ЯРОСЛАВ ЗУЕВ

«Конец сказки»

Моим родителям, за жизнь и любовь,

Которой было напоено детство

Глава 1

ЧЕРНАЯ КРЕПОСТЬ КАРА-КАЛЕ

– Ох, блин! – стонал Протасов, зажимая ладонями угрожающего вида гематому. – Уф! Ой, е-мое, дурак! Эдик, блин?! Ты что, заснул, бляха-муха?! Заснул, да, плуг неумный?! – Место, где череп Валерия протаранил лобовое стекло и одолел его, расцвело паутиной трещин.

Армеец отстегнул ремень безопасности, радуясь, что может относительно свободно дышать. Как только машины столкнулись, Эдик подумал, что грудной клетке настал конец.

– У меня, ка-кажется, два ребра сломаны, – сообщил Армеец жалобно, но никто из пассажиров «Линкольна» не оценил этого известия по достоинству. – Печет си-сильно.

– Печет, блин?! – завопил Протасов. – Сейчас, бля, не будет! Я тебе башку оторву! Козел безрогий! Куда ты, твою мать, смотрел, е-мое?!

– Он не-неожиданно из отстойника вы-вылетел! – оправдывался Армеец, подразумевая карман на дороге, предназначенный для отдыха водителей и мелкого ремонта автомобилей.

– Сам ты, блин, отстойник! – Протасов обернулся назад. – Вовка, ты как?

Волына сидел молча, уронив голову и привалившись плечом к двери.

– Вовка, блин?! – крикнул Протасов. – Что за пурга?! Эй, Планочник, а ну глянь, чего это с ним?!

Но Планшетов, отделавшийся сравнительно легко – рассечением брови, смотрел в противоположную сторону, на сдвоенные задние колеса «КамАЗа», целиком заслонившие окна иномарки по правому борту. Резина скатов выглядела сильно изношенной, почти лысой, кое-где ее «украшали» вздувшиеся в результате аварии грыжи, заводская маркировка проступала еле-еле.

– 320 R 508 БЦ, – по слогам прочитал Планшетов. – Белоцерковские колеса. Какого хрена, спрашивается, этот пингвин нацепил на «КамАЗ» резину от «КрАЗа»?

– От какого «КрАЗа», бляха-муха, рогомет ты обдолбанный?! – завопил Протасов, безуспешно толкая дверь, наглухо заблокированную колесами грузовика. – О какой такой резине ты болтаешь, плуг?!

– Об этой, – Юрик ткнул пальцем в скат. Для этого ему даже не пришлось вытягивать руку. – Разуй глазки, Протасов. Ты чего, окосел?!

Вместе с глазами Валерий разинул рот. Грузовик перегораживал дорогу, как плотина гидроэлектростанции реку. Правый борт иномарки был смят, точно папиросная бумага.

– Где ты, е-мое, раньше был, со своей дальнозоркостью?! – зашипел Валерий, как только снова обрел способность говорить.

– Он с второстепенной дороги выскочил! – добавил Юрик, пытаясь перелезть через Вовчика, чтобы добраться до незаблокированной двери. Волына не подавал признаков жизни.

– Значится, пипец ему! – зарычал Протасов, предприняв тот же маневр в отношении Армейца. – Эдик, выпусти меня! – Дай я этому чурбану пасть порву!

Армеец, все еще ощупывавший грудную клетку с видом мнительного больного, убежденного в том, что повышение температуры тела на пару градусов неминуемо означает заболевание СПИДом или птичьим гриппом, мимоходом отметил, что незадачливому водителю грузовика крышка, если только Протасов подберется к нему на расстояние вытянутой руки.

– Раздавишь меня! – кричал Армеец через минуту, очутившись под Протасовым.

– Отвянь, Эдик, не до тебя! – след от головы Валерия красовался на лобовом стекле в каком-нибудь сантиметре от изувеченной правой стойки. Придись удар чуть правее, и гематома величиной с грушу Бэра показалась бы ему сущим пустяком. Хоть, очевидно, он уже не смог бы оценить степень невезения, поскольку бы стал покойником. – Ну, гад, порешу на фиг!

Но, экзекуции не суждено было состояться, по-крайней мере в том виде, как рассчитывал Протасов. Не успел Валера протиснуться между Эдиком и рулем, как загремели выстрелы. Армейцу показалось, отовсюду, со всех сторон.

Планшетов, первым выбравшийся наружу, завертелся юлой, размахивая «Люгером»,[1] который вытащил из штанов, но стрелки скрывались в подступавших к дороге зарослях. Целиться было не в кого.

– В-в машину! – крикнул Армеец, запуская мотор. Планшетов все еще пританцовывал на дороге, словно отбивал чечетку, вопя дурным голосом. Эдик бросил сцепление. Раздался душераздирающий металлический скрежет, «Линкольн» заходил ходуном, но не сдвинулся с места. Из-под ведущих колес полетел гравий, в салоне запахло жженой пластмассой.

– Зацепились, е-мое! – заорал Протасов.

– Диск с-сцепления го-горит!

– Плевать на диск, блин, давай назад, валенок!

Под аккомпанемент этой перебранки Планшетов нырнул в салон.

Занятые освобождением «Линкольна» из ловушки приятели совершенно забыли о водителе «КамАЗа», который, собственно заварил всю кашу. И напрасно. Водитель, наконец, объявился в окне грузовика, держа в руке пистолет, который он немедленно пустил в ход. Первая пуля прошила сидение в сантиметре от плеча Протасова, вторая снесла зеркало заднего вида. Посыпались битые стекла.

Ох! – взвизгнул Армеец, хватаясь за лоб. Протасов, лихорадочно шаривший в бардачке, выдернул оттуда «Глок»,[2] полученный у Олега Правилова накануне поездки, передернул затвор и дал очередь по кабине, в мгновение ока опустошив магазин. Водитель исчез в окне, как перевернутая мишень из тира.

– Сматываем удочки, пацаны! – крикнул Планшетов. Это было дельное предложение, которое никто бы не стал оспаривать. Эдик снова ударил по педали газа. На этот раз им повезло. «Линкольн» наконец расстыковался с грузовиком, расплатившись правой передней дверью.

– Д-д-д!.. – задохнулся Армеец.

– Забей на дверь, блин! – посоветовал Валерий, осыпая заросли у дороги градом свинца, пока не опустел второй магазин. Как только это произошло, Протасов, отбросив пистолет, повернулся к Вовчику:

– Зема, где пулемет?!

Волына никак не отреагировал на этот призыв, он по-прежнему сидел, привалившись к двери, как пьянчуга на скамейке в пивной. Вместо вышедшего из строя Вовчика обязанности оруженосца принял на себя Планшетов. Нырнул в нишу под сидением, сорвал промасленные тряпки, протянул Валерию немецкий пулемет MG-42,[3] еще одну вещицу, добытую Протасовым у Правилова.

– Ну, блин, держитесь, гуроны! – заорал Протасов. Последнее слово потонуло в оглушительном грохоте. Остатки заднего стекла исчезли, словно их и не было, стреляные гильзы со звоном посыпались в салон, по зарослям хлестнула тугая свинцовая струя, затем еще одна. Протасов повел стволом слева направо, затем вернул пулемет в исходную позицию. Планшетов, зажав уши ладонями, сполз по сиденью вниз.

Пока Валерий, вопя во все горло, хоть его все равно никто не слышал, утюжил кусты, Армеец, который примерно со второго выстрела начисто потерял слух, воткнул заднюю скорость. «Линкольн» кормой выскочил на обочину и снес синий дорожный указатель с цифрами, обозначающими расстояния до Симферополя и Севастополя. Из-под бампера посыпались искры. Затем Эдик рванул рукоятку переключения передач вверх, утопив в корпус лягушку педали акселератора. Пронзительно визжа шинами и рыская из стороны в сторону, «Линкольн» с ревом понесся в том направлении, откуда они не так давно приехали.

– Эдик, притормози! – попросил Протасов, едва приятели оказались вне зоны прицельного огня. Армеец среагировал не сразу, у него еще не восстановился слух. Ошметки лобового стекла только затрудняли обзор, Протасов разобрался с ними в три секунды, орудуя то темным ореховым прикладом, то длинным стальным стволом, над которым еще струился сизый дымок.

Без двери и стекол «Линкольн» приобрел определенное сходство с автомобилем, который начали переделывать в Багги.[4] Дальше ехать пришлось с ветерком, но это было меньшее из зол.

– Главное, что резвости не у-утратил, – успокаивал себя Армеец.

– Ну, ты, Валерка, здоров стрелять! – обрел голос Планшетов. Если с рук брать – один масленок по баксу, чувак. Выходит, ты за минуту мультисистемный видак в воздух высадил, и еще соковыжималку в придачу.

– А ты думал! – Протасов раздувал щеки на ветру. – Ты не балаболь, Планктон, гони запасную ленту. На всякий, блин, пожарный случай.

– К-кто на нас напал? – спросил Армеец. Это был не праздный вопрос, настало самое время его задать.

– Кто-то нас сдал, пацаны, – предположил Планшетов, вытягивая из спортивной сумки запасную ленту для пулемета. Подбросил в руках, а затем, для верности повесил на шею, что придало ему определенное сходство с революционным балтийским матросом, таким, какими их было принято показывать в советских фильмах, или штамповать на фабриках игрушек из пластмассы или даже олова.

– Бескозырку еще нацепи, лапоть! – посоветовал Протасов.

– Если они персонально нас до-дожидались, то, п-плохо дело…

– Ты гонишь, Армеец. Они тут, блин, всех так встречают, – осклабился Протасов. – Это у них такая акция, рекламная.

– Бе-без шуток…

– Какие шутки, чувак?! – отбросив сумку, Планшетов начал лихорадочно перезаряжать «Люггер», шаря по карманам в поисках патронов. Их набралось – чуть больше пригоршни. – Тут двух мнений нет. И уши, будь уверен, растут из Киева.

– Н-ноги, – поправил Армеец. Его «Узи» лежал в багажнике, добраться до которого на ходу было невозможно, вследствие чего Эдик чувствовал себя рядом с вооруженными до зубов приятелями, как нудист среди монахов.

– Коню ясно, что нас сдали, – резюмировал Протасов. – Вопрос, блин, кто?!

– Хотел бы я знать, чувак…

Конец прениям положил Армеец, поглядывавший в уцелевшее левое зеркало «Линкольна».

– За нами по-погоня, ре-ребята!

Протасов, кряхтя, полез назад, выставил пулемет из окна, опустил на сошки, примостившись, упер приклад в плечо.

– Юрик, запасную ленту готовь.

– Все на мази, – откликнулся Планшетов.

– Ну, блин, кто не спрятался, я не виноват, – процедил Протасов, щурясь через секторный прицел, позволяющий вести прицельный огонь с расстояния в две тысячи метров. Не из подпрыгивающей на колдобинах машины, естественно.

– Д-дорога впереди пе-пе-пе… – начал Армеец.

– Перекрыта, – закончил за него Планшетов, в свою очередь заметивший несколько внедорожников впереди. Джипы стояли поперек дороги. У Эдика засосало под ложечкой. Это уже не походило на засаду, это была полноценная облава.

– Ты, блин, Эдик, что-то хорошее сообщать умеешь?! – буркнул с превращенного в огневую точку сидения Валерий.

– Если я те-тебе с-скажу, что там де-делегация барышень в кокошниках, с х-хлебом и солью, тебе с-станет легче?! – парировал Армеец, сбрасывая скорость.

– А ты, блин, как думаешь?! – огрызнулся Протасов.

– Эдик?! Направо уходи! В горы! – крикнул Планшетов.

Если слева от дороги простиралась степь, кое-где перемежаемая поросшими редколесьем балками, то справа были холмы, поднимающиеся все выше, чтобы перерасти в горную гряду на горизонте. Среди холмов Планшетов разглядел узкую асфальтовую дорогу, петляющую, будто виноградная лоза, карабкающаяся на стену. Местность была исключительно живописной, словно перенеслась из красочного туристического каталога «Предгорья Крыма», призванного завлечь отдыхающих. Впрочем, приятели, естественно, не могли оценить этого по достоинству.

Поскольку ничего другого не оставалось, Эдик свернул на проселок. Скорость была слишком высока, «Линкольн» едва не перевернулся. Планшетов только чудом не застрелился из «Парабеллума», который как раз закончил снаряжать. Матерясь, Протасов повалился на тело Вовчика, сжав в руках пулемет. Они столкнулись лбами. Валерий охнул, Волына не проронил ни звука. До Протасова, наконец, дошло, что с земой что-то не так. Отложив пулемет, он склонился к приятелю.

– Вовка? – крикнул Протасов, – эй, земляк?! – Прижался ухом к груди Волыны, но не уловил ни звука.

– Блин! Вот, блин, твою мать! Слышите, пацаны?! Вовку конкретно зацепило…

Планшетов и Армеец пропустили эту фразу мимо ушей. Джипы, преградившие им путь, наверняка пустились в погоню, поросший колючками каменистый склон, за который нырнул проселок, на время загородил их от охотников, но это было слабое утешение. Как только внедорожники пропали из виду, Планшетов принялся орать «Оторвались!», но, Армеец так не думал, полагая, что преследователи либо не ожидали от «дичи» подобной прыти, либо не спешили, зная, что могут не торопиться. Например, если дорога, на которую свернули приятели, ведет в тупик. Такое было вполне возможно, Эдик понятия не имел, куда они теперь несутся, сломя голову. Охотники же были у себя дома, где, как известно, помогают даже стены, и где каждый проселок знаком с детства. Пока Армеец потел от страха, воображая впереди очередную засаду (и, при этом, был весьма близок к истине), на Планшетова напал словесный понос, как бывает часто, в экстремальных ситуациях.

– К-куда эта за-задрипанная дорога ведет? – пробормотал Армеец.

– Как куда?! – рассмеялся Планшетов. Смех был визгливым, истерическим, и очень не понравился Эдику. – Ты еще не врубился, чувак?! В коммунизм, естественно!

Эдик ответил коротким недоумевающим взглядом, дорога петляла из стороны в сторону, считать ворон не приходилось.

Как, чувак, ты этого анекдота не слыхал? – удивился Планшетов. – Так он же бородатый? Про Брежнева и Картера?[5]

Армеец машинально покачал головой. Планшетов в этом не нуждался.

Мол, едут Брежнев с Картером договор ОСВ-1[6] подписывать. А за ними погоня. Картер говорит: «Сейчас я с ними разберусь», и швыряет сотку баксов в окно. Преследователи шпарят, не останавливаются. Картер: «Ничего-ничего. Сейчас», и бросает две сотки – по барабану. Штуку – пополам земля. Догоняют. Делать нечего, Картер хватает ручку, подписывает чек на сто штук, и в форточку. Тот же результат. Все равно гонятся. Тут Брежнев так спокойно и говорит: «Дай мне кусок бумаги и ручку». Берет лист, пишет несколько слов, кидает на дорогу. И, что ты думаешь, Эдик? Хорьки по тормозам, да как крутанут рулем. Да как рванут, в противоположную сторону. Картер Брежневу: «Леонид Ильич, что ж ты им написал?» Брежнев: «Как что, Джимми? Правду, гм. Про то, что дорога ведет в Коммунизм!»

Если автострада из анекдота и увела Леонида Ильича в коммунизм, то убогая дорога, по которой довелось лететь изувеченному «Линкольну», вкручивалась в горный массив, как штопор в винную пробку. Гигантские валуны нависали над крутыми поворотами частоколом дамокловых мечей, готовых погрести все и вся под толщей обвалившейся породы.

И будут тогда «Похороненные заживо-3»,[7] – ляпнул Планшетов в рамках своего словесного поноса.

– Ти-типун тебе на язык.

– Вы, что, блин, оглохли?! – взревел с заднего сидения Протасов. – Не слышите ни буя?!

– А что ты сказал? – осведомился Планшетов, все еще во взвинченном и одновременно приподнятом настроении. Как это ни странно.

– Вовку зацепило, козел ты безрогий!

– Как это, чувак? – Планшетов перегнулся с переднего сидения. Когда Валерий пополз назад, они совершили рокировку. – Что с ним, Протасов?

– Угадай с трех раз, чурбан неумный! – закипая, предложил Протасов.

– В него попали, да?

– А тебе, блин, повылазило? Не дышит Вовка.

– Не дышит?! – Юрик вытаращил глаза. – А куда его ранили, чувак?

– Почем мне знать?! – зарычал Протасов. – Какая на хрен разница, куда, если мотор не бьется?!

– А оно точно не бьется? – переспросил Планшетов, белея.

– Я что, по-твоему, глухой?!

– Ре-ребята, вы сюда по-посмотрите! – выдохнул Армеец, не отрывавшийся от дороги. Она как раз обогнула утес величиной с океанский лайнер, лениво заваливающийся на борт после попадания торпеды. «Линкольн» въехал в ущелье, образованное отвесными известняковыми скалами, над которыми тысячелетиями трудились ветра, дожди и солнце, превратив в некое подобие титанической слойки. Скалы пестрели дуплами пещер, смахивающих издали на гнезда гигантских ласточек. Или на плод многодневных стараний великана, вооруженного перфоратором размерами с буровую вышку. Ущелье тянулось на юго-восток, напоминая по форме отпечаток гигантского веретена. Расщелины поросли пожухлой рыжей травой и какими-то бурыми колючками, отчего без особого труда можно было представить себя астронавтом, изучающим негостеприимный Марс.

– Что, блин, за голимое место, е-мое?! – воскликнул Протасов, отвлекаясь от раненого, которому не знал, как и чем помочь. Глядя на гигантский каменный мешок, Валерий почувствовал себя гладиатором на арене древнеримского амфитеатра. Или обреченным на заклание быком, который поводит тяжелой, украшенной рогами головой, ощущая прессинг тысяч враждебных глаз, алчущих чужой крови. Протасов, которому и на ринге, и за его пределами не раз приходилось расплачиваться именно своей кровью, презирал этих питающихся чужими эмоциями извращенцев, как может только настоящий боец. Валерий сдвинул брови и стиснул зубы, в ожидании, когда ударит гонг. А что ударит – он нисколько не сомневался.

Планшетов подумал о пещерах, облюбованных индейцами из страны Мепл-Уайта, созданной воображением Конан Дойла.[8] В детстве Юрик довольно много читал. Книги были хорошими.

Асфальт неожиданно кончился, словно дорожные рабочие, укладывавшие его много лет назад, воткнули в землю лопаты, пораженные мрачным величием ущелья, а затем убрались по-добру, по-здорову, прихватив с собой грейдеры, бульдозеры и прочую технику, которой в этом месте явно не место. Как только шины «Линкольна» очутились на грунтовке, за машиной поднялся пылевой шлейф, длинный, как хвост кометы. Дорога сразу пошла в гору, причем подъем оказался таким крутым, что нос «Линкольна» задрался к небу, словно он превратился в реактивный самолет.

– Сусанин, твою дивизию! – не выдержал Протасов. – Что это, блин, за дыра?!

– По-понятия не имею! – крикнул Армеец, держа баранку двумя руками. Подвеска работала на убой, рулевое колесо била мелкая дрожь.

– Поконкретнее, Склифосовский, блин!

– П-предполагаю, перед нами какой-то пе-пещерный мо-монастырь. Или город.

– Какой монастырь, валенок?!

– Я что, э-энциклопедия, по-твоему?

– Ты ж учитель истории, е-мое!

Ч-что с того?! Пе-пещерные мо-монастыри го-горного Крыма – не мой конек, П-п-протасов. А у-укрепленные го-го-города караимов[9] – тем паче!

– Каких караимов, лапоть?! Что за караимов ты сюда приплел, лох?!

– Я п-приплел?! – взвился Армеец.

– Ладно! – отмахнулся Протасов. – За дорогой следи, бандерлог.

Проселок, подымаясь все выше и выше, совсем как птица из довоенной строевой песни авиаторов,[10] быстро терял последние рудиментарные признаки дороги, превращаясь в обыкновенную тропу, по которой бродят горные туристы и стада баранов. Поросшие лишайниками валуны валялись тут и там, грозя при столкновении вспороть брюхо «Линкольна», как консервную банку. Эдик сбросил скорость, машина поползла черепашьим ходом, завывая всеми шестью цилиндрами то ли на первой, то ли на второй передаче.

– Что ты еще про это место знаешь? – нависал Протасов, озабоченно поглядывая по сторонам. То вперед, то назад, то на Волыну.

Впереди образовавшие ущелье скалы начали сужаться, как борта чайного клипера по направлению к форштевню. Если вы шагаете по трюму. Стало ясно, что «Линкольн» угодил в тупик. Вместе с пассажирами, у которых, правда, еще сохранялись кое-какие шансы выбраться из ловушки. Если рвануть пешком через горы.

Сам Ледовой о-отдал его П-правилову, а Олег Пе-петрович мне… – пробормотал Армеец, когда до него дошло, что с машиной придется расстаться. Правда, преследователи пока не появлялись, впрочем, расхолаживаться по этому поводу не стоило, они, наверняка знали, что ущелье представляет собой слепую кишку, следовательно, могли не спешить. Могли насладиться моментом, поскольку ожидание экзекуции безусловно страшнее самой экзекуции, как верно подметил в одном из своих фильмов Стивен Сигал.[11]

– Те-теперь они нас возьмут, го-голыми руками…

– Только не голыми! – пообещал Протасов, поглаживая германский пулемет.

Армеец выжал сцепление. «Линкольн» остановился. Дорога закончилась.

– Тупик, – сказал Эдик и, задрав голову, принялся изучать грязно-белую известняковую скалу, испещренную пустыми глазницами пещер. По мнению Эдика, скала смахивала на многоэтажку, из которой давно отселили жильцов. – Я даже не во-возьмусь определить, что перед нами, произведение природы или дело рук че-человека, – добавил он растерянно. – Карстовые пещеры не-невыясненного происхождения. Какой-нибудь памятник всесоюзного значения, о-охраняемый государством от в-всяческих вандалов. В-вроде вас. По-по нынешним временам заброшенный, естественно.

– Забей на него болт, чувак, – посоветовал Планшетов. Чует моя жопа, снабдят тут каждого из нас памятником. Персональным.

– Губу закатай, – откликнулся Протасов.

Они вылезли из салона, оглядываясь по сторонам. Площадка, на которой они стояли, была не больше теннисного корта. С нее открывался великолепный вид на все ущелье, которое они только что преодолели. Вид с птичьего полета.

– С-самая высокая точка ущелья. – Армеец почесал затылок. – Местный пентхаус.

– Хватит балаболить! – рявкнул Протасов. – Помогите вытащить Вовчика, е-мое!

Втроем они осторожно извлекли Волыну из кабины, устроили на земле, среди колючек.

– Держись, Вовка! – в который раз сказал Протасов. Губы Вовчика казались такими синими, будто он превратился в советского школьника, отхлебнувшего, потехи ради, чернил фабрики «Радуга» из толстостенной квадратной банки.

Вовка… слышишь меня?! – заорал Протасов, а затем, схватив Волыну за грудки, принялся неистово трясти. Армеец уже открыл рот, чтобы попросить друга не делать этого, когда произошло чудо. Синие губы дрогнули, Волына медленно открыл левый глаз, желтоватый после перенесенного в ТуркВО[12] вирусного гепатита.

– Зема… – прошептал Вовчик. Хотел улыбнуться, но вместо улыбки получилась жалкая гримаса.

– Держись, брат! – выдохнул Валерий.

– Держусь, – одними губами сказал Вовка.

– Молоток, – ободрил его Протасов, утирая со лба крупные капли пота. – Фух. Все будет ништяк. Скоро отремонтируем тебя, забегаешь, как новенький.

– Холодно, зема.

– Холодно? – выкрикнул Протасов. Армеец и Планшетов у него за спиной обменялись многозначительными взглядами. Солнце готовилось заступить в зенит и основательно припекало.

– Помираю я, зема, – прошептал Вовчик.

– Ты гонишь, е-мое! Никаких «помираю», понял, да?!

Волына собирался что-то ответить. Уголок его рта дрогнул.

– По-любому… – сказал Волына. И закрыл глаз. Протасов, закусив губу, отвернулся.

– Пацаны, к нам гости, – Планшетов с тревогой всматривался вдаль, где три или четыре машины неслись по ущелью, волоча за собой плотные пылевые хвосты. – Резво идут, гниды…

– Ага, как на п-параде…

Армеец перевел взгляд на темные жерла пещер за спиной. Теперь, когда столкновение с охотниками стало неизбежным, пещеры уже не казались такими зловещими, как с первого взгляда. Напротив, Эдик подумал о них с определенной долей симпатии. Конечно, ведь там наверняка должен был быть выход. Если хорошенько поискать.

– Как думаешь, выберемся через них? – с надеждой спросил Планшетов.

– Думаю, да, – ответил Эдик. – Если по-повезет. Хотя, пещера пещере рознь. Нам на плато надо п-пробиваться. На противоположную сторону кряжа. Если сквозную найдем, дальше, г-горными тропами, возможно…

– А потом, чувак?

Эдик пожал плечами. Впереди был длинный путь, они находились в самом начале.

– Выбираться с полуострова.

– А он? – Планшетов кивнул в сторону распростертого на земле Вовчика. Эдик предпочел промолчать, даже отвернулся, для верности, в душе полагая, что при любых раскладах раненый, скорее всего, не будет им обузой, поскольку скоро умрет. Вот и все. Но, он не спешил озвучивать свои мысли. Это сделал за него Протасов. По-своему, естественно.

– Еще раз такой намек дашь, Юрик, урюк ты, блин, неумный, – зловеще пообещал Протасов, сопя, как бык, – и все. Удавлю голыми руками. Въехал?

– А что я сказал?

– Мне, б-дь, по бую. Ты меня слышал, гнида!

– П-прекратите, – поднял руку Армеец. – Надо уходить. Срочно. Не-не-немедленно…

Протасов, крякнув, поднял Волыну на руки и, не оборачиваясь, зашагал к пещерам.

Эдик уже было собрался поспешить за ними, когда голову Планшетова осенила неплохая идея. Не из тех, что часто гостили в головах блистательных полководцев вроде Ганнибала или его врага Луция Сципиона,[13] но тоже довольно дельная. Если только подфартит.

– Эдик? Тебе «Линкольн» жалко?

– В с-смысле?

– Ну, ему ж так и так конец?

– ?

– Давай тачку на этих парашников столкнем?! Прикинь эффект, а, чувак?

От этих слов Армейца передернуло.

Про Маресьева[14] читал?! – распылился Планшетов. – Смерть фашистским оккупантам. Запустим твой «Линкольн» им прямо в лоб. Прикинь?! Вот пингвины обосрутся!

Джипы преследователей покрыли добрых две трети расстояния и теперь карабкались по крутому склону, сбившись в такую плотную кучу, что представляли исключительно заманчивую мишень. Скорость продвижения внедорожников упала, дорога, больше напоминающая русло обмелевшей горной реки, делала свое дело.

– А если п-промажем?! – колебался Армеец.

– Да тут пьяный ежик, и тот не сплохует. – Планшетов прищурился, прицеливаясь. – И потом, какая разница? Хуже все равно не будет.

– Ты так ду-думаешь?

– Я не думаю, это факт.

Джипы были уже совсем рядом. Многоголосый рев моторов наводил на мысли о рассерженном улье. Правда, пчелы были великоваты.

Тут и незрячий в яблочко засадит. Как этот, как его… который стрелял с завязанными глазами на ярмарках, и еще тиролку с головы не снимал… Вильгельм Пик,[15] верно?

Армеец наморщил лоб:

Ты, о-очевидно, Вильгельма Теля[16] имеешь в виду?

– Ага. Того, что под Робин Гуда косил.

– Тогда Т-теля. Только он ни под кого не косил.

– А, без разницы, – беспечно отмахнулся Планшетов. – Слушай, а Пик этот, выходит, что из другой оперы?

– Из со-совершенно другой, – заверил Армеец.

– И рядом не стоял, да?

– Пальцем в небо…

Планшетов вздохнул:

– Ну и фиг с ними двумя. Ладно, давай на счет три. А то у меня сейчас икру судорогой сведет. И-и-и, раз…

* * *

Приятели встали по бокам обреченного «Линкольна», как почетный караул у гроба генсека. Левая дверь была открыта нараспашку, Планшетов давил на педаль тормоза ногой. При выключенном двигателе от гидроусилителя тормозов толку, как от фонарика без батареек, весила же машина Армейца порядочно. Оба воротили носы. Из салона разило бензином. Приятели вывернули на пол половину двадцатилитровой железной канистры, половина продолжала плескаться в емкости на заднем сидении, в качестве бомбы замедленного действия.

– А я ни разу в боулинге не был! – крикнул Планшетов с нервным смешком. – Прикинь несправедливость, а?

– Се-сейчас?! – фыркнул Армеец отдуваясь. Протасов у них за спиной как раз добрел до стены, устроил Вовчика среди лишайников и присел на корточки, переводя дух и смахивая ливший градом пот.

Давай! – скомандовал Планшетов. Джипы выскочили на финишную стометровку, когда им навстречу, охваченный огнем, словно миноносец «Сын Грома» из знаменитого романа Уэллса,[17] потрясшего Юрика в юности, устремился обреченный «Линкольн».

Как и следовало ожидать, появление импровизированного сухопутного брандера[18] посеяло в рядах преследователей жестокую панику. Головной джип заблокировал колеса, водитель ведомого безнадежно запоздал. Или перепутал педали, что в стрессовой ситуации случается сплошь и рядом. В результате второй врезался в корму головному и заглох. Третий отвернул вправо, наскочил на валун и лег на борт с такой легкостью, словно был изготовленным из гофрированного картона макетом. Четвертый внедорожник, водитель которого вообще ничего не заметил за высокими задками передних машин и поднятой ими пылищей, по консистенции не уступающей дымовой завесе, ударил второго, поддев как бык матадора.

– Вау! – торжествуя, завопил Планшетов. – Шведский бутерброд! Кто последний, тот и папа?! Прикинь, какой облом!

– Па-паравозики ту-ту, я и-иду, – в свою очередь крикнул Эдик. Под впечатлением яркой автокатастрофы он даже перестал сожалеть о «Линкольне».

А между тем автомобиль, доставшийся Эдику от Правилова, а тому, в свою очередь, от самого Виктора Ледового, только набирал скорость. Уцелевшие пассажиры джипов смотрели на него глазами матросов, заметивших приближающуюся торпеду.

– Реальная куча мала вышла! – закричал со своей позиции Протасов. – Мы пацанами, помню, в короля горы играли, так похожие кучи получались!

Снизу полыхнуло пламя. «Линкольн» врезался в головной джип, канистра взорвалась, за ней последовал бензобак, и обе машины исчезли в огне. Планшетов, исступленно вопя, пошел в пляс. Как дикарь, которому на охоте посчастливилось посадить на рожон[19] пещерного медведя.

И тут откуда-то посыпались пули, сухо щелкая по камням и подымая облачка пыли. Они падали с неба, совсем как дождь.

– Бегите, пацаны! – заорал Протасов, стреляя куда-то вверх, как солдат комендантского взвода на похоронах крупного военачальника. Эдик подскочил, как ужаленный, и припал на одно колено.

– Нога!

– В укрытие! – вопил Протасов. Пулемет даже в его ручищах ходил ходуном, как брандспойт в руках пожарного, речи о прицельном огне, естественно не было и быть не могло. Скорее, это был огонь заградительный.

Вскинув голову, Планшетов вроде бы разглядел несколько стрелков, прячущихся в одной из пещер прямо у них над головами. С занимаемой ими позиции Планшетов и Армеец должны были стрелкам двумя мишенями из тира и, очевидно, если бы не пальба Протасова, оба были бы уже мертвы. Валерию сложно было попасть, зато он заставил стрелков залечь, сбил им прицелы, это обстоятельство и спасло жизни Армейцу с Планшетовым.

– Бежим! – Юрик подставил Армейцу плечо. Через полминуты все трое тяжело отдувались под защитой каменного козырька, шириной в несколько метров.

– Спасибо, чувак! – выдохнул Юрик, переводя дух. – Если б не ты…

– Ленту давай! – Протасов повел стволом пулемета в сторону догорающих внизу джипов.

– Ах ты, черт! – Юрик в досаде хлопнул себя по лбу. – Она в «Линкольне» осталась!

Какое-то мгновение Армейцу казалось, что Валерий прикончит Юрика прямо на месте, пользуясь ставшим бесполезным пулеметом как дубиной, но Протасов, устало вздохнув, только молча сплюнул на грунт, прислонил MG к известняковой стене и, кряхтя, опять поднял Вовчика на руки.

– Дай помогу, – предложил Планшетов.

– А, не парься…

Планшетов обернулся к Армейцу:

– Сильно зацепило, чувак?

– Те-терпимо…

– Сам идти сможешь?

Эдик попробовал, ничего не вышло.

– Разве что на одной но-ноге прыгать… – сообщил он чуть не плача. – П-полная кроссовка крови… на-набежала.

Планшетов присвистнул:

– Надо перевязать. Только давай сперва отсюда смотаем. В темпе вальса.

– Давай, – спорить не имело смысла.

– Я перевяжу, – бросил через плечо Протасов. – Позже.

Вход в ближайшую пещеру располагался практически на уровне земли и проникнуть в нее не составило большего труда. Не сложнее, чем перешагнуть порог. Тем не менее, очутившись внутри, приятели будто оказались в другом мире. Полуденное солнце накалило воздух в ущелье, в пещере же он казался кондиционированным, хоть никаких кондиционеров, естественно, не было. Древние, как выяснилось, обходились без них, и ничего, получалось. Кроме того, тут господствовал мрак, со свету казавшийся непроглядным и всепоглощающим. Глазам еще только предстояло приспособиться. Для этого требовалось время. Вскоре Протасов громко охнул, видимо, ударившись макушкой о какой-то прятавшийся в темноте выступ.

– Блин! – громко выругался Валерий. – Были бы мозги, было бы сотрясение, в натуре!

Какое-то время приятели брели во тьме, как персонажи известной легенды, пока Данко[20] не совершил акт суицида, бесполезный, как и все подобные поступки. Потом Протасов снова подал голос. Теперь он споткнулся о ступени, вытесанные прямо в скале:

– Вот, б-дь, – пробасил Валерий, – тут, блин, лестница, пацаны.

– Потише, чувак, – попросил Планшетов. Стрелки из верхних пещер могли быть где-то неподалеку, следовательно, не мешало держаться на чеку. Тем более, что отряд понес потери, которые сказались на боеспособности. – Вниз лестница, или вверх.

– Наверх, – хриплым шепотом сообщил Протасов, и Эдик машинально ответил, что он не огрызнулся, как следовало ожидать.

– Чувак? Пусти нас с Эдиком вперед, – предложил Юрик.

– А толку? – отдувался Протасов, сгибаясь под тяжестью Вовчика. – Что это тебе даст.

– Все же л-лучше, – возразил бледный как смерть Арамеец. Эта бледность делало его лицо слегка различимым, казалось, оно начало светиться, словно его сделали из фосфора. В обнимку с Планшетовым они напоминали знакомого советским детям Тянитолкая Корнея Чуковского.

– Команда инвалидов, – бурчал Протасов, переходя из авангарда в арьергард.

Они начали медленно подниматься по лестнице. В ней оказалось не больше трех десятков ступеней. Лестница вывела приятелей в длинный узкий коридор, связующий в единую систему лабиринтов, как вскоре выяснилось, великое множество пещер. То тут, то там беглецам попадались ответвления от главного коридора. Некоторые из них походили на лазы, но были и такие, где бы свободно проехал и паровоз. И те и другие замечательно подходили для засады, которая не оставила бы приятелям ни единого шанса. Пока что им хотя бы относительно везло, но никто не мог дать гарантии, что везение не оборвется автоматной очередью из-за угла.

Постепенно глаза свыклись с темнотой, кроме того, некоторые пещеры оказались скудно освещены рассеянными солнечными лучами, проникающими откуда-то сверху. Тогда непроглядный мрак отступал в углы, освобождая место сумраку.

– Если ка-катакомбы разветвленные, а по-похоже, так оно и есть, то они за-запросто могут вообще потерять наш след, – нарушил молчание Армеец. – В-вполне вероятно, уже потеряли. А собак у них нет.

– Хорошо бы, чувак, – поддержал Армейца Планшетов. Протасов отделался сопением. Было очевидно, Валерий выбился из сил. Пора было сделать привал. Хотя бы для того, чтобы Валерий смог отдышаться, а, отдышавшись, остановил кровотечение из поврежденной ноги Эдика. Институт физкультуры, который Протасов окончил много лет назад, наградил его двумя специальностями, тренера по боксу и массажиста. Массажист, конечно, не заменит травматолога, но, согласитесь, все же предпочтительнее дирижера или риэлтора. Не мешало также оценить состояние Вовчика, хоть здесь Протасов был, вероятно, бессилен. Волына не подавал признаков жизни. Его голова безвольно болталась при каждом шаге Протасова, и Планшетов, обернувшись, подумал, что зема напоминает большую куклу, у которой башка держится на паре ниток.

Некоторое время пол штольни шел параллельно земле, потом начался подъем, еле заметный, но затяжной и изнурительный. Протасов, продолжавший тащить Вовчика, окончательно обессилел, он задыхался и хрипел, словно больной бронхитом. Армеец больше не разговаривал, повиснув на плече Планшетова как рюкзак. Затем снова им начали попадаться перекрестки, образуемые коридорами меньших размеров, они ответвлялись от главного, как ветви. Приятели сбились со счета и полностью потеряли ориентацию, никто из них толком не представлял, в какую сторону они вообще идут. Да и имело ли это значение? Планшетов, взваливший на себя неблагодарную роль проводника, склонялся к тому, что ни малейшего.

– Заблудились, блин, – охал в затылок Протасов. – Вечно теперь, блин, придется в потемках бродить?

Не успел Валерий закончить фразу, как впереди забрезжил свет, сначала показавшийся приятелям таким робким, словно исходил от слабенького ночника. Они прибавили шагу, обогнули несколько поворотов, пока не очутились в хорошо освещенной пещере площадью метров в сорок. В одной из ее стен зияла дыра размером с панорамное окно, почти правильной прямоугольной формы. За окном пронзительно голубое небо сдавало позиции целой армаде фиолетовых грозовых облаков, которые надвигались плотным строем.

«Вечером будет дождь», – отметил Планшетов. Впрочем, пока они были внутри горы и не рисковали промокнуть. Коридор миновал пещеру и шел дальше, темный и абсолютно безлюдный.

– Привал, – сказал Протасов таким голосом, что у приятелей не осталось сомнений: Валерий не сойдет с места даже под страхом смерти. Планшетов усадил Эдика, а потом помог Валерию осторожно опустить на землю Волыну. Как только это произошло, Протасов, чувствуя себя Атлантом, у которого выдался отгул, растянулся рядом.

– Надо бы глянуть, что с Эдиком, чувак, – сказал Юрик, озираясь по сторонам. Он казался самым свежим из всей четверки.

– Вода у кого-нибудь есть? – прохрипел Протасов.

– Откуда, чувак? Кто ж знал, что так обернется? Ты б рану Эдика посмотрел…

– Позже, – веки Протасова сомкнулись.

– У нас сейчас каждая единица на счету, – укоризненно заметил Планшетов.

– Ты треплешься, как политрук из Брестской крепости, – пробормотал Протасов, не открывая глаз.

– Я и есть красноперый. Только флаг проширял. Ладно, давай, займись Армейцем, а я пока на рекогносцировку сгоняю. Идет?

– Куда сгоняешь? – не понял Валерий, но Юрик уже двинулся к окну.

Глава2

СХВАТКА В ПОДЗЕМЕЛЬЕ

Пока Протасов, при помощи финского ножа резал джинсы на ноге Эдика, Планшетов проскользнул к окну, если этим термином позволительно назвать почти прямоугольное отверстие в известняке, примерно метра три на четыре. За «окном» Юрик обнаружил скалистый выступ шириной с хорошую лоджию.

– Отпад, чуваки, – прошептал Планшетов. – Этаж седьмой, чтоб не сбрехать. Или девятый. Ну и ну…

Это действительно было так. Коридор, по которому они брели тошнотворно долго, вероятно, закручивался спиралью, так что приятели очутились примерно в том же месте, где столкнули «Линкольн» с горы. Только гораздо выше. От входа в пещеру теперь их отделяло двадцать метров отвесной скалы. А то и все тридцать. Через окно открывался такой вид, что у Юрика захватило дух. Весь пещерный город был перед ним, как на ладони, гигантские соты, из которых не выкачаешь мед. Скалистый кряж слева венчали руины крепостной стены, по крайней мере, Планшетов подумал, что вполне логично было возвести в этом месте крепость. Издали кряж напоминал слоеное тесто, разрезанное напополам, и Юрик, на мгновение отвлекшись, вспомнил козырное блюдо покойной мамы, торт «Наполеон», пропитанный густым белым масляным кремом. Что-что, а готовить его мать умела, пока не спилась.

Скользнув взглядом по горизонту, где косматые утесы, кое-где увенчанные каменистыми проплешинами, обрывались над степью, как оставшаяся неприступной твердыня, Планшетов, осторожно подавшись вперед, сконцентрировался на изучении самого ущелья. Первыми ему бросились в глаза обуглившиеся остовы нескольких автомобилей, в которых с трудом угадывались джипы. К удивлению и досаде Планшетова, столкнувшиеся машины уже догорели. Как и можно было предположить, крепче всех досталось «Линкольну» Армейца и головному внедорожнику, которые сгорели буквально дотла. Планшетов подумал, что из трех остальных джипов при известном старании, пожалуй, удастся слепить один. А то, и полтора. У машин топтались несколько людей, с высоты казавшихся двуногими тараканами. Больше никого разглядеть не удалось. Видимо, преследовавшие их бандиты углубились в пещеры. Высунувшись чуть дальше, Планшетов принялся изучать похожий на лоджию скалистый выступ, который про себя окрестил «балконом». «Балкон», начинался сразу под приютившей приятелей пещерой и тянулся вдоль отвесной стены на добрый десяток метров, а затем скрывался за изгибом скалы. Встав на четвереньки, Планшетов выглянул за край выступа, чтобы рассмотреть, куда ведет «балкон», и можно ли, набравшись храбрости, перебраться по нему в другие пещеры, если такая необходимость возникнет. Подтвердить или опровергнуть предположение не удалось, зато Юрик удостоверился в том, что скалистый выступ не одинок, напротив, похожие имеются и сверху, и снизу, придавая горному кряжу некоторое сходство с фасадом многоэтажки, возведенной по распространенному некогда «чешскому» проекту.[21]

Юрик высунулся еще дальше, когда отчетливо услыхал мужские голоса, доносившиеся откуда-то сверху. Практически одновременно в ноздри ударил запах импортных сигарет, которые в те времена еще были в диковинку.

«Магна», – мелькнуло у Планшетова. От неожиданности у него перехватило дыхание. На коже выступил пот, в таком количестве, словно Юрик не мучался от жажды. «И как я так опростоволосился?» — эта мысль буквально заклинила мозг. Планшетов распластался на камнях, холодея од предчувствия выстрела, который раздробит ему хребет или затылок, и горячо сожалея о том, что не родился хамелеоном, для которого прикинуться булыжником – раз плюнуть. Но, его время еще не пришло, поскольку враги оказались слепцами. Соблюдая чрезвычайную осторожность, Планшетов перевернулся с живота на спину, и принялся смотреть вверх. Кряж высился над ним, будто башня из известного романа Кинга, причем количество верхних ярусов как минимум не уступало числу нижних. Хозяев напугавших его голосов Планшетов сначала не разглядел. Только спустя минут пять ему удалось засечь сизый табачный дымок, выплывающий из пещеры несколько правее и выше той, где он оставил Протасова с Армейцем.

Курение – злейший враг маскировки. Не даром оно строго-настрого запрещено караульными уставами большинства современных армий. За то, что демаскирует часового, и отвлекает от прямых обязанностей. Кстати, уставы запрещают и болтовню на посту. Но, кому они сейчас указ?

Курильщиков и Планшетова разделяли метров двадцать уже известного нам карниза, в одном месте казавшегося отвратительно узким. Впрочем, недостаточно чтобы заставить Юрика отказаться от намерения совершить разведку боем, как наверняка выразился бы Правилов. Конечно, для этого предприятия требовались известная сноровка и, естественно, везение. Юрик решил, что и первое, и второе есть. Он на секунду заглянул в пещеру. Там царил полумрак, от которого его глаза успели отвыкнуть. Тем не менее, Юрик сумел разглядеть приятелей. Эдик дремал в углу, привалившись головой к стене. Его правая брючина была разрезана до колена, как у Волка в одной из серий «Ну погоди», которые Юрик обожал смотреть в детстве. Повязки на ноге не было. Протасов склонился над лежащим навзничь Волыной. Юрик сумел рассмотреть лишь широкую спину Валерия, и рифленые подошвы тяжелых армейских ботинок Вовчика, с размашистыми надписями «IN GOD WE TRUST» на каждом. Юрик задержался на мгновение, наблюдая за действиями Валерия. На рубашке Волына брызнули пуговицы, Протасов снова приник ухом к волосатой груди приятеля, потом неожиданно отпрянул и издал удивленный возглас.

– Что? – напрягся Планшетов. – Что стряслось, Валерка?

Но, Протасов его, похоже, не услышал. Он был на своей волне.

– А ну, погоди! – продолжал Валерий, держа на ладони какой-то амулет, до того висевший у Вовчика на шее. – Ах ты, крыса! То-то я гляжу, ремешок знакомый. Это ж мой талисман. Вот жопа самоходная! Жлоб африканский!

– Какой талисман? – удивился Планшетов.

– Мой, – отозвался Протасов. – Мне его Ксюша подарила.

– Какая Ксюша, чувак?

– Дочка хозяйская, с Пустоши.

– С какой Пустоши, чувак? С той, где вы с Вованом последние полгода шифровались?

– А этот гад взял и спер, – добавил Протасов, он больше разговаривал сам с собой. – Мурло, блин…

– Что за талисман, брат?

– Против зомби.

– Против кого? – Планшетов едва не подавился.

– Против живых мертвяков. – Протасов почесал лоб, – которые по ночам из могил встают. Только вот против пуль он, видать, не фурычит, – добавил Валерий, возвращая амулет на шею Вовке. – Хоть я так и не врублюсь, куда его пуля ударила?

– Не дышит? – спросил Планшетов. Валера сокрушенно покачал головой. Юрик принял решение:

– Ладно, Валерка. Вы тут передохните, короче. Я на одну минуту.

– А ты куда?

– На разведку. Только сидите тихо. А то, сдается, у нас соседи появились. Я сползаю, разнюхаю, что и как.

Протасов снова еле заметно кивнул. Армеец не шелохнулся.

Сунув «Люгер» за ремень брюк, Юрик вернулся на карниз, хоть и достигавший ширины балкона в элитном доме, но не оборудованный, к сожалению, перилами. Поэтому двигаться пришлось черепашьими шагами, тесно прижавшись к стене. Ее поверхность была шершавой, теплой и приятной на ощупь. Поросшие какими-то вьюнами трещины делали скалу похожей на панцирь исполинской древней черепахи, возможно, той самой, на которой, согласно легенде, покоится все мироздание. По крайней мере, мир самого Планшетова сейчас напрямую зависел от нее, а он, этот мир, был ничуть не хуже всех прочих миллиардов миров.

С величайшей осторожностью переставляя ноги, на которых, по счастью, были кроссовки «Пума», а, скажем, не туфли на высоких каблуках, Юрик медленно двинулся по карнизу, чувствуя себя пигмеем на вечеринке у великанов. Одно неверное движение грозило полетом без парашюта до земли, без малейшего шанса выжить. Впрочем, Планшетов не собирался доводить до этого. Вниз он вообще не смотрел, прекрасно зная, что земля умеет звать к себе, только на нее взгляни.

«Я дойду», – твердил, будто молитву, Планшетов. В горах исключительно важно сохранять выдержку и спокойствие, которые, правда, не стоит путать с самонадеянностью. Поскольку, это чревато неприятностями.

В юности Юрик довольно серьезно увлекся альпинизмом, даже получил спортивный разряд, побывав в тренировочном лагере на Чегете.[22] Тогда про него говорили: ловкий, как кошка. В те времена страну еще не порвали на тряпки, словно старое одеяло, которое каждый тащил на себя, никаких виз никуда не требовалось, цены повсюду были копеечными, а за занятия спортом вообще не нужно было платить. Удивительно, но факт. «Людоедское» социалистическое государство, обозначаемое на картах четырьмя буквами СССР, империя зла по-американски, зачем-то, видимо, вследствие своей звериной антинародной сущности, финансировало сотни тысяч секций и клубов, вместо того, чтобы пичкать население телесериалами и водкой. Правда, с тех пор прошло немало лет, обновленное, капиталистическое государство прагматично рассудило, что столько спортсменов ему без надобности, да и сам Юрик не изменился в лучшую сторону. Потяжелел, утратил сноровку, а от его ловкости кошки остались одни воспоминания. Тем не менее, он собирался тряхнуть стариной, доказав самому себе, что не перевелся еще порох в пороховницах. А если и перевелся – то не весь.

Медленно карабкаясь над обрывом, Юрик молил Бога, чтобы погода оставалась безветренной, поскольку мало-мальски хороший порыв ветра мог сдуть его, будто увядший лист с ветки. К счастью, пока над ущельем царил штиль, который, правда, в виду наступающего с севера грозового фронта, следовало назвать скорее затишьем перед бурей.

Преодолев самую опасную часть карниза, Юрик не удержался, и глянул вниз, чего делать было нельзя. Говорят, будто мастера восточных единоборств специально подолгу стоят над пропастью, тренируя выдержку, то есть способность мозга контролировать любые, самые сильные эмоции. Юрик не был мастером, приступ головокружительной тошноты дернул его так сильно, будто к телу привязали гирю. Он нелепо замахал руками, мама дорогая, мелькнуло в мозгу. Левая ладонь задела пистолет, и он, кувыркаясь, полетел к земле. Чудом восстановив равновесие, Юрик распластался у стены. Теперь его колотила дрожь, подсознание пичкало голову картинами, на которых он то летел в бездну с вытаращенными глазами и перекошенным ртом, то валялся на камнях бесформенной, окровавленной массой, в которой сложно опознать человека. Прошло, должно быть, не меньше четверти часа, прежде чем он сумел восстановить силы и успокоиться. На счастье Планшетова курильщики тоже никуда не спешили, а к обязанностям часовых относились халатно. Спустя еще десять минут Юрик, уже вполне оправившись, практически вплотную подкрался к входу в пещеру и навострил уши, пытаясь на слух определить, сколько человек внутри. Курильщики, в отличие от превратившегося в слух Планшетова, чесали языками, позабыв об осторожности, так что сделать это оказалось довольно просто.

– Прямо с телки меня снял, зараза, – возмущался один из местных бандитов, судя по надтреснутому голосу, заядлый курильщик с таким стажем, при котором уже можно не бросать. Он был зол, как оса, которую прогнали с варенья, неудивительно, человека прервали на самом интересном месте. – Такая баба оказалась чумовая. Бизнесвумен из столицы. Приехала от мужа отдохнуть, – продолжал разоряться обладатель надтреснутого голоса. – Ну и поработать ртом, ясное дело. И вот, прикинь, только я ее наладил, зараза, только сунул под хвост, как звонит Ленька на трубу: Давай, Мотыль, выдвигайся! Аврал, зараза, и все такое! Пацаны киевских прошляпили. Упустили, мля! Без старой гвардии, короче, край…

Планшетов мог разве что посочувствовать невидимому бандиту, который, к тому же, сам сейчас представился, но не стал этого делать.

– Облом, – констатировал второй курильщик, правда, в его голосе не чувствовалось особого сострадания.

– Не то слово, зараза! И за каким буем, спрашивается, было жопу рвать и теперь корячиться тут, среди вас, дебилов?! Какой такой аврал, мля?!

– Ну, – дипломатично протянул второй, – надо ж было тех гавриков за яйца взять…

– И что, взяли?! – с издевкой поинтересовался Мотыль и харкнул так, что Планшетов чуть не сорвался со скалы. – Ни буя не можете. Ни телке палку кинуть, ни замочить грамотно, зараза. Как не крути, Беля, – продолжал он ворчливо, – а Боник с Винтарем облажались. По полной, зараза, программе. А почему, знаешь? А потому, что Огнемет, зараза, уже давно с балдой не дружит. А вы при нем – вообще ни буя не стоите.

Э… – кисло начал Беля, пропуская личный выпад мимо ушей. Беле не улыбалось прослыть фрондером.[23] Витряков вольнодумцев не жаловал, мягко говоря, и эта черта его характера не хранилась под грифом «секретно». Последнего на памяти Бели критикана, корреспондентишку из газетенки «Рабочая Алушта», Витряков пустил на корм рыбам после того, как Филимонов обрил несчастного при помощи паяльной лампы.

– Это стоило шнягу с длинномерами разводить?! – продолжал возмущаться Мотыль. – Трассу перекрыли, в засаду пацанов поставили. Цирк, мля! Тыр пыр, восемь дыр, и вся жара, а толку, зараза?! Чтобы нам теперь в этой сраной дыре пыль глотать?! На сквозняках, зараза!

– А как их по-другому остановить было, Мотыль?

Да из «Шмеля» бахнуть, или хотя бы, «Мухи»,[24] и все! – сказал Мотыль и витиевато выругался, упомянув среди прочего и достойного папу Витрякова, которые, по его мысли, сделал Леонида Львовича при помощи указательного пальца левой руки. – А то замутили бодягу – из космоса видно. Пять тачек размолотили ни за буй. Теперь по катакомбам занюханным за штрихами гоняйся, как твой фокстерьер, мля! – Мотыль, поперхнувшись, зашелся мучительно сухим кашлем, знакомым большинству курильщиков не понаслышке. Со стороны могло показаться, что ему в трахею заползла змея, и альтернатив у него, соответственно, две. Либо скончаться от удушья, либо выхаркать проклятую рептилию вместе с бронхами, легкими и желудком. Планшетов подумал, что при любом раскладе Мотыль почти наверняка облюется, а то и наложит в штаны, но на этот раз тому повезло.

– А, бля! – стонал Мотыль через минуту, вытирая густую, словно патока, слюну. – Уф, зараза! Чуть не обделался.

Беля неуверенно заржал. Видимо, смех рассердил Мотыля, и он бросил с вызовом:

– А все из-за того, что вы все, мудаки затраханные, зараза, только барыг трусить умеете. И кокс нюхать. А Огнемет, зараза, вообще с катушек слетел.

Ржание обрезало, будто серпом.

– Да ладно тебе, Мотыль, – примирительно начал Беля. – Не психуй. Возьмем штрихов. Боник еще и капусты отсыплет. Спустимся к морю, выберешь себе самую жирную шалаву на набережной, и при, пока гондон не воспламенится.

Мотыль снова сплюнул, сгусток слюней пролетел мимо головы Планшетова, большой, как летающая тарелка с серо-зелеными гуманоидами.

– Вот я и говорю, мудаки вы все, – хрипло сообщил Мотыль. – Ни буя ни в чем не рубите. Да на х… мне, спрашивается, шалашовки с набережной, если у них между ног ведро со свистом пролетает?! Я дамочек деру, догнал ты, или нет, зараза, которые на курорт специально прутся, чтобы за чужой буй подержаться. А еще лучше – за два буя. – Мотыль заржал, смех был под стать голосу, каркающий.

– Ладно, – Беля снова не поднял перчатку, – может, ты и прав. Как киевских кончим, поехали, продуем твою бизнесменшу в два ствола.

– Ага, продуем, – согласился Мотыль, – ей точно понравится. Только не с тобой, мудаком. Что до киевских, Беля, то держи карман шире! Возьмешь ты их, как же! А перед тем они тебе яйца открутят и в плевалку засунут. Волкодав, мля. Видал, как они джипы сожгли? Четко, зараза. Как на параде.

– Повезло просто.

– Это нам с тобой повезло, что в тех джипах не сидели, зараза.

– Возьмем, – с поубавившейся уверенностью повторил Беля. – Помяни мое слово. Пацаны все ущелье перекрыли, галерею за галереей шерстят. А единственная лазейка на ту сторону – вон она, бля, у тебя перед носом. Никуда они от нас не денутся.

Планшетов безмолвной тенью приник к уступу и ловил каждое слово с жадностью скитальца, обнаружившего арык среди барханов.

– Дай сигарету, – попросил Беля.

Ага, и мне тоже, – сказал про себя Планшетов.

– Дай уехал в Китай, – буркнул Мотыль.

– Ленин завещал делиться, Мотыль…

– А Сталин – свои иметь. Где твои? Опять дома забыл?

– В машине оставил.

– Язык свой длинный, зараза, не оставил? – ворчливо поинтересовался Мотыль, но, видимо, все же протянул напарнику пачку, потому что уже через минуту возмущался, что Беля вытащил оттуда сразу несколько сигарет.

– Э, э, зараза?! Мы так не договаривались!

– Да ладно тебе, Мотыль.

– Шпана, зараза, – буркнул Мотыль, но этим дело и ограничилось. Клацнула зажигалка, дыма стало в два раза больше. Некоторое время часовые курили молча, неудивительно, ведь курение часто обращает мысли внутрь. Правда, не всегда, конечно, и не у всех.

– Как пацаны их на нас выгонят, тут им и кранты, – добавил Беля после очередной глубокой затяжки. – Перешпокаем, как мишени в тире. Аккурат, как на охоте будет.

– Кранты будут нам, – сказал Мотыль с пессимизмом, выдающим побывавшего во многих переделках бродягу. – Они, коню ясно, профессионалы, зараза.

– Я уже дрожу, – отмахнулся Беля. – Профессионалы зачуханные. – Это была наигранная бравада, не обманувшая никого. Планшетова – среди прочих.

– И тот буй, за которым они сюда причесали, тоже, между прочим, хорош. Хоть и сопляк сопляком с виду, зараза.

– Ты того штриха имеешь в виду, которого ночью в усадьбу Бонифацкого притарабанили?

Планшетов отметил про себя слово усадьба, подумав, что хорошо бы заполучить адресок. Мотыль ничего не ответил, Планшетов решил: кивнул.

– Так ему все равно дрова. Пацаны говорят, на ублюдке живого места нет.

– Может и так, – флегматично согласился Мотыль. – Только до того, как копыта отбросить, он пятерых наших уже укокошил, зараза. Ногая с крыши столкнул, раз…

Беля фыркнул, как жеребец:

Ох! Нашел ты, Мотыль, Хонгильдона![25] Ногай… Тоже мне, панасоник узкоглазый.

– Да ты… – начал Мотыль вибрирующим от негодования голосом.

– Ну, что я?..

– Головка от буя! – выплюнул Мотыль, судя по голосу, еле сдерживаясь, чтобы не залепить собеседнику в рожу. – Да мы с Ногаем, чтобы ты знал, дела варили, зараза, когда ты еще мутной каплей висел, на конце своего папаши. Фильтруй базар, баклан, если не хочешь… – Мотыль, очевидно, собирался продолжить монолог, но голосовые связки изменили ему, из груди вырвался хрип, и он согнулся напополам, подавившись надсадным ухающим кашлем.

– Бросал бы ты курить, Мотыль, – сказал Беля, и как ни в чем не бывало, продолжил:

– И Рыжий был фуфлом. Вертухай вшивый. В толк не возьму, зачем его Леня вообще держал?

Чиркнула спичка, из пещеры пахнуло табаком. Видимо, Беля снова закурил, и это было неудивительно, – советовать кому-то завязать с той или иной вредной привычкой и отказаться от нее самому – совсем не одно и то же. Планшетов втянул дым ноздрями трепеща, словно ездовая собака, учуявшая запах кочевья, означающий привал, кормежку и отдых. Он бы дорого дал за пару затяжек, но, мало ли кому из нас чего хочется? Конечно, можно было заглянуть в пещеру со словами «чуваки, курево есть?», Юрик даже представил себе вытянувшиеся, как в комнате смеха физиономии Бели и Мотыля, хоть никогда не видел их в лицо, и криво улыбнулся этой воображаемой картине.

«Прикалывайся, но знай меру».

Беля швырнул окурок в проем, Юрик не стал провожать его взглядом из опасения, что снова закружится голова.

– Пойду, звякну Леониду Львовичу, – сообщил Беля Мотылю, который не прекращал кашлять. – А ты тут присматривай.

– Иди на буй, командир сраный! – огрызнулся Мотыль через кашель. Планшетов решил, что час пробил, пора переходить в наступление, в то время как, торча на продуваемом всеми ветрами балконе, недолго заработать простатит. Или нефрит. Или еще дрянь какую-нибудь. Надвигающийся с севера грозовой фронт уже накрыл степь, обстреливая ее потоками воды, которые хорошо различимы издали.

Убедившись, что в пещере всего двое бандитов, Планшетов решил, что имеет неплохие шансы, принимая во внимание фактор внезапности. Сделав глубокий вздох, Юрик ввалился в пещеру.

Первым ему бросился в глаза Мотыль, который продолжал кашлять, раскачиваясь, как магометанин в мечети, на самом краю пропасти, в полуметре от Планшетова. Лица Мотыля Юрик не разглядел, бандит смотрел в пол, прижимая руки ко рту. На темени Мотыля красовалась проплешина в окружении жидких темно-русых волос, в них была перхоть. Беля стоял в пол-оборота к свету, лицом к угольно-черному коридору. Очевидно, тому самому, который, если верить его болтовне, вел на противоположную сторону скалистого кряжа. За Белей сконцентрировалась такая тьма, словно изображение бандита приклеили к нарисованному тушью квадрату, будто аппликацию. Это было все, что успел заметить Планшетов перед тем, как началось.

В то время как правая рука Юрика цеплялась за выступ скалы до белизны пальцев, левая сама прыгнула вперед, будто жила какой-то своей, отдельной от остального организма жизнью. Схватила Мотыля за куцую жидкую шевелюру и что есть силы рванула к обрыву. Не переставая кашлять, Мотыль сделал два шага и сорвался с карниза. Их тела разминулись в широком проеме, увенчанном почти идеальной аркой, на радость любому новому русскому, который, только вчера попрощавшись с родной выгребной ямой, сегодня не представляет жизнь без евроремонта. Планшетов очутился внутри пещеры, Мотыль ее покинул и, нелепо болтая руками, скрылся из виду. Планшетову почудилось слово «зараза», брошенное Мотылем уже в воздухе, и еще что-то, про профессионалов, но на Библии он бы присягать не стал.

Ободренный столь блестящим началом блицкрига, Юрик одним прыжком настиг Белю и поразил коленом в бедро. Беля упал, как срубленный баобаб, выронив на пол рацию. Она ударилась о каменный пол, подпрыгнула мячиком, и распалась, рассыпав пластмассовые китайские внутренности.

Гребаные панасоники, все на соплях делают! – с ненавистью выкрикнул Юрик, шагнул к Беле, который катался по полу, корчась и завывая, как ревун речной колоши, до сих пор плавающей через Долбичку,[26] и, не долго думая, вырубил его ударом в висок. Беля немедленно затих. Юрик склонился над ним, подозревая, что сам себя лишил «языка». Из пещеры расходилось целых три коридора, а спросить, какой из них ведет на противоположную сторону кряжа, стало не у кого.

– Черт, – пробормотал Юрик. – Повесили бы, что ли, знак…

В следующую секунду он уже летел по воздуху, выкатив от боли глаза. Что-то ударило в спину, тяжелое, как противотанковая болванка. Набив шишку при приземлении, Планшетов еще и покатился кубарем, пока не замер, остановленный пыльным валуном величиной с телевизор. Валун был застелен газетой, на газете лежала какая-то еда, Юрику показалось – приготовленная в гриле курица в окружении пластиковых стаканов, от которых тянуло спиртом. Очевидно, бандиты готовились перехватить по-походному. Это была последняя внятная мысль, пришедшая в голову Планшетову. Его снова кто-то ударил, на этот раз – аккурат между лопаток. Во рту появился привкус крови, это был фиговый признак. Собрав последние силы, Юрик кувыркнулся головой вперед, совершенно не понимая, кто на него напал. Ведь в пещере находилось только двое бандитов, в этом у него не было сомнений, и обоих он прикончил буквально только что.

Чудом очутившись на ногах после кувырка, Юрик успел оглянуться и засечь тень, метнувшуюся к нему из мрака. Она казалась порождением темноты, в голове мелькнула мысль о каком-то сверхъестественном, потустороннем создании, явившемся, чтобы воздать ему по заслугам, хоть, как правило, люди убеждены в том, что никакой такой расплаты в природе не существует. Еще бы, ведь ее придумали те, у кого нет денег, чтобы оплатить услуги киллеров или лоеров, невелика, в сущности, разница. В общем, Юрик подумал о Боге и Сатане, и мужество едва не покинуло его.

– Что за х-ня?! – закричал Планшетов так слабо, что не расслышал собственного голоса.

– Кия! – завопила тень, выстрелив чем-то, на поверку оказавшимся ступней, развернутой внешней кромкой. Удар пришелся в солнечное сплетение, Планшетов снова повалился на пол, при этом, как ни странно, его ощутимо отпустило, перед ним был не дух, а человек, шестьдесят – семьдесят килограммов костей, мяса, крови и еще каких-то биологических жидкостей. Ободренный этим открытием, Юрик на время даже перестал чувствовать боль, свирепствовавшую в верхнем отделе позвоночника и солнечном сплетении. Он покатился по полу, теперь кувыркнувшись через плечо, и этим избежал следующего удара, который наверняка стал бы фатальным, четвертого не потребовалось бы.

– Кия! – прогремело под сводами пещеры, и чугунная пятка пошла вниз, словно наконечник отбойного молотка, поразила пол в том месте, где только что лежал Планшетов с такой силой, что выбила облачко каменной пыли. Превозмогая пламя, бушующее в верхней части живота, Юрик рывком оторвал ноги и поясницу пола, переместив вес на лопатки, словно делая упражнение «березка». А затем выбросил обе стопы вперед, метя любителю восточных единоборств в пах. Он не надеялся на филигранную точность, так и вышло, Юрик промахнулся, подошвы кроссовок угодили немногословному противнику в голень, а это очень болезненное место, если хорошенько по нему попасть.

«Падай, сука!» – возопил в душе Планшетов, но, ничего подобного не случилось. Не издав ни звука, безымянный каратист пошел в наступление, намереваясь прикончить Юрика, пока тот лежит на полу.

«Натуральный, блядь, самурай!» — с оттенком уважения констатировал Юрик, встретив эту очередную, яростную атаку на обеих лопатках и отчаянно лягаясь. Как заяц, на которого напал филин, или чемпион мира по карате, именно таким образом победивший самого Кассиуса Клея в бою, который не показывало советское телевидение. Но, о котором много судачили в околобоксерских кругах.[27] Напоровшись на ожесточенный отпор, причем, Юрику как минимум несколько раз посчастливилось достать вражескую мошонку пяткой, каратист, тяжело отдуваясь, будто пловец, только что вынырнувший с большой глубины, закружил вокруг Планшетова, как акула, подбирающаяся к раненному кашалоту. Юрик с удовлетворением отметил, что враг потерял прыть. И ошибся. В третий раз огласив своды пещеры воинственным воплем островитян с Окинавы,[28] каратист прыгнул на Юрика, работая ногами с такой частотой, словно был великолепно отлаженным механизмом. В момент оборонительные позиции Юрика были смяты, он пропустил пять или шесть ударов, один сокрушительней другого, в затуманенном мозгу мелькнуло: вот он, конец.

Кия! – снова завопил каратист, теперь в его голосе чувствовалось торжество победителя. Его глаза, горевшие холодным огнем, сверкнули, будто два фонарика. Корчась на полу словно насаженный на крючок червяк и понимая весьма отдаленным уголком подсознания, что истекают последние минуты, а скорее даже секунды, за которыми последует темнота навсегда, Юрик предпринял последнюю иступленную попытку спастись. Подцепив голень опорной ноги каратиста левой ступней, как клюкой, Планшетов толкнул его ниже колена правой. Каратист растянулся на полу, пробыл там мгновение и вскочил на ноги быстрее, чем это делает Ванька-встанька. Удивляясь, что сумел это сделать, Планшетов тоже поднялся, шатаясь, будто законченный алкаш. Он уже не был опасным соперником молчаливому каратисту, скорее великолепной мишенью, живой макиварой[29] для шлифования мастерства. По-крайней мере, каратист думал именно так. Поэтому даже не стал мешать Планшетову подняться, хоть, безусловно мог сделать это. Юрик придерживался противоположного мнения. Он еще не потерял надежды.

– Кия! – выкрикнул каратист, разразившись целой серией из непрерывной череды передних и задних боковых ударов ногами, в верхнюю часть туловища и голову. В карате ее зовут «мельницей». Юрик попятился, чувствуя себя человеком, угодившим в самое сердце торнадо. Удары были не смертельны, но чувствительны, мягко говоря. Левый глаз Планшетова заплыл, губы стали похожи на две булки-сайки, продававшиеся «хлебными» в середине семидесятых, только цвета раздавленной шелковицы, правое плечо онемело, из рассеченного виска сочилась кровь.

Так они очутились на самом краю, у невысокой каменной ступеньки, за ней начинался тот самый узкий балкон, при помощи которого Планшетов проник в пещеру. Юрик стиснул зубы, к тому времени пересчитанные безмолвным каратистом до последнего корешка, отступать стало некуда. Был момент, Планшетов подумал рвануть в один из темных коридоров, но, чтобы это ему дало? Рассчитывать спастись бегством он не мог, а демонстрировать спину, не имея превосходства в скорости… К тому же, разгадав намерение Юрика каким-то своим, звериным чутьем, каратист намеренно теснил его к пропасти. Наверное, планировал поставить точку одним эффектным ударом, отправляющим Юрика в еще более эффектный полет.

На секунду они оба застыли, Планшетов вытер тыльной стороной окровавленной ладони нос, из которого тонкими струйками стекала кровь, каратист легко, как в спортзале, сменил левостороннюю стойку на правостороннюю. Его движения были изящны, как танец, даже Юрик отметил это. Собственно, он был единственным зрителем и одновременно участником действа.

В пещеру ворвался ветер, развевая волосы и обрывки одежды. Грозовой фронт надвинулся на горную гряду, стало так темно, словно наступил вечер. Где-то наверху прогремел гром, полые внутренности скалистого кряжа ответили ему глухим, напоминающим рык гулом. В воздухе запахло озоном и дождем, который грозил обернуться тропическим ливнем. Затем полыхнуло совсем неподалеку, видимо, молния поразила скалу наверху. Планшетов качнулся вперед, первым начав сокращать дистанцию. Он упредил каратиста на долю секунды, тот как раз перенес весь вес на левую ногу, вероятно, чтобы выстрелить правой. Они столкнулись корпусами, Юрик боднул каратиста головой, вложив в удар все чувства, которые только сумел пробудить в нем немногословный и неумолимый противник. Его чувства были сильными. Лоб врезался в переносицу и она лопнула, как холодный стакан от кипятка. Каратист замотал головой, как бык, которого заели слепни. Одновременно Планшетов толкнул каратиста в грудь. Тот машинально подался вперед. Это было как раз то, на что Юрик не смел надеяться. Планшетов ухватил его за грудки и повалился навзничь, выставив перед собой ногу. Сообразив, что его ожидает, немногословный каратист попытался вырваться, но было слишком поздно, тем более что и Харлампиев,[30] создавая самбо, перенимал на востоке самый лучший опыт. Планшетов оторвал каратиста от земли и играючи перебросил через себя. Оглашая ущелье душераздирающими воплями, среди которых больше не звучал боевой клич «кия», каратист полетел в пропасть. Туда, где на дне его поджидало обезображенное тело Мотыля.

«Наконец-то развязал язык», – подумал Юрик удовлетворенно. Он остался лежать в изнеможении, судорожно, со всхлипами глотая воздух. О том, какие эмоции вызовут рухнувшие на дно ущелья Мотыль и безымянный каратист у своих товарищей, которые наверняка ошивались внизу, он вообще не думал, было не до того. Юрик лежал и радовался тому, что остался жив. В отличие от них.

* * *

Он еще не восстановил и половины сил, когда откуда-то гулко заухали выстрелы. Планшетов подхватился, как ужаленный, в первую секунду подумав, что стрелки целят в него. Но это было не так. Пальба слышалась с той стороны, где он оставил друзей.

– Черт! – выдохнул Юрик. Оружия при нем не было. Парабеллум, который он выронил еще на карнизе, теперь валялся где-то внизу, вместе с двумя его противниками, один из которых, вероятно, был при оружии. Второй, скорее всего, обходился голыми руками, чувствуя себя при этом вполне уверенно. К счастью, в распоряжении Юрика оставался труп Бели. Его следовало немедленно обыскать. Что Планшетов и предпринял. Обыск ничего не дал. Карманы оказались пусты, если не считать пары ребристых презервативов, початой упаковки жевательной резинки «Stimorol» и нескольких жеваных купонов, которые, как известно, как огня боялись воды. Беля же их постирал, и они превратились в бесформенные сгустки бумаги. Покопавшись еще немного, Юрик извлек из внутреннего кармана куртки покойного практически полную пачку «Marlboro», из чего следовало, что ушедший был крысой, как наверняка сказал бы Мотыль. Правда, Мотыль тоже ушел и теперь, по мысли Юрика, оба пребывали там, где, если верить наркоманскому анекдоту, полно травы, но нет спичек.

Понюхав пачку «Marlboro» с такой миной, от которой любой народный целитель, зарабатывающий на отваживании курильщиков от табака, наверняка опустил бы руки, Юрик спрятал трофей в карман. Оттолкнул труп и принялся шарить по пещере, в поисках зажигалки и оружия. Вскоре ему повезло. В самом темном углу он натолкнулся на автомат импортного производства, с куцым стволом, коротким металлическим прикладом и обоймой, торчащей не вниз, а влево. Юрик подумал, что оружие здорово смахивает на дрель, которая когда-то была у Планшетова-Старшего, пока он ее не пропил, вместе с остальными инструментами. Повозившись с минуту, Планшетов отстегнул магазин и с удовлетворением отметил, что он в два ряда нашпигован толстенькими и куцыми, похожими на молодые боровики патронами.

– Хм, – выдохнул Планшетов, – какие интересные сверла. Надеюсь, они далеко летают. – Юрик взвесил оружие в руках. Автомат был тяжеловат, и, как показалось Юрику, не очень удобен. К тому же, с подобной конструкцией он столкнулся впервые. – Ничего-ничего, – ободрил себя Планшетов, – главное, я в курсе, откуда тут вылетают пули, и что для этого нажимать. Остальное приложится.

Повесив оружие на шею, Планшетов покинул пещеру и перебрался на карниз. От былой жары не осталось и следа. Тучи надвинулись и придавили горы. Горы, набычившись, вспороли им брюха скалистыми вершинами. Из рваных дыр хлестали струи дождя, тугие, как бичи погонщиков. Риск сорваться в пропасть, соответственно, вырос, возможность быть обнаруженным сократилась, ввиду резкого падения видимости. Решив, что это уравнивает шансы, Юрик двинулся по карнизу в обратном направлении, хоть возвращаться, как правило, сложнее, чем уходить. Ливень молотил его по спине и затылку, словно турецкие батоги – привязанного к столбу запорожца. Молнии били одна за другой, словно вся небесная артиллерия приняла участие в канонаде. Отвесные стены оказались отличными природными ретрансляторами и многократно отраженное эхо пошло гулять по ущелью, как клокочущая среди рифов волна. Скоро Юрик оглох на оба уха и уже не мог отличить рокочущие грозовые раскаты от сухого, похожего на кашель треска выстрелов. Когда Юрик только выбирался на карниз, то был уверен, кто-то из друзей, вероятно, Протасов, отстреливается из пистолета Глок. Теперь стрельбы, гром и эхо смешались в одну безумную какофонию, Планшетов слушал ее, словно из-под воды.

* * *

Когда Юрик преодолел две трети пути, и до пещеры оставалось – рукой подать, грозовой фронт, потеряв остатки летучести, рухнул на землю. Так, по-крайней мере, показалось самому Планшетову, когда он падал ничком, сбитый с ног взрывной волной. На секунду воздух сделался плотным и горячим, как кисель. У Планшетова окончательно заложило уши. Ему почудилось, весь козырек пришел в движение, заходил ходуном. Кряж не задрожал, застонал, как старый дом, который ломают гирей. Сверху посыпались обломки, большинство не крупнее орехов, некоторые, судя по звуку, величиной с пушечное ядро. Юрик вжал голову в плечи, прикрывая затылок ладонями, и немедленно получил по спине камнем, не слишком большим, но достаточно увесистым. Кусая губы от боли, Юрик извивался на карнизе будто камбала, которую пригвоздили ко дну гарпуном, ожидая, когда очередной булыжник проломит ему череп будто яичную скорлупу, и положит конец мучениям.

