха.

Игнатьев закрыл дверь и помчался вниз. Смеляков поднял телефонную трубку, предвкушая удовольствие.

– Алло, Александр Васильевич! Кажется, удалось.

– Кто попался? – с нескрываемым интересом спросил начальник СБП.

– Евстафьев и Лисовский. Взяли их на выходе из Белого дома с деньгами. Полмиллиона «зелёных» несли.

– Хорошо. Приступайте к документированию. Я свяжусь с Барсуковым, пусть высылает опергруппу…

Смеляков положил трубку и мысленно перенёсся на первый этаж, куда спешил Вадим Игнатьев. Ему самому хотелось увидеть и услышать задержанных.

Евстафьев, с трудом сглатывая слюну, объяснялся едва слышимым голосом:

– Я ещё раз повторяю, что приехал… Приехал в Белый дом за информацией от заведующих секретариатами вице-премьеров… С информацией о ходе предвыборной кампании…

– Это очень интересно, – кивнул Игнатьев. – А Лисовский-то что здесь делал?

– Не знаю… Я случайно встретил его… совершенно случайно…

– Где?

– Ну… Вот же… Тут… На первом этаже… Ну поймите, мы случайно столкнулись… Он нёс эту коробку…

– Ах вот как! Почему же вы так сопротивлялись и не желали, чтобы Лисовский открыл эту треклятую коробку?

– Глупо… Понимаю… Согласен… Очень глупо… Всё по глупости… Ну сами подумайте, почему… Почему я, заместитель гендиректора ОРТ, вдруг должен выворачивать карманы? А что в коробке были деньги, так я об этом понятия не имел.

Дверь открылась, вошёл Смеляков.

– Ну что тут у вас?

Евстафьев привстал на нетвёрдых ногах.

– Это совершенное недоразумение, какое-то необъяснимое…

– Деньги несли, но ничего про них не знали. Смешно, господин Евстафьев. Вы надеятесь, что я поверю, будто Лисовский хотел самостоятельно вынести из Дома Правительства полмиллиона долларов, не имея на это никакого разрешения? Вы нас за полных идиотов, похоже, держите… Аркадий Вячеславович, – продолжил Смеляков пугающе мягким голосом, – а хотите, я дам вам прослушать запись вашего разговора с Лавровым, когда вы представляли ему Сергея Лисовского? Могу даже показать кадры, как вы, мило беседуя, входите с Лисовским в это здание.

Евстафьев дёрнул щекой и схватился за сердце.

– Мне плохо… Он обмяк и стал сползать со стула.

– Сердце… Больно…

– Врача, – приказал Смеляков, и один из сотрудников метнулся к выходу.

В распахнувшуюся дверь заглянул Сергей Трошин.

– У вас тут проблемы?

– Не всем хватает смелости отвечать за свои поступки, – пожал плечами Смеляков. – У тебя как там дела?

– Нормально, – ответил Сергей. – Хотите поприсутствовать?

– Можно, – кивнул Виктор и вышел из комнаты.

В соседнем помещении сидел прямой как стержень, но осунувшийся лицом Сергей Лисовский.

– А почему, – упавшим голосом спрашивал он сидевшего напротив него сотрудника службы безопасности, – почему вы не верите мне?

– Потому что вы сперва утверждали, что не знаете, что находится в коробке.

– Теперь не утверждаю. Я знал, что там деньги… Но они не мои. Я приехал сюда по просьбе Евстафьева. Он обещал подвезти мне счета за последнюю серию концертов «Голосуй, а то проиграешь» и забрать материалы по второму туру.

– Подвёз?

– Нет… То есть…

– Откуда деньги? – вмешался Трошин.

– Деньги – это другое… Но это тоже за концерты… Мне же надо расплатиться с участниками. Эти деньги я должен отдать артистам, которые участвовали в акции…

– Почему нет материального пропуска на вынос денег? Получается, что вы украли их из Дома Правительства.

– Нет! Нет! Я ничего не украл! – возмутился Лисовский. – Я же расписался за них.

– Где расписался? – продолжал расспрашивать Трошин.

– Там, где мы взяли их, в кабинете Кузнецова, замминистра финансов… Нам их Лавров дал… Клянусь, мы ничего не воровали! Это совсем не воровство. Нам их передал Лавров…

– Но вы же сначала сказали, что не знаете, что это за деньги. Как же так?

Лисовский измученно потряс головой. Чувствовалось, что разговор полностью измотал его.

– Ну, ведь всё так неожиданно… – пробормотал он. – Сами понимаете… Пропуска на вынос нет… Ситуация такая… А несём ведь из Дома Правительства… И Евстафьев шуметь начал… Я просто растерялся. Вы должны понять…

Тем временем оперативная группа СБП во главе с Ворониным вошла в кабинет № 2-17. Часы показывали 18.45.

Усталый Лавров сидел в кресле за столом и помешивал ложечкой кофе в чашке. Перед ним на столе лежал новенький чёрный «дипломат» с блестящими замочками.

– Господин Лавров? – спросил Воронин. – Простите, что потревожили. Мы из Службы безопасности президента. Не скажете ли, что у вас в «дипломате»?

Лавров посмотрел на незваных гостей с удивлением: мол, зачем задавать такие глупые вопросы? – и ответил без малейшего смущения и испуга:

– Доллары. А что?

– Много?

– 38 тысяч 850 долларов. А что случилось?

– Позвольте, сначала мы зададим вам вопросы.

– Пожалуйста.

– Откройте «дипломат», – попросил Воронин.

– Пожалуйста! – Лавров спокойно открыл чемоданчик и вынул из него полиэтиленовый пакет с плотно упакованными долларами. – Вот эти деньги. А что случилось? Почему вас интересует…

– Это ваши доллары?

– Нет, деньги не мои… Я взял их по указанию Кузнецова.

– Пожалуйста, поподробнее. – Воронин посмотрел на пакет в руках Лаврова.

– Ну… С чего начать-то? Утром я встретился с Кузнецовым у здания Министерства финансов. Он велел взять мне у него из сейфа в Белом доме валюту – всего 538 850 долларов. Ключи от кабинета и от сейфа мне передала секретарша Кузнецова.

– Вот так запросто взяла и передала? Однако у вас и порядки в финансовых кругах. Ключи от сейфа с деньгами – и никаких расписок?

– Это не я придумал, – Лавров недоумённо пожал плечами, – так уж заведено.

– Рассказывайте дальше.

– Я взял эту валюту, упаковал пятьсот тысяч долларов в коробку и, когда приехали Евстафьев и Лисовский, отдал эти деньги им, как мне было велено. Евстафьев обещал проводить Лисовского и вернуться. Я почти час жду, а его нет. Я уже собрался уходить.

– А для кого предназначаются эти деньги?

– Понятия не имею. Кто-то должен был зайти за ними, но никто больше не пришёл. Может, Евстафьев должен был взять их, я не знаю…

* * *

– Ну что они тянут? – Смеляков нервничал. – Где следователь? – Он долго смотрел на стрелки наручных часов, будто не веря, что упущено столько времени. – Коржаков связался с Барсуковым в половине шестого. Тот сказал, что высылает оперативную группу. Сейчас уже половина восьмого. Тут ехать-то… тьфу…

Сотрудники отдела «П», задействованные в операции, сидели в кабинетах, ожидая распоряжений начальника. Сергей Трошин звонил жене:

– Алло, Жень, привет… Нет, нет, ещё не еду… Я сегодня сильно задержусь, может, на всю ночь застряну. Так что ты не жди, укладывайся спать… Нет, всё в порядке, ничего особенного… Давай, целую…

Игнатьев то и дело поглядывал на телефон. Сынишку он предупредил, что будет дома поздно, теперь его подмывало поговорить с Ритой, но Вадим не решался набрать её номер. «Что скажу ей? Пожалуюсь на внезапные осложнения? Посетую, что хотел бы увидеть её, но дела не позволяют? Нет, будет время, тогда и позвоню… И вообще… Работа – это работа. А Марго – это совсем другое. Никогда не буду вешать на неё никакие мои переживания, связанные со службой…»

Стрелки часов издевательски медленно продвигались вперёд.

Смеляков ждал…

Громкий телефонный звонок выдернул Виктора из раздумий.

– Виктор Андреевич, это Ковалёв, – прозвучал в трубке мягкий голос заместителя директора ФСБ. – Здравствуйте. Хочу узнать, как идут дела.