Ему снова повезло, он остался жив. Камни угомонились, кряж больше не вибрировал. Снова сверкнула молния. Юрик поднял голову и заметил дым, струящийся из той пещеры, в которую он так стремился попасть. Ливень продолжал неистовствовать, как ни в чем не бывало, капли таранили частицы дыма, и увлекали вниз. Только тогда до Юрика дошло, что небо по-прежнему на месте, это местные, земные разборки. Что-то взорвалось, возможно, ручная граната.

– Откуда? – пробормотал Юрик. Ему чудовищно хотелось промочить горло, но подставлять рот небесам было некогда. И потом, он рисковал проглотить камень.

– От верблюда, зема, – ответил изнутри головы Волына. Был поздний вечер субботы, они только собирались в дорогу и стояли во дворе дома Эдика, на Троещине. Солнце давно село, площадку освещал одинокий уличный фонарь, уцелевший вследствие того, что окрестная детвора отдала предпочтение клею «Момент», а он, в чрезмерных дозах вызывает косоглазие. Протасов вынес из парадного несколько сумок и отправился обратно, за следующей порцией, посоветовав Планшету с Вовчиком пошевеливаться. Приятели складывали поклажу во вместительный багажник «Линкольна». На глаза Юрику попалась грубая холщовая торба, оказавшаяся, к тому же невероятно тяжелой, и он мрачно осведомился у Волыны, что это, б-дь, за дерьмо.

– Полегче, земеля, – вытянув обе руки, Волына забрал мешок у Юрика, а затем бережно положил в салон, к себе в ноги.

– Что за хулев металлолом? – не сдержался Планшетов.

– Не кипишуй, Юрик, – посоветовал Вовчик. Много будешь знать, скоро состаришься, земеля. – Лицо его при этом приняло откровенно заговорщицкое выражение.

«Итак, это граната, – догадался Юрик. – Граната из мешка, который эти кретины, Протасов с Волыной, прихватили с собой». Далее Юрик прикинул объем мешка и решил, что гранат там было – как минимум десятка два.«Следовательно, – продолжал размышлять Планшетов, – это только начало. И если какому-то кретину, вроде Протасова, придет нездоровая мысль попробовать кряж на крепость еще разок, начнется такой камнепад, чувак, что тот, что был, покажется детской проделкой».

Как бы в подтверждение этих опасений кто-то выкрикнул что-то воинственное, Юрику показалось, он узнал голос Протасова, а затем тяжело ухнула вторая граната. Правда, скорее всего, она разорвалась в глубине лабиринта, далеко от поверхности. Тем не менее, козырек застонал и покачнулся, как качели. Планшетов в липком поту едва не соскользнул в пропасть. Решив, что балкон вот-вот обвалится, он встал на четвереньки, поправил автомат, которым отдавил себе ребра. Автомат не составил компанию Парабеллуму лишь потому, что висел на ремешке. Сделав несколько глубоких вздохов, Юрик поскакал вперед с невероятной прытью, которая сделала бы честь самому ловкому горному козлу.

Ввалившись в пещеру, Планшетов задохнулся от дыма и пыли, которые клубились тут, как над каким-нибудь редутом Отечественной войны 12-го года, поскольку бездымный порох еще не был изобретен. Глаза защипало, окружающие предметы стали казаться изображениями в экране телевизора, которому давно пора на слом. Первым Планшетов заметил Волыну. Вовка безжизненно растянулся в углу, рубашка на груди была расстегнута, на груди лежал амулет, который о котором двадцать минут назад говорил Протасов. Валерий не стал его забирать. Глаза Вовчика были закрыты, рот, напротив, открыт, но он уже не дышал, грудная клетка застыла неподвижно. В метре от трупа на корточках сидел Армеец, зажав ладонями уши. Эдик жмурился, и вообще имел вид рыбы, контуженной взрывом динамита в пруду, и готовящейся всплыть на поверхность, кверху белесым брюхом. Рядом валялся пистолет Глок в компании с опустошенной обоймой. И стреляные гильзы, пожалуй, десятка два.

– Эдик! – заорал Планшетов, но вместо голоса уловил еле ощутимую вибрацию, которую произвела гортань. Уши вышли из строя, единственным звуком, который улавливал Планшетов, было шипение вроде того, что производят неисправные динамики аудиосистемы. Армеец при этом и бровью не повел.

– Эдик! – он предпринял вторую, бессмысленную попытку. – Эдик, ты что, оглох?!

Шагнув к приятелю, Юрик встряхнул его за плечо. Раскрыв глаза, Армеец уставился на него взглядом человека, столкнувшегося с приведением.

– Где Протасов?! – крикнул ему в лицо Юрик, но Эдик только смотрел не него, открывая и закрывая рот, как рыба из-за стекла аквариума.

Не слышу! – заорал Юрик, и обернулся, уловив краем глаза какое-то движение в самом дальнем углу пещеры, там, где начинался коридор, высеченный в толще породы. Там было полно дыма, из которого словно материализовался Протасов, в разорванной футболке, с холщовой сумкой на плече и двумя гранатами в руках. У Юрика перед глазами на мгновение встало полотно «Оборона Севастополя»,[31] известное каждому школьнику советской поры из учебников истории. Правда, Протасову не хватало тельняшки, зато его лицо, чумазое словно у трубочиста, было полно той же решимости, которую удалось передать баталисту при помощи кисти и красок на холсте. А то и еще решительней.

– Не делай этого, чувак! – заорал во все легкие Планшетов, имея в виду гранаты, которыми размахивал здоровяк. – Оставь гребаные пещеры потомкам! Это ж наше культурное наследие! Не лишай удовольствия целые поколения туристов, и куска хлеба – поколения экскурсоводов, чувак! – Неожиданно ему стало весело, правда, веселье здорово отдавало истерикой.

Можно не сомневаться, из тирады Планшетова Протасов не разобрал ни слова, зато заметил Юрика и двинулся к нему, с перекошенным от гнева лицом. Юрик попятился, как, вероятно, поступил бы каждый, напоровшийся в зарослях на взбесившегося слона. Валерий выкрикивал что-то на ходу, и, хоть Юрика никто не учил читать по губам, общий смысл был ясен и без этого. Они очутились у обрыва, Валерий, рассовав гранаты по карманам, схватил Юрика за грудки и легко поднял в воздух.

– Ах, ты сучек, блин! Свалить хотел?! – это были первые слова, которые Юрику удалось расслышать. Слух неохотно возвращался к нему, словно опасаясь, что его все равно скоро выгонят. – Пингвин долбаный! Нас тут эти клоуны со всех сторон обложили, конкретно. Запрессовали, козлы! Я тебе сейчас покажу, свалить! Я тебя, козла, в момент скоростным лифтом на землю отправлю!

Болтая ногами над пропастью, Юрик, задыхаясь, закричал о пути к спасению, который ему посчастливилось открыть в соседней пещере ценой трех заблудших душ, собственноручно освобожденных от тел.

– К какому спасению, гнида?! – рычал Протасов, болтая Юриком в проеме, как ребенок погремушкой. – Какой ход, блин?! О чем ты болтаешь, гондурас?! Я тебе сейчас покажу верняковый ход к спасению! Пернуть, блин, не успеешь, бандерлог ты неумный, как будешь загорать на небесах! – Но хватка уже ослабла, Планшетов ощутил под подошвами пол пещеры.

– А это что у тебя за штука? – только теперь Протасов разглядел диковинного вида автомат со складным металлическим прикладом, который висел у Юрика на груди.

– Трофей, – коротко пояснил Планшетов. – Одолжил у одного туземца. Ему теперь без надобности.

– Дай посмотреть.

– Детям в руки не дается, чувак.

– Я те дам, детям! – одним ловким движением разоружив Юрика, Протасов забросил автомат на плечо.

– Э-э?!

– Отлезь, гнида! Ты, блин, мудила, и так последний ствол забрал. Где, блин, парабеллум?

– Там, – Планшетов показал за карниз.

– Идиот конкретный.

Планшетов решил смириться с потерей автомата. Тем более что по его соображениям, им уже давно следовало задать стрекача, а не препираться без толку в амбразуре окна, где они, кстати, были великолепными мишенями.

– Мотаем удочки, чувак.

Вдвоем они поставили на ноги Армейца. Эдик по-прежнему напоминал оглушенную рыбу.

– Эдик, ты как, чувак?

– Хлипкий, блин, – ответил за него Протасов. – Уши слабые. Еврей, короче. Укачало. Ладно, держи этого клоуна, а я Вовку возьму, пока эти бандерлоги, Планшет, штаны меняют. – Он махнул в направлении коридора, оттуда по-прежнему валил дым, правда, уже не такой густой.

– Много он крови потерял, чувак?

– Крови? – Протасов криво усмехнулся. – Нисколько.

– Его же в ногу ранило.

– В голову, – поправил Валерий. – При рождении. Копыто вывернул, и все дела. Ладно, держи этого недоумка, а я Вовку возьму.

– Как Вовка? – машинально спросил Юрик, хоть уже знал ответ.

– Никак, – ответил Протасов глухо. – Но я его все равно возьму, понял, да?!

Планшетов решил не спорить. Повесив на второе плечо сумку с гранатами, Валерий кряхтя поднял Волыну.

– Так, теперь куда?

– Туда, – Планшетов указал на балкон. – Тут метров десять, от силы. Проберемся в пещеру, а оттуда, через тоннель…

Протасов с сомнением покосился на уступ.

– И ты, блин, Планшет, полезешь по этой гребаной жердочке для попугая?!

Планшетов кивнул:

– И ты полезешь, если жизнь дорога.

– Эквилибрист гребаный.

– Не нравится, оставайся, хозяин – барин. Дело твое.

В этот момент из коридора донеслись перекликающиеся голоса.

– Решили суки, что гранаты вышли, – сказал Протасов. Его руки были заняты Вовчиком. А точнее – его телом.

– Еще один взрыв, Валерка, и бульдозером не откопают, точно тебе говорю. Хорош трепаться – сваливаем. – Юрик обернулся к Эдику, – держись за меня, чувак.

– А Вовка? – выпалил Протасов. Нечего было и думать переправить его на ту сторону карниза. Это понимали все, даже Протасов.

– Оставь его здесь, чувак, – сказал Планшетов уже с карниза.

– Ах ты, гнида!

– Он мертв, ты что, не врубился?!

– А мне по бую!

– Брось его, чувак!

– Стой, блин! – орал Протасов через мгновение, сообразив, что приятели медленно удаляются по карнизу. – Стойте, козлы! Эдик?! Помоги!

Армеец обернулся.

– Наши своих не бросают! – крикнул ему Протасов.

– Е-ему уже все равно, – тихо, но внятно проговорил Эдик. – Он у-умер, Валера. Его больше нет.

* * *

Дождь, было сбавив обороты, обрушился на ущелье с новой силой. Скала под ногами стала скользкой, как лед. Они передвигались вдвоем, Планшетов первым, за ним Армеец. Протасова нигде видно не было, впрочем, им стало не до него, собственные жизни висели на волоске.

– Голова к-кружится, – прошептал Армеец, когда они преодолели половину пути.

– Наплюй на голову, чувак. Тут ерунда осталась.

– С де-детства высоты боюсь…

– Не смотри вниз, Эдик.

Временами Армеец словно проваливался куда-то, Планшетов чувствовал эти его провалы рукой. Он держал приятеля за шиворот, прекрасно понимая, что если тот сорвется, эта страховка будет в пользу бедных. И если он не разожмет пальцы, они упадут и разобьются вдвоем. Разжимать или нет – Планшетов для себя еще не решил.

До цели оставалось сделать буквально пару шагов, но какими трудными они оказались. Каждый длиной с марафонскую дистанцию. Несколько раз Армеец начинал раскачиваться, как пьяный, в жилах Юрика стыла кровь, он думал, что вот оно, начинается, чтобы закончиться через минуту или две, далеко внизу.

«Знал бы, что разобьюсь в лепешку о камни, хрен бы из Десны выгребал!» – ухало в голове Планшетова. По сравнению с перспективой полета в пропасть смерть в речной воде представлялась ему чуть ли не гуманной. Впрочем, если бы он действительно тонул, возможно, ему показалась бы гораздо привлекательнее скала, падая с которой, по-крайней мере, можно почувствовать себя орлом. И все же они с Эдиком финишировали, хоть Планшетов успел пару раз попрощаться с жизнью. Юрик первым очутился в относительной безопасности, а потом втащил в пещеру Армейца с таким видом, словно был муреной, прикусившей среди коралловых рифов морского конька. Эдик без сил повалился на пол, Планшетов последовал за ним.

Они пролежали минуты три, прежде чем смогли подумать о Протасове.

– Неужели он?.. – начал Юрик.

– Он у-упрямец, – перебил Армеец.

– Что будем делать, чувак?

Эдик молчал минут пять, потом медленно покачал головой, и произнес, отвернувшись к стене:

– Я что мы мо-можем ту-тут поделать?

– Ну…

– Ду-думаю, мы до-до-должны и-и-и…

Он не успел договорить. Скала дрогнула, гораздо сильнее, чем прежде. На мгновение Армейцу показалось, что каменные своды сейчас сложатся, как стены североамериканского каньона на последних минутах фильма «Золота Мак Кены»,[32] на который бегал с уроков вместе с Протасовым.

– Землетрясение, чувак! – завопил Планшетов, вскинув руки, чтобы защитить голову.

– П-п-п!.. – начал Армеец, но его голос потонул в оглушительном грохоте. Оба затаили дыхание, словно диггеры, неожиданно очутившиеся на пути электропоезда метро. В следующую секунду рокочущая взрывная волна накрыла их, ударив как невидимый грузовик. Если бы они стояли, то наверняка полетели бы по пещере, как сообщения в трубе пневматической почты. Пол и стены пещеры ходили ходуном, древние камни вибрировали, будто струны, вошедшие в резонанс, за которым неизбежно следует обрушение.

– Вот и все, чувак! – успел крикнуть Планшетов, прежде чем на них сверху повалился Протасов.

* * *

– Т-ты? – стонал Армеец, держась за ушибленный затылок.

– Мы думали, ты того… – добавил Планшетов.

– Я погиб, Планшет?! Да ты гонишь, блин, как Троцкий! – поднявшись на корточки, Протасов принялся хлопать себя по брюкам, вытрушивая пыль. На коленях зияли такие прорехи, что, вообще-то, о брюках можно было уже не беспокоиться.

– Ты подорвал все гранаты, чувак?! – с оттенком уважения спросил Планшетов. Вместо ответа Валерий сунул ему под нос три пальца, в некоем подобии государственного герба Украины.

– Три?!

– Точно, – сказал Протасов. – Гребаным хорькам хватило трех, ты понял, да? Залег себе, этажом выше, – продолжал он самодовольно, – дождался, пока десяток туземцев вылез на карниз, и…

– Я так и знал, – сказал Планшетов, – естественно, они тоже решили сократить путь по карнизу.

– А ты думал, – ухмыльнулся Протасов. – И сократили. С этого света на тот, бляха-муха. Бах, трявк, и карниза нет! Точно как в анекдоте: отставить, блин, ржание, боцман, иди, стирай Америку с карты.

Расписывая свои подвиги, Валерий, и без того не привыкший разговаривать вполголоса, орал на пределе связок. Во-первых, его ушам тоже досталось от взрывной волны. Во-вторых, он был очень возбужден.

– Это им, клоунам, за Вовчика, – добавил он, скрипнув зубами. – Ладно, вставайте и пошли. Слыхал, Армеец, тут тебе не пляж.

Они уже шагали в глубь пещеры, когда над головами просвистело несколько пуль.

– Откуда стреляют, бляха-муха?! – вытаращив глаза, завопил Протасов. Эдик повалился ничком с грацией туристического рюкзака. Очередная пуля высекла искры в паре сантиметров от виска Планшетова. Юрик схватился за лицо:

– Глаза! Глаза, твою мать!

На секунду потеряв ориентацию, Юрик попятился, очутившись на самом краю карниза и отчаянно балансируя над бездной. Смертельная угроза заставила его забыть о пострадавших глазах, он сделал руками такой широкий мах через голову, словно был гимнастом, собирающимся встать на «мостик». При этом Планшетов выгнулся дугой, большая часть тела оказалась за приделами карниза, как фрагмент недостроенного виадука. Лицо Юрика выражало крайнюю степень изумления, если это существительное уместно в данном контексте. Не ужаса, а именно изумления: «Черт, неужели это случилось со мной?!»

В этот момент жизнь Юрика зависела только от того, сумел ли Протасов сохранить хотя бы толику той реакции, какая была у него, когда он выступал на ринге. К счастью для Планшетова, Протасов растратил еще не все. Он молниеносно прыгнул к Юрику и успел вцепиться в пряжку его ремня за мгновение до того, как все было бы кончено. Ремень затрещал, но выдержал. Планшетов повис на нем, бессмысленно загребая руками воздух, как пловец в бассейне, из которого внезапно испарилась вода. Отказаться от этих отчаянных махов ему было не легче, чем приказать себе не дышать. Он махал, махал, махал.

– Паленка? – Протасов, отдуваясь, с сомнением покосился на ремень, за который удерживал Юрика. Со стороны они напоминали гротескную карикатуру на фигуристов, катающих произвольную программу. На чемпионате мира для педиков.

– Паленка, – прохрипел Планшетов, продолжая отчаянно болтать руками. – Штаны фирменные, ремень – фуфло. Дерматин…

В подтверждение этих слов ремень затрещал, явно готовясь лопнуть.

– Эдик! – позвал Валерий, но ответа не последовало.

– Держись за меня, твою мать! – сказал Протасов. Вены на лбу стали такими толстыми, что по ним проплыл бы и фломастер. Но, вместо этого Планшетов продолжал отмахиваться от роя невидимых ос. Протасов напряг бицепс, секунду они балансировали над пропастью, а потом ввалились в пещеру, как два хануря у пивной. Как только это произошло, Протасов, приподнявшись на локте, позвал Эдика.

– Эдик, блин, ты живой?!

В этот момент невидимые стрелки, очевидно завороженные зрелищем «Танго над обрывом», наконец, сбросили оцепенение. Пули полетели в пещеру, как брызги от душа. Протасов рывком откатился за выступ скалы. Планшетов метнулся за ним.

– Снайперы, – сказал Планшетов, лежа навзничь и пристально изучая провалы пещер на противоположной стороне ущелья. – Из СВД лупят. Нам с тобой охренительно повезло, что они нам не вышибли мозги!

– У тебя их по-любому нет, – бросил Валерий, и помрачнел. – Что с Армейцем?

– Я т-тут, – сказал Эдик, подползая.

– Опять сознание потерял? – мрачно осведомился Протасов.

– С-сам не знаю, В-валера.

– Ну-ну. Ладно, убираемся отсюда. Планшет, где мешок с гранатами?

– Да брось ты их.

– Я лучше тебя, пингвина неумного, брошу.

Глава 3

ЭДИК, БЕГИ…

Брести довелось во мраке, столь плотном, что представить себя абсолютно слепым, было раз плюнуть. У них не было ни факела, ни фонарика, ни даже коробка со спичками, что ужасно огорчало Юрика, которому не терпелось закурить. Пару раз шагавший в авангарде Протасов падал, приятели принимались шарить в темноте, и нащупывали то невесть откуда взявшиеся ступени, то лунки в полу, совершенно правильной формы. Валерий ругался сквозь зубы и растирал ушибленные колени, награждая строителей «голимого подземного бильярда» самыми нелестными эпитетами. Впрочем, оставалось только гадать, что перед ними – плод человеческих усилий или пещеру проделала подземная река, протекавшая тут несколько тысячелетий назад. Приятели утроили осторожность. Протасов выставлял вперед ногу, и только потом переносил на нее вес тела. Эдик, для верности еще держался ругой за стену, за что Юрик обзывал его троллейбусом. Темп продвижения соответственно упал. Приятели не имели ни малейшего представления о длине пройденного пути, так как не додумались считать шаги. Да и был ли в этом смысл?

Время от времени подземный ход разветвлялся, они чувствовали это по сквозняку, который становился сильнее. Некоторые, попадавшиеся им ходы были не шире лаза, другие достигали размеров полноценной двери. Когда возникали сомнения, в каком направлении идти, Протасов слюнявил палец и подолгу держал в проеме, а потом делал выводы, объявляя приятелям, где главная штольня, а где, блин, голимое кидалово. Полной уверенности, естественно, не было, просто Валерий добровольно принял обязанности проводника. Остальные с этим смирились.

– Да и какая в натуре теперь разница, туда мы премся, или не туда? – вздохнул Валерий, когда Юрик заявил, что они, вероятно, сбились с пути. – Попросил бы у своего дружка Мотыля карту, перед тем как столкнул бедолагу вниз… Вот это было бы дело.

Пока они брели в потемках, Планшетов успел расписать приятелям, каким образом узнал о подземной галерее, а также, как ловко расправился с охранявшими ход местными бандитами.

– Ну, ты, Протасов, скажешь… – негодующе начал Юрик.

– Или ты, может, хочешь вернуться, уточнить дорогу у дружков покойного? – перебил Валерий.

Юрик энергично замотал головой. Эдик машинально отметил, что Валерий, отчитывая Планшетова, на этот раз обошелся без обыкновенных для себя «блинов», вообще без брани, даже не обозвал Юрика пингвином или хотя бы плугом. Это было странно. Валерий вообще выглядел каким-то рассеянным, пришибленным, что ли, подобное состояние было так на него непохоже, что у Эдика засосало под ложечкой. Он подумал, дурной знак. С полчаса они брели молча, затем тишину снова нарушил Юрик, очевидно, обуреваемый желанием взбодрить приятелей и, еще больше себя.

– Ничего-ничего, пацаны, как не крути, а у нас теперь приличная фора. Пока туземцы очухаются, пока возьмут след, пока додудлят, в какой их ходов мы ломанулись…

– Пурга, – перебил Протасов. – Ты ж сам говорил, выход наружу один. Значит, им только впереди кислород перекрыть, и тю-тю, пишите письма. Понял, о чем базар?

– Ты б не каркал, а чувак…

– Кто это каркает? – мрачно осведомился Протасов.

Давайте, пацаны, в боковой тоннель свернем, – предложил Планшетов. – Тем более, что тут их – до бениной мамочки. Отсидимся, пару деньков. Без собак – шиш они нас найдут. Служебных собак, допустим, у туземцев нет. Служебных, их дрессировать надо, а кто это будет делать, если хозяева, прикиньте, сами невменяемые. А стафф,[33] пацаны, это такая собака узколобая, под стать хозяевам, что проще корову заставить – след взять. Или козу… А как только пена сойдет, туземцы немного утихомирятся… – предложение не тянуло на Нобелевскую премию по части поисков выхода из тупика. Если такие и номинируются соответствующим комитетом.

– Без е-еды можно пе-перебиться о-около месяца, – неуверенно протянул Армеец.

– Ну вот, – воодушевился Юрик. – Нормальный ход. Сядем, в тенечке, переждем. Не будут же эти дебилы целый месяц все входы-выходы караулить, а? Задолбаются пыль глотать, верно? Если что, – пожуем тапки, вон, у Протасова – чисто кожаные мокасины. Пальчики оближешь. Или, жребий бросим, кого первого хавать. Предупреждаю сразу, у меня сифилис и глисты…

– Бе-без воды трое суток п-протянем. Или – че-четверо… Потом – все.

– Чего ж ты раньше не сказал, если такой грамотный, а, чувак? Я б карманы подставил, пока по карнизу полз. Под дождем. Или, хотя бы из лужи нахлебался… А то – уже во рту пересохло.

– Не-не у о-одного тебя…

– Минералочки бы сейчас, – вздохнул Планшетов, – газировки… – как только Юрик подумал о воде, жажда подступила вплотную, эквилибристика на карнизе теперь не казалась такой ужасной, ведь там было полно воды. Не говоря уж о Десне, где он, правда, чуть не утонул, зато потом высох на даче, хозяйка которой, с бешенством матки, не слезала с него всю ночь. Умереть, занимаясь сексом, было предпочтительнее всего, но, кто знал, что будет дальше. – Лимонаду бы, чуваки, из холодильника…

– К-кваса бы, из бочки, – внес лепту Армеец.

– Пивка бы…

– Хватит балаболить, – буркнул Протасов. – Разбыкались. Если бы у бабки был иенг, она была бы дедом, ясно? Тут из-за любого угла кто хочешь, выскочить может, любая сволочь, и когда угодно, а вы раскудахтались, как бабы, в натуре.

* * *

Вскоре тоннель начал сужаться, пока не превратился в кишку, вынудив приятелей выстроиться гуськом. Протасов шагал, пригнув голову и шурша плечами, которые задевали обе стены, словно шомпол, двигающийся по стволу. Армеец ждал, что Валерий вот-вот развопится, но тот угрюмо молчал.

– Интересно, а змеи тут есть, пацаны? – спросил Планшетов, замыкавший их маленький отряд. Протасов замер с поднятой ногой как кремлевский курсант у Мавзолея. В былые, советские времена.

– С чего это ты о змеях вспомнил?!

– Да так, просто. Показалось.

– Что тебе, бляха-муха, показалось?!

– Шипение какое-то…

– Какое шипение?

– Не знаю, чувак.

– Это у тебя в голове шипит.

– Сам послушай.

Протасов навострил уши. Впереди действительно что-то было. Только не шипение, скорее – журчание воды. Так, по-крайней мере, показалось Протасову.

– Или там кто-то мочится, здоровый, блин, как я, а то и больше, или где-то впереди ручей, – прошептал он. При упоминании о воде судорожно сглотнули все трое, жажда, мучившая их на протяжении вот уже нескольких часов, стала совершенно невыносимой.

– А может, все же, змея? – не унимался Планшетов. – Типа гремучей, к примеру. Ну, та, у которой погремушка на хвосте?

Какого хрена, в натуре, ты приплел сюда обдолбанных змей? – возмутился Протасов. Хоть лично он полагал, что где-то неподалеку шипит река, место мателота[34] ему решительно разонравилось.

– Я не приплетал, – сказал Планшетов. – Сам прикинь, чувак. Мы тут премся, как по проспекту. Темно, как у негра в жопе, не видно ни х… На юге змей завалом, а в горах они вообще на каждом шагу. Весной змеи агрессивные, потому что спариваются, и яд у них – будь здоров, не кашляй. Сейчас, чувак, весна, если ты не знал, а до ближайшей больнички… – Юрик присвистнул. – И то вопрос – есть ли у медиков сыворотка, по нынешним паршивым временам? Или они ее давно пропили…

– Уверен, что нет, – подал голос Армеец.

– Ну, и?

– Что, ну? Хватанет за ногу, и привет. Смерть мухам. Прощай Родина и все такое.

Гремучие змеи тут не-не водятся, – сказал Армеец учительским тоном. – Они на Ка-кавказе водятся. З-змеи на полуострове п-представлены несколькими видами. Впрочем п-пресмыкающие – это еще пол бе-беды. Насекомые в эту пору го-года куда опаснее змей, в Крыму есть ве-вероятность повстречать тарантулов, сколопендр и даже фаланг, чьи укусы ве-весьма болезненны и не-небезопасны. А вот в-встреча с «че-черной вдовой»[35] мо-может запросто о-обернуться большими не-не-не…

– Хватит, блин! – зарычал Протасов. – Задолбал, профессор. Отвянь! Змеи, тарантулы, вдовы даже, какая, на хрен разница, от чего помирать, если так и так – кругом полная жопа?

– Не-не скажи…

Вскоре галерея стала значительно шире, воздух заметно посвежел. В принципе, его нельзя было назвать спертым и раньше, сколько они не углублялись в недра горы, по катакомбам циркулировал еле заметный ветерок, как доказательство существования как минимум нескольких выходов на поверхность, обеспечивающих приличную тягу. Теперь же им буквально пахнуло в лицо, как бывает, когда стоишь на берегу моря, высматривая огни далекого маяка. Журчание стало гораздо громче, теперь ни у кого не возникало сомнений, – где-то бежит ручей. Планшетов перешел на бег, опередив Протасова. А затем резко затормозил. Протасов, шагавший следом, как Петр Великий с известной картины Серова,[36] навалился сзади, и они едва не упали.

– Какого хрена ты творишь?! – возмутился Валерий. Сделав предостерегающий жест, Юрик опустился на четвереньки и принялся шарить по полу.

– Какого, говорю, хрена?

– Не шуми, чувак, – откликнулся снизу Планшетов. – Ты что, ничего не чувствуешь?

– Дует, блин, – сказал Протасов. – И конкретно дует, е-мое.

– А я тебе о чем? Вдруг впереди обрыв, а? Хочешь с разгону в подземную реку влететь?

Опасения были не напрасны, журчание воды теперь напоминало шум горной реки средних размеров. Протасов пожал плечами, мол, делай как знаешь, окрестив Планшетова Чингачгуком.[37] Впрочем, как вскоре выяснилось, упасть в реку они все же не рисковали. Непроглядная темень, не то, чтобы отступила, но, теперь они смогли различать силуэты друг друга. Это, конечно, не был свет, скорее, капля серебрянки в ведре гудрона. Вскоре приятели обнаружили его источник, – почти правильной формы прямоугольник, величиной с панорамное окно, пробитый или вырезанный в стене. Он фосфоресцировал призрачным рассеянным светом.

– Там пещера, чуваки, – сказал Юрик, осматривая проем. – И здоровущая, похоже. Дна не видать. Стены гладкие. Не спустимся, сто процентов.

Не-неужели подземная река? – спросил Эдик, облизав растрескавшиеся губы. Пить хотелось безбожно, на ум пришла история царя Тантала,[38] которую он много лет назад рассказывал тем любознательным детям, что согласились посещать его факультатив, после уроков.

– Откуда тут река, чувак?

– Ли-ливень, – догадался Армеец. – На-наводнение, Юра.

Юрик так далеко высунулся из проема, что Эдик с ужасом подумал: сейчас вывалится, и, кувыркаясь, полетит вниз, оглашая душераздирающими воплями окрестности.

– И ни веревки, ни ведра, чтоб водички зачерпнуть, – сокрушался Планшетов. – Вот черт! Как думаешь, далеко до дна?

– Мо-можно бросить монетку, – предложил Эдик.

– Чтоб сюда вернуться, что ли? – удивился Протасов. – Ну, ты и дурак, Армеец.

– Чтобы определить г-глубину п-провала, – холодно пояснил Эдик и, воспользовавшись темнотой, энергично покрутил у виска.

Откуда по нынешним временам мелочь?[39]

– То-тогда камушек найди.

– Пойди сам найди. Тут пол гладкий, как в душевой. – Планшетов похлопал себя по карманам. – О, есть кое-что! – Он извлек связку с брелоком в виде пластикового скелета, прикованного к кольцу за шею.

– Что это звенит? – спросил Протасов.

– Ключи от «Линкольна», чувак. Я их из замка зажигания чисто машинально выдернул, перед тем как мы тачку с горы столкнули. Эдик? Тебе ж они больше не нужны?

– Кидай на хрен, – решил за Армейца Протасов. Планшетов швырнул связку в провал.

– Та-та-там…

– Цыц ты! – рявкнул Протасов. – Шлепка не услышим.

Настала мучительно долгая пауза, пока, наконец, снизу не долетел короткий металлический лязг, а еще через мгновение хлюп, с которым ключи скрылись под водой. Связка достигла дна.

– Стену зацепили, – предположил Юрик.

– Плуг, блин, даже кинуть, по-человечески не умеешь.

Планшетов не стал препираться:

– Этаж четвертый, – присвистнул он. – Впечатляет.

– Чтобы не шестой, – кивнул Протасов.

– К-ключи! – крикнул Эдик. Он так разволновался, что покраснел.

– Мы в курсе, что ключи, – отмахнулся Протасов. – Успокойся, Армеец. Пускай пока полежат. Место надежное, е-мое. Никто не слямзит.

– От к-квартиры, идиот! – выпалил Армеец. – От квар-ти-ры!

– Пардон, чувак, мы ж не знали.

– Что, н-не знали?! Ригельного ключа от автомобильного о-отличить не в состоянии?!

– Так темно, чувак!

– В голове у-у тебя темно, Планшетов. Олигофрен. В-взял – ключи вышвырнул. Замки израильские. Дубликатов нет. Как я домой попаду?!

– Ты сперва живым отсюда выберись, – сказал Протасов мрачнея.

– Типун тебе на язык! – выпалил Армеец. Протасов пожал плечами:

– Вот что, парни. Привал.

– До-догонят они нас.

– Так и будет.

– Ты, П-протасов, у-умеешь успокоить.

– Зато не вру, – парировал Валерий. – Надоело, в натуре, врать. Всю жизнь вру, блин. И становится только хуже.

– С ка-каких это пор ты прозрел?

– С недавних. – Протасов сел прямо у проема, привалившись спиной к стене, кряхтя вытянул ноги. Свежий ветерок шевелил его коротко стриженые волосы, Валерка закрыл глаза. Эдик постоял над ним с минуту, потом опустился на корточки рядом, положил холодные тонкие пальцы на напоминающее полешко средней величины запястье приятеля. Валерий даже не шелохнулся.

– Что-то ты мне не-не нравишься, Протасов.

– Я и сам себе не нравлюсь, – буркнул Валерий. Армеец покачал головой:

– Пе-перестань, ладно.

– Скоро, в натуре, перестану.

Планшетов, стоя в проеме на четвереньках, как собака, потянулся куда-то вниз.

– Ты посмотри на этого Веллингтона, – сказал Протасов, впрочем, без особой тревоги в голосе, – сейчас точно на хрен вывалится.

– Ты-ты должно быть, имел в виду Ливингстона? – почесав висок, спросил Армеец. Протасов одарил его мрачным взглядом:

– Я опять что-то не то сказал, да, умник?

Ну, ты на-наверное имел в виду пу-путешественника?[40] – с некоторой опаской пробормотал Эдик. Протасов меланхолично пожал плечами, пропуская это замечание мимо ушей. Махнул рукой:

– Ну и пускай себе вываливается. Никто плакать не будет. Не велика потеря, блин. Тем более, нам – так и так крышка.

– П-прекрати, Ва-валерка. Как-нибудь выкрутимся. Прорвемся, не в первый раз.

Протасов долго не отвечал, Эдик даже подумал, что он заснул.

– А куда мне прорываться? – в конце концов осведомился Протасов. Неправдоподобно тихо для себя. – Если у меня, ни флага, ни Родины, блин?

– К-как это, к-к-куда?

– Олька на порог не пустит, после того, что я ей наделал. Да и на хрен я ей сдался, без бабок. Найдет, кому ноги раздвинуть. Да и в город мне нельзя. Или менты закроют, пожизненно, или вообще убьют. Баба с воза, легче коням. И, концы в воду.

– Можно было б, конечно, в гребаный Цюрюпинск податься, – продолжал Протасов еле слышно, словно для себя, – к дяде Грише под крыло, как зема хотел. Так и Вовки теперь нет.

– Валерка… – начал Армеец просто для того, чтобы хоть что-то сказать.

– Ты-то, допустим, к своей Янке подашься, если, ясное дело отсюда выскользнуть повезет. Тем более, что грести до нее недалеко. А куда мне копыта двинуть, а, Эдик?

Они немного помолчали. Протасов делал вид, что спит, Армеец думал о Яне, поражаясь самому себе, как это она вылетела у него из головы, эта замечательная деревенская девушка, такая непохожая на тех, с которыми он регулярно встречался в городе, для поддержания либидо, главным образом. Тех, с которыми он спал, и даже получал при этом удовольствие. На которых тратил деньги, покупая всевозможные шмотки и прочую чепуху, или просто оплачивая услуги по счету в лоб, что гораздо честнее. Теперь, с подачи Валерия, Эдик вспомнил о ней, медсестре из Крыма, выхаживавшей его на протяжении месяца, возможно, подарившей ему вторую жизнь. Чтобы он снова взялся просаживать ее самым бездарным образом. Эдик тоже закрыл глаза, и сразу увидел Яну. Молоденькая медсестра стояла перед ним против солнца, но не заслоняла его, ничего подобного. Она сама сияла, от русых с рыжинкой волос до носков аккуратных белых туфелек, тех самых, что были на ней, когда они виделись в последний раз, потому что он ему приспичило возвращаться в столицу. Он уехал, влекомый, вероятно, тем самым самоубийственным инстинктом, который заставляет дельфинов сотнями выбрасываться на отмели, время от времени. А она осталась. Теперь ему захотелось ее вернуть, во что бы то ни стало. А для этого, для начала, требовалось остаться в живых. «Приказано выжить», в детстве он что-то такое читал, из раздела патриотической литературы, которая призвана воспитывать подростков на героических примерах из прошлого. «Я иду, Яна», – услышал он свой голос, он летел как бы со стороны, она в ответ улыбнулась и протянула руки. Эдик шагнул к ней, как арестант из камеры смертников, который ловит первые солнечные лучики, проникающие ранним утром через зарешеченную бойницу в темницу, и не может наглядеться рассветом. Потому что он – последний.

– Я знал, что так и будет. – Ворвался в его голову Протасов, и прекрасное видение стало блекнуть, форточка захлопнулась, лязгнули замки. Армеец вздрогнул, как приговоренный, за которым пришел конвой, поскольку палач уже намылил веревку на виселице во дворе. Следовательно, настало время. – Знал, блин, чем все закончится, еще когда эта гребаная подстилка ментовская предложила на Васька невозвратный кредит повесить. Который я через Нину Григорьевну протолкнул…

– К-какой кредит? – не понял Армеец. Он еще был под впечатлением, ему не хотелось открывать глаз, он не мог расстаться с Яной, пусть она была далеко. – Ты о чем го-говоришь, Валерий? Какая по-подстилка?

– Мусорская, – повторил Протасов, как будто это хоть что-то объясняло Армейцу. – Та самая сучка, которой я под хвост зарядить хотел, чисто конкретно припекло. Потом ее, видать, ее же дружки легавые и слили, как говно в унитаз, из-за бабок. А до этого – Кристину грохнули. Или, что-то такое. Я, конечно, точно не в курсе, но, сам посуди, Армеец, как бы они иначе толстого мудозвона заставили зубами каштаны из огня тягать, а?

– Ка-какую Кристину? – не понял Эдик. – Бонасюк?

– Ну, не Орбакайте ж, блин. А я, Армеец, ни хрена Андрюхе не сказал, когда он про нее спрашивал. Усекаешь, да? Из-за этих бабок гребаных, которые один хрен мимо рта проплыли. А потом и сам Андрюха пропал.

– Мы его вытащим, – не особенно уверенно сказал Армеец.

– Ты себя сначала вытащи, – вздохнул Протасов. Без обыкновенного для себя нажима, а так, констатируя факт. – Как этот пень в треуголке из мультика. Из болота за яйца…

– За во-волосы, если ты о Мюнхгаузене.

– Да какая, в натуре, разница? Хоть за уши, а, поди, попробуй…

– Вот такая вышла шняга, Армеец, – вздохнув, добавил Протасов. – На голову, в натуре, не одевается.

– Ка-кая шняга?!

– Конкретная, блин, ты что, тупой? Олькину тещу с работы поперли, – продолжал Протасов, – а потом ее кондратий хватил, на нервной почве.

– С-свекровь, – поправил Эдик, хоть понятия не имел, о ком речь.

– Может у тебя и свекруха, лапоть, а у меня, значит, теща. – Валерий махнул рукой. – Ладно, Эдик, какая разница? Смысл в том, что у Ольки с пацаном – никого, кроме Нины нет. Она ей, понимаешь, как мать. Муж ее – на голову трахнутый богомолец. Сектант. Ольке теперь – только засылай капусту гиппократам, чтобы Нину на ноги поставить, а где ее взять? Хоть на Окружную иди, так там своих хватает, работниц, блин. Выходит, я ее по миру пустил. Она мне так и сказала, будь ты проклят, Протасов. Понял, да? – Это, конечно, было запоздалое раскаяние, но лучше позже, чем никогда.

– Андрюха Бонасюка задавил в селе, да и хрен бы с ним, толстым жмотом, а вот малых Иркиных жалко. – Протасов вернулся к списку потерь, который, по мысли Армейца, тянул на местную Красную книгу. – И Ксюху, и Игоря. Малой теперь один путь – на панель, а читатель… Начитается теперь, в детском доме. – Валерий все ниже склонял голову, пока подбородок не уперся в грудь.

– Я, Армеец, не в курсе, отвечаю, кто в той дыре гребаной людей валил, сама Ирка трудилась, или ее конченный трухлявый папаня помогал, этот Вэ. Пэ. Пастух обдолбанный, мать его, который к тому же давно сдох, или вообще, дружки его с погоста, хер их разберешь. Только менты всех мертвяков мне на шею повесили, для пользы дела, так что я теперь в натуре круче, чем этот задрот, Чикатило кажется, который по поездам баб с детьми мочил.

– Так что, Армеец, – добавил Протасов после очередной паузы, – тут, куда ни глянь, всюду край, по всем понятиям. Ты вот говоришь, прорвемся, а куда?..

Эдик искал слова утешения, но под рукой не оказалось ни одного. И вокруг тоже. Пока Армеец занимался бесплодными поисками, Протасов его окончательно добил:

– Хорошо хоть старик мой умер заблаговременно. Не прочитал, бляха, про сынка душегуба в какой-нибудь долбанной газете.

Планшетов, отчаявшийся добраться до воды, с шумом опустился рядом, и Армеец решил, что он больше ничего не услышит от Протасова. Это оказалось не так. Валерий нагнулся к нему, они едва не соприкасались лбами, совсем как в детстве, когда они обговаривали какую-нибудь очередную шалость.

– Слышь, Эдик? Ты это…

– Ч-что?

– Ты, если что, скажи Андрюхе…

– Что значит, е-если что?

– Скажи ему… Скажи, что я… блин, не хотел, чтобы так вышло…

– Сам ему скажешь…

– Нет, – Протасов покачал головой. – Ты меня понял, да?

– О чем вы там шепчетесь? – спросил Планшетов. – Если решаете, кого первым жрать, то я, кажется, предупреждал: у меня глисты и сифилис.

– Заглохни, неумный, – посоветовал Протасов беззлобно. – Все, Армеец, мне надо вздремнуть. Через полчаса подъем. Кстати, Планшет, теперь идешь первым. Понял, да?

– Почему я?

– Чтоб больше о змеях трепался.

Протасов затих, повернувшись к Эдику спиной. Не прошло и пяти минут, как Армеец и Планшетов услыхали храп, который принято называть богатырским, хоть, на самом деле, ничего богатырского в нем нет. Протасов действительно задремал, быстро, словно был лампочкой, которую отключили от сети.

– Во дает, – прошептал Юрик, нагнувшись к Армейцу, – точно спит. Ну, дела…

– Чистая совесть, – тоже шепотом ответил Эдик.

– У него? Это даже не смешно, чувак. Скорее – вообще никакой совести.

– Или так, – не стал спорить Армеец.

– Не гони, хорек… – пробубнил сквозь сон Протасов. – Жизни лишу.

* * *

Миновав нижнюю точку, штольня пошла в гору и снова начала расширяться. На первых порах подъем был таким плавным, что приятели ничего не заметили. Змеи им, к счастью, так и не повстречались. Еще через полчаса Планшетов встал как вкопанный.

– Ш-ш-ш! – зашипел он. – Тихо, чуваки. Там, впереди, кто-то есть.

– С чего ты взял? – прошептал Протасов. – У тебя прибор ночного видения под черепухой? Чего раньше не сказал?

– Табак, – пояснил Юрик, поводя носом, как служебно-розыскная собака. – Впереди кто-то курит, чувак.

– Я ни черта не унюхиваю, – сказал Протасов.

– Ты не курильщик, чувак.

Планшетов не чадил с утра, и никотиновый голод терзал его безжалостно, а нос чуял табачный дым, как акула вкус крови в морской воде. – «Золотое руно» курят, чувак. С застоя этих сигарет не встречал…

– Горели бы они огнем!

– Горели или нет, а впереди засада, чувак!

– Что бу-бу-будем делать?

– Прорываться, – хрустнув ладонями, Протасов переправил сумку с гранатами с плеча на шею, взял автомат, снял с предохранителя, передернул затвор.

– А – м-может?..

– Никаких может, Армеец. Пошли, надерем дебилам задницы. Погнали наши городских, короче.

Последняя фраза частенько слетала с языка Волыны. Дурные предчувствия, терзавшие Эдика на протяжении всего пути под землей, переросли в уверенность, но Валерий уже зашагал вперед. Юрик отступил к стене, предоставив Протасову свободу действий:

– Тебе и карты в руки, если ты знаешь, что делаешь, чувак.

– Я всегда знаю, – заверил Протасов.

Вскоре мрак расступился, тоннель стал значительно шире и пошел круто вверх. Появились ступени, высеченные в известняковом полу, вместе с овальным сводом придав подземному ходу некоторое сходство с эскалатором в метрополитене. Для полноты ощущений не хватало только барельефов, изображающих сталеваров в касках у мартена, шахтеров с отбойными молотками на плечах и доярок, дергающих за соски вымя, вроде того, что Атасов временами покупал для Гримо, в мясной лавке у метро КПИ.

Подымаясь, Протасов топал, как слон. Армеец попытался его вразумить, Валерий нетерпеливо отмахнулся.

– Доверься мне, Эдик.

Их естественно, немедленно засекли.

– Эй?! Кто там прется?! А ну, блядь, выходи! – рявкнули сверху. – Выходи, падло, грабли над головой держать!

– Спокойно, пацаны, это я! – крикнул Протасов, продолжая подниматься, как ни в чем не бывало.

– Что ты делаешь?! – задохнулся Армеец, подумав, что настало самое время падать в обморок.

– Руки за голову, – процедил сквозь зубы Валерий, пропуская приятелей вперед. Эдик с Юриком ошеломленно переглядывались, до них еще не дошел утонченный замысел, обоим чертовски хотелось обратно, под спасительный покров темноты. У Юрика громко заурчал живот. Валерий подтолкнул его стволом автомата, который держал в руках. – Шевели копытами, сучара! Армеец, – добавил он вполголоса, – тебя тоже касается.

– Кто это, я?! – крикнули сверху.

– Мотыль, – представился Валерий, вспомнив недавний рассказ Планшетова. – Подсветите мне, пацаны… чтобы я тут грабли не обломал. Шнеле, тварь! – последнее относилось к Армейцу.

Эдик высоко задрал руки и, опустив голову, начал карабкаться по лестнице. Планшетов мешкал, Валерий, не долго думая, от души пнул его коленом под зад. Вышло натуралистичнее, чем в кинохронике времен Второй Мировой войны, демонстрирующей героических американских морских пехотинцев, берущих в плен целые стада недобитых самураев. Вероятно, у Протасова были врожденные способности конвоира, которые следовало только развить, огранив, как алмаз, чтобы стал бриллиантом. Юрик буквально взвыл:

– Копчик, б-дь! Что ж ты, сука, делаешь?!

Сверху одобрительно заржали. Лучи фонарей упали вниз, с непривычки они казались прожекторами, сфокусировавшимися на них, будто они были акробатами в цирке. Перед смертельным номером.

– Захлопнул плевалку, и вперед бегом марш! – рявкнул Протасов.

– Кто это, б-дь, с тобой? – поинтересовались сверху. Теперь стала видна сложенная из валунов баррикада и три черных головы над ней. – Ты что, киевских взял?

– А то, – крикнул в ответ Валерий, радуясь, что часовые сделали именно те выводы, на какие он рассчитывал.

– Их, вроде, б-дь, больше было?

– Было трое, – не стал спорить Протасов, – стало двое. Одного завалил на х….

– Наши еще одного кончили, – сообщили из-за баррикады. Протасов сглотнул, но выдержал удар. В принципе, он не узнал ничего нового, о Вовке.

– Тогда сушите весла, пацаны, – сказал Валерий слегка осипшим голосом. – Поехали водку жрать.

– Это завсегда.

Ступеньки закончились, они очутились среди бандитов, без единого выстрела, как и надеялся Протасов. Правда, уже наверху ему довелось пережить сильнейший стресс. От неожиданности Валерий разинул рот, рискуя проглотить летучую мышь. Если, конечно, эти животные водились в катакомбах.

Крымских оказалось всего трое. Зато – на всех троих была серая милицейская форма.

Двое занимали позиции по обеим сторонам узкого прохода, оставленного между уложенными одна на другую глыбами. Оба были вооружены автоматами Калашникова с укороченными стволами. Третий стоял чуть поодаль, помахивая чудовищных размеров револьвером, который в свете электрических фонарей блестел как зеркало. Именно этот револьвер, весьма отдаленно напоминающий штатный ПМ, как ни странно, привел Валерия в себя, дав понять, кто перед ним: обыкновенные бандиты, без разницы, нарядившиеся милиционерами или оборотни. Он уж было подумал, в первую секунду, что напоролся на настоящих стражей закона, привлеченных устроенной в ущелье канонадой. Теперь все стало на свои места. Адреналин бурлил в крови. Протасов испытал кураж.

– Нехилый у тебя ствол, – бросил он хозяину револьвера, как только поравнялся с автоматчиками. – Конкретный. Ты с ним полегче, друг, а то отстрелишь кому-нибудь из корешей женилку. – Валерий выдавил из себя улыбку, губы хозяина револьвера остались вытянуты тонкой нитью. Ствол револьвера смотрел точно в живот Протасову.

– Ты с Крапивой приехал? – осведомился один из автоматчиков, грузный толстяк в серой шинели с погонами старшины. Валерий, не удостоив его даже взглядом, смотрел в лицо хозяину револьвера. Судя по капитанским звездам, именно он был тут главным.

– Я на Крапиву харкал с высокой башни, – сообщил Протасов высокомерно, для верности оттопырив нижнюю губу. – Меня лично Леня попросил вмешаться. Такой вот расклад. Говорит, блин, уделались мои пацаны, выручай, мол, Мотыль. Без тебя, короче, кашу не сварим. Врубился, браток, что к чему?

Самоуверенная тирада Протасова не произвела ровно никакого впечатления на милицейского капитана. Напротив, его черные цыганские глаза враждебно буравили Валерия, действуя ему на нервы. Он терпеть не мог черномазых, цыган даже больше остальных. Поэтому, недолго думая, он переключился на третьего милиционера, совсем желторотого сержантика, которому на вид было от силы лет восемнадцать. Судя по многочисленным россыпям прыщей на физиономии, его организм только вступил в пору полового созревания.

– Изолента имеется, браток? – спросил Валерий, вешая автомат обратно на плечо с непринужденным видом солдата, долго пробивавшегося из окружения и вот теперь очутившегося среди своих.

– Изолента? – переспросил желторотый младший сержант. – На х-я?

– Как, на х-я? – взбеленился Валерий. – А чем хорьков повязать? Твоим, блин, длинным языком?

– Наручники есть, – вспомнил грузный старшина. Чернявый капитан, которого Протасов окрестил в душе цыганской мордой, смолчал. В общем, Протасов бросил перчатку, никто из крымских ее не поднял.

– Тащи сюда, – распорядился Валерий, украдкой оглядываясь по сторонам.

– Так они наверху, в бобике, – доложил юный сержантик.

– Да мне по фонарю, где! – взорвался Валерий, почувствовав себя хозяином положения. – Или ты хочешь, чтоб эти два плуга сбежали, а тебе Леня яйца, в натуре, открутил?!

Этого, конечно, не хотел никто из присутствующих, прыщавый милиционер – в первую очередь. Он обернулся к старшине, за советом, тот посмотрел на капитана. Цыган нехотя кивнул. Старшина махнул рукой, давай, сделай, сержант, повесив автомат на плечо, поспешил на выход, к машине.

«Заодно дорогу на поверхность покажешь», – решил про себя Протасов, наблюдая, как бандит удаляется по пещере, разительно отличавшейся от той, которой они пришли. Если до лестницы подземный ход был не шире коридора, то теперь вырос во много раз и в ширину, и в высоту. Своды уходили вверх, величественные, словно хоры в храме, растворяясь во мраке под потолком, напоминающим купол. Протасов не страдал клаустрофобией, но и ему стало легче дышать, после тесного подземелья. Ситуация оставалась критической, крымские бандиты могли в любую минуту прозреть и схватиться за оружие, да мало ли что еще могло произойти, тем не менее, лучик надежды забрезжил Валерию, и он подумал: неужели выкручусь? Зал, именно это определение, первым пришло на ум Протасову, действительно походил на храм, кровлю которого некогда поддерживали высеченные из камня колонны. Их остатки валялись повсюду. Сходство с храмом усиливали арочные ходы, проделанные в боковых стенах. Откуда-то сверху просачивался рассеянный свет. В общем, это, возможно, действительно был храм, построенный задолго до того, как возникло само христианство. Армейцу, стоявшему правее Протасова с по-прежнему воздетыми к потолку руками, и тоже разглядывавшему величественную картину, пришел на ум образ древнего языческого капища, где некогда клубился дым жаровен, слышалось монотонное пение, первобытные люди, пав ниц, молились свирепым идолам, а жрецы вспарывали животы жертв отточенными каменными тесаками, бросали трепещущие сердца на алтарь, чтобы плотоядные боги утолили голод. Тошнота подступила к горлу, когда Эдик представил себя, связанным, среди этих жертв, дожидающихся своей очереди.

Как только один из автоматчиков исчез под сводами, Протасов решил, что настало время действовать. Правда, второй автоматчик держал на мушке Армейца с Планшетовым, это, конечно, здорово усложняло задачу.

На ближайшем камне, который вполне мог служить языческим алтарем в незапамятные времена, Валерий заметил разложенную поверх клеенки еду: три кольца домашней колбасы, нарезанных нежадными дольками, лепешку грузинского лаваша, свежие помидоры, несколько пучков зеленого лука, соль в спичечном коробке, двухлитровую бутыль минералки, термос и пластиковые стаканчики. Рядом пристроились парочка милицейских ушанок.

Протасов по-собачьи потянул носом воздух. Он успел основательно проголодаться, бегая битый час по подземельям. Кроме того, сервированный по-походному жертвенный камень располагался аккурат за спиной оставшегося на посту автоматчика. Протасов подумал, что просто обязан туда попасть.

– Слышь, братан, я плесну кофейку, если не жалко? – сказал Валерий, обращаясь к чернявому капитану, который продолжал поигрывать своим револьвером.

– Сделай одолжение, – сказал Цыган и осклабился.

* * *

Очутившись у жертвенного камня, Валерий, первым делом, опустил на него автомат, положив оружие таким образом, чтобы ствол смотрел прямо между лопаток старшине. Его широченная спина представляла собой прекрасную мишень. Чернявый с револьвером не спускал с Протасова глаз. Взяв со стола термос, Валерий свинтил крышку, пододвинул себе пластиковый стаканчик, наполнил до краев дымящейся ароматной жидкостью. Капитан наблюдал за его движениями внимательно как ребенок за иллюзионистом в балагане.

– Что у тебя за пушка, братан? – осведомился Протасов, сделав большой глоток. – Никогда таких здоровых не видал.

– «Магнум-44», – сказал бандит.

– Блестит, как у кота яйца.

– Рад, что тебе нравится, Мотыль.

– Сорок четыре, это какой калибр, если по-нашему?

– Одиннадцать миллиметров…

– Ого… – с уважением протянул Протасов, перекладывая стакан в левую руку, чтобы освободить правую. – По слонам стрелять не пробовал, приятель?

– В зоопарке?

– Почему бы и нет? – удивился Протасов, его правая рука медленно проплыла над столом, дрогнув, как «паук» мостового крана, зависла над кольцом колбасы. Автомат лежал рядом, в нескольких сантиметрах. – Слушай, я тут пожую немного? – добавил Валерий. – Ужас, как жрать охота. Надо чего-то в топку кинуть.

– Валяй, бросай, – согласился чернявый капитан.

Набирая в легкие побольше воздуха, перед тем, как схватить автомат, Валерий бросил короткий взгляд на приятелей, рассчитывая, что они поймут его замысел, и успеют растянуться на полу прежде, чем из автомата веером полетят пули. Планшетов и Армеец смотрели на него округлившимися от ужаса глазами. Протасов, про себя, обозвал обоих трусливыми хорьками. Его пальцы легли на рукоять, указательный нащупал холодный металл курка.

– Замри, пидор! – пролаял кто-то у него за спиной. Холодный тупой предмет ткнулся в затылок, и без третьего глаза стало ясно – это пистолет. Валерий замер, делать было нечего.

– Сними грабли с курка, – приказал чей-то голос из-за спины.

– Вот и Огнемет, – со сложной смесью облегчения, злорадства и подобострастия выдохнул чернявый капитан, вооруженный «Магнумом», направляя блестящее дуло револьвера в живот Протасову. У Валерия мелькнуло, что, учитывая калибр и начальную скорость пули, чернявый, нажав собачку, рискует заодно с ним пристрелить и своего шефа Витрякова. Впрочем, сам Протасов этого бы уже не увидел.

– Руки за голову, членосос.

Выполняя распоряжение Лени, Валерий, наконец, услышал нарастающий топот нескольких дюжин ног, это спешили остальные люди Витрякова, их было человек десять, может быть, даже больше. Бандиты устремились к Протасову, как пираньи к тапиру. Валерий стоял, положив ладони на затылок. Витряков и милиционер с «Магнумом» держали его на мушке. Как только головорезы обступили Протасова, Леня убрал пистолет за пояс и плотоядно осклабился. Словно людоед из сказки, которому подали на обед утонченный десерт.

– Мотылем себя, сука, назвал, – сообщил грузный старшина. – Наглый пидор, да, Леонид Львович? Видать он Мотыля и замочил.

– Это он, сука, гранатами швырялся, когда пацаны по обрыву ползли.

– Повернись ебальником, гнида! – пролаял Огнемет. – Чтобы я в твои зенки подлые посмотрел, перед тем, как они у тебя, б-дь на х… на лоб вылезут, когда я тебя на ломти строгать буду.

Протасов повернулся, с минуту они мерялись взглядами. Огнемет никогда не жаловался на рост, тем не менее, ему пришлось несколько задрать голову, и это обстоятельство окончательно вывело Леню из себя. Протасову, наоборот, вынужден был немного опустить подбородок. Целеустремленная физиономия Витрякова, с сильно развитыми надбровными дугами, высокими залысинами и горящими неукротимой злобой глазами напомнила Валерию лицо профессора Мориарти из советской экранизации «Последнего дела Холмса», противоборство с которым у Рейхенбахского водопада едва не стоило жизни герою Василия Ливанова.[41]

– Я тебе, сука, селезенку вырежу, – процедил Витряков. Протасов решил, что это не пустая угроза. Ой, нет.

– За наручниками, говорит, сбегай, – вставил зеленый автоматчик, которого Валерий отправил на поверхность. – Урод, б-дь…

– Что ж ты бегал, мудила?! – фыркнул кто-то. Лицо зеленого сержанта стало пунцовым.

– Он, Огнемет, еще и колбасу нашу хотел сожрать, – подлил масла в огонь толстый старшина. – Прикинь, вообще охуел…

– Ну, мы тебя сейчас накормим, – пообещал Огнемет. – Эй, кто-нибудь, тащите сюда, б-дь на х… канистру с бензином.

– Накорми сначала свою маму, – посоветовал Протасов. – Или она больше бесплатно не сосет?

Опрометчивое заявление Протасова стало последней каплей. Витряков мог убить Валерия на месте, хоть и не был сторонником скорых расправ, какой в них вообще интерес? Еле сдержавшись, чтобы не пустить наглецу пулю в лоб, Леня выбросил руку, намереваясь наградить Протасова впечатляющей затрещиной. Для начала. Движение было молниеносным, Леня редко замахивался, но он не знал, что стоит перед профессиональным боксером. Валерий автоматически качнул маятник, ладонь Витрякова прошла выше, лишь взъерошив волосы на затылке. Распрямляясь, Протасов ударил снизу, под руку противнику, вкрутив кулак в то место на животе Витрякова, где согласно всем правилам анатомии, должна была находиться печень. Апперкот сразил Леонида наповал, его лицо стало бурым, глаза вылезли из орбит, на высоком лбу надулись синие вены. Подавившись коротким вскриком, Огнемет рухнул на колени, как подкошенный.

– Ни х… себе?! – тонким, пронзительным голосом выкрикнул один из автоматчиков, тот, который бегал в машину за изолентой, но это было все, по части слов и ругательств. Бандиты остолбенели, в пещере стало тихо, как на погосте, только Витряков корчился на полу, кусая губы зубами. Крымские бандиты сгрудились вокруг Валерия, но никто не решался начать. Никто не посмел сократить расстояние, хоть они все были вооружены, кроме Протасова. Наконец, никто не осмелился подать руку Лене, прекрасно понимая, чем это грозит, когда Огнемет очухается.

– Ты покойник, – в конце концов, выдавил из себя чернявый капитан. Его слова прозвучали, как констатация факта. Протасов и без них понимал, что пропал.

– Ты тоже покойник, – сказал он на удивление тихо. – Все вы, козлы безрогие, конкретные мертвяки, в натуре.

Чернявый капитан от неожиданности поперхнулся. Валерий медленно протянул ему руку, разжал пальцы прямо под носом. На ладони поблескивало стальное кольцо, которое он исхитрился незаметно выдернуть во время потасовки из гранаты.

– В курсе дела, что за хрень? – поинтересовался Протасов замогильным голосом, поскольку окружившие его бандиты молчали. – Это, долбобуи вы недоношенные, предохранительная чека осколочной противопехотной гранаты. А вот, блин, сама граната, чтобы никто из вас, дятлов, не думал, что я шутки шучу, – Протасов продемонстрировал левый кулак, обхвативший зловещего вида рифленый шар величиной со среднюю елочную игрушку. – Называется Ф-1. Весит полтора кг. Поражает пальцем сделанных клоунов вроде вас стальными, бляха-муха, шариками и прочей херней в радиусе двадцать метров. Усекаете, козлы, куда я клоню?!

– Еб твою мать… – вылетело у чернявого капитана. Больше никто не проронил ни звука, остальные ошалело молчали. Витряков, красный как рак, сумел привстать на одно колено и теперь немного напоминал обколовшегося спринтера, в попытке выполнить команду «на старт».

– И это еще не все, – добавил Протасов, повышая голос. – Потому как в торбе у меня на брюхе – гребаное ведро этих самых гранат. И только я, отморозки вы обдолбанные, отпущу скобу… – Протасов воздел руку с гранатой к потолку, – то… то, блин… – он запнулся, добавить было нечего.

Планшетов и Армеец тоже услышали его слова, они наблюдали это последнее сольное выступление Протасова со стороны, из зрительного зала. Они все еще стояли, задрав руки, хоть никто в них теперь не целился, бандиты забыли о них, на кону были собственные шкуры. Продолжая держать ладони кверху, оба, не сговариваясь, попятились за пределы электрического света и сцены. В темноту. К пожарному выходу.

– Автомат бы… – прошептал Планшетов. Но, оружия у них не было. Ситуация зашла в тупик, оба прекрасно понимали это. Крымские не могли просто так попрощаться и уйти. Протасов не блефовал. Следовательно…

Развязка наступила неожиданно. Одни из милиционеров, прыщавый сержант, бегавший за наручниками, выпустил автомат Калашникова из рук, и, дико визжа, прыгнул к Протасову. Вцепился в бицепс руки, которая держала гранату, и повис на нем, как дистрофик на школьном турнике. Протасов хотел стряхнуть его, как муху, но в этот момент другой бандит схватил его из-за спины за шею.

– Валите его!!! – не своим голосом завопил чернявый капитан и, в свою очередь, повис у Валерия на руке взбесившимся фокстерьером.

– Не дайте ему разжать кулак!!! – страшным голосом заорал Витряков. Он уже поднялся на ноги и стоял, раскачиваясь, как телебашня во время урагана. Ряды окружавших Протасова бандитов пришли в хаотическое движение. Часть головорезов отпрянула, другие бросились на Протасова, как свора псов на медведя. Началась страшная давка, короткая и свирепая, как схватка неандертальцев у первобытного очага за кусок мяса, который в ту пору означал жизнь. Кто-то ударил Протасова под колени, чтобы повалить на землю, кто-то молотил по затылку кулаками и чем-то еще, пожалуй, железным, давил жадными пальцами сонную артерию и кадык, кто-то пытался выцарапать ему глаза. Сразу пять или шесть рук вцепилось в кулак, с зажатой внутри гранатой. Лямки сумки не выдержала и лопнула, остальные гранаты с глухим стуком посыпались на пол.

– Не дайте ему разжать кулак, дегенераты!!! – снова заорал Витряков. Огнемет не участвовал в схватке, только командовал, стоя чуть поодаль от дерущихся, жизнь которых зависела от одного элементарного движения. Просто разжать пальцы, вот и все. Был момент, Валерию удалось сбросить с себя большую часть противников, но, силы были неравны. Наконец, Протасов упал, как дерево в экваториальном лесу, на которое забралась целая стая обезьян. И, пропал из виду, исчез под навалившимися сверху телами, только его левая рука с гранатой еще с минуту торчала над клубком тел, как верхушка мачты затонувшего парусника. Под ногами валялись электрические фонарики, которые побросали бандиты, и светили в разные стороны. По стенам метались фантасмагорические тени, все это было как в аду.

– ЭДИКУХОДИ!!! – закричал Протасов, и Планшетов, которого крик настиг у похожей на эскалатор лестницы, понял, что сейчас будет взрыв. На секунду обернувшись, он увидел, как ослепительно-белое пламя вырвалось на свободу, разметая по сторонам куски тел, будто рваные тряпки. За первым взрывом последовала целая серия, скала дрогнула и начала оседать. Первым погиб языческий храм. Ее своды обвалились со стоном, перешедшим в оглушительный грохот. Высокие стрельчатые арки исчезли под завалами, как по мановению волшебной палочки. Правда, этого Планшетов уже не видел. Глаза не выдержали перегрузки, Юрик ослеп так быстро, словно ему на голову с маху одели ведро. Уже слепого его настигла ударная волна и играючи перебросила через баррикаду, сложенную на самом верху. Юрик кубарем покатился по ступеням, которыми они недавно поднимались втроем. В мгновение ока очутившись внизу, врезался лбом в стену, она даже здесь ходила ходуном. Гул, доносившийся издалека, со стороны лестницы, свидетельствовал, с минуты на минуту следует ожидать убийственного камнепада.

«Беги!», – приказал себе Планшетов. С потолка коридора сыпался песок, точь-в-точь как вода, просачивающаяся через швы терпящей бедствие субмарины. За песком последовали камни, они вываливались из сводов, как зубы из пораженных цингой десен. Юрик подхватился и, прихрамывая и дико крича, ринулся наутек, по тому пути, которым они пришли. Зрение еще не восстановилось, на бегу Юрик опирался о стену, с ужасом ожидая, когда скалы сомкнутся, будто щечки тисков, и от него останется мокрое место.

* * *

Ему не суждено было умереть под завалом, по-крайней мере, не в этот раз. Он понял это, когда грохот за спиной понемногу стих. Камнепад прекратился, правда, где-то очень далеко еще громыхало. Или, громыхало у него в ушах?

Он точно не знал, но полагал, что отделался поразительно дешево. Кусок сланца до крови оцарапал голову. Кожа на коленях и локтях оказалась содрана до мяса, но это было все.

Юрик перешел на шаг, вскоре очутившись у того самого, напоминающего панорамное окно проема, открывавшегося в большую пещеру. Ту, куда они бросили ключи Армейца, и он еще возмущался, утверждая, что не сможет без них попасть домой. Где теперь сам Армеец, Юрик не имел представления, вполне могло быть так, что лежал где-то под завалом, рядом с Протасовым, стало быть, по ключам убивался зря, они ему были – без надобности.

Если раньше из пещеры доносилось журчание ручья, то теперь оно превратилось в рев, навевающий мысли о водопаде Виктория в Африке. Когда они устраивали возле проема привал, Эдик предположил, что жизнь в подземный ручей вдохнул ливень. Следуя этой мысли Планшетов решил, что буря снаружи разыгралась во всю, и дождь, очевидно, только усилился. Хоть воды все равно было многовато. Юрик полагал, до чертиков. Потом ему взбрело на ум, что взрыв вполне мог продолбить скважину в какой-нибудь подземный резервуар, и теперь вода из него под большим давлением заполняет пещеру, как трюм напоровшегося на риф сухогруза.

«А если это так, чувак, то недолго и бульки пустить».

«Да что за дерьмо, в самом деле? То тону, то падаю. Синусоида какая-то получается. Если так пойдет дальше, тут и у кота жизней не хватит».

Правда, его приятели не могли похвастать и этим, запасы их жизней вышли.

Юрик немного постоял над обрывом, взвешивая шансы выскользнуть из подземелья тем путем, по которому они вошли. Камнепад, уничтоживший языческий храм, наглухо закупорил выход на поверхность, превратив штольню в слепую кишку. Но вход то должен был остаться, вряд ли пещерный город на противоположном конце кряжа пострадал от взрыва, устроенного Протасовым. Другое дело, если этот путь по-прежнему караулили крымские бандиты? Это было бы очень опрометчиво, с их стороны, тем более, что Юрик был безоружен, как пацифистка на пикнике, приходилось рассчитывать на кулаки, а любой, даже самый умелый кулак – не лучшая защита, когда вокруг полно парней, вооруженных пистолетами.

Впрочем, Юрик считал это маловероятным: «Зачем им там ошиваться, если их враги практически наверняка погибли под многометровым слоем камней, тому же прихватив с собой их злоебучего командира Леню?».

Подумав об Огнемете, Планшетов содрогнулся, возблагодарив небеса, что его больше нет.

Пока Юрик обдумывал дальнейшие действия, шипение прорванной трубы, доносившееся снизу, переросло в яростное клокотание морского прибоя. Пора уносить ноги, сказал себе Юрик. Впрочем, выбора у него не было, а перспектива захлебнуться в толще горы и плавать кверху брюхом, словно дерьмо по канализационной трубе, его абсолютно не устраивала.

«Не в этот раз, ладно, чувак…»

Пожалев, что так и не разжился зажигалкой, следовательно, о сигаретах пока можно забыть, не высекать же иску при помощи камней, Юрик двинулся в обратный путь. О приятелях он старался не думать. «Ты им уже ничем не поможешь, – решил Планшетов. – но, ты еще можешь помочь себе, если как следует постараешься, конечно».

Он пообещал себе постараться.

«И, если повезет».

Удача довольно долго сопутствовала ему, судьба оказалась на редкость благосклонной. Юрик понимал, везение не делают из резины на заводе, это верно, любую белую полосу рано или поздно меняет черная, весь вопрос состоит в том, когда? С другой стороны, оседлав удачу, можно проехаться верхом, как на доске по волнам.

Он хотел надеяться, что так и будет.

* * *

В продолжение следующих десяти минут Планшетов убедился, что удача начала отворачиваться от него. Пока она, правда, не развернулась кормой, но он уже лицезрел ее шершавый борт. Лиха беда – начало. Юрик не прошел и ста метров, как услыхал впереди невнятные голоса. Какие-то люди шли навстречу, вряд ли – горноспасатели или простые туристы. Вслед за голосами вдали засверкали фонарики, Планшетов убедился, что находится на пути целого отряда вооруженных мужчин, их насчитывалось человек восемь-десять. Юрик навострил уши, и сумел уловить обрывки фраз. Ему их вполне хватило, чтобы сообразить – перед ним бандиты Витрякова, они напуганы и злы, как осы, которым сожгли гнездо.

Юрик рванул назад, думая о старом лисе, обложенном в норе фокстерьерами.

«Какого х… вам здесь надо?! – хотел крикнуть Планшетов. – Валите по домам, уроды!»

В ответ наверняка бы загремели выстрелы, так что Юрик смолчал. Через пару минут, запыхавшийся, он снова, теперь уже в третий раз очутился у панорамного окна. Ему показалось, оно зовет к себе, и еще – злобно ухмыляется при этом. Или вообще облизывается.

«Так я и знал, – пробормотал Юрик, – что придется лезть туда». – Возможно, так и было, на уровне подсознания.

Перекрестившись, как когда-то учила бабушка, а вот теперь он взял, и вспомнил, неожиданно для себя, Планшетов перебросил левую ногу через бордюр. Пошевелил ступней, нащупывая некое подобие узенького козырька, который заметил еще в прошлый раз. Проверил на прочность. Козырек вроде был ничего, довольно надежным. Только невероятно узким, таким, что Юрик вынужден был стоять на цыпочках, пятки торчали над пропастью, откуда к ним тянулась всклокоченная новорожденная горная река.

Он очутился по противоположную сторону бордюра, но, это была только половина дела, следовало как можно быстрее убраться из проема.

«Оставайся, если хочешь, – злорадно шепнул внутренний голос. – Будешь корчить из себя изображение в телевизоре, как гребаный Заяц в одной из серий «Ну, погоди». Правда, он там морочил Волку яйца в магазине, где было полно телевизоров. Здесь же телевизор – всего один».

Планшетов, ступая боком, двинулся прочь, из проема. Ему следовало шевелить копытами, лучи фонарей уже скользили по потолку и стенам в нескольких метрах от проема. Его икры дрожали от перенапряжения, словно по ним пропустили слабый ток, пот тек между лопаток и скапливался в трусах, пальцы нащупывали выбоины в скале, подходящие, чтобы схватиться. В голове ухал пульс. И, тем не менее, он не смел подгонять себя, помня, – одна малейшая ошибка, и он полетит вниз.

В общем, Юрику снова крупно повезло. Он успел отползти в сторону за несколько мгновений до того, как головорезы Витрякова показались в галерее, покинутой им пару минут назад.

– Е… твою мать! – воскликнул один из бандитов. – Ни х… себе! Это и есть Черный грот?

Луч фонаря упал из проема, выхватил из мрака несколько черных, казавшихся осклизлыми скал, очерченных гротескными ломаными линиями с картины какого-нибудь абстракциониста, и рассеялся, остановленный капельками водяной взвеси, подымавшейся над бурлящей рекой.

– Ни х… не видать… – бросил кто-то.

– А что ты собрался увидеть, Митяй?

– Воды до х… – заметил третий голос. – Как бы тоннель не захлестнуло…

– Труба дело будет, – присвистнул Митяй.

– Труба, б-дь, будет, если тебя змея за руку хватанет, – сказал кто-то еще.

– А чего, тут до х… змей? – осведомился Митяй слегка испуганным голосом.

– До х… и больше. Как говна в общественном туалете. Когда вода поднимается, они на стены лезут. Забери граблю, говорю.

«Вот спасибо, – холодея, подумал Планшетов. – Не даром, мать вашу, я об этой дряни вспомнил, когда мы с Валеркой сюда шли».

Луч фонаря вернулся в галерею. Видимо, державший его Митяй одернул руку, напуганный словами товарища.

– Может, назад повернем, пацаны? – предложил кто-то, по другую сторону проема. Чего даром копыта ломать?

– Ты что, б-дь, не слышал, что сказал Вацик? Найти, где завал, и посмотреть, выжил там кто, или ни х… не выжил. Давай, ноги в руки и пошли.

– Валите на х… – одними губами прошептал Планшетов, моля Бога, чтобы они быстрее убрались, а он смог вернуться в галерею. Пальца онемели, Юрик понимал, долго ему не продержаться.

Словно послушавшись его мысленного приказа, бандиты прошлепали дальше. Как только их голоса стали затихать вдали, Планшетов пополз обратно, с трудом передвигая затекшие, деревянные ноги. Когда до спасительного проема оставалось метра полтора, его ладонь, нащупывая очередной выступ, натолкнулась на что-то холодное, и влажное. Его трепещущий мозг зашкалило, как бывает, зашкаливает тахометр, когда обороты двигателя непозволительно велики, потому что педаль подачи топлива утоплена в пол. Мысли под черепом Юрика заметались, словно поршни в цилиндрах, пытаясь совместить ощущение под пальцами с готовым мыслеобразом, который у Юрика уже был.

– Чешуя!!! – во все легкие завопил Юрик, отдергивая руку. Что-то размазанное метнулось следом, запястье пронзила острая боль. Планшетов отшатнулся, носки кроссовок соскользнули с карниза и Юрик, пронзительно вопя, полетел в пропасть.

Глава 4

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ОГНЕМЕТА

Часы тянулись мучительно долго, как будто время замедлило бег, превратившись в идущую против течения баржу. Груженая щебнем посудина сидела в воде по самые кранцы, и сколько не тужился видавший виды старенький дизель, стремнина все равно была сильней. Винты выплевывали пену из-под лопастей, но корабль торчал на месте. Берег был пустынным и опостылел экипажу до дурноты.

Андрей торчал у окна, за которым двор превратился в цветную фотографию. Там вообще ничего не происходило на протяжении долгих часов. Даже воздух, и тот, застыл.

Об узнике, похоже, тоже забыли. Никто не беспокоил его с утра, он был предоставлен самому себе и, естественно боли, которая не дремала. Чего-чего, а боли хватало с лихвой. Он мог плавать в ней, как по морю, здорово опасаясь, что захлебнется, а временами – надеясь на это.