– Добрый вечер, Николай Дмитриевич… Хотя какой он добрый! Если будем на месте топтаться, то упустим инициативу… Николай Дмитриевич, где следователь?

– Скоро будет… Виктор Андреевич, скажите мне прямо: у дела есть судебная перспектива?

– Налицо признаки преступления, но для того, чтобы сейчас задокументировать результаты первичных оперативно-следственных мероприятий, надо эту троицу задержать. Нельзя отпускать их. Ни в коем случае. У нас есть право задержать их. Статья 122 УПК РСФСР, они подозреваются в совершении преступления. Мы должны задержать их, а уж затем провести обыск в кабинете Кузнецова, в квартирах задержанных и обязательно в Минфине, чтобы изъять всю валюту… Николай Дмитриевич, поверьте мне, муровскому сыщику с большим стажем: если мы всего этого не сделаем, дело развалится.

– Я согласен с вами… Ладно, я перезвоню. Не унывайте. Следователь скоро появится.

Следователь ФСБ приехал в Белый дом только в восемь вечера. Неторопливо выйдя из белой «Волги», он прошёл в подъезд, где его ждал при входе Игнатьев.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте. – Вадим пожал ему руку.

– Ну как тут у вас? Меня ввели в курс дела в общих чертах. С кого начнём?

– Я бы сначала допросил Евстафьева, но он в плохом состоянии.

– Что-нибудь серьёзное? – насторожился следователь.

– Перепсиховал.

– Надеюсь, никто при задержании рук не распускал?

– Что вы! Да и они вели себя спокойно. Просто Евстафьев пытался в первые минуты давить на нас своим удостоверением. А как только открыли коробку с деньгами, он буквально «поплыл». Сейчас у него врачи дежурят… Смешно.

– Что смешно?

– Он отказывается от укола.

– Почему?

– Считает, что мы можем ввести ему что-нибудь не то… – Вадим усмехнулся.

– В каком смысле? Он думает, что его хотят отравить?

– Быть может.

– Странная логика, – удивился следователь. – Для чего бы вам могла понадобиться его смерть?

– Подозреваю, что он вовсе не нас боится.

– Кого же?

– Своих. Видно, что боится их настолько серьёзно, что искренне верит, что они могут убрать его, дабы он не сболтнул лишнего…

– А кто у него «свои»?

– Березовский, Чубайс и вся их компания…

Евстафьев полулежал в кресле.

– Здравствуйте, Аркадий Вячеславович, – проговорил следователь, войдя в комнату. Он оглядел расстёгнутую на груди задержанного рубаху, распущенный галстук, высоко закатанный рукав, бледное лицо.

Пожилая женщина-докторша поднялась при появлении следователя и сказала:

– У него высокое давление. 160 на 110. А он не позволяет сделать укол. Упрямится…

– Нет, не надо уколов! – простонал Евстафьев.

– Но давление надо сбить.

– Никаких уколов! Я не верю… Буду жаловаться… Нет… Уберите шприц.

– Чего вы боитесь? – спросил следователь, усаживаясь за стол. – Просто смешно. Не маленький ведь. Деньги миллионами выносить не боитесь, а тут какого-то укольчика испугались.

Евстафьев обхватил себя руками и замотал головой.

– Знаю я ваши укольчики! Не трогайте меня! Со мной у вас не пройдёт! Никаких уколов!

Следователь пожал плечами.

– Вы начитались плохих детективов, Аркадий Вячеславович.

Докторша с жалостью смотрела на перепуганного мужчину.

– Ну давайте не укол, давайте вы просто выпьете ампулу, – предложила она.

– Никаких ампул… Уйдите, все уйдите…

Женщина перевела взгляд на следователя и предложила:

– Надо оставить его ненадолго, чтобы он успокоился…

– Ну, – развёл тот руками, – не знаю, мне надо вести допрос… Как я могу с ним разговаривать, когда он в таком состоянии? – Следователь поднялся и шагнул к Евстафьеву. – Вы долго намерены дурака валять? Вы за кого нас принимаете?

* * *

Татьяна Дьяченко заламывала руки, не в силах справиться с обуревавшими её эмоциями. Она металась по комнате, как дикая тигрица, загнанная в клетку. Из дальнего угла на неё смотрел немигающими глазами Березовский. Он сидел в кресле, забросив ногу на ногу и положив руки на мягкие подлокотники.

– Звони ещё, – с нажимом произнёс Березовский.

Татьяна остановилась перед телефонным аппаратом и мучительно затрясла головой.

– Не могу больше! – стиснула она кулаки. – Не отвечают они! Ни Коржаков, ни Барсуков, никто не отвечает!

– Таня, звони ещё! – давил Березовский, впившись в неё гипнотическим взглядом. – Мы упускаем время. Сейчас спецы уже, может быть, выкручивают Лисовскому руки! Мы не можем допустить, чтобы наши товарищи были брошены на съедение Коржакову. Разве ты не знаешь, на что способны наши спецслужбы? Они любого заставят рассказать такое, чего и в помине не было! Вспомни тридцать седьмой год, Таня! Вспомни, что творилось в стране! Если мы позволим сейчас Коржакову и его своре психованных чекистов одолеть нас, то мы вернёмся в тридцать седьмой год! И твоя семья первая будет брошена в застенки Лубянки! Это же заговор против Бориса Николаевича! Они хотят захватить власть, и сейчас им подвернулся очень удобный случай. Таня, звони, звони!

– Я устала!

– Возьми себя в руки!

Непослушными пальцами Татьяна набрала номер, и её лицо вдруг сделалось растерянным, когда на противоположном конце провода заговорил Барсуков.

– Алло, Михаил Иванович? – залепетала Татьяна. – Наконец-то… – Она взволнованно посмотрела на Бориса Березовского и потыкала пальцем в трубку. Борис Абрамович слетел с кресла, припал к спине Татьяны, склонил голову к телефонной трубке, готовый ловить каждое слово директора ФСБ.

– Что-нибудь случилось? – спросил Барсуков.

– Я с ума схожу, пытаюсь найти вас. Что у вас там происходит?

– О чём вы, Таня? – искренне удивился Барсуков. – Я вас не понимаю.

И тут дочь президента дала волю чувствам.

– Не понимаете?! – Татьяна сорвалась на крик. – Что вы там творите у нас за спиной?! Что за секретные операции?! Что за облаву вы устроили?! Что за аресты такие?!

– Помягче, Танечка, – зашептал Березовский ей на ухо. – Не надо кричать… Пусть отпустят Евстафьева и Лисовского! Настаивай, чтобы отпустили их немедленно! Настаивай!

– Михаил Иванович! – не понижая голоса, с агрессивным возмущением продолжила дочь президента. – Мне не нужны никакие объяснения! Это всё пустые слова! Вы арестовали лучших людей нашего штаба! Этим людям доверяют все, им доверяет папа! Немедленно отпустите их! Слышите? Немедленно отпустите Лисовского и Евстафьева! Их арест означает провал выборов! Как вы можете! Что вы делаете! Вы думаете, что чекисты могут делать всё, что угодно? Нет, Михаил Иванович, не те времена! А вы арестовали людей, а сами притаились где-то!.. Что? Как это никого не арестовывали? Откуда у вас такая наглость, Михаил Иванович? Я точно знаю, что Лисовский и Евстафьев арестованы! Что? Просто задержаны?.. Я вам не верю, Михаил Иванович! Вы готовите какую-то очередную засаду! Я весь вечер пытаюсь дозвониться до вас! Где вы пропадаете?

Она долго слушала, что говорил директор ФСБ, затем сказала более спокойно:

– Я скоро перезвоню!

И повесила трубку.

– Я не расслышал, о чём он говорил, – забеспокоился Березовский, хватая Татьяну за руку. – Обещал отпустить или нет?

– Барсуков сказал, что их задержала охрана Белого дома, а не ФСБ. И он сказал, что они вовсе не арестованы. – Татьяна недоумевающе передёрнула плечами. – Никакого ареста, просто задержание. Рутина…

– Врёт! Сначала задержали, а потом предъявят ордер на арест! – воскликнул Березовский и сунул руки в карманы. Сжавшись, он напряжённо думал. – Нам всем надо срочно собраться и обсудить сложившуюся ситуацию.

– Кто должен собраться?

– Кто с нами… Таня, звони Чубайсу и Немцову, я возьму на себя остальных… И Гусинскому позвони тоже. Пусть едут в «Логоваз»… Нам надо опередить гэбэшников, пока они не отсекли нам головы.

Татьяна плюхнулась в кресло и закрыла глаза.

– Как мне страшно, – прошептала она. – Зачем мир так несправедлив?

– Мир надо строить по своей схеме, Таня, тогда для несправедливости не останется места.

– Борис Абрамович, неужели Коржаков и впрямь предал папу? Он ведь всегда верно служил…

– Помнишь, он недавно признался тебе, что вовсе не любит Бориса Николаевича? Вот и делай выводы сама. Он будет мстить за то, что Борис Николаевич стал больше прислушиваться к другим, а не к нему. У Коржакова власть уплывает из рук, потому он и решился на преступление. А сделав один шаг, он не остановится. Мы все окажемся на Лубянке! Всех нас объявят государственными изменниками! Всех поставят к стенке! И тебя тоже, Таня!

– Господи…

* * *

Телефоны звонили до глубокой ночи. Ковалёв звонил с Лубянки неоднократно Смелякову, интересуясь ходом дела. И всякий раз обещал перезвонить ещё. После очередного такого бессмысленного разговора сознание Виктора внезапно прояснилось, мысли сделались ясными, как хрусталь.

– Всё… – Он посмотрел на сидевшего напротив него Волошина.

– Что? – не понял заместитель. – О чём ты, Андреич?

– Ничего не будет… Ковалёв тянет время, взвешивает, как ему выгоднее поступить…

– Пока он прикидывает, как себя вести, ситуация выходит из-под контроля. Нет, Андреич, он не даст разрешения на обыск, иначе мы давно бы… Нет… Унитаз, а не работа… Не понимаю, как мы второй год колдуем при таких соратниках… Боязнь ответственности – слабое место большинства начальников. Генералов в стране – тьма тьмущая, а людей, готовых взять на себя ответственность, – раз, два и обчёлся.

– Вот я и говорю, что всё кончено. Не продвинемся мы ни на шаг.

– Что ты вдруг в пессимисты записался?

– Нет, никакого пессимизма нет. Просто всё стало ясно. Нам не позволят скрутить этих сволочей.

– Ты думаешь, Коржаков не справится? Он же как танк – пройдёт где угодно, если цель будет, – сказал убеждённо Волошин. – Если бы я в него не верил, то не пришёл бы в СБП.

– А что может сделать Александр Васильевич в сложившейся ситуации? Мы задержали этих несунов? Да, задержали, взяли с поличным. Только этого мало. Кто такой Сергей Лисовский? Да никто. В данном конкретном случае он ни в чём не виноват. Я убеждён, что он на самом деле нёс деньги, чтобы расплатиться с артистами, которые задействованы в предвыборной кампании. Эти деньги были ему обещаны, поэтому он их взял. Он и расписку оставил. Н у, может, положил бы себе в карман тысячу-другую из этого полумиллиона… Суть-то не в этом. Ты же видел, какие суммы уходят на личные счета. Сотни миллионов уплывают каждый день! Вот чем надо заниматься в первую очередь! Но мы-то не уполномочены… У нас нет даже своих следователей. Мы ждём, когда приедет следственная группа ФСБ и займётся делом. Нужны обыски, срочные обыски, иначе мы всё упустим… Но никто не спешит…

Впрочем, тут Смеляков ошибался. Определённая группа людей очень спешила. Дочь президента не прекращала звонить Коржакову, но разговоры не давали никаких результатов, и Татьяна решилась на последний шаг – разбудила Ельцина среди ночи. Борис Николаевич ничего не понял из её истеричных требований, но решил всё-таки соединиться с начальником СБП.

– Что у вас там случилось? – раздражённо спросил он.

– Борис Николаевич, я вас очень прошу… – Коржаков устал объясняться и оправдываться. – Ничего экстраординарного не произошло.

– Таня сказала, что кого-то арестовали.

– Задержали двоих. Они выносили крупную сумму без разрешительных документов. Надо всё отложить до утра. Утро вечера мудренее. Борис Николаевич, отдыхайте. Мы разбираемся. Информация от нас в прессу не попадёт. От нас ничто не просочится. Завтра мы вам обо всём доложим подробно.

– Ну ладно, давайте завтра, – согласился президент. – Вы правы, Александр Васильевич, ночью надо спать.

Ельцин протянул трубку адъютанту и тяжело вздохнул.

– Зачем надо было будить меня?

Не успел он произнести этих слов, как вновь зазвонил телефон. Адъютант недовольно приложил трубку к уху.

– Слушаю… Да… – Он нахмурился и перевёл взгляд на президента. – Борис Николаевич, это Таня.

Ельцин взял трубку и сразу сказал, не дожидаясь вопросов:

– Все выяснения откладываем до утра.

– Папа, почему до завтра? Ведь решать надо немедленно!

– Хватит шуметь! – рявкнул Ельцин.

– Но задержаны твои соратники!

– А Коржаков разве не соратник? – прорычал президент. – Я ему верю! Он много лет рядом со мной и никогда не подводил! Всё… Я иду спать. Больше меня не будить! Всё будем выяснять завтра…

Татьяна Дьяченко почувствовала себя поверженной. С одной стороны, она верила всему, что говорил Борис Березовский. С другой стороны, она верила отцу, а если и не верила, то подчинялась его решениям.

Она положила трубку на аппарат и повернулась к стоявшему позади неё Березовскому.

– Ну? – Он скрестил руки на груди, и полы пиджака нелепо оттопырились.

– Папа решил разобраться во всём завтра. Может, так лучше, Борис Абрамович? На свежую-то голову? Без горячки… Мы же все так устали, так переволновались, можем наделать ошибок…

– Ты ничего не понимаешь! – выкрикнул он и, резко повернувшись, быстрыми шагами направился в зал, где за столом ждали Гусинский, Чубайс и ещё несколько человек, напрямую связанные с перекачкой гигантских денежных сумм на личные счета.

– Ты ничего не понимаешь! – повторил Березовский, нервно потирая ладони.

– Но папа ведь понимает, – возразила Татьяна.

– Борису Николаевичу завтра на свежую голову принесут такие материалы, что будет поздно уже разбираться! Коржаков с Барсуковым так всё преподнесут, что никому от их интриг отмыться не удастся! Они из Лисовского и Евстафьева в застенках любые показания выбьют… – Березовский ходил вокруг стола с молчаливыми людьми и качал головой. – Таня, Таня, неужели ты не понимаешь, что они за люди?

– Как же быть?

– Работать! – решительно поднялся со своего места Чубайс. – Упреждать! Меры принимать! Немедленные меры! Мы сами должны нанести удар!

– Если сидеть сложа руки, то мы всё потеряем, – испуганно произнёс Немцов. – И страну, и демократию… И вообще…

Он потянулся к чашке остывшего кофе и сделал глоток. Поморщившись, отодвинул чашку и посмотрел на Березовского. Великий комбинатор метался вокруг стола, поочерёдно цепляясь глазами за каждого из присутствовавших. Наступила гнетущая тишина. Только звук его скрипящих подошв разносился по комнате. Наконец Березовский подошёл к Чубайсу и наклонился к нему.

– Всё очень плохо.

– Борис Абрамович, – вскинул рыжеволосую голову Чубайс, – но не сидеть же нам просто так! Или вы хотите, чтобы мы теперь ареста ждали, что ли?

– Но ведь мы-то с вами не можем арестовать Коржакова, верно? – На лице Березовского появилась досада. – Вот почему я всегда стремился получить в свои руки самых высоких руководителей ФСБ. А теперь… Получайте, господа…

– Чёрт возьми, но нельзя же, чтобы вот так всё кончилось! – воскликнул Чубайс.

– Тогда не сидите вот так! Думайте!.. Впрочем, у меня есть мыслишка, как нам поступить.

– Мы глубже не увязнем?

– Анатолий Борисович, куда уж глубже? – Березовский обошёл стол и остановился напротив Чубайса, упершись руками в край массивной столешницы. – Ваших ребят взяли с поличным! А они, между прочим, не герои, язык вряд ли будут за зубами держать… Надо немедленно выбросить информацию в прессу… Женя!.. Где Киселёв? Куда он подевался? Сбежал?

– В туалет пошёл, – присоединился к разговору насупившийся Владимир Гусинский, – сейчас вернётся. Женя не из тех, кто сбегает. Вы хотите обнародовать информацию о задержании Лисовского? Я вас верно понял, Борис Абрамович?