Впрочем, как ни странно, именно боль подвигла его на подвиги, а как еще назвать путешествие к двери, совершенное после того, как удалось чудом соскользнуть с койки? Это, конечно, было безумное предприятие с предрешенным результатом, нельзя надеяться отпереть надежную деревянную дверь без ключа, когда половина тела закована в гипс, а другая – сплошной синяк. Бандура понятия не имел, куда подастся, если победит дверь, вдавив язычок засова в тело замка, и далеко ли сможет уйти, со своими гипсами, впрочем, металл оказался упрямей человека. Он был чертовки неподатливым.

Потерпев фиаско под дверью, и только сбив до крови пальцы единственной дееспособной руки, Бандура, тем не менее, не стал возвращаться на койку. Он захромал к окну, опираясь на стену, чтобы не упасть. Боль стала совершенно невыносимой, окатывая разум, прибой полузатопленную шлюпку, которую прилив тащит по отмели. Тем не менее, он шел, и ему казалось, что именно его движения заставляют стрелки часов лениво ползти по циферблату. Он подумал – стоит ему лечь, и они тут же станут. И, уж не тронутся больше никогда.

Подобравшись к окну вплотную, для чего понадобилась целая вечность, он вцепился в массивную, сделанную из толстых стальных прутьев решетку и повис на ней, отдуваясь. Нечего было и думать ее сломать, проще разрушить стену.

Во дворе было тихо и пусто, он словно вымер. В дальнем углу Андрею удалось разглядеть пару машин. Полноприводный грузовик с обитым железом кунгом, вероятно тот самый, что доставил его в усадьбу накануне, после аварии, а за ним – красное «БМВ», которое он разбил. Очевидно, легковушку приволокли в Ястребиное на буксире, и теперь она стояла, накрытая старым брезентовым чехлом. Больше ничего видно не было, тем не менее, Бандура решил не уходить от окна. Занял наблюдательный пост и приготовился ждать неизвестно чего. Вот тогда время и остановилось.

* * *

Тошнотворное затишье продолжалось до позднего утра. Затем, уже ближе к полудню, судя по положению, которое заняло на небосклоне солнце, сонное царство было разрушено, тишина разорвана в клочья, двор наполнился машинами, среди которых преобладали джипы. Что, впрочем, не вызывало удивления, принимая во внимание горную местность, качество окрестных дорог и контингент, прибывший в Ястребиное на зов Лени Витрякова. На День Рождения Огнемета, программу которого очень удачно дополнил экспромт, охота на самую изысканную дичь – человека. Возможно, в мероприятиях, запланированных на вечер, должны были принять участие дамы, прекрасные спутницы бандитов, однако, Андрей не заметил ни одной, и решил, что они, вероятно, подтянутся позже, когда наступит пора садиться за стол, а чуть позже – ложиться в кровать. Гости Витрякова, все, как на подбор, оказались крепышами с такими физиономиями, от одного вида которых расхочется спрашивать дорогу, если, например, заблудился. Андрей уж точно не стал бы этого делать, а, проехав мимо, перекрестился бы. Большинство крепышей имели при себе огнестрельное оружие, которое никто не прятал.

Бандура немного отодвинулся от окна, продолжая наблюдать за тем, что происходит во дворе. Еще через десять минут на крыльцо вышел Бонифацкий, его сопровождал Витряков. За их спинами маячили двое бессменных телохранителей Боника, Белый и Желтый. Бонифацкий казался чем-то сильно взволнованным. Они прошагали к машине, перебрасываясь фразами, львиная доля которых не достигла ушей Андрея, как он ни напрягал слух. Боник оживленно жестикулировал, Огнемет кусал губы. «Только без проколов, на этот раз, Леня», – кажется, сказал Бонифацкий. «Не сцы, Вацик, все будет ништяк. Встретим по первому, б-дь на х… разряду, – заверил Витряков. – Оторвемся, по полной программе». Кто-то из головорезов поздравил Леонида Львовича с юбилеем, тот даже сподобился изобразить на лице улыбку. Это было все, что Андрею удалось разобрать.

Захлопали дверцы машин. Бонифацкий забрался на заднее сидение темно-зеленой «Тойоты Раннер», Белый занял пассажирское место впереди, Желтый полез за руль. Леня, стоя на подножке джипа, громко крикнул: «Мотыль?!», а потом пару минут растолковывал что-то явившемуся на зов долговязому бандиту, который непрерывно кашлял, но не выпускал изо рта дымящейся сигареты. Бандура подумал, что Мотыль, со своими длинными неухоженными волосами ala Beatles, болоньевой курткой и старыми советскими кедами на ногах кажется среди бритоголовых спортсменов Витрякова балериной в варьете. Тем не менее, он держался с Огнеметом на равных, даже препирался с ним через кашель. Наконец, они пришли к консенсусу, который так любил Горбачев, Мотыль отступил на шаг, вытягивая из жеваной пачки очередную сигарету. «Беля?! – заорал Витряков, – тащи свою задницу сюда».

Внешность Бели оказалась классической, он выглядел чистейшей воды бандитом. За Белей Огнемет подозвал еще одного парня, невысокого, но чрезвычайно плотно сбитого. Андрей, из-за своей решетки, немедленно окрестил его каратистом.

Отдав необходимые распоряжения, Витряков, наконец, забрался в джип к Бонифацкому, мотор «Тойоты» заработал, и машина выехала со двора. За ней последовала целая кавалькада джипов, Бандура назвал ее «комитетом по встрече». Судя по внушительной численности «комитетчиков», мероприятие предстояло серьезное.

Как только задние фонари последнего джипа пропали за поднятой колонной тучей пыли, Мотыль и его команда тоже засобирались. Беля залез в кабину видавшего виды «Вранглера», завел двигатель с третьей попытки. Мотыль, уже последовавший за ним, дернул водителя за плечо, показав на окно, за которым прятался Андрей. Секунду или две они разговаривали, затем Мотыль вылез из машины и зашагал к окну, прямо через ухоженную клумбу. Бандура затаил дыхание, сообразив, что его заметили.

Подойдя вплотную к решетке, Мотыль с минуту пристально изучал Андрея, как провинциал, впервые очутившийся в зоопарке какого-нибудь диковинного зверя.

– Ты уделал Ногая? – спросил он, наконец, с неподдельным недоверием. Врать не имело смысла, Андрей скупо кивнул.

– И Рыжего?

– Угу. И его. Другие мне не представлялись.

Мотыль вставил сигарету в угол рта. Андрей с удивлением отметил, что это «Золотое руно», марка, которую он не встречал в продаже много лет, как минимум, с того времени, как распался Союз. Отец как-то достал целый блок, а курить не стал, утверждая, что табак сладкий. В конце 80-х, когда прилавки окончательно опустели, Бандура старший не притронулся к «Руну», предпочитая самосад, который оставался от деда. Бандура младший, став подростком, придерживался противоположного мнения, таская у отца пачку за пачкой, чтоб было чем баловаться на сельских дискотеках.

– Х… скажешь, зараза, – сказал Мотыль, глядя на Андрея. И покачал головой, поросшей жидкими волосами. Бандура пожал плечами.

– Огнемет тебя на куски порежет, – сообщил Мотыль меланхолично. – Или спалит живьем. Знаешь?

Андрей снова еле заметно пожал плечами. Что еще было делать?

– Только твоих дружков возьмет, и… – Мотыль скрестил руки, изобразив Андреевский крест. – Хана, короче.

– Мотыль?! – крикнул из «Вранглера» Беля, – ты идешь, б-дь?!

– Пошел на х… – сказал Мотыль, не оборачиваясь. – Твои дружки еще круче тебя?

Андрей в третий раз пожал плечами. Мотыль снова кивнул.

– Я из-за тебя бабу не доеб, – сообщил Мотыль доверительно. Представляешь? А, х… с той бабой. Бабы все одинаковые, верно? Смех-смехом, а манда кверху мехом, так? – Мотыль осклабился. Бандура промолчал.

– Яйца болят, – добавил Мотыль с грустью. – Хочешь совет?

Настала очередь Андрея – кивнуть. Он сделал это из вежливости.

– Постарайся сдохнуть до того, как вернется Леня. Пораскинь мозгами, как. Вены там вскрой, зубами, голову пробей, об угол, или кусок гипса отгрызи и подавись. Для твоей же пользы. Доберется он до твоего конца садовыми ножницами, или, б-дь, своей любимой паяльной лампой… поймешь, что к чему…

Андрей опять смолчал. Совет представлялся дельным, бандит, похоже, не потешался над ним.

– Курить хочешь?

Кивок.

– Ладно, – Мотыль вынул изо рта окурок, взглянул на обслюнявленный фильтр и, передумав, выудил из пачки новую сигарету. Раскурил, вставил Андрею между губ.

– Мотыль?! – крикнул Беля. – Какого х… ты к нему прилип?!

– Хуесосы они все, – сказал Мотыль с презрением. – Защечных дел мастера, б-дь. Ты – нет, – он бросил окурок на траву. – Ну, ты меня понял, – и, круто развернувшись, зашагал к машине.

После отъезда Мотыля двор вновь погрузился в летаргию, и теперь трудно было вообразить, что по нему только что сновали целые табуны бандитов. Андрей остался у окна, попыхивая сигаретой, зажатой зубами. От сладкого пряного дыма кружилась голова, мешая мозгу сконцентрироваться на поиске выхода из безвыходной ситуации. Совет Мотыля он не обдумывал, хоть слова бандита настойчиво стучались в голову. Они стояли прямо под дверью. Перегрызть собственные вены, интересное предложение, не правда ли? Подавиться гипсом, как вам? Но ведь, не прикажешь себе: «Умри», это ничего не даст, слова – не кристаллы цианистого калия, хоть иногда и бывают ядовитыми. Потом пришла мысль устроить пожар, при помощи полученной от Мотыля сигареты, но он не воспользовался ни тем, ни другим. Дал сигарете догореть до фильтра, а затем выплюнул на газон. Их окурки, Андрея и Мотыля, оказались рядом.

* * *

Солнце уже миновало зенит, когда в келью ворвался нарастающий гул моторов. Бандура, встрепенувшись, открыл глаза, чтобы обнаружить себя лежащим на койке под одеялом. Чувствуя головную боль, будто с бодуна, он с трудом помнил, как покинул свой пост у окна, израсходовав гораздо больше сил, чем у него вообще могло быть в принципе. После сна он не почувствовал себя отдохнувшим, зато вчерашние раны, казалось, терзали его с новой силой. Он подумал, что, пожалуй, съел бы с полпачки обезболивающего, а еще лучше – получил укол, но, о нем, похоже, действительно забыли. Или что-то произошло. Что именно, предстояло выяснить. Проклиная все на свете, и закусив ворот рубахи, чтобы не закричать, Бандура заковылял к окну.

У крыльца стояла «Тойота», в которой около полудня укатили Бонифацкий и Витряков. Ни того, ни другого видно не было, но у машины крутились телохранители Боника, Белый и Желтый. Сам внедорожник покрывал слой пыли такой толщины, что судить о цвете машины можно было разве что по крыше.

Чуть поодаль виднелся грузовик повышенной проходимости с крытым кузовом. Он только что сдал кормой к широким дверям, которые, как решил Бандура, вели в хозяйственный блок. Трое или четверо бойцов Витрякова принялись выгружать из кунга раненных. Пострадавших оказалось около десяти, кое-кому из них перепало куда серьезнее Бандуры. Двое или трое были обожжены. Ожоги были тяжелыми, люди, насколько понял Андрей, находились без сознания. Двор наполнился стонами, потому что ранить и получать раны – вещи совершенно разные, согласитесь. Появился доктор, тот самый, что оказывал Андрею первую помощь и которому он, возможно, был обязан жизнью. Док держал в руках саквояж с инструментами, уже знакомый Андрею.

На скорую руку осмотрев раненых, док заявил, что их нужно немедленно доставить в больницу. Стриженый громила в камуфляже и кроссовках «Адидас», бывший среди боевиков за старшего, имел от Витрякова другие инструкции. Разгорелся спор, док отстаивал свое мнение, утверждая, что тут он бессилен. Громила в камуфляже ссылался на Леню, который ясно и четко сказал: никаких, б-дь на х… больниц.

– Раз так, пускай Леонид Львович их и лечит, а я умываю руки!

– Так Огнемету и передать, Док?

Доку пришлось апеллировать к Бонифацкому, который очень кстати для него появился на крыльце с массивной трубкой радиотелефона в руке. Значит, Боник все же вернулся, просто Андрей его проглядел.

– Ну, что прикажете делать, Вацлав Збигневович? – доказывал свою правоту док. – Тут срочное переливание крови требуется. Здесь пересадка кожи. Больше пятидесяти процентов обожжено. Чем я помочь могу?! Разве что – вколоть морфин?

Как стало ясно всем, и даже Андрею, который наблюдал за этой сценой издали, судьба пострадавших гангстеров волновала Боника не больше участи каких-нибудь занесенных в Красную Книгу червяков, проживающих в придонном иле далекого тропического моря. Он только отмахнулся:

– У кого из нас диплом? Делайте, как знаете, док.

Пока Боник таким образом разруливал конфликт между доктором и громилой в камуфляже, остальные бандиты таскали раненных в особняк, перебрасываясь отрывистыми фразами бойцов, побывавших в нешуточной передряге и отделавшихся относительно легко. Слышно было плохо, тем не менее, Андрею по обрывкам фраз удалось понять, что какие-то залетные гады исхитрились не просто выскользнуть из ловко расставленных силков, но и сожгли при этом полдесятка машин, пустив им навстречу свою, заранее облитую бензином. Столкнувшись на узкой дороге, автомобили полыхнули одним гигантским факелом, вместе с водителями и пассажирами. Несколько головорезов сгорели живьем, раненых было втрое больше погибших.

– Пять тачек на х… в капусту! – вопили местные бандиты. – Рваный и Лис по п… пошли. Обуглились к такой-то матери.

После разговора с Мотылем Бандура представлял, кем были эти «залетные суки», как их называли местные бандиты, и горячо желал «сукам» удачи. Насколько он понял, его друзьям удалось на время стряхнуть погоню с хвоста, но затем их загнали то ли в какое-то ущелье, то ли в пещерный город, где бойцы Огнемета якобы должны были вот-вот перекрыть им кислород. Но, пока не перекрыли, почему-то.

Как только раненых занесли в особняк, во двор заехало еще несколько машин, к Витрякову снова прибыло подкрепление. Смотреть было не на кого, все те же скупые на мысли лица, узкие лбы и косые сажени в плечах, зато оказалось полезно послушать, чтобы среди бряцания оружия и обыкновенной среди таких людей матерщины в три этажа уловить новости, которым уцелевшие в столкновении местные бандиты делились со своими новоприбывшими коллегами. И у тех, и у других не закрывались рты. Превратившийся в слух Андрей узнал новые подробности о том, как трасса была перекрыта тяжелым грузовиком, но водитель киевской иномарки оказался Шумахером, это и был первый блин комом на сковороде, заготовленной Витряковым загодя.

– Дорогу закрыли качественно, – распинался один из бандитов, по виду «качок», которого и зачали, вероятно, в спортзале мама с папой, свихнувшиеся на бодибилдинге в середине 70-х. При разговоре Качок постоянно надувал щеки, словно продолжал тягать «железо», играя бицепсами, о которых и Протасов мог разве что помечтать. – Я думал, все, вилы козлам. Но, водила у них четкий оказался. Точило на пятачке развернул. И как рванет, б-дь…

– Надо было стрелять…

– Да стреляли, б-дь, конкретно. Я лично два рожка выпустил. Но эти суки все равно ушли. У них тачка была – как бронированная. Только габариты мигнули…

– Что за тачка? – спросили у Качка, Бандура затаил дыхание, хоть, пожалуй, знал ответ.

– Чистый американец. «Линкольн Таун Кар».

– Я знал, – прошептал Андрей.

– Нехилые колеса, – телохранитель Бонифацкого по прозвищу Желтый кивнул со знанием дела. – Только с запчастями труба…

Далее Качок поведал то, о чем Андрей уже, в общем слышал. Беглецов в конце концов зажали в ущелье со сложным татарским названием, которое Бандура не разобрал. Хоть и лез из кожи вон. По словам Качка, в ущелье находился заброшенный пещерный город, построенный в незапамятные времена скифами, киммерийцами или караимами, никто точно не знал. Руины пользовались у местных жителей дурной славой гиблого места, и именно вследствие этого пещерный город оказался исключен из реестра туристических маршрутов и не упоминался ни одним путеводителем по Крыму.

– Бывает, забредет коза, собака, или даже человек – и абзац.

– А чего там?

– Х… его знает, чего…

– Херню молотишь языком, – презрительно заявил Качку боевик, которого Андрей с первого взгляда окрестил моджахедом. Его лысый как яйцо череп сверкал в лучах заката, а густая черная борода, когда он говорил, воинственно оттопыривалась вперед. – Кара-Кале – город спящих воинов, понял да? А вы в штаны наложили, двадцать человек четверых взять не могли, шайтан!

Качок не принял вызова:

– Они крутые…

– Вы-то сами хотя бы кого замочили? – наседали те, что не принимали участия в операции. Качок, под ироническим взглядом Моджахеда не стал пускать пыль в глаза:

– Одного зацепило, это точно, насмерть или нет – неизвестно. Я только видел – они его на руках в пещеру занесли. Своего…

Боевики трепались еще минут десять, каждое слово жалило Андрея как отравленный дротик, брошенный в упор. Головорез, которого Андрей окрестил Моджахедом, предложил немедленно ехать в ущелье, чтобы помочь Витрякову взять пришельцев живыми или мертвыми. Ему возразили сразу несколько ртов, упомянув какого-то Цыгана, который, со своими ментами, уже перекрыл наглухо все выходы из катакомб, следовательно, беспокоиться не о чем, можно оставаться здесь, наблюдая за развитием событий со стороны, что, безусловно, исключительно удобно. Чувства, охватившие большинство бандитов, можно было легко понять. Во-первых, дичь не просто показала зубы, но и вонзила их, и весьма результативно, в кое-кого из охотников. Этот печальный, но поучительный пример охладил пыл уцелевших. Они вспомнили, что приехали на день рождения, а до праздничного стола рискуют не дожить. Во-вторых, в горах свирепствовала непогода, небо над вершинами стало черным, а потом поглотило их, столько там скопилось туч. В самом Ястребином пока было сухо, но все шло к тому, что и усадьбу скоро накроет. Грозовой фронт уже оккупировал большую часть небосклона, воздух пах дождем. Бандура подумал, что если бы Бонифацкий отдал соответствующий приказ, головорезам пришлось бы волей-неволей грузиться по машинам и ехать в пещерный город. Но, Вацик не спешил проявлять инициативу, он вообще зашел в дом и больше не появлялся на людях, во дворе, таким образом, установилось безвластие. Разброд и шатания, как наверняка выразился бы Бандура Старший. И, был бы прав.

Потом пошел дождь.

Когда громовые раскаты послышались совсем близко, на тянущемся к Ястребиному проселке появилась новая машина. Гангстеры заметили ее не сразу, хоть она волокла за собой такой пышный шлейф пыли, словно была торпедным катером, занятым постановкой дымовой завесы, чтобы скрыть от вражеских глаз целую эскадру линкоров.

– Кто это прется? – осведомился Моджахед, он оказался самым глазастым.

«Хотел бы я знать», – подумал Андрей, ощутив звенящую пустоту в животе и сухость во рту. Его охватили самые плохие предчувствия, представился Витряков с паяльной лампой или разделочным тесаком, слова Мотыля насчет того, что бывает разумно уйти, не дожидаясь, пока помогут, загремели в голове набатом.

За сотню метров до усадьбы машина сбросила скорость, пылевой хвост воспользовался этим, догнал и проглотил ее. Андрей разобрал перестук дизельного мотора, давно выработавшего ресурс, затем сверкнули включенные фары и автомобиль материализовался из клубов им же самим поднятой пыли, как джин из бутылки.

– Жора прикатил, – сказал один из бандитов и посторонился, пропуская условно белый грузопассажирский микроавтобус «Даф», на котором пыль лежала плотнее, чем пудра на обвисших щеках старой потаскухи.

– Шайтан, – фыркнул Моджахед, и закашлялся.

«Даф» остановился у двери, ведущей в подсобные помещения. Бандиты, чихая и матерясь, обступили вновь прибывшую машину, как голодные коты мусорный бак. Андрей в окне закусил губу, с ужасом ожидая, когда из машины покажется зверская физиономия Витрякова, который наверняка осведомится, не отбросил ли еще копыта киевский гондон, а, услыхав отрицательный ответ, велит подать его, канистру бензина и паяльную лампу. Через секунду Андрей облегченно вздохнул. Из-за руля вылез упомянутый бандитами Жора, оказавшийся крепко сбитым молодчиком лет тридцати пяти с лицом, взмокшим от пота. На Жоре были черный свитер с широким вырезом на волосатой груди, и грязные голубые «пирамиды».[42]

– Как там? – спросил Качок. Удостоив его злым взглядом вместо ответа, Жора налег на грузовую дверь в борту микроавтобуса. Она не подалась, с первого раза, видимо, замок заклинило на ухабах по дороге в Ястребиное.

– Ты чего, б-дь, оглох? – обиделся Качок. – Серные пробки в ушах?

– Ты спрашиваешь, как там? – осведомился Жора, вставляя в щель короткий стальной ломик. Дверь со скрежетом откатилась в сторону, обнажив внутренность грузового отсека. Он весь был забит какими-то мешками, Качок, в первый момент не понял, что за мешки? – Там – охуенно, Серега. На, б-дь, посмотри.

– Блядь, – пробормотал Качок, когда до него дошло. – Ни х… себе…

– Эй, помогите, кто-нибудь, – позвал Жора, утирая пот тыльной стороной ладони. Заглянувшие было в отсек головорезы отшатнулись, с проклятиями и ругательствами.

– Ерш твою мать! Что за х-ня?!

– Слепые, блядь?! – отдувался Жора, глядя на них исподлобья. – Слепые, мать вашу, я спрашиваю?! Трупов в жизни не видали?! Груз двести, вот что! В армии никто не служил?!

– Киевские Мотыля завалили, – добавил Жора, немного успокаиваясь. – Опупеть. Белю, и Бойца. И еще пацанов…

Сопя, он потянул на себя продолговатый предмет, завернутый в парусину тента, отдаленно напоминающий наполовину высыпавшийся мешок со свеклой. Предмет заскользил по осклизлому полу с непередаваемо отвратительным звуком. Сквозь плотную материю проступали жирные бурые пятна, еще большее подчеркивая сходство. Впрочем, ни о какой свекле речь не шла, даже самый тупой головорез из собравшихся во дворе понимал это. Потеки были красноречивее всяких слов.

– Помогите, ну! – Жора повысил голос, на лбу вздулась синяя вертикальная вена. – Что, б-дь, приморозило?!

Ряды головорезов вяло заколебались, словно ветви куста на слабом ветерке. А затем расступились, изрыгнув лысого моджахеда, который оказался самым решительным не только на словах.

– Нэдоноскы, – процедил бородач, и сплюнул через плотно стиснутые передние зубы. – Где взят, гавари?

– Через заднюю дверь будет сподручнее, – посоветовал водитель микроавтобуса.

Вдвоем они с трудом выволокли из отсека запеленатый в парусину труп, показавшийся тяжелым, как туша мамонта, добытая из вечной мерзлоты. Жора держал труп за лодыжки, Моджахед – за ткань чуть выше головы.

– Куда его? – хмуро спросил Моджахед. Жора обернулся к доктору, очень некстати для себя выглянувшему из дверей. На голове дока красовалась испачканная капельками крови белая шапочка, стянув с правой руки резиновую перчатку, он нашаривал в кармане брюк сигареты. Док удивленно приподнял брови, вопрос застал его врасплох.

– Как, куда? – спросил доктор, поправив сползающие с переносицы очки.

Моджахед перехватил руку, случайно коснулся головы покойника и сообразил, что она на месте не вся. Выругавшись на непонятном Андрею языке, он машинально отдернул руку, и едва не выронил погибшего.

– Аккуратнее, б-дь, держи! – захрипел Жора. – Док, командуйте, куда!

– Откуда мне знать?! – вызверился врач, – я не Гудвин, трупы не оживляю. И не гробовщик, кстати, тоже… И тут не похоронное бюро, если на то пошло.

– Да мне насрать, кто вы! – в свою очередь перешел на крик Жора. – Огнемет сказал загрузить трупы и доставить в Ястребиное. Я доставил. Все, точка.

– А я тут причем? Тут морга нет, Жора, если ты забыл, так я тебе напоминаю! Куда их девать? – док так разошелся, что забыл о сигарете, которую собирался подкурить. – Что мне с ними прикажете делать?!

Жора пожал плечами. В принципе, он не собирался ссориться. Он вообще не был бандитом, а перешел Бонифацкому по наследству вместе с охотничьими угодьями, которые в советские времена были природоохранным заповедником. В своей прошлой жизни Жора служил егерем. Просто с тех пор кое-что изменилось, кроме того, что людям надо что-то есть, чтобы жить. У Боника Жора выполнял функции завхоза, что ли.

– Спросили у больного о здоровье, док…

– Много у тебя их? – доктор немного успокоился, разумно рассудив, что криками делу не поможешь.

– Восемь человек. Двухсотых.

Качок присвистнул. Моджахед снова сплюнул.

– Ни х… себе, – сказал плотный мужчина с высокими залысинами. Приятели звали его Муриком. – Вот это – день рождения…

– Язык попридержи, – посоветовал Мурику другой бандит, худой, щуплый, со старомодными бакенбардами, которые в далекие 70-е любили носить уголовники со стажем.

– А что я не так сказал, Копейка?! – курносое и круглое лицо Мурика потемнело от гнева.

– Да заткнитесь вы оба! – рявкнул громила в камуфляже. – Командуйте, док. Вы тут – главный.

– Укладывайте пока под стенку, – определился док после минутного колебания. Быть главным ему совсем не хотелось. – Вот тут, в тени.

– Скоро ливень начнется, – неуверенно протянул Жора, покосившись на тучи, висевшие уже буквально над головой.

Док вздохнул. Жора был прав.

– Хорошо, – согласился врач. – Давайте временно у стены положим. Скоро вернется Леонид Львович, пускай решает, в ледник их, или куда… может, сразу в землю… и вот еще, – док щелкнул пальцами. – Жора, пускай кто-то сходит в мастерскую, там, кажется, есть рулон клеенки, от строителей остался, накроете их, как уложите всех. Придавите, что ли, кирпичами… – С этими словами док умыл руки, и даже передумав курить, вернулся к своим раненым, которым, как он надеялся, еще мог помочь.

Жора и Моджахед опустили завернутое в брезент тело на газон у стены и двинули за следующим, безжалостно топая по цветам, выпестованным садовниками Бонифацкого с величайшим тщанием. Спустя минуту к ним присоединились Качок и Желтый телохранитель Бонифацкого, затем за дело взялись еще несколько бандитов.

– Тьфу ты черт, – фыркнул Желтый, когда они вытаскивали из кузова очередного покойника. – Горелым мясом воняет, б-дь.

– А ты как думал?! – зашипел Жора. – Пацаны в джипе сгорели. Чем вонять должно, по-твоему?! Фиалками, блядь?!

Никто не рассчитывал на такие потери, брезента естественно не хватило всем. Когда им попался полностью обгоревший труп со скрюченными в позе боксера конечностями, обуглившейся маской вместо лица и съехавшими на затылок остатками шевелюры, передернуло даже самых выдержанных. Желтый зажал кулаком рот, отвернулся, секунду или две боролся с тошнотой, проиграл и опустошил желудок густой струей, мощной, как гейзер на Камчатке.

– Твою мать! – выругался Качок. – Я сейчас тоже блевану. – И он отошел, утирая побежавшую по подбородку слюну.

Между тем, худшее было впереди. За тремя обгоревшими трупами последовали тела бандитов, которые по разным причинам упали со скалы. Одних сбросил в пропасть Планшетов, других подкараулил на карнизе Протасов, с гранатами. Ветер поднял старый выцветший плед, и бандиты узрели труп Мотыля. На тело было страшно смотреть, казалось, в нем не осталось ни единой целой косточки. При падении Мотыль несколько раз ударялся об уступы, шею вывернуло под невероятным углом, фрагмент затылка отсутствовал, в руках и ногах добавилось с полдесятка новых суставов, они стали гуттаперчевыми.

– Чем его сгребать?! Лопатой?! – протянул Качок, зеленея.

– Рот прихлопни, – посоветовал Громила в камуфляже. – Только утром с Мотылем базарили. Он еще жаловался, что Леонид Львович его прямо с подруги снял…

– Тэпэр нэ дотрахает, – глубокомысленно заключил Моджахед.

– Он курицу гриль с собой прихватил, – сказал Жора совсем потерянно. – И пол-литра спирта. Предлагал отметить, как все закончится.

– Еще, видать, и не переварил… – предположил Качок. Желтого телохранителя Бонифацкого снова вывернуло наизнанку.

Они кое-как выгрузили из микроавтобуса Мотыля, уложили под стеночкой. Затем настала очередь немногословного противника Планшетова, хорошо знакомого братве под прозвищем Боец. Труп Бойца был в удручающем состоянии, его тело разорвало пополам. Когда они справились и с этим, дело дошло до трупов головорезов, обрушившихся в пропасть вместе с карнизом стараниями Протасова, даже у Жоры, который это уже видел, опустились руки. Качку стало дурно, и он куда-то ушел.

– Зачем было их сюда тащить? – шатаясь, спросил Желтый. Он ни к кому конкретно не обращался.

– Спросишь у Леонида Львовича, – пресек разговоры Жора. – Ладно, пацаны, подайте мне во-он тот скребок.

Андрей, окаменев от ужаса, следил за жуткой мозаикой, выложенной боевиками у самой стены. На фоне живописной, будто на открытке природы штабель изуродованных трупов смотрелся чудовищным фотомонтажом, заказанным конкурентами, чтобы навсегда отпугнуть туристов.

Последним боевики вытащили из микроавтобуса труп крупного мужчины с головой, поросшей короткими рыжеватыми волосами. Тело прекрасно сохранилось.

– Это кто? – спросил Моджахед, прищурив глаз. – Я его нэ знаю.

– Киевский, – пояснил Жора. – В пещере нашли. Они его бросили.

– Одын?! – Моджахед выставил перед собой палец, потом выразительно посмотрел на груду трупов под стеной. Соотношение потерь было очевидно не в пользу витряковцев, разница бросалась в глаза.

– Профессионалы, – признал Жора неохотно, – правильно Мотыль говорил.

– На х… его сюда перли? – возмутился Качок. – С нашими? Ну, на х…? Вообще без руля!

Жора, закусив губу, адресовал его к Витрякову:

– К Огнемету все вопросы, усек?!

– Я это говно таскать не буду! – возмутился Качок и разжал пальцы. Тело с глухим стуком упало на мощеную камнем дорожку. – Бля буду, не буду. Желтый, державший труп с другой стороны, тоже его выпустил.

– Правильно. Пускай бы его вороны склевали на х…!

Поскольку это было последнее тело, Жора, кряхтя, ухватил труп за ноги и поволок к остальным мертвецам. Рыжий затылок покойника подпрыгивал на брусчатке, руки задрались над головой, словно он хотел сдаться, но не успел. Андрей на своем наблюдательном посту закусил губу и до боли стиснул решетку. Он узнал Вовчика. Он не мог ошибиться.

* * *

Падая, Планшетов не удержался и пронзительно завопил. Не всем достает мужества и выдержки, чтобы лететь в пропасть молча, как это делали, если, конечно, верить легенде гладиаторы Спартака, спускавшиеся с Везувия по сплетенным из лозы веревкам, чтобы ударить в тыл ничего не подозревающим римлянам. Боевики, услыхав этот вибрирующий отчаянный вопль, едва не надули в штаны от неожиданности, испугавшись, пожалуй, не меньше стремительно удаляющегося Планшетова.

Сказать, что Планшетову было страшно, означает только даром напрячь связки. В подобных ситуациях сердцу полагается проваливаться в пятки. Планшетов, впоследствии, был готов оспорить эту расхожую поговорку, утверждая, что его «мотор» в тот момент выпрыгнул из груди через щель между двумя ребрами. За сердцем последовало сознание, метавшееся под черепом в поисках спасения, как пассажир по салону падающего камнем самолета. В общем, разные составляющие его естества рванули из тела, которое полагали обреченным, как крысы с тонущего корабля, мало заботясь тем, есть ли где-то обетованная земля, что готова их пригреть. Все это длилось считанные мгновения, которые Планшетов не считал, целиком превратившись в крик. Потом Юрик спиной ударился о воду, с перепугу показавшуюся ему усеянным валунами дном расщелины. Он даже не услыхал плеска, в момент касания сработал механизм биологической защиты от эмоциональных перегрузок, и выключил Юрика. К счастью, всего на секунду, и он не успел захлебнуться. Ледяная вода обожгла его, приведя в чувство. Сообразив, что тонет, Планшетов захлопнул рот и рванул на поверхность. Там клокотали буруны, зато был кислород. Юрик хватал его перекошенным ртом.

Беснующиеся потоки сшибались между собой, с грохотом ударяли в стены, рассыпались тысячами брызг и, шипя, откатывались, чтобы вступать в единоборство снова и снова. Планшетова ежесекундно обдавало пеной с такой силой, словно ее подавали из брандспойта. Свирепое течение подхватило Юрика и он полетел, кувыркаясь как несчастный окунь, которого засосало в турбину ГЭС.

«Вот так аттракцион»! – мелькнуло у него, пришло некоторое облегчение, как-никак, пока все шло более или менее, ведь он остался жив. До сих пор Юрику не случалось побывать в аквапарке, водные горки он видел пару раз по телевизору, в передаче Крылова,[43] причем экран был черно-белым. Впрочем, то чем мог похвастать любой самый забойный аквапарк, не шло ни в какое сравнение со стремниной, игравшей Юриком в ватерполо. Невиданная болтанка заставила его забыть даже о змеином укусе, или кто там его прикусил. Его перебрасывало из омута в омут, его вращали водовороты и с головой накрывали волны, а он, изо всех сил стараясь не нахлебаться воды, еще и защищал голову, которой ежесекундно грозила трепанация.

Пару раз его таки припечатало к скале, и он расшиб коленную чашечку о какой-то зловредный выступ. Боль пронзила ногу, как спица, которую воткнули в костный мозг. Юрик разинул рот, и только по счастливой случайности не захлебнулся. Оттолкнувшись уцелевшей ногой, он поплыл дальше, виз по течению.

Радуясь, что пока дышит.

В общем, то ли Планшетов родился в рубашке, то ли вытянул контрамарку, обеспечивавшую свободный вход через ворота, из которых его постоянно выталкивало. У любого самого счастливого кота уже подошли бы к концу все жизни, какие только есть в запасе, Юрик побил рекорд.

Был момент, пожалуй, самый критический. Поток устремился под массивные своды и совершенно выдавил воздух. Юрика швырнуло вперед, как пыж по стволу ружья. Он стиснул зубы и зажмурился, ожидая, что сейчас либо задохнется, либо расшибется в лепешку. Одно из двух.

Вместо этого мгла исчезла, Планшетов сообразил, что летит по воздуху. После долгого пребывания под землей он ощущал себя кротом, на которого навели прожектор. В вихре водяных струй он снова куда-то падал.

«Господи! Это же водопад, чувак!»

Второе приводнение оказалось даже жестче первого, Планшетов ушиб плечо. Пока из совершенно бесполезных слепых глаз сыпались искры, поток потащил его вдоль ущелья, превращенного проливным дождем в русло бурной горной реки.

По пути снова то и дело попадались валуны, вполне подходящие для фатального столкновения. Но, его миловало Провидение, так что и на этот раз обошлось. Оставив позади полноводный каньон, Юрик, ни жив, ни мертв, очутился в живописной долине, по центру которой волновалось новорожденное озеро величиной со школьное футбольное поле.

Довольно скоро течение прибило Планшетова к берегу, поросшему густыми зарослями каких-то кустов, они были усеяны колючками, ему показалось – целиком из них состояли. Совершенно не держась на ногах, Планшетов выкарабкался на сушу, цепляясь за зеленую поросль, как отечественный олигарх за госбюджет. И пополз, собираясь убраться как можно дальше от берега, прежде чем иссякнут последние силы. Двигаясь на четвереньках, он преодолел, должно быть, метров пятьдесят довольно крутого откоса, не позволив себе ни одной передышки. Ушибленное колено болело немилосердно, сердце колотилось где-то в районе гортани, но озеро разливалось, преследуя его. А он не собирался утонить. По-крайней мере, не сегодня.

Только очутившись на возвышенности, Юрик разрешил себе остановиться, и немедленно растянулся в грязи, совершенно не беспокоясь этим обстоятельством. Правда, теперь его донимала боль от укуса. Она не только вернулась в руку, но и принялась стремительно распространяться к предплечью.

«Паршивые дела, чувак», – пробормотал Планшетов, растирая виски. Под теменем тяжело ухал пульс, со зрением тоже творилось нечто совершенно ненормальное. Оно вроде бы восстановилось после мрака пещеры, но теперь окружающие предметы начали расплываться перед глазами, как будто он внезапно схлопотал конъюнктивит.

«Черт, не могу навести резкость…», – пожаловался себе Планшетов. Больше было все равно некому. Он смотрел на мир через неисправный бинокль. Сразу закружилась голова. В довершение этим бедам ноги стали ватными. Да и руки быстро слабели. Яд резво распространялся по всему телу вместе с кровью. Кряхтя, Юрик поднес пострадавшую ладонь к носу, с такого расстояния он еще мог хоть что-то разглядеть.

Зрелище оказалось отталкивающим. На месте укуса был абсцесс. Кисть распухла, пальцы походили на сосиски, которые забыли вовремя вынуть из кипятка. Дыры от зубов саднили как ожог крапивы, только гораздо сильнее. Да и все плечо ныло невыносимо, Планшетов точно не знал – от укуса или неудачного приводнения.

«А какая разница, чувак?»

«Разница о-го-го, какая, чувак, – «успокоил» себя Планшетов. – Оценишь, когда яд парализует конечности. А потом подберется к сердцу».

Страх смерти вытеснил из его головы мысли о пропавших товарищах, если они и были там в последние полчаса. Даже о возможном преследовании Планшетов почти не беспокоился. Более или менее трезво взвесив шансы быть обнаруженным, Юрик смело отмел опасения на этот счет. Во-первых, горная река отнесла его на порядочное расстояние, и гребаный пещерный город находился теперь черти где. Во-вторых, ливень бушевал с прежней силой, дороги превратились в непролазное месиво, и уцелевшим после взрыва охотникам, как думал Юрик, ничего не оставалось, кроме как дуть по домам, сушить одежду, греться у очагов и, вполне естественно, пить водку, а еще лучше – коньяк, закусывая дольками лимона.

«Даже если у туземцев под рукой геликоптер, они могут смело расслабиться, засунуть его себе в жопу вместе с обоими винтами и пилотами, и посмотреть, что из этого выйдет, – решил Планшетов. Это была его предпоследняя мысль о молодчиках Витрякова. – При видимости «0» в горах летать стремно, все равно ни черта не найдешь, кроме, конечно, приключений на собственную задницу».

Отбросив, таким образом, опасения по части погони, Юрик решил заняться рукой, тем более, она продолжала опухать как воздушный шарик, который забыли отсоединить от насоса.

«Пора выгребать в цивилизацию, – совершенно справедливо определился Планшетов, – пока я в этой сраной дыре не окочурился, среди колючек».

Как случается сплошь и рядом, совершенно правильное намерение уперлось в полное отсутствие средств, подходящих, чтобы исполнить задуманное. Его ноги отказались не только ходить, но и вообще держать тело, это был весьма прискорбный факт. После нескольких неудачных попыток подняться Юрик растянулся в грязи.

Мохнатые, косматые тучи, похожие на вывалявшихся в болоте гигантских овец, набегали с севера, цеплялись брюхами за вершины холмов, опорожняли боевой запас прямо Планшетову на голову и уступали место следующим. Тугие струи молотили его по плечам и затылку, Планшетов никак на это не реагировал. Он лежал, прикрыв глаза, и пытался сообразить, что за тварь его все-таки цапнула, и чего ему соответственно теперь ждать.

Планшетов слабо разбирался в змеях и на вид бы не отличил бы эфу от гюрзы, а щитомордника, например, от жарараки.[44] Хоть и предполагал все же, что ареал обитания последней, экзотической сволочи находится где-то далеко, под небом тропических широт, в гребаных джунглях. Он очень надеялся, что стал жертвой обыкновенной отечественной гадюки, яд которой не намного опаснее осиного, если только вы не ребенок или, скажем, ваш организм не ослаблен болезнью либо изнурен голодом. При упоминании голода его желудок слабо заурчал, напомнив, что пустует как минимум сутки.

«Сутки не срок, чувак», – обнадежил себя Планшетов, и продолжил размышлять о гадюке, которая в сравнении с всевозможными сородичами из террариума казалась чуть ли не милым домашним животным вроде хомячка.

«Да, это была гадюка», – почти убедил себя Планшетов, но состояние бы на это не поставил, тем более что в пещере было темно.

«Какого хрена меня тогда колбасит так, словно я наступил на высоковольтный кабель?»

Это был пренеприятный вопрос.

В университете, который Планшетов так и не удосужился окончить, проучившись всего два полных курса, биологию читали достаточно глубоко. Но, во-первых, это было давно, во-вторых, Юрик слушал в пол уха, так что, даже то, что осело в голове, впоследствии выветрилось оттуда за ненадобностью. Правда, в бурные постперестроечные годы, последовавшие за крушением коммунистического режима и развалом большой страны, ему довелось по крупицам восстанавливать кое-какие из полученных на биофаке знаний, причем, дело напрямую касалось змеиных ядов. Не потому, что Юрик поступил на работу в зоопарк, ничего подобного. Он затесался в длинную цепочку посредников, занятых контрабандой и перепродажей на черном рынке змеиных ядов, главным образом, кобры и гюрзы. Впрочем, семи пядей во лбу от посредников не требовалось – яды везли с Кавказа и из Средней Азии, белесые кристаллы были запаяны в стеклянные капсулы, товар сопровождался сертификатами качества. Что, впрочем, не гарантировало покупателей от фальшивок, продавцов от силовых вариантов взаиморасчетов вместо расплаты долларами, а тех и других – от наездов со стороны милиции, которая тоже была не прочь поучаствовать в деле.

Кроме того, знания по части змеиных ядов, которые в свое время пришлось обновить Планшетову, имели весьма условное отношение к медицинской диагностике и клинике процессов, проистекающих в организме после того, как туда попал змеиный яд. Юрик смутно припоминал кое-что о существовании нескольких групп ядов. Одни, вроде бы, содержали парализующие нервную систему ферменты, другие разрушали ткани и кровь, вызывая сильные отеки. Картины отравления, соответственно, тоже были разными. В первом случае отказывали конечности, и дело доходило до паралича дыхания, который означал мучительную смерть, во втором речь шла об угнетении кровеносной системы, а с ней целой кучи органов, без которых долго не живут, и в этом, по мысли Юрика, тоже не было ничего смешного. Он не чувствовал ног, следовательно, схлопотал хорошую долю яда первой группы. Вместе с тем, его пострадавшая рука напоминала теперь медицинскую перчатку, надутую при помощи компрессора, это значило… значило…

«Что тебя цапнуло целых две змеи, чувак!»

«Гип-гип, ура, тушь, перед вами местный чемпион по части укусов. Фото на память!»

«Не может быть», – сказал Юрик, усилием воли обуздав панику. И продолжил лихорадочно размышлять. Как помнил Планшетов, яды первой группы вырабатывали морские змеи, а также…

«А море-то рядом!»

…а также какие-то еще, сухопутные. Тут на ум Планшетову начали приходить разные многообещающие словечки вроде «кобры» или «мамбы», говорящие сами за себя. Юрик безжалостно гнал их из головы, они упорно вползали обратно.

«Да какие кобры, чувак?! Какие кобры в Крыму! Белены объелся?!»

«Мутации, чувак! – холодно заверил внутренний голос. – Про крымскую атомную станцию слыхал?»

«Так она же не работала ни часа!..»

«Откуда такая информация, чувак?»

«Из прессы, откуда еще?!»

«Ну ты и дурак. Нашел кому верить. Они тебе расскажут. И потом, как насчет топлива, а? Ведь вполне могли завезти, сотню другую ТВЭЛов, а потом, за ненадобностью, в море – хуяк. Пускай полежат, до лучших времен, которые никогда не настанут. Списали по накладной в свинцовом контейнере, потом, ясное дело, из контейнера выкинули, к чему добру пропадать, если можно отлить, скажем, замечательные грузки для рыбной ловли. Тысячи, понимаешь, грузил. Миллионы градусников, мать вашу, мерить температуру простудившимся пионерам, да мало ли еще что?».

«Или, возьми военных, которые раньше в Крыму были буквально на каждом шагу. Куда не плюнь, везде колючка и локаторы. Мало они, что ли, ракетного топлива и прочего радиоактивного и высокотоксичного барахла в землю слили, под шумок? Еще больше, чем смогли спихнуть, на черном рынке, после того как лавочка в 91-м закрылась. И вот это гребаное топливо кое-что сотворило с цепочками ДНК, так? И…»

«Новые русские», – пролепетал Планшетов, и все встало на свои места.

«Эту мразь ты какого х… сюда приплел?!»

«Да ты что, чувак? Забыл, как у какой-то коросты с ворованными баксами вместо мозгов из бассейна крокодил сбежал? Поселился в озере под городом и кушал собак с зазевавшимися пляжниками, пока, бедолага, не издох от переохлаждения организма, потому что настала осень? Эти недоумки паршивые, извините, элита, я хотел сказать, из кожи вон лезут, чтобы друг перед другом выпендриться, продемонстрировать, кто больше у бюджета украл, и если 600-м мерином теперь не удивишь даже лакеев, то почему бы не выкопать под домом пруд, и не запустить в него, скажем, пираний? Чем наша элита слабее колумбийской? Правильно, даже круче. Слов нет, несчастные животные скоро сдохнут, как солдаты на фронте, потому как игрушки у избалованных великовозрастных олигофренов не держатся долго, но это совсем не означает, что какая-то из них не вырвется на свободу, и не натворит там бед, вслед за очумелыми хозяевами, хозяйничающими в этой многострадальной стране? Поэтому, когда сядешь, например, на очко посрать, а оттуда выползет питон, к примеру, и вцепится зубами в яйца, не надо удивляться и орать: ЭТОГОНЕМОЖЕТБЫТЬ!».

«Тут – еще как может».

«Ты, б-дь, умеешь успокоить…».

И все же, глядя на свою многострадальную руку, Планшетов склонялся, что лично его укусило нечто не такое экзотическое и опасное: «Какая-нибудь паршивая гюрза, делов-то…»

«И дышу я более или менее сносно», – успокаивал себя Юрик и жадно, глубоко дышал. Впрочем, и тут конечно, оставались вопросы. Среди змей, выделяющих яды второй группы, числились, насколько припоминал Юрик, и гремучая змея, и эфа, и гюрза. Какая из этих тварей проживала в Крыму, а какой подавай мангровые дебри – Планшетов наверняка не знал.

Так и не сумев определить тип попавшего в организм яда, Юрик принялся соображать, что ему противопоставить, кроме ресурсов организма, которые, наверняка, уже пошли в ход, и, похоже, были уже на пределе.

«Перетяни граблю тряпкой», – это было первое, что пришло в голову.

Планшетов с трудом сел. Раскачиваясь, как пьяный, стянул мокрую майку, порвал на жгуты, а затем, пользуясь здоровой рукой и зубами, перевязал бицепс так жестко, как только смог.

«Высасывай яд, придурок. Соси, будто тебе подарят за это джип. Многие девушки делают это, у некоторых успешно получается».

Однако, взвесив все за и против, Юрик решил не сосать из опасения сделать себе еще хуже. К двадцати четырем годам, вследствие полуголодной юности в семье алкашей, курению и службе в армии, он не мог похвастать ни крепкими зубами, ни соответствующими деснами. Зубы изобиловали дуплами, заделать которые было просто не за что, бесплатная же медицина отмерла, вместе с партсобраниями, профкомами и пионерскими линейками в школах. Впрочем, даже в ту, навсегда ушедшую девственную пору всеобщего равенства и братства услуги дантистов были бесплатными только по конституции, а образ зубного техника ни в чем не уступал образу гаишника с палочкой-выручалочкой или барыги, торгующего из-под полы дефицитами.

Юрик еще слышал кое-что о надрезах, которые рекомендуется делать на месте укуса, чтобы выдавливать кровь. И еще о прижигании ранки каленым железом, или головней из костра. Все это было бы, вероятно, полезно, но, под рукой не было ни лезвия, чтобы разрезать кожу, ни зажигалки или коробка спичек, ни хвороста, ни времени, наконец. Вокруг был только дождь, весь мир исчез за его пеленой. Да маленький и жалкий, скорчившийся в самом эпицентре непогоды человечек – Юрик Планшетов.

Что-то холодное и мокрое лизнуло пятку, с которой давно слетел и носок, и ботинок. Приподняв на локте голову, которая весила пару тонн, Юрик, в первый момент не поверил глазам. Он лежал у кромки воды, и она стремительно пребывала. Это было невероятно, ведь, выбравшись на сушу, он истратил целую кучу сил, чтобы взобраться повыше. Оказывается, пока он валялся без сил, озеро преследовало его по пятам, словно не желало расстаться с жертвой.

«Может, мне утопиться и дело с концом? – вяло подумал Планшетов. – Двигаться-то тоже нельзя, спрашивается, чего еще делать?»

Ему очень хотелось опустить веки и заснуть, быть убаюканным волнами. Тем не менее, он пополз, загребая мокрую землю руками, главным образом, здоровой рукой, извиваясь и отвоевывая у склона сантиметр за сантиметром. Парализованные ноги тащились следом, они были как обуза.

«Но я все равно прихвачу вас собой», – бормотал Планшетов, или это ему только казалось. Он снова ослеп, под черепом ухал пульс, из носа хлынула кровь, которую он принял за противоестественно теплые сопли. Он не стал ее вытирать. Было нечем, да и зачем. Временами ему казалось, будто озеро догоняет, задница барахтается в воде, и скоро она доберется до рта. Тогда все будет кончено.

Когда он вскарабкался на гребень горы, озеро, наконец, остановилось, дождь пошел на спад, а затем прекратился. В сером небе появились прорехи, красноватые, наступил закат. Ничего этого Планшетов уже не видел. Он крепко спал, свернувшись калачиком под колючим кустом.

* * *

Еще работая в школе, Эдик в каком-то научно-популярном журнале натолкнулся на статью, описывавшую изуверский, с его точки зрения опыт. Самка шимпанзе, помещенная в заполняемый водой колодец с детенышем на руках, долгое время держала свое чадо в вытянутых над головой лапах. Когда же уровень воды достиг рта самки, она бросила детеныша себе под ноги и залезла сверху, как на ступеньку. Статья тогда здорово покоробила Эдика, тем более, в ту пору он еще не был Армейцем, думать забыл о друге детства Валерке Протасове, работал учителем истории в средней школе, недавно женился на коллеге, преподавательнице географии Марине, которая ждала от него ребенка. Они уже придумали ему имя, решили, что назовут Дениской. С той поры прошло немало лет.

* * *

Когда Протасов скрылся под грудой тел, словно сказочный герой из древней скандинавской саги, Эдик, сдавленно вскрикнув, бросился к выходу. Сделать это было несложно, головорезов Витрякова обуяла паника, Эдик несся среди них, думая о диких зверях, которые бегут точно также, спасаясь от свирепого лесного пожара, позабыв о межвидовой борьбе. Перед глазами возникла Яна, существо, ради которого стоило жить. Он собирался сделать это – выжить.

Отчаянный крик Протасова ЭДИКУХОДИ!!! догнал его, когда Эдик уже свернул в один из боковых коридоров, в самом дальнем углу храма, отразился эхом от стены и снова стегнул. Эдик и без того буквально кожей ощущал, что вот-вот рванет, счет пошел даже не на секунды. Вопль Протасова ошпарил его, как кипяток, но не сбил с курса. Армеец понимал, что больше никогда не услышит этого голоса, хоть слова ЭДИКУХОДИ время от времени будут навещать его голову по ночам, когда все вокруг замрет, в ожидании рассвета, и он не прогонит их ни при помощи затычек в ушах, ни таблетками валиума, плавающими по желудку. Но, Эдик надеялся, что будет лежать, прижавшись к Яне, которая станет его самой лучшей таблеткой. Ведь нечто подобное уже случалось раньше.

– УХОДИ!!! – надрывались стены. Коридор, по которому он бежал, не оглядываясь, вывел Армейца в просторную штольню, ее дальний конец освещался дневным светом. И хоть снаружи бесновался ураган, небо обложили тучи, дождь хлестал, как из оборвавшегося крана, а невидимое солнце неумолимо клонилось к горизонту, этот свет в конце тоннеля показался Эдику если не райским, то идущим наверняка из его предбанника.

– Яна!!! – выдохнул Армеец на бегу, в этот момент скала содрогнулась, потому что Протасов далеко внизу все-таки разжал пальцы, как и обещал. За первым взрывом сразу последовал второй, чудовищной силы. Время, казалось, остановилось, Эдик замер на самой границе света и тьмы, с выброшенной вперед ногой, в позе бегуна, заснятого фотокорреспондентами преодолевающим финишную ленту. На мгновение стало невообразимо тихо, капли дождя, которые Эдик теперь прекрасно видел, повисли перед выходом. А потом горячий выдох из подземелья ударил его в спину, и Эдик, преодолев последние метры, полетел по воздуху как циркач, которым выстрелили из пушки в каком-то старом фильме, который он когда-то видел. Как только Армеец выпорхнул из тоннеля, стены пещеры сомкнулись у него за спиной, словно двери метро. Начался обвал.

Прочертив по воздуху головокружительную дугу, Армеец приземлился на почти вертикальный склон и покатился кубарем, не успев даже сгруппироваться. Если бы склон резко обрывался горизонтальным участком местности, Эдик наверняка свернул бы шею или сломал позвоночник. Раздробил все кости, от черепа до пяток. Но, ему необычайно повезло. Склон сгодился бы для скоростного спуска, какие обожают горнолыжники. Он был очень длинным. Это, во-первых. Во-вторых, на нем не росли деревья и не валялись крупные валуны, убиться о которые – раз плюнуть. В общем, ничто не преградило Армейцу пути и он, продолжая кувыркаться и развив порядочную скорость, в конце концов, влетел в густые кусты, будто биллиардный шар в лузу. То, что ему довелось пережить, вряд ли приходилось испытывать даже космонавтам, во время тренировок вестибулярного аппарата на центрифуге. Кусты погасили энергию падения, Эдик не только остался в живых, но и отделался пустячными повреждениями, получив пару шишек, чуть больше ссадин и одно растяжение.

Уже на излете Армеец врезался головой во что-то мягкое, шейные позвонки захрустели, и он потерял сознание, скорее от страха, потому что успел представить результат столкновения, если бы он ткнулся макушкой в валун.

Открыв глаза минутой позднее, Армеец обнаружил, что лежит ничком, уткнувшись лбом во что-то мягкое, вроде подушки, его слегка мутит, сверху накрапывает дождь, барабанит по листикам кустов, и главное – он жив.

Жив.

Приподнявшись на локтях, Эдик ахнул, убедившись, что подушка, спасшая ему жизнь, на самом деле является коричневым вязаным свитером, одетым на бездыханное тело грузного мужчины средних лет. Голова Армейца оставила на животе несчастного отпечаток, который не разглаживался оттого, что грудь не поднималась.

– Не-неужели у-у-убил? – бормотал Армеец, потрясенно разглядывая пострадавшего. Кроме свитера, на нем оказались протертые на коленях джинсы, архаичные советские кроссовки и некогда салатовая штормовка, выгоревшая на солнце добела. Черная окладистая борода казалась последним штрихом к портрету геолога, именно это слово первым пришло на ум. Воспетого советскими бардами неисправимого романтика из далеких шестидесятых, который под перезвон гитарных струн исходил полтайги, разведывая месторождения всевозможных полезных ископаемых, и вообразить себе, должно быть не мог, что плодами его трудов всего через четверть века воспользуется кучка проходимцев, приватизировав все это на халяву.

О-откуда ту-тут ге-ге… – начал Армеец. Он смутно помнил этот героический типаж, служивший некоей вкусовой приправой в пресной тягомотине начала Застоя, который поглотил Хрущевскую Оттепель. К концу 70-х, когда Эдик подрос, герои-романтики окончательно перевелись, кто не умер, хлестали водку. Сверху навязывали космонавтов и знатоков, ведущих приснопамятное следствие,[45] снизу лезли фарцовщики, и этот процесс привел к тому, что образовался вакуум. Потом, в начале следующего десятилетия, появились афганцы, опаленные старательно замалчиваемой войной, ведущейся непонятно где и зачем, но то была совсем иная романтика. Романтика разрушения, если хотите, прелюдия большого распада. Афганцев сменили «милые бухгалтера» из ставшей популярной под занавес Перестройки песенки, и это объяснимо, ведь настала ЭПОХА КУПИ-ПРОДАЙ, за бухгалтерами потянулись рэкетиры, олигархи, менты и прочие соответствующие «герои нашего времени». А геологи ушли, кто на пенсию, а кто, возможно, той самой дорогой, о которой пел Юрий Визбор.[46]

– Ка-как же та-так? – продолжал сокрушаться Эдик, живо представив, как летит из пещеры, словно Ангел Смерти и врезается в ничего не подозревающего бородача, когда тот мирно отбирает камешки для коллекции.

Из-за спины бородача торчала палка, которую Армеец сначала принял за расколовшийся при падении гриф акустической гитары. На языке Эдика вертелась мелодраматическая фраза «не допел», когда до него, наконец, дошло, что он видит инструмент совсем иного толка. Протянув руку, Армеец потрогал кончиками пальцев холодный металл складного приклада. Перед ним был импортный пистолет-пулемет времен Второй Мировой войны, или что-то в этом роде.

– Ч-ччерт! Ах ты, хамелеон па-паршивый.

Образ геолога рассеялся, перед ним был один из бандитов Витрякова, который либо сидел в засаде, и Эдик его зашиб, по счастливому стечению обстоятельств, либо даже бежал по тоннелю плечо к плечу с Армейцем, просто последнему больше повезло. Это было не очень важно, главное, бандит погиб, а Эдик нет. Более того, он получил возможность завладеть автоматом, что было очень кстати. Говорят, будто Мерлин Монро любила повторять, что, мол, бриллиант – лучший друг девушки. Переиначив эти ее слова по-своему, Армеец изобрел собственный афоризм: снаряженный пистолет-пулемет – лучший друг парня, угодившего в дурную компанию. Правда, потом он решил, что нечто подобное уже где-то было, на ум взбрела крылатая фраза «тяжело в деревне без нагана». Она тоже была ничего, вполне подходящей.

Раз дармовое оружие буквально приплыло в руки, глупо было не воспользоваться удачей. «Не забудьте прихватить револьвер, Ватсон, – сказал себе Армеец голосом Ливанова в роли Шерлока Холмса, и подумал, что это, кажется, было в отечественной экранизации „Пестрой ленты“. – Револьвер – превосходный аргумент в споре с джентльменом, способным завязать кочергу узлом…»

Армеец огляделся по сторонам, кусты окружали сцену сплошной живой изгородью, никаких посторонних взглядов. Это было хорошо. Нагнувшись к сраженному «геологу», Армеец взялся за ствол пулемета и потянул на себя, как рыбак невод. К сожалению, эти действия не принесли желаемого результата. Во-первых, «геолог» давил оружие всем весом, а он был не мал, во-вторых, грудь покойного пережимал добротный кожаный ремень, на котором висело оружие. В-третьих, покойник не был покойником. Это пренеприятнейшее обстоятельство всплыло, как только Эдик попробовал перекатить тело со спины на живот.

– Друг! – застонал бандит, – помоги…

Эдик, подпрыгнув от неожиданности, изо всех сил дернул пистолет-пулемет, а затем, кряхтя, повис на стволе всем весом. Это ничего не дало, более того, у Армейца возникло впечатление, будто он пробует обезоружить цельнометаллический воинский монумент советской поры. Его прошиб холодный пот.

– Что за ч-черт! – пыхтя, крикнул Эдик.

Геолог застонал, приоткрыв голубые глаза. Он довольно быстро приходил в себя, Армейцу следовало поторопиться, если он не хотел, чтобы начались проблемы.

После того, как попытка стянуть пистолет-пулемет через голову бандита в свою очередь бездарно провалилась, Эдик снова попробовал откатить «геолога», как бревно. И тут бревно перешло к активным действиям. Выбросив вперед здоровенные ручищи, «геолог» вцепился Эдику в горло.

– Сучара! – рычал «геолог», нащупывая пальцами вражеский кадык. Армеец ничего не мог ответить на это оскорбительное замечание, он только хрипел, пытаясь освободиться от захвата. Оказалось, проще порвать сцепку между вагонами голыми руками. В отчаянии Армеец несколько раз саданул бандита коленом, метя в ухо и угодив в скулу. Геолог хрюкнул, но его пальцы-тиски остались, где были, на горле Эдика. Армеец, задыхаясь, упал на бок. Стало очевидным, что выиграть борьбу в партере шансов у него не больше, чем у мухи против мухобойки. Геолог понимал это прекрасно. Эдик решил, что он был неплохим борцом до того, как стал неизвестно каким бандитом. Минуту Армеец извивался на земле, затем «геолог» взгромоздился сверху, схватка превратилась в убийство. Изо рта бородача разило чесноком и гнилыми зубами, но Эдик радовался и этому отравленному воздуху, понимая, что его подача вот-вот прекратится, он делает свои самые последние глотки. Мелькнула мысль о Протасове, который бы не помешал, очутившись рядом, Валерий сбросил бы этого гребаного лже-геолога, недобитого борца-вольника как пушинку, вместе с его окладистой бородой, выцветшей штормовкой и лапами, наделенными железной хваткой. Свет в глазах начал меркнуть, Армеец погружался в темноту. Левая рука еще продолжала вести неравную борьбу на горле, вчистую проигрывая волосатым пальцам «геолога», правая соскользнула ниже, как дохлая рыба. И неожиданно нащупала плечевой упор пистолета-пулемета, о котором Эдик впопыхах забыл. Во время борьбы оружие соскользнуло со спины бородатого «геолога», и теперь болталось подмышкой. Пальцы сами рванули вперед, к спусковому крючку, который просто обязан был быть где-то рядом, только чуть ниже. Геолог, увлеченный шеей Армейца, разгадал этот маневр с опозданием в пару секунд. Продолжая душить Эдика правой, он левой рукой перехватил пулемет за магазин, рванул в противоположную сторону. Эдик затрясся, почувствовав, как оружие уплывает из рук. В этот момент его указательный палец коснулся вожделенной собачки спускового механизма, и, естественно, сразу нажал ее. Если бы «геолог» сидел в засаде снаружи, его оружие наверняка стояло было на предохраните. Но, поскольку, скорее всего, он проник в подземелье с Витряковым, а затем слинял, как только запахло жареным, оно было готово к стрельбе. Эдику снова повезло. Пистолет-пулемет затрясся от одного прикосновения, с полдесятка пуль, покинув магазин, поразили «геолога» в бедро.

– Уф! – выкрикнул «геолог», и, оставив в покое шею Армейца, попробовал приподняться. На его лице было написано удивление, с оттенком досады. На перекошенном лице Эдика, напротив, читался приговор. Сунув дуло в живот раненому, Армеец снова выстрелил. Пистолет-пулемет изрыгнул пламя, и оно оплавило шерсть свитера. «Геолога» подбросило, и он повалился на спину, дергаясь, как попавший под ток человек, затем изогнулся дугой, будто собирался встать на борцовский мостик и немного подкачать мышцы шеи. Армеец не удержался и дал третью очередь. Глазные яблоки умирающего закатились, мышцы расслабились, он испустил дух.

Поднявшись на ноги при помощи пистолета-пулемета, который теперь заменил ему костыль, Эдик, дрожащей ладонью утер со лба испарину, пошатываясь, шагнул к поверженному противнику и от души пнул ногой. Тело медленно поползло под откос, но, проделав метра полтора, остановилось.

– Ч-черт с тобой, – сказал Армеец, и, задрав голову, посмотрел наверх, туда, откуда он прилетел, и где раньше был выход из пещеры, которая теперь стала могилой Протасова. К сожалению, тучи опустились совсем низко, Эдик не смог ничего разглядеть. Да и не успел, потому что снизу донесся какой-то звук, в котором он не сразу угадал шелест осыпающихся под подошвами ботинок камешков.

«Подошв гораздо больше двух», – подумал Эдик в следующий момент, приседая. Яна, наверное, стала ближе, после того, как он избавился от геолога. Но, все равно была очень далеко.

* * *

Не на шутку разбушевавшаяся стихия сократила видимость, заслонив горизонт грязно-серыми ширмами, сотканными из проливного дождя. С окрестностями обстояло не лучше. На протяжении первой половины дня солнце припекало, раскалив поверхность земли, как противень. Как только начался ливень, отроги затянуло плотной водяной взвесью, не туманом, не паром, а чем-то средним между ними. На счастье Эдика, непогода не делала разницы между своими и чужими, и бандиты, что спешили к нему, привлеченные выстрелами, причем вряд ли, чтобы вручить Ворошиловский значок за меткость, тоже почти ничего не видели.

Эдик затаился, навострив уши. Сначала он улавливал только шум осыпающихся камней и шелест раздвигаемых кустов, еле различимые за шипением дождя и журчанием множества разнокалиберных ручейков, затем пришельцы появились в поле зрения.

В неверном, переменчивом мареве, укутавшем долину призрачным одеялом, над кромкой самых дальних кустов, буквально на границе видимости, он насчитал сначала три, а потом четыре головы. Эдик окаменел, словно почуявший присутствие гюрзы тушканчик. Тела незнакомцев скрывались кустами и туманом, отчего создавалось впечатление, будто головы плывут сами по себе. Зрелище было жутким, оно сгодилось бы для фильма ужасов. По телу побежали мурашки. Эдик вспомнил «Doom», ставший хитом среди компьютерных стрелялок, от которого тащились Протасов с Волыной, и который не переносил Атасов, поскольку, после того, как Валерий принес откуда-то дискеты с заархивированной игрой, вообще не мог пробиться к компьютеру. В «Doom», насколько помнил Армеец, тоже летали головы, Протасов расстреливал их из двустволки ночи напролет, благо, Бандура сообщил ему соответствующие компьютерные коды, благодаря которым боезапас вообще никогда не иссякал.

«Ну вы и крысы», – ворчал Протасов, когда Эдик, не без помощи Атасова спроваживал его за дверь, наотрез отказавшись «долгануть шарманку» на время, чтобы ему с земой Вовчиком было чем заняться у себя в Пустоши, где, «блин, хоть на луну по ночам вой».

«По-любому», – горячо кивал Вовчик.

«Что, у газовой баронессы п-проблема с компьютерами?» – помнится, бортанул он его, памятуя о том, что одолжить какую либо вещь Протасову значило почти наверняка распрощаться с ней навсегда.

«Жлобы, блин, конкретные! – возмущался Протасов, стоя под дверью. – Ну, Армеец, жила, я тебе это попомню… Придет война, попросишь ты у меня хлеба…»

– Откуда стреляли? – донеслось издалека. Встряхнувшись, Эдик сбросил наваждение, оттолкнул воспоминания, как льдину от берега и, пригнувшись, принялся внимательно следить за головами, которые неумолимо росли в размерах. Скоро стали различимы и другие части тел. Незнакомцы шли веером, прочесывая поросший кустами склон.

«А ты думал, они собирают грибы?»

Все имели при себе оружие. Двое держали автоматы Калашникова. Добрые верные АКС, против которых пистолет-пулемет времен Второй Мировой войны – не самое подходящее оружие, хоть, безусловно, и лучше хлопушки.

Мигом просчитав свои шансы в перестрелке, Армеец не опустился, а скорее стек на траву, как жиле из перевернутого блюдца. Уже на земле Эдик бегло проверил оружие, магазин пистолета-пулемета был почти пуст. Несколько оставшихся в нем патронов годились разве что для того, чтобы застрелиться. Установив переводник видов огня в положение для одиночной стрельбы, Армеец, извиваясь, как рептилия, пополз под самый густой куст, какой только рос поблизости.

Вскоре он так отчетливо слышал голоса, словно болтали под ухом.

– Пошли отсюда на х… Завик.

– Огнемет тебя потом в ж… трахнет, мудак.

– Винтаря в пещере привалило, пацаны говорят.

– П… твои пацаны, понял, да?! Еще слово ляпнешь, припарок!..

Эдик затаил дыхание, ожидая, когда головорезы обнаружат труп «геолога», и начнутся крупные неприятности. Большие проблемы, как он их назвал, чтобы окончательно не запаниковать. И тут ему снова улыбнулась удача.

– Забираем правее, пацаны! – приказал невидимый Завик. Бандиты, перекликиваясь на ходу, взяли выше, разминувшись с Армейцем быть может в нескольких метрах. Эдик обмер под кустом, испытывая острое желание помочиться и еще не вполне веря, что пока обошлось. Что пока еще не все потеряно. Как только голоса смолкли, Армеец решил, что настало самое время определиться, как распорядиться ниспосланным Провидением подарком.

Он понятия не имел, правильно ли распорядился им, когда пополз в направлении, противоположном тому, в котором отправились Завик и его приятели. По-крайней мере, это было логично. Проделав около сотни метров, он очутился на косогоре, лысом, как легендарный череп Григория Котовского, пользовавшийся большой популярностью среди любителей анекдотов в советские времена. Заросли, служившие Армейцу замечательным укрытием, оборвались так внезапно, будто их выкосил какой-то комбайн. Устроившись на опушке, Эдик принялся внимательно изучать окрестности.

Прямо под его носом, метрах в двадцати, не более, проходил проселок, назвать который дорогой не повернулся бы язык и у чиновника, лидирующего в абсолютном зачете на открытом чемпионате страны по втиранию очков, который вполне бы мог провести, скажем, Автодор[47] между своими областными управлениями. Ну, или любое другое отечественное ведомство, имеющее прямой доступ к бюджету. Рытвины и валуны делали проселок непроходимым для большинства машин и в сухую погоду, после дождя же он вообще превратился в невесть что. Слева от Армейца проселок сначала задирался вверх, круто, как горнолыжный трамплин, а затем начинал штопором вкручиваться в горы. Где-то там, только много выше, за сплошной пеленой, мокрой и серой, как белье из плацкартного вагона, находился пещерный монастырь, в котором остался Протасов. Теперь оттуда устремлялись ручьи, и Армеец подумал, что, пожалуй, можно было бы срубить немало денег, устроив вместо проселка скоростной спуск на резиновых матрасах для любителей экстрима. Вроде того, что предлагают туристам турки. Эдик даже попытался вспомнить, как это сейчас называется, но модное словечко напрочь вылетело из головы.

Справа от Армейца, только гораздо ниже уровнем бушевала порожденная ливнем река, заполонившая мутной клокочущей водой довольно широкую балку. Проселок спускался к ней и перебирался на противоположный берег по узкому мосту, сложенному из бетонных плит. Тут местность идеально подходила для обустройства блокпоста, мимо которого и мышь не проскочит. На той стороне балки виднелась небольшая заасфальтированная площадка, заставленная машинами, которые казались абсолютно лишними на картине. Эдик насчитал три джипа, пару микроавтобусов и пикап. Людей видно не было, то ли они куда то отправились (например, блокировать выходы из пещерного города Кара-Кале), толи прятались от непогоды в кабинах.

За площадкой проселок превращался в бетонку, каких в Крыму великое множество, и, петляя, спускался в долину. Эдик подумал, что это и есть путь к спасению, надежно блокированный теми кретинами, что наверняка ошивались в машинах. Он поверить не мог, что покойный Витряков не выставил здесь часовых.

Армеец внимательно посмотрел на реку, бьющуюся в узком пространстве между скалами, словно коктейль в миксере, и подумал, что если бы вода была домашним молоком, ниже по течению можно было бы экскаваторами грузить в самосвалы масло. Нечего было даже думать форсировать водяную преграду вплавь. Это было бы абсолютным безумием, самоубийством в чистом виде. Побывав еще студентом на Северном Кавказе, Эдик на всю оставшуюся жизнь запомнил, чем оборачиваются такие попытки. Трагедия случилась практически у него на глазах.

* * *

Он и еще парочка ребят сидели у костра на берегу Теберды, наслаждаясь ароматом поспевающей в котелке финской курицы. О том, что несчастная птица родом из Финляндии, говорили соответствующие надписи на английском, нанесенные на невиданную полиэтиленовую упаковку. Ради того, чтобы ее добыть, ребятам пришлось выстоять не один час у центрального гастронома Пятигорска, очередь жаждущих полакомиться курятиной, как подумал Эдик, была раза в полтора длиннее той, что обычно собиралась на Красной площади у Мавзолея.

Пока курица варилась, наступил вечер. В горах темнеет быстро, тут нет широких просторов, тени прячутся среди скал весь день, так что он переходит в ночь как по команде «потушить свет». Рядом глухо урчала Теберда, как собака, сидящая на цепи. В ее голосе слышалась скрытая ярость и мощь, заточенная до поры до времени между обрывистыми берегами. До противоположного, поросшего кустами дикой малины, казалось, было подать рукой, тем более что и река даже на фарватере была не глубже детского бассейна. В общем, раз, два, и ты уже там.

Но, это было обманчивое впечатление.

Отливающая красным в лучах заката вода летела со скоростью железнодорожного экспресса. Кое-где из воды торчали валуны, вспарывая перекатывающий через них поток пенными гребнями. И еще, вода была холодной. Потому что родилась из ледника.

А еще она была чистой как слеза. Да что там, гораздо чище.

Когда уроженка Финляндии была почти готова, Эдик направился к берегу, черпнуть котелок воды. Вечером не мешало побаловаться чайком, пропахшим дымом костра, тем более, что ночью в горах прохладно. По дороге ребята набрали целую канистру нарзана, хлеставшего прямо из горы, но нарзан это нарзан, у чая свои достоинства.

Эдик уже наклонился к воде, когда услышал возбужденные голоса и звук мотора. Бегом вернувшись в лагерь, он увидел полноприводный «Газик» с местными номерами и четырех черкесов, которые были очень возбуждены. Вскоре выяснилось, что местные жители разыскивают девушек, унесенных Тебердой выше по течению.

Оказывается, молодому трактористу вздумалось переехать вброд реку, полноводную после выпавших в горах дождей. Трактор тащил за собой прицеп, в котором сидело несколько девушек. На стремнине течение перевернуло и трактор, и прицеп, словно они были картонными коробками. Злосчастный тракторист уцелел, а вот девушки стали легкой добычей свирепых бурунов. Одну из них вскоре нашли на отмели, где река делала крутой поворот. Она была мертва и обезображена до неузнаваемости. Остальных только предстояло найти. В том случае, если повезет.

Перебросившись еще парой слов, мрачные черкесы уселись в «Газик» и отправились дальше, вдоль берега, осматривая любые места, где тела могли зацепиться о коряги или застрять в прибрежных камнях. Ребята остались у догорающего костра, с разинутыми ртами, Эдику расхотелось заваривать чай.

* * *

В-в общем, я в воду не по-полезу, – решил Армеец, представив себя с полным песка ртом и волосами, из которых торчат водоросли. Но и мимо парней у моста он мог надеяться проскочить только разжившись плащом-невидимкой, обладать которым мечтал, когда был подростком, чтобы таскать с прилавка сигареты, или пробраться безнаказанно в дамскую душевую. Поскольку Эдик бросил курить еще на втором курсе института, научился проникать в труднодоступные места при помощи обаяния или денег, а плащ-невидимку так и не изобрели, если, конечно, не считать Альберта Эйнштейна с приписываемым ему Филадельфийским экспериментом,[48] вариантов у него оставалось немного. Либо повернуть вспять и выбираться кружным путем через горы, что было нежелательно, памятуя о команде боевиков, с которой он разминулся по счастливой случайности, а она могла больше не выпасть. Либо торчать тут, до скончания века, дожидаясь, пока уцелевшие после взрыва бандиты не уберутся восвояси. Это тоже было рискованно, и Армеец не знал, на чем остановиться.

Эдик все еще колебался, когда слева, чуть ли не из-за туч, донеслось неуверенное, с перебоями, жужжание. Работал мотор внутреннего сгорания, причем издаваемые им звуки летели с такой высоты, что Армеец машинально распластался на земле, вообразив, что приближается самолет. Какой-нибудь архаичный биплан, фанерная этажерка эпохи Нестерова и Красного Барона,[49] поднятая в воздух витряковцами, чтобы произвести разведку воздухом. Выявить, где прячется недобитый киевский гастролер по прозвищу Армеец, бывший учитель Эдик Дубинский, крепко связать и посадить на кол.

Пока Эдик вытирал пот, его ушей достигли сопровождающие многотрудные завывания мотора скрипы и стуки, свидетельствовавшие в пользу того, что вопить «Воздух!» рано, с горы спускается автомобиль, возможно, даже не один. Он не новый, и ему тяжело, как старику, которого заставили вскарабкаться на шведскую стенку.

Шум постепенно нарастал, так как объект, кем или чем бы он ни был, приближался, рыча, бурча и постанывая на ходу. Наконец тучи, прилипшие к горе, расступились, выпустив из мокрого чрева большую темно-зеленую машину, в которой Эдик, схватившись от неожиданности за волосы, узнал старый армейский бронетранспортер. Мысли, что в дело включились военные, не возникло. БТР явно давно пребывал на пенсии, даже когда Эдик служил в армии, таких машин в строю не оставалось. Их либо пустили на лом, либо давно передали дружественным арабам, чтобы их сожгли воинственные израильтяне в ходе множественных ближневосточных конфликтов. Впрочем, судя по всему, пенсионер еще сохранял остатки былой прыти, перемалывая грязь всеми своими шестью колесами. На крыше торчал крупнокалиберный пулемет, его зачехленный ствол царапал мокрое небо. Люки машины были задраены, видимо, водитель и пассажиры предпочитали пялиться на окружающий мир через триплексы.

За бронетранспортером плелся такой же древний отечественный внедорожник «ГАЗ-66», любовно прозванный в армии «козликом». Его похожие на большие карманные фонарики фары тускло горели, скользя по квадратной корме БТРа, когда машину водило из стороны в сторону. «Слон и моська, – подумал Армеец. – Нет, Шерхан и Табаки, или, как там еще звали шакала, которому не терпелось попасть на север? Нет, черт возьми! Дон Кихот и Санчо Пансо». Впрочем, вопреки преклонному возрасту, оба ветерана довольно уверенно преодолевали весьма крутой спуск, какие, кстати, зачастую куда коварнее подъемов. Дорога изобиловала промоинами, раскисая все больше с каждым новым кубометром воды, льющейся из безразмерных туч. Водители вели машины так осторожно, словно везли нитроглицерин из замечательного романа Жоржа Арно.[50]

В двадцати метрах от Армейца водитель бронетранспортера с хрустом воткнул понижающую передачу, вероятно первую. Двигатель откликнулся протестующим стоном, но это было правильно. Уклон дороги стал таким крутым, что многотонная машина рисковала заскользить вниз, как санки. Следующий в хвосте БТРа «Газон» заблокировал колеса, едва не зацепив идущую впереди машину бампером, и Эдик, не удержавшись, горячо пожелал им обоим под пронзительные вопли сидящих внутри бандитов съехать в реку и скрыться под водой, пуская пузыри.

Когда «газик» поравнялся с Армейцем, он разглядел, что салон битком набит людьми. Проделанные в прорезиненном тенте окошки запотели так, будто их покрасили, пассажиры основательно надышали в кабине, снабженной системой вентиляции, имеющей примерно столько же общего с современными кондиционерами, сколько ныряльщик за жемчугом имеет с подводной лодкой. Следовательно, их было много. Кроме того, Эдик сумел различить силуэты голов, люди сидели и спереди, и сзади на лавках, установленных в кормовой части друг напротив друга, как в кукурузнике или «ЗИЛ-131», что неудивительно, ведь «ГАЗ-66» создавался для армии.

Раз старый «козлик» был набит до отказа, то и в бронетранспортере негде было упасть яблоку, этот вывод напрашивался сразу. Это, по мысли Эдика означало следующее: далеко не все бандиты погибли при взрыве, зато теперь они свернулись и убираются. Последнее внушало определенные надежды на спасение.

Пока Армеец приходил к этому очевидному выводу, кавалькада из двух старых, но надежных машин спустилась к реке и, преодолев грязно-бурный поток по мосту, зарулила на автостоянку, где без движения стояли иномарки.

«Все как у людей, – отметил Армеец с кривой улыбкой, – старики вкалывают, молодежь прохлаждается. Кто считает, что я не прав, пусть посмотрит на дорожных рабочих. Или заглянет в любой цех, чтобы оценить средний возраст работяг».

Вскоре, впрочем, Эдику сделалось не до экскурсов на заводы. Как он и предполагал, в дремлющих на стоянке иномарках пережидали дождь головорезы Витрякова. Теперь они выбрались наружу, навстречу прибывшим из пещерного города товарищам. Произошла бурная встреча, как будто бандиты не виделись несколько лет, и очень соскучились. Армеец даже подумал о братании русских и немецких солдат под занавес Первой Мировой, каким он его представлял по иллюстрациям из учебника истории. Издалека головорезы напоминали тараканов на задних лапках, тем не менее, все это выглядело впечатляюще.

Просовещавшись на стоянке у моста минут пять, боевики погрузились в микроавтобусы и джипы, после чего колонна двинулась по бетонке в долину. БТР медленно пополз следом. «Козлик», напротив, остался у моста, чем основательно огорчил и даже разочаровал Армейца. Лихорадочно жуя стебелек, выдернутый из земли, Эдик принялся размышлять, какого черта забыл на опустевшей стоянке гребаный водитель дурацкого старого корыта, и почему бы ему не убраться восвояси, вслед за остальными, ведь не собрался же он пустить в этом проклятом месте корни? Или поудить рыбу. Или подрочить, что тоже было допустимо. Почему нет? Была мысль, «козлик» мог сломаться. С другой стороны, почему его не взяли на буксир другие машины, в таком случае. Правильный ответ был очевиден, но Армеец его упустил, как зазевавшийся юный натуралист бабочку из сачка. Он вообще немного расслабился, наблюдая задние габариты и стопы удаляющихся по бетонке машин. Поэтому правильный ответ сам нашел его спустя минуту, когда тяжеленная рифленая подошва, опустившись между лопаток, буквально пригвоздила его к земле. Эдик окунулся лицом в жидкую грязь. В следующую секунду что-то твердое и гладкое, до тошноты напоминающее стальную трубку автоматного ствола, толкнула его в основание черепа.

– Лежи и не рыпайся, гад! – приказали сверху.

Эдик энергично закивал, при этом жидкая глина полностью залепила нос и рот, Эдик в панике решил, что его собираются утопить в луже. В принципе это было несложно. Он попытался отстраниться и немедленно заработал болезненный тычок в затылок.

– У тебя что с ушами проблемы, морда?! Сказано, не рыпаться! Вот и лежи тихо, падло!

Пистолет-пулемет рывком слетел с плеча Армейца и исчез наверху, итак, его обезоружили.

– Завик?! – позвали сверху. – Ништяк. Я его взял.

Раздались чавкающие звуки, его обступили другие бандиты. Чуть-чуть приподняв голову, Эдик через грязь, облепившую лицо, сумел рассмотреть несколько пар высоких альпийских ботинок на шнуровке. В этот момент он сам был похож на старую вешалку, принимающую грязевые ванночки в салоне красоты. Или героя Шварценеггера, который, извалявшись в грязюке, как свинья, исхитрился провести злоебучего инопланетного хищника.

– Это тот пидор, который пристукнул Бомса, – холодно констатировал Завик, его голос Армеец сразу узнал.

– С чего ты взял?

– Беньки протри, недоумок. Это ж Бомса автомат!

– Вот гад! А ну, вставай!

Эдик медленно поднялся, глядя исподлобья на четверых здоровенных парней, которые его окружили с таким видом, словно хотели поиграть в футбол. Его печенью, почками и головой. Эдик подумал, что если б он был Костей Дзю, Эриком Моралесом[51] или хотя бы Валерой Протасовым, то, пожалуй, у него были бы хоть какие-то шансы. А так…

– Дай, я ему, б-дь, вклею, – сказал один из бандитов, кинув короткий взгляд на высоченного парня с лицом и руками гориллы, которые, контрастируя с узкими плечами и впалой грудью рахита, придавали ему больной и вместе с тем устрашающий вид. «Это и естьЗавик», решил Армеец, успев подумать, что он немного напоминает пришельца, каким их принято изображать в уфологических справочниках.

– Вклей, – не стал возражать Завик. Армеец подумал, что ему и самому не терпится сделать это. Чей-то кулак врезался ему из-за спины в ухо. Эдик схватился за голову, и пропустил предательский удар в пах. Твердый как камень локоть угодил в спину, носок берца оцарапал кожу на голени. В довершение к этому похожий на пришельца Завик схватил его, уже почти ничего не соображающего за грудки, и ударил головой в переносицу. Из носа хлынула кровь, Эдик задергался и потерял сознание. Мучения для него на время закончились.

Глава 5

ЧЕРНАЯ ВЕСТЬ

Воскресенье, 13 марта, ближе к вечеру

Не успели бандиты перетащить и половины изуродованных трупов со двора в ледник, упоминавшийся доктором, как получили очередную черную весть. В Ястребиное прибыла «Нива», украшенная прожекторами, защитными дугами, подножками по обоим бортам и другими, многочисленными «наворотами». Корпус автомобиля покоился на катках от джипа «Чероки», прозванного бандитами «широким». Катки торчали из корпуса сантиметров на пятнадцать с каждой стороны, и оставалось только гадать, как мотор объемом в одну целую и шесть десятых литра сдвигает конструкцию с места. Буквально вывалившийся из «Нивы» водитель сообщил столпившимся вокруг боевикам, что Леха Витряков отдал концы. Это была та еще новость. Двор захлестнули вопли, которые сделали бы честь и римскому амфитеатру времен императора Нерона. Андрей не отрываясь, следил за гангстерами.

– Там полная каша, пацаны! – надрывался новоприбывший, чтобы перекричать остальных. – Конкретная! Те клоуны, за которыми мы гнались, себя подорвали на хрен! Гора обвалилась, и похоронила их всех. Всех, бля, засыпало! Короче, тушите свет!

– А мой брат?! – Через толпу протиснулся похожий на моджахеда боевик, помогавший перетаскивать трупы.

– Всем крышка.

После этих слов моджахед завыл, схватившись за лысый череп. И исчез из поля зрения Андрея, очевидно, опустившись на корточки. На ступеньках показался Бонифацкий. Он был бледен и, похоже, растерян. Радиосвязь с Витряковым оборвалась около часа назад. Боник решил: из-за грозы. Теперь открылась истинная причина долгого молчания Лени. Он очутился там, откуда нельзя дозвониться ни через спутник, ни по кабелю, поскольку не проложены туда кабеля.

– Наших полтора десятка полегло. Ну и всех тех крыс, ясное дело, тоже в лепешку к чертям собачьим!

Бонифацкий сразу засобирался, чтобы на месте во всем разобраться. Не прошло и десяти минут, как кавалькада из трех машин укатила к пещерному городу, которого Андрей никогда в жизни не видел, но о котором за истекшие несколько часов наслушался предостаточно как правдивых, так и выдуманных историй.

Оставшиеся под предводительством Качка и Громилы в камуфляже боевики вернулись к трупам, которые оставалось еще перетянуть в ледник. Двор уже бомбардировали капли, тяжелые и холодные, как ртуть. Небо над головой стало черным, будто вода в проруби, и обещало потом. Бонифацкий, перед тем как усесться в машину, косо покосился на трупы и распорядился, чтобы убрали внутрь.

Бандиты, матерясь, взялись за дело. Доктор куда-то ушел. Лысого моджахеда Бандура разглядел в углу под стеной. Тот сидел на корточках, как погруженный в нирвану йог. Андрей в глубине души опасался, что подобное состояние завершится взрывом гремучей смеси, которая в нем, вероятно, приготавливалась, достигая кондиции с каждым сдавленным стоном. Предположение подтвердилось в ближайшие десять минут. Прочие боевики, корча из себя глухо-немых, с хмурыми непроницаемыми лицами продолжали таскать трупы. Разговоры почти прекратились. Когда очередь дошла до трупа Волыны, и его тоже понесли в ледник, моджахед, будто с цепи сорвался. Разогнувшись, словно соскочившая с креплений пружина, он принялся пинать безответное тело ногами, обутыми в тяжелые армейские ботинки. Вовчику было все равно. Зато державший его под мышками Качок с проклятиями разжал ладони. Волына упал, глухо ударившись затылком.

– Какого черта, Джаба?! – взорвался Качок и попытался оттолкнуть моджахеда.

– Пошел на хэр, да! – Моджахед выглядел настолько невменяемым, что Качок отшатнулся. – Они убылы моего брата!

– Я здесь причем? – Качок дул на ушибленный палец. – Ноготь из-за тебя сломал.

– Я тэбэ и голову сломаю! – заверил моджахед, брызжа слюной.

– Кончайте базар, пацаны! – подключился к конфликту громила в камуфляже, и тут кто-то из боевиков на беду вспомнил об Андрее.

– Тут один из них живой!

– Гдэ?! – крикнул моджахед.

– В подвале сидит, – уточнил бандит с залысинами по кличке Мурик.

– Живой, да? – переспросил Моджахед и матернулся. – Очень харашо. Значыт, сейчас будэт мортвый.

Андрей отпрянул от окна, догадываясь теперь, что испытывает зритель фильма ужасов, переброшенный злой силой из теплого кресла по ту сторону экрана, в финальную сцену с ожившими мертвецами, мечтающими полакомиться свежатиной. Бандура заковылял к двери, проклиная свои гипсы.

Он даром спешил. Дверь была на замке, но ключа, чтобы обломать в скважине, у Андрея естественно не было. Как и подходящей железяки, чтобы заклинить замок. Внутри дверь не была оборудована ни засовами, щеколдами, которые бы позволили запереть ее, а возводить баррикады ему было не из чего. Следовательно, потекли последние минуты, словно он сидел на пороховой бочке, смотря на догорающий фитиль. Только оставшиеся у него минуты измерялись не его длиной, а количеством ступенек в подвал и протяженностью коридора. Андрей подумал, что этот путь не займет у палачей много времени. Поскольку оружия у него не было, не оставалось ничего другого, как ждать развязки, либо с гордо поднятой головой, либо забившись в угол. Бандура, хромая, отступил к окну. Через несколько минут коридор загудел от топота, дверь задрожала под неистовыми ударами, но выдержала первый напор, и Бандура горячо возблагодарил безымянного сварщика, в свое время приваривавшего металлические петли к стальной коробке и не поскупившегося на электроды.

– Стойте, мужики! – крикнул кто-то и Бандура, кажется, узнал голос Жорика. – Стойте! Так не пойдет!

– Убэры граблю, убю! – предупредил моджахед. – Отвэчаю!

– Вацлав Збигневович голову снимет! – пригрозил Жора. Уезжая, Бонифацкий поручил ему приглядывать за порядком. Теперь приходилось отдуваться за это. Впрочем, пытаться остановить распаленных бандитов именем Боника, было все равно, что тушить лесной пожар при помощи детского пластикового ведерка и совка, годящегося, чтобы забавляться в песочнике.

– Ложил я на Боника хэр! – зарычал моджахед. Из-за двери послышалась возня. Очевидно, боевики сцепились друг с другом. Моджахед был сложен как борец, но и Жорик не производил впечатления рахита. Потасовка быстро переросла в драку. На беду Андрея большинство боевиков приняли сторону моджахеда. Всем хотелось крови и зрелищ, а долбанный бывший егерь Жора только мешал, путаясь под ногами. Жажда мести, охватившая бойцов Витрякова, находилась в прямо-пропорциональной зависимости с расстоянием от Ястребиного до пещерного города, они ничем не рисковали, собираясь отыграться на узнике, а потому были настроены исключительно решительно. Жорика оттеснили в сторону, и он выбыл из игры. Бандура, по другую сторону двери, больше не слышал его голоса, оставшись один на один с бандитами и липким ужасом, парализовавшим его, как яд паука незадачливую муху. Штурм двери возобновился с новой силой. В ход пошла кувалда, очевидно, принесенная кем-то из кладовки. Удары разносились по всему дому, но сердце Андрея, казалось, ухало еще громче. Он не тешил себя надеждами, понимая, что пришел конец.

Сработанная на совесть дверь упорно не хотела подаваться, как не неистовствали пытавшиеся ее сломать бандиты. Один мощный удар следовал за другим, а она продолжала висеть, искореженная, но непобежденная. Затем Андрей услышал, как кто-то в коридоре (вероятно, это был Моджахед) завопил от боли, упоминая пальцы, которые он пришиб. Кувалда вывалилась из рук и громко звякнула, ударившись об бетонный пол. Наступило временное затишье, боевики переводили дух, стоя прямо перед дверью. Кто-то, наиболее деятельный, побежал за ломом, чтобы выдавить зловредный замок. Незнакомый Андрею голос предложил воспользоваться динамитной шашкой из запасов Витрякова, который по-другому рыбачить не умел и не хотел, назло виртуозному специалисту по части удочек и закидушек – Бонику. Но это было бы уже слишком, вариант подрыва двери отвергли, никто не собирался ломать особняк. Наконец, один из бандитов вспомнил о ключах, и выяснилось, что они должно быть, у Дока.

– Сбегай, возьмы, слушай! – распорядился Моджахед.

«Чтоб ты подох», – пожелал ему Андрей, но он, к сожалению, не владел черной магией, и, поэтому, не мог рассчитывать на высокую результативность пожеланий.

– Док не даст, – возразили Моджахеду.

– Сылой забрат! – взбесился Моджахед, после чего произошло некоторое замешательство. Доктора пользуются определенной неприкосновенностью, в особенности среди тех, кто по роду занятий в любой момент рискует очутиться на операционном столе. Наконец, двое или трое головорезов поспешили за доктором, который, скорее всего, находился в противоположном крыле дома, наблюдая за ранеными.

Прошло еще десять, быть может, пятнадцать минут, показавшихся осажденному Андрею несколькими столетиями, прежде чем вернувшиеся бандиты разочарованно сообщили товарищам, что Док велел им убираться, и, естественно, никаких ключей не дал. Известие привело Моджахеда в неистовство, и он клятвенно пообещал выпустить доктору «ванючый кышкы» сразу после того, как с Андреем будет покончено. Штурм двери возобновился с новой энергией, теперь кто-то молотил кувалдой по замку и тот, в конце концов, не выдержал. Сердечник полетел в комнату, как выпущенный из катапульты снаряд, изувеченная дверь распахнулась, в комнату лавиной повалили боевики. В узком проеме произошла давка, но она только отсрочила экзекуцию, выкроив Андрею еще пару секунд.

– Бей его! – закричал кто-то. Бандуру повалили на пол, и начали яростно пинать ногами, а он извивался как червяк, лихорадочно пытаясь вспомнить, в каком фильме видел нечто подобное. На ум пришла картина задержания Фаи Каплан из какого-то черно-белого фильма про Ленина, потом чудовищная боль пронзила поврежденное плечо, изгнав и незадачливую эсерку, и вождя мирового пролетариата, и все остальное, даже страх. Пара тяжелых ударов пришлась в голову, и они стали своеобразным наркозом. Прежде чем окончательно отключиться, Андрей расслышал пару выстрелов, они донеслись издалека, словно где-то, в другой комнате, показывали фильм, и там кто-то в кого-то выстрелил.

* * *

– Не думал, Док, что вы такой молодец, – сказал голос, который принадлежал бородатому Жоре. Док, слегка пожав плечами, опустил никелированные хирургические ножницы в контейнер с медицинскими инструментами, металл громко звякнул о металл: ДЗЫНЬ. От этого резкого звука у Андрея дрогнуло веко. Он без сознания лежал на кушетке, но уши продолжали работать, улавливая звуки и транслируя в мозг, хоть тот был далеко, возможно, на противоположном берегу Стикса. Андрей видел сон, гораздо реальнее голосов, казавшихся ему чем-то вроде чужих телефонных переговоров, в которые он вклинился свершено нечаянно. Иногда такое бывает. Сон же был настоящим, а голоса только отвлекали Андрея.

– Никакой я не молодец, – проговорил док. – Просто, терпеть не могу, когда десятеро избивают одного. – Вообще, когда кого-то избивают. Это потом так тяжело починить…

– Охотно верю, – сказал голос Жоры. – Слушайте, Док, а откуда у вас такой пистолет?

– Какой такой? Подай-ка мне во-он ту миску и свежий бинт.

– Ну, здоровый…

Андрей услышал треск рвущейся упаковки. Жора достал бинт и передал Доку.

– Осторожно, не расплескай воду, – предупредил доктор. – А пистолет у меня, если хочешь знаешь, из Приднестровья. Там такого добра хватало, вот и я взял, на всякий случай. Не думал, если честно, что пригодится, но… как говорится, человек предполагает, а…

– Воевали, Док? – поинтересовался Жорик. В голосе чувствовалось уважение.

– Чинил воевавших, – вздохнул врач. – Кого еще было можно.

Какое-то время никто не проронил ни слова. Доктор колдовал над поврежденным предплечьем Андрея, Жора помалкивал, чтобы не болтать под руку. Наконец, врач оторвался от работы, попросив подкурить для него сигарету.

– Здорово вы их шуганули, Док, – сказал Жора, справившись с этим поручением. Дымящаяся сигарета перекочевала из его губ в рот доктору. Врач глубоко, с чувством затянулся.

– Да уж. Вопрос, надолго ли? – произнес он, выпустив дым через ноздри. Ловко сломал наконечник стеклянной ампулы, обернулся к собеседнику:

– Одноразовый шприц распечатай.

– Скорее бы Вацлав Збигневович вернулся, – вздохнул Жорик, передавая шприц.

– Да уж, скорее бы, – согласился врач. Оба прекрасно понимали, что доморощенные линчеватели вовсе не отказались от своей затеи, а просто отступили, до поры до времени. И, когда надумают взять реванш, мало не покажется не только пребывающему в беспамятстве молодому человеку, но и им самим, может статься, будет несдобровать.

– Если этому чокнутому Джабе снова приспичит сюда вломиться…

– Приспичит, можете не сомневаться, док, – заверил Жорик, сопроводив печальный прогноз вздохом. – Он, я вам так скажу, давно с головой не в ладах, а как из Абхазии вернулся, так вообще с катушек слетел…

– Участвовал в конфликте? – машинально спросил врач.

– И не в нем одном, – безрадостно кивнул Жорик. – Проще сказать, какую горячую точку эти два отморозка упустили, Джаба и его ненормальный брат. – Он понизил голос. – В Нагорном Карабахе были. В Приднестровье, опять же… В Абхазии, как я сказал. Да везде, короче, где стреляют. И платят бабки, естественно.

– Подай-ка скальпель, – попросил доктор, отложив использованный шприц. – Чертовые уроды. Все мои старания – коту под хвост. Вообще понять не могу, как парень остался жив.

– Он совсем плох? – спросил Жорик.

– Плох, Жора, не то слово. Надо будет нагреть воды. Чайник. Нет, пожалуй, лучше два…

– Сделаем, Док, не вопрос. Сейчас идти?

– Лучше поручи кому-то. Тому попроси, что ли… А пока, ступай-ка сюда, подержи-ка ему руку. Во-от так. Очень хорошо.

– Вы вот стараетесь-стараетесь, док, – проговорил Жора, наклоняясь вперед и понизив голос, – а потом эти конченные отморозки придут…

Врач, в ответ, только скупо пожал плечами, дав понять: чему быть, того не миновать…

– Я вам больше скажу, – продолжал Жорик. – Этот-то, – он показал на безмолвное тело Андрея, – и так почти того, вы, конечно, извините, вы все делаете, стараетесь. Но, как я понимаю, терять ему нечего. А вот мы с вами – вполне можем под раздачу попасть. Леонид Львович, он себе таких бойцов подбирает, безбашенных, что… если с цепи сорвутся, Док, то и Вацлав Збигневович – не поможет.

– Подбирал, – поправил доктор. – Подбирал. Если его там, в Пещерном городе, действительно завалило, то…

– То, тем хуже для нас, Док. Можете не сомневаться, – добавил Жора, правильно истолковав приподнятую доктором бровь, – если Леониду Львовичу труба, то и нам с вами, скорее всего, не позавидуешь.

– Отчего так? – спросил доктор, которого в свое время нанимал Бонифацкий, в качестве персонального лечащего врача, почти как на Западе, только за куда более скромные бабки. Впрочем, выплачиваемые Боником регулярно, в отличие от больницы скорой помощи, где до того трудился Док, после Приднестровья сидевший на бобах.

– Утром спиртное и закуски подвезли, – сказал Жора, в упор глядя на врача. Полный микроавтобус бухла. Ну, чтобы день рождения Леонида Львовича отметить, как полагается… теперь получается, поминки…

– Ну и? – отложив скальпель, врач пытливо посмотрел в глаза Жоре. Доставленные утром разносолы он имел возможность наблюдать лично, даже сам распорядился, чтобы их занесли на кухню, у Боника до этого просто-напросто не дошли руки. Утром ему хватило других проблем. Ящиков с водкой было, пожалуй, с десяток. Достаточно, чтобы напоить роту.

– Представляете, что начнется, если парни дорвутся до бухла? После такого дня? Да без Огнемета? Они, я вас уверяю, такую тризну по нему справят, никому мало не покажется. И нам с вами тоже вполне может достаться.

– Более того, – продолжал Жорик, предоставив доктору переваривать эту перспективу, о которой он, за выпавшими треволнениями, вообще не думал, – на втором этаже женщина сидит, взаперти, которую Вацлав Збигневович и Леонид Львович из Ялты привезли. Так вот, пока о ней забыли, Док, но, если кто вспомнит…

Док слегка качнул головой. Тут он был целиком согласен с бывшим егерем. Водка и пережитый страх вполне могли перемешаться в желудках боевиков Витрякова такой гремучей смесью, что о том, что может выпасть на долю несчастной женщины, ему и думать не хотелось.

– А как до бухла доберутся, тут уж держись. Тут, Док, и Вацлав Збигневович не поможет, – повторил свое мрачное пророчество Жорик. – Они, – он кивнул в сторону коридора, от которого теперь их отделяла изувеченная бандитами и кое-как поставленная на место дверь, – и раньше-то Вацлава Збигневовича слушали постольку-поскольку…

– Ну, может, Леонид Львович жив? – предположил Док, которому раньше просто не приходило на ум смотреть на взаимоотношения внутри гангстерского сообщества под таким углом зрения.

– Вот и я о чем, – поддакнул Жорик. – Все может быть. Огнемет, как я слышал, и не из таких переплетов невредимым выбирался. У него, говорят, как у кошки, девять жизней. Он в стольких передрягах побывал, и хоть бы что…

– Ну, полагаю, некоторые из своих жизней Леонид Львович уже истратил? – осведомился Док холодно и потянулся за ножницами, чтобы разрезать бинт.

– Это точно, – согласился Жорик. – Вот его недавно в Киеве, вроде, дважды чуть не грохнули. Сначала джип расстреляли, в котором он ехал, из автоматов, потом он в аварию попал. Помидора замочили, и Кинг-Конга с ним, а Огнемету – хоть бы хны. И тут, дома, опять, та же картина. Вчера в кемпинге кто-то Филе все кишки выпустил, а заодно и Бутерброда уделали, а у Леонида Львовича – ни царапины.

– М-да, – протянул врач, опуская на кушетку искалеченную руку Андрея, на которую он наложил свежую бинтовую повязку.

– Витряков, я слышал, заговоренный, – добавил Жорик вполголоса. – Мол, его вообще замочить нельзя.

– Посмотрим, как будет на этот раз, – сказал Док. – Бутылку перекиси мне подай, будь добр. – Вернется Вацлав Збигневович, узнаем подробности…

– К его возвращению может быть поздно…

– Что ты предлагаешь? – нервно спросил доктор. – Что мы сделать-то можем?

– Надо бы хоть водку куда-то перевезти.

– Куда? И как ты это себе представляешь, если ее десяток ящиков?

– Не знаю, Док. Только чует моя задница, что если эти гвардейцы до тех ящиков доберутся…

«Какие, такие ящики? Какая водка в метро», – удивился Андрей, уловив эту фразу краем уха, на грани слышимости, как радиолюбитель начала века – позывные-фантомы с «Титаника». Он медленно уплывал в темный тоннель, наводивший на мысли о метрополитене. Именно уплывал, как воздушный шарик, по воздуху. Его сильно мутило, вероятно, вследствие невесомости, вроде той, что здорово напугала коротышек на страницах книги Носова,[52] которую ему в детстве читала мама. После того, как чертов Незнайка украл у Знайки Лунный камень, это он отлично помнил, коротышки полетели в разные стороны, потому что земля перестала их притягивать. Теперь, много лет спустя, она перестала притягивать самого Андрея, хоть тогда, в детской, ему казалось, что это невозможно. Как это, пропало притяжение? Такого не бывает.

«Вестибулярный аппарат ни к черту, – констатировал он, – значит, не возьмут в космонавты. Ну и наплевать». – Голоса Дока и Жоры долетали до него из того места, которое он недавно миновал, и постепенно становились все глуше. Там был свет, тут тьма, естественно, ведь его влекло в тоннель.

– Тебя послушать, Жора, так нам с тобой надо не парня с того света вытягивать, а самим бежать, сломя голову, куда глаза глядят.

«Кого, интересно знать, они вытягивают, если я тут лечу себе, по туннелю, никого не трогаю, словно гребаный воздушный шарик? Странные, какие-то парни…»

Тело Андрея на кушетке шевельнулось, вздрогнуло, и расслабилось. Он ощутил легкое прикосновение к запястью, коснувшаяся его рука была в тонкой медицинской перчатке.

– Черт, у него, кажется, пульс пропал, – сказал голос доктора. – Дай мне… Нет, лучше я сам. – Док потянулся за серым пластиковым «дипломатом», зазвенели перебираемые ампулы. – Живо шприц подай! – скомандовал Док. Эти его слова донеслись совсем издалека, из-за поворота тоннеля, который он только что миновал.

– Подай-ка мне, живо…

Андрея подхватило и понесло. Тошнота не исчезла. К ней еще добавился холод, от которого кожу, должно быть, усеяли мурашки. Головокружение мешало ориентироваться в пространстве, которое, впрочем, тоже как бы исчезло. Сначала Андрей еще различал своды, представлявшиеся крепкими и одновременно призрачно эфемерными. Бандура хотел их пощупать, а потом вспомнил, что руки-то в гипсе, значит, разве что носом.

– Умирает… – сказал Жора спокойно, это была последняя фраза, которая долетела из операционной. Воздух тоже, казалось, исчез вслед за гравитацией, значит, Андрей очутился в вакууме, точно космонавт Леонов, который первым вышел в открытый космос. Это было логично, отсутствие атмосферы. Если сила всемирного тяготения накрылась, то и воздуху самое время улетучиться? С другой стороны, «Чем же я тогда, спрашивается, дышу? Если ни баллонов за спиной, ни загубника во рту, ни, скажем, скафандра?» — предположил Бандура, проваливаясь все глубже и глубже в эту пустоту, туда, где, похоже, вообще ничего не было.

* * *

Он понятия не имел, сколько времени длился этот странный полет, похоже, время пропало вместе с остальными составляющими бытия. Абстрактное время величина, или нет, этого Бандура не знал, но оно тоже исчезло. Его полет мог продолжаться час, но, с таким же успехом могли истечь сутки, месяц или год. – «Что это вообще за понятия, если не стало не Земли, ни Луны, ни Солнца?». – Кажется, в дороге Андрей несколько раз терял сознание, если такое возможно во сне, когда ничего, кроме сознания нет, оно не держится в теле, поскольку то далеко. Вокруг была мгла, серый туман, он двигался через него, не прилагая при этом никаких усилий. Наконец, мрак немного расступился, и Бандура обнаружил себя в странном, невиданном месте.

«На земле таких нет», – почему-то сразу решил Андрей.

Андрей подумал о станции подземки, хотя сходство было, наверное, притянуто за уши. Куда бы ни посмотрел Андрей, на чем бы ни остановил свой взгляд, все здесь носило отпечаток какого-то совершенно иного, чуждого привычной реальности мира. Возможно, место и вправду было в какой-то степени станцией, но поезда тут ходили между пунктами, не нанесенными на географические карты. Станцию скупо освещал тусклый, совершенно безжизненный свет, в котором, по мнению Бандуры, не было ничего земного. Запахи, кстати, отсутствовали напрочь, а звуки были, но без эха.

«А под здешними сводами, чувак, эхо должно быть обалденным, точно тебе говорю».

Бандура разглядел длинный, узкий перрон, скрывающийся в полумраке. Из него же проступали контуры нескольких угрюмых угольно-черных тоннелей. Из их жерл тянуло неприятным, пронизывающим до костей холодом, и это еще больше подчеркивало сходство этого загадочного места с метро. Кстати, Андрей бы не сказал, плохое это место или нет. Он наверняка знал только то, что это место связано с потусторонним миром, и если и находится на земле, то не на той, какую каждый из нас имеет в виду, указывая пальцем на глобус.

Приглядевшись, Бандура заметил, что перрон отнюдь не пуст. На перроне было движение. Как только его глаза свыклись с сумраком, царившим здесь повсюду, он разобрал, что пространство между колеями заполнено бестелесными тенями, хаотически двигающимися в лучах скудного неземного света. Андрею пришло в голову, что это место, с заточенными внутри призраками напоминает отражение укрытого мглой неба в мутной воде пруда. Со станции летел неясный ропот, похожий то ли на несмелый шепот речных волн, то ли на шелест листьев глухой ночью. Андрей наблюдал за хороводами теней как бы со стороны и сверху. Стоя на середине мертвого эскалатора, Андрей не испытывал страха, но его охватила такая тоска, что он готов был взвыть и взвыл бы наверняка, но все-таки воздержался, опасаясь привлечь к себе внимание. И еще откуда-то пришла уверенность, что, хоть и не известно, существует ли в природе сам перрон, обратного пути с него точно нет.

«Этот клапан пропускает только в одном направлении, парень. Безо всяких там реверсов, и можешь отнести мои слова в банк».

Издалека Андрей видел жерла тоннелей, уходящих в толщу породы. Они и с эскалатора не вызывали симпатии, а приближаться к ним – так уж точно не хотелось. Андрей принялся смотреть на тени, проплывавшие вдоль перрона безголосой и бестелесной субстанцией.

«Господи, куда же я попал?» — захотелось спросить ему, но он не смел вымолвить ни звука. Потом одна из теней обернулась, Бандура напряг зрение и узнал отца. Только Бандура-старший был непохож на самого себя. Его бледное осунувшееся лицо больше напоминало посмертную восковую маску.

– Батя… – пролепетал Андрей и хотел было спуститься к отцу, но вовремя вспомнил об отсутствии обратного пути.

Пока он мешкал в нерешительности, тени подхватили отца и понесли, совсем как течение реки сложенный из бумаги кораблик. Такой, какие отец когда-то, возможно, тысячу лет назад, учил делать его, приезжая в отпуск. Даром Бандура-младший смотрел до рези в глазах, отца нигде не было видно. Тогда Андрей переместился правее, все еще надеясь на чудо. И тут под подошвами оказалось что-то скользкое. Очевидно, часть лестницы была лишенной ступенек эстакадой, наподобие тех, что предназначены для детских колясок. Поверхность покрывал лед, гладкий, как на раскатанной школьниками скользанке. Размахивая руками, чтобы поймать равновесие, Бандура поехал вниз, завывая, как пожарная сирена. Перрон стремительно приближался, Андрей решил, что это конец.

«Если я сплю, то, скорее всего умру во сне. А если умираю, не приходя в сознание, то вот она, нижняя точка погружения. Перрон, от которого регулярно отправляются поезда, но они идут в одном направлении».

Соскальзывая, он от страха забыл об отце, увиденном только что, среди теней, и одна единственная, очевидно, последняя мысль, охватила сознание и парализовала мозг. Настойчивая, как радиомаяк из рубки тонущего в океане теплохода. И, вероятно, такая же бесполезная.

«Обратного хода нет».

Когда до финиша осталось всего ничего, что-то подхватило Андрея за шиворот и рвануло с такой силой, что у него сбилось дыхание и захрустел позвоночник. Сначала Бандура подумал, что зацепился за какой-то крюк или штырь, оставленный безымянными строителями мертвого эскалатора. Если у него, конечно, были строители или если существо, воздвигнувшее все это неизвестно из каких материалов, уместно назвать этим целиком земным словом: Строитель. Хотя, ведь масоны из века в век упорно твердят о каком-то Строителе, Демиурге, и даже почитают кельму превыше креста, а им, вероятно, известно гораздо больше остальных.

– Мама!!! – выкрикнул Андрей, болтаясь на этом странном, непонятно, откуда взявшемся штыре.

– Держись, зема! – выдохнули ему в ухо. Отчетливо запахло чесноком. Это был первый запах, который Бандура уловил в тоннеле. – Держись, брат! Скатишься вниз – и торба тебе. Вилы, чтоб ты врубился. По-любому.

– ВОВКА?!!

Повернув голову, Андрей действительно увидел Вовчика и, поначалу удивился, вспомнив окровавленное тело Волыны посреди двора в Ястребином, но потом до него дошло, что Ястребиное находится далеко, даже если измерять расстояние парсеками.[53] Они оба мертвы, так что и удивляться не стоит.

– Вовка?

– Ага, зема, я, – подтвердил Волына.

– Ты же умер, чувак? – Это не звучало, как вопрос, а скорее, было констатацией факта.

Андрею показалось, что на лице Волыны отобразилось смятение, впрочем, быстро спрятанное под исключительно натянутой улыбочкой.

– Кто тебе сказал, зема?

– Я… – замялся Андрей, – ну, как же… Я ведь сам видел…

– Чего ты видел? – осведомился Волына.

– Ну, тебя. Убитого. Труп, в смысле.

– Сам ты труп, – Волына фыркнул, как лошадь. – Ладно. Цепляйся покрепче. Я тебе не лысый, тут один корячиться.

Пока они разговаривали, Вовчик буквально распластался по лестнице. Видимо, когда он ловил Андрея, то и сам чуть не сорвался со ступенек. Вопреки, очевидно, нешуточным усилиям, которые ему приходилось прилагать, удерживая себя и Бандуру на крутом и скользком склоне, Вовка был бледен, как вываренный в «белизне» пододеяльник. Андрей решил, что в жилах Вовчика вообще не осталось ни кровинки, белое, словно заиндевевшее лицо подтверждало это предположение.

– Вовка, откуда ты тут взялся, брат? – спросил Андрей, в свою очередь, стараясь зацепиться за какой-нибудь выступ.

– Сам не в курсе, зема! – отвечал Волына через сосредоточенное пыхтение. – Зацепило меня, как только мы в этот Крым этот окаянный въехали. Как звезданулся я рогом обо что-то, и труба, больше ни хрена не помню.

– А где остальные? – спросил Бандура, но вскоре выяснилось, что о злоключениях друзей Вовчик знает гораздо меньше его самого. Андрей по разговорам гангстеров в Ястребином имел хотя бы приблизительное представление о том, что с ними произошло. Вовка не имел никакого, и помнил только саму автомобильную аварию, когда какой-то неумный плуг перегородил дорогу «КамАЗом», а недотепа Армеец не среагировал вовремя, вследствие чего они попали в переплет, ставший для земы роковым.

– Звезданулся чердаком, и копец, – подвел итог Вовчик. – По-любому.

– Значит, ты умер?! – прохрипел Андрей, болтаясь на руке Волыны, как пальто на вешалке.

– Во! – сказал Вовчик и свободной пятерней скрутил дулю. – Аж два раза, земляк. Хрен с музыкой! Меня так просто не возьмешь, по-любому. Если б меня укокошили, братишка, чтоб ты знал, – продолжал Вовчик, – я б там кантовался, на перроне. Среди покойников. А я, зема, на лестнице застрял. И ни туда, блин, ни сюда. Врубаешься, какой расклад?

– А там мертвые? – спросил Андрей дрожащим голосом, пораженный неожиданным подтверждением своей ужасной догадки.

– Конкретные мертвяки, – заверил Вовчик. – Тут у них, как тебе истолковать, чтоб ты въехал, пересылка. Как на тюрьме. С отправкой, блин, этапами.

– Куда? – Андрей сглотнул.

Вовчик молча покачал головой. Бандура хотел рассказать Вовчику, что увидел на перроне отца, но потом передумал, решив, что если брякнет об этом хоть слово, с отцом уже точно приключится беда. Вовчик констатирует факт, и сон обернется реальностью. Пока же Андрей держал встречу с отцом в тайне, ему почему-то казалось, что все еще может обойтись. Это было нелепо и правдоподобно одновременно. К тому же, ведь он мог и обознаться, тем более что не видел отца больше года…

– Ладно, земляк, – сказал Волына. – Скоро посадка, так что давай выбираться отсюда на хрен.

– Посадка, куда, брат?

– На поезд, зема. Куда еще?

– Значит, ты и поезда видел?

Волына сглотнул слюну:

– А ты думал, друг? Давно тут кантуюсь.

– Какие они?

Вовчик покачал головой:

– Лучше тебе не знать, зема. Тут такое дело… Вырванные годы, короче, чтоб ты знал.

– А где вообще это место находится?

– Бандура, – Волына изобразил нетерпение, – ты задаешь до хрена вопросов не по теме. Где, где? В манде. Я что, по-твоему, справочное бюро, земляк? Далеко нас с тобой запуляло, это однозначно. Без вопросов. А куда?

– Далеко?

– Точно, – подтвердил Вовка. – Ты это, Бандура, хорош варнякать. И, блин, хватит на мне висеть, я что, ты думаешь, турник? За граблю мою держись и давай, карабкайся сам, по-любому. А то, слышишь, капюшон-то уже трещит.

– Какой капюшон? – пролепетал Андрей, и только сейчас увидел, что Вовчик удерживает его за сине-зеленый капюшон старой шерстяной спортивной куртки. Куртка была не по размеру, явно мала, но к счастью, достаточно крепка, чтобы выдержать его вес. И еще она показалась ему смутно знакомой. Знакомой до боли, но сейчас у него не было времени копаться в голове.

– Давай, зема, хватай меня за клешню. А то, слышь, колдырнешься – мало не покажется. По-любому.

Бандура не заставил просить себя дважды, напрягшись, он вцепился обеими руками в волосатое запястье Волыны. Бледность (бледный, как поганка, бывало, шутила его бабушка, когда он был маленьким), совсем не отразилась на крепости руки Вовчика – она была тверда, как коряга. Одно было странно. Рука казалась холодной, как лед. Да и само лицо Вовчика покрывал какой-то белый налет, вроде инея. Это придавало его физиономии сходство с замерзшими трупами, которые Андрей видел в детстве по телевизору, когда крутили хроники Второй Мировой войны. Бандура даже открыл рот, собираясь спросить Вовчика об этом, а потом передумал, решив до поры до времени не отвлекать его разговорами. Все это место было, мягко говоря, странным, почему бы и им обоим, угодившим сюда, не иметь странного вида?

Пока Андрей размышлял о вопросах, касающихся терморегуляции организма товарища в новых, необычных условиях, Вовчик, кряхтя, потянул его на себя. Куртка детского спортивного костюма, непонятно, каким образом оказавшаяся на Андрее, выдержала и это испытание. Вскоре они, отдуваясь, сидели на черных ступеньках, словно двое побирушек в подземном переходе.

Отдышавшись, Бандура ощупал куртку руками. Та едва прикрывала грудь, в то время как рукава не доставали до локтей.

– Клевую куртчонку вымутил, зема, – ухмыльнулся Вовчик, и потрепал Андрея по плечу, – первоклассника грабанул, да? Совести у тебя нет, по-любому.

Андрей с удивлением отметил, что приятель не потерял способности шутить, даже сейчас и здесь. Правда, шутки были корявыми, так и Вовчик никогда не претендовал на лавры Михаила Жванецкого или Ефима Шифрина.

– Ты не поверишь, Вовка, – Андрей и сам не верил, но факты – штука упрямая. – Это моя куртка. Она мне, можно сказать, жизнь спасла. В детстве. Лет десять назад, наверное… – Бандура посмотрел на Вовчика, ожидая насмешек, но лицо Волыны наоборот, стало серьезным и задумчивым.

– Еще как поверю, зема, – вздохнул Волына печально, – потому что тут такое место, брат, стремное, что как ни верти – все, что хочешь, может случиться. – И, добавил, немного подумав: – Тут, брат, темно дышать.

Теперь, когда они были в относительной безопасности, не скользили вниз, по-крайней мере, он, отдышавшись, смог предаться воспоминаниям. Воспоминания нахлынули сами собой, и он растворился в них, как таблетка импортного аспирина в стакане воды, только без характерного шипения. Все произошло без звука.

* * *

Маленькие, похожие на перепуганных баранов облачка набегали с севера в зенит. Ветер немедленно сдувал их оттуда, как будто играл с ними в короля горы. Если кому-нибудь из небесных странников все-таки случалось заслонить солнце, то это почти никак не сказывалось на освещенности. Утро выдалось необыкновенно солнечным, повсюду играли краски, яркие до неистовства, как и должно быть по весне, когда природа, проснувшись, оживает, и будто стремится наверстать упущенное за долгие зимние месяцы время. Среди цветов, естественно, господствовал зеленый, такой неисчерпаемой гаммы оттенков, какая кого угодно заставит задуматься о скудности словарного запаса. Небесный купол отливал бирюзой и казался бездонным. Трудно было даже представить себе, что кажущийся безграничным воздушный океан на самом деле не толще лужи на асфальте, по дну которой мы ползаем, как говорящие дождевые червяки.

«Ну, это если по космическим масштабам ориентироваться», – сказал Андрей, с изумлением глядя по сторонам. Он явно куда-то ехал, скорее даже несся, сидя на велосипеде. В руках подрагивал руль, асфальт под шинами изобиловал выбоинами, что характерно для наших деревень, поскольку, как он когда-то от кого-то слышал, возможно, от отца или деда, дороги между населенными пунктами и внутри их находятся в компетенции разных ведомств, отчего иногда складывается впечатление, что пересекая городскую черту, минуешь государственную границу, оказываясь в какой-то другой стране.

Итак, как это ни странно, он был в деревне. И не в какой-то абстрактной – Андрей сразу узнал родные Дубечки. Еще бы, как ему было не узнать. Дорогу, старую знакомую дорогу, обступали тополя, дающие летом живительную тень и тонны пуха от пуза, который летает повсюду, лезет в рот и глаза, доводя аллергиков до исступления. За тополями виднелись разномастные заборы, а над ними – колышущееся зеленое море, выпирающее отовсюду, словно тесто из бабушкиной кастрюли на Пасху.

«Какого, спрашивается, лешего?» — пробормотал Андрей, подумав, что окружающее не может быть сном, слишком оно реалистично. Во сне шины не шуршат об асфальт, не тявкают из-за заборов собаки, а в нос не бьет целая гамма абсолютно сельских запахов, прелой травы, навоза, и естественно, самых разнообразных цветов, распустившихся в садах на деревьях. «Я что, в детство попал, так? Каким, интересно, образом? И что, я увижу и бабушку, и дедушку, стоит только повернуть к дому? Более того, встречу самого себя?»

Это была мысль, ведущая прямиком в необъятную страну терра-инкогнита под названием Безумие, и Андрей решительно отбросил ее. Это была не та граница, которую он намеревался пересекать, в ближайшее время. Одно дело, читать фантастику, тот же «Конец Вечности» Азимова,[54] и совершенно другое – очутиться внутри фантастического романа, согласитесь, что это так.

«А такого не может быть», – заверил себя Андрей, и его немного отпустило. Он, конечно, хотел, какой-то своей частью, вернуться в Дубечки, чтобы обнять отца, но, не таким вот противоестественным образом. Неожиданно до него дошло, что ему тяжело дышать. Но, вовсе не оттого, что воздух плохой, просто что-то давило грудную клетку. Причина выяснилась немедленно – ей оказалась толстая шерстяная куртка, явно не по размеру, уцепившись за которую, куда-то запропастившийся Вовчик не дал ему соскользнуть вниз. Когда они очутились в том мрачном, призрачно освещенном тоннеле. Что-то снова мелькнуло в голове, какое-то давнишнее воспоминание, но Андрею было не до того.

Правда, посмотрев на свои руки, крепко державшие руль, Андрей немного успокоился: ладони были взрослыми, шершавыми, с костяшками, слегка изуродованными боксерской грушей и шрамом на указательном пальце левой руки, полученным на трудах в десятом классе. – «Так и есть, мои руки. Настоящие. Те, что у меня теперь. Так какого, тогда спрашивается, черта, я делаю в Дубечках?»

«Все-таки это сон, – наконец, решил Андрей. Реалистичный до неправдоподобия, и тем не менее, сон. – Я-то нахожусь в Крыму. – Ну да, это он точно помнил. – Ликвидирую, можно сказать, Вацлава Збигневовича Бонифацкого по заданию самого Артема Павловича Поришайло. А во сне, к вашему сведению, господа, ничего плохого случится не может, потому… Потому, что все плохое уже случилось в реальности. Ты там умер, а теперь на практике проходишь то, о чем писал доктор Моуди в своей долбанной книге». – Научно-популярная (как выражались тогда) работа доктора Моуди[55] попалась Андрею в детстве, ее, естественно, никто не тиражировал типографским способом. Она, как и большинство прочих западных бестселлеров, проникавших через Железный занавес, чтобы ходить затем по рукам населения «самой читающей в мире страны», была размножена на ротапринте. Или каким то другим, кустарным способом, существовавшим до наступления Эпохи Ксероксов.

Так вот. Если доктор Моуди описывал какой-то коридор в преддверии Чистилища со слов тех счастливчиков, кого врачам реанимационной бригады, в конце концов, удалось вытащить обратно, то кто мог знать, что находится внутри, за коридором?

«В любом случае, – решил Андрей, – сон это, или даже предсмертный бред, и за дорогой следить глупо. Какие опасности могут подстерегать спящего в постели, а тем более – мертвеца в гробу?»

Впрочем, движение на улице отсутствовало, и если бы не легкое покачивание ветвей, да коровы, лениво помахивающие хвостами, и, быть может, пара кудахчущих куриц, преследуемых расфуфыренным индюком с красным, воинственно вибрирующим зобом, то, что было вокруг, вполне можно было принять за картинку. За цветную открытку из киоска.

Правда, по приближении к центральной, с позволения сказать, части Дубечков трафик несколько оживился. Навстречу Андрею начали попадаться местные жители, велосипедисты и велосипедистки, возвращающиеся с продуктового базара или из лавки потребкооперации, где иногда можно было купить хлеб. Их неопределенного цвета «Украины» были обвешаны обтрепанными сумками. Мужчины были в кепках и пиджаках, женщины носили платки и цветные юбки. Натруженные ноги месили педали, словно белье в тазу, но велосипеды все равно шли тяжело, поскрипывая цепями и сидениями на пружинах. На Андрея никто не обращал внимания, словно его вообще не было.

Разминаясь с велосипедистами, Андрей попробовал дорисовать им в воображении соломенные широкополые шляпы. Поскольку лица и так были скуластыми (а какими им быть еще, после трехсотлетней монголо-татарской оккупации?), получился чистой воды Вьетнам, или, скажем, Кампучия.

«Я в Ханое», – ухмыльнулся Бандура, хоть вообще-то ему было не до смеха.

«Ты это брось, парень, – предостерег бдительный внутренний голос, – доиграешься, прилетят американцы, начнут сбрасывать на головы напалм».

«Это невозможно, чувак».

«Если до тебя еще не дошло, то прислушайся к моим словам: теперь возможно практически все».

Дорога шла под уклон, постепенно его велосипед набрал приличную скорость. Это не удивило Андрея, рельеф местности он знал по памяти. Центр Дубечков располагался в низменности, чуть дальше должны были быть озера, в которых раньше водились караси. Там он с друзьями купался дни напролет, когда был мальчишкой. Старый же, построенный его прапрадедом дом находился на окраине, практически на вершине гребня, тянувшегося с востока на запад, и защищавшего городишко зимой от студеных северных ветров. Здесь, на холме, который дед Андрея в шутку называл местным, дубечковским Монмартром, редко стояли скромные одноэтажные дома с удобствами во дворе, размежеванные кривыми и узенькими улочками, непроходимыми ни осенью, ни весной, в распутицу. Зато летом, стартовав от родной калитки, Андрей преспокойно катил вниз, до самого сельсовета, ни разу не провернув педалей.

«Так и делал, – подумал Бандура, – когда дед посылал меня за керосином, спичками или другими продуктами цивилизации, которых не добудешь, ведя натуральное хозяйство».

Как правило, когда требовалось произвести подобные закупки, дед выдавал Андрею два или три рубля. Иногда – пять, но то были исключительные случаи.

«Вот тебе троячка, – неожиданно заговорил в его голове дед. Голос был скрипучим, прокуренным, но отнюдь не злым. – Смотри, не вырони по дороге. Спичек, значит, возьмешь упаковку, керосин и пачку чая».

«Понял», – на ходу бросил Андрей, толкая велосипед через калитку.

«Сигареты не забудь», – напоминал дед.

«Не забуду, деда. Пять пачек, „Примы“».

«Хлеба буханку».

«А мороженое?»

«Один стаканчик».

«Может два?» – канючил Андрей, готовясь запрыгнуть в высокое не по возрасту велосипедное седло. Дед потер седую щетину, его глаза в паутинке морщин выражали большое сомнение.

«От двух случаются ангины», – изрек он после некоторого колебания.

«Не случаются», – возразил внук.

«А я говорю, случаются. И мама твоя спасибо потом не скажет».

«Вечно взрослые друг на друга кивают, когда отказать надо», – думал Бандура, отталкиваясь от земли.

«Тем более случится, если одеваться не по погоде».

Андрей, уже верхом в седле, опираясь о землю одной ногой, удивленно вскинул брови:

«Зачем кофту теплую надел? Вспотеешь, и… воспаление легких. Тебе отец ее на выпуск привез, а не на велосипеде гонять. Не напасешься на тебя кофт».

«Да, ладно тебе, деда, – отмахнулся Андрей, набирая скорость.

«Не ладно, – крикнул дед уже вдогонку. – Не ладно! И, это, сдачу не забудь привезти!»

«Опять двадцать пять… заладил…»

«Не забуду».

Поддавшись внезапному импульсу, Андрей правой рукой полез в карман. Левая осталась на руле, управляя велосипедом. – «Черт», – пробормотал он через мгновение, когда пальцы нащупали плотную сложенную напополам бумажку. Выудив ее из кармана, Бандура в недоумении вытаращил глаза, потому что держал в руке серо-синюю купюру с изображением увенчанной звездой кремлевской башни с известными всему Союзу часами и серпасто-молоткастым гербом СССР в левом верхнем углу. Вычурная цифра «пять», продублированная на языках всех пятнадцати союзных республик, в первую очередь свидетельствовала о том, что дед облажался, сослепу выдав внуку целое состояние, пятерку вместо троячки.

– Вау! – завопил Бандура, настолько потрясенный неожиданной удачей, что позабыл и о Бонифацком, и о Поришайло, и о том, что события разворачиваются не наяву. Ни пятерок, ни троячек больше нет, как нет и самого СССР, обеспечивавшего свои казначейские билеты всем своим достоянием. Да и само это достояние давно разворовано очутившимися в правильных местах товарищами. За охватившим его волнением осталась за кадром и теплая шерстяная куртка с «Микки-Маусом», которая перестала давить грудь и теперь, похоже, была как раз по размеру, и собственные руки, с которых, под воздействием какого-то невидимого, но чрезвычайно действенного эпилятора, исчез волосяной покров.

Пребывая в эйфории, Андрей вылетел на площадь, географический, политический и культурный центр Дубечков. Собственно, площадь, которая естественно, носила имя Ленина, на самом деле была обширным пустырем, разрезанным на две неравные половины изобилующей колдобинами узкой дорогой. Несколько коротких, зато заасфальтированных пешеходных дорожек, отпочковываясь от автомобильной дороги, вели к главным центрам притяжения Дубечков, унылым одноэтажным коробкам, занятым сельсоветом, почтовым отделением и лавкой потребкооперации. Эти дорожки, вместе с протоптанными несознательным населением тропинками, с птичьего полета слегка напоминали британский флаг. Архитектурный ансамбль венчало бронзовое изваяние Владимира Ильича, клонированное в советскую эпоху бесчисленными мастерскими в неимоверных количествах, и встречавшееся, одно время, буквально повсюду, где только ступала нога партийного функционера районного масштаба. К монументу, изображающему Вождя Мирового Пролетариата, вела короткая как аппендикс липовая аллея, с тремя скамейками, исписанными непристойными выражениями. За спиной Ильича начиналось тщательно заминированное коровами футбольное поле. На дальнем краю поля, утопая по крышу во фруктовом саду, виднелся барак дубечанской средней школы, серый и унылый, как вся отечественная общеобразовательная система. К школе примыкала библиотека, где работала его мама. После магазина райпотребсоюза, числившегося за номером один в намеченном Андреем маршруте, он, конечно же, собирался заскочить туда. Просто, чтобы увидеть ее.

«Но она же давно умерла!»

«Только не во сне, парень. Те, кто ушел, способны возвращаться во снах, к тем, кто их помнит наяву». Она здесь, он чувствовал это, стоит только, прислонив велосипед в кирпичной стене у крыльца, взбежать по выщербленным ступенькам и войти внутрь, в запахи старых книг и свет, проникающий через открытые ставни, чтобы разрисовывать комнату причудливыми тенями длинных, высоких стеллажей. Сколько раз он бывал тут, то, забегая после занятий в школе, то, на каникулах, просто так, в любое время. Мама доставала из застеленного старой газетой ящика письменного стола кипятильник, ставила чай, а потом кормила его бутербродами с колбасой, и, возможно, они были самыми вкусными из того, что он вообще когда-либо ел.

Это воспоминание принесло с собой озарение, неожиданное и короткое, как вспышка света при коротком замыкании. Андрей сообразил, в каком дне оказался, и почему на нем эта нелепая детская куртка, напяленная им неизвестно зачем в двадцать пять с плюсом по Цельсию. Куртка с толстым шерстяным капюшоном, которая спасла ему жизнь. Естественно, а куда еще он мог попасть, кроме как в этот необычайно жаркий майский день на исходе весны одна тысяча девятьсот восемьдесят первого года, который вполне мог стать его последним днем, в пограничье весны и лета, а стал ЕГО ВТОРЫМ ДНЕМ РОЖДЕНИЯ. Его сбила машина и он только чудом не погиб. Именно Чудом, потому что, как потом говорили взрослые, при таких авариях обычно не выживают.

Сообразив все это за одно короткое мгновение, Андрей попытался обернуться. Он уже слышал рев мотора стремительно догоняющего его автомобиля. Но, ничего не вышло, будто он мог смотреть только туда, куда была направлена кинокамера. Он принимал участие в фильме, но, не он был его режиссером.

* * *

«Коля, я сейчас родю!!! – вопила дородная молодуха, извиваясь на заднем сидении машины, новенькой, вчера с конвейера, палевой „шестерки“. – Ой, родю, уже что-то лезет, ай, быстрее, быстрее, Коля!». Живот выпирал из-под ее кофты, как проглоченный футбольный мяч, муж Коля, которому были обращены ее мольбы, жал на педаль «газа», и они летели, как угорелые. Большая часть пути до больницы (почти пятнадцать километров пересеченной местности), была уже позади, и несчастный Коля, взмокший, пожалуй, не меньше беременной супруги, начал надеяться, что ему не придется принимать роды в машине. Что делать, если они не успеют, он не представлял даже в принципе. Зачать ребенка, как правило, удается большинству без посторонней помощи. С родами обстоит намного сложнее.

Стремительно приближающегося ребенка на велосипеде он заметил с метров двухсот, тот катил впереди, вдоль правой обочины, ветер раздувал его зеленую спортивную куртку. Коля решил не сбрасывать скорость, во-первых, они не мешали друг другу, во-вторых, он просто не мог поднять подрагивающей правой ноги с педали, ставки в гонке были слишком велики. Ну, или представлялись Коле таковыми.

Когда они уже практически поравнялись, стремительно несущаяся машина и мальчуган, слишком маленький для своей «Украины», Коля решил подстраховаться и посигналить. А дальше начался кошмар.

После первого же вопля клаксона, разорвавшего на куски мирную дрему, окутавшую знойную улицу в полдень, велосипедист, вместо того, чтобы еще ближе прижаться к обочине, резко подался влево, прямо под колеса машины. Это было, как в кошмарном сне.

«Е…» – крикнул Николай, одновременно выжимая сцепление и тормоз. Заблокированные шины завизжали уже после того, как никелированный бампер ударил «Украину» в заднее колесо и смял его, как форштевень теплохода шлюпку. Что-то зеленое мелькнуло в панораме лобового стекла, над капотом, раздался шлепок, с которым голова велосипедиста встретила на своем пути триплекс, стекло немедленно лопнуло, превратившись в непрозрачную белую паутину. Затем осколки посыпались в салон, как шрапнель. Машину слегка подбросило, колеса подмяли велосипед. Ребенок пропал из поля зрения.

«Шестерка», продолжая двигаться юзом, вильнула вправо, выскочила на обочину и остановилась, разодрав о старую липу правый борт. Женщина позади отчаянно закричала, хватаясь за круглый живот, такой беззащитный и уязвимый. Инерция бросила ее вперед, сильно ударив о вертикальные спинки передних сидений. Жалобный вопль жены был последним из звуков, достигших ушей водителя в момент удара. Напоровшись грудью и головой о рулевое колесо, Коля ненадолго потерял сознание.

Когда же, спусти минуту или две, он пришел в себя, размазывая ладонями горячую кровь, которая струилась из сломанного носа, первым, что он услышал, был протестующий плач новорожденного ребенка.

* * *

Андрей, естественно, услышал сигнал, он стегнул его нервы бичом. Ему следовало, конечно же, уступить дорогу автомобилю, на худой конец, просто продолжать двигаться вдоль обочины, дорога была достаточно широка, чтобы позволить разъехаться и двум самосвалам. Но руки, его верные добрые руки зачем-то сыграли с ним злую шутку. Они, действуя как бы сами по себе, совершенно неожиданно для сознания, повернули руль влево. Велосипед очутился на проезжей части, последовал толчок, за ним удар. Зажмурившись (это было все, что ему оставалось), Андрей полетел над капотом. В то время как велосипед исчез под колесами, его наездник врезался головой в лобовое стекло автомобиля, и оно лопнуло, как огромный елочный шар. Полный ярких красок мир погас, как будто где-то выключили самый главный рубильник.

В обступившей Андрея темноте долгое время вообще ничего не было, затем появилось нечто вроде мерного покачивания на рессорах под далекий и убаюкивающий шум мотора. Сколько это длилось, Андрей не знал, может час, может целую вечность. Потом, спустя этот не поддающийся измерению отрезок времени донеслись незнакомые голоса.

«Он дышит?! Он живой?!» – спрашивал кто-то, с истерическими нотками в голосе, Андрей подумал, что вряд ли это врач. Скорее, злополучный водитель, что устроил ДТП и одновременно стал отцом. А может, и еще кто-то, хоть посторонние люди обыкновенно так не убиваются, это не принято. Переживать полагается близким родственникам, (дальним – выражать соболезнование), и еще виновникам ДТП, в особенности, если у них нет за спиной хороших адвокатов, способных вывернуть случившееся на изнанку и в таком виде представить в суд.

«Кажется, дышит, – сказал гораздо более уравновешенный мужской голос. – Выйдите отсюда все, живо! Пульс?!»

«Пульс восемьдесят, давление семьдесят на сорок пять», – уже другим, женским голосом.

«Адреналин».

«Пульс нитевидный, семьдесят шесть, давление пятьдесят на сорок пять…»

«Взять общий и биохимию…»

«Давление падает! Сильное кровотечение! Остановка!»

«Дефибриллятор. Двести. Руки! Разряд!»

«Нет пульса…»

«Двести пятьдесят! Разряд!»

«Нет пульса!»

«Кровь – первая отрицательная – три единицы… Готовьте торакотомию…»

«Мы его теряем!»

«Триста. Руки! Разряд!»

Утомленный этими вспышками, Андрей куда-то поплыл, подумав, что, наверное, опять очутится в тоннеле, из которого его вытащил Вовчик. Потом снова наступил провал, а затем, Бог знает спустя сколько часов он открыл глаза и увидел маму. Мама склонилась над ним и, кажется, плакала. По-крайней мере что-то теплое капало ему на лицо. Должно быть, ее слезы. Наверное, именно они разбудили его, как живая вода из сказки – поверженного героя.

«Прости меня, мамочка», – еле слышно пролепетал Андрей. Голос оказался тонким, нечто вроде комариного писка.

«Не надо его сейчас беспокоить. Ваш парень, считайте, в рубашке родился, – заметил кто-то, стоявший у мамы за спиной. Андрей его не видел. – Если бы не ветровка…»

Потом говорили, ему невероятно повезло. Утверждали, что он родился в рубашке, причем рубашкой из поговорки стала толстая зеленая спортивная куртка с капюшоном и улыбающейся рожицей Микки-Мауса, надетая им в тот жаркий день неизвестно по какой причине. Куртка приняла осколки лобового стекла, и, они, по большей части, прошли мимо сонной артерии, оставив на память только пару белесых шрамов. Мама, отнесшаяся к этому очень серьезно, спрятала изрезанную кофту в шкаф и хранила ее там, как реликвию долгие годы. Правда, никто об этом не знал, кофта отыскалась в старом платяном шкафу, когда ее не стало, а Андрей с отцом перебирали вещи, чтобы убрать на чердак.

Еще говорили, что и кофта могла не помочь, если бы Андрей упал под колеса, а не полетел по воздуху. Или, если бы, вместо лобового стекла, ударился бы головой о металлическую переднюю стойку. Или, если бы, перемахнув крышу автомобиля, приземлился не так удачно, сломав не руку, а шею. Или напоролся на дерево. Судачили также и о том, что спешившая в больницу роженица тоже отделалась легким испугом, как и ее муж, незадачливый Коля, который, случись Андрею погибнуть, наверняка попал бы в тюрьму. Ребенок (им оказалась белокурая девочка, три килограмма двести грамм), появившийся на свет при столкновении, родился абсолютно здоровым, вопреки отсутствию врачей, под опеку которых так стремилась ее мать, и, таким образом авария, рисковавшая забрать несколько жизней, и гораздо большее число жизней исковеркать, разрешилась чуть ли не счастливым концом. Почти что американским «хэппи эндом». А ведь вполне могло обернуться иначе.

В общем, то, что из многочисленных «если бы» и «или», выстраивающихся разными комбинациями, словно кубики при игре в кости, и складывается, в конце концов то, что принято называть человеческой судьбой, Андрей понял уже тогда, в той или иной степени. А еще запомнил слова, которые сказала ему мама уже после того, как его выписали из больницы. Они как раз ехали домой:

«Бог сохранил тебя, – она очень серьезно посмотрела на Андрея. – Ты ведь мог погибнуть, но этого, к счастью, не произошло. Если бы так случилось, наши с папой жизни тоже… пошли прахом. Как бы мы жили без тебя…»

Глаза Андрея наполнились слезами. Глядя в них, мама продолжала:

«Знаешь, я много думала о том, что случилось. Я больше не стану об этом говорить впредь, но, считаю, что должна тебе это сказать сейчас, всего один раз. Наверное, – она нервно сжимала и разжимала пальцы, – наверное, Бог сохранил тебя для того, чтобы ты, когда вырастешь, сделал что-то очень нужное и доброе, понимаешь. И, конечно, чтобы ты стал хорошим человеком. Достойным человеком. Больше об этом ни слова, но ты – ты не должен об этом забывать…»

И еще, они договорились ничего не говорить папе, если он позвонит, что, впрочем, было маловероятным. Или, когда они будут писать ему очередное письмо. Чтобы его не волновать. Бандура-старший воевал в Афганистане. Там ему своих волнений хватало…

* * *

Андрей потерял счет времени и не знал, сколько они с Вовчиком просидели бок о бок, в темном и пустынном переходе, думая каждый о своем. Потом пошел дождь. Такой освежающе-пронзительный, какие случаются только весной, или в самом начале лета, на худой конец. Водяные струи разъединили приятелей, и Вовчик куда-то исчез. Вскоре после этого просветлело. Мрачные своды потусторонней станции раздвинулись, стало тепло, светло и одновременно сыро, как в теплице. Бандура обнаружил под собой добротную деревянную лавку, выкрашенную традиционной темно-зеленой пентафталевой эмалью. Бандура несказанно обрадовался и этой краске, и этому дереву, после Вокзала Мертвых они показались ему такими непередаваемо родными, зхемными, что ли, и он чуть не заплакал. Он хотел было позвать Вовчика, который так некстати потерялся, когда услышал стихи, но не мог понять, читает их кто-то, или они звучат у него в голове. В любом случае, голос был женским и до боли знакомым, хоть Андрей сразу не сообразил, кому он принадлежит.

Я хотела научиться презирать тебя, ненавидеть, не любить,

Я хотела не звонить, не писать, не приходить,

Я хотела позабыть, все слова, касанье рук,

Я хотела мстить за боль, причиненную вдруг.

Я хотела – не смогла, не смогла забыть,

Как ко мне ты приходил, чтоб со мною быть,

Как меня ты целовал, в тишине ночной,

Как хотели пожениться прошлой весной…[56]

Затем чьи-то ласковые и легкие, будто сотканные из дождя руки, легли ему на плечи. Бандура их сразу узнал, и, догадался обо всем.

– Андрюша, – прошептал голос Кристины, – Андрюшенька…

– Кристина?! – захотелось воскликнуть Андрею, а еще обернуться, чтобы увидеть ее, но он не смог ни того, ни другого.

– Андрюшенька.

– Мне так плохо без тебя, – сказал Андрей и шмыгнул носом. – Где ты? Господи, где ты?

– Я – нигде.

– Как это?! – Андрей не узнал собственного голоса, но не обратил на это внимания. – Ведь мы разговариваем, и я тебя слышу. Значит ты здесь, рядом. Разве не так?!

– Так, милый, конечно так. Я всегда буду рядом. До тех пор, пока ты меня не забудешь, конечно.

– Этого никогда не случится, – заверил Андрей.

– Значит, тебе нечего опасаться, милый. И мне тоже.

– Почему?

– Потому что я в твоей памяти. Больше меня нет нигде. Мое тело стало совсем не похоже на то, которое ты любил, помнишь. Но, это уже не важно, потому что я навсегда останусь с тобой, в клеточках твоего мозга. Это единственное место на земле, которое у меня осталось, зато здесь я в безопасности. Ты всегда сможешь позвать меня, и я приду.

– Я… я так не хочу, – всхлипнул Андрей.

– Мы уже ничего не в силах изменить, милый. Но пока ты будешь помнить меня, я всегда буду рядом. Я буду с тобой, понимаешь? Только с тобой и только для тебя.

– Мне этого мало! Мало. Слышишь меня?!

– Мне так жаль, – прошептала Кристина, и Андрей почувствовал, что снова проваливается куда-то, падает в бездну. Он подумал, что, скорее всего, расшибется при падении, и решил, что это будет благом.

* * *

Резкий свет ударил ему в глаза, и он обнаружил уже знакомого ему доктора, склонившегося над ним со шприцом.

– Ну вот, – сказал врач. – Дышит. Вытащили парня, Жора. Я, признаться, не ожидал…

Поколебавшись мгновение, Андрей поднял веки. Заметив это, врач кивнул.

– Вот и славно.

– Где я? – хрипло спросил Андрей. Доктор и Жора переглянулись.

– В безопасности, – подумав, ответил врач.

– Пока, – эхом отозвался Жорик, заслужив укоризненный взгляд Дока.

– Где я? – повторил Андрей. – Кто вы такой?

– Я врач, – сказал доктор. – Вы нуждались в помощи, я вам ее оказал.

– Я в больнице?

– В определенной мере, – сказал Док уклончиво.

– Что со мной случилось?

– Вы совсем ничего не помните?

Бандура напрягся, лоб прорезали морщины.

– Помню… – у него пересохло во рту. Говорить было тяжело. Каждая буква, каждый звук требовали невероятных усилий. – Помню – яркий свет. Деревья, зеленые. Площадь. Памятник. А потом – сигнал. И – удар. – Бандура судорожно глотнул. – Я попал в аварию, да?

В дверь тихонько постучали. Док сделал Жоре знак, чтобы открыл. На пороге возникла дородная горничная, которая приносила Андрею завтрак. Теперь она притащила питьевую воду в пятилитровой пластиковой канистре. Молодой человек не заметил, как она вошла.

– Да, – после некоторого колебания согласился доктор, показав горничной в направлении стола, куда она поставила канистру. – Спасибо, Тома. – Он обернулся к молодому человеку. – Да, вы попали в аварию. В автомобильную аварию. Но, теперь уже беспокоиться не о чем. Худшее осталось позади.

– В аварию, – повторил Бандура. – Да-да, припоминаю, кажется. Я ехал на велосипеде и… и, наверное, зазевался, а потом…

– На велосипеде? – переспросил Док, в замешательстве поправляя очки на носу.

– Да, на дедовском. Дед меня теперь убьет. За велосипед…

– Ну и ну… – пробормотал Жорик.

– Тихо, – вполголоса распорядился врач и озабоченно почесал переносицу. – Где вы ехали на велосипеде, можете вспомнить?

– Дома, – не колеблясь, отвечал молодой человек.

– Где это, дома?

– Ну, в Дубечках. Дед меня за керосином послал, и «Примой» А я… – он запнулся, судорожно задышав.

– Вы там, следовательно, проживаете?

Андрей, естественно, кивнул.

– И учитесь, должно быть?

– Учусь. В четвертый класс перешел…

– М-да, – протянул Док.

– Вы только маме моей не говорите, – попросил Андрей, облизывая пересохшие губы. – Не говорите ей, ладно? Чтобы она не расстраивалась…

Доктор сделал знак Тамаре. Та, взяла бумажную салфетку из распечатанной пачки, смочила в принесенной воде, промокнула больному рот. Андрей жадно приник к салфетке губами, словно много дней провел в пустыне, как герои книги Уильяма Малвихилла «Пески Калахари», которую он читал в детстве. Повторив процедуру с салфеткой несколько раз, Тамара принялась протирать его измученное, воспаленное лицо. При этом ее каштановый локоть упал ему на лоб.

– Мама, – простонал Андрей с зажмуренными глазами.

– О господи, – сказала Тамара.

* * *

Ты уверен, что все выходы завалило?! – Бонифацкий вытаращил глаза, как какой-нибудь отпетый злодей из индийского кино, смотреть которое он обожал в середине семидесятых. Какой-нибудь главарь банды отморозков из боевика «Месть и закон»,[57] на который он ходил, наверное, раза четыре, благо билеты стоили недорого, на утренний сеанс – всего по десять копеек. Радиостанция шипела в руке, как живая, он подумал, что еще немного, и она станет плеваться в ухо. Боник поморщившись, отстранился от трубки. Надвинувшийся с севера могучий грозовой фронт еще висел над горами, хоть и утратил прежнюю мощь. Он уже распылил ее, обернувшись селевыми оползнями в горах, которые разрушили автомобильные дороги и вывернули с корнем телеграфные столбы. Продемонстрировав Человеку, кто в доме хозяин, природа угомонилась, как неврастеничка после бешеной вспышки, и снова готовилась стать паинькой. На время, до следующего раза. Боник поправил капюшон дождевика, с которого капала вода. В воздухе пахло озоном и дождем, но ветер постепенно стихал, тучи отступали на юг.

– Завалило или нет? – повторил Боник в динамик. Радиосвязь была отвратительной, в воздухе полно статики. Речь оппонента тонула в вихре разрядов, Вацлав Збигневович больше догадывался, чем слышал.

– Абсолютно все выходы?! – крикнул он через минуту. Ты проверил? Абсолютно все? – Он просто не верил своим ушам. Еще бы, самого Леню Витрякова, его давнего партнера, завалило заживо. Горы сомкнулись и забрали его. В этом было что-то сверхъестественное, нечто такое, отчего у Бонифацкого пошел по коже мороз.

Когда во дворе прозвучали первые взволнованные возгласы, гласившие: «Огнемета погребло под завалами!», Бонифацкий, сказав себе: «Не может такого быть, просто потому, что не может!», вышел на связь с заблокировавшими пещерный город боевиками. Те подтвердили, что Витрякова, похоже, завалило с остальными, когда кто-то из залетных гастролеров неожиданно пустил в ход связку гранат.

– Прямо Лене под ноги запуляли, блядь! – твердили те, кому посчастливилось выжить.

– Боник естественно отправился в горы, чтобы лично разобраться в происходящем и воочию убедиться, что и как.