– Верно, Владимир Александрович, – кивнул Березовский. – Только не о задержании, а об аресте. Их арестовали, потому что они – активисты предвыборного штаба, самые преданные соратники Ельцина. За это их решили убрать «силовики», потому как у Коржакова и Барсукова имеются свои виды на власть. Они начали государственный переворот! Вот о чём мы должны немедленно заявить.

– Не слишком ли это… – Гусинский замялся, подыскивая подходящее слово.

– Не слишком ли смело? – подсказал Борис Абрамович.

– Нагло, – уточнил Гусинский.

– Народ проглотит что угодно, – заверил Чубайс, мгновенно уловив замысел Березовского. – Ельцина не пожалеет никто, всем на него давно наплевать. А Коржаков и Барсуков – это гэбэшники. У нас никто не любит чекистов. Надо по-больше про тридцать седьмой год напоминать и про коммунистов. А переворот, Борис Абрамович, это шикарная идея. Это наш единственный шанс выбраться из капкана.

– Лучший способ обороны – наступление… Ну где же Киселёв-то? Может, у него с желудком что-нибудь на нервной почве? – Березовский потёр руки и сунул их в карманы. Он выпрямился и улыбнулся. Всем показалось, что он был абсолютно уверен в успехе. – Не до туалетов сейчас! Каждая минута может решить нашу судьбу.

* * *

Маргарите не спалось. Какое-то неутихающее беспокойство заставило её подняться и подойти к окну. Почти все дома вокруг были погружены во тьму, только в некоторых окнах желтел свет. Рита сходила на кухню и вскипятила воду. Бросив пакетик с заваркой в чашку, она вернулась в комнату и включила телевизор. Перещёлкивая каналы, она остановилась на четвёртом, но передача внезапно прервалась, появился возбуждённый Евгений Киселёв и стал сбивчиво рассказывать о только что совершённом государственном перевороте. Рита ничего не сумела понять из его слов, хотя слушала с повышенным вниманием.

«Арестовали кого-то… Коржаков предпринял попытку переворота? Зачем ему это нужно?»

Маргарита встала и опять подошла к окну. Хотелось свежего воздуха.

«Надо позвонить Вадиму, – вдруг мелькнула мысль. – Вадим уж наверняка знает, что случилось… А если ничего нет? Если это какая-то глупая шутка? По НТВ всякую гадость можно услышать… Ведь два часа ночи! Разбужу его зря… Нет, надо позвонить… Услышу два гудочка и повешу трубку. Если Вадим не спит, то отзовётся сразу, а если спит, то не услышит звонка…»

Игнатьев ответил тут же.

– Вадим? Это Марго… Прости, что в такой час… Но я испугалась… Тут по НТВ что-то очень непонятное… Либо я спятила, либо беда какая-то.

– Что ещё такое?

– Только что Киселёв прервал программы экстренным выпуском. Говорит, что произошёл государственный переворот.

– Глупости, – спокойно ответил Игатьев. – Ты Киселя больше слушай, он наговорит и не такого…

– А почему ты не спишь, Вадим?

– Я на работе.

– В такое время? Значит, что-то случилось?

– Работа иногда требует присутствия.

– Что-то всё-таки произошло… – заключила Рита. – А может, это очередной ГКЧП? Киселёв сказал, что прошли первые аресты. Какой-то Евстафьев арестован и Лисовский.

– Идиот!

– Кто?

– Киселёв, – злобно процедил Игнатьев. – Идиот и сволочь, шкура продажная…

– У вас какое-то ЧП? – спросила Рита, ничуть не успокоившись. – Не хочешь говорить? Не можешь?

– Я приеду к тебе и расскажу. Не волнуйся только. Никакого переворота нет. Всё нормально. Просто Чубайс с Березовским боятся, что у них прямо изо рта жирный кусок вырвут… Ладно, дорогая, ты спи…

Он спрятал мобильник в карман и посмотрел на Сме-лякова. В кабинете начальника собрались все, кто принимал участие в последней операции.

– Всё, мы опоздали, – говорил Волошин, глядя на телевизионный экран. – Ишь как завернули – государственный переворот… Теперь санкцию на задержание остальных активистов дать никто не осмелится.

– Если ФСБ решит идти с нами до конца, – сказал Смеляков, – и хотя бы проведёт обыск в кабинете Кузнецова, дело можно будет довести до суда… Эх, если бы Ковалёв столько времени вхолостую не выбросил… Чересчур осторожный.

– Вообще-то дела наши пахнут плохо, – покачал головой Волошин. – Если они завели речь о попытке переворота, то запросто могут надавить на прокуратуру, чтобы арестовать нас.

– У них только пустые слова, а у нас факты, – возразил Сергей Трошин.

– Пока что мы с нашими фактами топчемся на месте! – резко ответил Волошин.

– Ты прав, – согласился Смеляков, – они готовы на всё. Связей хватает. Достаточно одной истеричной Татьяны, чтобы взбудоражить Ельцина. А наш президент, к сожалению, не любит вникать в детали.

– Им есть что терять, – продолжил свою мысль Волошин. – Впрочем, даже не обязательно арестовывать нас. Слишком хлопотно. Не исключаю, что они рискнут пойти на самые крайние меры. Надо быть готовыми.

– Подкараулят нас по дороге домой? – усмехнулся Игнатьев.

– Вполне возможно. Нынче пуля в голову – самый удобный способ поставить точку в самом неразрешимом вопросе…

Смеляков посмотрел в окно. Небо уже понемногу светлело.

«Ночь… Как быстро она пролетает… Но как мучительно долго тянется время… Всё уже ясно, однако мы чего-то ждём… Надеемся? Нет. Всё понятно. Просто нужно официально поставить какую-то точку. За кем же последнее слово?»

Смеляков достал из шкафа бутылку коньяку.

– Выпьем?

Все с готовностью кивнули.

Пили молча. Сначала одну рюмку, затем вторую…

Слово за слово разговор возобновился. Кто-то вспомнил юность, кто-то рассказал про свой самый неприятный служебный день, кто-то поведал о своих ошибках, кто-то, смеясь, разоткровенничался насчёт первого любовного опыта…

Бутылка быстро опустела, и Виктор откупорил новую…

Внезапно зазвонил телефон. Все вздрогнули от резкого, назойливого звука, оборвавшего мирную беседу. Все они ждали этого звонка, но все желали, чтобы он раздался как можно позже.

Смеляков потянулся к телефону.

– Слушаю.

– Это Барсуков, – проурчала трубка.

Почему-то Виктор сразу решил, что директор ФСБ позвонил, чтобы распорядиться об освобождении задержанных.

– Какие новости, Михаил Иванович? – спросил Виктор, чтобы помочь Барсукову начать разговор.

– Виктор Андреевич, слушай, – Барсуков говорил почти равнодушно, – сейчас вот, только что выдержал очередной натиск жены президента. Измучила она меня. Го – ворю ей: «Наина Иосифовна, готов хоть завтра написать рапорт об отставке». Всю ночь был на телефоне, глаз не сомкнул. Она мне постоянно звонит… Потом Черномырдин прорвался, тоже всё расспрашивал…

Барсуков замолчал, раздумывая.

– Что делать будем, Михаил Иванович? – спросил Виктор.

– Сухари сушить! – зло отозвался директор ФСБ – Давай заканчивай, задокументируй всё и отпускай их к чёртовой матери. Утром будем разбираться.

– Ладно.

Он положил трубку на рычаг.

– Барсуков звонил, – повернулся Смеляков к Волошину.

– Как он?

– Похоже, задолбали мужика, сломали… Велел отпустить всех троих. Сколько сейчас?

Игнатьев взглянул на часы.

– Половина четвёртого. К четырём всё закончим.

– Ну и ладно…

Смеляков встал.

«Интересно, что чувствует сейчас Барсуков? Нелегко, ой как нелегко Михаилу Ивановичу. Крепкий и решительный мужик, знает, что правда на его стороне, а сломался под давлением двух истеричек…»

В ту минуту директор ФСБ в очередной раз разговаривал с премьер-министром.

– Вот, собственно, и всё, Виктор Степаныч. Я дал необходимые распоряжения.

– Ну, шо тут сказать, – миролюбиво засопел Черномырдин. – Такая у вас работа… Власть должна опираться… На вас опираться в том числе… Ладно, только вы позвоните Чубайсу.