* * *

Дорога к пещерному городу заняла у него около получаса. Ураган пошел на спад, но вот дороги превратились в кашу. «Опель Фронтера», в котором ехал Бонифацкий, с большим трудом прокладывал себе путь через это месиво, застрять в котором было еще полбеды. Куда опасней было соскользнуть в пропасть, как на салазках, а такая вероятность имелась. Белому телохранителю Бонифацкого пришлось сбросить скорость до двадцати километров в час, и держаться этой отметки. Оба моста работали, широченные колеса расшвыривали грязь по сторонам, но машина все равно рыскала то вправо, то влево. Второй телохранитель Бонифацкого, Желтый, сидел на переднем пассажирском сидении, не дыша, очевидно, предвкушая полет в ближайший кювет. Боник расположился сзади, пытаясь унять разболтанные нервы, и прикидывая в уме, на руку ему неожиданная смерть Огнемета, или нет. Он все еще не мог свыкнуться с этой мыслью, «Леонид Витряков – мертв», прилагательное «покойный» не клеилось к Огнемету, хоть убей. Но, раз такая возможность, то ли увидеть Леонида Львовича в гробу, то ли просто возложить венок на его могилу, появилась, Боник, как бизнесмен, был просто обязан взвесить все возможные последствия этого. Прикинуть, хотя бы в общих чертах, все выгоды и неудобства, вытекающие из недоказанного пока факта гибели ближайшего партнера и, местами, даже друга. Чувства, охватившие Вацлава Збигневовича, были противоречивыми, а калькуляция никак не хотела сходиться. В общем, он не знал, радоваться ему, или нет.

«Некстати, конечно, Леня подставился». – Это была одна из первых его мыслей. Совсем некстати, в особенности, если учесть, что криминальная война против клана Поришайло, которую они вели уже семь или восемь месяцев, достигла кульминационной точки. И, хоть основной удар по структурам Артема Павловича наносился в столице, причем, тут действовали не бандиты, а компетентные органы, спущенные с поводка высокими покровителями Бонифацкого, Леня, как ни крути, не был самым слабым звеном из известной передачи «НТВ». Напротив, во всем, что, так или иначе касалось криминала, Огнемет был просто незаменим. В конце концов, именно Леня был мышцами того преступного сообщество, слегка закамуфлированного под коммерческой вывеской «Торговый Дом Бонифацкого», где сам Боник исполнял функции мозга. «А мозг, оставшийся без мышц, это, друзья мои, паралич». Правда, большинство головорезов Витрякова уцелело, но Бонифацкий не знал, стоит ли ему ликовать по этому поводу. Головорезы плохо поддавались управлению, и у него не было твердой уверенности в том, что он сумеет совладать с этой бешеной сворой. Более того, не было желания это делать. Почти как у князя Владимира Святославовича по прозвищу Красное Солнышко, который немедленно сплавил орду свирепых варяжских наемников ниже по течению Днепра, то есть в Константинополь сразу после того, как они завоевали ему власть.[58]

Была и обратная сторона медали. Суть ее заключалась в том, что Вацлав Збигневович устал от Витрякова. Огнемет его основательно утомил, особенно в последнее время. Леня был своенравен и заносчив, общение с ним напоминало Бонифацкому прогулку на поводке с крокодилом, когда не знаешь, кто быстрее расстанется, скажем, с ногой, какой-нибудь зазевавшийся прохожий, или ты сам.

Не последнюю роль в этой специфической усталости Бонифацкого от Лени Витрякова по прозвищу Огнемет сыграла красавица Юлия, мисс Безнадега-93, которую они любили по очереди. Витряков в открытую, на правах собственника, иногда грубо и не без побоев, Боник – нежно, украдкой и тайно, с ужасом ожидая, когда их тайная связь выплывет наружу и станет известна Огнемету, после чего тот… ну, например, превратится в Отелло, который удавил несчастную Дездемону за куда как меньшее прегрешение. Секс с Юлькой стал для Боника чем-то вроде курения в пороховом погребе, купания в реке, где полно пираний или вообще, русской рулетки, игра в которую холодит и возбуждает одновременно, главным образом потому, что ставки запредельно высоки. Это было полное безумие, спать с ней, но Боник ничего не мог с этим поделать. Временами ему начинало казаться, что Витряков видит его насквозь, как царь Иоанн Грозный своих бояр в известном анекдоте про изобретение Рентгена, давно раскусил его с Юлькой, и даже находит в их любовном треугольнике какое-то свое, мрачное наслаждение.

Вчера, после того, как Андрея Бандуру доставили в Ястребиное, и его уже осмотрел Док, они с Витряковым крупно повздорили. Началось с Бандуры, которого Огнемет предлагал удавить подушкой, а Боник возражал, закончилось днем рождения самого Витрякова, который должен был вот-вот наступить. Леонид Львович хотел в этот день поохотиться всласть, а затем, естественно, выпить в кругу друзей и, возможно «подруг», которых в любой момент можно было подвезти из лучших борделей на побережье. Юлия, которая к тому времени приехала в усадьбу на недавно подаренном ей «Фиате Пинто», уговаривала их отметить событие в одном из ялтинских ресторанов. Боник встал на сторону Юлии, он вообще опасался пьянок с участием головорезов Леонида Львовича в уединенных местах, вроде Ястребиного, когда водка приводит в негодность и без того неисправные от рождения тормоза большинства гостей. Винтарь, в конце концов, взбеленившись, заявил, что это его праздник, и будет так, как он сказал, а затем послал девушку на хуй, обозвав тупой пиздой и другими, еще более обидными словами. Боник попытался выступить арбитром. Леня, послав и его, только уже по другому адресу, к ебаной матери, вышел, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка. Боник решил, что Огнемет отправился на поиски спиртного. Они не рисковали затянуться. Баров в особняке хватало, не считая коллекции уникальных вин времен Воронцова и еще более отдаленных, которая хранилась в подвале. Юлия, в слезах, попыталась на ночь остаться у Бонифацкого, тут же отдавшись ему сгоряча. Вацлав Збигневович, естественно, был не в восторге от этой идеи, поскольку пьяный и злой Огнемет бродил по особняку где-то неподалеку, как голодный лев в зарослях между баобабами, и мог появиться в любой момент. Юля, расплакавшись еще больше, назвала Вацлава Збигневовича сцикуном, и тоже ушла. Он догнал ее и все же препроводил в одну из спален, посоветовав на прощание запереться на ключ. А сам отправился в гостиную, с бутылкой «Диаманта»[59] и фужером. Сел в свое любимое кресло у камина, устроил ноги на столе, обернулся, нашел глазами стеклянные глаза медведя. «Ну что, Топтыгин, самое время накатить?» Медведь, как всегда, промолчал.

К половине первого ночи Боник опорожнил примерно половину бутылки, и почти утопил терзавшую его грусть-тоску в великолепном, как сказал ему продавец, всучивая коньяк, дижестиве[60] с округлым, поди ж ты, еб вашу мать, сбалансированным вкусом, обладающим, к тому же, длительным и богатым послевкусием. «Попробовал бы не обладать, – скрипнул зубами Вацлав Збигневович, – этой самой округлостью или, как его там, послевкусием, я б ему эту бутылку завтра на голову одел. Полторы штуки зелени за флакон». Время от времени Бонифацкий обращался к любимому медвежьему чучелу, с короткими монологами. Мишка, как водится, не отвечал.

Ближе к часу ночи из коридора послышались крики, пересыпанные матом, как Голконда бриллиантами. Дверь спальни, запертую Юлей, штурмовал пьяный вдрызг Витряков. Боник отправился ему помешать, Огнемет отшвырнул партнера, как котенка, сломал дверь, ворвался в комнату и без лишних слов завалил Юлию на ковер, задрав ночнушку на голову. Она, конечно, сопротивлялась, но не долго, когда Леня хотел, он обыкновенно добивался своего. Вскоре из спальни вместо шума борьбы стали доноситься громкие стоны, которые издавала девушка. Они были не от боли, это понял даже здорово захмелевший Боник. Вацлав Збигневович, внутри которого клокотал коньяк, зажав уши, вернулся в гостиную, но стоны просачивались и туда. Юлия заливалась соловьем, она вообще редко когда сдерживала эмоции в подобных случаях, кому как ни Бонику было это знать. Кроме того, Огнемет, вероятно, в этот раз переплюнул самого себя, заставив ее кончать снова и снова. Это длилось целую вечность, доведя Бонифацкого до белого каления, во рту, вместо обещанного искусными французскими виноделами утонченного букета с нотками абрикоса, сливы и оттенками миндаля, а как иначе, за такие деньги, стояла горечь. Будто Боник вместо коньяка из фигурного хрустального графина хлебнул жидкий анальгин из сломанной ампулы.

Вацлав Збигневович перелил в себя вторую половину бутылки, и как раз распечатывал следующую, на этот раз «Наполеона», когда вопли стихли. Прошло еще минут пять-семь, прежде чем в гостиной объявился Витряков. В одном халате на голое тело, Огнемет выглядел измочаленным и был, пожалуй, даже пьянее Бонифацкого.

– Плесни-ка и мне, – сказал Огнемет, усаживаясь напротив Боника. При этом полы халата разошлись, Вацик увидел длинный и слегка изогнутый член Лени в обрамлении курчавых бурых волос. Вацлав Збигневович не мог похвастать ничем подобным, Леонид это прекрасно знал. Инструмент Витрякова выглядел именно так, как и положено после долгой, изнурительной работы на совесть. Поморщившись, Боник плеснул во второй фужер коньяку. Леня потянулся за ним, и выхлестал граммов сто, одним залпом.

– Гарсон, по второй, – осклабился он, возвращая фужер на место. Боник налил молча, все еще переваривая в душе Юлькины вопли. На этот раз Огнемет отпил, прополоскал рот, и только потом проглотил коньяк. – Голимое пойло, – добавил он, изучая изображение партнера через стекло. Устроился поудобнее, так, что халат окончательно слез с него, обнажив мускулистый, весь в шрамах живот, полную противоположность вялому брюшку Бонифацкого. Вацлав Збигневович, помимо воли, снова покосился на член Витрякова, который в народе зовут то хозяйством, то причандалами, то другими, далекими эстетике терминами.

– Инструмент, да, Вацик? – осклабился Леня, насмешливо поглядывая на Бонифацкого.

«Как в зоопарке у осла», – захотелось сказать Бонику, но он благоразумно придержал язык.

– Вот, бабы, – продолжал Леня, пододвигая опорожненную емкость Бонифацкому, чтобы тот ее снова наполнил. – Тыр-пыр, восемь дыр, а кинешь пару палок, и все, как шелковая.

Боник, подливая в свой стакан, расплескал коньяк по столу.

– Юлька – она ничего порется, конкретно, – добавил Огнемет, продолжая изучать Боника. – Вот только очко у нее тесное. Хотел вставить – не лезет, б-дь на х… и все тут. Надо разрабатывать, да, Боник?

– Ты о чем? – спросил Вацлав Збигневович, чувствуя, как предательская красная краска заливает лицо.

– Ты знаешь, о чем, – сказал Огнемет, и громко щелкнул пальцами. – Манда у нее – высший класс. А очко – резиновое.

– Леня… – начал Бонифацкий.

– Ну, это мы поправим, – заверил Огнемет. Совместными усилиями, верно, Вацик?

– Леонид, – во второй раз начал Бонифацкий. Разговор свернул в такое русло, что последствия могли быть любыми.

– Не парься, – отмахнулся Витряков снисходительно. – Мы ж с тобой партнеры, верно? Ладно. Я сегодня добрый. Пойди, почеши конец, я пока перекурю. Скажешь, с моего разрешения. – Он хмыкнул, пьяно и зло, – да она тебя после меня и не почувствует, даю гарантию, б-дь на х… – Витряков засмеялся. Боник остался сидеть в кресле. Он решил промолчать, это представлялось наиболее разумным.

– Иди, вставь, я не против, – продолжал Витряков с видом купца, спонсирующего покупку картины для какой-нибудь галереи вроде Третьяковской. – Ты ж мой друг, мля, партнер, б-дь на х… мне для партнера – ничего не жалко.

– Брезгуешь? – осведомился Леня через минуту, поскольку Вацлав Збигневович продолжал упорно молчать. – Зря. Действуй. Второму, как по маслу, отвечаю.

– Давай поговорим на трезвую голову, – промямлил Боник. От выпитого шумело в голове, такого оборота он не ожидал и несколько растерялся.

– Ну, как знаешь, – сказал Витряков, подымаясь. Его член слегка подрагивал, набирая силу. Боник подумал, что Огнемет упивается ситуацией. – Жаль, что Филю уделали. Вот у кого всегда стоял. Ну, так, как, идешь?

Вацлав Збигневович медленно покачал головой.

– Не хочешь, не надо, – сказал Витряков, и, пошатываясь, отправился в направлении спальни, которую занимала Юля. – Хорошей бабе, ей что надо? Ей, Вацик, надо, чтобы все три дырки были заняты. А как, б-дь, на х… это сделать одним х… даже таким, как у меня?

Боник не собирался принимать участие в мероприятии, задуманном Витряковым, не хотел быть ни зрителем, ни слушателем. Но и поднять брошенную Леонидом Львовичем перчатку у него оказалась – кишка тонка. Поэтому, как только Витряков скрылся из виду, он покинул гостиную и вышел на крыльцо. Ночь вступила в свои права, было тихо и довольно холодно. Посмотрев на звезды, тупо перемигивавшиеся на иссиня черном небе, Вацлав Збигневович медленно побрел к ближайшей возвышенности. Просто так, чтобы хоть что-то делать.

Он вернулся в особняк продрогшим, незадолго до рассвета. Внутри дома было тихо, его обитатели спали. Если ночью в особняке и разыгрались события, от которых Бонифацкий сбежал, себя-то, по-крайней мере, не было никакого смысла обманывать, то теперь, в любом случае, все было позади. Бонифацкий прошел в гостиную, выхлебал остатки «Наполеона», бросил перед камином, прямо у ног топтыгина толстый шерстяной плед, и забылся тяжелым сном до утра.

Утром выяснилось, что на подмогу провалившему задание и теперь едва живому Бандуре едут приятели, их надо задержать. Витряков, злой и, одновременно, деятельный, крикнул «По коням», превратив стекающихся в Ястребиное гостей в охотников, а празднование дня рождения, соответственно, в охоту. Боник, у которого раскалывалась голова, вопреки трем таблеткам пенталгина, проглоченным им одна за другой, подумал, что Винтарь опять наслаждается ситуацией, и в глубине души, вопреки проклятиям, рассыпаемым направо и налево, доволен тем, что его день рождения превращается в охоту на человека, самую изысканную дичь, а в финале обязательно прольется кровь. Наслаждается точно так же, как наслаждался вчера, одновременно трахая Юлию и издеваясь над другом Вациком. Умение оседлать ситуацию и кататься на ней, как на волне, вообще всегда отличало Витрякова. Правда, развлечения у него были, как правило, мрачными.

Ну, теперь ты, наконец, успокоился, – подумал Бонифацкий, разглядывая мрачные утесы, перегородившие им дорогу в окрестностях пещерного города Кара-Кале. Они были почти на месте. Незаменимых людей нет, так, кажется, учил товарищ Сталин накануне своих Великих Чисток, а старик, знал, что делал, построив могущественную империю, которая долго после него наводила страх на весь мир, пока бездарные потомки не спустили ее в канализацию. «Ты, теперь, Мирон, завсегда будешь молодым», – пробормотал Боник, неожиданно вспомнив фразу, которую услышал в детстве, когда смотрел всесоюзный телесериал «Адъютант его Превосходительства»,[61] гимн белогвардейщине, удостоенный Государственной премии СССР.

Буря ушла в сторону Турции, развиднелось вопреки тому, что наступил вечер. Потихоньку, у Боника поднялось настроение. Он подумал о Юле, которую, правда, не видел со вчерашнего вечера. О том, что ее больше не придется ни с кем делить. До тех пор, пока она ему самому не надоест.

* * *

Пока джип, раскачиваясь на ухабах, забирался все выше в горы, Боник, успокоившись и даже воспрянув духом, отчего-то вспомнил молодые годы и учебу в институте на инженера-конструктора.

«Жизнь – неизлечимая болезнь с летальным исходом, – любил повторять секретарь комитета комсомола факультета, на котором учился Бонифацкий, – поэтому прожить ее надо так, чтобы не было стыдно, за бесцельно растраченные годы». Юному Бонифацкому фраза запомнилась, более того, он взял ее на вооружение. Да и пример был, что называется, на лицо. Не задержавшись на факультете дольше года, комсомольский секретарь взмыл вверх, как китайский воздушный змей, пробившись в крупные номенклатурные работники республиканского масштаба. Боник, в те времена студент второго курса, тоже задумался о карьере. Надо сказать, что она, как он это уже тогда понял, слабо сочеталась с твердокаменными гранитами точных наук, которые ему приходилось грызть денно и нощно, до кровотечения десен и выпадения зубов. Сидя на лекциях, Боник горячо проклинал те злополучные день и час, когда его угораздило записаться в технари, чтобы ломать голову гребаным матанализом, сопроматом или термодинамикой, с ее проклятым циклом Карно. Ну, и всей прочей чепухой, с трудно-выговариваемыми названиями, вроде МИОУ – моделирования интегрированных объектов управления, от которых любые нормальные мозги запросто встанут набекрень. «Ни уму, ни сердцу, – вздыхал Боник, буквально изнывая на лекциях.– Какой извращенец эту белиберду проклятую выдумал? Какого, спрашивается, лешего сюда вообще учиться идут? Ответ, впрочем, у него был: Парни, чтобы не загудеть в армию, девки, – в надежде выскочить замуж. То ли дело, юриспруденция, например, – размышлял он далее. – Ни тебе интегралов, ни тебе дифференциалов, ни прочего разного говна, обществоведение не материаловедение, как ни крути. Живи и радуйся жизни, которая по всем понятиям сплошная лафа».

Проблема состояла в том, что учиться на юрфаке, журфаке и прочих престижных факультетах он, по всем понятиям, не тянул. Не вышел харей, как тогда говорили. Боник происходил из весьма скромной, даже по советским меркам семьи, таких, как он, в гуманитарные вузы не брали даже тогда, при социализме, когда еще не настала эра всепобеждающего и всепоглощающего чистогана, но уже родился блат.

В общем, Боник чувствовал себя самым настоящим заложником положения, совсем, как батька Махно,[62] который тоже понятия не имел, против кого повернуть пулеметные тачанки. И красные, и белые, и украинские националисты пана Петлюры представлялись ему одинаково отвратительными.

Накопившаяся в ту пору лютая ненависть к точным наукам, помноженная на нежелание без толку растратить жизнь, данную каждому единожды, как экзаменационный билет у неподкупного преподавателя, и определила дальнейший путь Вацика Бонифацкого: он подался в комсомольские активисты. Это была дорога, знакомая не понаслышке большинству советских партийных функционеров, многие из которых после Перестройки с успехом перековались в так называемую национальную «элиту», и покатили дальше, пересев из черных «Волг» в опять же вороные шестисотые «Мерседесы». Если применить известную строку из песни Андрея Макаревича «ты помнишь, как все начиналось?» к жизненному пути Вацлава Бонифацкого, то его карьера стартовала именно там – в бюро ЛКСМ факультета. Это была его отправная точка. Ось вращения маятника Фуко, о котором написал целую мудреную книгу Умберто Эко.[63] Правда, в студенческой среде активистов-выскочек недолюбливали, ну так на это Бонику было наплевать:

«Неприятность эту мы переживем», – говорил он себе. И, оказался прав, пережил и поплыл красиво, как парусный корабль, подгоняемый легким ветерком.

Уже в комитете комсомола Бонифацкого подметил и мобилизовал в свои ряды КГБ, с болезненной алчностью вербовавший колонны тайных доверенных лиц в дополнение к своим и без того непомерно раздутым штатам. В общем, пошло-поехало.

* * *

Прибыв в пещерный город Кара-Кале когда дождь уже практически перестал, Боник с удивлением убедился, что уникального памятника средневековой архитектуры больше нет. По-крайней мере, той его части, что выходила в долину. Повсюду валялись гигантские валуны, над почти отвесным склоном вился легкий дымок, прибитый дождем. Бонику все стало ясно без слов. Сколько бы ни оставалось жизней в резерве у Лени Витрякова, тут они должны были выйти все, до самой последней. Огнемет остался внутри горы, толи мертвый, толи похороненный заживо, в любом случае, его замуровали обвалом надежней, чем фараона Хеопса в погребальной камере одноименной пирамиды, находящейся глубоко под землей. Потерянные головорезы, «Пока потерянные», подумал Бонифацкий, бродили между обломками как овцы, лишенные поводыря, или алкаши после сноса ганделыка, служившего своеобразным центром местной культуры, ничуть не хуже телевизора. Вацлав Збигневович опросил человек пять, все твердили одно и то же: Леонид Львович был близок к цели, киевские отморозки попались, но потом один из них, увешанный гранатами, будто собака, надрессированная, чтобы подрывать фашистские танки,[64] выдернул чеку. Никто, конечно, не видел этого лично, свидетели остались внутри пещеры, раздавленные сотнями тонн сланца, когда обвалился потолок. Все, кто оказался в эпицентре, погибли, в том числе Леня, Цыган со своими милиционерами и еще с десяток парней. Ну, и естественно, киевские.

«Тушь», – захотелось сказать Бонифацкому. Он молча выслушивал доклады, чувствуя, как предположение постепенно перерастает в уверенность. Их с Витряковым дуумвират навсегда отошел в историю, как и другие аналогичные. Например, того же Цезаря и Красса. Боник остался на Олимпе в одиночестве, освобожденный от каких бы там ни было обязательств перед партнером Леней многотонными глыбами известняка. Да что там, буквально коронованный ими.

Для очистки совести, а также, чтобы сразу не прослыть мягкотелым, Бонифацкий велел сформировать спасательную команду и разбирать завалы, невзирая на усталость и грязь.

– Живо все наверх, – распорядился Бонифацкий. – Чтобы каждый подозрительный камень обнюхали, каждый куст прочесали. – Кто знает, возможно, Леонида выбросило ударной волной, и он умирает где-то рядом на склоне.

Гангстеры безропотно подчинились, хоть и валились с ног от усталости. Вооружившись прихваченными из машин кирками и ломами, они отправились в гору. Кое-кто попытался заикнуться об экскаваторе или бульдозере, но ему быстро заткнули рот. Харизматическое имя Витрякова по-прежнему действовало на его людей магически, хоть сам Боник нисколько не сомневался: Леонид мертвее мертвого. Бонифацкий, почувствовав, что его по-прежнему слушаются, облегченно перевел дыхание, сказав себе: «Вот и хорошо. Я управлюсь с ними и без Огнемета. Маленькая, но победа».

Отдав необходимые распоряжения и для виду, поколупав киркой известняк, чтобы ни у кого потом не было никаких претензий, Вацлав Збигневович засобирался в обратный путь. Старшим вместо себя он оставил Завика. Правда, тот был законченным наркоманом, зато, хотя бы соображал, да и вообще, был вменяемым, даже под кайфом, в отличие от большинства других бойцов покойного Витрякова. Быстро темнело, но Боник все равно сказал Завику, чтобы покопали хотя бы час. Завик мрачно кивнул.

Вацлав Збигневович уже был на полпути в Ястребиное, когда Завик вышел на связь, сообщив по рации, что они взяли одного из киевлян.

– Откопали?! – не поверил Бонифацкий. – Как же он спасся?! – Ему, естественно, было глубоко плевать на выжившего бандюгу, но это был хреновый знак. Если кому-то удалось уцелеть в эпицентре взрыва, значит, и у Лени были кое-какие шансы выкрутиться.

«Вот гадство, – сказал про себя Бонифацкий. – ну, прямо стахановцы, честное слово. Так они мне, того и гляди, чего доброго, самого Витрякова с того света выкопают». Однако, поколебавшись, он все же распорядился продолжить поиски. Это распоряжение не вызвало у Завика энтузиазма, Боника такой настрой, по понятным причинам порадовал.

– Похоже, эту падлу киевскую взрывной волной из пещеры выбросило, – доложил с места событий Завик. – Он еще и Бомса успел замочить, гондон, перед тем, как мы его заломали.

– Значит, и Леонид мог выжить, – сказал Бонифацкий, не опасаясь, что радиоволны смогут передать охватившие его чувства.

– Сомневаюсь, – возразил Завик. – Если б он снаружи оказался, мы б его уже нашли. А если внутри…

Бонику показалось, Завик присвистнул.

– Пацаны с утра не пивши, не жравши, – развивал мысль Завик. – Промокли все, продрогли на х… Может, прервемся, Вацлав Збигневович, а с утра, с новыми силами…

– С едой и питьем проблем нет, – заверил Боник, отметив удовлетворенно, что Завик перешел на обращение по имени и отчеству. Это было приятно. – Отогреетесь и поедите, так и скажи ребятам. Ты же сам знаешь, сколько всякой всячины в обед привезли, Лене на день рождения… – Боник изобразил горестный вздох. – Но, надо еще немного поработать. Хотя бы до темноты. Понимаешь?

– Тут уже темно, как у негра в сраке. Ни видно ни х…

– Ну, тогда возвращайтесь, – наконец уступил Бонифацкий. Связь прервалась. Боник подумал, что люди Завика не станут корчить из себя ударников коммунистического труда, соискателей переходящего красного знамени, а, свернув спасательные работы, отправятся в усадьбу, пить и жрать. Это предположение оказалось правильным.

Глава 6

ПОМИНКИ ПО ОГНЕМЕТУ

Вернувшись в Ястребиное, Боник узнал, что остававшиеся там головорезы едва ни линчевали Бандуру, которого спасло лишь вмешательство Дока.

– Как с цепи сорвались, – сообщил Бонифацкому Жора. – Я уж думал – конец парню, да Док – молодец.

Боник, у которого зуб не попадал на зуб, отчего он практически потерял способность долго задерживать мысли на чем-то, кроме еды, коньяка и баньки, безразлично отмахнулся:

– Уцелел?

– Уцелеть-то уцелел, Вацлав Збигневович, но… плох. Была остановка дыхания, Док ему прямо в сердце что-то вколол. Молоток, правда? Док говорит, парня надо в стационар везти, а то… ноги протянет, короче. Вы с ним сами поговорите, с Доком, он подробнее все расскажет…

– Вот что, Жора, – перебил Бонифацкий, – найди-ка ты Тамару, пускай мне обед подает. В кабинет, – он судорожно потер окоченевшие ладони. – Мяса пусть принесет, по-французски, с сыром, и горячего чего-нибудь. Супа там, или чего-то такого, ну ты понял. Перченого. Салатов не надо. И это… лимонов путь нарежет. Штук пять.

– А с парнем что делать? – осведомился Жорж.

– Нечего не делать! – отрезал Бонифацкий. – Пускай себе лежит. – Он уже собирался идти дальше, но Жорик сказал еще не все.

– Вацлав Збигневович?

– Ну, что еще?!

– Эти ребята, – Жора понизил голос, – Леонида Львовича бойцы, они на кухне водку взяли. Которую Леониду Львовичу на день рождения привезли. А потом все и началось…

– Это понятно, – сказал Бонифацкий.

– Там, на кухне, – продолжал Жорик, – водки еще осталось – ящиков пятнадцать, наверное. Может – даже больше. Мы с доком подумали, может, увезти ее, что ли, по-добру, по-здорову, от греха подальше. Или спрятать. Чтобы хуже не было.

Боник призадумался. Опасения, высказанные Жориком, в общих чертах совпадали с его собственными. С другой стороны, он видел хмурые рожи бойцов Огнемета, которые, как он полагал, еще бродили по руинам пещерного города, мокрые, голодные и злые. Лишить их честно заработанной выпивки было, заманчиво, спору нет, но это было все равно, что забрать у ребенка любимую игрушку. У ребенка, который, разобидевшись, может натворить немало дел. Кроме того, вместо дня рождения дорогого шефа получились его же поминки, в финале скоростных похорон, а такого рода мероприятия не проводятся всухомятку даже у трезвенников. Призрак черной метки, которую некогда, на страницах романа Стивенсона заработал одноногий боцман Джон Сильвер, мелькнул перед Боником, и он принял решение, хоть оно ему и не нравилось.

– Интерсно, как вы с доктором себе это видите, а, Жора? Вы, вообще, думали о последствиях?

– Думали, – протянул бывший лесничий, делая кислую мину.

– Думали, – передразнил Боник. – Вот что. Пускай Тома, после того, как мне ужин принесет, естественно, распорядится, чтоб накрывали столы. В большом зале. Через час, полтора, ребята Юры Завика подтянутся. Из пещерного города. Надо, чтобы их покормили хорошенько. Пускай люди выпьют, расслабятся. Без торжественных речей сегодня, думаю, обойдемся, а вот выпить и закусить парням надо. Заслужили.

– Это они умеют, расслабляться, – недовольно протянул Жора.

– В общем, проследишь, чтобы все было путем. Доку скажи, чтобы позже ко мне зашел.

– Будет сделано, Вацлав Збигневович.

– И вот что, еще, – добавил Боник, щелкая пальцами. – После того, как столы организуешь, для ребят, протопи-ка ты мне баньку.

Сделав, таким образом, все необходимые распоряжения, какие только пришли на ум, Бонифацкий поднялся на второй этаж, к себе в кабинет. Повесил дождевик на вешалку, стащил через голову свитер.

– Отметим?

Вацлав Збигневович чуть не подпрыгнул от неожиданности. Резко обернувшись, он увидел Юлию. Девушка развалилась в его любимом кресле, с длинной темно-коричневой сигаретой в одной руке и бокалом в другой. Платье, надетое Юлией по случаю трагической гибели дорогого Лени немного напоминало полотенце, обернутое вокруг тела после душа. Боник подумал, что платье мало походит на траурное одеяние, хоть оно и черного цвета.

– Ты меня напугала, детка, – сказал Бонифацкий, переводя дух.

– Трусишка зайка серенький, – пропела Юлия. Ее глаза блестели не совсем здоровым огнем, Боник сообразил, что девушка навеселе. Очень мягко выражаясь. Если выражаться точнее, то она основательно набралась, пока они с Витряковым отсутствовали. Причин такому поведению могло быть несколько, они мигом проплыли у Боника в голове, пока он на нее смотрел. Юля могла загрузиться, все еще переживая вчерашнюю безобразную выходку Витрякова, когда сам Боник тихо умыл руки. Могла провожать Леню в последний путь, или, наконец, просто нализаться безо всяких причин, такое тоже случалось не редко.

– Я просто вымотался, – сказал Боник, пока не зная, чего ему ожидать от любовницы, Юлия, в подпитии, была способна на многое.

– Так отметим? – повторила она, с некоторым трудом покидая кресло. Платье, задравшееся гораздо выше колен, так и осталось висеть на бедрах.

– Э… – с сомнением начал Бонифацкий, подумав, что их отношениям, пожалуй, не помешает непродолжительный такой таймаут. До тех пор, пока все не успокоится. Пока не придет в норму, и люди не свыкнутся с мыслью: Огнемет мертв, окончательно и бесповоротно, а его партнер и друг Вацлав Збигневович жив и процветает. Делает, что хочет с наследством Леонида Львовича, в том числе – с Юлией, которая, по большому счету, мало чем отличается от какой-нибудь античной амфоры из коллекции или пригнанного из Германии лимузина.

– Опять сцышь? – поинтересовалась девушка. В голосе сквозила пьяная бравада. Боник решил, что глупо отрицать очевидное.

– Опасаюсь, – он кивнул, занимая освобожденное ей кресло. В камине трещали полешки, распространяя тепло по всему обширному кабинету. – Опасаюсь, и правильно делаю. Ты же не хочешь, детка, чтобы подонки, которых набрал себе Огнемет, сообразив про нас, что к чему, начали говорить: не успел Огнемет остыть, как его друг Вацик залез на его жену? По-моему, нам обоим это не нужно. Это, если хочешь знать, чревато…

А мне до жопы, что они там будут думать, своими рогатыми башками! – с вызовом заявила Юля и опорожнила бокал. Пепел с сигареты упал, она растоптала его ножкой, обутой в элегантную черную туфельку от «Pettinari»,[65] за которую покойный Витряков на прошлой неделе вывалил без малого три сотни баксов. – Это мурло поганое, дружок твой конченый, козел, мне вчера всю задницу порвал! Сидеть, б-дь, больно! И ходить – тоже. Что они будут болтать, подумать только?! А что они вчера обо мне болтали, когда меня Винтарь как хотел, имел?! А что ты себе думал, Вацик?!

– Я, – Бонифацкий сделал неопределенный жест рукой. – А что я мог сделать, детка? – это прозвучало заискивающе, но Боник был совершенно искренен с ней сейчас. – Ворваться в комнату и застрелить его?!

– А хотя бы и так, б-дь!

– Но его гориллы меня в пять минут на куски порезали бы, после этого.

– Ну и что с того?!

– Как что с того? – поперхнулся Вацлав Збигневович.

– Ты сцыкун! – констатировала Юля. Буря прошла, она снова улыбнулась. Боник тяжело вздохнул. Свинтил крышку с бутылки, плеснул себе коньяка. Выпил, закусил долькой лимона.

– Может, ты и права, – сказал Бонифацкий, выплевывая косточки. – Зато я живой, в отличие от него.

– А я тебе о чем?! – оживилась Юля. – Я хочу это отметить, ясно? То, что он гребаный мертвяк. Погудеть, понял?! Жаль, что я не могу с тобой трахнуться на его паршивой могиле. У него – даже могилы нет, чтобы на нее насрать!

– Тем больше оснований быть осторожными, – сказал Боник. – Раз могилы пока нет. Ясно? – Коньяк согрел пищевод, но не утолил голод, хоть в студенческие годы один из его приятелей по комсомолу утверждал, что пьяный, мол, не голодный. Наверное, это правило действует на молодых мужчин, не распространяясь на людей зрелого возраста.

– Насрать на осторожность, – сказала Юля. Пересекла разделявшее их расстояние не очень твердой походкой и поставила ногу на подлокотник кресла.

– Целуй, – распорядилась она. Ножка выглядела безукоризненно, от каблучка до бедра. Боник поморщился, как от легкой зубной боли или, быть может, судороги. Он был бы рад последовать приглашению, но, не здесь и не сейчас.

– Не сейчас, сладенькая. И не здесь! – взмолился Вацлав Збигневович.

– Здесь и сейчас, – настаивала Юля.

– Вечером…

– Уже вечер.

– Попозже. Через час…

– Вот спасибо, облагодетельствовал, папик. А я уж думала, ты собрался поститься сорок дней.

– Не поститься, а воздерживаться.

– Да какая разница?

– И, пожалуйста, не называй меня папиком.

– А ты целуй! – сказала она с нажимом.

– Я приказал Жорику растопить баньку.

– Жорик тоже участвует?

– Перестань. – Ему было часто очень сложно с ней, поскольку ее действия невозможно было спрогнозировать заранее. Что у Юлии на уме, он никогда толком не знал. Впрочем, кроме выпивки, секса и шмоток там редко когда что бывало. Одновременно, именно это сводило его с ума, такого предусмотрительного и прагматичного.

– Поцелуешь разик, и я отцеплюсь до вечера, – очень серьезно пообещала девушка. Он не поверил, но все равно приник к ее ноге губами флейтиста, проверяющего новый инструмент. Кожа чуть выше колена была теплой и нежной, как у ребенка.

– Теперь выше, – сказала Юля. – Еще меня целуй.

Он сделал, как она приказала. У него зашумело в голове, заурчал голодный и недовольный живот, дрогнул и поднялся член.

– Вечером, – повторил Вацлав Збигневович, не предпринимая при этом попытки отстраниться. – Вечером, сладенькая. Хорошо?

Вместо ответа девушка задрала платье до груди. Ткань была прорезиненной, и позволяла подобные маневры. Трусиков на Юле, естественно, не было. Впрочем, эту деталь он уже подметил раньше.

– Если кто-то войдет, – пробормотал Боник, окончательно потеряв контроль над собой, и потому чувствуя себя алкоголиком, бессильным перед початой бутылкой. Так у них и было всегда, когда они оставались с ней вдвоем. С Юлей.

– Не ссы.

Она начала извиваться, когда он, наконец, коснулся языком ее лобка, выбритого самым тщательным образом при помощи самых современных и дорогих средств.

– Щекотно, – взвизгнула Юлия. В этот весьма неподходящий момент кто-то постучал в дверь. Бонифацкий дернулся, попытавшись освободиться.

– Пошли на хер! – крикнула девушка, обнимая его за голову.

– Пусти, детка! Если нас застукают?!!

– Ебались бы они все!

– Пусти!

Пока между ними происходила борьба, стук повторился еще несколько раз, требовательнее, затем дверь открылась. Боник, которому так и не удалось победить девицу, выглянул из-под нее, как солдат из окопа. К своему огромному облегчению, он увидел физиономию Жоры. Лесник всунул голову в дверной проем, выставив перед собой массивную трубку радиотелефона «Panasonic», который в прошлом месяце приволок Витряков. «Покойный Витряков», – поправился Боник. Он же, вездесущий и всемогущий Леня договорился с военными, которые протянули полевой кабель, обеспечив усадьбу стационарной проводной связью.

– Какого черта?! – крикнул Боник Жоре, который зачарованно рассматривал розовые Юлины ягодицы, и, похоже, весь превратился во взгляд. – Какого черта, я тебя спрашиваю?! – заорал он, сообразив, что Жорик его не видит и, вероятно, не слышит.

– Прошу прощения, Вацлав Збигневович, – опомнился лесник, уставившись в пол и раскрасневшись как сваренный в вине рак. – Извините, Бога ради. Тут вас спрашивают. Какой-то мужик. Говорит, по важному делу. Которое, мол, не терпит отлагательства.

– Какой мужик?

– А шут его знает, какой? Говорит, из Киева.

– Вот, черт, – сказал Бонифацкий, нащупывая на ее спине платье, чтобы его опустить. – Слезь с меня, детка. Это действительно может быть важным.

Недовольно фыркнув, Юля подчинилась, оправив одежду с видимым сожалением. Лукаво посмотрела на Жору, продолжавшего неловко топтаться в дверях, и поинтересовалась голосом, смутившим бы, кого угодно:

– Понравилось?

– Извините, – выдохнул Жорик, и, поставив трубку на столик при входе, ретировался задом.

– Ты еще заходи! – крикнула ему вдогонку Юлия.

– Ты вообще уже! – сказал Бонифацкий, и прошагал к телефону. – Да, я слушаю…

– Побежал играть в карманный бильярд, бедолага, – сообщила девушка, посмеиваясь.

Да цыц, ты! – прикрикнул Бонифацкий. – Это я не вам, извините… Атасов? Какой Атасов? – В первую минуту он вообще ничего не понял. Во-первых, качество связи оставляло желать лучшего, недавно прошла гроза с хорошим ливнем и где-то, как любят выражаться связисты, вероятно, подмокли телефонные пары. Во-вторых, приятеля Андрея Бандуры Вацлав Збигневович помнил смутно. Со времени их первой встречи в Осокорках, на даче покойного теперь Виктора Ледового, минул без малого, год.[66] Когда же, наконец, Боник сообразил, с кем разговаривает, то даже опешил: согласно добытой у Поришайло информации Атасову полагалось лежать под многометровым слоем гранита, как какой-нибудь окаменелости эпохи Протерозоя, вместе с раскатанным в блин Витряковым, а не накручивать по телефону из столицы, в самый неподходящий момент. – Откуда вы звоните? – спросил Бонифацкий, и, не очень-то удивился бы, если б Атасов сообщил, что наяривает из-под земли. Или, вообще, с того света.

– Кто это? – спросила девушка. Бонифацкий нетерпеливым жестом дал понять ей, чтобы помолчала.

Пошли его на х… – предложила Юлия. Боник, заслонив рукой динамик, отвернулся к окну. Видя, что ее игнорируют, девушка двинулась к бару, вооружилась бутылкой «Шато»[67] и налила себе полный бокал.

– Как, вы разве не в Крыму? – растерянно спросил Вацлав Збигневович, наблюдая, как в очистившемся от туч небе лениво зажигаются звезды, медлительные, будто лампочки неисправной елочной гирлянды. Атасов, во второй раз на протяжении одного дня, пояснил, теперь уже Бонифацкому, что, если бы он беспрекословно исполнял распоряжения, поступающие сверху, то им бы, вероятно, не удалось поговорить. Или, разговор сложился бы не совсем так, как хотелось бы ему, Атасову.

– А почему вы решили, что он у нас сейчас сложится? – поинтересовался Бонифацкий. Умение торговать было у него в крови, заложенное на генном уровне. Атасов ответил Вацлаву Збигневовичу, что обладает конфиденциальной информацией, которая наверняка его заинтересует. Пока он распинался, Юлия, опорожнила бокал и, пробормотав что-то вроде «Фи, кисляк», Бонифацкий толком не расслышал, двинулась в обратный путь, к креслу, в котором он развалился.

– С чего вы это взяли? – спросил Вацлав Збигневович, с несколько обалделым видом наблюдая, как девушка опускается на ковер, прямо у его колен. – Почему вы вдруг решили, что обладаете чем-то, что должно меня заинтересовать? У меня все есть, уверяю вас.

– Правильно, папик, у нас все есть, пошли на х… этого козла, – сказала Юлия, нащупывая его ширинку.

– Детка, прекрати, – сказал Бонифацкий.

– Что-то? – переспросил Атасов на другом конце линии.

– Это я не вам, продолжайте.

– Продолжаю, папик, – сказала Юля. Язычок молнии с визгом уехал вниз.

– Потому, типа, – сказал Атасов после маленькой заминки, что эта информация, Вацлав Збигневович, касается небезызвестного вам Артема Павловича Поришайло.

– Поясните, что вы имеете в виду? – сказал Боник, предпринимая вялые попытки воспрепятствовать девушке делать то, что она хотела. – Детка, я с утра на ногах, – добавил он, отстраняясь от динамика. Атасов, которого деткой не называли, должно быть, лет с шести, а, вполне вероятно, вообще никогда не называли, потому как растили в строгости, слегка растерялся.

– Фи, противный, – фыркнула Юля.

– Если кто-то увидит…

– Пускай пялятся, мне не жалко.

– Что-что? – спросил из динамика Атасов.

– Я вас не слышу, – крикнул в трубку Бонифацкий. – Повторите еще раз.

– Пошли ж ты его на х….

Справившись с некоторым замешательством, Атасов объяснил, что у него на руках компромат, который, если воспользоваться им со знанием дела, рискует, если и не похоронить финансовую империю Поришайло надежнее шагового экскаватора из карьера, то, по-крайней мере, здорово усложнит Артему Павловичу жизнь. Что само по себе немало.

– Стоит лишь передать записи, куда следует, Вацлав Збигневович.

– И куда же их следует передать? В прокуратуру? В общество защиты бродячих собак и недозаморенных голодом пенсионеров? – осведомился Боник, отдуваясь, потому что рука девушки, преодолев расстегнутую ширинку, скользнула под резинку трусов. – Уф! – выдохнул Боник, багровея. – Погоди, детка, погоди.

– Не вредничай, папик.

– Зачем же, типа, в прокуратуру? – сказал Атасов дрогнувшим голосом. – Я бы, на вашем месте, передал пленки бывшим партнерам Виктора Ивановича Ледового. Тем, что оплатили ему стоимость бриллиантов, и которых Артем Павлович, впоследствии, скажем так, облапошил, повесив всех собак на супругу убитого, Анну Ледовую.

– И кто же эти люди? – спросил Бонифацкий, извиваясь. Имя бывшей любовницы заставило его поморщиться. Возможно, у легкой досады, которую он почувствовал при упоминании очутившейся в психиатрической лечебнице не без его участия Анны, и появился бы некоторый сострадальческий привкус, нечто вроде легкого угрызения совести, если бы не пальцы Юлии. Они не давали Бонику сосредоточиться. Девушка, наконец, достигла цели, и теперь играла его пенисом, как ручным эспандером.

– Эти люди – кавказцы, – ответил Атасов. – Чеченцы, если точнее.

– Ого! – выдохнул Вацлав Збигневович. В свое время ему довелось отслужить в рядах разношерстной советской армии, о том, на что способны выходцы с Северного Кавказа, у него было представление. – И где мне их искать, этих ваших чеченцев?

– Я знаю где, – заверил Атасов. – Смогу на них выйти, если, понадобится.

– В таком случае, почему бы вам самому не передать пленки кому следует? – на лбу Боника выступила испарина. Юлия не отрывалась от дела. Это было что-то.

– Мне это ни к чему, – отвечал Атасов. – Мне от Артема Павловича ничего не нужно. Зато мне кое-что нужно от вас.

– От меня? – удивился Бонифацкий. – И что же? Уф, постой, постой! Мне надо поговорить.

– Я тебе не мешаю!

– Еще как мешаешь!

– Что-то, типа, не так? – не понял Атасов.

– Все в полном порядке, – заверил Бонифацкий. – Детка, пять минут…

Приведя любовника в состояние готовности номер один, Юлия, задрав платье, вскарабкалась на него и оседлала. Бонифацкий охнул, когда это произошло, и чуть не выронил трубку. Девушка принялась ритмично двигать бедрами, постепенно взвинчивая темп.

– Ты бы хоть дверь закрыла…

Юлия энергично замотала головой.

– Если нас застукают, детка…

– Вы это о чем, типа, толкуете?! – прорвался сквозь помехи Атасов. Ему выдался далеко не самый лучший день, к вечеру совсем разгулялись нервы, а острое желание вцепиться собеседнику в глотку и душить, пока изо рта не вывалится посиневший язык, было неосуществимо вследствие восьми или девяти сотен километров, которые их разделяли.

– Это я не вам, не вам. Не вам! Понятно?! Уф! М-м-м! Что же вы хотите от меня, я в толк не возьму?

Атасов, практически слово в слово повторил то, что совсем недавно говорил Артему Поришайло. Вскользь упомянув криминальные войны за заводы, фабрики и прочие осколки народного достояния, ведущиеся бывшими партаппаратчиками, мечтающими превратиться в отечественных Онасисов,[68] Атасов заговорил о друзьях, которых Артем Павлович отправил в Крым, а затем, без зазрения совести сдал, к чертовой матери.

– Это обычные волонтеры, Вацлав Збигневович, у которых против вас ничего личного, поверьте. Обыкновенные пешки, понимаете? Никто бы из них и пальцем не пошевелил, если бы не Поришайло. А он, смею вас заверить, умеет уговаривать.

– Верю, – выдохнул Бонифацкий. Юля взвизгнула. Атасов поморщился, как от головной боли.

– Слабое утешение для того, кто лежит в гробу, не правда ли? – осведомился Боник почти шутливо. Он мог позволить себе это, ведь все было позади, отправленных по его душу людей похоронила гора. Вместе со строптивым партнером. Так он, по-крайней мере, думал.

– Это верно, – согласился Атасов. – Но, коли, приказ отменен, а вы, по счастью, живы, они не опаснее разряженного пистолета.

– Да уж, не опаснее, – криво ухмыльнулся Боник. – «Расскажи это Лене Витрякову, урод, и тем его бойцам, которые еле поместились в ледник. И которых теперь, кстати, либо хоронить, за счет заведения, с подобающими павшим героям почестями, либо рассылать родственникам по почте, либо ночью забросать землей в ближайшем овраге, что, пожалуй, разумнее всего».

– Ну, и чего же вы хотите? – спросил Бонифацкий. Юля раскачивалась, постанывая, мысли в голове начали путаться.

Атасов заверил, что не нуждается ни в деньгах, ни в чем-то еще, а хочет, всего-навсего, обменять пленки с компроматом на жизни своих приятелей. Если, конечно, они еще живы.

– Обещаю вам со своей стороны, вы никогда больше не услышите ни об одном из нас, – обещал Атасов. Он не хотел просить, но выбирать не приходилось. – Если только, когда-нибудь не решите, что мы можем вам пригодиться. С недавних пор никому из нас не стоит ждать от Артема Павловича медалей, а, враг моего врага – мой друг, не правда ли?

– Не знаю, – протянул Бонифацкий неуверенно. – Друг моего друга – не мой друг, вот это я где-то, кажется, слышал. В любом случае, – продолжал он, – я не привык покупать надутых коров с завязанными глазами. Хотите поговорить, подъезжайте. Обсудим на месте, без телефона, так сказать, с глазу на глаз. Пленки прихватите с собой. Что скажете, Атасов?

В ответ Атасов спросил, может ли переброситься парой слов с Андреем Бандурой, который, по его сведениям, находится в руках Бонифацкого. Вацлав Збигневович отказал, впрочем, заверив собеседника, что жизни Андрея пока что ничто не угрожает.

– Он немного пострадал в аварии, но, сам виноват, знаете ли. – Юлия подняла платье до груди, маленькие коричневатые соски мелькали у него перед носом, и сейчас Бонику больше всего хотелось поймать их губами. Но, тогда он не смог бы говорить.

Атасов, не став настаивать, пообещал, что прилетит завтра, первым же утренним рейсом. Самолеты в те времена летали полупустыми, авиабилеты не были дефицитом. Договариваясь о встрече, Атасов даже не заикался о гарантиях, большая часть козырей находилась у Бонифацкого на руках.

– Как мне вас найти в Крыму, Вацлав Збигневович?

– Вы уже взяли билет? – осведомился Бонифацкий.

– Считайте, он уже у меня в кармане, – заверил Атасов.

– В таком случае, – Боник на секунду замешкался, – вас встретят завтра утром в аэропорту. Ну, и доставят, по назначению. Самому вам добраться сюда будет затруднительно.

«Это мы еще посмотрим», – сказал себе Атасов на противоположном конце провода. Он стоял в будке междугороднего телефонного автомата, в зале ожидания аэропорта Жуляны, как раз заканчивалась регистрация пассажиров на вечерний рейс в Симферополь, так что ему следовало пошевеливаться.

– Тогда до скорой встречи, Вацлав Збигневович.

– До встречи, – эхом откликнулся Бонифацкий. Трубка, с глухим стуком упала на пол. Руки, соскользнув с талии, легли на ягодицы.

– Черт, детка, ох…

«Безумие, – ухало в голове Бонифацкого, – дурацкий, неоправданный риск».

Как бы в подтверждение этим мыслям через приоткрытое окно донесся шум автомобильных моторов под аккомпонимент разбрызгиваемых шинами луж. Во двор заехало как минимум несколько машин, Боник не видел, ориентируясь по слуху. Это могли быть парни Завика, которым надоело копать, а мог быть и сам Витряков, уцелевший благодаря своим пресловутым кошачьим жизням. Кто-то забарабанил в дверь. Бонифацкому показалось, по голове. По спине побежал холодок, член среагировал мгновенно, пожалуй, даже быстрее мозга.

– Папик, ты куда? – воскликнула Юлия.

Встрепенувшись, Вацлав Збигневович предпринял решительную попытку освободиться, она увенчалась успехом. Фыркнув, как рысь, девушка отступила на шаг.

– Ты что, дурноватый, бля?!

– Оправься, стучат, ты что, не слышишь?

– Я тебе сказала, пускай пялятся, не растаю!

– А если это Витряков, ты, идиотка?!

Ее лицо исказила гримаса страха, Боник отметил это чуть ли не с удовлетворением, пока сам, судорожными движениями непослушных пальцев застегивал чертову ширинку, а затем одергивал рубашку.

– Платье поправь! – зарычал он, сообразив, что этот предмет дамского туалета по-прежнему находится у нее на шее. Более того, она светит розовыми упругими ягодицами в окно и все, кому только взбредет на ум задрать голову…

Едва она сделала это, дверь распахнулась, в кабинет с шумом ввалился Белый телохранитель Бонифацкого. Заметив у окна раскрасневшуюся и растрепанную Юлию, а затем и шефа, поправляющего штаны, телохранитель замер в дверях, уронив челюсть на грудь. Вацлав Збигневович подумал, что Белый сделал целиком правильные выводы и ему, Бонику, остается возблагодарить судьбу за то, что их застукал его, Бонифацкого человек. Правда, в отличие от Жорика, Белый не умел держать язык за зубами и мог разболтать то, что видел.

– Извините, Вацлав Збигневович, – выпалил Белый, не отрываясь от женских ножек, прикрытых платьем, как автомобиль носовым платком. – Пардон, конечно, но, вы сами говорили, чтобы вас в курсе дела держать. Если что…

– Что стряслось? – задохнулся Бонифацкий.

– Ребята Завика приехали, – доложил телохранитель. – Я думал, вам надо это знать. Они там, раскопали, короче…

– Кого?! – охнул Боник, потому что, хоть мертвые, как известно, не возвращаются, Витряков пока еще не был мертв. Так что…

– Да так, пару жмуров выковыряли… Цыгана достали. Башку ему правда, до неузнаваемости размозжило, зато капитанские погоны на месте. По ним и определили. Чего теперь с ним делать? Мента в два счета – не спишут…

– Леонид Львович?! – воскликнул Боник, потому что судьба Огнемета занимала его гораздо больше.

Телохранитель покачал головой. Вацлав Збигневович испытал трудноописуемое облегчение смертника, которого вместо эшафота отправляют на курорт по льготной путевке, пробитой через кума в городской администрации. Затем до него дошло, что Белый, вопреки тупости, уловил его состояние и, возможно, даже потешается над ним. Собственно, он сам предоставил ему такую возможность, позволив застать себя вместе с Юлей.

– И это, Вацлав Збигневович. Завик, он, короче, сюда идет. Сказал, хочет с вами поговорить.

– Пошли его на х… – предложила Юля. Это был ее стандартный рецепт. Он, пожалуй, был бы рад ему последовать, но, к сожалению, не сегодня. Сегодня убраться в свою комнату предстояло Юле. Хотя бы на время, пока замерзшие и злые головорезы покойного Лени (это прилагательное, даже при употреблении про себя, приносило болезненное удовлетворение) из состояния роя пчел после визита на пасеку медведя перейдут в более умиротворенное состояние.

– Сходи-ка, Юлия, к себе, – мирно, но твердо предложил Боник. Белый хмыкнул, даже до него дошло, Мисс-Безнадега прошлый год не тянула на безутешную вдову вне всякого сомнения.

– Вот еще! – фыркнула Юлия. – Никуда я не пойду, папик.

– Пойдешь, и без фокусов! – побагровел Бонифацкий. – Как миленькая.

– Пошли их всех на х… папик! Ты что, тупой, б-дь?! Ты теперь главный! Загони их всех под лавку!

– Марш в комнату! – взревел Бонифацкий, теряя терпение.

– Ты не пацан! – взвизгнула Юлия.

– Уж точно, что нет, – вымученно улыбнувшись, Боник обернулся к Белому, намереваясь распорядится, чтобы вывел девушку вон. И замер, потому что Белый стоял истуканом, поедая Юлию глазами.

– Нравится? – спросила Юлия, приподымая и без того коротенький подол. Она повернулась к Белому, поводя бедрами из стороны в сторону. Телохранитель шумно сглотнул.

– Твою, б-дь, мать, – сказал Белый одними губами. Вопрос, нравится там, или нет, прозвучал чисто риторически. Конечно, ему нравилось, еще бы. Белый так густо покраснел, что, казалось, от его лица можно без проблем раскурить сигарету.

– А ему не нравится, – Юля махнула в сторону Бонифацкого с таким видом, словно он был безнадежно болен. Вот дрянь паршивая, – подумал Боник, решительно пересек комнату и рванул подол ее платья вниз с такой силой, будто хотел задернуть заевшую штору. Вычурно выругавшись, Юлия вцепилась ему в шевелюру, двинув прямо в физиономию коленом.

– Ни х… себе! – потрясенно воскликнул телохранитель Бонифацкого, оторопело наблюдая, как ближайший партнер и подруга усопшего Леонида Львовича сошлись в рукопашной на исходе дня, ставшего для Витрякова последним. К счастью для Боника, он успел увернуться, и колено мисс-безнадега поразило его в скулу. Эта часть лица – все же не нос.

– Психопатка! – зарычал Бонифацкий, залепив Юлии зубодробительную пощечину, от которой та перелетела через диван и скрылась из виду.

– Дегенерат конченный! – донеслось оттуда через рыдания.

– Сама напросилась, – гораздо спокойнее сказал Бонифацкий, растирая отличившуюся ладонь.

– Ты не пацан! – скулила из-за дивана Юлия.

– Что ты встал, недоумок?! – напустился Вацлав Збигневович на телохранителя. – Забери ее немедленно отсюда! Отведи в комнату, запри на ключ и, чтобы, без дураков! И, вот что, Белый, – Бонифацкий поманил телохранителя пальцем, понизил голос.

– Что, Вацлав Збигневович?

– Хоть слово болтнешь, про то, что здесь было…

– Могила, – пообещал телохранитель.

– Ни звука, понял?! А то точно – будет тебе могила, дружок.

Подхватив заливающуюся слезами Юлию чуть ли не на руки, Белый покинул кабинет. Уже в коридоре он столкнулся с Завиком, и тот посторонился, чтобы дать им пройти. Проводил подрагивающую Юлину спину понимающе-сочувственным взглядом, затем обернулся к Бонифацкому:

– Переживает, Вацлав Збигневович?

– Ох, – протянул Бонифацкий, горестно качая головой и очень надеясь не прыснуть Завику прямо в лицо. Зареванная физиономия Юлии, с размазанными тушью и соплями, произвела на бандита подобающее впечатление, Боник был только рад этому. Удача не отвернулась от него, он по-прежнему чувствовал себя баловнем Провидения, это было приятно. – Не то слово, – добавил Вацлав Збигневович, делая такое лицо, что ему позавидовали бы и актеры латиноамериканской мыльной оперы. Сам видишь, просто места себе не находит. – Он развел руками, нахмурился:

– Ну, и выпила конечно…

– Это ясно, – вздохнул Завик.

– Не нашли Леонида?

– Нет.

Боник отступил в глубь кабинета, опустился в любимое кресло.

– Ладно, Завик, давай, заходи. Обговорим кое-какие вопросы.

* * *

Выпроводив Завика через полчаса, Боник удовлетворенно потер руки, пока все складывалось как надо, то есть, почти безукоризненно. Бандитам накрыли столы, празднование дня рождения дорогого Леонида Львовича довелось отложить, впрочем, и о поминках речь пока не шла. Доблестный Огнемет числился среди условно живых, почти как павшие герои Второй Мировой, навечно зачисляемые очковтирателями из Политуправлений в ряды действующих подразделений СА,[69] в целях воспитания в солдатах и матросах дутого показушного героизма и прочей чепухи. Завтра намечалось продолжить поиски, следовательно, сегодня можно было просто хорошо выпить и не менее хорошо закусить. Без повода, просто, чтобы расслабиться и согреться.

– Да, вот еще что, – сказал Вацлав Збигневович, когда Завик уже был в дверях. – Чуть не забыл. Подбери двоих толковых ребят, пускай завтра прокатятся в Симферополь. Надо будет встретить одного человека в аэропорту.

– Откуда самолет? – уточнил Завик с таким видом, словно, откусив кусочек яблока, заметил на оставшейся части половину извивающегося червяка.

– Из Киева, – преспокойно сказал Бонифацкий. Завик закашлялся. Предыдущий пассажир, которого им пришлось встречать накануне, дорого обошелся всей банде.

– С этим, пожалуй, тоже придется держать ухо востро, – задумчиво протянул Бонифацкий. – Но, не думаю, что он сразу попытается напасть. Он едет на переговоры, и, у него есть при себе кое-что ценное. Так он утверждает.

– Переговорщик, значит, – мрачнея, буркнул Завик.

– Поэтому, не убивать его и не калечить. До особого распоряжения. Обыскать, конечно, придется. А потом доставить сюда. – Вообще говоря, Боник склонялся к тому, что правильнее было бы не церемониться особо с Атасовым. С другой стороны, как истинный бизнесмен, а не отпетый отморозок, вроде усопшего Витрякова, Вацлав Збигневович рассчитывал поиметь кое-какие выгоды. Да и не любил он просто так, без причины, по-крайней мере, проливать человеческую и любую другую кровь. За что покойный Огнемет, бывало, обзывал его чистоплюем.

Чистоплюй, блядь на хуй! – гаркнул у него в голове Огнемет. Бонифацкий поморщился, как от прострела в ухе.

– Что? – насторожился Завик.

– Все в порядке, – заверил Вацлав Збигневович.

– Надо доставить, доставим, не вопрос, – пообещал Завик.

– Очень хорошо. Только пошли ребят потолковей, – повторил Бонифацкий. А затем добавил, чтобы Завик прислал ему Жору, который, как назло, куда-то запропастился. – А то ведь у меня самого – с утра маковой росинки во рту не было, – посетовал Бонифацкий.

– Может, пойдемте, посидите с нами? – предложил Завик. Но, у Боника и в мыслях не было корчить из себя Бонапарта, который, как говорят, любил посидеть среди солдат у костра, черпая по очереди суп из общего котелка.

– Да нет, – сказал Бонифацкий. – Я, видишь ли, простыл. Знобит. Хочу в баньке попариться, а то, знаешь, как бы мне завтра не слечь, чего доброго.

Кивнув, Завик вышел, а Вацлав Збигневович, глядя в его квадратный затылок, подумал, что, пожалуй, без труда управится с бандой Огнемета с помощью этого человека, хотя, пожалуй, от самых одиозных отморозков вроде покойного Фили Шрама надо будет как-то избавиться. Пока Вацлав Збигневович размышлял об этом, в дверь снова постучались.

– Войдите! – крикнул Боник.

– Тебя, дружок, только за смертью и посылать, – выговаривал он через минуту Жорику, который виновато мялся в дверях. – Ну, и где мой ужин, приятель?

Жора рассыпался в извинениях:

– Вы уж простите, Вацлав Збигневович, за задержку. Не хотел Тамару одну оставлять, с этими недоумками. Помог ей, немного, на кухне. А то, знаете, они такие взвинченные приехали, хотя пока и трезвые, что… черт знает, чего от них ждать.

Боник кивнул. Это было понятно.

– Прикажете сюда подавать?

– Каменку раскочегарил?

– Как велели, Вацлав Збигневович.

– Тогда там мне столик и накрой. Понятно?

* * *

Особняк в Ястребином, помимо всех прочих неоспоримых достоинств и благ, появившихся в результате технического прогресса и практически неограниченных (по общепринятым меркам) денежных средств, позволяющих этими достижениями пользоваться, мог похвастать отменной финской баней, обустроенной в цокольном этаже. К услугам посетителей была собственно каменка, оборудованная великолепными лавками из бука и чудесный, сверкающий мрамором бассейн, наполненный чистейшей артезианской водой, пропущенной через пару изготовленных в Китае фильтров. Несколько уютных комнат для отдыха, снабженных добротными лежаками, были хорошо знакомы полусотне ялтинских проституток, которых Витряков на выбор таскал сюда, когда они с Бонифацким ехали, например, охотиться.

Распорядившись насчет ужина и сауны, Бонифацкий положил на язык таблетку аспирина, запил из бутылки минералкой и неторопливо отправился в направлении спальни, куда Белый должен был доставить разбушевавшуюся Юлию. В коридоре он заметил плечистую фигуру телохранителя. Больше там никого не было. Белый стоял на посту, прислонившись плечом к стене, меланхолично ковыряя в зубах огрызком спички. При виде шефа от отстранился от стены, приняв вертикальное положение.

– Как дела, Славик? – спросил Бонифацкий.

– Уже терпимо, – отвечал телохранитель.

– Бушевала? – поинтересовался Боник.

– Не то слово. Полрожи мне исцарапала, – Белый показал на щеку, располосованную, как чистый лед коньком. Кое-где из раны сочилась кровь, щека опухла и была пунцовой.

– Ого! – сказал Боник, – надеюсь, дружок, ты пострадал не потому, что, например, под шумок решил слазить к ней в трусы?

– Так на ней трусов не было, – надулся телохранитель.

– Ну, так, тем более. – Боник смерил его недоверчивым взглядом, Белый не отвел глаза.

– Я, Вацлав Збигневович, не мальчик. Руки при себе держать умею. В курсе дела, куда лазить, а куда – себе дороже.

– Хорошо, коли так, – Боник потянул носом, уловив легкий запах спиртного, который шел от телохранителя.

– Хлебнуть успел? – осведомился Бонифацкий.

– Уже и пивка дернуть нельзя? В качестве обезболивающего средства.

– Гильотина, – твое обезболивающее средство.

– Чего-чего?

– Ладно. – Вообще-то Бонифацкий готов был держать пари, что идиоту налила стаканчик-другой сама Юлия, перед тем как они из-за чего-то поцапались. Например, из-за слишком длинных лап телохранителя, или, напротив, до-обидного коротких. Но, он не был настроен заниматься выяснением подробностей. Ему и без того хватило неприятностей на сегодня, на завтра, и, пожалуй, на всю неделю вперед. Если ваша женщина не дура погулять, а вы ревнивы, но еще не подготовили себя к тому, чтобы выпустить ей кишки, как Отелло Дездемоне, не следует падать ей, как снег на голову, раньше срока возвращаясь с работы или из командировки, вот и все. – Ладно, – повторил Бонифацкий. – Здорово, говоришь, шумела?

– Мрак…

– Давно утихомирилась?

– Минут двадцать как – ни гу-гу.

– Значит, успокоилась? Вот и славно, вот и хорошо, что успокоилась. Давай сюда ключи, Славик, и иди-ка ты, дружок, погуляй.

Как только Белый, передав ему связку, исчез за углом, Боник прильнул ухом к двери. В спальне царила абсолютная тишина.

«Заснула, что ли?» – подумал Бонифацкий, переступая с ноги на ногу. Тупая боль из мошонки распространилась в низ живота, но Боник все еще рассчитывал поправить положение, не без помощи Юлии. Он постоял минуты три, тщательно прислушиваясь, но из комнаты не доносилось ни звука. Тогда он осторожно стукнул пару раз по двери костяшками указательного и среднего пальцев. Это не принесло никаких результатов. Та же тишина, нарушаемая лишь грубыми голосами головорезов за столом, доносящимися снизу, с первого этажа.

– Детка? – ласково позвал Бонифацкий. – Юленька? Это я. Открой.

Если она и услышала его, то не подала виду.

– Ну же, хорошая, не дуйся. Мы одни… Пойдем, я приказал накрыть столик – в сауне.

Она снова проигнорировала призыв. «Неужели все-таки надралась как сапожник, и спит?», – мелькнуло у Бонифацкого, и он почувствовал легкое пока раздражение, нарастающее вместе с болью в паху. Что-то, а выпить она была не дура, а, перепив, проваливалась в сон, беспробудный, как летаргия.

– Детка? – повторил Бонифацкий. – Сладенькая? Хватит дуться, пусти меня. Открой, слышишь?

«Только не говорите мне, что она спьяну повесилась… Или вскрыла себе вены лезвием „Шик“ от бритвенного станка. Наглоталась таблеток, что тоже весьма вероятно». – Юля, время от времени, глотала кодеин или его производные,[70] Витряков об этом знал, но ему было плевать, поскольку он сам давно уже был в системе. Когда у вас раз в три дня носом хлещет кровь, а печень буквально дышит на ладан, потребители таблеток представляются чуть ли не юными пионерами, у которых, выражаясь словами известной попсовой песенки, все лучшее конечно впереди.

– Юля? – как можно более ласково позвал Бонифацкий, одновременно вставляя ключ в замочную скважину и, при этом, посматривая по сторонам – не идет ли кто. Вряд ли боевики Витрякова стали бы разгуливать в этой части дома, они пили и ели на первом этаже, тем не менее, не стоило терять голову. Механизм щелкнул, стальной язычок покинул пазы. Вацлав Збигневович налег на ручку, аккуратно толкнул дверь от себя. Но, не тут-то было. Судя по всему, она оказалась заперта изнутри на щеколду.

– Вот те раз, – пробормотал Боник раздосадовано. – Эй, детка, ну что за дела?! Сладенькая, не дури, открой своему папику. У него кое-что есть для моей сладенькой конфеточки. Ну, пожалуйста. Я же не хотел ссориться, тем более, в такой день. Уже и баньку натопили. Для нас.

– Пошел на х…! – неожиданно раздалось из-за двери. Боник едва не подпрыгнул от неожиданности.

– Ну, знаешь, это переходит все границы, – начал Бонифацкий, покраснев, словно ему залепили пощечину.

– Пошел на х… урод! – Затем что-то, вероятно, пустая бутылка, врезалась в дверь с ее стороны и лопнула, прозвенев на прощание осколками.

– Чтоб ты сдох, недоносок, – с истерическим смешком добавила Юлия. – Чтоб у тебя член отпал, мурло! Чтоб тебя, мудака, пацаны Огнемета зарезали!

Вздрогнув, Бонифацкий отступил на шаг и почесал за ухом. Судя по заплетающемуся голосу, Юлия не теряла времени даром, подкрепившись из каких-то своих запасов, которые предусмотрительно заготовила в комнате. Теперь она почти не вязала лыка, а в таком состоянии от нее вообще разумно было держаться подальше. Насколько ее успел изучить Бонифацкий, следующей стадией должен был стать напоминающий беспамятство сон, который обыкновенно длился часов десять-двенадцать.

– Слышал меня, пидор?! – завизжала она прямо под дверью, и Боник решил, что больше не хочет ее открывать. По-крайней мере пока гребаная алкоголичка не протрезвеет, а это случится не скоро. – Пошел на х… паскуда!

«Ну, я тебе устрою, когда проспишься, – пообещал Боник, медленно удаляясь от двери. – Завтра, сучка, поговорим».

* * *

В подвале Бонифацкого ждал Жора. Обогревающий парилку котел Болерьяна[71] деловито попыхивал, пожирая буковые полешки. В сауне было чисто, тепло и уютно. Аккуратно сервированный столик с ужином и застланный теплым пледом диван подняли ему настроение, хоть визгливый голос Юлии, отправляющей его по весьма несимпатичному адресу, еще звучал в голове.

– Молодец, – похвалил Жорика Боник, переступая порог. После царящего в коридоре полумрака он даже прищурился с непривычки. Множество растровых светильников в подвесном потолке, объединив усилия, тянули на маленькое солнце.

– Рад стараться, Вацлав Збигневович, – по-военному отвечал Жора. Боник подумал, что он и сам, должно быть, рад оказаться подальше от пьянствующих наверху боевиков. – Тамаре сказал, чтобы пришла?

– А то как же, Вацлав Збигневович. Будет с минуты на минуту.

– Вот и хорошо, – Боник уже хотел прихлопнуть за собой дверь, но придержал руку, остановленный неожиданной и довольно неприятной мыслью. – Слушай, Жора, – проговорил он, показав пальцем в направлении дальнего конца коридора, туда, где вдали мерцала лампа дневного света, одинокая, как какой-нибудь автоматический маяк на океанском рифе. За ней коридор сворачивал под прямым углом. За поворотом располагалась дверь ледника, согласно распоряжению самого Бонифацкого временно превратившегося в мертвецкую. Еще дальше находился винный погреб, заставленный маленькими и большими бочками, и, наконец, в самом конце коридора – несколько комнат, в одну из которых вчера поместили Андрея Бандуру. – Слушай, Жора, трупы в ледник перенесли?

– Обижаете, Вацлав Збигневович. Еще днем, как вы приказали. Как ливень начался. Куда их теперь девать?

Боник пожал плечами. По его лицу было видно, что он и сам пока не представляет, как быть с таким количеством тел. Как ни дружи с местной милицией, даже ей будет непросто прикрыть на это глаза.

– Придумаем что-нибудь, – рассеянно пробормотал Бонифацкий, и вздохнул. – «Например, оформим покойников, как членов большой спелеологической экспедиции, пострадавших вследствие нарушения техники безопасности. А что, хорошая идея». – Бонифацкий выдавил из себя кривую улыбку. – Вот что, Жора. Ты мне лучше скажи, что это в коридоре со светом? Кто-то лампочки выкрутил? Так вроде бы, бомжей тут нет. Ноги переломать в потемках, раз плюнуть. – Боник снова с опаской покосился в дальний конец коридора. Он напоминал ему грот, или вообще тоннель в преисподнюю. Мысли об изуродованных трупах, уложенных за поворотом в штабель, естественно, подчеркивали это впечатление.

– Так ребята Леонида Львовича повеселились, – пояснил Жора. – Еще днем, когда за тем парнем пришли, который там в гипсах лежит. Перебили, со злости, когда Док их шугнул.

– Ясно, – вздохнул Бонифацкий. – А новые лампы вкрутить слабо?

– Виноват, Вацлав Збигневович. Забегался.

– Сделаешь.

– Понял. Только за стремянкой схожу.

– Сначала разыщи-ка мне Славика, и пускай подежурит у Юлиной двери. Чтобы она спьяну не натворила чего-нибудь.

– Белого? – уточнил Жорик. Бонифацкий кивнул.

– Ясно, Вацлав Збигневович.

– И сюда, кстати, никого не пускай, – добавил Боник, поморщившись, потому что измученная мошонка дала о себе знать, послав целый болевой пучок в мозг. – Пришли мне, пожалуй, Желтого, пускай караулит, чтобы никакая сволочь не приперлась без спросу. Ну, ты меня понял.

– А если что случится, Вацлав Збигневович? Непредвиденное?

– Ничего не случится, – заверил Бонифацкий, совершенно справедливо полагая, что чертов день рождения Витрякова исчерпал запасы неприятных сюрпризов на имениннике. Впрочем, Жорик, вероятно, был все же прав, не лишним было подстраховаться. – Если, не дай Бог, что-то пойдет не так, – добавил он, – то докладывай немедленно, конечно.

– Само собой, Вацлав Збигневович. Кстати, Тома вот-вот подойдет.

– Давай, давай. Проваливай. С Томой я, дружок, без тебя разберусь.

* * *

Как только Жора отправился на поиски стремянки, Боник, сбросив с себя мокрую и грязную одежду, которая, впрочем, успела на нем почти что высохнуть, встал под душ. Сначала он собирался заглянуть в парную, но затем, вспомнив о многострадальной мошонке, отказался от этого намерения, свернув в душевую. Какое удовольствие торчать на лавке, с пустым животом и яйцами, которые, кажется, весят килограмм по пять каждое? Сначала следовало исправить положение и по части еды, и по части секса, а потом парится, если не отпадет желание. Горячая вода помогла ему расслабиться, Боник даже прикрыл глаза, подстав макушку под струю.

Согревшись и снова чувствуя себя человеком, Боник покинул душ и вышел в зал, завернувшись в теплое махровое полотенце. Тамара уже пришла, подобрала и спрятала его грязную одежду и теперь стояла, в своем строгом коричневом платье горничной, украшенном нарядным тщательно накрахмаленным белым передником вроде тех, что в далекой юности Бонифацкого таскали его подружки, как школьница перед экзаменатором. Опустив глаза, Боник посмотрел на ее пухлые коленки с ямочками, и ухмыльнулся.

– Тебе бы Тома, еще банты в прическу вплести, – заметил он доброжелательно. – Будешь точно, как комсомолка.

Наклонившись, она поставила перед ним пару теплых тапок. Тяжелый запах терпких, сладких духов, Боник предположил, что это «Палома Пикассо», приятно защекотал ноздри.

– Если вы хотите, я одену, – приятным грудным голосом сказала Тамара.

– В следующий раз. – Вставив ноги в тапки, он взял ее за плечи.

– Мне раздеться? – спросила горничная.

– Подожди, – остановил ее Бонифацкий. – Давай сначала поедим. Я – голоден как волк.

Он хотел расположиться на лежаке, будто римский патриций, но голод делал свое дело, Боник подсел к столу. Тома присела напротив, чопорно сведя коленки, казавшиеся смуглыми из-за надетых на ноги колготок, а, скорее чулок. Бонифацкий бы поспорил, что на ней – чулки.

– Угощайся, – предложил Бонифацкий, – впереди – ночь длинная, а я тебя именно такой люблю. Похудеть все равно не дам, ты же знаешь.

Она наполнила его тарелку с верхом, как когда-то давно это делала мама, а после мамы, пожалуй, никто, кроме, конечно, Томы. Минут десять Бонифацкий молча работал челюстями, утоляя голод, терзавший желудок. Как только наступило первое насыщение, Боник, отложив в сторону нож и вилку, отодвинулся от стола с бокалом «Мадейры» в руке.

– Вот теперь, пожалуй, пора, – сказал он, – раздевайся.

– Полностью, Вацлав Збигневович?

– Посмотрим. Я тебе скажу, когда остановиться.

Тома сбросила передник, и, аккуратно сложив, повесила на спинку стула. Затем стянула через голову платье, оставшись в полупрозрачной комбинации, стрингах и чулках на поясе. Подобострастно улыбнувшись хозяину, устроила руки на талии и слегка повела бедрами из стороны в сторону. Она, конечно, была тяжеловата, особенно в сравнении с Юлей. Зато, в отличие от этой пацанки, была покорной, как синтетическая кукла из сексшопа. И, одновременно, живой. Мысли Вацлава Збигневовича решительно изменили направление, и он отметил про себя, что хоть, пожалуй, не придумано ничего пошлее и вульгарнее этих самых чулок на поясе, сделавшихся неизменным атрибутом проституток, наверное, с середины девятнадцатого века, если не раньше, а действуют они по-прежнему безотказно. По-крайней мере, на него. Член Боника, постепенно увеличиваясь в размерах, двинулся по часовой стрелке снизу вверх. Бонифацкий поправил полотенце, чтобы оно не мешало движению.

– Теперь лифчик, – хрипло распорядился Боник, подумав мельком, что не даром отстоял Тамару в штате, вопреки Витрякову, который горничную не переносил на дух, упокой, Господи, его мятежно-грешную душу.

«Я, бля, в толк не возьму, ну на х… тебе, б-дь на х… сдалась эта долбанная старая калоша? У нее же через пасть асфальт видно. Да у нее, б-дь на х… ноги не сходятся, как у сломанного циркуля, а Боник?» — пролаял в голове Витряков. Вацлав Збигневович поморщился, так это вышло реально.

«А вот для таких случаев и сдалась, тупой ты, к тому же, дохлый недоумок. Чтобы быть покорной. Чтобы не задавать лишних вопросов, не компостировать мозги, как твоя Юля, которая, кстати, уже не твоя, а моя. Вот для чего, дебил».

Тамара завела руки за спину и ловко расцепила застежку лифчика. Вещица спланировала на пол. Пока Боник провожал взглядом ее пируэт, женщина подхватила тяжелую грудь ладонями и соединила сосок с соском.

«Любишь ретро, б-дь на х… – донесся из подкорки удаляющейся голос Витрякова. – По кайфу, когда из бабы песок сыплется?»

«Пошел ты, – отмахнулся Боник, глядя на ее тяжелый бюст с двумя большими темными родинками на левой груди, чуть выше соска. – Тебя нет. Ты умер, урод. Вот и вали отсюда на хрен!»

– Теперь трусы, – вымолвил Бонифацкий. – Только не снимай совсем, просто спусти до колен.

Тома беспрекословно подчинилась. Запустила указательные пальцы под резинку, оттянула и потащила вниз. Волосы на лобке, черные и шелковистые, были подстрижены аккуратным язычком. Вацик шагнул к Тамаре, сбросив полотенце, любуясь ее пухлым животом со следами растяжек от беременности. От двух беременностей, насколько он знал. Бонику они нравились, эти растяжки, как и родинки, поскольку с ними Тома казалась особенно натуральной. Она всегда и была такой, настоящей, а не какой-то североамериканской мисс-силикон с глянцевой обложки «Плейбоя», до которой ни рукой не дотянуться, чтобы потрогать, ни умом понять. – «Искусственная грудь, вставные челюсти и рожа под тремя слоями штукатурки, свежая после недавней растяжки», – подумал Боник, разворачивая Тамару спиной к себе и прижимаясь к ней всем телом. Его руки обхватили ее грудь, нежную, как пуховая подушка, которая была у Боника в детстве. Он спрятал лицо в ее каштановых волосах, чувствуя, как тонет в дурманящей сладости духов. Член, стоящий торчком, лег в ложбинку между ее ягодицами.

– Хорошо, – пробормотал Вацлав Збигневович – ох, и хорошо, – и это действительно было так. Тома его не торопила, за годы службы изучив повадки хозяина досконально. Они простояли так некоторое время, потом Боник, очнувшись, велел ей опереться локтями о лежак.

– Стань-ка, детка, вот так.

Тома выполнила и эту команду послушно, как вышколенный солдат.

«Вот за что мы ценим верных старых подруг», – думал Бонифацкий, пристраиваясь поудобнее. Широкие бедра горничной плавно перетекали в талию, линии были округлыми и ласкали взгляд. Тело – теплым и податливым. Сверху Тома немного напоминала классическую гитару, Вацлав Збигневович ухмыльнулся этому сравнению, входя в нее легко, как по маслу. Когда их тела соприкоснулись, ее ягодицы задрожали, словно студень. Тома глухо застонала, Вацлав Збигневович ответил, и неприятности, допекавшие его с утра, куда-то исчезли, испарились с этими животными звуками, которые они издали. Проблемы, донимавшие, как собаку блохи, расступились разом, будто рассеченная форштевнем вода. Боник покинул Тому и снова вошел, наслаждаясь этими восхитительными проникновениями, и думая, как это здорово – никуда не спешить. Затем он легко шлепнул Тамару по ягодице, звук получился сочным, как поцелуй.

* * *

Пока действовали препараты, на которые не поскупился Док, Бандура плавал между землей и небом, ощущая себя то ли космонавтом Леоновым[72] на орбите, то ли рыбой в толще воды. Открывая глаза, он видел слегка размытый потолок своей камеры, но мозг отказывался идентифицировать изображение. Грубая побелка над головой казалась ему то поверхностью Луны с разбросанными то тут, то там зубастыми оскалами кратеров, то бесконечным одеялом из облаков, укутавшим целый континент, то небом, как его видишь, когда смотришь через маску из-под воды.

С его рассудком творилось нечто весьма странное. Были моменты, когда он вообще ничего не понимал, и, пожалуй, не назвал бы собственного имени, если бы его у него спросили. Он осознавал себя просто как некое абстрактное «Я», плавающее в каком-то континууме. В первозданной мгле.

Затем он сумел подумать о Кристине, еще до того, как вспомнил, что его зовут Андреем. И даже попытался ее позвать, непослушными губами, потому что надеялся, будто она услышит и придет. Как уже было совсем недавно, когда она явилась ему вместе со струями весеннего дождя и казалась сама сотканной из этих струй. Ее голос, напоминающий шелест падающих капель воды, произносил какие-то стихи, кажется о том, как они все потеряли просто потому, что не додумались беречь. И он, вероятно, плакал, слушая ее, хоть глаза оставались сухими. Потом Кристина растаяла, вместе с дождем, мысли Андрея унеслись в тоннель подземки, прорытый неизвестно кем и зачем. Он снова думал о Вовчике, появившемся очень кстати, чтобы удержать его, сначала за шиворот, а потом за руку, когда он соскальзывал на перрон. Впрочем, теперь и Вовка куда-то исчез, и Андрей толком не знал, во сне или наяву они виделись. «На руке-то у меня гипс, – с ужасом думал Андрей, подозревая, что, поскольку Вовка, пускай из самых лучших побуждений, тащил его за покалеченную руку, теперь она наверняка снова сломалась, а то и вообще оторвалась. Он пробовал разглядеть, так ли это, ожидая увидеть культю или обрубок кости. К счастью, гипс был на месте, напоминая покореженный оттепелью мартовский сугроб. «Подумать только, – удивился Бандура, – что я стану радоваться гипсу…»

Правда, радоваться пришлось недолго. Гипс выглядел неважнецки. Точнее, не сам гипс, а пальцы, торчавшие из него, словно экзотическая экибана из причудливого вазона. Формой и цветом пострадавшая кисть походила на гроздь подпорченных бананов из фруктового отдела супермаркета. Тех, что после уценки стоят дешевле отечественной картошки, хоть и прибыли с противоположной части земного шара. Зловещие черные разводы на натянутой будто резина коже переводили отвратительное слово гангрена из медицинского справочника в еще более отвратительную реальность.

Боль, блуждавшая где-то рядом, как прокатывающиеся по морю волны, время от времени обрушивалась на него, будто девятый вал с одноименной картины Айвазовского. Подхватывала и несла, чтобы с размаху швырнуть на скалистый берег. А затем, злобно урча, отступала прочь, оставляя его, скорчившегося на койке, как единственного уцелевшего при кораблекрушении матроса, привязавшего себя к обломку шпангоута. Скорчившись на холодных камнях, он начинал скорбеть по друзьям, другим членам команды их корабля, который разбился о скалы. Андрею, конечно, никто не пришел рассказать, что произошло после обеда в пещерном городе Кара-Кале. Этого и не требовалось. Андрей и так откуда-то знал, что с друзьями покончено, они теперь далеко, на дне.

Их гибель означала также, что он остался один на один со своими многочисленными врагами, разными кровожадными крабами и омарами, которых на пустынном берегу было превеликое множество. «Хуже, чем сам себе наделаешь, никто тебе не наделает», – сказал как-то отец, которого он теперь почти не помнил, от лица остался один размытый силуэт, словно фотография отца долгое время мокла в воде. Теперь у Андрея появилась возможность оценить справедливость этого отцовского замечания по достоинству, но он ей не радовался.

* * *

Когда гора упала на него, он подумал, что, наверное, умрет. Как тот хомяк, что, насколько он помнил, был в детстве у Кларикова, и которого он раздавил в кулаке просто так, шутки ради. Чтобы посмотреть в выпученные, полные ужаса и муки глаза зверька. Чтобы увидеть, как они станут стеклянными бусинками с красными вкраплениями.

«Пиздец», – подумал Витряков, как только здоровяк рванул из-за пояса гранату. Так и произошло.

Вообще-то, никто не умирает в свой день рождения, так что это было даже странно. С другой стороны, если за праздничным столом подорвать связку гранат…

Потом он долго валялся в темноте, не совсем понимая, на каком оказался свете. Ему естественно, не светил Рай, ну так, он не верил в Бога, поэтому не опасался и демонов, которые прилетают за грешниками, чтобы утащить в Преисподнюю.

«На х… б-дь на х… Преисподнюю! – сказал он себе и попробовал улыбнуться губами, на которых запеклась кровь. – На х… Бога и всех его ангелов».

Богохульство вызвало прилив сил, он подумал, что остался в живых, а как только сообразил, что рано списывать со счетов Леню Огнемета, не дождетесь, падлы, то принялся копать, как крот, ломая ногти и до крови раздирая кулаки.

Его глаза так и не освоились с темнотой, он по-прежнему вообще ничего не видел, но, вскоре сообразил, что лежит под двумя плитами сланца, сложившимися в подобие гигантской палатки. Что вокруг что-то относительно мягкое, то ли трупы, то ли их фрагменты. В общем, останки тех, кому повезло гораздо меньше.

Витряков зарычал, как зверь, и, загребая руками, изо всех сил отталкиваясь ногами и извиваясь, как гигантская змея, устремился к выходу. Задохнуться он не боялся, если бы здесь не было кислорода, он бы уже давно умер, не приходя в сознание. А поскольку кислород был, то он, очевидно, откуда-то поступал.

«С поверхности, откуда еще!» — сказал себе Витряков, и утроил усилия.

Чудом выбравшись из-под камней, перепачканный с головы до ног своей и чужой кровью, Витряков разглядел над головой звезды, которым было на него чихать. Вокруг вообще не было ни души, долина у Пещерного города Кара-Кале опустела. Бонифацкий с Завиком уже распорядились свернуть спасательные работы, бандиты убрались восвояси, в Ястребиное, зализывать раны и согревать косточки в тепле и уюте после изнурительного и полного драматичных поворотов дня.

Пошатываясь, Леня с ненавистью уставился в даль. Туда, где едва брезжила узкая полоса заката и где, как ему показалось, еще перемигивались стопы укатившей на юго-запад кавалькады машин.

– Ну, суки, блядь на хуй! – страшным голосом сказал Витряков, – землю жрать заставлю!

Затем он поднес к глазам предмет, который попался ему по пути на поверхность. Он не выбросил его чисто машинально. Поднеся находку к глазам, Леня с некоторым удивлением обнаружил, что сжимает в руке здорово сплюснутую милицейскую ушанку с трезубом.

– Цыган, блядь! Пошел на хуй, пидор! – крикнул Витряков, бросая головной убор на землю и яростно пиная левой ногой, на которой каким-то чудом остался тяжелый ботинок вроде тех, что таскают альпийские стрелки. Правый ботинок он потерял в катакомбах и теперь пальцы с давно нестриженными ногтями торчали из прорех носка, как когти.

– Ну, суки! – рычал Витряков, сожалея, что вокруг никого, на кого можно было излить переполнявшую его злость, – Ну, пидоры! Я вам устрою, б-дь на х… на английский флаг порву! Землю, бля, жрать заставлю!

Дорогу до Ястребиного Витряков преодолел пешком и горе тому, кто повстречался бы ему на пути. На счастье одиноких туристов, пастухов, а также всевозможных домашних животных, которые могли оказаться в этих краях, чтобы стать первыми (после чудесного спасения, естественно), невинными жертвами Огнемета, недавняя буря, пронесшаяся над горами, загнала и людей, и зверей в укрытия. Так что на Леню не напоролся никто.

– Землю, блядь, жрать, – твердил Леонид, преодолевая километр за километром, и злость закипала в нем по мере того, как расстояние до Ястребиного таяло. У него раскалывалась голова, левую сторону груди пекло огнем, он думал, сломаны пару ребер. Кроме того, он продрог до костей, хоть и довольно быстро двигался. В дополнение к прочим невзгодам, выпавшим на его долю ко дню рождения, по дороге он здорово порезал босую ногу, так что на подступах к Ястребиному прихрамывал и буквально кипел, как забытая на плите скороварка, которая вот-вот рванет.

* * *

Тамара лежала на спине, тяжело дыша, Бонифацкий трудился над ней, опершись ладонями в диван и выполняя всю работу. Ему не особенно нравилась эта позиция, начинала болеть спина, зато он имел возможность видеть женщину всю, распростертую под ним. Ее груди плавно покачивались при каждом толчке, пухлый живот двигался вверх и вниз, обозначая дыхание. Она финишировала уже три или даже четыре раза, за то время, что они были вместе. Ну, или искусно имитировала оргазм, зная, как это нравится Бонифацкому, как это его заводит. Вацлав Збигневович не принадлежал к тому типу мудаков, которых заботят только собственные ощущения. Напротив, он всегда стремился к тому, чтобы его партнерше не захотелось уснуть, и именно это приносило ему главное, особенно острое наслаждение.

Вспотевший живот Тамары напрягся, зрачки стали бездонными.

– Помоги себе сама, детка! – прохрипел Боник. – Только, чтобы я это видел!

Она немедленно опустила руку к лобку и застонала глухо, утробно, по-женски.

– Вот-вот, так, – выдохнул он, не прекращая работать бедрами, и жадно наблюдая за ее движениями. Ее пальцам потребовалось не много усилий, чтобы подвести хозяйку к финишу. Тамару забила мелкая дрожь, через их тела словно пропустили слабый электрический ток. Она кончила, он, отдуваясь и сбросив темп, подумал, что, пожалуй, хватит сдерживаться, пора последовать ее примеру. На сегодня вполне достаточно. Он еще успел подумать, а не поставить ли ее снова перед собой, или оставить в миссионерской позе, как принято выражаться в Америке, прежде чем в дверь постучали.

– Это какое-то издевательство, честное слово! – пожаловался он Тамаре, остановившись. Она спокойно смотрела на него снизу, очевидно, ожидая распоряжений. Все верно, тут он был хозяином, и по части секса, и во всем остальном.

– Вацлав Збигневович, это я, – донеслось из-за двери.

– Какого черта? – фыркнул Бонифацкий, узнав голос Жоры. – Это ты, Жора? Что тебе нужно?

– Виноват, Вацлав Збигневович, – оправдывался из-за двери лесничий. – Беда.

– Ах, ты ж, мать перемать, – застонал Боник, вставая. Сразу заболела спина, пенис, только что полный сил и решимости, на глазах увядал. Бонифацкий оглянулся в поисках полотенца, но оно куда-то запропастилось. Плюнув, он отправился к двери, в чем мать родила. Тома натянула на ноги простыню, оставив верхнюю часть туловища обнаженной.

– Что еще?! – спросил Вацлав Збигневович, стоя на пороге.

– Виноват, – бормотал Жора, топчась в дверях неловко, будто медведь. – Извиняюсь, то есть, но вы же сами велели, если что пойдет не так…

– Ближе к делу можно? – поторопил Бонифацкий.

– Ребята Леонида Львовича лютуют. Совсем разошлись…

– Лютуют? – переспросил Боник. Глагол «лютуют», употребленный Жориком, ему категорически не понравился. Как и глагол «разошлись». Кстати, а что это за шум?

Сверху доносились пьяные вопли, существенно ослабленные перекрытиями. Бонифацкий предположил, что орут, должно быть, вовсю.

– Так и я о чем, Вацлав Збигневович. Водку всю выжрали, теперь баб подавай, ясное дело. В общем, совсем с катушек слетели. А женщин то в Ястребином, – раз, два, и обчелся. Тамара ваша, Юлия Сергеевна, да та женщина молодая, которую вы с Леонидом Львовичем вчера привезли.

– Опупеть… – пробормотал Бонифацкий. Как только он узнал о сексуальных планах перепившихся головорезов Витрякова, ему самому стало не до секса.

– А Завик где?! – неожиданно спохватился Бонифацкий, которому любая соломинка теперь казалась спасательным кругом из пробки.

– Завик укатил, с полчаса назад.

– Куда? – чуть не крикнул Бонифацкий.

– За водкой, – докладывал Жорик. – Они с Фашистом вместе уехали.

– Они что же, всю водку прикончили? – не поверил Вацлав Збигневович. – Это невозможно, Жора!

– Возможно! – возразил Жорик. – Еще как. Вы ж их знаете! Вылакали все, до последней капли. Завик сказал, что надо за новой партией водяры сгонять. Сначала хотели кого-то из молодых послать, потом какой-то урод, Джаба, по-моему, про баб вспомнил. Тогда, значит, Завик сам решил ехать. Пообещал своим козлам, что подвезет белой от пуза и штук пять-семь подстилок, таких, чтобы всю компанию потянули.

– Ну и… – поторопил Боник, хоть дальнейшее можно было запросто угадать.

– Как Завик уехал, кто-то из них, снова Джаба, кажется, предложил Тому отпетрушить. Ну, они ж не знали, что она с вами, понимаете?

– Потише ты! – зашипел Бонифацкий, машинально оглянувшись через плечо. Тамара преспокойно сидела на лежаке, завернувшись в простыню. Вид у нее был отсутствующим, наверное, она о чем-то задумалась, возможно, о своих пацанах, с которыми были проблемы. Младший приносил из школы двойки, старший почти открыто курил, и Тома опасалась, как бы он не начал нюхать разную дрянь, он клея «Момент» до синтетического кокса. Об этом она на прошлой неделе рассказывала ему лично, кажется, спрашивала совета. А что он мог посоветовать? Разве что – бежать из этой серьезно больной страны. Но – куда?

Убедившись, что Тома ничего не расслышала (ей этого действительно лучше было не знать), Боник пониже наклонился к леснику, так, что они почти соприкасались лбами.

– Продолжай.

– Весь первый этаж обшарили, но так и не нашли. Тут Джаба про вашу женщину им и сказал.

– Что сказал?

– Ну, что, мол, из-за нее весь сыр-бор разгорелся, и Леонида Львовича замочили. Что, мол, надо ее это… кончить, короче, а сперва попользовать, всей кодлой.

Боник, слушая Жорика, содрогнулся. Он, конечно, не испытывал к Миле Сергеевне теплых чувств, но, не до такой же степени… И еще возблагодарил небо за то, что утром велел Жорику запереть ее на третьем этаже, в библиотеке.

– Юлии Сергеевне, я так думаю, бояться пока нечего, вряд ли они ее тронуть решатся. А вот эта ваша женщина, если они до нее доберутся…

– Я им покажу… – начал было Бонифацкий, поддавшись внезапному импульсу. Отступив на шаг, он принялся вращать головой направо и налево, разыскивая брюки.

– Тома?! – наконец, не выдержал Бонифацкий, – ты моих штанов не видела?

– Не стоит, Вацлав Збигневович, – лесничий, шагнув в комнату, удержал его за руку. – Бестолку это. Что им докажешь, если они невменяемые, в таком состоянии, хоть и говорят, что мало им. Только на себя беду навлечете. Витряков, конечно, их бы живо успокоил…

Лицо Бонифацкого залила краска. Он был бы рад доказать обратное, но вот доказательств было маловато. Соображения Жорика стоило принять во внимание. Ребята Витрякова и в трезвом виде управлялись с трудом. С учетом же алкоголя…

– Тем более, Вацлав Збигневович, Джаба такую мульку им запустил, что, мол, это из-за вас Огнемета грохнули. Что, мол, если б им за этими козлами киевскими не пришлось гоняться, которые Леонида Львовича того, то… И еще говорят, что вы нарочно приказали заканчивать копать…

– Кто говорит?! – перебил Бонифацкий.

– Да, там, пара ребят. Придурки придурками, но, я же им не скажу, чтобы заткнулись…

– Вот что, Жора, – сказал Боник, вытирая испарину. – Тома?! Куда ты дела вещи, которые у меня в карманах были?!

Поднявшись с лежака и напоминая в простыне какую-нибудь гречанку из античных Афин, Тамара взяла с полки над камином связку ключей, протянула Бонифацкому.

– Вот, Вацлав Збигневович. Извините, пожалуйста.

– Благодарю, – буркнул Боник, передавая связку лесничему. – Возьми, Жора, эту женщину, ее, кстати, Милой Сергеевной зовут, выведи из библиотеки и, приведи…

– Куда? – спросил Жорик, потому что Бонифацкий запнулся, мучительно соображая, где ее можно спрятать.

– Сюда, – наконец, решил Бонифацкий.

– Прямо сюда?!

– Нет, конечно. Слушай. В том крыле, куда мы парня поместили, – Боник махнул в сторону мертвецкой, – пустые комнаты остались?

– Три или четыре, – подумав, сказал, Жора. – Это если мастерской не считать. В одной этот покалеченный сидит. В другую я того заику запер, которого Завик недавно привез.

– Вот и чудненько, – сказал Бонифацкий. – Запри женщину в мастерской, и объясни ей, чтобы сидела тихо, как мышь. Что это в ее интересах, если она только не хочет узнать, как чувствует себя собака после собачьей свадьбы.

Жора послушно кивнул.

– Сделаю, Вацлав Збигневович.

– И, смотри, сам будь осторожен. По запасной лестнице идите, той, что в дальнем крыле. Чтобы они вас, не дай Бог, не заметили.

– Понял, не дурак, Вацлав Збигневович.

– Кстати, а где Желтый? – поинтересовался Боник, провожая Жорика к двери. – До него только сейчас дошло, что телохранитель, который должен был караулить под его дверью, куда-то исчез. Жора развел руками:

– Понятия не имею, Вацлав Збигневович.

– Ты что же, его, не разыскал?

– Обижаете, как это, не разыскал. Я ему передал, что вы сказали, а куда он девался… – Лесничий пожал плечами.

– Изумительно! – воскликнул Боник. А Белый где?

– Этот Юлию Сергеевну караулит. Как вы и сказали.

– Хоть кто-то на меня еще реагирует, – проговорил Боник вполголоса. Ладно, пускай пока там и остается. – Бонифацкий потер залысину. Его телохранители, Желтый и Белый, лесник Жорик и, быть может, Док, были единственными людьми, на которых он мог рассчитывать в сложившейся ситуации. Не густо, но хотя бы что-то под рукой. В особенности, если сосредоточить их в одном месте.

– Как справишься с Милой, – добавил Боник, – поднимешься наверх… – он осекся. Первоначально Бонифацкий подумал, что было бы неплохо и Юлию переместить сюда, вниз, в относительную безопасность подвала. Но, на ходу отказался от этого намерения. В состоянии опьянения девушка дрыхла без задних ног, разбудить ее было сложно, даже стреляя из пушки. Боник совсем не хотел, чтобы его людям пришлось взламывать ее дверь, кроме того, здесь, в подвале, с ним была Тамара, и, если бы Юлия узнала, чем он тут занимается, это было бы даже не два паука в одной банке, а, наверняка, гораздо хуже.

Захлопнув за Жорой дверь, Бонифацкий медленно вернулся к Тамаре.

– Очевидно, сегодня все же не мой день, – пробормотал он грустно, опускаясь на лежак рядом. Вялый сморщенный член стыдливо соскользнул между ляжек и повис там, в полном унынии, как бы в подтверждение того, что да, это так и есть. Тамара нерешительно сбросила простыню.

– Вацлав Збигневович, можно, я помогу?

Боник покосился на нее хмуро, он не был уверен, что у них теперь хотя бы что-то получится. Ему представлялось – это не лучшая идея, тем более, что он сомневался, будто по-прежнему хочет. Ее полная грудь, увенчанная большими темными сосками, вытянутыми неправильными овалами, уже не казалась такой привлекательной, как буквально пять минут назад, до разговора с Жориком. Живот с глубоким пупком и уродливыми растяжками производил чуть ли не отталкивающее впечатление, обвиснув на бок, как пустой бурдюк из-под вина.

– Сомнения меня терзают, – сказал Боник, уступая ей инициативу. Тома встала перед ним на колени, ее кисть пришла в движение, словно горничная полировала балясины дубовой лестницы в вестибюле, и Бонифацкий, минуту или две наблюдавший за ее стараниями с откровенно скептической миной, с удивлением обнаружил, что ему подарили второе дыхание.

* * *

– Андрюша?! Го-господи, с-слава Богу! На-нашел! Нашел…

С трудом открыв глаза, Андрей различил неясный силуэт над головой, сгусток тени в окружении почти полного мрака. Было совсем темно, в комнату проникал рассеянный свет нескольких фонарей, установленных во дворе. В принципе, освещение мало отличалось от того, призрачного и зловещего, что было в тоннеле, где неожиданно появившийся Вовчик спас его от сползания на перрон.

– Вставай, б-брат. У нас мало времени!

Поскольку он решил проигнорировать этот призыв, вставать хотелось, как когда-то в школу по утрам, незнакомец принялся тормошить его. Сразу заныла пострадавшая рука.

– Вовка?! – пробормотал Андрей. Ты, что ли? Мы снова в метро?

– В ме-метро? – в голосе мнимого Вовчика прозвучало явное замешательство. Андрей решил, что именно вследствие этого замешательства Волына теперь начал заикаться, совсем как… – он наморщил лоб, пытаясь вспомнить, что-то крутилось неподалеку, какое-то имя, но, наверное, он был уже слишком далеко от всего мирского для того, чтобы в памяти сохранялись такие малозначимые подробности. Вроде имен приятелей и тому подобной ерунды. В конце концов, если души и переселяются, то, на каком-то этапе, при смене тела-носителя, происходит переформатирование ячеек памяти, ведь мы почти или даже совсем не помним, кем были раньше.

– Вставай, брат! Надо по-пошевеливаться.

– Нам что, пора? – хрипло спросил Бандура. – Ты хочешь сказать, наш поезд пришел?

– Не-не знаю о чем ты то-то-толкуешь, – пробормотал силуэт, слегка отстраняясь. – Но, по-подозреваю, что наш по-поезд де-действительно скоро у-у-уйдет, если ты не-не возьмешь себя в руки.

– А как мне это сделать, если руки в гипсах? – парировал Андрей, поскольку почувствовал на теле эти сковывающие движение предметы. В тоннеле их не было, а вот теперь они зачем-то появились, ну, надо же. Это значило… – он принялся мучительно соображать, что бы это могло значить. Например, что либо гипсы каким-то образом последовали за ним, в качестве выходного пособия, что ли, либо, как это ни странно, он…

– Я еще жив? – вслух закончил Андрей.

– Жи-жив, – подтвердил Вовчик явно не своим, но очень знакомым Андрею голосом.

– Почему ты теперь заикаешься, как Армеец? – спросил Бандура, поддавшись внезапному озарению. Теперь он прекрасно вспомнил своего приятеля Эдика Дубинского таким, каким видел его в последний раз, возле здания Неограниченного Кредита. Он, Бандура, шел разговаривать с Поришайло, Армеец, Атасов и Протасов собирались ожидать его снаружи, потому что разговор с олигархом не сулил ничего хорошего и мог закончиться чем угодно, а друзья на то и придуманы, чтобы приходить на помощь, когда становится туго. Это было буквально на днях, хоть Андрею теперь казалось, будто прошла целая вечность. И хоть он почти не помнил ни содержания их с Поришайло беседы, ни того, что случилось за этим, образ старины Эдика оказался чрезвычайно четким, как на цифровой фотографии. Армеец сидел за рулем своего «Линкольна», в светло-коричневой кожаной куртке и широких зеленых брюках. «Пожелай мне удачи в бою», – попросил Андрей, и Эдик, печально улыбаясь, пожелал. Или, это Протасов пожелал, а Армеец при этом только улыбался? В любом случае, кто бы там из них чего ему не желал, в тот момент, пожелания пропали впустую, никакой удачи ему не выпало, напротив, его крымский маршрут оказался сплошной неудачей, как когда-то давным-давно пел Андрей Макаревич.

«Неужели, про меня пел?» — подумал Бандура.

– Я го-говорю как Армеец по-потому, что я и есть А-армеец, – несколько растерянно проговорил силуэт. – И м-мне не-непонятно, отчего ты постоянно на-называешь меня Вовкой. Уже, знаешь, на-надоело.

– Да? – потрясенно протянул Андрей. – То-то я смотрю, голос знакомый. Получается, ты тоже умер, друг?

– У-умер? – задохнулся силуэт. – Я?!

– Ну да. Как мы с Вовкой.

Андрей умолк. Говорить было тяжело, сил почти не осталось. В тоннеле, столкнувшись с Вовчиком, он чувствовал себя гораздо лучше, чем сейчас. Андрей решил подкопить немного сил. Силуэт, на поверку оказавшийся Эдиком Дубинским, тоже помалкивал. Вероятно, пережевывал эту информацию. На счет своей смерти.

«Должно быть, он раньше не знал, что умер», – предположил Андрей. – Выходит, я принес ему черную весть. С другой стороны, кто еще тебе правду скажет, как не друзья?»

– Не-не знаю, о-откуда ты узнал про Во-волыну, – наконец заговорило привидение Эдика. – Это се-сейчас и не ва-важно, о-откуда. Г-главное, ни ты ни я пока не умерли, А-андрюша. Но, мы наверняка умрем, если ты и дальше будешь здесь валяться, и не-нести всякий бред.

– А что еще делать? – спросил Андрей, искренне удивляясь.

– С-сматываться надо, – сказал Армеец.

– Сматываться? Но, куда? Разве есть путь назад, Эдик?

– Пока на дворе ночь, есть шансы, – заверил Армеец, оживляясь. – Только, нам надо завладеть каким-нибудь транспортом.

– Транспортом? – потрясенно проговорил Бандура. – Он тут тоже есть?! Кроме поездов?

– Та же-женщина, которая мне рассказала, где тебя и-искать, она по-посоветовала воспользоваться б-бронетранспортером, – сказал призрак Эдика, игнорируя упомянутые Андреем поезда. Вероятно, спокойствия ради.

– БТРом? – не поверил ушам Андрей. – Так тут и БТРы есть?

– Есть, – заверил Армеец. – А также пять или шесть джипов. Па-пара бусов. И те, и д-другие, ко-конечно, гораздо бы-быстрее б-бронетра-транспортера, зато, ка-как она сказала, у него по-полный бак бензина. Она сама видела, как его за-заправляли. Вечером.

«Как интересно все здесь устроено, – подумал Андрей, чувствуя, что снова куда-то уплывает, слегка покачиваясь на волнах, не опасных, штормовых, а, напротив, ласковых и убаюкивающих. – Ну, конечно, мне следовало догадаться. Если по загробному миру ходят поезда и прочий транспорт, то должны же они использовать какие-то энергоносители. Топливо. Соляру или, скажем, бензин. Интересно, у них тут свои компании, вроде «Бритиш Петролеум» или «ТНК», или они заключили договора на поставку с нашими монополистами. Если наш мир пронизан нитями глобализации, как обреченный организм метастазами, то, возможно, и этот, загробный тоже пронизан чем-то похожим? Может, хозяева монополий в том, так называемом мире живых и не боятся ни Бога, ни черта, потому что здесь у них тоже все схвачено. Конечно, должно быть схвачено, если они победили в тендере на поставку ГСМ в Преисподнюю…»

– П-плюс, проходимость у БТРа, ку-куда там джипам, – прорвался в его голову Армеец, – ко-колесная формула 6х6, а это кое-что, да значит. Плюс ле-лебедка, если где-то и сядем, то сами себя и вы-вытащим, как барон Мюнхгаузен из болота за во-волосы. Я ко-конечно, и сам с-сначала удивился, о-откуда тут быть бэ-бэтээру, но эта женщина по-пояснила, что его ме-местные тимуровцы нашли где-то, по-починили на станции юных те-техников, хотели па-памятник поставить, у д-дворца пионеров. Но, не-не успели, Го-горбачев свою пе-перестройку затеял. На-настал конец и дворцу пи-пионеров, и станции юных техников, и тимуровцам. Машину сдали в металлолом. Там ее этот ме-мерзавец и купил. За гроши.

«Точно, Эдик, – подумалось Андрею. – Знает много всякого разного. Говорил ему Атасов, езжай в Москву, пробьешься в клуб Знатоков, будешь деньги грести лопатой. Это на первых порах, при молодом еще Ворошилове там дурацкие книжечки друг другу дарили, чтобы советская девственность не пострадала. Теперь раздают баксы, на чековых книжечках».

– Плюс пу-пулемет на крыше. Очень мо-может пригодиться, если будет по-погоня…

«Пулемет, – это да. При любых раскладах – стоящая вещь», – немедленно согласился Андрей.

А она будет, по-погоня эта, можешь по-поверить мне на слово. Как в «Неуловимых мстителях»,[73] только всерьез. В до-доме по-полно отморозков, и хоть они сейчас бухают, э-это еще не-не значит, что нам с-сделают на прощание ручкой, по-пожелав счастливой дороги…

Озарение пришло внезапно, возможно, его принесла крылатая фраза «Счастливой дороги», которой, обыкновенно, отечественные гаишники провожают обобранного ими водителя. Озарившись, Андрей сообразил, где находится, понял, что пока не умер, но толком не знал, радоваться ли этому.

– Мы в Ястребином? – спросил он, чувствуя, как иррациональный кошмар отступает, по мере того, как он приходит в себя. Впрочем, действительность была не многим лучше.

– Да, – подтвердил Армеец. – Кажется, эта че-чертовая усадьба именно так на-называется.

– Эдик, так это ты?

– Я – кивнул Армеец. – Со-собственной персоной. Би-битый час пытаюсь до тебя достучаться. Рад, что ты снова с нами. Только не делай резких движений, брат. Я тебе помогу по-подняться.

– А я думал – что умер, а ты – галлюцинация…

– Д-для ми-миража я чересчур напуган, – заметил Армеец. – А ты – жи-живой, слова Богу. Но, нас обоих легко могут прихлопнуть, и даже наверняка прихлопнут, если мы не пошевелимся.

– Откуда ты здесь взялся, Эдик?

– А… – отмахнулся Армеец. – Долго рассказывать.

– Я видел, как привезли Вовку…

– Вовчика мы в самом начале потеряли, – с очевидной неохотой признал Эдик. – Еще в ущелье… Пришлось его оставить. П-принято говорить, бу-будто русские своих не бросают. А по-помоему, мы только этим и занимаемся.

– По-потом нас загнали в какие-то жуткие ка-катакомбы. Пещерный город караимов или что-то вроде того. И о-обложили, со всех с-сторон, как з-зверей…

– Атасов был с вами? – перебил Андрей. Эдик отрицательно покачал головой.

– Он остался в го-городе. Хо-хотел Поришайло к стенке припереть. Кто кого п-припер, в конечном счете, неизвестно. Где Планшетов и Протасов, не-не знаю.

– Как это, не знаешь?

– Нас о-окружили, – сказал Армеец, краснея. Правда, поскольку было темно, Бандура этого не заметил. – Ва-валерий взорвал гранату. На-начался обвал. Больше я ни Юрика, ни П-протасова не видел.

– Ну и ну, – пробормотал Андрей.

– О-они меня с-схватили, – продолжал Армеец. – По-поколотили сильно, привезли сюда и бросили в по-подвал. По-пообещали, что вернутся. Чтобы рассчитаться с-сполна. Вместо них п-пришла какая-то женщина…

– Женщина? – удивился Андрей.

– Ага. Пе-перерезала клейкую ленту, и даже размяла мне ру-руки, которые совсем отказали. А по-потом сказала, что, мол, один из ваших на пе-первом этаже сидит. Мо-молодой. Я сразу понял, что речь о тебе.

– Как она выглядела?

– Т-трудно сказать, – пожал плечами Армеец. – Не мо-могу сказать точно. Молодая, по-моему. О-около тридцати. М-мне было не до з-знакомства, Бандура. Я даже имени ее не спросил. Б-блондинка с п-пронзительно го-голубыми глазами.

– Ну и ну, – пробормотал Андрей, пораженный внезапной догадкой.

* * *

Еще каких-нибудь двадцать минут назад Армеец валялся на бетонном полу камеры, в которую его затолкали боевики Витрякова. У него невыносимо болел копчик, пострадавший, когда Завик, с порога, придал ему ускорение ногой, обутой в тяжелый армейский ботинок. У него раскалывалась голова, и, кажется, болело все тело. Раньше Эдику представлялось, будто оно не может болеть целиком все. Потрудившиеся над ним боевики Витрякова восполнили этот пробел. Оказывается, оно могло.

Лежа на полу, Эдик время от времени невольно возвращался мыслями к Яне, хоть и запрещал себе делать это. Если в подземелье ему казалось, что она воздействовала на него, как транквилизатор, то теперь все обстояло наоборот. Чем больше он думал о девушке, тем меньше у него оставалось воли к борьбе, а осознание того, что ему никогда ее больше не увидеть, окончательно его парализовало. Вместо того, чтобы хотя бы попытаться освободиться от липкой ленты, которой были перетянуты руки и ноги, Армеец захныкал, как маленький. Издаваемые им жалобные звуки летели к потолку, отражались мрачными бетонными сводами и возвращались обратно, превращая его в парализованную пауком муху, которая знает только то, что вот-вот пойдет на обед.

Потом он начал звать Протасова. Не потому, что надеялся, будто здоровяк сможет прийти на выручку. «Прости, Валерка! – скулил Армеец. – Прости друг, я смалодушничал».

Он смалодушничал, мягко говоря. Уступил страстному желанию выжить, и только для того, чтобы угодить еще в большую беду. Уж лучше было лежать рядом с Валерием, с относительно чистой совестью, а не ждать, когда сюда заявятся взявшие его головорезы, с длинным счетом, паяльной лампой и пассатижами. Как там говорил один из героев Стивенсона: И те из вас, что выживут, позавидуют мертвым?

Когда, открываясь, заскрипела дверь, Эдик сжался и застыл, подумав, что за ним пришли, и был глубоко потрясен, разглядев на пороге молодую женщину. Широко открытые глаза и растрепанные волосы делали ее похожей на фурию. Женщина тяжело дышала и была явно очень взволнована, Эдик с тихим ужасом предположил, что это какая-нибудь бандитская вдова, пробравшаяся сюда тайком от остальных, чтобы свести с ним счеты. Чтобы вдоволь насладится его агонией. Сверху в подвал долетали пьяные крики, где-то там наверняка застолье было в разгаре, он – внизу, полностью беззащитен. Армеец, замычав, задергался на полу.

– Тише, тише! – зашипела на него фурия. В руке у нее тускло блестел клинок. У Армейца забурчал живот.

– Не надо, – взмолился он, извиваясь.

– Тс, – она приложила палец к губам. – Не бойтесь. – Я ваш друг.

– Друг? – переспросил Армеец, потрясенный этим открытием, надо же, у него, оказывается, появился друг, в таком-то месте.

– Враг моего врага – мой друг, не правда ли? – сказала женщина, опускаясь рядом с ним на колени.

– Не знаю, – пробормотал Эдик.

– Я вас сейчас освобожу, – сообщила она, – но вы, пожалуйста, на меня не кидайтесь с кулаками, с перепугу. Ладно?

Армеец обещал, что не будет кидаться.

– Кто вы? – спросил он. Женщина сказала, что это не важно, поскольку не имеет отношения к делу.

– А что и-имеет? – спросил Армеец, пока она пилила липкую ленту у него на ногах.

– Скоро они вас хватятся, – заверила Эдика незнакомка. – И меня, вероятно, тоже. Они сейчас пьют, но Поэтому, я думаю, тоже. Только, все равно другого ничего не остается. Если вы останетесь в камере, то не доживете до утра. В этом я нисколько не сомневаюсь.

– Почему? – спросил Армеец. Вопрос был глупым, ответ был очевиден и ему и ей.

– Как же вы не понимаете? – сказала женщина, пораженная его непроходимой тупостью. – Напившись, они, – она снова указала на потолок, – наверняка захотят поразвлечься. А какие по теперешним временам развлечения? Трахнуть кого-нибудь, например, меня, или устроить суд Линча над кем-нибудь, вроде вас. Хотя, тут такой контингент подобрался, что и вас, наверное, тоже могут трахнуть. Вы – симпатичный.

– Я? – хрипло переспросил Армеец. – Линча?!

– Естественно, – сказала она. – Правда, они наверняка не знают, что подразумевается под этим понятием. Но, уверяю вас, незнание не помешает им повесить вас, скажем, за ноги. Или прибить гвоздями к забору. – Она покончила с лентой, которая стягивала Армейцу щиколотки.

– Пошевелить пальцами сможете?

– С-с трудом, – пришлось признать ему. – Кажется, затекли. – Кажется, это, конечно, было не то слово. Конечности превратились в чурбаны, он их вообще никак не чувствовал. Казалось, круг кровообращения замкнулся в районе бедер. Дальше кровь, похоже, не поступала.

– Ничего-ничего, сейчас пройдет, – сказала она, растирая ему деревянные икры. Вскоре он почувствовал, как миллионы иголок впиваются в мышцы, и застонал.

– Потерпите, – строго сказала незнакомка. – Давно вы тут лежите?

– Часа четыре, – подумав, сообщил Эдик.

– Сейчас освобожу вам руки, и дальше уж сами растирайте, ладно?

Она помогла ему перекатиться на живот, села сверху, повторила операцию с его запястьями. Снова помогла перевернуться.

– За-зачем вы нам помогаете? – допытывался Армеец, массируя одну руку другой. Лента оставила на запястьях следы, похожие на белую краску.

– Я же уже кажется объяснила, – нетерпеливо сказала она. – Чтобы вас спасти, потому что враг моего врага – мой друг. Вы, правда, такой несообразительный, или притворяетесь? Только т-с, не повышайте голоса, – добавила незнакомца, заметив, что он собирается отрыть рот. – Нас могут услышать.

Как бы в подтверждение ее слов мимо двери камеры прогрохотали тяжелые ботинки. Они оба молчали, пока шаги не стихли, человек свернул за угол коридора.

– Пешком из Ястребиного не уйти, – сказала она, как только они остались вдвоем. – Кругом горы, местность дикая, ни телефонов, ни телеграфа. Тут раньше был природоохранный заповедник, теперь охотничьи угодья для сливок общества.

– Какое о-общество – такие и с-сливки, – пробормотал Армеец, вспомнив, что когда-то давно был учителем, рассказывая детям про вечное и доброе.

– Какие сливки, – такое и общество, – парировала она. – Можно и так сказать. Впрочем, давайте воздержимся от дискуссий, ладно? Искать отделение милиции бесполезно, – местные стражи закона сидят на откатах у мафии. Как только вас хватятся, и милиция, и лесники примут участие в облаве. Это значит, за ту фору, что у вас будет, следует максимально оторваться. Поэтому, без машины никак.

Ее логика была безукоризненной, Армеец даже заслушался.

– В общем, нам нужна машина. Весь день лил дождь, после него здешние дороги стали непроходимыми, значит, нужен вездеход.

– Это понятно, – сказал Армеец.

– Во дворе есть подходящая машина.

– Что за машина? Джип?

– Джип – дерьмо. Там другая машина стоит. Вы ее сразу узнаете. Бронированная такая, с пулеметом, или даже пушкой. Я не очень-то разбираюсь в военной технике.

– Предоставьте это м-мне, – сказал Армеец. – Я с-служил в армии.

– Да, вот еще что, – сказала незнакомка, – тут, в усадьбе, находится ваш товарищ. Он жив, хоть, кажется, его ранили. К нему несколько раз ходил врач.

Армеец сразу понял, о ком речь. Речь была о Бандуре.

– Нам надо взять его с собой, – сказал Армеец. – Где он, знаете?

– В этом же подвале. За поворотом коридора. Вот ключи, – незнакомка протянула Эдику целую связку из тех, что носят на поясе кастеляны пансионатов.

– Теперь давайте выбираться, – сказала она. – Вы идите за своим товарищем.

– А вы? – спросил Эдик.

– Мне нужно еще кое-куда заглянуть. Встретимся у машины.

– А она не заперта? – спросил Армеец. Женщина покачала головой, – вы когда-нибудь видели броневики на сигнализации?

– Нет, – честно признал Армеец.

– Ну вот. Ключи тоже не понадобятся. Там… черт, из головы вылетело, как эта штука называется?

– Кнопка стартера, – догадался Армеец.

* * *

– И больше я ее не видел, – сказал Армеец, помогая Андрею подняться.

– Значит, это она дала тебе ключ от дверей и рассказала, где меня искать? – Андрей поморщился, опираясь на плечо товарища. – И она же предложила воспользоваться бронетранспортером, который якобы заправлен и, к тому же, с пушкой на крыше?

– Со-совершенно верно, – подтвердил Эдик, поддерживая приятеля обеими руками. – А что не так? Этот броневик я сам видел сегодня в горах. Он на ходу, это точно. Тебя что-то с-смущает?

– Я, наверное, знаю, кто она… – пробормотал Бандура.

– И кто же? – машинально спросил Армеец, думая о том, что если даже первые шаги даются им с таким трудом, о спасении бегством и речи нет, если только это бегство не будет, что ли, моторизованным. А коли так, то бронированный вездеход с парочкой пулеметов, – как раз то, что требуется, пока им не удастся проникнуть в более цивилизованные места. Там они подыщут другие «колеса», не так бросающиеся в глаза. Андрей, тем временем, размышлял о том, что Армеец, в отличие, скажем, от Атасова, не посвящен в его маленькие тайны, и понятие не имеет, кто такая Мила Сергеевна. Следовательно, и дальше сможет преспокойно обойтись без этой информации.

– Так кто она? – сказал Эдик.

– А, не бери дурного в голову.

– Ка-как скажешь…

* * *

– Вот так, – удовлетворенно отметила Тамара и легко подтолкнула его в грудь, заставив опуститься на лежак навзничь. Боник отметил, что они незаметно поменялись местами. Его это вполне устраивало, в создавшихся обстоятельствах. Тома уселась на него верхом, словно наездница-амазонка из древнегреческого мифа. Боник вцепился ей в талию, оставляя пальцами белые оспины на нежной коже. Вцепился так, словно опасался, что чувство драйва, которое она ему вернула с таким трудом, в противном случае ускользнет. На секунду он вообразил себе, каково доведется его партнерше, если до нее доберутся бандиты Витрякова, и эта шальная мысль даже укрепила ему функцию либидо. Он поплыл на этой волне, впрочем, плавание длилось недолго, натолкнувшись на каменную запруду. Возвратно-поступательное движение Томы было прервано громовыми ударами. В дверь заколотили так, что Вацлаву Збигневовичу с перепугу показалось, бьют прямо по голове. На мгновение Тома и Боник застыли, как актеры третьесортного порнофильма по команде режиссера.

* * *

Последние пять часов Мила провела в библиотеке. Вообще-то, она любила читать, по нынешним искривленным меркам, сложившимся после того, как телесериалы победили книги, а видеокассеты изгнали их с книжных полок, госпожу Кларчук, пожалуй, можно было даже назвать заядлой читательницей. Дома у Милы Сергеевны была собрана приличная коллекция книг. Когда она училась в школе, то частенько захаживала и в школьную, и районную библиотеки, и далеко не только затем, чтобы передрать из написанной высоколобым критиком книги пару абзацев для школьного сочинения о взаимоотношениях Му-Му и Герасима с фрейдистской точки зрения. Милу в библиотеках знали в лицо. В общем, она любила книги.

Но, это, конечно же, не значило, что госпожа Кларчук погрузится в чтение, очутившись в библиотеке, которую превратили в темницу. В ее положении даже законченный сладкоежка не притронулся к стеллажам с конфетами, если б его заключили, например, в кондитерской.

Как только двое здоровяков, Мила подозревала, что оба служат телохранителями Бонифацкого, втолкнув ее в помещение, захлопнули дверь, Мила Сергеевна принялась мучительно размышлять, как бы ей сбежать. Ничего путного не приходило в голову. Все три выходившие на горы окна были снабжены надежными решетками, уходя, бандиты заперли дверь на два ключа, причем замки были явно не из тех, что открывают шпилькой от волос. Тем более, что у Милы Сергеевны не было ни соответствующих навыков, ни шпильки, только футболка, тонкий джемпер и спортивные брюки, надетые на голое тело, потому что обещанное Бонифацким белье ей так и не принесли, Вацлав Збигневович об этом наверняка просто забыл, занимаясь своими проблемами. Их у Боника хватало весь день. Мила наблюдала за тем, как они нарастают из окна, которое, хоть и выходило на горы, позволяло разглядеть участок дороги, ведущей в усадьбу. С утра по ней то туда, то сюда рыскали автомобили, двор и особняк то наполнялись невнятным гулом голосов, то замирали, до следующего раза. Мила знала о дне рождения Витрякова, но происходящее нисколько не походило на праздничную суету, даже принимая в учет зловещую фигуру именинника (юбиляра?). Время от времени до нее доносились откровенно зловещие вопли, свидетельствовавшие, там, за стенами, творится нечто из ряда вон. Тогда она снова пробовала на прочность то решетки, то засовы, снова и снова убеждаясь, бегство – не по ее зубам. Возможно, если бы к ней подсадили Ивана Поддубного, она бы уговорила его раздвинуть стальные прутья, и он бы справился с этим играючи. Гичин Фунакоши так же легко проломил бы для нее дверь пяткой или локтем, а обаятельный медвежатник Генрик Квинто из замечательного фильма «Ва-банк» открыл каким-нибудь компактным воровским инструментом, который бы извлек из своей замечательной тросточки.[74] Но, под рукой не было ни того, ни другого, ни третьего, а она… Она оказалась бессильна, как ребенок.

Впрочем, у нее было при себе кое-что, над чем бы раньше она наверняка посмеялась, если б кто-то стал утверждать, что это оружие. Изящные маникюрные ножницы, которые ей посчастливилось стащить накануне. Конечно, это было немного, но все же лучше, чем ничего. В продолжение своего многочасового заключения в библиотеке Мила предприняла три попытки применить ножницы вместо ключа, все три окончились неудачей.

В промежутках между этими своими первыми неуклюжими опытами взлома, Мила Сергеевна попыталась перелистать старые книги, которые знала по детству. Сначала она сняла с полки томик из полного собрания сочинений Джека Лондона, это оказались Северные рассказы. Но, с ее рассудком творились странные вещи. Вместо Смока и Малыша, продирающихся через пургу и ледяную крошку на северном склоне гор Маккензи, она почему-то увидела себя, волокущую через безлюдный пляж неподъемную тушу Гриши Любчика. За Смоком и Малышом гнались голодные волки, ее и умирающего милиционера тоже преследовали звери, только на двух ногах, и куда как более опасные. У волков с Клондайка животы прилипали к спинам, голод подстегивал их бичом. Желудки зверей, охотившихся за Милой, переполняла пища, а голод, терзавший их, был несколько иного толка. Это был долларовый голод, утолить который можно, только набив страждущий рот сырой землей. Рассеянно отложив Лондона, Мила Сергеевна перелистала Хаггарда,[75] но и здесь наваждение повторилось. Копи царя Соломона казались ей валютными банковскими счетами Артема Поришайло в оффшорной зоне, а незадачливый вождь Твала, обмишуренный бледнолицыми колонизаторами – полковником УБЭП Украинским, под носом которого эти самые копи, тихо шелестя зелеными, либо слоновьими бивнями, которые еще дороже, поменяли форму собственности. Вернув на место «Копи», Мила Сергеевна, прихватив Майн Рида, пошла с ним к окну, но автомобили уже миновали ту часть дороги, которая была оттуда видна.

Через десять минут Мила вернулась в кресло, оставив книгу на подоконнике, потому что зловещий всадник без головы, напугавший ее когда-то в детстве, напугал теперь еще больше, потому что оказался, в конце концов, не несчастным братом Луизы Пойндекстер,[76] а Леонидом Витряковым. «Цыпа, б-дь на х… иди сюда», – пролаяла своими перекошенными синими губами отрезанная голова, которую Витряков, как и полагалось всаднику-призраку, держал под мышкой. Правда, сидел он верхом на мотоцикле.

Потом Мила провалилась в забытье и проспала, как ни странно, около трех часов.

Из забытья ее вывели торопливые шаги, оборвавшиеся прямо под дверью библиотеки. Она вздрогнула, подумав, что за ней пришли бандиты, и не сразу сообразила, что последние бы наверняка не таились. А зачем?

Мила напрягла слух. Сначала ее ушей достиг короткий металлический перезвон, с которым человек под дверью нащупывал нужный ключ. Затем тот с характерным звуком очутился в замочной скважине, щелкнул язычок, заскрипели петли. Дверь приоткрылась наполовину, в образовавшуюся щель заглянула мужская голова. На дворе давно стемнело, а Мила Сергеевна не зажигала свет. Поэтому незваный гость не увидел Милу, а она не представляла, кто пришел. Первым ее желанием было спрятаться за одним из стеллажей, с маникюрными ножницами в руке. Однако, она сразу отказалась от этой затеи. Стоило вошедшему включить освещение, как она была бы разоблачена. Поэтому она осталась в кресле, делая вид, что спит, и подглядывая при этом из-под ресниц. Ножницы были стиснуты в правой руке.

Как ни странно, комната оставалась темной, видимо, вошедший в нее мужчина не хотел привлекать лишнего внимания. Он на цыпочках двинулся между книжными шкафами, при этом паркет все равно хрустел, свидетельствуя о немалом весе незнакомца.

Вскоре выяснилось, он знает, куда идет, в маленький и уютный закуток между стеллажами, где располагались журнальный столик, диван и приютившее Милу кресло. Когда он, наконец, увидел ее, то, кажется, даже вздрогнул. А затем перевел дух.

– Фух, – с облегчением сказал незнакомец. – Ну, вы меня и напугали. Вы чего, спите, да? Пора вставать. Только т-с, тихо. Не кричать.

Поскольку Мила Сергеевна продолжала прикидываться поленом, незнакомей склонился к ней, стараясь заглянуть в лицо.

– Эй, женщина? Да что с вами?

В этот момент Мила Сергеевна выбросила вперед руку, метя ножницами в горло незнакомцу. Поскольку в закутке было еще темнее, чем между стеллажами, мужчина, должно быть, сообразил, что к чему, когда сталь проткнула сонную артерию. Незнакомец вытаращил глаза так, что Мила решила, сейчас они вывалятся. Потом на нее хлынула кровь. Она хлестала у него изо рта и раны на шее. Затем мужчина отшатнулся, зажимая ладонями рану с тем же успехом, с каким можно заткнуть прорвавшую трубу, сделал несколько неуверенных шагов и повалился на пол, уронив при этом несколько стеллажей. Его ноги болтались по воздуху, словно он качал пресс, делая «велосипед», но при этом не попадая по воображаемым педалям. Госпожа Кларчук не стала смотреть на агонию. По-прежнему сжимая в окровавленной руке ножницы, она бросилась вон.

Глава 7

ДЕВЯТЬ ЖИЗНЕЙ ЛЕНИ ВИТРЯКОВА

– Черт, – прокашлявшись, Бонифацкий восстановил контроль над голосовыми связками. – Черт, черт, черт. Кого опять нелегкая принесла, хотел бы я знать?!

– Вацлав Збигневович, откройте! – крикнул из-за двери голос его телохранителя по прозвищу Белый. – Откройте, Вацлав Збигневович, беда!

– Это не обычный дом, это сумасшедший дом! – простонал Бонифацкий, делая знак Тамаре, чтобы встала. – Самая натуральная богадельня, чтобы я пропал!

Тома неохотно, но одновременно безропотно покинула насиженное место. Бонифацкий, кряхтя и чертыхаясь, спустил босые ноги на пол.

– Чтобы вы все провалились, отморозки проклятые!

– Вацлав Збигневович! – взвыл из-за двери Белый. – Вы тут?!

Да здесь я, б-дь! – взбеленился Бонифацкий, хоть, вопреки бандитскому окружению, предпочитал не употреблять матерных выражений сам и не одобрял, когда сквернословят другие. Впрочем, он не пробовал с ними бороться, потому как был прагматиком. Человек поддается воспитанию до пяти, может быть, семи лет, потом попытки преобразовать в нечто путное заложенную от рождения пустоту – бесполезная трата времени и сил, как выражались в каком-то старом советском фильме, Боник подумал, эта фраза прозвучала в военно-патриотическом боевике «В зоне особого внимания». Там, где еще одному из главных героев, кажется, лейтенанту Виктору Павловичу Тарасову очень нравилось играть в войну.[77] Вероятно, оттого, что он понятия не имел, что вскоре его и других гвардейцев-десантников ожидает совсем не смешная война в Афганистане, а затем, уже постаревших, целая плеяда всевозможных локальных конфликтов и войн на территории бывшего СССР, так что еще наиграются. И он сам, и еще не родившиеся мальчишки.

– Тамара, дай мне какой-нибудь халат или пижаму, что ли! – распорядился Боник. Тома, вскочив, поспешила к платяному шкафу в углу, извлекла оттуда полиэтиленовый пакет с новым банным халатом, с треском разорвала упаковку, помогла ему одеться. Халат оказался вызывающе-ярким, вышитым чем-то вроде золота, в нем Боник показался себе баем из какого-нибудь фильма о басмачах, причем, не обыкновенным баем, а вконец зажравшимся баем, которому совершенно наплевать не только на тяготы, выпавшие на долю простых трудящихся-хлопкоробов, но и на проблемы нукеров из своей свиты. В общем, это была одежда откровенного мироеда, у которого нет ни совести, ни вкуса. Накидывая халат, Бонифацкий брезгливо поморщился:

– Откуда ты эту гадость взяла, а, Тома? Нет, что за дрянь?!

– Это Юлия Сергеевна Леониду Львовичу подарила, – оправдывалась Тамара. – Они такое любят. Оба. То есть, я хотела сказать, любили. Так ведь Леониду Львовичу он теперь без надобности.

– Она бы еще туфли ему золотые притащила, с загнутыми носками, тупоголовая сучка. И – феску, а еще лучше – чалму с пером! – фыркнул Боник. Впрочем, это было все же лучше, чем ходить голышом, тем более, в его-то возрасте.

– Вацлав Збигневович?! – донеслось из-за двери.

– Да открываю я! – заревел Бонифацкий. – Имей же ты терпение, идиот!

Он распахнул дверь. За ней действительно оказался Белый. Он тяжело дышал и выглядел как воробей, ускользнувший от кошки. Бонику это совершенно не понравилось. Впустив телохранителя в помещение, Бонифацкий предусмотрительно задвинул засов.

– Ну, что у тебя, Славик?!

– Беда! – повторил телохранитель, покосившись на Тамару. Женщина осталась стоять в углу, в своем патрицианском одеянии из простыни.

– Говори при ней, – поторопил Бонифацкий. – Что еще произошло в этом сумасшедшем доме?!

– Женщина исчезла! – выдохнул телохранитель.

– Какая женщина? – уточнил Бонифацкий, хоть прекрасно понимал: выбор невелик, речь о Миле Сергееве, о ком еще? Собственно, при этих словах Белого он сразу успокоился, конечно, исчезла, ведь он лично приказал Жорику перевести госпожу Кларчук из библиотеки в подвал, подальше от греха. Правда, сам Жорик после этого не появлялся, это было немного странно.

– Что значит, исчезла? – уточнил Бонифацкий. – А кому она, скажи пожалуйста, понадобилась, среди ночи, кто ее начал искать?! И какого, спрашивается, черта, ты, дружок, тут бегаешь и вопишь, по подвалу, как недорезанная свинья, если тебе, блядь, русским, тургеневским языком было сказано: от двери спальни Юлии Сергеевны не отходить, глазу, блядь, с не спускать?! Тебе что, работать на меня надоело?! – Боник, повышая голос с каждым предложением, последнюю фразу проорал, брызгая слюной и тараща глаза. Поскольку подобный стиль разговора был для него в общем-то редкостью, несчастный телохранитель побелев, отступил на шаг.

– Так ведь это… – промямлил он растерянно.

– Что, ЭТО, Славик?! – завопил Бонифацкий.

– Женщина в библиотеке была?

– Что с того?! – задохнулся Боник, подумав, что если идиот разболтал эту информацию перепившимся головорезам Витрякова до того, как Жора увел Милу Сергеевну из библиотеки, ее ожидает та еще ночь. Из запоминающихся.

– ГДЕ ЖЕНЩИНА?! – печатая каждый слог, спросил Бонифацкий.

– Так х… ее разберет, где! – в свою очередь перешел на крик Жора. – Я ж вам говорю, библиотека, где вы ее посадили, пустая, ее самой – нигде нет, а Жора на пороге, мертвый валяется, с ножницами в горле.

– С чем? – глаза Бонифацкого полезли на лоб. Со стороны могло показаться, что он подавился рыбной костью из ухи и теперь нуждается в неотложной медицинской помощи. – С какими ножницами?! – выговорил он сипло.

– С маникюрными ножницами, Вацлав Збигневович, – уточнил Белый. – Жорик валяется в библиотеке, а ножницы у него – из сонной артерии торчат. Вот такая картина.

Сделав шаг назад, Бонифацкий ткнулся сгибами колен о кушетку и тяжело сел.

– Даже не лежит, а скорее, плавает, я бы сказал, – поправился телохранитель. – Яремная вена пробита, как Мурик сказал. Вы бы это видели…

Боник сразу решил, что совершенно не желает смотреть на мертвого Жорика, которому дорого обошлось последнее, данное Боником поручение. Неплохо было, как следует обдумать ситуацию, но на это не оставалось времени. Беглянку, которой по прихоти провидения удалось ускользнуть, мимоходом заколов верного и по сути безвредного Жорика чертовыми маникюрными ножницами, только из-за того, что он сам, идиот, надумал спасти ее от распоясавшихся бандитов, теперь требовалось немедленно найти и водворить обратно, под замок. Только Бонифацкий понятия не имел, как это сделать. Мила Сергеевна нужна была ему живой, не изнасилованной, не изуродованной, и не убитой. В таком виде он в ней не нуждался. А именно это наверняка бы с ней случилось, если б она угодила в руки разъяренных гангстеров. Он прекрасно осознавал, что не сумеет ее защитить от них, если они до нее доберутся. Своих же сил для поисков было явно недостаточно, Мила вполне могла (да что там, наверняка она так и сделала) вылезти через окно первого этажа и прятаться теперь, где угодно. Иди, свищи ветра в поле, а тем более ночью в горах, устраивай облаву, при помощи троих человек, Белого, Желтого, и, быть может, доктора.

«Ну, почему же, можно еще и Тамару мобилизовать, пускай побегает, поболтает сиськами».

– Завик не возвращался, Слава?

– Нет, – телохранитель покачал головой. Боник в раздражении рубанул кулаком по койке. Появление Завика вполне могло исправить создавшееся положение. Бандиты, после Витрякова, признавали его старшим, а он, в свою очередь, как минимум прислушивался к тому, что говорил Бонифацкий. Кроме того, были некоторые основания надеяться и даже рассчитывать, что Завик слегка протрезвеет в ходе своей затянувшейся экспедиции за бухлом и девками. С другой стороны, и Боник это тоже прекрасно понимал, Завик вполне мог по ходу дела прикладываться к бутылке, и теперь быть абсолютно невменяемым.

– Вот, черт! Куда же он запропастился?!

– Понятия не имею, Вацлав Збигневович, – Белый развел руками. – Они такие пьянючие поехали, что могли и с обрыва колдырнуться, очень даже запросто, точно вам говорю.

– У Юлии Сергеевны, по-крайней мере, тихо? – спросил Бонифацкий, подумав, что телохранитель прав, такое вполне возможно.

– Как в могиле.

– Ну и то, – слава Богу. Кстати, ты случайно не видел своего Желтого приятеля, дружок?

Телохранитель сделал отрицательный жест.

– Так-с… интересно. Хорошо. А кто, кроме тебя, знает, что Мила Сергеевна сбежала?

– Да все, уже, наверное, в курсе, Вацлав Збигневович. Это ж не я Жору нашел. Ребята нашли. Давай, понятное дело, орать. Потом мне сказали.

– И что они собираются предпринимать, как ты думаешь?

Телохранитель поскреб подбородок.

– Хотят ее найти. Ну, и… наказать… примерно. Найдут, – затрахают до смерти, не вопрос. Только, сдается мне, Вацлав Збигневович, ничего из этой затеи у них не выйдет.

– Из какой из них? – уточнил Бонифацкий.

– А и из той, и из другой, Вацлав Збигневович.

– Почему?

– Да они – пьяные в дребодан. На дворе – хоть глаз выколи. Фонарей нет. Собак – тоже. Стало быть – хрен с музыкой им ее найти. Побродят по окрестностям, и вернутся. Еще и шеи посворачивают, в потемках. Не все, конечно. Но, многие…

– Он прав, – подала голос Тамара. Боник резко обернулся на звук ее голоса, он хотел посоветовать заткнуться, но сдержал себя. Глупо обижать союзников, когда вокруг одни враги.

– Что ты предлагаешь?

– Переждем до утра, – сказал Белый. – Утром, посветлу, когда ребята проспятся, возьмем курицу. Никуда она от нас не денется.

– Да она за пять часов до Перекопа добежит!

– Не добежит, Вацлав Збигневович. Объявите по своим каналам в розыск, подключите милицию…

– Какой ты умный! – крикнул Бонифацкий, – только срать не просишься! Подключите милицию, надо же! – он задохнулся, вспомнив, что Цыган и его милиционеры остались под завалом, вместе с Витряковым. Конечно, у него оставались другие концы в МВД, и, тем не менее, потеря Цыгана представлялась весьма существенной. Он уже брал беглянку один раз, возможно, взял бы и во второй.

– Меня окружают одни идиоты! – сказал Вацлав Збигневович, обращаясь к Томе. – Положительно не на кого положиться.

Она прильнула к нему, как бы дав понять, что он может положиться на нее. В любое время дня и ночи. Белый разобижено засопел.

– Он прав, – приятным, грудным голосом сказала Тома. – Утро вечера мудренее.

– Согласен, Вацлав Збигневович, – подхватил телохранитель. – Что вы с них сейчас возьмете, кроме анализов, а? Да с ними бы и Огнемет не управился, в таком виде…

Сверху долетели пьяные вопли, наводящие на мысли о зоопарке. Вацлав Збигневович поежился. Вообще-то, он не был уверен на счет Витрякова, Огнемет обламывал и не таких. Тонкость состояла в том, что он не был Леней. Он был другим. Кто-то умеет скакать на коне, впереди наступающих отрядов, кому-то гораздо комфортнее в штабе. Более того, он там куда полезнее, чем на поле брани. Бонифацкий смотрел то на Тому, то на Белого, не зная, на что решиться.

– Слава, – сказала Тамара. Как ни странно, она снова взяла на себя инициативу. – Сходи, пожалуйста, посмотри осторожно, что они там творят. Если ничего такого, ступай наверх, и приглядывай за Юлией Сергеевной. Еще не хватало, чтобы с ней что-то случилось. Проснется, спустится вниз, получим новую головную боль.

Телохранитель вопросительно посмотрел на Бонифацкого. Тот сделал утвердительный знак.

– Что-то ты раскомандовалась, – пробормотал Боник, когда дверь за Белым закрылась. Впрочем, в голосе не чувствовалось ни тени упрека.

– Я чуть-чуть, если вы не против, – она заискивающе улыбнулась, задвигая засовы.

– Смотрю, у тебя получается.

– А вы позволите?

– Смотря что… – протянул Бонифацкий не очень уверенно.

– Только то, что я умею, – сказала Тамара, усаживаясь рядышком и возвращая руку на его безжизненный инструмент.

– Ах, это… – печально вздохнул Бонифацкий. – Знаешь, мне уже давно не семнадцать, хоть я, если честно, и в юности не получал особого удовольствия, занимаясь этим в лифте или парке, где в любой момент, может свалиться на голову разъяренный сосед или компания туристов. Или, вообще, наряд милиции…

– Но ведь нам надо скоротать время, до утра, – сказала она, избавляя его от халата, а вы не кончили. Это вредно и никуда не годится.

– Не годится, – согласился Боник, подумывая о том, а не напиться ли, по примеру подчиненных этажом выше. Нельзя сказать, что он чувствовал себя осажденным со всех сторон последним защитником Брестской крепости, в своем же доме, но мысли такого рода у него в голове крутились.

– Не думайте о них, Вацлав Збигневович. Хотите, я вам вина налью?

– Можно, – согласился Бонифацкий. – Знаешь, Тома, не знаю, как у тебя, а у меня от всего этого колени дрожат. – Возможно, ему и не следовало так откровенничать. С другой стороны, они уже давно знали друг друга, а сейчас вообще превратились в единственных вменяемых пассажиров зловещего корабля с безумной командой на борту, плывущего неизвестно куда.

– У меня тоже, – кивнула Тамара. – Но, знаете, мне с вами хорошо. Здесь, внизу, тепло и уютно, – она передала ему бокал, – так что мы еще совсем неплохо устроились.

– Да уж, – язвительно бросил Бонифацкий. – Лучше некуда…

– Мы ведь все равно не можем ничего изменить сейчас, – спокойно добавила Тамара. – Так к чему волноваться?

– К чему волноваться? – переспросил Боник, сбрасывая ее навязчивую ладонь. – Я тебе скажу, раз ты просишь, к чему! Завтра тут будет милиция. Это раз. Хотят они того или нет, им придется реагировать на ту небольшую войну, которую устроил в горах с утра этот кретин Витряков. Коза эта, опять же, то есть, Мила Сергеевна, я хотел сказать, к часикам девяти добежит до телефонного автомата. Или, до отделения милиции, а они, как ты понимаешь, куплены далеко не все. Да мало ли что еще может случиться? Взбредет перепившимся дружкам Витрякова поискать тебя здесь, если они, в ближайшее время не попадают под столы, или этот кретин Завик не привезет им шлюх, а судя по тому, что его до сих пор нет, что-то у него случилось, понимаешь?

– Искать меня? – немного удивилась Тома. – Зачем?

– Не задавай глупых вопросов, ладно? Зачем? Затем, что они, перепившись, не имеют обыкновения ходить по библиотекам, вот почему! Им нужна баба, чтобы, прости меня, отпетрушить. К сожалению, ни мне, ни Огнемету ни пришло в голову обзавестись комплектом силиконовых женщин, так, на всякий пожарный случай, вроде того, что сейчас настал, и ты единственная в радиусе километров пятидесяти, наверное, у кого есть то, что им надо. Так что я, на твоем бы месте, не стал расхолаживаться, не уверен, что смогу вразумить их, если они окончательно слетят с катушек, а они, кажется, уже слетели, Тома. – Боник умолк, переводя дух. Тамара, оставив его член в покое, подлила им в бокалы вина.

– Знаете, из-за чего меня бросил муж? – спросила она, передавая ему фужер.

– Ты не рассказывала, – сказал Бонифацкий, немного успокаиваясь. – Да я и не спрашивал. Так из-за чего?

– Мой благоверный, в отличие от вас, Вацлав Збигневович, вы уж простите, был большим любителем экстрима, – сказала Тамара, смакуя вино. – Нет, вы не подумайте, он не прыгал с парашютом с Ай-Петри, а с какого-нибудь моста на резинке, которая называется…

– Банджо, – подсказал Бонифацкий.

– Да-да, именно так. Он не карабкался на небоскребы, как это делают те ребята, которых любят показывать по телевизору, а потом их хватает полиция. Не ползал по пещерам, нет, ничего такого. Он был, – продолжала она под его заинтересованным взглядом, – мелким сексуальным экстремалом, скажем так. Не знаю, были ли у него другие женщины, и, если были, вытворял ли он с ними нечто подобное. Но, со мной вытворял.

– Чем же он заставлял тебя заниматься? – заинтересовался Бонифацкий.

– Ничем криминальным, вы не подумайте, – продолжала Тамара, не выпуская из ладони его вялый член, несколько напоминающий дохлую рыбку из аквариума. – Он не таскал в нашу супружескую постель своих дружков, и не заставлял меня заниматься этим с другими женщинами, делая вид, что я просто без ума от лесбийских забав, как будто мне снова пятнадцать. Нет, этого не было. Просто, на каком-то этапе, примерно года через полтора после свадьбы, ему опостылел секс в нашей супружеской кровати.

– Он начал тебе изменять?

– Нет, зачем же? – удивилась Тамара. – Просто, его, видите ли, потянуло на свежий воздух. И он потащил меня за собой.

– Ах, на свежий воздух… – сказал Бонифацкий, подумав, как зябко, должно быть сейчас на улице.

Мы начали с кухни, – продолжала Тамара, – продолжили гаражом. У нас в Алуште был маленький частный домик, с пристроенным сбоку кирпичным гаражом. Не скажу, что меня здорово заводило, когда я давала ему на его старом мотоцикле «ЧеЗет»,[78] который там стоял, но он был в восторге, уверяю вас.

– Романтика, – промолвил Бонифацкий не очень уверенно, наблюдая за ее опытной рукой, предпринимающей всевозможные движения, вращательные, поступательные и другие разные. Ему стало приятно, хоть торжествовать было рано, естественно.

– Да, мне не нравилось заниматься с ним сексом в гараже, тем более, что там было довольно грязно, пахло бензином и водились крысы. Правда, в гараже мы оставались недолго, у него возникли новые идеи.

– Какие же? – заворожено спросил Бонифацкий.

– Ох, Вацлав Збигневович, где мы только этим с ним не занимались, – сказала Тамара, и, на минуту оставив шефа в покое, до краев наполнила бокалы. – Скажу, не поверите. Как я уже говорила, у него был старенький мотоцикл, на котором он пристрастился меня иметь в гараже. Кстати, как ни странно, верхом на мотоцикле – довольно удобно, когда он, конечно, стоит.

– Вы занимались любовью на ходу? – вскинул брови Бонифацкий.

– Нет, зачем же? На мотоцикле мы исколесили весь Крым. Он подыскивал подходящие, по его разумению, естественно, места, возбуждавшие его, когда к ним прилагалось мое тело. В качестве эротического довеска.

– А, – протянул Вацлав Збигневович, улыбаясь. – Теперь я понял. Тома, я открываю в тебе новые стороны.

– Да, – согласилась она. – Мы с ним тоже – много чего открыли, за пару лет. Наверное, его возбуждала сама мысль о том, что нас могут застукать, как подростков, занимающихся чем-то предосудительным. В квартире – ничего такого не было, по-моему, со временем он там вообще ничего не мог. Кроме того, в соседней комнате постоянно торчала его бабушка, и у нее были уши от слона. Бабушка, конечно, тоже могла подсматривать и подслушивать, но, его это, к счастью, не возбуждало. А то, знаете ли… Другое дело – пляж, лесополоса или, например, пожарная лестница жилого дома. Знаете, например, та ее часть, что ведет на крышу, к лифтовым помещениям.

– Да уж, – протянул Бонифацкий, вспомнив свой первый и последний опыт занятия сексом на природе. Ему тогда не было и восемнадцати, его партнерша была младше на два года. Они отправились на старое кладбище, давным-давно превратившееся в нечто вроде заброшенного парка, твердо зная, чего хотят друг от друга. И довольно долго блаженствовали, действительно испытывая весьма острые ощущения, пока Боник, находившийся позади девушки, опиравшейся руками о слегка покосившийся замшелый мраморный обелиск, неожиданно не почувствовал, что на них кто-то смотрит. А, вскинув голову, увидел, метрах в десяти, буквально за парой обветшавших оград здоровенного заросшего щетиной бугая со спущенными штанами, который, не отрывая от них жадных глаз, бешено орудовал таким инструментом, что у Вацика перехватило дыхание. Он, помнится, громко закричал, от неожиданности и ужаса, чем чуть ли не до смерти напугал свою партнершу. Потом они бежали из парка, поправляя одежду на ходу, и им еще здорово повезло, как он думал тогда, и продолжал думать теперь, что они так легко отделались. Могло быть гораздо хуже. Больше Боника на природу никогда не тянуло, он предпочитал комфортабельные, уединенные помещения, снабженные душевыми, кроватями и дверями с надежными запорами.

– Один раз, – продолжила Тамара, допив вино, – наверное, спустя полгода, как я родила ему второго сына, мы отправились в окрестности Орлиного гнезда. На его еле живом мотоцикле. Там тогда было полно уединенных мест. Захватили выпивку и еду в кошелке, с детьми осталась моя мама, она как раз приехала в гости.

– И что же случилось потом? – спросил Бонифацкий.

– Ну и, не знаю, как он, а я получила сполна этого экстрима, который он искал. Рано или поздно что-то такое должно было произойти. Нас таки застукали, когда мы занимались этим, плотно перекусив и выпив по бутылочке пива.