– Я? – измученно спросил Барсуков. – Зачем? Не понимаю.

– Перезвоните ему, перезвоните. А то Анатолий Борисович угрожает какими-то демаршами. Наломает ещё… В такое время работаем, что не разгрести запросто… Позвоните ему сейчас. Так надо, Михал Иваныч. Поймите это! Так надо. Поговорите с ним. Это всем нам очень нужно…

Барсуков бросил трубку на рычаг. Сделал несколько шагов туда-сюда, не в силах заставить себя сделать этот звонок.

«Это цирк… И позор…»

Он возвратился к телефону, поднял трубку, но тут же положил её обратно. Тяжело вздохнув, ушёл по коридору, но остановился. Он чувствовал себя полностью разбитым, физически и морально. Черномырдин настаивал, не просил, а именно настаивал на том, чтобы Барсуков позвонил Чубайсу, и Барсуков недоумевал: что же творится в государстве, если директор ФСБ должен, словно провинившийся мальчишка, объясняться перед каким-то чиновником, отчитываться перед Чубайсом, не имеющим никаких властных полномочий, за проведённую спецоперацию…

Барсуков снова подошёл к телефону, медленно поднял трубку и набрал номер.

– Анатолий Борисович, это Барсуков.

– А-а-а! Проснулись! – бешено закричал Чубайс. – Давно пора! Отпустите немедленно Евстафьева! Вы меня слышите, Михаил Иванович, слышите или нет? Отпустите! Вы ведёте себя, как предатели! Скоро вам всем станет очень плохо. Уж вы поверьте! И Коржакову тоже! Вы предали президента!

– Анатолий Борисович, вы можете угомониться? Отчего вы так возбуждены? Не кричите, пожалуйста. Всё это выглядит очень глупо.

– Вы должны отпустить Евстафьева! Отпустить немедленно! Вы саботируете президентские выборы!

– Их уже отпустили.

– Давно пора!

– Сделайте одолжение, Анатолий Борисович, перестаньте нагнетать истерию…

* * *

В восемь часов утра Смеляков вошёл в кабинет Коржакова в Кремле.

– Ну что? – буднично спросил начальник СБП.

– Всю ночь не спали с ребятами.

– Случается, – сказал Коржаков. – Рассказывай по порядку.

– Александр Васильевич, дело разваливается на глазах. Такого отпора с их стороны я не ожидал. На все рычаги давят, байку про переворот сочинили. А мы ответить ничего не можем.

– Это тебе не с уличными бандитами бороться. Эти-то покруче будут. Сейчас придёт Барсуков. Нас шеф вызвал. Так что ты сейчас нам доложишь. Говори кратко, но ёмко, что у нас реально есть на руках.

– Время ушло, – без упрёка, но с сожалением сказал Виктор. – Барсукову надо было принять удар на себя, провести обыски и задержать активистов, хотя бы на трое суток, а там – будь что будет, победителей не судят. Он ничего не сделал.

– Рано играть отбой, – строго произнёс Коржаков. Дверь приоткрылась, и заглянул адъютант Ельцина.

– Здравствуй, Толя, – поздоровался Коржаков.

– Александр Васильевич, Наина Иосифовна и Татьяна всю ночь «накручивали» Бориса Николаевича. И утром, ещё перед выездом с дачи.

– Накручивали? Чего хотели-то? – Начальник СБП хитро сощурился.

– Чтобы он вам врезал…

– Прямо так?

– Да. «Врежь ты ему, а то позволяет себе слишком много».

– Стало быть, настроение у шефа не лучшее.

Дверь опять отворилась, и на пороге появился усталый Барсуков. Адъютант Ельцина поспешил покинуть кабинет.

– Миша, присядь, – сказал Коржаков. – Сейчас Виктор Андреевич доложит нам. Войдём во все детали и сразу направимся к шефу.

– Устал я от всего этого… – Директор ФСБ измученно вздохнул.

Смеляков выложил из папки бумаги.

– Вот рапорты милиционеров, вот показания задержанных…

Он во всех подробностях поведал о задержании Лисовского и Евстафьева, об их поведении на допросе, рассказал о том, чего сам ждал от операции и чего не получил в ходе проводимых мероприятий. Коржаков слушал внимательно, иногда уточнял кое-что. Барсуков молчал.

Затем они ушли, и Виктор остался ждать в приёмной. Он не слышал ничего, только тиканье настенных часов, только громкое продвижение стрелок вперёд. Опять всё его существо заполнилось ожиданием… Впрочем, он был убеждён, что ночью всё закончилось и что никакого расследования не будет. Тем не менее он ждал чего-то.

Когда вернулись Коржаков и Барсуков, он удивился их улыбкам и полным оптимизма лицам.

– Виктор Андреевич, продолжаем работать. Президент дал «добро», – бодро сообщил начальник СБП. – Так что отправляйся в Белый дом и спокойно раскручивай это дело. Как говорится, держи хвост пистолетом.

Виктор искренне изумился такому повороту, так как готовился к совершенно иному результату встречи Коржакова с президентом.

– Ладно, еду работать, – сказал он.

Ни он, ни Коржаков, ни Барсуков не знали, что в эту самую минуту в кабинет Ельцина, где находился и Черномырдин, пожаловал Анатолий Чубайс… и, придав лицу выражение глубочайшего отчаяния, затараторил:

– Борис Николаевич, вы не представляете, что вчера случилось!

– Вы ошибаетесь, Анатолий Борисович, – раздражённо ответил президент, – я уже в курсе событий. Вы лучше объясните мне: почему ваши коллеги ящиками деньги воруют? Расхищают, понимаешь, направо и налево!

Чубайс вцепился в стол мёртвой хваткой и навис над президентом.

– Борис Николаевич, никаких хищений не было и в помине! Это подтасовка!

– Какая подтасовка? Этих двоих застукали с поличным. Всё запротоколировано!

– Провокация! Дешёвая провокация гэбэшников! Вы же знаете, как они хитро всё умеют подстроить… Борис Николаевич, я клянусь вам, что деньги в коробке – не ворованные, а вполне законные, предназначались для артистов, выступавших в туре «Голосуй, а то проиграешь». Вы же прекрасно знаете, что кампания «Голосуй, а то проиграешь» всецело работает на вашу победу! Какое тут может быть воровство? Борис Николаевич…

– Борис Николаевич, – прогнусавил Черномырдин, – я уверен, что копали под меня.

– Под вас? – удивился президент. – Зачем копали? Виктор Степанович, ну кто мог копать под вас? Коржаков, что ли?

– Я знаю, что из Евстафьева пытались выбить компромат на меня, – ответил премьер-министр.

– А что, есть такой компромат? – мрачно спросил Ельцин.

– Ну шо вы, Борис Николаевич! – Черномырдин всплеснул руками.

– Это очень тонко просчитанная провокация, Борис Николаевич, – опять включился Чубайс. – Тут всё хитро задумано, чтобы увязать всех нас вместе, выставить предателями и выдавить из предвыборной кампании… Мы преданно работаем на вас, отдаём все силы, а они хотят сорвать выборы. Коржаков уже не раз говорил, что выборы надо переносить…

– Коржаков? Когда ж это? – нахмурился президент. – Не припоминаю такого…

– Борис Николаевич, силовики перешли все грани дозволенного! – с жаром продолжал Анатолий Борисович. – Это попытка государственного переворота! Даже не попытка, а первые шаги переворота. Они хотят свести все наши усилия на нет! Первый тур позади, победа почти в наших руках! Борис Николаевич, до настоящего момента мы уверенно двигались в нужном направлении. У нас великолепные консультанты, они руководили избирательной кампанией Клинтона. Они собаку съели на всяких предвыборных технологиях! Не нам с ними спорить! Раз уж мы доверились им, то нельзя сворачивать с намеченного пути… Борис Николаевич, они велели передать мне, что если вы не уберёте силовиков, то госдепартамент США отвернётся от вас… Борис Николаевич, неужели вы бросите к ногам Коржакова и Барсукова все завоевания демократии? Это ведь ваши завоевания! Неужели вы позволите им вернуть страну в эпоху кагэбэшной диктатуры? Вы Коржакову верили, а он вас предал… Предал, потому что он – гэбэшник! Они все одной породы! Они не умеют иначе. У них же всё держится на том, чтобы кого-нибудь в чём-нибудь уличить, поймать на какой-нибудь оплошности, на ошибке. А повернут всё так, что ошибка может показаться продуманным преступлением! Кто из нас не ошибался в жизни, Борис Николаевич? А Коржаков, дай ему волю, всех загонит в подвал! Он не умеет мыслить по-другому.