– Милиция? – предположил Бонифацкий заворожено.

– Если бы, – вздохнула Тамара. – Они неожиданно вышли из зарослей, человек десять, быть может, даже больше. Я, если честно, сбилась со счета. Потом. Они дали моему благоверному по ушам, просто так, чтобы мы поняли – это не шутка, а затем объяснили нам, в двух словах, что им от меня требуется, чтобы мы смогли разойтись.

– От тебя?

– Ну, естественно, от меня! Чего им было добиваться от моего дурака-мужа? Мотоцикл, как вы, наверное, понимаете, Вацлав Збигневович, их не очень-то интересовал. Тем более, на нем не уедешь вдесятером, верно?

– Они тебя изнасиловали? – догадался Бонифацкий, испытывая какое-то странное, немного болезненное любопытство.

– Не совсем так, – сказала Тамара. – Мне предложили отдаться добровольно, пообещав, что в противном случае, если я упрусь, обязательно изнасиловать, а потом и убить. И меня, и его. Будь хорошей девочкой, заявили мне эти негодяи, и поверь, тебе даже понравится, будешь просить еще. У меня, конечно, были кое-какие сомнения, на этот счет, но что прикажете делать?

Бонифацкий допил вино.

– В общем, – сказала Тамара, – все действительно оказалось не так уж плохо, как я воображала в начале. Конечно, было немного страшновато, но, когда до меня дошло, что никто не собирается делать мне больно…

– А муж? – спросил Бонифацкий.

– Сидел себе на пенечке, – Тамара улыбнулась. – Если честно, у меня не было ни малейшей возможности наблюдать за ним, я была слишком занята. Даже не знаю, сколько это длилось, возможно, час или даже два. Когда они, наконец, закончили забавляться со мной, вечерело. Они вымотались, каждый кончил, наверное, по несколько раз, что же касается меня, то… если честно, Вацлав Збигневович, я вообще потеряла счет оргазмам. Они сдержали слово, и, посмеиваясь, отправились восвояси, оставив меня в полуобморочном состоянии и моего Васю, честно скажу, не знаю, в каком.

– Что было потом?

– Мы молча отправились домой, – сказала Тамара. – Сначала я думала, что он оставит меня в лесу или даже прибьет. Или изнасилует. Не знаю, что было у него на уме, но, кажется, что-то подобное. Однако, он и пальцем меня не тронул. Наверное, понимал, что сам во всем виноват, или, по крайней мере, его вина в том, что случилось, ничуть не меньше моей. В конце концов, это ему не сиделось дома, и он не смог меня защитить. Правда, вечером я уже не очень-то жалела по поводу того, что он у меня такой худосочный. Не перебросившись ни единым словом, мы вернулись в Алушту. Сославшись на какую-то чепуху, вроде болей в животе, он отправился спать на чердак. Я его не удерживала. Мы прожили в молчании несколько дней, а через неделю он подал на развод, заявив, что никогда не сумеет забыть моего поведения, и никогда не простит мне того, что я вела себя, как последняя шлюха. Что мои сладострастные вопли будут звенеть у него в голове до тех пор, пока его не положат в гроб, если он каждый день будет видеть мою физиономию. Я не стала с ним припираться, нас, в конце концов, развели. Я переехала жить к маме. Напоследок заявила этому болвану, что, в отличие от него, ничуть на него не обижаюсь, и даже благодарна его придурям, потому что благодаря им узнала, что такое настоящий оргазм. Видели бы вы его рожу, когда он это от меня услыхал.

– М-да, – протянул Бонифацкий, – интересная история. – И какое она имеет отношение к нам, а, Тома? Ты что же, надеешься получить нечто подобное, если до тебя доберутся эти кретины, которым всегда мало водки?

– Я надеюсь, – сказала Тамара, – хорошо провести с вами время, Вацлав Збигневович. Кажется, у нас это получится. А вы говорили, ничего не выйдет.

– Да уж, – согласился Бонифацкий, к которому, в процессе ее рассказа, как это ни странно, вернулась эрекция. – Ты, оказывается, волшебница, Тома. Шахеризада, мля.

– Все, что ни делается – к лучшему, Вацлав Збигневович, сказала Тамара, зажав его пробудившегося воина своими пухлыми грудями. – Никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. Побудьте со мной до утра, и постарайтесь ни о чем не думать. А там все наладится, вот увидите.

– Кое-что уже наладилось, – согласился Бонифацкий, поглаживая ее по голове. – Хорошо. Только вот что. Сними-ка эти дурацкие чулки и надень передник, ладно?

Когда она справилась с полученным заданием и встала перед ним, он, сбросив дурацкий халат Витрякова, поманил ее пальцем:

– Иди-ка сюда, одноклассница.

На этот раз у него бы наверняка получилось, но День Рождения Леонида Витрякова, который стоил имениннику жизни, выдался явно не его, Вацлава Збигневовича днем. Правда, день давно закончился, перетек в ночь, но и она оказалась подстать дню. То есть, не Бонифацкого. Стоило Тамаре примоститься у него на коленях, как со стороны коридора до них донесся тяжелый топот. Бонифацкий, у которого не осталось сил даже выругаться, подумал, цепенея, что его издает десяток, а то и более пар ног.

– Кажется, ты дождалась, Тома, – почти торжественно обронил Вацлав Збигневович. Секунду любовники оставались неподвижными, как фотография из наглядного пособия по сексу для тех, кому за тридцать и чуточку больше, затем перевели дух. Самые худшие опасения пока не оправдались, мужчины, Боник нисколько не сомневался, что это перепившиеся гангстеры Витрякова, кто еще, протопали мимо.

– Куда это они собрались? – сказал Бонифацкий. Тома пожала плечами. – Главное, что не к нам на огонек, верно?

– Наверное, мне все же надо выяснить, что там за лошадиные бега начались, – неуверенно протянул Боник, словно спрашивая у Томы совета и при этом пребывая в уверенности, что она станет его удерживать от этого. И не ошибся.

– Не ходите туда, Вацлав Збигневович!

Боник высвободил руку, ему снова, в который раз, стало решительно не до секса. Слов нет, Тамара жевала свой хлеб не зря, но не следовало ожидать от нее чудес в особняке, медленно, но уверенно превращающемся в какой-то зловещий балаган.

– Вставай.

– Не ходите, Вацлав Збигневович.

– Дай халат! – заартачился Бонифацкий.

Тома, вскочив, помогла ему набросить халат. Вацлав Збигневович сначала прильнул ухом к ведущей в коридор двери, а потом приоткрыл ее и осторожно выглянул наружу.

Он увидел темные силуэты дюжины широких спин, они удалялись, захмелевшие боевики Витрякова уже прошагали мимо. В одном из них, немного отставшем от остальных, Бонифацкий узнал Желтого, второго своего телохранителя, которому, вообще-то полагалось дежурить под его дверью.

– Артур! – позвал Вацлав Збигневович. Медленно удалявшийся телохранитель сначала остановился, потом нетвердо шагнул назад.

– Артур, ты что тут делаешь?!

– Иду…

– Как это, иду? Куда это? Ты где был?

– Пиво пил, – с вызовом ответил Желтый и тут до Боника, наконец, дошло, что телохранитель буквально в стельку пьян. Желтый слегка покачивался, его простецкое лицо раскраснелось, а глаза, и без того немного навыкате, налились кровью, как у раздраженного быка.

– Ты что, выпил, Артур? – спросил Боник, хоть ответ не вызывал сомнений.

– Я? Я ни в одном глазу, Збигневович, – заявил телохранитель с апломбом, глядя на шефа даже не бычьими, а куда как более страшными глазами стаффордширского терьера, собравшегося порвать ненавистную хозяйскую глотку за изнурительную дрессировку и страсть к собачьим боям, где, К БОЛЬШОМУ СОЖАЛЕНИЮ, ЛЬЕТСЯ КРОВЬ БОЙЦОВ, А НЕ ЗРИТЕЛЕЙ, КОТОРЫЕ ЭТО ЧЕСТНО ЗАСЛУЖИЛИ.

– Значит, не пьян?! – переспросил Бонифацкий, закипая. – И пробки, выходит, не нюхал?

– Вацлав Збигневович?! – начал телохранитель, ужасно коверкая трудновыговариваемое и на трезвую голову отчество шефа, – Я сказал, что не пил… водки. Пива немного дернул. Было, б-дь…

«Наверное, бочку», – подумал Бонифацкий, решив про себя, что подождет с выволочкой до утра.

– Что там за бега в коридоре, Артур? – спросил Бонифацкий.

– Ребята гуляют, – пояснил Желтый с вызовом, так легко переходящим в агрессию.

– Что значит, гуляют?!

– А то и значит, Збигнич, что страха пацаны натерпелись. Столько наших за сегодня порешили. Что, бляха, уже и погулять нельзя?

Боник проглотил слюну, которую ни с того, ни с чего начала вырабатывать соответствующая железа после того, как он, наконец, почувствовал смертельную угрозу, исходящую от этого человека. Нанятого, кстати, чтобы его защищать.

– Мы, между прочим, – добавил телохранитель, нависая над шефом, как утес над горной дорогой, – вашу бабу ищем. Ту самую, из-за которой все началось.

– В подвале ищите? – не удержался Бонифацкий.

– Ага, здесь, – сказал телохранитель. – А вы запрещаете?

– Нет, конечно, – сказал Боник, напрягая все силы, чтобы не выказать страх, как перед собакой, которая может напасть. – Хорошо, иди. – Образ старого шкипера, схлопотавшего черную метку от взбунтовавшейся команды на первых страницах любимого в юности «Острова сокровищ» промелькнул в голове Бонифацкого и выпал инеем между лопатками.

«Что бы в таком случае предпринял Витряков? – спрашивал он себя, прикрывая дверь. – Пристрелил одного или двух уродов? Или просто набил бы морду каждому второму? Или с ним заведомо ничего подобного не приключилось бы просто потому как фамилия у него другая?» — размышлял он, привалившись к косяку плечом.

– Что происходит? – подала голос с лежака Тамара.

– Черт знает что! – честно сказал Бонифацкий. Из коридора донеслись маты, еще несколько человек прошлепало мимо двери в сауну.

– Иди ко мне…

Боник посмотрел на нее с тоской, подумав о трудолюбивом дворнике, честно орудующем лопатой в разгар снегопада без малейшего шанса расчистить тротуар от заносов.

– Какого черта им нужно в подвале?

Снаружи кто-то закричал. Похоже, кто-то кого-то ударил. Потом бичом прогремел выстрел.

– Нахуя?! – крикнул испуганный, и, одновременно, пьяный голос.

– Руки забери, пидор!

– Кончайте, пацаны. Всем, блядь, хватит! – крикнул еще кто-то.

– Хватит ЧЕГО?! – одними губами сказал Бонифацкий.

– Наверное, вашего коньяка, – подумав, шепотом ответила Тамара.

– Моего коньяка?! Какого коньяка?! Что ты имеешь в виду?!

– Я думаю, они вспомнили о ваших запасах. О вашем погребке, с марочными винами и коньяками, Вацлав Збигневович.

– О моей коллекции?! – воскликнул Бонифацкий. – Ты хочешь сказать, что они жрут мой коньяк?! Дай мою одежду!

– Не ходите, Вацлав Збигневович! – взмолилась Тамара.

– Ну уж нет! – крикнул Бонифацкий.

– По-моему, лучше пролить свой коньяк, чем свою кровь, – бросила горничная. Боник понимал, она абсолютно права, тем не менее, он начал лихорадочно одеваться, готовый придушить ее за эту чертову правоту. Схватив семейные трусы в красный горошек, которые подала ему женщина, Боник, в запале попал обеими ступнями в одну дыру и наверняка упал бы, если б верная Тома не схватила его за руку. Он повис на ней, балансируя и чертыхаясь. В этот момент кто-то врезал по двери и она распахнулась, потому что Бонифацкий, после разговора с Желтым, не удосужился опустить засов. Вацлав Збигневович вскинул голову и обомлел. В дверях стояла Юлия.

В своем похожем на носовой платок платье девушка была почти обнажена. Перекошенное от ярости лицо с размазанной по щекам косметикой наводило на мысли об оскорбленной амазонке, или о красивой, но невероятно злой богиней, которую обвели вокруг пальца.

«Она бухая и вне себя, – констатировал Бонифацкий, продолжая висеть на Томе с трусами, надетыми на одну ногу. – Ну, началось».

– Не помешаю, папуля?! – визгливым голосом осведомилась Юлия, рыская безумными глазами то по белому переднику Тамары, надетому на голое тело, то по трусам, застрявшим на полпути к промежности.

– Как ты можешь помешать, детка? – пролепетал Боник, покрываясь бурыми пятнами.

– Ах ты старый похотливый буй! – зашипела Юлия, медленно наступая на них. Закусив губу до крови, она судорожно то сжимала, то разжимала пальцы, увенчанные длинными и холеными ногтями полной бездельницы. Боник не мог от них оторваться, справедливо опасаясь за глаза, которые Юлия запросто могла выцарапать. – Козел! Презерватив долбанный.

– Это не то, что ты думаешь, сладенькая, – промямлил Бонифацкий. – Это совсем другое.

– Да ну! – взвизгнула девушка и, нагнувшись, подцепила двумя пальцами изящный пояс с чулками, которые недавно сняла с себя Тамара. – Муфлон. Конь педальный! – Огнемет говорил мне, что у тебя, дегенерата, только на старых вешалок хуй стоит. А я еще не поверила! Чтобы ты после нее меня трахал, ублюдок!

Пятясь, Боник с Тамарой очутились за диваном, жалея, что он не может, по их желанию, превратиться в минное поле или, скажем, бурную горную реку. Диван был явно недостаточным препятствием для Юлии.

– Я тебе сейчас зыркалы твои блудливые выцарапаю! – шипела девушка. Ее слова не казались Бонику пустым обещанием. – А тебе, сука старая, – она сконцентрировала внимание на Тамаре, – калоша злоебучая, да я тебе матку выковыряю! Давай, сука, раздвинь ноги! По-хорошему!

– Сладенькая, – подал голос Боник. – Не психуй. Это не то, что ты думаешь. Это… это просто физиология, понимаешь? Как с резиновой куклой. Как с той вагиной из пластика, которую Витряков припер в феврале из секс-шопа, помнишь? Никаких чувств. Абсолютно никаких чувств. Просто, я так хотел тебя, детка, но ты ведь спала, и, чтобы тебя не будить…

– Сволочь, блядь! – неожиданно Юлия заплакала.

– Это же просто мясо, – сказал Бонифацкий, слегка хлопнув Тамару по ягодице. Та же вагина из секс-шопа, просто упаковка другая. Та в коробке и целлофане, эта на двух ногах. Ну, прости, девочка, ты же знаешь, как я люблю тебя. Как не переношу, когда ты плачешь. – Поскольку Юлия продолжала сотрясаться от рыданий, Боник, наконец-то справившись с трусами, накинул халат и шагнул к ней, протянув руки.

– Ну же, все в порядке, сладенькая. Успокойся. Сейчас она уберется и мы…

– Какая же ты мразь! – выдавила девушка через рыдания.

– Не надо так говорить, – увещевал Боник. Юлия, плача навзрыд, тем не менее, позволила ему себя обнять. Вскинув глаза на Тому, Вацлав Збигневович сделал ей знак убираться.

– Куда? – одними губами спросила Тамара.

– Да куда хочешь!

– Браво, блядь! – сказал за спиной лающий, хрипловатый голос. Одновременно Боник услышал хлопки. Тот, кто говорил голосом покойного Витрякова, еще и аплодировал. Боник попытался обернуться на эти звуки, получилось не сразу, движения были какими-то рваными. Наконец, ему это удалось. Он выпустил Юлю и та, в свою очередь, замерла, как обесточенный агрегат.

В дверях стоял Витряков, с головы до ног перепачканный грязью, окровавленный, в изодранной в лохмотья одежде, но живой. Леня хлопал в ладоши, на некоторых пальцах не хватало ногтей, на коже запеклась кровь. Кривая улыбка на скуластом лице Огнемета куда больше напоминала жуткую маску.

– Браво, Вацик. Сделай еще разок, на бис. Я, б-дь на х… смотрю, вы меня по полной программе оплакиваете…

* * *

Выбравшись из комнаты, они медленно побрели вдоль коридора, мучительно вслушиваясь в пьяные вопли боевиков, которые бродили где-то совсем неподалеку. К счастью, лампы в коридоре были выбиты почти все, за исключением одной, которая мерцала за поворотом.

– Что они делают? – шепотом спросил Бандура.

– Грабят ви-винный погребок, который принадлежит Вацику Бонифацкому, – отвечал Армеец. – Нам э-это только на руку. Чем пьянее они будут, тем больше у нас шансов. Со-согласен?

– А где же хозяин погребка? – удивился Андрей. – Валяется пьяным? Это непохоже на Вацика. Может, он оглох?

– По-понятия не имею, – сказал Армеец. – Тут справа о-окошко брат. Под потолком. На той стороне – вровень с землей.

– Я не пролезу, – засомневался Андрей.

– П-пролезешь. Я тебя по-подсажу.

– Пупок не развяжется? – засомневался Бандура. Да, Армеец не был Протасовым.

Д-другого пути все равно нет. Там, впереди, полно бандитов. Не пройдем. Еще счастье, что какому-то ме-местному Гауди[79] п-пришло на ум тут фо-форточку предусмотреть. По проекту. Непонятно зачем.

– Может, для собак?

– Со-сомневаюсь.

Тогда для шлюх. Вроде той, как ее, не поиню звали, которую еще предок Баскервилей трахнуть хотел, а она сбежала, и потом их обоих демоническая собака загрызла.[80] Помнишь?

– По-помню. Ладно, давай, хватит болтать. А то я тебя ей Богу, брошу…

– Не бросишь, ты хороший.

– Это я дома, на диване хо-хороший. А тут, я сам не-не знаю, какой я…

– Ладно, давай, подсаживай.

Перед тем, как лезть наружу, Армеец подтянулся на руках, просунул голову в форточку и убедился, что во дворе относительно тихо. Откуда-то, вероятно из окна, доносились пьяные вопли, под аккомпанемент надрывающегося из динамиков Киркорова. Певец обещал своей Зайке сесть в тюрьму, если та чего-нибудь спионерит, видимо в благодарность за то, что вытащила его на вершину пирамиды отечественной попсы. Головорезам Витрякова было очень сложно перекричать эстрадного исполнителя, ведь он на всю катушку использовал фанеру, а они обходились живыми голосами. Тем не менее, никто из бандитов не пробовал убавить громкость. Эдик решил, что им с Андреем это только на руку. Машины, на которых приехали головорезы, дремали во дворе, по форме напоминавшем подкову, уткнувшись радиаторами в стены, как лошади у коновязи. Не было заметно ни часовых, ни даже сторожей. Видимо, бандиты полагали, что им некого бояться в бандитской стране, кроме других бандитов, а вороны, как гласит поговорка, не клюют друг другу глаз. Убедившись, что путь открыт, Армеец подсадил Андрея и тому, правда, с превеликим трудом, все же удалось протиснуться в окошко. Эдик последовал за ним.

– Куда теперь? – задыхаясь, прошептал Бандура. Они распластались по земле, словно два диверсанта, собирающиеся пересечь госграницу.

– Во-он туда, – Эдик показал рукой в том направлении, где двор плавно переходил в поле. Там, почти в полной темноте, виднелся силуэт машины, о которой говорила Мила Сергеевна. Ее нельзя было спутать ни с какой другой. Это было бронированное трехосное чудовище, покоившееся на больших вездеходных колесах грузовика повышенной проходимости. Броневик и внешне напоминал ЗИЛ-131 или УРАЛ, только обшитый толстыми стальными плитами с прорезанными в них бойницами. Среди прочих, припаркованных во дворе автомобилей он казался носорогом, по ошибке приблудившимся в конюшню. Андрей немедленно узнал машину, потому что в Венгрии, в полку, где служил отец, была пара таких.

Вау! – не удержался Бандура. – Это ж БТР-152![81] – у него возникло такое ощущение, будто он встретил старого надежного друга.

– По-потише ты! – взмолился Армеец. – У-слышат – будет тебе вау. И мне тоже. Что, знакомая конструкция?

– Ага. – Правда, там, в Южной группе войск, бронетранспортеры вроде этого имели на крыше множество антенн, поскольку служили передвижными пунктами управления, тот, который они собирались захватить, был снабжен башней с двумя устрашающего вида пулеметами, которые оттуда торчали. Пулеметы представлялись Андрею куда привлекательнее разных антенн, тем более, он понятия не имел, с кем связываться по рации. Ну, не с Поришайло же…

– Во-вот и хорошо, что знакомая. Покажешь, как управлять.

– А ты что, в армии не служил? – несколько растерялся Андрей.

– Я-то – служил, – обиделся Эдик. Только в авиации.

– Ты не говорил, что летал.

– А я и не летал, между прочим. Я ри-рисовал схемы пролета са-самолетов в штабе воздушной армии. На-на большом таком стекле. Сзади на перед. Чтобы генералам на п-противоположной стороне было удобно читать. Мо-может видел?

– Ага, в каком-то старом фильме про то, как классно быть солдатом. Ладно, разберемся, как-нибудь, – заверил Бандура, сомнения которого по поводу транспорта, предложенного госпожой Кларчук, испарились, как только он разглядел сам транспорт. – Не думаю, что управлять этим гробом сложнее, чем Валеркиным джипом.

При упоминании Протасова Армеец сник. Андрей этого не заметил. Приятели в обнимку, поскольку самостоятельно Андрей передвигаться не мог, отправились к бронетранспортеру, стараясь держаться в тени, отбрасываемой другими машинами. Хоть большинство из них были подержанными джипами японского и германского производства, приятели обращали на них не больше внимания, чем на «Украины», которые сельские жители беспечно оставляют у крылец продуктовых лавок. Нельзя сказать, что у них получалось двигаться бесшумно, как двум ниндзя, хоть они и старались изо всех сил. Благо, веселье в особняке вошло в такую стадию, когда его участники не слышат даже соседа по столу. Киркорова сменила какая-то женщина, распевавшая про какого-то милого бухгалтера, неожиданно-негаданно выдвинувшегося в герои нашего времени вместо ветеранов-афганцев и ликвидаторов аварии на ЧАЭС.

Им потребовалась четверть часа, прежде чем они очутились у броневика. Пока Эдик пытался открыть тяжеленную угловатую дверь из одного согнутого листа металла, Бандура в изнеможении сполз на землю, цепляясь здоровой рукой за бугристое колесо. Он совершенно выбился из сил, гипсы сковывали движения, будто цепь с ядром на ногах каторжанина. Переведя дыхание, Андрей потянул носом. От машины пахло резиной и бензином, наверное, ее действительно недавно заправили.

– Эй, эй?! – забеспокоился Эдик, – ты ку-куда?!

– Дай посидеть, не гони лошадей.

– Дома насидишься.

– Кстати, а где твоя женщина? – спросил Андрей, вспомнив слова приятеля о том, что Мила Сергеевна будет дожидаться их у машины. Как ему вести себя с ней, он пока не решил, впрочем, интуиция подсказывала, что она вряд ли появится.

– Мадемуазель?! – свистящим шепотом позвал Эдик, – эй, мадемуазель?! Вы где?!

– Сейчас эти уроды услышат про бабу, и полетят сюда, как мухи на говно, – предупредил Андрей.

– Г-где же она? – не унимался Эдик. Ему хотелось отплатить добром за добро.

– Оставь это. Сматываем удочки.

– Так не го-годится, – уперся Армеец. – Надо дождаться даму.

– Не придет она, – заверил Бандура.

– О-отчего это?

– Можешь не сомневаться, она уже далеко. Хотя, я не удивлюсь, что она преспокойно наблюдает из окна за тем, как мы уматываем. Как только мы устроим шум, и вся орава увяжется за нами в собачью свадьбу, она преспокойно выйдет, выберет машину по вкусу, и уедет. Как тебе такой вариант?

– З-звучит п-правдоподобно, – уныло протянул Эдик.

– Не быть тебе генералом. Все, пошла она к черту. Помоги мне забраться внутрь.

– Кстати, ты с-сказал, что мы бу-будем шуметь? – спросил Эдик, подавая Андрею руки. – Это де-действительно так?

– А ты полагаешь, эта балалайка за-заведется тихо, как шестисотый «мерин»?

– Не-нет. Я так не думаю. А что мы будем делать, ко-когда эти па-парни выбегут на з-звук мо-мо-мотора?

– Как что, Армеец?! Не задавай глупых вопросов. Мы их всех перестреляем из тех вон пулеметов, что стоят на крыше этого бронированного корыта. Как тебе мой план?

Бледное лицо Армейца свидетельствовало в пользу того, что план этот ему не по душе. Но, он не стал перечить.

– За-завораживает, – сказал Эдик кисло.

– Тогда по коням.

* * *

– Браво, Вацик! Сделай еще разок, на бис. Я, б-дь на х… смотрю, вы меня тут по полной программе оплакиваете…

– Леня, – начал Бонифацкий, как только к нему вернулась способность говорить, – Леня… это не то, что ты думаешь, партнер.

Значит, партнер? – уточнил Огнемет таким голосом, после которого обычно дают в физиономию либо вообще стреляют. Правда, Боник с некоторым облегчением отметил, что при Лене нет огнестрельного оружия. Впрочем, это было непринципиально, Огнемет мог без проблем убить кого угодно и голыми руками. Он сам был смертельным оружием, как герой Мэла Гибсона в известном американском боевике,[82] только гораздо хуже.

Пожалуй, разумнее было вообще не открывать рта, искусству держать язык за зубами солдаты учатся еще на первом году срочной службы. Это называется «делать морду чайником», но Боник от страха просто не мог захлопнуть пасть. Кроме того, «морда чайником» могла не сработать с Огнеметом. Все же, они были не в армии.

– Партнер? – повторил Леня с нажимом. – А ты никогда не слышал, что партнеров не наебывают и не ебут?

– Это не то, что ты думаешь, Леонид, – залепетал Бонифацкий. С тем же успехом он мог объявить снег зеленым, а листву белой.

– А что мне, б-дь на х… думать? – осведомился Витряков, продолжая улыбаться улыбочкой, от которой у Боника прихватил живот. – Ты, б-дь, – Винтарь загнул первый палец, указательный на левой руке, – приказал свернуть поиски, партнер?

«За-за-завик», – хотел сказать Боник, но язык прилип к гортани.

– Я думал, Леня…

– Заглохни, падло, – перебил Огнемет. – Ты, Вацик, ты… А теперь ты долбишь эту шалаву, мою женщину, в мой день рождения, рассчитывая, что моя песенка спета.

– Леня, да ты что? Между нами с Юлей – ничего такого. Я тебе слово даю!

– На х… мне твое слово, Вацик? Заткни его себе в очко.

– Леня…

– Да ты, пидор, даже халат мой нацепил, – добавил Витряков. В принципе, по сравнению с предыдущими это обвинение представлялось как минимум несущественным, но именно оно, как ни странно, послужило последней каплей.

– Леня, – потея, прошептал Вацлав Збигневович.

– Прикрой, падло, пасть! – по тому, как потемнело лицо Витрякова, присутствующие догадались, что он вот-вот прикончит Бонифацкого голыми руками. В этот момент Леня играючи мог сделать это, позабыв о том немаловажном обстоятельстве, что без финансовых способностей и связей Вацлава Збигневовича он сам рисковал очутиться в роли обыкновенного главаря чрезвычайно опасной банды вымогателей, круто, бесспорно, но не более того. В роли, обрывающейся в первом акте после крушения коммунизма и обретения так называемой независимости местных партократов от московских, задолго до антракта, предшествующего приватизации. Что рэкетиры-беспредельщики, сколько бы они не имели на вооружении помповиков, автоматов АК-47 и даже гранатометов – тупиковая ветвь развития, Боник ему на пальцах обрисовал давно. Ветвь, обреченная на вымирание, как это некогда произошло с динозаврами, саблезубыми тиграми и пещерными медведями. И все же эти соображения вряд ли бы остановили бы Леню, который часто сначала делал, а потом думал. Тем более, что Боник в ожидании развязки растерялся и застыл как заяц в свете автомобильных фар. Более того, мямлил какую-то ерунду, обыкновенную для застуканных на горячем мелких воришек. Юлия же вообще проглотила язык, завороженная воскресением Витрякова. Да, он воскрес в воскресенье. Ситуацию выправила Тома. Это произошло в тот самый момент, когда Огнемет, видимо, собираясь избавиться от ненужного свидетеля, выставил ее вон.

– Пошла на х… старая колоша! – Леонид Львович показал на дверь. Вместо того чтобы немедленно ретироваться, тем более, что Огнемет редко когда повторял предложение дважды, и окружающие это прекрасно знали, Тома выступила вперед.

– Вацлав Збигневович был со мной! – выпалила Тамара на одном дыхании. Видимо, справедливо опасалась, что ей немедленно заткнут рот.

– Что?! – поперхнулся Леонид Львович. – Тебе кто, короста, слово давал?! Пшла на х… кому сказано!

– Он был со мной, – твердо повторила Тома, белея под его полным ненависти взглядом. – А Юлия Сергеевна выпила лишнего, после того, как про вас узнала, и Вацлав Збигневович сказал Славику, чтобы дежурил у нее под дверью. Пока не протрезвеет. Чтобы с ней ничего не случилось…

– Ах ты, сука! – взвизгнула Юлия.

– Заткни плевалку! – посоветовал Витряков. Было неясно, кому из женщин адресована эта команда, Юлия прихлопнула рот, Тамара этого не сделала.

– Мы с Вацлавом Збигневовичем были тут весь вечер. А потом парни во дворе перебрали и начали бушевать. Кладовую с коньяком разнесли. Тогда Вацлав Збигневович испугался за Юлию Сергеевну, и сказал Славику, чтобы он ее сюда привел. Чтобы никто ее не обидел по пьянке. А Юлия Сергеевна вспылила. Стала кричать, что он, то есть Вацлав Збигневович, развлекается, как ни в чем не бывало, в то время как вы, Леонид Львович, погибли. А что он сделать мог, ночью? Мы сами выйти за дверь боялись. Вы же саамы слышите, как ребята разошлись. Ну и пошло, слово за слово…

Сверху доносились откровенно демонические вопли, подтверждавшие правдивость ее слов. Только теперь Боник сообразил, что Витряков вернулся в усадьбу инкогнито, и его бойцы, развлекающиеся наверху, об этом пока не знают.

Огнемет с минуту мрачно изучал женщину, осмелившуюся ему перечить. Бонифацкий подумал: то, что она еще цела, в общем, не худший знак. Хотя, конечно, могло обернуться по-всякому. Прогнозировать поведение Витрякова было так же непросто, как предугадывать крупные землетрясения, которые всегда застают человечество врасплох, вопреки существованию целой армии обвешанных всевозможными приборчиками спелеологов.

– Твоим языком, как я погляжу, только заборы красить, сучка, – сказал Витряков почти миролюбиво. – У тебя, б-дь на х… талант. Тебе не ноги раздвигать, а на лоера учиться. Верно я говорю, Вацик?

Бонифацкий сглотнул слюну, густую, как рисовый отвар.

– Только сдается мне, пиздишь ты, пизда старая, как и все лоеры. – Вместо того, чтобы залепить Томе пощечину, или, например, двинуть коленом в живот, Огнемет неожиданно обернулся к Юлии:

– Пиздит она, ты что скажешь?

– А что она вам скажет, если на ногах еле держится?! – выпалила Тамара. Боник смотрел на нее с восхищением: «Вот это да!»

– Кто это, блядь, не стоит, сука, на себя посмотри конкретно! – зарычала Юлия. Рот Витрякова исказило нечто, отдаленно напоминающее улыбку.

– Вацлав Збигневович хотел поиски той женщины организовать, которую вы вчера из города привезли. А я его просила, не надо, потому что с ними, – Тома вскинула руку к потолку, – никто не совладает, кроме вас. А она – она показала на Юлию, – обозвала Вацлава Збигневовича сцыкуном.

– Заткнись, сука! – вспыхнула Юлия Сергеевна.

– Сцыкуном, говоришь? – смакуя это определение, переспросил Огнемет, и только потом до него дошло: – Какие, б-дь, на х… поиски?! Какой бабы?!

– Милы, – преодолел свое затянувшееся молчание Бонифацкий. – Мила Кларчук сбежала.

– Как, б-дь?! – задохнулся Витряков, и Боник решил, что получил хотя бы временную передышку.

– Откуда мне знать?! – воскликнул он. – Завик уехал за водкой и проститутками, и где-то застрял. Твои парни вспомнили о Миле, но она удрала, зарезав Жору маникюрными ножницами.

– Что ж ты молчишь?! – зарычал Витряков.

– А ты мне дал хоть слово сказать?! – в свою очередь повысил голос Бонифацкий.

– Сбежал! – завопили из коридора. Боник, от неожиданности вздрогнул, Юлия ойкнула. Огнемет чуть-чуть припал на обе ноги, совсем как охотничий пес, делающий стойку.

– Сбежал, б-дь! – крикнули под дверью. Затем она распахнулась, в помещение ввалился запыхавшийся Белый. – Вацлав Зби… – начал он и осекся, разглядев Витрякова. Боник решил, что теперь знает, как выглядит человек, столкнувшийся с призраком. Телохранитель побелел, как полотно. Его рот шевелился, но не издавал ни звука. Огнемет шагнул к нему, неожиданно и молниеносно, как паук, охотящийся за мухой, сгреб за грудки и сильно встряхнул.

– Ты чего, сука, пиздишь?! Кто еще сбежал, гнида?!

– Ле-леонид Ль-ль… – шептал телохранитель, вращая безумными глазами.

– Или ты, фраер, четко и быстро скажешь мне, в чем дело, или я тебя…

– Сбежал, – прохрипел Белый, – киевский сбежал…

– Кто-кто сбежал?! – не понял Огнемет, который лежал без сознания под завалом, когда его людям удалось схватить Армейца.

– Тот гад, которого Завик из Пещерного города привез. Заика.

– Чертовщина какая-то, – пробормотал Бонифацкий. – Как же он выбрался из-под замка?!

– Кто-то его выпустил, Вацлав Збигневович. Замки целые. Открыли его, получается.

– Кто?! – ахнул Боник.

– Твоя долбанная сучара Мила! – зарычал Огнемет, отталкивая Белого. Перелетев половину комнаты, телохранитель врезался спиной в стену. – Это сделала она, понял?!

– Хорошенькие дела, – промямлил Бонифацкий. И тут во дворе взревел мотор. Что-то ухнуло, где-то посыпалась штукатурка. Лопнуло стекло, то ли в доме, то ли в одной из припаркованных во дворе машине. Разными голосами завопило несколько человек. Раздался душераздирающий скрежет деформируемого металла. Взвыла и почти тотчас же подавилась сирена автомобильной сигнализации.

– Вы там, блядь, ва-аще опиздинели! – завопил кто-то. – А ну, глуши шарманку, припиздок!

– Что это, Леня? – дрожащей рукой вытирая пот, проговорил Бонифацкий.

– Это твой БТР, идиот! – пролаял Витряков. Метнулся к двери и был таков.

* * *

– Заднюю включай, лапоть! – крикнул Андрей. В своем задранном под потолок сидении стрелка он чувствовал себя попугаем на жердочке, которого раскачивают вместе с клеткой. Тяжелый прямоугольный буфер бронетранспортера смял стоявший у стены джип, как коробку из-под дамской шляпки. Андрей ударился головой о какой-то рычаг и разбил бровь.

– Не в-в-включается! – донесся снизу голос Армейца. В нем отчетливо звучали панические нотки. Этого следовало ожидать. Эдик впервые в жизни очутился за рулем подобной машины, бронированного носорога, как выразился Андрей. Взвинченные нервы тоже брали свое. Смотровая щель водительского люка напоминала замочную скважину, и это усугубляло дело. Кроме того, освещение во дворе оставляло желать лучшего. В общем, одно наложилось на другое, в результате Эдик, разворачивая броневик, не углядел один из чертовых джипов.

– Не возьмут тебя, Армеец, в механики-водители! – крикнул Андрей. – Ты что, совсем слепой?!

– Не во-возьмут, и не-не надо! – фальцетом парировал Армеец. – Мо-может, сам попробуешь?! Может, у тебя лучше получится?! Я же-же тебя п-придупреждал, не-не видно ни рожна!

– Тьфу! – фыркнул Бандура со своего насеста. Это он настоял на том, чтобы задраить люки, хоть Армеец и просил оставить их открытыми, хотя бы водительский, утверждая, что в щель, возможно, удобно подглядывать за дамами в раздевалке, но никак не следить за дорогой. Эдик был бы рад уступить руль Андрею, но тот, по понятным причинам, точно бы не справился, со своими гипсами.

– Я то – запросто, – бахвалился Андрей, как только они забрались внутрь транспортера. – Только где взять знак «инвалид за рулем», чтобы прилепить этому корыту на жопу? А без знака, ну, ты понимаешь, нарушение… ГАИ остановит…

Вообще, все оказалось не так просто, даже до того, как Эдик раздавил джип, и бандиты, наконец, сообразили, что во дворе творится нечто как минимум странное. Проблемы начались много раньше, практически сразу, как только приятели очутились внутри. Собственно, проникновение в БТР было единственным, что далось им сравнительно легко. А затем пошло-поехало. Во-первых, внутри было абсолютно темно.

– Как тут с-свет в-в…

– Спросил больного о здоровье.

Перед тем, как искать тумблер освещения, Бандура предложил задраить двери и окна. Это было разумно – чтобы снаружи не заметили. С засовами тоже пришлось повозиться, опыта не было ни у того, ни у другого, так что действовали на ощупь. В конце концов, они справились с этим, после чего стало даже темнее, чем в затонувшей подводной лодке.

– Как думаешь, мы не задохнемся? – свистящим шепотом осведомился Андрей.

– Не-не должны, – не очень уверенно протянул Эдик. – Если че-честно, я даже не знаю, герметичный здесь ку-кузов, или нет. Все же это не амфибия, чтобы преодолевать во-водные преграды, и по дну он то-тоже наверное не ездит.

А жаль, – вздохнул Бандура. – Рванули бы через Сиваш. Или даже Каркинитский залив. Выехали на Джарылгач,[83] раз-два, дело в шляпе, здравствуй Херсонская область и дядя Гриша, непробиваемая ментовская крыша Вовчика, – Андрей осекся. Ведь Волыны уже не было на свете, а то, что от него осталось, лежало в подвале, вместе с другими трупами. Соответственно, и в крыше Вовка больше не нуждался, ни в бандитской, ни в милицейской, ни в любой другой.

– Ну да, з-здравствуй и прощай, – сказал Армеец. – Ка-кажется, нашел. – Щелкнул тумблер, загорелся свет. Они огляделись по сторонам. Внутри бронетранспортер немного напоминал универсал любой модели, только без свойственных легковушкам изысков и, естественно, гораздо больше по размеру. В передней части кабины располагались два грубо сколоченных сидения, водителя и, вероятно, командира. За ними, вдоль обоих бортов, до самого хвоста тянулись длинные деревянные лавки, где, очевидно, лицом к лицу, как в десантном самолете, полагалось сидеть мотострелкам. Над головами воображаемых стрелков находились закрытые сейчас амбразуры, предназначенные для того, чтобы вести огонь по врагам из воображаемых автоматов.

– Ничего-ничего, – Армеец попытался выдавить из себя ободряющую улыбку, – мы с-сможем по ним плеваться.

Никакого оружия у них не было. Если, конечно, не считать кулаков и только что упомянутых Эдиком слюней.

– Везет тебе, если у тебя, Эдик, слюна ядовитая, как у королевской кобры. У меня одноклассник был, рекордсмен деревни по плевкам. Плевался, будь здоров, на восемь метров. Как верблюд. Я ему, знаешь, очень завидовал где-то до седьмого класса. Тоже, конечно, тренировался, но… в общем, ничем не мог похвастаться. То ли у него гортань была соответствующей, то ли слюна нужной консистенции. Это, кстати, что за коробки? Ну-ка, погляди. – Под лавкой по правому борту оказался десяток металлических, выкрашенных хаки коробок. Эдик со скрежетом выдвинул ближайшую.

– Тя-тяжелая, – сообщил Армеец.

– Открывай.

– Ого! Ни че-черта себе…

Андрей присвистнул. Он придерживался того же мнения. Внутри оказалась широкая, снаряженная патронами лента. В лучах искусственного электрического света она тускло отливала латунью. Каждый патрон был величиной с банан.

– Сколько тут, как ты думаешь?

– Че-черт его знает, – прошептал Армеец. – Штук пятьдесят, наверное.

– Проверь остальные коробки.

Вскоре приятели убедились, что стали обладателями целого арсенала.

– Вот этим я и буду плеваться, – пообещал Бандура. – Ну-ка, Эдик, подсади.

Ой, я и за-забыл, – выдохнул Армеец. – Тут же целая Большая Берта[84] на крыше.

– Чего-чего?

В центре кабины, почти под потолком, торчало откидное сидение стрелка. Наверх вел люк. Посовещавшись, приятели погасили свет, и только потом открыли его. Затем Армейцу пришлось здорово попыхтеть, прежде чем Андрей вскарабкался на место стрелка. Эдик выбрался следом. После спертого воздуха внутри бронированного чудовища дышать снаружи было приятно. Легкий ветерок шевелил обоим волосы. Небо над головой оставалось звездным, только на западе, у самого горизонта, полусфера была словно залита чернилами. Оттуда время от времени летели сполохи далеких зарниц, напоминающие вспышки исполинского сварочного аппарата, работающего на другом краю земли. Эдик подумал, что надвигается очередной грозовой фронт, вроде того, что бесчинствовал в горах накануне. Возможно, буря начнется к утру, может, гораздо раньше. Ветерок тут, у поверхности, был пока легким, но тревожным. Многообещающим, что ли.

– А ты никогда не с-слышал про теорию, со-согласно которой зарницы – это мо-молнии, бьющие в по-потустороннем мире?

– Если ты не прекратишь трепаться, скоро мы оба убедимся, есть этот гребаный потусторонний мир или нет! – зашипел Андрей.

– Не-не шипи на меня! – вполголоса огрызнулся Армеец. Во дворе по-прежнему было безлюдно, бандиты продолжали веселиться в особняке, ярко освещенные окна, из которых доносились пьяные вопли и музыка, находились значительно дальше, метрах в тридцати от них. Окна, выходившие прямо на БТР, оставались по счастью темными. Впрочем, это еще ничего не значило. Если от возможных наблюдателей из освещенных окон приятелей закрывало несколько скошенных броневых щитков пулеметной установки, то для тех, кто мог скрываться прямо над головой, они были как на ладони.

– По-пока все тихо, – сказал Эдик,

– Пока, – передразнил Андрей. – Ладно, помоги разобраться с этим барахлом. – Он легонько прихлопнул по ствольной коробке одного из пулеметов. – Где тут нажимать, чтобы стреляло?

– Постой, постой! Может, это не-ненастоящее, а? И-игрушечное? С-стилизация? Вроде муляжа? Сейчас та-такие штучки входят в моду. М-многие нувориши покупают колесные бронеавтомобили, на о-охоту ездить. Джипами уже никого не у-удивишь, вот они и выпендриваются, друг перед д-другом. Это как ры-цырские мечи и кинжалы, которые преспокойно продаются в су-сувенирных о-отделах любого к-крупного супермаркета, то-только дороже. – Он действительно просто не мог представить, каким образом Бонифацкий получил разрешение на владение настоящим броневиком, а если не получал, так почему не боится милиции. В конце концов, в стране, где любого среднестатистического гражданина можно играючи засадить в каталажку, скажем за финку в кармане лет на пять, даже продажным стражам закона, чтобы не замечать танка на колесах, нужно капать в глаза мазут.

– Ты шутишь, – осклабился Бандура. – Так и представляю себе этого дурноватого выродка Витрякова на охоте с фоторужьем! Или воздушкой. На рыбалке с игрушечным динамитом. А еще он трахает фотографии из порножурнала и глотает безалкогольную водку. Ага. Ну а его педерастический дружок Бонифацкий гонит в оффшоры фантики от конфет вместо баксов. Игра у него такая, типа Монополии, только в масштабе страны. Ну, или хотя бы Крымской области.

– А-автономии, – поправил Армеец.

– Да какая, нахрен, разница, откуда лаве отсасывать?! Из области или республики?!

– Не-не скажи, – запротестовал Армеец. – Из ре-республики го-гораздо круче. Со-совсем другой уровень. Мы, согласись, на такой у-уровень никогда не выйдем, п-при всем старании.

– Эдик, не заговаривай мне зубы. Кстати, те коробки с патронами, что внизу стоят – тоже, значит муляжи, так? Из папье-маше? И вот эти – тоже?

Справа от зловещего вида пулеметов были прикреплены две железные коробки, близнецы найденных ими под сиденьями. Приподняв крышки, Андрей удостоверился, что внутри те же нашпигованные здоровенными патронами ленты.

– Муляжи, да? – продолжал Бандура. – Холостые, так?

Вряд ли, – вынужден был согласиться Армеец. – Скорее – бронебойные. Если я не-не ошибаюсь, это КПВТ[85] или что-то, о-очень на него похожее. Кажется, такие пулеметы с-стреляют бронебойными патронами от противотанкового ружья времен Отечественной. Вроде того, из которого Алеша в «Балладе о солдате»[86] подбил фа-фашистский танк. Помнишь?

Андрей отрицательно покачал головой.

– С-с другой стороны, эта штука по-похожа на спаренную зенитную установку. Следовательно, должна стрелять ра-разрывными пулями. Тут на па-патронах есть маркировка, но вот что она о-означает, я без понятия. Кстати, – добавил Армеец, снимая чехол, под которым оказался секторный прицел, – судя по этой штуке, перед нами де-действительно зенитная у-установка.

Прильнув к окуляру, Андрей обнаружил сетку с несколькими шкалами и множеством цифр.

– Полевой бинокль отдыхает – сказал Бандура. – В такой телескоп – только на Луну по ночам смотреть. Хотя, если придерживаться твоей теории про муляжи, через эту хрень Бонифацкий подглядывает в окна малосемейного общежития. Наблюдает, так сказать, ранние этапы перерастания малых семей в большие.

Армеец щелкнул каким-то тумблером. Бандура ахнул.

– Это ж прибор ночного видения. Оцени.

Они поменялись местами.

– Раза в три увеличивает, – согласился Армеец. Поскольку любоваться в прицел было особенно нечем, приятели, оставив в покое оптику, принялись изучать устройство пулеметов, сожалея, что нет инструкции, которая бы очень пригодилась. Но, поскольку наставления по стрельбе нигде видно не было, пришлось действовать по методу, который принято называть методом Тыка, распространенного у нас повсеместно. Вскоре Бандура в очередной раз убедился, что подобным способом хорошо получаются только дети, в полном соответствии со старым анекдотом про посетившего нашу страну японца, которому тут только одни они, дети и понравились, поскольку все прочее, что у нас делают руками… Естественно, японцу и в голову не могло прийти, что руки тут совершенно ни при чем. Если у нас их где и используют, то как раз в производстве детей.

Отдуваться главным образом пришлось Армейцу. Получалось на первых порах не ахти как. Лента не желала вставляться в приемник, Эдик взмок в бесплодных попытках. В конце концов, он выронил ее из коробки, и она звякнула громко, будто колокол.

– Спокойнее, – сказал Бандура, хоть и его прошиб пот. – Не вибрируй. Они все равно ни черта не услышат. Пока.

Из окон первого этажа теперь рвался Меладзе, с кавказским апломбом расхваливавший достоинства своей соленой изнутри тропикана-женщины с серьезными отклонениями психики, секс с которой, по словам певца, напоминал питье текилы. Или с которой имеет смысл трахаться только после того, как упьешься текилой, что гораздо больше соответствовало бы отечественным стандартам поведения. Убирая челку с покрытого испариной лба слегка дрожащей ладонью, Эдик почему-то вспомнил старую шутку насчет того, что некрасивых женщин не бывает, если водки от пуза. Хмельные головы боевиков, вероятно, посетили созвучные мысли, потому что они начали поминать нелестными словами Завика с Фашистом, грозившихся привезти и текилу местного разлива, и соленых тропикана-баб с набережной, да как назло где-то застряли. Поскольку синяки, которыми Завик в обед наградил Эдика, напоминали о себе ежеминутно, Армеец мысленно горячо пожелал Завику свернуть шею на ночной дороге. И, улыбнулся, представив, как бандит корчится на дне пропасти, вывалившись из искореженной и дымящейся машины.

– Что смешного? Давай, ленту вставляй.

Как только Эдик справился с задачей, концы обеих лент очутились в приемниках, возникла следующая проблема – требовалось поставить пулеметы на боевой взвод. Как это сделать, приятели не знали.

– Где тут затвор? – лопнуло терпение Андрея. – Черт знает что. Сейчас они нас хватятся, а мы сидим тут, как два гомика…

– Почему как? – прошептал Эдик. – Не гони лошадей. У меня от тебя уже руки дрожат. – Армеец перебрал несколько подходящих рукояток, но это абсолютно ничего не дало. Бандура, в отчаянии ударил кулаком по одной из кнопок электрического щитка. Внутри загорелась лампочка. Механизмы пулеметов пришли в движение, втянули ленты, словно собирались пообедать. Эдик, отдуваясь, налег на рукоять. Затворы с лязгом откатились назад, а затем, как только он ее отпустил, еще раз лязгнув, вернулись на место.

– По-порядок, – пробормотал Армеец, оглядываясь по сторонам с замирающим сердцем. – Те-теперь можно убивать всех, кого ви-видишь.

– Очень хорошо, – сказал Бандура. – Осталось разобраться, как эта хрень вращается.

Приятели потратили еще четверть часа, освобождая пулеметную установку от стопоров.

– Наконец-то, – выдохнул Андрей с таким облегчением, словно они очутились дома. Стволы ходили плавно и легко, как по маслу под тихое и уверенное урчание редукторов. – Порядок, Эдик. Теперь, дуй за руль.

– Только, п-прошу тебя, не пали без к-крайней необходимости! – заклинал Эдик, покидая пулеметную башенку. – Давай по-попробуем убраться отсюда, не по-поднимая лишнего шума, ладно? По-по-английски…

– Заметано, – пообещал Андрей, хоть его подмывало немедленно открыть ураганный огонь. Впрочем, стрелять было не в кого. Боевики Витрякова никак не отреагировали, когда Армеец запустил стартер, и он застонал на весь двор. Мотор бронетранспортера проснулся, громко зафыркав. Снова никакой реакции. Ободренный такой беспечностью головорезов, Эдик даже позволил мотору немного прогреться на холостых оборотах, хоть Андрей и шипел на него со своего насеста, умоляя пошевеливаться. Как только двигатель перестал чихать, заработав белее или менее устойчиво, Армеец тронул многотонную машину с места. При этом, правда, он ошибся передачей, и, вместо того, чтобы отъехать от стены, БТР боднул носом кирпичный цоколь. Сверху посыпалась штукатурка. Андрей, в сидении стрелка, до боли стиснул рукоятки пулеметов. На удивление, это маленькое досадное ДТП тоже осталось незамеченным. На смену соленой женщине, заворожившей Меладзе, пришла странная женщина Серова, которую Протасов, бывало, называл сраной. Андрей подумал, что третьей обязательно станет та женщина, которая поет.

– Па-пардон! – долетело до него снизу.

– Идиот! – сквозь зубы процедил Андрей. Эдик выжал сцепление, с хрустом включил задний ход и медленно вывел машину на лужайку. Бандура как раз собирался перевести дух, когда их, наконец, заметили. Правда, до тревоги было еще далеко. Кто-то самый бдительный, любознательный или просто трезвый громко поинтересовался из окна, не Завик ли это прикатил, с водкой и трахнутыми давалками.

– Нет, наоборот, это какие-то пиздюки куда-то рулят, – пояснили ему товарищи.

– Куда рулят? – насторожился самый бдительный бандит.

– А х… их знает, куда…

– Эй, пацаны, вы куда рулите?

– Видать, за Завиком намылились, – пояснили дружки. Их версия, очевидно, не удовлетворила самого бдительного, и он заорал, до половины высунувшись из окна:

– Вы куда собрались, пацаны?!

Андрей прекрасно видел мужской силуэт в оконном проеме, самый любопытный гангстер рисковал вывалиться в любой момент. Поскольку вопрос был задан в лоб, игнорировать его показалось Андрею невежливым.

– Кататься! – крикнул он во все легкие. Армеец от неожиданности поднял ногу с педали газа. Бронетранспортер, дернувшись, заглох. Если бы они продолжали пятиться, то, вероятно, без особых проблем покинули Ястребиное, спокойно развернулись в поле и покатили с ветерком. Но, случилось то, что случилось.

– Подождите меня! – крикнул боевик, оказавшийся скорее любопытным, чем бдительным. И исчез из поля зрения, Андрей решил, поспешил вниз.

– Давай, спускайся! – крикнул ему вдогонку Андрей, – ждем, – и яростно зашипел, опустив голову вниз: – Эдик?! Заводи шарманку, живо!

Эдик провернул стартер, с нулевым результатом.

– Не-не заводится! – Стартер завывал и завывал, Андрею казалось, этому звуку не будет конца, пока не разрядится аккумулятор. Самый легкий на подъем бандит выскочил из дверей и легко сбежал по ступенькам, дружелюбно размахивая руками. Андрей даже махнул в ответ, обливаясь липким, будто жиле потом. Неожиданно двигатель заработал. Только теперь, вместо того, чтобы снова пятиться, Армеец направил машину вперед, видимо, решив развернуться во дворе. Для этого маневра там было слишком мало места, к тому же БТР не отличался характеристиками иномарки, а напротив, был неповоротлив, как баржа. Эдик сгоряча всего этого не учел, а когда сообразил, что они не впишутся в поворот, еще и перепутал педали, нажав акселератор вместо тормоза. Тяжелый прямоугольный нос вошел в борт припаркованного у противоположной стены «Опеля Фронтера» и смял его, как картонную коробку. Брызгами посыпались стекла. Заорала сигнализация, впрочем, ее вопль был предсмертным и быстро оборвался. Продолжая двигаться по инерции, БТР прижал остатки джипа к кирпичной кладке.

– Есть контакт, – констатировал Бандура. – Ну, все! Вляпались!

Армеец налег на рычаг переключения передач. Коробка протестующее захрустела, шестерни не желали становиться на свои места.

– Заднюю включай! – крикнул Андрей, потирая рассеченную бровь и продолжая наблюдать за крыльцом единственным, уцелевшим глазом. Самый любопытный и, похоже, невезучий бандит замер в нескольких метрах от ступеней, ошарашено таращась на них. Его открытый рот беззвучно шевелился. Андрею показалось, что он узнал бандита. Этот был тот самый Качок, что таскал трупы из микроавтобуса в подвал днем. Кажется, приятели звали Качка Серегой. Бандура мог играючи его пристрелить, но не спешил делать этого. Три или четыре головы появились в ярко освещенных окнах, откуда все еще гремела музыка. Они тоже были отличными мишенями. Взмокшая ладонь Андрея лихорадочно поглаживала кнопку электроспуска, но он сдержал себя.

– Не в-в-включается! – донесся снизу голос Армейца. В нем отчетливо звучали панические нотки.

– Эй, Серый чего они там делают? – крикнули Качку сверху. Бандуре показалось, что качек пожал плечами.

– Эй, пацаны?! – заорали из особняка, – че за хуйня?! Вы чего, блядь, делаете?! Долбодятлы! Ва-аще конкретно без руля?!

– Эдик?! Это тебя касается! – дублировал Андрей, на тот случай, если Армеец не расслышал. – Что ты там копаешься, твою мать?! Задний ход врубай!

– Не-не включается! – Армеец чуть ли не плакал.

– Раньше включалась, а теперь нет?! – взревел Бандура нагибаясь. Он не мог покинуть своего насеста физически, без посторонней помощи и риска получить новые переломы. Да и не стал бы оставлять пулемет, единственную настоящую ценность в БТРе.

– Ра-раньше включалась, а теперь ее выбивает! – сообщил снизу Эдик, лихорадочно перебирая рукоятки. Из того места, где полагается находиться рычагу переключения передач, торчали целых четыре ручки и действовали ему на нервы. Он каким-то образом нащупал ту, что надо в самом начале, а теперь, кажется, потерял. Выбрав наудачу ближайшую, Армеец налег на нее, как гребец на весло. Из-под днища донесся душераздирающий скрежет.

– Это ты полный привод включил! – предположил сверху Бандура. – Другую попробуй!

На этот раз им повезло. БТР дрогнул и попятился. Корпус изуродованного при столкновении «Опеля» зацепился какими-то фрагментами за бампер и теперь волочился следом, как плуг за трактором. Это обстоятельство, естественно, сказалось на скорости.

– Ну, надо же, как п-приклеился, – повторял Эдик, вращая грубую черную баранку. Стальной корпус вибрировал, двигатель завывал, широкие колеса скребли грунт. Советская армейская техника никогда не снабжалась особенно мощными моторами. Зато она в состоянии сдвинуть дом, если найдется подходящий трос.

– Плюнь на него! – крикнул Бандура, приникнув глазом к окуляру прицела. – Жми, Эдик, на всю катушку! До этих уебков вот-вот дойдет!

– Ты че, сука, делаешь?! – как бы в подтверждение завопили из окон, после чего боевики, наконец, повалили во двор пьяной и разъяренной оравой. Правда, у них все еще было предвзятое впечатление по поводу того, что происходит на улице. Они были убеждены, что кто-то из товарищей решил прокатиться, и теперь попал в большие деньги, раздавив дорогой джип. Андрей потянул на себя рукоять. Турель легко пришла в движение. Черные фигурки, хорошо освещаемые светом, падающим из окон и распахнутой двери, легли в перекрестие прицела.

– Вы там, блядь, ва-аще опиздинели! – завопил кто-то из головорезов, заметив, что башенка бронетранспортера ожила, а стволы спаренных пулеметов дрогнув, поползли вниз. – А ну, глуши шарманку, припиздок!

Бронетранспортер, наконец, стряхнул изуродованный джип и понесся кормой вперед, словно вылетевший из пращи камень. Трудно сказать, смотрел ли Армеец в зеркала заднего вида, Андрей не обратил внимания, были ли они вообще.

– Выворачивай, Эдик, выворачивай! – крикнул он, поскольку сверху ему было гораздо лучше видно, куда они едут. – Лево руля! То есть, отставить! Руль вправо! Стоп! Тормози! Тормози!

Команда безнадежно запоздала, даже если Армеец ее расслышал через скрежет сминаемого металла.

– Капец «Фиату»! – воскликнул Андрей. – Ну и х… с ним!

Изящная дамская малолитражка исчезла за кормой. БТР подбросило, когда широкие колеса вездехода подмяли капот иномарки, стекла выскочили из пазов, кузов перекосило так, что неожиданно открылись двери. Аккуратная дамская машина, на которой прибыла в Ястребиное пассия Витрякова, мгновенно превратилась в кучу металлолома.

– У меня на з-затылке глаз нет! – оправдывался Армеец, продолжая при этом давить на акселератор. Следующей жертвой бронетранспортера стал открытый джип «Вранглер», за ним та же печальная участь постигла видавшую виды «Тойоту». Правда, поскольку изуродованная «Тойота» столкнулась бортом с «Ленд Ровером», который стоял следующим, а тот в свою очередь, зацепил накрытое тентом красное «БМВ» Бонифацкого, образовалась куча-мала из изуродованных машин, БТР завяз в ней, словно рыба в сети. Двигатель снова заглох.

Воспользовавшись затишьем, бандиты рванули к бронетранспортеру через двор. Даже Эдик, со своего места в наглухо задраенной кабине услышал топот десятка ног и проклятия, которыми витряковцы осыпали своих мнимых товарищей. Андрей решил, что они вот-вот сообразят, что к чему. Представлялось разумным максимально сократить их количество до того, как это случится. Его мокрая от пота ладонь легла на кнопку электроспуска. Андрей задержал дыхание. А потом вдавил кнопку до упора. В следующее мгновение двор превратился в ад.

* * *

Выскочившему в этот момент на крыльцо Витрякову наверняка бы пришел конец, но его спасла быстрота реакции и неслыханное, звериное чутье, развитое на подсознательном, независящем от него самого уровне. Шестое чувство, которому Витряков не просто привык доверять, а, порой, подчинялся слепо, и тогда управление его рефлексами переходило от сознания какому-то другому центру. Этот центр был дьявольски изворотлив, соображал и действовал куда быстрее самого Лени. Стволы крупнокалиберных зенитных пулеметов еще не расцвели белым пламенем, мозг приникшего к окуляру Андрея только послал импульс пальцам, лежащим на кнопке электроспуска по длинной цепи нейронов, а Огнемет уже летел с крыльца головой вперед, как рекордсмен по плаванию с тумбочки. Времени нырять обратно в особняк не было, Витряков это знал наверняка, без единой внятной мысли. Его тело сработало, как автомат, словно Леня на мгновение превратился в пластмассового хоккеиста из настольной игры, слепо повинующегося воле игрока, которому сверху видно все поле. Когда трассеры полетели в сгрудившихся на ступенях головорезов и принялись рвать на куски, будто старое тряпье, самого Витрякова среди них уже не было. Огнемет полз между стеной и машинами, энергично работая конечностями, по тому самому пути, что преодолели несколько раньше Армеец с Андреем, только в обратную сторону, к форточке, расположенной на уровне земли и ведущей в подвал. Пули молотили гораздо выше, сверху сыпались осколки кирпича, штукатурки и дерева, но это было терпимо. Огнемет перепачкался землей и чужой кровью, зато был жив и невредим. Вот что представлялось главным.

Примерно за метр до спасительного окна на спину Витрякову шлепнулся тяжелый и влажный предмет. Леня стряхнул его с себя и с омерзением удостоверился, что это окровавленная рука, поросшая густыми черными волосами. На запястье тускло блестел «Ролекс», Леня узнал дорогие котлы, а по ним и их владельца. Часы принадлежали Джабе и были подарены ему младшим братом. Теперь брата не было в живых, а Джаба, в лучшем случае, расстался с клешней.

– Пошел на хер! – зарычал Леня, отбрасывая кисть в сторону. Через минуту он уже нырял в подвал через крошечное окошко, послужившее Армейцу и Бандуре выходом. Они оставили его открытым, Лене даже не пришлось выбивать стекло. Правда, он сильно ушиб плечо и колено при приземлении на бетонный пол.

– Ну, б-дь на х… клоуны! – рычал Огнемет, корчась на полу. – На английский флаг порву!

В подвале было гораздо тише, пальба, устроенная Андреем наверху, долетала сюда, как грохот прибоя в грот. Сильно прихрамывая, Леня побежал по коридору к лестнице. По пути он миновал дверь, ведущую в сауну, она была закрыта. Огнемет испытал чудовищной силы искушение заглянуть к партнеру Вацику на огонек, вцепиться в редеющие волосы и пару раз заехать в холеную харю коленом. Просто так, чтобы отвести душу. Но, времени для этого не было, Огнемет находился в цейтноте, с Бонифацким можно было и обождать.

Взлетев по лестнице на второй этаж, Леня не теряя ни минуты, рванул в зал, где стояли чучела убитых им зверей, а на стенах висели ружья, при помощи которых это произошло. В дальней части зала стоял сейф, где под надежным замком находилось более грозное оружие, «оружие побольше», о котором когда-то мечтал партнер Рутгера Хауэра по художественному фильму «Считанные секунды».[87] Распахнув тяжелую стальную дверь, Огнемет вытащил наружу подходящий инструмент и сразу успокоился, превратившись из дичи в охотника. Во дворе разгулялся бронированный зверь, Леня собирался его утихомирить. Крадущимися, кошачьими шагами он подошел к окну и осторожно выглянул наружу. Стрельба как раз прекратилась, бронетранспортер неподвижно стоял внизу, слегка дымящиеся стволы замерли, стрелка было не видать за бронированными щитками. Леню это обстоятельство не смущало, а на вопли раненых, доносившиеся со ступеней, он вообще не обращал внимания. Он слился в одно целое с оружием, так было всегда, когда Огнемет собирался стрелять.

– Ну, б-дь на х… – одними губами повторил Леня, прицеливаясь из противотанкового гранатомета.

* * *

Сначала все для Андрея потонуло в оглушительном грохоте, с которым зенитная установка принялась поглощать снаряженные пулеметные ленты, перерабатывая их в жужжащую по воздуху смерть и два ручья стреляных гильз. Несколько мгновений Андрей наблюдал за результатом элементарного движения пальцев, нажавших кнопку, всего-то на всего. Крупнокалиберные пули разметали людей на крыльце, будто кегли. Только что он видел сбившихся в кучу человечков, с черными дырами орущих ртов на белых пятнах лиц, а затем все это исчезло, мгновенно превратившись в отвратительное месиво из осколков кирпича, битых стекол и фрагментов тел. Не выдержав, Андрей зажмурился, продолжая при этом палить из обоих стволов и слегка поводя ими из стороны в сторону. Пули кромсали кирпичную кладку, залетали в окна и рикошетили о бетон перекрытий, поражая даже тех боевиков, кому представлялось, что они находятся в относительной безопасности, скорчившись за подоконниками и под столами. В ответ не прозвучало ни единого выстрела, бандиты были слишком ошеломлены. Затем свинцовый ураган иссяк, потому что опустели обе коробки с патронами. Настала звенящая тишина, нарушаемая истошными воплями раненых. Еще через минуту или две Андрей пришел в себя и закричал, чтобы Эдик тащил новые патроны. Армеец бросил руль и нырнул под скамейку. Вдвоем они перезарядили пулеметы. Вороные стволы слегка побурели и светились, как конфорки электроплиты на темной кухне. Над ними вился дымок.

– А теперь заводи балалайку и давай отсюда выбираться, – сказал Бандура.

Двигатель, на удивление, завелся как часы. Эдик с первой попытки включил нужную передачу, это стало одним из элементов везения. Дав мотору максимальные обороты, он бросил сцепление и БТР, вопреки своему немалому весу, буквально прыгнул вперед, волоча за собой фрагменты изувеченных автомобилей, будто старый дворовой пес, которому дурноватые дети привязали к хвосту консервные банки. Под левое переднее колесо попал сорванный с креплений блок цилиндров недавно раздавленного «Фиата». Броневик подбросило, как на ухабе, в следующую секунду что-то зашипело, коротко и оглушительно, как петарда. Витряков выпустил свою первую гранату. Его не подвели ни рука, ни глазомер, просто дурацкий мотор малолитражки, преподнесенной Юлии самим Леонидом Львовичем, сыграл с ним злую шутку, изменив угол, под которым граната поразила борт. Чиркнув по броне, она ударила в землю. Десятитонную машину подбросило, как щепку волной. Андрей полетел со своей жерди в кабину, Армеец повалился набок. Для обоих события продолжали развиваться в абсолютной тишине, до них не доносилось ни звука, словно они неожиданно стали ныряльщиками или пилотами батискафа, и теперь находились на большой глубине, чувствуя, как барабанные перепонки изнемогают под чудовищным давлением воды, отделяющей их от поверхности. Приоткрыв глаза, Эдик увидел Андрея, который, лежа на полу, открывал и закрывал рот, как какой-нибудь обитатель кораллового рифа.

– Промазал, б-дь на х…! – крикнул со своей позиции Витряков. Отбросил бесполезный теперь гранатомет и поспешил к сейфу за вторым. Их у Витрякова было всего два, следовательно, промахнуться еще раз он не имел права. Леня и не собирался промахиваться.

Андрей снова попытался что-то сказать, до Эдика с трудом дошло, что он произносит его имя. Двигаясь по-собачьи, Армеец поспешил к приятелю. Пол накренился под углом, вероятно, осколками изрешетило колеса.

– Что, Андрюша? – крикнул Эдик, наклоняясь. Андрей продолжал что-то говорить, но Эдик не умел читать по губам, а способность слышать восстанавливалась тошнотворно медленно. – Какой дым? Какая завеса? О какой завесе ты говоришь, б-брат? Ты, ка-кажется, снова ру-руку сломал.

– Дымовые гранаты, – донеслось откуда-то издали, но Эдик долго не мог понять, о чем речь.

– Шевелись же ты! – вопил Андрей. – Ставь дымовую завесу, валенок! Быстрее.

– К-кто с-сказал, что она тут е-есть?!

– Я, – прокричал Андрей. – Я ее видел. На внешней подвеске. Пять или шесть дымовых ракет. Кнопка должна быть где-то у командира. Ну же, пока они нас не зажарили!

Сообразив, чего добивается приятель, Армеец ринулся в голову машины и принялся лихорадочно шарить по приборной доске.

* * *

Вернувшись к окну со вторым гранатометом в руках, Леня сплюнул в досаде и виртуозно выматерился. Во дворе клубился дым, такой черный и плотный, что нечего было даже думать о метком выстреле, Огнемет не мог разобрать, что творится прямо под окном, не говоря уж о БТРе, который стоял гораздо дальше.

– Теперь дуй за руль, и поехали отсюда! – продолжал отдавать распоряжения Бандура.

– А мо-мотор за-заведется?!

– Есть другие варианты?!

Они не видели друг друга. Верхний люк оставался открытым, часть дыма заползала в машину. Эдик на ощупь забрался на место водителя. Дернул ручку стартера. Как ни странно, мотор заработал.

– Колеса кажется с-спущены…

– Плевать на них! Вруби подкачку! Там где-то должна быть кнопка.

Сравнительно быстро обнаружив тумблер централизованной системы регулирования давления воздуха в шинах, Эдик провернул его вправо до упора. Задребезжал компрессор. Армеец обернулся к Бандуре:

– А к-куда ехать-то, брат?! Не видно же ни ши-шиша.

– На х… отсюда, вот куда! Что неясного, Эдик?!

Подрагивая и скрипя, будто старая телега, броневик пришел в движение, толкая кормой остовы пострадавших машин. Мотор выл так, что лежащему на полу Андрею казалось – сейчас поршни пробьют клапанную крышку, бронированный капот и сами полетят вверх, как ракеты. Потом скрежет неожиданно прекратился, видимо, они выбрались на открытое пространство, то ли во дворе, то ли уже за его пределами. Откуда-то доносилась беспорядочная пальба, но в них не попали ни разу, окрестности были по-прежнему затянуты чернильными клубами дымовой завесы. Потом машина наскочила на что-то твердое и разнесла вдребезги, не останавливаясь. Андрей решил – это был фонтан, привлекший его внимание накануне. Журчание воды из-под днища послужило подтверждением догадки.

«Не скоро ты, сволочь, все это отремонтируешь, – мелькнула злорадная мысль, адресованная Вацику Бонифацкому. – Даже если твоим бандерлогам удастся нас уделать.

– Не разворачивайся, Эдик! – добавил Бандура вслух. – Руль прямо, и все будет в шляпе. Сейчас мы от них оторвемся!

– Ле-легко сказать! – пыхтел из-за руля Армеец. Ему приходилось напрягать все силы, чтобы машина двигалась по прямой.

* * *

– Уходят, суки, Леня! – крикнул Джаба, неожиданно появляясь на пороге зала. Его вид был ужасен. Джаба был бледен, как смерть, на перекошенном от боли лице запеклась кровь. Его одежда превратилась в лохмотья, вместо правой руки торчал окровавленный обрубок, на который он накрутил рваный свитер вместо бинтов. Глаза Джабы горели сатанинским огнем.

– Прихлопни плевалку! – не поворачивая головы, процедил Витряков. Он все еще ничего не видел во дворе, поэтому ориентировался по реву мотора. Судя по тому, что звук отдалялся, покореженный, но сохранивший способность двигаться броневик вот-вот должен был появиться в поле зрения, за пределами дымовой завесы. Но, даже тогда Леонид Львович, вероятно, не стал бы спешить. Машина получила серьезные повреждения и не могла далеко уехать. Неповоротливый бронетранспортер не представляло никакой сложности догнать, если, конечно, во дворе остался хоть один целый автомобиль. Настичь и расстрелять в упор, ничем особенно не рискуя. Как остановить беглецов, израсходовав даром последнюю гранату – вот этого Витряков не знал.

– Уйдут, Огнемет! – не удержался Джаба, останавливаясь у оконного проема, в метре от Лени. Он шатался, как пьяный, но каким-то чудом держался на ногах. – Стреляй! Стрэляй, слышишь?!

– Замажь хайло! – зарычал Огнемет, испытывая большое искушение схватить тяжелораненого бандита за шиворот и вытолкать в окно, чтобы не вякал под руку. – Свали на х… урюк!

В этот миг вдалеке, метрах в семидесяти от них возник черный силуэт БТРа. Машина медленно двигалась кормой вперед, спаренные зенитные пулеметы задрались к небу, будто стрелок опасался нападения с воздуха. Бронетранспортер вплыл в перекрестие прицела, неожиданно задергался, и остановился в двух-трех метрах от сторожки, построенной прямо в поле. Огнемет подумал, что, пожалуй, стоит попробовать поставить точку теперь и здесь.

– Вот он! – заорал над ухом Джаба и уцелевшей левой рукой потянул Витрякова за плечо. Рука Огнемета конвульсивно дернулась, указательный палец надавил спусковой крючок. Граната покинула ствол и огненной кометой устремилась к цели. За доли секунды преодолела разделявшее стрелка и мишень расстояние и поразила бронетранспортер в левое переднее колесо. Многотонную машину подбросило в воздух, а затем она врезалась в пустующую будку охраны, завалившись на правый борт.

– Ест! – крикнул Джаба.

– Я промахнулся, – сказал Огнемет, отбрасывая дымящуюся трубку и поворачивая к Джабе перекошенное бешенством лицо. – Я промахнулся из-за тебя, педераст гребаный! Мудак!

– Промахнулся?! – искренне удивился Джаба. От него разило кровью и спиртным.

В качестве самого убедительного ответа снизу застучали пулеметы. Экипаж бронетранспортера не просто уцелел, а еще и продолжал огрызаться.

– Козел черножопый! – зарычал Витряков, хватая Джабу за шиворот и теперь сожалея, что не сделал этого раньше.

– Пусти! – крикнул Джаба, вылетая из разбитого окна. И скрылся из виду. Витряков проводил его кривой улыбкой, последний полет идиота поднял ему настроение. И сразу отшатнулся под прикрытие стен, потому что после того, как снова заговорили пулеметы, торчать в оконном проеме стало небезопасно и глупо. Через минуту Леонид Львович уже бежал вниз, раздумывая на ходу, как выкурить защитников бронетранспортера из их убежища.

* * *

После того, как разорвалась первая граната, бронетранспортер сильно тянуло вправо, стало очевидно, что повреждены либо рулевые тяги, либо что-то еще, не менее существенное. Баранка вышла из повиновения, чтобы справиться с управлением машиной, Эдику пришлось на ней буквально повиснуть. Люки были задраены, Армеец вел машину вслепую, как летчик по приборам, только без приборов, полностью доверившись Андрею, приказавшему пятиться до победного конца, и точка. Они поравнялись с кирпичной сторожкой, построенной в поле за пределами двора, когда двигатель неожиданно закашлялся. Машина задергалась в судороге

– Поддай газу! – крикнул Бандура.

– Педаль п-п-провалилась! – фальцетом откликнулся Армеец.

– Как это, провалилась?! Что значит, провалилась?!

– Ка-как бензин ко-кончился!

– Как он мог кончиться, если твоя баба сказала, что его только заправили?!

– Не-не знаю! И потом, она та-такая же моя, как и твоя!

Прежде чем Андрей нашелся с ответом, в принципе, Эдик был прав, более того, из всей их компании он единственным очутился в Крыму совершенно бескорыстно, Витряков выпустил свою вторую и последнюю гранату. На этот раз он прицелился точно в борт, но, в самый последний момент Джаба толкнул его под руку. Это обстоятельство спасло приятелям жизнь. Граната поразила бронетранспортер в колесо. Рвануло так, что Армеец подумал, вот он, настал конец. Затем его что-то ударило, и он потерял сознание. БТР швырнуло бортом на стену сторожки, кладка не выдержала и обрушилась. Сверху посыпались обломки, колотя по броне гулко, как мерзлая земля о крышку гроба.

– Вот, наверное, и все, – пробормотал Бандура, когда очухался. Эдик оказался ближе к эпицентру, соответственно, ему досталось больше. Хоть и Армейцу крупно повезло, взрыв был таким сильным, что рулевую колонку сорвало с креплений, после чего она улетела к потолку, чудом разминувшись с головой и грудной клеткой Эдика.

– Армеец? Слышишь меня? – повторил Андрей, поскольку приятель не отвечал. Внутри отсека плавал дым, Бандура почти не видел Эдика, безжизненно откинувшегося на сидении. Между тем руль, на который только что налегал Армеец, валялся рядом с Андреем на полу, правда, теперь напоминая эллипс. Бандура с ужасом подумал, что если его так согнуло после контакта с головой Эдика, то…

– Эдик?!