– Борис Николаевич, – пропыхтел премьер-министр, – с такими людьми мы работать не сможем. Силовиков надо держать на коротком поводке, а то они раскрутят такое… Власть, конечно, должна опираться, но… Мы все трудимся ради вашей победы. И я, и Анатолий Борисович, и Борис Абрамович…

– И Таня! – ввернул Чубайс. – Борис Николаевич, если бы вы могли видеть, как она переживает из-за этого страшного недоразумения… Она всю ночь не спала…

– А я разве спал? – рыкнул Ельцин. – Подняли, понимаешь, и вот талдычат, талдычат, а я понять ничего не могу…

– Я хочу выступить перед журналистами и объяснить, что и как, – сказал Чубайс.

– Что и как, – повторил Ельцин совершенно измождённо. – А как оно – что и как?

* * *

Когда Виктор Смеляков вошёл в свой кабинет, он в первую очередь включил телевизор. На экране появился Анатолий Чубайс.

– Да никакой коробки не было! – делая наивные глаза, твердил Чубайс в поднесённые к самому его лицу микрофоны. – Какие деньги? Это всё выдумано! Это просто чушь! Это один из элементов традиционной кагэбэшной советской провокации! Но отныне с этим покончено! Покончено раз и навсегда! Я счастлив сказать во всеуслышанье, что вбит последний гвоздь в крышку гроба под названием «иллюзии военного переворота в Российском государстве»! Теперь всё пойдёт как надо…

– Вы можете рассказать подробно, что всё-таки случилось?! – выкрикнул кто-то из журналистов. – По порядку…

– Давайте пока обойдёмся без подробностей, – попросил Чубайс, потряхивая головой, – сейчас нужно во многом разобраться… Может быть, когда я выйду на пенсию, я напишу мемуары, в которых всё это будет по часам расписано. А пока могу сказать только, что через каких-нибудь тридцать минут после ареста Евстафьева я уже знал, что он арестован и начался допрос. Повторяю: я узнал об этом сразу! А в течение ещё тридцати минут после этого были проинформированы премьер-министр Черномырдин, генерал Лебедь, президент Ельцин. Так что попытка Коржакова устроить государственный переворот была пресечена на корню! И так будет со всеми, кто пойдёт против нас!

* * *

– Вот дрянь, – проговорил Смеляков и стукнул кулаком по столу. – Вот это круто! Вот это наглость! Ну, рыжий чёрт!.. Ладно, раз так, то в любом случае доведу работу до конца, чего бы мне это ни стоило.

Дверь шумно распахнулась, и Виктор увидел Волошина. Казалось, что его лицо вобрало в себя всю печаль мира.

– Слышал? – спросил Волошин.

– Чубайса? Слышал.

– При чём тут Чубайс… – Волошин безвольно опустился на кресло. – Ты, видать, в дороге был. Не знаешь ещё.

– Да ты толком говори! Что ещё стряслось? – Виктор ощутил пробежавший по спине холодок.

– Ельцин отправил Коржакова и Барсукова в отставку…

– Ты что мелешь? – Смеляков откинулся на стуле. – Я только что оттуда. Президент велел нам раскручивать это дело до конца.

– Сначала велел, а пока ты ехал сюда, он поменял решение.

– Не может быть!

– Не может, – кивнул Волошин, – однако это всё-таки так. Мне только что звонили ребята из Кремля.

– Сейчас свяжусь с Коржаковым. – Виктор протянул руку к телефонному аппарату, но трубку не поднял, а так и остался сидеть, ошарашенный новостью.

В следующую секунду телефон зазвонил. Никогда прежде Смелякову не было так отвратительно телефонное дребезжанье. Он выждал несколько секунд и поднёс трубку к уху.

– Ну что, пацаны? Довы…вались? Теперь вам всем крышка, – вкрадчиво проворковал неизвестный голос.

Виктор хотел было ответить, но услышал короткие гудки в трубке.

– Кто? – тихо спросил Волошин.

– Вурдалаки… – Лицо полковника изменилось, осунулось в одно мгновение, обвисло. – Уже празднуют…

Смеляков низко склонился над столом.

– Ты понимаешь… – начал он растерянно, – ведь они торжествуют! Им радостно, что нас сломали! Им всем радостно… Радостно потому, что теперь уже никто не схватит их за руку. Они хотят, чтобы никто не запрещал им воровать. Они во весь голос требуют, чтобы для них были созданы наилучшие условия, при которых можно было бы воровать много и безответственно. И при этом им не нравится, когда их называют ворами… И вот они торжествуют. Они победили. Им удалось свалить Коржакова! Кого можно было сравнить по силе с Коржаковым? Какая другая организация могла сравниться с СБП?

– Не говори о нас в прошлом времени, Андреич.

– А мы уже в прошлом. Или ты думаешь, что они разрешат нам работать? Брось… Завтра или послезавтра, ну, может, через неделю нас всех вышвырнут за дверь. И ладно, если просто вышвырнут без выходного пособия, а то ведь не поленятся и каждому организуют автомобильную аварию. Не сразу, разумеется, а спустя некоторое время… Чтобы не поднимать шума. Впрочем, нервы у них на пределе, могут и сорваться…

Волошин молча слушал Смелякова, и его лицо темнело. Он понимал, что Виктор прав, но всячески старался убедить себя в обратном.

– И что теперь? – спросил он.

– Лично я буду работать до тех пор, пока меня сюда пускают и пока в отделе есть хотя бы один человек, – решительно проговорил Смеляков.

– Чем сейчас мне заняться?

– Вызови к себе всех руководителей оперативных групп и дай команду в срочном порядке скопировать все имеющиеся у нас документы, – сказал Смеляков. – Все документы! Пусть всё хранится на электронных носителях. И в нескольких экземплярах!

– Понимаю, – согласился Волошин. – Думаешь, они потом уничтожат всё?

– Уверен. Сожгут без остатка. Ты же видишь, как они наверху шуруют. Им не нужны никакие намёки на то, что мы знаем. Поэтому мы обязаны обеспечить сохранность всех материалов. Рано или поздно в стране произойдут перемены, вот тогда-то и понадобится то, что мы сохраним. Действуй. Не теряй ни минуты…

Вечером к Смелякову пришёл Воронин. По выражению его лица Виктор понял, что у Геннадия имеется важная информация.

– Только что я виделся с Мариной, – начал рассказывать Воронин.

– С твоей бывшей? – уточнил Смеляков.

– Да… Она была утром у Дика Морриса. Оказывается, Ельцин категорически не желал принимать сегодня Чубайса, но Анатолий Борисович сумел продавить это рандеву через Татьяну. Президент не смог устоять перед нажимом дочери. А Чубайс пробивался к Ельцину по настоянию Морриса. Дик, видно, решил похвалиться перед Мариной и открыл ей, как было дело.

– То есть?

– Моррис убедил Чубайса в том, что американский госдепартамент отвернётся от Ельцина и всего его окружения, если Коржаков и Барсуков не будут немедленно уволены. Скорее всего, это была личная инициатива советников, а вовсе не позиция госдепа, но Анатолий Борисович проглотил крючок. Для испуга у него есть все основания: без заграничных покровителей он ведь пока – ничто. Вот он и ринулся убеждать Ельцина в необходимости убрать силовиков. И стращал его, надо полагать, тем же, чем его застращал Дик Моррис.

– Теперь понятно, почему всё так резко поменялось. Борис Николаевич-то наш хоть и далёк от реального положения дел в стране, но всё-таки соображает, что самостоятельно не способен ни на что…

– Марина также сказала, что двадцать второго числа Чубайс и Илюшин в «Президент-отеле»[15] будут обсуждать сложившуюся ситуацию.

– В «Президент-отеле»? В кабинете Виктора Илюшина? Спасибо. Это ценная информация…

Через десять минут в кабинете Смелякова собрались все руководители оперативных групп, и Виктор, сообщив им о предстоящей встрече Анатолия Чубайса с помощником президента, сказал:

– Надо расшибиться, но узнать, о чём будет разговор. Нужно установить прослушивающую технику в кабинете Илюшина.

– Санкцию на прослушивание нам дадут?

– Ничего нам теперь не дадут, – ответил Смеляков, – разве что по голове. Если нет Коржакова, то можете считать, что нет всей СБП. Но формально мы ещё существуем. Поэтому будем действовать… Мобилизуйте все силы и связи. Поставить на прослушку кабинет Илюшина мы должны любой ценой! Подумайте, кто может сделать это…

– Надо искать людей среди обслуживающего персонала.

– Кто-нибудь есть на примете? – Виктор переводил взгляд с одного подчинённого на другого.

– Я знаком с начальником административно-хозяйственной части «Президент-отеля», – задумчиво проговорил Волошин. – Не в друзьях ходим, но знакомы… Собственно, я помог ему дачу получить…

– Вот на него ты и нажми-ка. Пусть подыщет кого-нибудь из электриков или сантехников… – Смеляков посмотрел на руководителей опергрупп. – Это не значит, что остальные освобождаются от этого дела. Ищите ещё… Думайте… Каждый вариант может оказаться полезен, даже самый невероятный…

* * *

Двадцать второго июня в «Президент-отеле» в кабинет Виктора Илюшина вошёл Андрей Зверев, заместитель Владимира Гусинского.

– Здравствуй, Андрей, – поздоровался Илюшин, выныривая из глубин своих безрадостных размышлений. – Чего от нас Чубайс хочет? Что за срочный разговор?

– Не знаю, – пожал плечами Зверев. – По-моему, он всё бредит войной против Коржакова… А по мне, Виктор Васильевич, лучше бы с ребятами из СБП не связываться. Потихоньку забудется и вся история с выносом денег, и прочие неприятности, всё утрясётся само собой…

– Тебе легко говорить… – Из груди Илюшина вырвался болезненный вздох.

– Привет! – В двери появился Красавченко, советник президента России, и невесело спросил: – Уже воркуете? Анатолия Борисовича, как вижу, пока нет?

– Скоро прилетит.

– Да, прилетит… – согласился Красавченко и замолчал. Походив по кабинету, он медленно заговорил: – А не кажется ли вам, друзья, что наш громкоголосый орёл лишку хватил на пресс-конференции?

– Насчёт военного переворота? – уточнил Зверев.

– Именно… Надо всё-таки меру знать. Мне уже звонили несколько людей с мест: очень уж, говорят, активное выступление было у Анатолия Борисовича.

Илюшин резко поднялся с места.

– Больше не будет никаких выступлений! – рубанул он рукой.

– Ведь при всём нашем уважении к Чубайсу и Гайдару… – попытался продолжить Красавченко.

– Больше не будет никаких выступлений! – твёрдо повторил Илюшин. – Он в телевизоре больше не появится. Я разговаривал с Анатолием Борисовичем… А вот и он, лёгок на помине…

– Здравствуйте! – Чубайс быстрыми шагами вошёл в кабинет, дёрнул шеей и поправил указательным пальцем тугой воротник белой рубахи. – Как настроение? Боевое?

В ответ он увидел неуверенные взгляды.

– Скуксились? – Чубайс сдвинул брови. – А вы разве не знали, на что мы идём? Не за детские игрушки взялись… Да, Коржаков взял нас за горло, но мы обязаны ответить адекватно.

– Адекватно? – Зверев кисло улыбнулся. – А что мы можем?

– С ним и его сворой надо разговаривать только на таком же языке! – воскликнул Чубайс. – И говорить надо прямо в лоб, без дипломатических расшаркиваний. Так и сказать им всем: либо вы заткнётесь, ребята, либо посадим вас. У меня всё задокументировано. Всё и про всех. И про воровство, и про кровь…

– Анатолий Борисович, – вставил Илюшин, – если про всех задокументировано, то я не понимаю, зачем это обнародовать? Хотите, чтобы всем срок дали? Нам ведь тоже перепадёт немало, как вы понимаете…

– Не беспокойтесь. Схему я разработал до мельчайших деталей. Либо пусть они заткнутся, либо всех посажу! – горячился Чубайс.

– Если имеются настолько серьёзные материалы, то зачем вести какие-то переговоры с ними? Отдайте в прокуратуру, – предложил Красавченко.

Однако Анатолий Борисович уже не желал никого слушать.

– Всех посажу! – срывающимся голосом убеждал он присутствующих. – Так им и передайте от меня лично в качестве привета!

– Я для такой роли не подхожу, – покачал головой Илюшин, – поэтому встречаться ни с кем из них не буду. Пусть Березовский с ними общается. Он умеет… А меня завтра, может, с работы выгонят… А вот лучше объясните мне: если Коржакова и Барсукова уволили, то почему вы боитесь их? Разве их оружие продолжает действовать без них? С помощью чего они реализуют свои материалы? Или они что, сами всё делают? Или они ушли, но всё-таки руководят?

– Во-первых, и без них, конечно, всё действует, – ответил Чубайс. – Всё-таки ФСБ и СБП – это системы, а не сброд идиотов. Во-вторых, как я слышал, Коржаков в июле возвращается на место.

– Откуда же такой слух? – испуганно спросил Зверев. – Или уже наверняка?

– Слышал от начальника Главного управления охраны… Вполне может быть. Ельцин к Коржакову привык. Сколько лет с ним!

– Надо с Борисом Николаевичем поговорить, – вздохнул Илюшин.

– Нам надо поторопиться, – едва слышно подал голос Андрей Зверев. – Нужно нанести последний, решающий удар…

– Тяжёлая ситуация. – Чубайс на минуту сник, затем вернулся к разговору. – По лезвию ходим… Евстафьев понимал это. Всё понимал! Прекрасно понимал, что рискует. Но ведь согласился. Ни о чём не спрашивал. Надёжный парень. Если всё обойдётся, я буду при себе всегда держать его.

Илюшин покашлял и сказал:

– Я вчера с Ельциным разговаривал насчёт этих денег… Я ему говорю: «Борис Николаевич, вот сейчас, если захотеть, возле „Президент-отеля“ можно сразу хоть двадцать человек поймать, которые выносят из нашего здания спортивные сумки, набитые деньгами». Он молчит. С каменным лицом сидит. Я говорю: «Потому что если мы будем перечислять деньги по неизвестным каналам, то выборы не сможем организовать. У нас ведь нет сейчас срывов, потому что мы сами деньги носим». Президент вроде сказал, что понимает… Я думаю, Анатолий Борисович, что вам надо встретиться с ним и переговорить с глазу на глаз, имея свои некоторые детали. Я с шефом переговорю в понедельник. А потом уж вы сразу… Я ему скажу, что нужно, по нашему общему мнению, дать указание генеральному прокурору, чтобы Евстафьева и Лисовского не сдавать силовикам. Надо их защитить, контролировать, конечно, чтобы прокуратура не провалила всё.

– Во сколько вы у него будете? – спросил Чубайс.

– В девять. Или по телефону, или приезжаю.

– Я буду звонить в то же самое время, – решил Чубайс. – Физическая позиция должна заключаться в том, чтобы изъять у генерального прокурора материалы под личный контроль президента… А где президент будет – на даче или в Кремле?

– Сейчас трудно сказать, – ответил Илюшин, перелистывая записную книжку.

– Это очень важно, – проговорил Чубайс, – будет он на даче или на работе. На работе я с ним свяжусь по прямом у, а на даче я не свяжусь. Тогда давайте в одну точку, Виктор Васильевич. То, что вы сказали Борису Николаевичу насчёт выноса денег, вы ещё повторите. Пусть президент поверит, что никакого воровства не было. Надо защитить наших ребят. Нужно сделать так, чтобы все считали, что президент целиком на их стороне. Нужна команда в ФСБ, чтобы чекисты их не трогали. И обязательно затребовать у Генпрокуратуры полный комплект документов. Приложите силы, чтобы Скуратов не упрямился и отдал материалы под личный контроль Бориса Николаевича.

– Да, взять их и подержать у себя, – подхватил Илюшин. – Хранить их до выборов, чтобы пока никакого шума больше не поднималось. А там проще будет, уже тихонько дело пойдёт, без истерики…

– Нет! Не до выборов! – взвился Чубайс. – Как это до выборов? А потом? Потом пусть, что ли, сами расхлёбывают? Ну ни фига себе! Наши с вами товарищи башку подставляют, а мы им скажем: «Извини, после выборов выбирайся сам». Куда это годится? Я не согласен с этим категорически! Люди ходят под статьёй! Да, так уж распределилось, что Илюшин и Чубайс сидят сейчас в «Президент-отеле», а они – там. Мы спокойно пили чай, а они выносили деньги. Но послали-то их туда мы! Не кто-то, а мы с вами!

– Я вас понял, – кивнул помощник президента. – Будем действовать в этом направлении.

– Да мы головой отвечаем за это! – Анатолий Борисович уже почти кричал. – Да если мы не снимем с них это обвинение, как я буду им в глаза смотреть! Вы что! Что же получается: значит, сделали своё дело, а дальше мы как бы и разошлись? А дальше – ну дали тебе пять лет, ну извини, бывает, с кем не случается! Так, что ли?

– Я согласен с вами… Значит, я поговорю с Борисом Николаевичем, чтобы выпросить у Скуратова материалы на Евстафьева и Лисовского.

– Послушайте, а что, если мы потом затребуем их себе? – предложил Чубайс. – Скажем, для анализа? Полный комплект документов?

– Ха-ха, – развеселился Илюшин. – А потом пусть он выпрашивает их обратно.

– В общем, – подвёл итог Чубайс, – первое, это чтобы материалы попали к президенту. А второе, попросить Бориса Николаевича похоронить всё это дело… Получится?

– Будем стараться…

ЭПИЛОГ

Через несколько дней после описанных событий Смелякову был запрещён вход в Белый дом, хотя формально Виктор всё ещё продолжал возглавлять находившийся там отдел «П». Чуть позже был расформирован и весь отдел…

Скандал, связанный с выносом денег из Белого дома, то затухал, то разгорался заново. Уже после того, как Ельцин, напичканный лекарствами и превратившийся почти в неподвижную куклу, одержал-таки победу на выборах, о коробке с надписью «Xerox» заговорили вновь. Причиной послужила публикация в газете «Московский комсомолец» стенограммы разговора, записанного в апартаментах «Президент-отеля». Последовала бурная реакция. Весь день Го – сударственная дума обсуждала публикацию и решила провести парламентское расследование. Анатолий Чубайс выступил перед журналистами с заявлением, что никакого разговора с Илюшиным в «Президент-отеле» не было, как не было и никакой коробки с полумиллионом долларов. Но стоило генеральному прокурору сказать, что плёнка с записью приобщена в качестве вещественного доказательства к уголовному делу Евстафьева и Лисовского, как возмущённая брань Чубайса и его команды стала звучать гораздо тише, а вскоре и вовсе смолкла…

Осенью Смеляков обнаружил, что за ним установлено наружное наблюдение. Работали не только бригады МВД, но и ФСБ. Виктор не возражал, так как ничем противоправным не занимался, но ощущать постоянное присутствие посторонних за своей спиной было тягостно. Приходя домой, он непременно задёргивал шторы, ибо обнимать жену и дочь на глазах у «наружки» не желал. Вечерами он старался заставить себя читать, но мысли разбегались, не фокусировались на книге, устремляясь к событиям недавнего прошлого. С бывшими сослуживцами Виктор старался не встречаться, чтобы не давать повода для раздувания пущенных недругами слухов о якобы готовившемся заговоре бывших сотрудников СБП.

Оставшись без работы, Смеляков не знал, чем себя занять. Иногда он подолгу бродил по центру Москвы, вдыхая смрад гниющего на заснеженных тротуарах мусора, проталкиваясь сквозь угрюмую толпу, поражаясь отчуждённости одних глаз и озлобленности других. Никто не говорил о любви, не восторгался жизнью, ни о чём не мечтал и даже не ждал ничего…

Близился Новый год, однако Смеляков впервые не ощущал присутствия праздника. Тут и там высились ёлки, украшенные сияющими игрушками, над улицами колыхались тряпичные растяжки с поздравлениями, из витрин выглядывали улыбающиеся куклы с пухлыми фарфоровыми щеками и охапками пушистых серебристых ёлочек. Возле многочисленных киосков матерились пьяные подростки, разливая в пластиковые стаканчики водку и пиво и с какой-то необъяснимой свирепостью рассказывая друг другу о своих сексуальных похождениях. Виктор с ужасом взирал на ребятишек, бросавшихся на перекрёстках чуть ли не под колёса автомобилей, чтобы предложить свои услуги – наскоро вымыть стекло или же продать свежую газету. Тут и там на экранах телевизоров сыто и самодовольно скалились губернаторы, показывая журналистам свои новые дворцы, конюшни, зоопарки…

Заметённая снегом Москва готовилась к встрече Нового года. Давно уже не чувствовалось на улицах столицы той предновогодней суеты, которой всегда отличались далёкие советские годы. Никто не спешил, никто не давился в очередях. Магазины ломились от обилия продуктов, витрины искрились сказочными гирляндами лампочек, отовсюду неслась громкая музыка, натужно гудели застрявшие в сугробах автомобили, запрудившие перекрёсток, по скверу бродил Дед Мороз с огромным, но очень лёгким мешком на спине, а из окрестных подворотен вываливались густой массой тёмные толпы нищих. От них исходил нестерпимо кислый запах, в одно мгновение разлившийся над площадью и сгустившийся смрадным облаком над памятником Пушкину. Бродяги просительно потрясали перед собой грязными руками, цеплялись скрюченными сальными пальцами за одежду прохожих, показывали гнилые зубы и шевелили обмороженными губами, выдавливая из простуженной груди: «Помогите ради Христа!»

Декабрь 2005 – май 2006

Примечания

1

Центральный комитет Коммунистической партии Советского Союза.

2

Гусинский В. А. – владелец Мост-банка и финансовой группы «Мост».

3

Хасбулатов Р. И. – председатель Верховного Совета в 1991–1993 годах.

4

Совет Экономической Взаимопомощи, межправительственная экономическая организация социалистических государств. С распадом социалистического лагеря закончилось и существование СЭВ. В здании, где раньше располагался СЭВ, разместилась мэрия, но в течение долгих лет многие москвичи продолжали называть это строение, имеющее вид раскрытой книги, не иначе как СЭВ.

5

Мюллер Г. – начальник гестапо (тайная гос. полиция в фашистской Германии).

6

Заместитель начальника ГУВД по оперативной работе.

7

Министр внутренних дел в 1988–1990 годах. Пришёл в МВД из обкома партии. После августовского путча 1991 года был назначен в октябре председателем КГБ СССР, а после упразднения КГБ возглавил созданную на его основе Межреспубликанскую службу безопасности. В январе 1992 года указом Ельцина отстранён от занимаемой должности в связи с упразднением МСБ.

8

Федеральная служба контрразведки.

9

Профессиональная телевизионная камера.

10

Отдел по охране дипломатических представительств.

11

Главное управление охраны.

12

Степашин С. В. – с 1994 по 1995 год возглавлял ФСК, затем ФСБ.

13

С ноября 1991 года – Центральная служба разведки СССР, с декабря 1991-го – Служба внешней разведки РФ.

14

Политическое движение «Наш дом – Россия», возглавлявшееся Черномырдиным.

15

В «Президент-отеле» располагался предвыборный штаб Ельцина.

Content

А.Ю. Ветер, В.А. Стрелецкий
Во власти мракобесия

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. 4 ОКТЯБРЯ 1993

ГЛАВА ВТОРАЯ. НОЯБРЬ 1994

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. 1–15 ДЕКАБРЯ 1994

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. 1–10 ЯНВАРЯ 1995

ГЛАВА ПЯТАЯ. 16–31 ЯНВАРЯ 1995

ГЛАВА ШЕСТАЯ. 1–20 ФЕВРАЛЯ 1995

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. 21–28 ФЕВРАЛЯ 1995

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. 1–15 МАРТА 1995

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. АПРЕЛЬ 1995

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. 5–10 МАЯ 1995

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. 15–31 МАЯ 1995

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. 1–10 ИЮНЯ 1995

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. 11–30 ИЮНЯ 1995

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. 1–19 ИЮЛЯ 1995

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. 20–31 ИЮЛЯ 1995

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. 1–15 АВГУСТА 1995

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. 1–15 СЕНТЯБРЯ 1995

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. 18–30 CЕНТЯБРЯ 1995

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ. ОКТЯБРЬ 1995

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ. ЯНВАРЬ 1996

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ. ФЕВРАЛЬ 1996

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ. МАРТ 1996

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ. АПРЕЛЬ 1996

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. МАЙ 1996

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ. ИЮНЬ 1996

ЭПИЛОГ

Примечания