– Г-господи, м-мы что, умерли? – еле слышно спросил Армеец. Издали доносились вопли виртяковцев, они становились все громче. Было очевидно, бандиты окружают машину.

– С полчаса назад я задавал тебе тот же вопрос, приятель, – сказал Бандура, испытав неимоверное облегчение, что не остался один. – Ты ответил отрицательно, так? Теперь моя очередь. Нет, мы живы.

– Та-так з-значит – ж-живы?

– Пока да. Но, сдается, это ненадолго.

– Нас подбили?

– Похоже на то, старина.

– Что же де-делать?

В голову Андрею пришла мысль, неожиданная и пугающе очевидная. Он колебался минуту, но потом все же выпалил скороговоркой, чтобы не передумать:

– По-моему, тебе пора идти.

– Ку-куда? – растерялся Армеец.

– Наружу, пока не поздно.

– Ч-что ты хочешь э-этим сказать? – насторожился Армеец.

– Только то, что, по-моему, глупо пропадать вдвоем, если один из нас может спастись, – эти слова тоже дались нелегко, но Андрей был рад, что у него хватило мужества их произнести. – Вдвоем нам отсюда не выбраться. Ты меня далеко не утащишь на горбу, старичок, нас поймают и кокнут. Нет шансов для двоих. – Андрей сглотнул, собираясь с духом, – а для одного есть. Не ахти какой, но лучше чем вообще никакого. Наверное, ты сумеешь выбраться. Если конечно повезет. И, если тебя не зацепило…

Эдик молчал минуты три. Время поджимало. Андрей не выдержал.

– Ты в порядке или нет? Что ты молчишь?!

– В относительном, – пробормотал Армеец. Он думал о Яне.

– Тогда шевелись.

– По-моему, двери за-заклинило, – сообщил Эдик неуверенно.

– Какие двери, брат? Плевать на двери, если есть люк.

Оба почти синхронно подняли головы. Люк над ними по-прежнему был открыт. Правда, звезд видно не было. То ли из-за дыма, то ли гроза пришла гораздо раньше, чем ожидалось. Андрей склонялся к этому последнему предположению.

– Ну, давай же! – крикнул Бандура, потому что головорезы Витрякова, судя по голосам, были совсем близко. Эдик неуверенно поднялся. Люк над головой означал жизнь. Не гарантировал, конечно, просто предоставлял шанс. Все, что от него требовалось, это подтянувшись на руках, перевалить через край, соскользнуть по броне на землю и нестись по полю, не оборачиваясь. Остаться означало умереть. Тут не было никаких других толкований.

– А т-ты? – спросил Эдик, задыхаясь. Андрей попытался ответить, но сумел лишь пожать плечами, из опасения, что голос выдаст его с головой. Колебаниям Армейца положил конец Протасов, заговорив у него в голове. Это была последняя фраза, которую Эдик слышал от Валерия. Протасов даже не говорил, кричал. «ЭДИКУХДИ!», – донеслось из рушащейся пещеры, и он, вздохнув, принял решение.

– Я о-остаюсь, – сказал Армеец.

– Глупо, – буркнул Андрей, у которого гора свалилась с плеч. – Подумай, брат…

– Не-не о чем думать, та-так что по-пожалуйста, заткнись.

Андрей перевел дух, очень надеясь, что Эдик в дыму этого не заметит.

– Тогда помоги мне подняться и дуй наверх. Надо проверить пулеметы. Если они уцелели, может, еще повоюем.

– Как п-проверить?

– Как, как? На этих клоунах, как еще?! Слышишь, они уже совсем рядом вопят.

* * *

– Живо все сюда! – крикнул Витряков, появляясь в дверном проеме. Сами двери исчезли, вместо них в коридоре и за его пределами валялось то, что от них осталось – деревянные обломки, как после кораблекрушения. Выщербленные ступени были густо заляпаны кровью, кое-где виднелись фрагменты тел, вперемешку с обезображенными трупами. Витряков предпочел быстрее спуститься с крыльца. Его немедленно обступили уцелевшие бойцы, до этого прятавшиеся в укрытиях за машинами. Грубо прервав бурные выявления радости по поводу своего чудесного воскрешения, Витряков быстро разделил боевиков на три группы. Дымовая завеса еще не рассеялась полностью, но он не собирался искушать судьбу, торча вместе со своими бойцами на открытом месте, как одна мишень. Издали БТР казался безжизненным, но, кто на самом деле знал, что случится в следующую минуту.

Первой группе из четырех человек предстояло вернуться в особняк, чтобы добраться до окон дальнего крыла, из которых крыша подбитой машины должна была быть видна, как на ладони. Что было бы очень кстати на тот случай, если бы кому-то в бронетранспортере пришло в голову еще немного пострелять из зенитных пулеметов.

– Чтобы никто, б-дь на х… носа наружу не высунул! – напутствовал первую группу Витряков. Второй группе, которую Огнемет решил возглавить лично, предстояло совершить обходной маневр, вдоль стен, используя в качестве прикрытия разбитые машины, чтобы, в конце концов, подкрасться к неподвижному бронетранспортеру с фланга. Третьей группе, старшим которой Витряков назначил Громилу в камуфляже, выпала самая опасная задача. Атаковать БТР с фронта, то есть в лоб, и, в случае чего, отвлечь внимание стрелка на себя. И огонь, естественно, тоже.

Решение, принятое Огнеметом, не вызвало энтузиазма ни у самого Громилы в камуфляже, ни у членов его группы, куда Леня, кстати, назначил тех, кто был пьянее остальных. Но, никто не стал оспаривать его приказа, каждый знал, чем это чревато. Витрякова вообще слушались беспрекословно, как хорошего генерала. Возможно, он и стал бы отличным полководцем, каким-нибудь Атиллой или Субудай-багатуром,[88] если бы родился в другую эпоху. Впрочем, сам Леня никогда об этом не задумывался. Его и эта эпоха вполне устраивала.

– Смотри в оба, – посоветовал Огнемет Громиле на прощание. – Чуть что – сразу заляжете.

– Понял, – откликнулся Громила. С ним шло пятеро человек, все с автоматическим оружием.

– Тогда разбежались, – распорядился Огнемет, и, передернув затвор автоматической винтовки, зашагал вдоль стены, время от времени поглядывая на бронетранспортер в просветах между машинами. Его бойцы устремились за ним. Люди Громилы двинули напрямую.

Двор был перепахан колесами и усыпан обломками. Громила и его головорезы шагали неторопливо, держа автоматы наперевес и перекликаясь пьяными голосами. С севера громыхнуло, далекая молния ударила в горную вершину. Ветер стал откровенно тревожным. В воздухе запахло озоном и дождем. Снова полыхнуло вдали. Стремительно надвигающийся грозовой фронт обещал быть не слабее того, что прокатился над Крымом накануне.

Когда до бронетранспортера оставалось рукой подать, головорезы Громилы смогли, наконец, оценить полученные машиной повреждения. Не требовалось обладать познаниями автомеханика, чтобы прийти к выводу – отсюда он уже никуда не уедет, ни своим ходом, ни на прицепе, в обозримом будущем. Без вмешательства упомянутых выше автомехаников. Бронетранспортер завалился на правый борт, крышу придавила часть стены, рухнувшей сверху при столкновении, отчего машина и руины сторожки напоминали единую композицию архитектурного ансамбля. Нечто вроде памятника, того самого, который так и не удалось воздвигнуть много лет назад тимуровцам. Левое переднее колесо отсутствовало, фрагменты шаровой опоры уткнулись в землю. Задние колеса были на месте, но их вывернуло под неправдоподобными углами. Стволы зенитных пулеметов торчали в небо, откуда начал накрапывать дождь.

– Приготовились! – скомандовал Громила, не зная, что его людям действительно самое время готовиться к тому, к чему никогда нельзя приготовиться.

Они были в каких-нибудь пятнадцати метрах от разбитого бронетранспортера, когда пулеметная установка ожила.

– Блядь! – крикнул Громила, заворожено наблюдая за двумя черными жалами, качнувшимися вниз и влево под стон редукторов. Это было его последние слова.

* * *

Эдик открыл огонь до того, как пять или шесть человек, шагавших к БТРу, очутились в перекрестии прицела. Он просто увидел, как они надвигаются, с автоматами в руках, и ударил по кнопке. Пулеметы ожили, словно только и ждали этого. Крупнокалиберные пули накрыли боевиков и срезали, как коса траву. Витряков, подобравшийся почти вплотную с противоположной стороны, стал свидетелем их мгновенной гибели, и она потрясла его до глубины души, даром, что она, душа его, была черной как уголь и черствой, словно прошлогодний сухарь. Он тоже успел разглядеть подбитую машину, и был практически уверен, что ее экипаж лежит внутри, бездыханный, как консервированные сосиски. Случившееся стало для Огнемета сюрпризом.

– Степа! – выкрикнул Витряков, хоть звать было уже некого. Если Громила и был здесь, то находился чудовищно далеко, с общепринятой точки зрения. Вряд ли Армеец за грохотом пары КПВТ мог расслышать выкрик Витрякова, тем не менее, он повел стволом справа налево, против часовой стрелки, уничтожая все, что только оказывалось в перекрестии прицела. Леня прыгнул вперед, навстречу этому дистанционному оверлоку, штопающему землю крупнокалиберными пулями. И очутился в мертвой зоне, образованной корпусом БТРа. Его более медлительным спутникам повезло гораздо меньше. Их забрал свинцовый смерч. Витряков пополз к машине, закусив губу и потеряв винтовку. Через секунду, быть может две, пулеметы смолкли.

– За-заклинило! – крикнул Армеец, судорожно нажимая гашетку. Спаренные пулеметы молчали. Над ними курился дымок. Дождь перестал моросить, хлынув, как из лопнувшего трубопровода под высоким давлением. Стволы пулеметов шипели, падавшие на их капли немедленно испарялись.

– Проверь гильзоотводы! – посоветовал снизу Бандура. – Может, гильзы заклинило.

Эдик, у которого звенело в ушах, а во рту стоял привкус сгоревшего пороха, как раз собирался спросить, где должны, по мнению Андрея, находиться эти чертовы гильзоотводы, в которых застряли проклятые гильзы, когда откуда-то сверху затрещали выстрелы. Пули забарабанили по крыше бронетранспортера. Эдик, вскрикнув, соскользнул вниз, под защиту брони, по пути разбив локоть, потянув сухожилие на ноге и ссадив скулу. Посланные Витряковым бойцы, наконец, добрались до окон, из которых открывался вид на крышу машины. Андрей, превозмогая боль, помог Армейцу задраить верхний люк. Зажегся плафон освещения отделения, он горел тускло, как ночник. Теперь они очутились в консервной банке. Делать стало решительно нечего. Им оставалось либо уповать на чудо, либо просто ждать конца, что гораздо тяжелее, зато много реальнее.

– Вот теперь, точно все, – довольно спокойно констатировал Андрей. Эдик покосился на него, пару раз открыл рот, но ничего не сказал.

* * *

– Попался, б-дь, который кусался, – сказал Витряков и почти дружелюбно похлопал по борту бронетранспортера. – Попался, б-дь на х… – С первого взгляда ему, как незадолго до этого Громиле, стало совершенно ясно, что хоть он и промахнулся, машина теперь никуда не уедет, без гусеничного эвакуатора, по-крайней мере. На крыше бронетранспортера валялся приличный фрагмент стены из ракушечника, так что было вообще неясно, как стрелок ухитрился вдохнуть второе дыхание в зенитную установку до того, как бойцы Витрякова своим огнем из окон заставили его задраить люк. Уцелевшие колеса смотрели в разные стороны, как ноги новорожденного теленка. Передняя подвеска превратилась в кучу металлолома, причудливо переплетенного взрывной волной до такой степени, что могла послужить разве что скульптору-абстракционисту, лепящему свои произведения из добытого на свалке утиля железа. Витряков бегло осмотрелся по сторонам, и его заметно отпустило, а на губах заиграла зловещая улыбочка. Теперь, когда осы не могли кусаться, поскольку потеряли жало, оставалось только выкурить их из гнезда, это могло быть даже весело. Правда, у защитников стальной крепости оставались амбразуры, целых три по каждому борту, из которых они могли стрелять. Если, конечно, было из чего. Огнемет не собирался выяснять это на собственной шкуре.

– За прорезями следите, б-дь на х…! – приказал он подошедшим бойцам. У него осталось человек семь полевых игроков, да еще четверо в дальнем крыле, не густо, но вполне достаточно, чтобы завершить дело, поставив жирную точку. Как именно, Витряков пока не решил. – Смотрите, б-дь, чтобы никто из них носа не высунул, – добавил он, и, протянув руку, вынул початую бутылку дорогого марочного коньяка, замеченную им в кармане одного из ребят.

– Это у тебя, б-дь на х… что?

Извините, Леонид Львович, – бледнея, пролепетал боевик. Коньяк был из разграбленного подвальчика Бонифацкого, Огнемет за подобные выходки вполне мог и пристрелить, не долго думая. Однако сейчас он решил проявить великодушие. К тому же, Огнемет дорого бы дал за дорожку, но кокаин хранился в ящике письменного стола в особняке, куда пока было рано идти. Сначала следовало разобраться с залетными, которые, по всем понятиям, уже прилетели. Как грачи с одноименной картины, название которой он отчего-то запомнил со школьной скамьи.[89]

Глядя, как его люди берут неподвижный БТР в тиски, Огнемет пару раз жадно приложился к бутылке. Коньяк, обжигая пищевод, потек в желудок. Вообще-то Витряков не очень жаловал это пойло, но тут был особый случай, а коньяк действительно был редкого сорта, из уникальной коллекции Бонифацкого. Подбрасывая бутылку на ладони, Огнемет бросил взгляд на особняк и ему на мгновение показалось, что он видит далекий силуэт Бонифацкого, прилипшего к крохотному окошку сауны. Сделав третий глоток, Леонид Львович шваркнул бутылкой о борт, словно спускал со стапелей новый океанский лайнер. Она брызнула коричневыми осколками.

«Мелковато, б-дь на х… для мести, – осклабился Леонид Львович, представив вытянутую физиономию Боника, наблюдающего эту картину, – а, один хрен, приятно. К тому же, еще не вечер».

– Головой попробуй, козел, – глухо посоветовали из бронетранспортера. Леонид Львович вздрогнул от неожиданности, а потом вдруг хрипло рассмеялся. Боевики, стоявшие рядом, таращились на главаря во все глаза, подозревая, что он свихнулся. Но, Огнемет был в полном порядке. Просто чувство лисы, собирающейся полакомиться мясом пока еще живого ежа, охватившее его у БТРа, стало особенно сильным после того, как он узнал, что еж еще и пытается острить. Глотая коньяк Бонифацкого, он раздумывал над тем, как бы поизощреннее казнить запершихся в стальной утробе мудаков, чтобы это надолго запомнилось всем прочим, кому только может прийти в голову шальная мысль перейти дорогу Лене Витрякову. Теперь его посетило озарение, он понял, как ему поступить. Насколько знал Витряков, в арсенале банды закончились и гранаты, и динамит, использованный до последней шашки на недавней рыбалке. Впрочем, его это нисколько не смущало. У Витрякова возник другой план. Он как раз открыл рот, собираясь отдать необходимые распоряжения, когда Качок, чудом уцелевший на ступеньках, когда Бандура в первый раз опробовал пулемет, несколько раз выстрелил в борт из пистолета. Пули с визгом срикошетили о броню, заставив забравшихся на крышу боевиков в испуге отшатнуться. Одна из пуль прожужжала у Леонида Львовича над ухом. Схватив Качка за шиворот, Витряков треснул его головой о тяжелую металлическую дверь бронетранспортера.

– Давно бы так! – крикнули изнутри.

– Ты что делаешь, припиздок?! – зашипел Витряков.

– А как еще их оттуда выковырять, Леонид Львович? – задыхался Качок, размазывая по лицу кровь из разбитого носа.

– Автогеном можно попробовать, – предложил худой бандит со старомодными бакенбардами. Приятели звали его Копейкой. – Срежем петли, не проблема.

– Дисковая пила тоже подойдет, – сказал коренастый гангстер с высокими залысинами по прозвищу Мурик.

– Тихо! – рявкнул Огнемет. Разговоры немедленно прекратились. – Я вам скажу, как мы поступим. – Он окинул хмурым взглядом напряженные лица своих людей, выудил из кармана зажигалку, продемонстрировал в вытянутой руке. Никто не проронил ни звука, пока он не закончил. – Мы их, б-дь на х… сожжем.

– Правильно, – воскликнул Качок. – Вот это мысль! Сжечь их, гнид, к трахнутой матери!

Его вопль подхватили остальные.

– Сжечь на х…! – эхом откликнулся Витряков, потирая руки.

Отрядив троих человек в кладовую, за бочкой бензина, Леонид Львович знаком подозвал Качка с Муриком. Те подбежали, услужливые, как псы.

– Где этот пидор, которого Бонифацкий вчера приволок? – спросил Огнемет. – Киллер недоделанный. Ломанный, б-дь на х… недоломанный.

– В лазарете сидит, – сказал Качок. – Ребята его вздернуть хотели, вчера, так доктор, сучок, не дал. Встрял, гнида, давай в воздух шмалять.

– Волоките сюда, – приказал Витряков таким тоном, что стало очевидно: для вышеупомянутого пленника из лазарета этот путь наверняка станет последним.

– Того, переломанного, или доктора тоже тащить? – все же перестраховался Качок. Огнемет взглянул на него, играя желваками, так, что Качок съежился, словно проколотый надувной матрас на пляже.

– Тащите обоих, – распорядился Витряков. – Я их, б-дь, на броню привяжу, чтобы тем, внутри, было веселее поджариваться.

Совсем близко сверкнула молния, стало светло как днем. Затем пророкотал гром, оттолкнулся эхом от стен особняка, и снова прокатился над двором. Задрав голову, Леонид хмуро глянул в низкое и мглистое небо, словно рассчитывал напугать его. Ему на лоб упала первая холодная капля. Снова громыхнуло, еще сильнее.

* * *

– Это все? – Леня смотрел на десятилитровую канистру бензина, не зная, смеяться или пустить в ход кулаки. – Это все, что вы нацедили, болваны?! – Насколько помнил Леня, у запасливого Жорика, отвечавшего при Бонифацком за хозяйственную часть, в кладовой всегда стояли про запас три-четыре бочки дизельного топлива и примерно столько же бочек бензина. – Это все, я спрашиваю?! – повысил голос Огнемет, чтобы перекричать дождь, ливший последние четверть часа, как из ведра. Грозовой фронт пришел раньше, чем он ожидал. – Вы чего мне тут горбатого лепите, клоуны?!

– Нет в мастерской ни буя, Леонид Львович, оправдывались головорезы.

– Как это, нет? – удивился Огнемет.

– Одни пустые бочки стоят, – доложил Копейка. – Бензин вытек на х….

– Куда вытек? – переспросил Витряков, кусая губу.

– Кто-то нарочно дырки проковырял, Леонид Львович.

– Нарочно? – поднял брови Огнемет.

– Ну да. В мастерской бензина на пол натекло – по щиколотку. Если пыхнет, от дома – одни, б-дь, головешки останутся…

А где сам Жорик? – перебил Витряков, который, валяясь под завалом, а затем, шлепая пешкодралом Бог знает сколько километров, немного отстал от жизни. Потерял драйв, как любят выражаться современные журналисты и политики, нахватавшиеся западных слов, как попугаи. Нарочно проковыряли, ну надо же? Огнемет не верил своим ушам. Товарищу Сталину в каждом углу мерещились вредители и диверсанты, за что историки эпохи Перестройки приписали ему паранойю. Огнемет подумал, что и ему, возможно, со временем поставят аналогичный диагноз. Если он, конечно, сумеет прославиться на уровне дядюшки Джо.[90]

– Так ведь зарезала Жорика какая-то сучара, – доложил бандит со старомодными бакенбардами по кличке Копейка.

– Зарезала, значит, б-дь на х…?! – переспросил Витряков, решив, что ему, наверное, тоже пора кого-то зарезать. Для пользы дела, в смысле поддержания дисциплины. – Значит, больше ни у кого, ни капли бензина, я правильно понял, так? – он сделал шаг к своим людям, головорезы боязливо попятились. Как не жаждали они расправиться с засевшими в бронетранспортере чужаками, бензиновый кризис, бушевавший в стране, приучил их рачительно относиться к топливу, добытому для прокорма своих стальных коней. Расставаться с собственным бензином никто не спешил, а десятилитровая канистра соляры была всем, что удалось наскрести в общественных, скажем так, запасах, сделанных Жориком по распоряжению и на деньги Бонифацкого.

– Так-таки ни капли, б-дь на х…? – продолжал Огнемет, наступая на них со стиснутыми кулаками. Диалог рисковал закончиться смертоубийством. В этот неподходящий момент подоспели Мурик с Качком. Они тоже вернулись с пустыми руками. Комната Андрея оказалась пуста. Узника Ястребиного – и след простыл.

– Повторите-ка еще раз? – сказал Огнемет бандитам, которые исподтишка переглядывались, не зная, чего ждать от рассвирепевшего главаря.

– Смылся покалеченный, – пролепетал Мурик, отдуваясь. – Дверь открыта, внутри пусто, бля.

– В голове у тебя пусто, – зарычал Витряков, и остановился, пораженный неожиданной догадкой. Как он не подумал об этом раньше? Ведь было ясно даже коню, столичный киллер, со своими многочисленными переломами, не мог далеко уйти, это было просто нереально. Значит, он либо где-то прятался, либо, вместе со своим дружком заикой, которого днем взял Завик, сидел в бронетранспортере. Где еще? Заика его освободил и потащил с собой, но далеко уйти не удалось. «Значит, оба паука в банке, – решил Леонид Львович, и у него начало подниматься настроение. – Другое дело – доктор», – продолжал размышлять Огнемет. Эскулап, осмелившийся стрелять по его пацанам, прекрасно знал местность и был здоров, как бык, следовательно, мог задать стрекача куда угодно, в любою сторону света, после того как решил, что добром события в Ястребином не кончатся. Для него.

– И шалашовка тоже там, в машине, – дошло до Витрякова, и он перестал думать о докторе, поскольку добраться до Милы Сергеевны ему хотелось гораздо больше. Конечно, проклятая шлюха вполне могла пуститься в бега, рвануть через горы, рассчитывая, что ноги, до наступления рассвета вынесут в более населенные места, где она сможет без труда раствориться, среди людей. Но, он здорово сомневался в этом. Нет, он все же так не думал. Мила ухитрилась зарезать идиота-егеря, а потом, пока его верный партнер Вацик Бонифацкий забавлялся в сауне со старой потаскухой Томой, а скорее, с Юлией (при этой мысли Огнемет с хрустом сжал кулаки), выпустила на волю своих трахнутых дружков, заику и Андрея Бандуру. Да, естественно, так и было. Кто-то из них прокрался в гараж и продырявил все бочки с бензином, но, не довел дело до конца. Не смог поджечь, или, не решился, если они рассчитывали убраться, не поднимая шума. А побег не удался, вот незадача, все трое попались.

– Все три паука – в одной банке, – поправился Витряков

– Какие пауки, Леонид Львович? – заискивающе осведомился Качок. Проигнорировав его вопрос, Витряков медленно двинулся к бронетранспортеру и стукнул несколько раз по двери, не сильно, будто просил разрешения войти.

– Цыпа, ты там? – позвал Леня почти ласково. – Тук-тук? Цыпа? Алло-у?

– Не отзывается, – сказал Леня, не дождавшись ответа.

– Кто, Леонид Львович? – спросил Мурик.

– Плевалку закрой! – посоветовал Огнемет, наклоняясь к задраенной прорези. – Цыпа? Я знаю, что ты тут, маленькая вероломная шлюха.

– Как думаешь, о чем это болтает этот урод? – спросил Бандура шепотом. – Какая цыпа? Он что, совсем рехнулся?

Внутри было темно, как в склепе. Армеец, стараясь не шуметь, присел поближе. Он двигался осторожно, наощупь.

– По-понятия не имею, брат. По-моему, они все здесь какие-то немного о-озабоченные на се-сексуальной почве.

– Курорт, – глубокомысленно заключил Бандура, как будто это слово объясняло все.

– Цыпа, – снова позвал снаружи Витряков. – Что ж ты не отзываешься, драная курица? Давай, поговорим.

– Полный отморозок, – шепотом сказал Андрей, обращаясь к Армейцу. Тот, в темноте, кивнул.

– Ма-ма-маньяк…

– Ну, не хочешь говорить, не надо, – сказал Огнемет. И потянулся так, что в спине громко хрустнули позвонки. Принять дозу хотелось невыносимо, но сначала следовало разобраться с топливом. Леонид Львович хмуро оглядел своих людей.

– Что-то я не понял, где бензин? Мурик, я не слышу ответа?!

Бандит с залысинами, которого этот вопрос застал врасплох, раззявил рот. Остальные головорезы расступились, чтобы быть подальше от вероятного козла отпущения.

– Я, – проблеял Мурик, – можно сказать, на парах сюда дотянул, Леонид Львович. На одном честном слове. В моей аудяхе бензобак под днищем. Как оттуда отсосать?

– Тебя научить отсасывать, б-дь на х…?

– А у этого корыта – где бак? – подал голос Качок, показывая на бронетранспортер.

– Тут баки – пустые, – буркнул Копейка. – Мы хотели заправить под крантик, да потом забегались. Не знаю, куда эти козлы рассчитывали уехать. Странно, как он вообще завелся…

– Ну, спасибо твоей подружке, – зашипел Бандура в ухо Эдику. – Низкий, б-дь, поклон. Один ноль, сука. Вставила – так вставила, от души!

– Она не моя по-подружка! – яростным шепотом запротестовал Армеец. – Я ее пе-первый раз в жизни видел!

– И в последний, похоже.

– Можно попробовать из разбитых машин топливо слить, – предложил Копейка.

– Так пиздуйте, сливайте! – сквозь зубы процедил Огнемет.

* * *

– Эдик? Чего эти гниды задумали, не врублюсь? – сказал Бандура. Он приник к триплексу, но мог разобрать лишь неясные человеческие силуэты, рыскавшие по двору. После перестрелки там не осталось фонарей, Андрей почти ничего не видел. – Чего они хотят?!

– Про Жанну д’Арк слышал? – свистящим шепотом спросил Армеец.

– Чего-чего? – не понял Андрей. – Слыхал я про одну Жанну. Стюардессой трудилась в Аэрофлоте. Была такой желанной, что про нее даже песню какой-то мудак сложил.

– А про ту, которую на костре со-сожгли, не слышал? Ее еще Орлеанской девой называли…

– На костре? – переспросил Андрей. – Деву? А мы тут при чем?!

– Цыпа? – снова позвал Витряков снаружи, стукнув по броне еще раз. – Что ж ты не хочешь поговорить с родственником?

– Вот достал, урод! – фыркнул Андрей и обернулся к Эдику. – Армеец, только не корчь из себя грамотея, ладно?! Поясни, что ты имеешь в виду? Причем тут какая-то дева, Орлеанская там, или даже житомирская?

– Ты и вправду такой ту-тупой? – не выдержал Армеец. – Они хотят нас сжечь. Что неясного?

– Да ладно… – засомневался Бандура. – Слышишь гром? С минуты на минуту дождь польет…

– Сожгут по-после дождя, – сказал Эдик. – С-стало легче?

– Не очень.

– Аналогично.

– Надо что-то делать!

– Ага. То-только – что?

– Без понятия, – честно признался Андрей.

– Цыпа, забыл тебе сказать – ты круто порешься, – сказал снаружи Огнемет. От его приторного голоса у приятелей волосы встали дыбом. – В одно не врублюсь, – продолжал Витряков по ту сторону броневого листа, – на х… ты Шрама зарезала? Когда он тебя драл, тебе, по-моему, нравилось. В чем проблема, Цыпа?

– Он, наверное, к той барышне о-обращается, которая мне ру-руки развязала, – догадался Армеец. – Наверное, она его крепко до-достала.

– Тебе что с того?

– Если этому па-парню нужна Цыпа, то пускай забирает. Бога ради.

– Так ее ж тут нет! – белки Андрея сверкнули во мраке.

– Но он-то этого не-не знает. По-поторгуемся, протянем время.

– Цыпа? – позвал Витряков.

– Пошел ты на х…! – крикнул Бандура. Армеец схватился за голову.

– Ого, – добродушно сказал Витряков. – Так сразу на х…? Что-то меня стали часто посылать, в последнее время. Второй раз – за два дня. Ни х… себе. Ты, видать, крутой парень. Или дурной. Побереги голосовые связки, фраер. Скоро понадобятся. Захлебнешься, б-дь на х… криками.

* * *

Как ни хотелось Витрякову немедленно начать экзекуцию, Армеец с Бандурой получили неожиданную передышку, если, конечно, можно назвать передышкой ожидание смерти на костре. У гангстеров возникли новые осложнения. Во-первых, зарядил дождь. Во-вторых, распоряжение Витрякова насчет бензина осталось невыполненным, бандиты вернулись ни с чем. Баки и бензопроводы пострадавших автомобилей были повреждены, бензин разлился по земле и перемешался с водой. Поджечь его, конечно, было еще можно, доставить к бронетранспортеру нельзя. Огнемет, узнав это, снова пошел бурыми пятнами.

– Леонид Львович! – чтобы перекричать ливень, Мурику пришлось расстараться. – Не выйдет у нас ни х… с одной канистрой. Дождь по-любому пламя собьет.

– Да ты прямо астролог! – сказал Огнемет, подумав, что Мурик – самая подходящая кандидатура для мордобоя. Мурик это почувствовал:

– Надо под корыто дровишек насовать, – затараторил он, кожей ощущая, что ходит по тонкому льду и рискует, вероятно, уже не одними зубами, – взбрызнем полешки бензином из канистры, и они, – он стукнул по броне, – как на сковороде зажарятся. Эффектно будет.

Искушение дать Мурику по зубам было велико, но Огнемет сумел взять себя в руки. Полешки – это была стоящая идея.

– Тащите дрова! Шевелите граблями!

Боевики поспешили в хозблок, где хранились запасы дров, предназначавшихся для камина и сауны. Однако и тут их ожидал неприятный сюрприз. Дрова исчезли.

– Как так?! – не поверил Витряков.

– Видать, последние дровишки пошли, чтобы Вацлаву Збигневовичу баньку протопить, – предположил Качок.

– Бонифацкий… – скрипнул зубами Огнемет. – Все говно из-за этого хитрожопого паразита. Ну, доберусь я до тебя! – Витряков обернулся к Качку: – Живо нарубить дров!

Поскольку в округе росли одни кусты и трава, бандитам пришлось поломать голову над тем, что пустить на дрова. Особняк был обставлен дорогой финской мебелью, ее решили не трогать. В конце концов, жертвами пали пара телеграфных столбов, торчавших в отдалении на косогоре. Мурик притащил из мастерской двуручную пилу, несколько топоров, и работа закипела. Пока одни боевики пилили столбы, другие болтались вокруг, делая вид, что собирают хворост, лишь бы не угодить под горячую руку Витрякова.

Как только дрова были аккуратно сложены под днищем, Огнемет вынул из кармана изящную серебристую зажигалку, сделанную ему на зоне каким-то умельцем. Армеец, не отрывавшийся от триплексов, решил, что пора возобновить переговоры. Дальше – будет поздно.

– П-послушайте?! – крикнул Эдик, зажав рот Андрею ладонью из опасения, как бы он снова не послал главаря бандитов по широко известному адресу. – Мы могли бы до-договориться!

– Иди ты? – оживился Витряков, поигрывая зажигалкой. – Сдается мне, вы оба уже договорились, и ты, заика, и твой педик-дружок.

– Я се-серьезно, – проговорил Армеец.

– Ясное, б-дь, дело, что серьезно, – губы Витрякова растянулись в широкую ухмылку, больше напоминающую прорезь в заборе, тепла в ней было не больше, чем в морозилке. – Если тебе припекло с кем-то срочно договариваться, заика, я бы тебе посоветовал пару стоящих патологоанатомов из морга, они чудеса творят, с покойниками, чтобы смотрелись в гробу, как огурчики… – Огнемет нажал кнопку, на кончике зажигалки вспыхнул крохотный голубой огонек. Леня прикрыл ее ладонью – домиком. – Но, видишь ли, заика, к чему тебе лишние хлопоты? Открытый гроб и отпевание в церкви ни тебе, ни твоему пиздлявому (говорливому?) дружку один х… не светят, потому как вы оба уже вроде как в гробу. Закрытом, б-дь на х… В эксклюзивном, б-дь на х… – Огнемет хохотнул. Он упивался ситуацией.

– Мы к вам не с бухты-барахты у-упали! – выпалил Армеец. Андрей решил, что приятель хватается за соломинку, которая все равно не станет плотом или шлюпкой, как бы ему этого не хотелось. Витряков улыбнулся с притворным сожалением.

– Если ты Артема в виду имеешь, заика, то Артем тебя и сдал, мудака, со всем твоим говном. Усекаешь, как оно все вышло, буево, да? – Леня зевнул. – Ладно. Потрепались и хватит. Пора вас б-дь на х… поджигать. Давайте бензин, пацаны.

– По-постойте! – крикнул Армеец. – А как же ваша подружка? Вы-вы ее что, тоже со-со-со…

– Заика, – доброжелательно сказал Витряков. – мне она больше без надобности. Забирай ее себе. Точнее, с собой. Я просто хотел сказать ей напоследок, что она лихо порется. Поролась, – поправился Огнемет, и снова хохотнул. – Кстати, Цыпа, ты заике и этому второму долбобую уже дала, или только собираешься? Если еще нет, поторопись, б-дь на х… как зажаришься, ноги не сможешь раздвинуть.

– Мне дала твоя мама, – откликнулся через прорезь Бандура. Огнемет вздрогнул.

– Понял, о чем базар, ты, шизик трахнутый, дегенерат обдолбанный, Огнемет или как там тебя еще?! Слышишь меня, олигофрен?! Я имел твою маму! Она мне еще и доплатила!

– Побереги глотку, дружок, – посоветовал Леонид изменившимся от еле сдерживаемой ярости голосом. Его лицо стало таким красным, что казалось – капли воды на щеках и лбу вот-вот начнут испаряться, словно с поверхности раскаленной кастрюли. – Еще наорешься, я тебе, б-дь на х… гарантирую.

Пока они обменивались комплиментами через два сантиметра брони, подручные Огнемета откупорили канистру. Из горловины пахнуло бензином.

– Девяносто пятый, – фыркнул Копейка. По его грубому лицу текла вода. – А бздит, как семьдесят шестой.

– Лей, умник, – поторопил его Мурик. – Тебе не по бую, чем он бздит? Главное, чтобы горел.

Копейка, морща нос, перевернул канистру. Бензин, пенясь, потек на дрова.

– Теперь с другой стороны, – посоветовал Качок.

– Не учи ученого!

– П-пожалуйста, п-послушайте! – взмолился Армеец. – Хорошо, у-убедили, мы с-сдаемся! Сдаемся, слышите? – отодвинув лючок по левому борту, Эдик приник к отверстию глазом. – Не на-надо поджигать!

– Ничего не попишешь, заика, – Витряков пожал плечами. – Корыту, – он еще раз хлопнул по мокрой броне, – так и так – крышка. Проще новое намутить. Пацаны трудились, дровишки таскали, теперь хотят у пионерского костра погреться, как ты понимаешь. – Огнемет повернулся к боевику с бакенбардами. – Дай сюда канистру! – Как только емкость оказалась в руках, Витряков выплеснул остатки бензина на дверь БТРа так ловко, что часть брызг попала Эдику в глаза. Замотав головой, Армеец схватился за лицо.

– Пе-печет!

– Нет, – заверил Леня, готовясь зажечь поленницу. – Ты крупно ошибаешься, заика. Пока еще не печет. Но, скоро будет. – Нагнувшись, Огнемет поднес зажигалку к поленнице, защищая трепетный огонек сложенной домиком ладонью.

Увидев через амбразуру массивную макушку Витрякова, Андрей, сообразив, что счет пошел на секунды, поймал руку Эдика уцелевшей ладонью, крепко стиснул ее.

– Держись, брат, – прошептал Бандура.

– Че за хуйня?! – воскликнул снизу Огнемет. – Вот, б-дь, кремень отсырел! – В панораме амбразуры снова появилась мокрая физиономия Витрякова. – Как меня этот гребаный ливень задолбал!

Метнув изящную вещицу в темноту, Леня обернулся к своим людям:

– Эй, кто-нибудь, дайте с-с-с… – Витряков хотел сказать спички, но последнее слово застряло в глотке. Его взгляд совершенно случайно упал на крыльцо, до которого было метров семьдесят, может, чуть меньше. Широкие входные двери из дуба, украшенные вычурной резьбой, которые наверняка бы влетели Бонифацкому в копеечку, если б Витряков не послал краснодеревщика на х… после того, как работа была сделана, исчезли. В испещренном выбоинами от пуль проходе как раз появилась примечательная во всех отношениях троица. Первой ступала растрепанная молодая женщина в коротком черном платье, почти не скрывавшем длинные, как у куклы Барби ноги манекенщицы из гламурного журнала. За куклой плелся, как на расстрел, мужчина в вышитом золотом банном халате. Его мокрое лицо было совершенно потерянным. У Витрякова отвисла челюсть, когда он узнал Юлию и Бонифацкого.

– Ни х… себе, – пробормотал Витряков.

В эту секунду Армеец и Бандура, вероятно, могли попробовать сбежать. Шанс, по-крайней мере, у них появился. Но, они даже не задумались о бегстве, поскольку в свою очередь таращились, каждый в свою амбразуру. Приглядевшись к третьему участнику процессии, Андрей просто не поверил глазам.

Глава 8

ЗАМОРОЖЕННЫЙ

Едва за Витряковым захлопнулась дверь, Боник и Тома обменялись взглядами, в которых сквозило облегчение. Затем в глазах Бонифацкого проскользнуло отвращение, и Тамара подумала, что он никогда не простит ей унижения, свидетелем которого она поневоле стала. Впрочем, Тома и не ждала от него благодарности за неоценимую услугу, тем более, что она была уже оказана, следовательно, вообще ничего не стоила. Кроме того, Тамара не хуже Боника понимала, что ничего еще не кончено. Пока. Витряков, конечно, ушел, но ненадолго. Если ему удалось выбраться из-под завала, нечего было надеяться, будто он надолго застрянет во дворе.

– Хорошенькие дела, – пробормотал Бонифацкий, отвернувшись к стене. – Что же теперь делать? – Он не обращался ни к кому конкретно, да и вопрос звучал риторически. Тем не менее, Тома посчитала, что в сложившихся обстоятельствах имеет право высказать собственное мнение.

– Надо опустить засовы, Вацлав Збигневович.

За Тамарой оживилась Юлия:

– Жопе слово не давали! – воскликнула девушка. – Закрой свой дырявый рот, старая потаскуха!

Лицо горничной напряглось, но она естественно не подняла перчатку. Да это и не было перчаткой, по большому счету. Юля просто поставила ее на место, как предмет. А затем направилась к Бонифацкому и развернула его лицом к себе.

– Что делать? Тебе сказать, что делать, папик?! Я тебе, б-дь, скажу, что теперь делать! Пердеть и бегать, вот что делать, муфлон ты трахнутый. Теперь Леня нас обоих прикончит.

– Заткнись, – коротко бросил Бонифацкий.

– Что ты сказал?! – завизжала Юля. – Ты мне рот не затыкай, козел?! Ты – гребаная пустышка!

Боник почувствовал, как зачесалась ладонь. Говорят, будто это к деньгам, но он полагал, тут другое объяснение. Ему очень хотелось заехать ей в физиономию, хоть это, конечно, могло привести к самым негативным последствиям. В голове Бонифацкого даже сформировалась реалистичная и очень заманчивая картина: его пятерня врезается ей в скулу, Юлия летит через всю комнату с перекошенной рожей, пока не растягивается на полу, желательно за секунду до приземления разбив затылок о шкаф и прикусив язык. Правда, потом она, безусловно, могла черт знает что наплести Витрякову, превратиться из вероломной шлюхи в невинную жертву соблазнителя и шантажиста, но… но, сейчас это Бонифацкого не интересовало. Скорее всего, он бы дал ей, рано или поздно, затрещину, вопреки обыкновенной осторожности, если бы неожиданно с улицы не застучал пулемет. Даже не пулемет, а целая артиллерийская батарея. Боник никогда не слышал ничего подобного, у всех троих заложило уши, когда пули забарабанили по стене с такой силой, что Вацлав Збигневович, цепенея, решил: сейчас они будут внутри. Юлия, завизжав, отшатнулась, споткнулась, ударилась затылком об угол и сползла на пол, как растаявший студень. Как он и хотел, минутой назад. Тома превратилась в статую, хрупкую и уязвимую, будто фарфор. Как и сам Бонифацкий, который решил, что теперь знает об ощущениях таракана, забравшегося накануне концерта в барабан, не понаслышке. Он машинально вжал голову в плечи, как черепашка из аквариума в панцирь, при виде чужака, хоть этот маневр мог защитить его не больше, чем панцирь глупую черепаху. Затем под потолком лопнуло толстое непрозрачное стекло, закрывавшее амбразуру крохотного окна, проделанного строителями по прихоти самого Бонифацкого, что-то влетело внутрь помещения с такой силой и скоростью, которые означают только одно – смерть. Пробило стену в коридор и покинуло комнату, оставив после себя дыру, которую можно, расстаравшись, пробурить при помощи перфоратора. Потрудившись час – другой. Боник, которому давно было пора растянуться на полу, продолжал стоять посреди комнаты на деревянных ногах-ходулях, обалдело глядя на Тому. Горничная держалась за лицо, между пальцев капала кровь, густая и темная, словно прокисший томатный сок. Затем обстрел их стены прекратился, хоть пулемет продолжал греметь на всю округу. Просто невидимый садовник, поливавший двор свинцовыми струями, повел шлангом дальше, наверное, чтобы обработать другие кусты. Боник и Тамара остались стоять, как вкопанные, только руки Боника безвольно висели, Тома прижимала обе ладони к голове.

* * *

Они смогли разговаривать, только когда пулемет замолчал.

– Что это было? – пролепетал Бонифацкий не своим голосом. В ушах стоял такой звон, словно он очутился на колокольне. Во рту был вкус каменной пыли и крови.

– Ни х… себе, – донеслось из угла, где сидела Юлия. Кажется, девушка обмочилась, Вацлав Збигневович не стал разглядывать. Под окнами вопили раненые, которым повезло гораздо меньше их, потому что у них не оказалось стены, защитившей от пуль. Те, кто на них напал, если это было нападение, собрали приличную жатву. Тамара по-прежнему держалась за лицо. Глядя на ее окровавленные пальца, Бонифацкий вспомнил о Витрякове, так энергично устремившемся на улицу, и тут до него дошло, что если партнер-Леня очутился на ступеньках в тот момент, когда начался обстрел, то о нем, вероятно, можно больше не беспокоиться. Его многочисленным кошачьим жизням наверняка настал конец, сколько бы их не оставалось у него в запасе, две, три, или даже четыре. Во дворе снова взревел мотор, явно не принадлежавший иномарке, раздался скрежещущий звук рвущегося металла. Отчаянно завопил какой-то человек. Боник решил, что должен посмотреть на то, как разворачиваются события, своими глазами. Правда, перед этим он все же уделил пару минут Тамаре. Силой оторвал ее ладони от лица, чтобы убедиться – ее жизнь вне опасности. Просто, кожу на лбу распорол осколок стекла, но, к счастью, не зацепил глаза.

– Все в порядке, Тома, сказал Боник, выпуская ее руки, чтобы отереть окровавленные пальцы о золотой халат Витрякова. – Есть тут у нас перекись водорода?

– Аптечка в шкафчике на верхней полке.

– Вот и славно. Приложишь ватку. Только займись собой сама, – посоветовал Бонифацкий. – Мне надо глянуть, что там делается.

Предоставив Тому самой себе, хоть кровь попала ей в глаза, и она почти ничего не видела, Боник двинулся мимо бассейна и душевых кабин в дальнюю часть помещения, где находилось маленькое окно, толстое фигурное стекло которого после контакта с крупнокалиберной пулей напоминало зубы дракона. По пути Вацлав Збигневович прихватил высокий табурет, окно было задрано под самый потолок. Установив табурет под стенку, Бонифацкий полез наверх, так медленно и нерешительно, словно собирался повеситься, но при этом еще раздумывал, а стоит ли это делать. Пулемет пока молчал, шум мотора начал отдаляться. Тома наощупь двинулась к умывальнику, держа аптечку подмышкой. Когда Вацлав Збигневович, привстав на цыпочки, приготовился выглянуть из окна, послышался звук сильного удара. Посыпались стекла. Загудел автомобильный клаксон, загремели первые выстрелы из ручного оружия. И, хоть после зенитных пулеметов издаваемые им звуки походили на треск пистонов в игрушечном пистолете, Боник, резко присев, чуть не спрыгнул с табурета. Юлия презрительно хохотнула.

– Сцыкун! – бросила она в спину любовнику.

– Скоро договоришься, злобная сука! – пробормотал Боник, выглядывая во двор.

* * *

Представившаяся ему картина показалась столь фантасмагорической, что Боник на время позабыл и о Тамаре с ее порезом, и о Юлии, с ее длинным языком и грязным ртом. Если бы Бонифацкий до этого спал, то наверняка бы решил, будто во дворе снимают филь про войну. Сталинградскую битву или, например, оборону Брестской крепости, скорее второе, чем первое, поскольку построенный на его деньги особняк немного напоминал один из крепостных бастионов после бомбежки или артобстрела. И, хоть Бонифацкий знал, что это невозможно, никаких фильмов здесь никто не снимает, он все равно покрутил головой, рассчитывая увидеть взлохмаченного, орущего на других кинематографистов режиссера и его грудастую ассистентку с черной деревянной дощечкой в руках. Дубль такой-то, камера, мотор! – прозвучало у него в голове.

Да, двор, похоже, превратился в съемочную площадку, причем съемки велись за его, Бонифацкого, счет, и ресурсов никто не жалел. Многие из припаркованных внизу машин получили серьезные повреждения, другие вообще нельзя было узнать. Виной тому был бронетранспортер, приобретенный Витряковым у главного инженера опочившего в ходе перестройки завода по цене металлолома и восстановленный стараниями зама по тылу расквартированной неподалеку воинской части, с которым Леня водил дружбу. Именно этому сбесившемуся чудовищу Боник был обязан тем, что двор превратился черт знает во что. В руины, очень напоминающие мертвые заводские корпуса, у которых это чудовище недавно валялось, кверху колесами, в груде другого никчемного металла.

На глазах Бонифацкого БТР, только что покончивший с новеньким джипом, разогнавшись, врезался в самую гущу машин. Первым пострадал «Фиат», на котором прикатила Юлия Сергеевна. Он вообще просто исчез под массивными колесами вездехода. Затем неожиданно раздалось оглушительное шипение тысячи ложек масла, выплеснутых на тысячу раскаленных сковородок, от которого внутри Боника все похолодело. Ослепительная вспышка заставила Вацлава Збигневовича на мгновение зажмуриться. Ему показалось, в БТР ударила молния, из-под колес вырвалось пламя, вверх полетели комья земли и обломки брусчатки, на мгновение они застыли, будто каменный фонтан, а потом посыпались обратно во двор, как град. Броневик подбросило взрывной волной, и он тяжело приземлился на широкие колеса, часть которых, кажется, пострадала. «Мое имущество», – пронеслось в голове Бонифацкого. Затем что-то полыхнуло по обоим бортам, и двор начал так быстро наполняться дымом, словно его туда накачивали через гигантскую помпу. Боник не сразу догадался, что экипаж воспользовался дымовыми гранатометами, которые зам по тылу прилепил по настоянию Витрякова, предварительно демонтировав с какого-то очень дорого обходившегося родине танка. Снова заработал мотор бронетранспортера, звук начал удаляться, угонщики пустились наутек, под прикрытием завесы. Что-то, заскрежетав, обвалилось, из земли вырвался гейзер, «МОЙ ФОНТАН!», возопил в душе Вацлав Збигневович. Через мгновение снова зашипела реактивная граната, громыхнуло так, что пошатнулись стены. Посыпались битые кирпичи. Боевики Витрякова побежали к подбитой машине, размахивая автоматами, издали напоминавшими палки, которыми неандертальцы пытались добить свалившегося в заблаговременно вырытую яму мамонта. Они подошли почти вплотную к изувеченному стальному чудищу, прежде чем опять проснулись спаренные зенитные пулеметы. БТР огрызнулся, боевики залегли. Те из них, что успели сделать это.

Бонифацкий кряхтя, начал спускаться с табурета, лихорадочно обдумывая, что предпринять. Витрякова во дворе он не заметил, впрочем, это еще ничего не значило, конечно.

Трудно сказать, какое бы решение, в конце концов, посчитал правильным Вацлав Збигневович, и что бы потом из этого вышло, но тут вмешалась посторонняя сила, чтобы превратить множество неясных, призрачных эскизов еще не состоявшегося будущего в кристаллически-четкую картину настоящего. Картина оказалась, мягко говоря, неприятной. Дверь распахнулась от пинка, такого сильного, что при столкновении со стеной ее ручка оставила выбоину в штукатурке, похожую на след от пули.

– Стоять, жабы, не двигаться! – приказали с порога каким-то странным и страшным, лязгающим голосом неисправного механизма со свалки роботов. Вслед за чем обладатель голоса ввалился внутрь помещения. Его внешность оказалась под стать голосу, она наводила на мысли о льдах и торосах, полярных сияниях и морских леопардах, соскальзывающих в проруби со студеной водой. Волосы, брови, ресницы и неряшливую щетину на щеках и подбородке незнакомца покрывал толстый слой инея, который Бонифацкий сослепу принял за муку, вывернутую на этого человека из мешка. Губы пришельца отливали синевой антарктических айсбергов, расстегнутую на груди рубашку и рваные джинсы припорошил снежок. Из-под брюк торчали босые ноги 46-го размера, цвета редкого голубого мрамора.

Сидевшая у стены Юлия, разглядев незнакомца, завопила от ужаса, вспомнив о злом Деде Морозе, которым ее пугала в детстве старшая сестра, пока не скончалась от передоза. Сестра утверждала, что если добрый дед в красной шубе тащил в своем безразмерном мешке подарки отличникам и хорошистам, то его злой антипод приходил за двоечниками и прогульщиками, и у него тоже был мешок. В нем злой дед мороз (сестра Алька называла его Снежным человеком) уносил тех незадачливых детишек, кому, например, светило остаться на второй год за двойки и неудовлетворительное поведение. «Алька! – надрывалась маленькая Юлька, поскольку еще не знала, что станет женой уголовного авторитета и любовницей крупного бизнесмена, а из своей справки о неоконченном среднем сделает бумажный самолетик, потому как на х… оно нужно, образование это сраное, – я больше не буду, скажи ему, я буду вести себя хорошо! Пускай за мной не приходит, этот твой Снежный человек! Я буду учиться на хорошо и отлично, как завещал добрый дедушка Ленин!».

– Я больше не буду, бля буду!

Заглохни, короста, – прикрикнул на нее пришелец. – Жизни лишу! – Его челюсти клацали, тело била дрожь. Бонику, застывшему в нелепой позе, с одной ногой на табурете, и другой, устремленной к полу, представился «замороженный» из одноименной кинокомедии с участием Луи де Фюнеса.[91] Хоть, это совершенно не проясняло пока, откуда взялся этот человек, ведь вечная мерзлота в Крыму растопилась как минимум десять тысяч лет назад. Задолго до того, как он стал полуостровом и уж тем более получил имя Крым.

Сделав шаг вперед, странный пришелец, Снежный человек из детских кошмаров Юлии и Замороженный Вацика Бонифацкого, уперся жадным и слегка безумным взглядом в полуобнаженное тело Тамары. Горничная стояла к нему спиной, желтоватые по-волчьи глаза незнакомца сфокусировались на ее ягодицах, очень мягких и теплых с виду. Тома оказалась последней, кто заметил, как он вошел, она промокала свою рану на лбу смоченной дезинфицирующим раствором ватой. Увидев его отражение в зеркале, несчастная женщина вскрикнула, обернулась и снова закричала, выпустив и тампон, и флакон, который, дребезжа, покатился по полу. При виде Замороженного у нее родилась своя ассоциация, Тома вспомнила детство и ленинские уроки в первом классе, на которых учительница рассказывала завороженным питомцам о подвиге советского генерала Карбышева.

– Холодно, – лязгая челюстями, сказал Замороженный, протянул скрюченные заиндевелые пальцы правой руки к обомлевшей Тамаре, будто она была масляным обогревателем, и добавил: – тепло. – При этом лицо его стало – как у голодного медведя, изучающего пасеку. Тамара, отшатнувшись, уселась задницей в умывальник.

– Пожалуйста, только ничего мне не делайте! – крикнула она, пытаясь отстраниться еще дальше.

– Ты кто? – спросил Замороженный, наступая. При этом раздался странный звук, будто что-то тяжелое волоклось за ним по полу. Только теперь все трое заметили, что Замороженный держит в правой руке ногу, обутую в кожаный мужской полуботинок. Тело владельца ноги волочилось следом. Разглядев эти подробности, Юлия Сергеевна запищала. Забинтованный покосился на нее и выпустил добычу, как, наверное, сделал бы австралопитек, по возвращении с охоты в пещеру. Нога с глухим стуком упала на пол. Боник испытал омерзительный приступ тошноты, подступившей к горлу, когда узнал Доктора. Док был мертв. Затем Вацлав Збигневович подумал, что при нем, как всегда, нет оружия, и ему стало даже хуже, чем было.

– Так будет с каждым, – торжественно сообщил окончательно деморализованной аудитории Замороженный. Повернулся к горничной и повторил вопрос.

– Ты кто, спрашиваю?!

– Горничная, – промямлила Тамара. – Пожалуйста, не обижайте меня!

– Звездишь, курва? – Вероятно, Замороженный хотел недоверчиво прищуриться, покрытое инеем лицо превратилось в кошмарную гримасу. Сунув правую руку в штаны, он достал оттуда большой вороной пистолет. Боник сразу узнал оружие доктора, которое тот привез из Приднестровья.

– Пожалуйста, поверьте, это так, – сказала Тамара, почувствовав на подсознательном уровне, этому человеку сейчас убить – раз плюнуть, следовательно, один неверный шаг, и… – Я просто горничная. Убираю, присматриваю за порядком…

– Если горничная – почему без портков? – перебил Замороженный враждебно.

Тамара пожала плечами, мол, это ведь и так ясно, что.

– А этот петух, – Замороженный указал стволом на неподвижного, как статуя Бонифацкого, – который тоже в неглиже, – твой хахаль, как я понял? Ночной сторож, так? Или тоже, как ты, уборщик? Нехило здесь у вас халдеи живут, жирно, по всем понятиям. Ну а хозяева тогда где? Бутылки собирают, по помойкам, пока вы тут трахаетесь и жрете конину, пока харя не треснет? – Взяв со столика фигурную бутылку «Наполеона», Замороженный, не сводя глаз с Томы и Боника, поднес горлышко к носу и брезгливо скривился, будто оттуда скверно пахло, глубокомысленно оглядел этикетку, а затем, несколькими судорожными глотками высосал содержимое до дна. Бонифацкий невольно кашлянул.

– Голимое пойло, – фыркнул Замороженный, отдышавшись. При этом его физиономия все же слегка порозовела. – Для мудаков, которым ворованные бабки больше девать некуда.

– Значит, – продолжал он, пристально глядя на Тому, – ты тут просто тупо работаешь? Повторяю вторично, на случай, если ты, к примеру, глухая. Выходит, этот буй в портках – твой хахаль-кочегар, а я, значит, ошибся адресом? – Замороженный опустил язычок предохранителя большим, как сарделька, пальцем правой руки.

– Я тут просто работаю, – смертельно побледнев, сказала горничная.

– Ртом, бля?

– И ртом, если приказывают.

– Выходит, юбку тебе кто хочешь, задирает?

Тома и Боник обменялись быстрыми взглядами, и он по ее глазам понял, что во второй раз она его выгораживать не станет.

– Не кто хочешь, а хозяин.

– Значит, этот педик… – начал Замороженный, сопроводив вопрос целенаправленным движением ствола.

– Вацлав Бонифацкий, хозяин этого дома, – проговорила Тамара.

– Ага, уже теплее, – похвалил Замороженный, и его лицо тронуло некое подобие улыбки. – А ты, получается, его подстилка, так?

– Не я, – Тамара не собиралась везти и этот чужой воз.

– Не ты? – было видно, Замороженный не верит. – Выходит, тебя сюда голышом на парашюте сбросили?

– Он меня просто пользует, – сказала Тома. – Когда хочет. Мне двух детей кормить надо. А подружка его – вот она. – Тамара отступила на шаг, чтобы не заслонять длинных Юлиных ног, которые контрастировали с ее полными, как новый «Бентли» с «Победой» 1950 года выпуска. Замороженный покосился на Юлию, оценивающе цокнул языком. Похоже, полненькая горничная не обманывала.

– Сука вероломная, – прошипела Юлия. Это были ее первые слова после того, как Замороженный приказал ей заткнуться.

– Ух ты, прям с обложки Плей-боя курица, – незнакомец попытался присвистнуть, но потерпел фиаско. – Как тебя зовут, дура?

– Ты, козел безрогий, не в курсе, куда залез своими грязными граблями! – выкрикнула Юлия.

– Ого, бля! – сказал Замороженный.

– Она с ним спит, – сообщила Тамара, указывая на Бонифацкого. – А муж ее – Леонид Витряков, – там, во дворе бесится. Тот вообще полный отморозок. Псих. Они с Вацлавом Збигневовичем – партнеры.

– Сука пиздлявая! – завопила Юлия с пола. – Ты за это ответишь! Огнемет тебе язык вырвет! И матку тоже!

– Теперь вижу, кто хозяйка, – Замороженный потянулся к девушке, схватил за волосы и рывком поставил на ноги.

– Не трогай меня, козел! – визжала Юлия. – Тебе Огнемет яйца за меня оторвет!

Угрозы не возымели действия. Даже наоборот. Держа девушку за волосы, Замороженный несколько раз ударил ее о стену головой. Юлия прекратила сопротивление и начала завывать, снова подумав о Злом Снежном Человеке из своего детства. Выпустив волосы, Замороженный перехватил ее за холку. Его ладонь обжигала кожу, словно жидкий азот, которым ей в прошлом году выводили бородавки в частной косметологической клинике в Симферополе.

– Прикрути звук, дурная коза, или твои конченные дети будут иметь кривую маманю, – предупредил Замороженный.

Разобравшись таким образом с девушкой, Замороженный сделал знак Бонифацкому подойти. Поскольку при этом незнакомец использовал пистолет, выбора у Вацлава Збигневовича был невелик, беспрекословно подчиниться или умереть. Как только Боник приблизился на расстояние вытянутой руки, умирать ему совершенно не хотелось, Замороженный, не замахиваясь, ударил его пистолетом в лицо. Зажимая нос руками, Бонифацкий растянулся на полу.

– Нос! – выкрикивал он жалобно. – За что? Я же ничего не сделал!

– Для профилактики, придурок. Нос – не глаз, чтоб ты знал, – философски заметил Замороженный. – А я тебе его выковыряю и на жопу натяну, зуб матки даю, если будешь не по теме варнякать. Все! Вставай, падло, и пошли!

– Куда?! – взвыл Бонифацкий. – И потом, кто вы вообще такой?

– Дед Пихто, рог. Жопе слова не давали. Вафлистку берем с собой.

Юля замотала головой. Он снова взял ее за волосы.

– Скальп сниму, сука!

– Не надо!

– Тогда шуруйте, сволочи! Шнеле. Погнали наши городских.

Уже на пороге Замороженный вспомнил о горничной и направил на нее пистолет.

– Умоляю! – Тома заломила руки. – Ради моих детей!

– Ладно, – поколебавшись, смилостивился незнакомец. Сиди тут тихо, не рыпайся. Подведешь – землю заставлю жрать. По-любому.

В гробовом молчании компания миновала подвал. Тут было совершенно пусто, выжившие люди Витрякова находились во дворе. Погибшие впрочем, тоже. Правда, боевики оставили после себя кучу всякого мусора, главным образом это были битые и целые бутылки из бесценной коллекции Бонифацкого, они усеивали пол, как стадион после концерта рок звезды. Вацлав Збигневович узнал их с первого взгляда и не сумел сдержаться:

– Моя коллекция, – застонал он, – сволочи, какие сволочи!

Впрочем, уничтожение уникальной коллекции было, естественно, не главной его проблемой. Замороженный напомнил ему это при помощи увесистого подзатыльника.

– Не балаболь, гнида.

Уже на пороге особняка Юлия попыталась заартачиться. Мраморный пол был забрызган кровью, на смену бутылкам пришли изуродованные трупы, обломки кирпича, стреляные гильзы. За порогом бушевала непогода, сверкали молнии, хлестал дождь.

– Я не пойду! – завопила девушка. Замороженный молча провернул кулачищу, с зажатыми внутри космами. Юлия захрипела, глаза полезли на лоб. Бонифацкий с ужасом подумал, что кожа сейчас соскользнет с черепа, как перчатка с руки. В следующее мгновение он потерял интерес к этому процессу, поскольку в его копчик снова врезалось массивное колено Замороженного. Извиваясь от боли, Бонифацкий пританцовывая, побежал со ступенек.

– Шевелитесь, суки! – пролаял Замороженный, лязгая челюстями, как неисправная гильотина. – Жизни лишу!

Далеко впереди, еле видимый за пеленой дождя, завалившись на бок, стоял подбитый бронетранспортер. Вокруг неподвижной машины копошились люди, несомненно, это были бойцы Витрякова. Поискав глазами, Боник обнаружил и самого Леню. Как ни странно, Витряков остался жив. Боник не мог сказать теперь, к добру это или нет. Пока что все внимание бандитов было сконцентрировано на подбитом бронетранспортере, который они, как показалось Бонику, собирались поджечь, но рано или поздно их должны были заметить. Что случится тогда, Бонифацкий не знал, но подозревал, ничего хорошего. Он – как в воду глядел.

– Послушайте, – сгорбившись в ожидании очередного удара сказал Боник. – Только умоляю вас, не деритесь. Дайте сказать, ладно? Я знаю, кто вы. Я догадался, понимаете? Вы тот товарищ, которого утром привезли из Черной крепости и по ошибке положили в ледник. Так?

– Я тебя положу не по ошибке, – заверил Замороженный. – Четко, б-дь, как в тире.

– Я вам верю. А вы поверьте мне – нечего у вас не получится. Вы хотите, чтобы они отпустили ваших друзей. За это вы нас отпустите. Я понял, что вы задумали. Боюсь, у вас ничего не выйдет. Эти люди – они перепились. Нанюхались дури, и так далее. Они мне не подчиняются. Они вообще невменяемые. С их начальником я только что крупно повздорил. Они убьют и меня и вас, можете не сомневаться.

– Дать тебе под сраку, или сам заткнешься? – это была вся реакция, на которую сподобился Замороженный.

– Сам, – сказал Бонифацкий. – Я сам.

* * *

– Господи, это же Вовка! – выдохнул Андрей, приникнув к узкой прорези амбразуры вытаращенным левым глазом. Правый пришлось зажмурить. – Живой, елки-палки. – При виде товарища он даже на мгновение забыл, что сидит в БТРе, который вот-вот подожгут. Потом он вспомнил свой сон и мрачный тоннель, пробуренный неизвестно кем и зачем в толще черной породы, с бестелесными тенями на перроне, дожидающимися прибытия поезда. Как они очутились там вместе и Вовка спас его, когда он скользил вниз.

– По-посмотри, Андрюша, – Эдик тоже разглядывал троицу на крыльце, – выходит, он взял в за-заложники самого Бо-бо-бо…

– Ни х… себе! – воскликнул Витряков в пяти метрах от них, тоже разглядев причудливую троицу.

– Эй, припарок?! – закричал ему Вовка издали. Он держался за спинами заложников, как за живым щитом. – А ну, брось спички, ты, выродок! Брось, кому говорю! Или твоим дружкам – вилы будут!

Теперь все люди Витрякова обернулись на этот голос, синхронно, словно солдаты по команде кругом. Они были несколько озадачены. Один Огнемет сохранял спокойствие, которое отчего-то принято называть олимпийским.

– Бросить?! – переспросил он с издевкой и покрутил в воздухе коробком спичек. – Их?!

– Ага, их, – Вовчик прижал ствол пистолета к виску Бонифацкого с такой силой, что рисковал проломить его, не стреляя. Вацлав Збигневович близоруко сощурился, несколько раз открыв и закрыв рот.

– Зема, держись! – завопил Вовчик, приподнявшись на цыпочки и стараясь перекричать непогоду. Теперь он смотрел за головы боевиков Огнемета, на совершенно безжизненный БТР. – Валерка, это я! – орал Вовка. Зема, дай знак, слышишь или нет?!

– Если б пулемет не заклинило, – простонал Андрей, не отрываясь от амбразуры.

– М-м-мы тут, Во-володя! – закричал Армеец. Голос был откровенно жалким.

– Я без тебя знаю, что ты тут, заика, – не поворачивая головы, сказал Витряков. – Тут ты, б-дь на х… и останешься, я тебе гарантирую. – Огнемет вытащил спичку, прижал головкой к шершавой боковине коробка.

– Брось, говорю, гурон! – завопил Волына во все горло. – Или я твоему корешу мозги вышибу!

– Мозги? – на совершенно непроницаемом лице Огнемета появилось бледное подобие улыбки. Как будто лицо было омутом, а улыбка – зловещим его обитателем, поднимающимся с глубины на поверхность. Чтобы полакомиться человечиной. – Мозги, ты так сказал?

– Ага, мозги, – подтвердил Вовчик, несколько обескураженный поразительным хладнокровием Витрякова.

– Моему корешу? – спросил Витряков. – Прикинь последствия для себя, кретин.

– Сам прикинь! – огрызнулся Вовка, вспомнив слова Бонифацкого о том, что они с Огнеметом крупно повздорили, и из его затеи ничего хорошего не выйдет. Андрей, наблюдая картину со стороны, понял это гораздо раньше. Так бывает во время боксерских поединков, когда всем в зале, кроме задыхающегося боксера на ринге, ясно, что бой безнадежно проигран.

– Ох, попал Вовчик! – ахнул Бандура. Витряков их всех убьет. Положить ему на Боника и эту козу длинноногую, ежу же видно.

У Эдика сложилось аналогичное впечатление. Огнемет, или как его там еще называли, произвел в уме калькуляцию возможных потерь и решил: ничего, устраивает.

– Я не шучу, – предупредил Волына. Ему некуда было отступать. – Считаю до трех. Два уже было!

– Леня, – позвал Бонифацкий, решив, что настало время прийти на помощь Замороженному. – Партнер… Друг… – он был на грани истерики, хоть крепился что есть мочи, не без оснований полагая, что стоит лишь ей поддаться, и полетишь под откос, как на санках. Но, ему становилось все труднее тормозить это медленное, но неотвратимое сползание. Теперь мало что зависело от него, пожалуй, не больше, чем от пассажира самолета, управляемого невменяемым экипажем.

Как и предполагал Вацлав Збигневович, бойцы Витрякова, столпившиеся у бронетранспортера, были навеселе, хоть, конечно, ливень и стресс вынудили их слегка протрезветь. Если уместно употребить наречие «навеселе» по отношению к людям, которые собираются сжечь живьем других людей, пускай и не самых лучших. Бойцы Огнемета напоминали растревоженный осиный рой, в котором большая часть ос накачалась сливянки. Что же касается их главаря, то он был взвинчен до предела. Стоя рядом с Юлией, впавшей от страха в состояние, близкое сомнамбулическому, Боник даже не представлял, чего от него ожидать.

– Спокойно, Вацик! – крикнул Огнемет, демонстрируя крупные зубы в усмешке, больше напоминающей оскал. – Положись на меня, как я на тебя, партнер.

Это был потрясающий совет после того, что случилось в Черной крепости.

– Я бабу кончу, – пообещал Вовчик, чувствуя, как инициатива ускользает прямо из-под носа через какую-то невидимую ему щель. – Я ее грохну, отвечаю! – теперь его била крупная дрожь, пистолет в руке ходил ходуном. Ливень, холодный, как душ в вытрезвителе, окончательно его доконал, хоть здесь, снаружи, было гораздо теплее, чем в мертвецкой. Вовка боялся повалиться в обморок, а это, судя по самочувствию, не исключалось.

– Завалю! – повторил Волына, тыча стволом в ухо девушке. Она никак не реагировала на это, словно превратилась в растение. В глазах Витрякова промелькнул интерес, затем они снова стали двумя непроницаемыми бусинами. Головорезы вскинули винтовки, взяв Вовчика и обоих заложников на мушку. Витряков поднял руку, демонстрируя пустую ладонь.

– Тихо, тихо! Ты только не психуй, приятель. Нравится телка – забирай себе, б-дь на х… Лично мне она без надобности.

– Я ее хлопну, по-любому! Ты что, рогомет, плохо слышишь?!

– Сделай одолжение, – крикнул Витряков почти весело. – Скажу тебе по секрету – мне она остохренела.

– П-п-пропал Во-володя, – пробормотал Армеец, и взял Андрея за руку. Бандура ничего не ответил, молча наблюдая за тем, как их единственный, чудом оказавшийся рядом спасательный круг относит все дальше, на стремнину.

– Ч-что ж-же ты мо-молчишь? – не выдержал Эдик. Андрей пожал плечами.

– Если правую дверь не завалило кирпичами, ты еще можешь выскользнуть, пока они его будут убивать.

Эдик замотал головой.

– Ни-ни за что!

– Тогда мы все снова скоро встретимся, правда, это будет уже не здесь. Не хочу тебя расстраивать, брат, но, как тут не паршиво, а там еще хуже.

– С-спасибо, у-успокоил.

* * *

– Я же вам говорил, – вытянув губы вправо, чтобы было слышно одному Замороженному, прошептал Бонифацкий. – Я предупреждал! Этому отморозку все до лампочки! Ему что вы, что я, что она – без разницы. Теперь нам всем крышка!

– Засохни, падло! – откликнулся Вовчик. Он понятия не имел, что делать. Переговоры провалились, теперь это стало очевидно даже ему. Волына раздумывал, а не прострелить ли Бонифацкому или его зазнобе колено, в качестве доказательства серьезности намерений, но внутренний голос подсказывал ему, что как только прогремит выстрел, бойцы Витрякова спустят курки, и их троих изрешетят пулями.

– Что ты там шепчешься, партнер?! – громко осведомился Витряков, обращаясь к Бонифацкому. – Я же тебе сказал, положись на меня, и все будет ништяк. Ты, я вижу, продрог, приятель, – добавил Леня, и поманил Вовчика пальцем. – Подходи, не стесняйся, сейчас разведем огонь, согреешься. Костер будет пионерский, б-дь, на х… отвечаю.

– Брось спичку, морда! – завопил Волына, заметив, что Витряков собирается довести дело до конца. То есть, поджечь поленницу.

– Бросить? – уточнил Витряков. По его мнению, настало самое время запекать яблоки. – Ладно, как ты скажешь. Бросаю. – С этими словами Огнемет чиркнул спичкой, а затем бросил ее под бронетранспортер. Хоть вокруг было полно воды, которая постепенно заливала двор, собираясь в лужи, бензин под днищем вспыхнул со звуком, напоминающим тяжелый вздох. Пламя вырвалось из-под машины, вылизывая мокрые борта и заставляя воду, яростно шипя, испаряться.

– Го-го-горим! – взвизгнул в кабине Армеец. Бандура просто сцепил зубы. Им оставалось либо изжариться живьем, либо сдаться на милость Витрякова, зная, что никакой милости ждать не приходиться. Огнемет богат на выдумки, так что, возможно, самое лучшее – задохнуться до того, как броня превратится в раскаленную сковороду. Снаружи Вовчик, потрясенно глядя на огонь, еще медлил со своими заложниками, оказавшимися даже не разменной монетой, а фантиками из кармана младшеклассника. Затем он пришел в себя.

– Ах ты, сука! – крикнул Волына, и оттолкнул Юлю. Девушка покатилась по грязи, как кукла. Вовчик вскинул руку, целясь в Витрякова. Его шансы равнялись нулю, головорезы Огнемета держали его на мушке. Пять или шесть человек нажали курки до того, как это сумел сделать Вовка. Но, ему было не суждено стать дуршлагом в этот момент. Земля дрогнула у него под ногами за долю секунды до того, как пули боевиков поразили цель. Небо за спиной из темно-фиолетового стало оранжевым, полыхнув так, что погасли звезды. Особняк Бонифацкого не вспыхнул, он взорвался, будто пороховой склад. Крышу подбросило вверх, затем она начала проваливаться туда, где уже не было стен. Огненный шар величиной со стратостат вырвался из пламени и отправился в небо, заставив тучи посторониться. Во двор посыпались обломки камней, словно он находился в осажденной средневековой крепости, обстреливаемой из баллист. Волыну и Бонифацкого, очутившихся ближе всех к эпицентру, опрокинуло взрывной волной. Предназначавшиеся им пули прожужжали над головами, не причинив вреда, а затем и сами стрелки, выпустив из рук оружие, попадали, закрывая руками головы. Один лишь Огнемет остался стоять, потрясенно наблюдая, как их с Бонифацким особняк рассыпается, будто карточный домик.

– Мила, б-дь на х…! – заорал Витряков, сообразив, что его снова обвели вокруг пальца как щенка. Гребаной суки не было в бронетранспортере, где-то внутри он чувствовал это и раньше, да, знал, что все это время проклятая шалава торчала в особняке, брошенном его людьми на произвол судьбы. Она не просто продырявила бочки с бензином. Судя по тому, как рвануло, сучка нашла его динамит.

– Все из-за этой проклятой суки! – крикнул Огнемет, но его голос потонул в оглушительном реве пожара.

* * *

Освободив Армейца и отдав ему ключи от камеры, где держали Андрея, Мила поспешила в мастерскую. Когда накануне вечером ее привезли в Ястребиное, человек, которого кажется, звали Жориком (Мила еще подумала, что он здорово отличается от прочих подручных Огнемета), провел ее в дом через черный ход. Они прошли гараж, где стояли несколько легковых машин и пара отличных горных велосипедов, миновали мастерскую, стены которой были увешаны всевозможными инструментами, и где сильно пахло бензином, а затем, через боковую дверь вышли на узкую лестницу и поднялись на второй этаж.

Посоветовав освобожденному ей заике с физиономией школьного учителя воспользоваться в качестве средства для побега стоявшим во дворе бронетранспортером, Мила осторожно поднялась из подвала на первый этаж, проскользнула по коридору бесшумно, как тень, свернула к черному ходу и через пять минут уже была в мастерской. Сверху доносились мелодии ala шансон и пьяные вопли боевиков, здесь же было относительно тихо и темно. Запах бензина присутствовал по-прежнему, возможно даже, им пахло еще сильнее, чем вчера. Ступая аккуратно, чтобы не сломать ногу, споткнувшись о какой-нибудь сварочный аппарат, домкрат, или что-то еще, в том же роде, Мила направилась в ту часть гаража, где находилось несколько велосипедов, попавшихся ей на глаза накануне. Еще тогда она сразу подумала, что это самый подходящий вид транспорта из всех, если ей посчастливится бежать. Если представится такая возможность. Возможность представилась, ей следовало воспользоваться. Сказав заике, что будет дожидаться его у бронетранспортера, господа Кларчук, естественно, не собиралась выполнять это свое обещание, как и множество других, которые она давала раньше. Она намеревалась воспользоваться велосипедом, укатив беззвучно в то время, как все бешеные собаки из Ястребиного, а тут их было великое множество, человек тридцать, может, даже полсотни, ринутся в погоню за заикой и его дружком.

Взяв с полки карманный фонарик, Мила тщательно осмотрела велосипеды, проверила цепи и накачку шин. Оба оказались на ходу. Выбрав себе тот, что был поменьше, она закрепила к багажнику большой охотничий нож и кусок веревки, на всякой случай, накинула темно-синий дождевик и повела машину к выходу, морща нос, потому что бензином воняло невыносимо.

Уже буквально в дверях ей в голову пришла небесспорная мысль, она остановилась, заколебавшись. Осветила фонарем дальнюю часть мастерской. Луч искусственного света выхватил из мрака длинный ряд металлических бочек у стены, литров по двести каждая. Можно было не сомневаться, в них бензин, припасенный Вацлавом Збигневовичем на черный день, не лишняя предосторожность по тем временам, когда топливные кризисы случались, чуть ли не каждый месяц.

Твой черный день, кажется, настал, ублюдок, – сказала себе Мила, хоть часть сознания увещевала ее настойчиво: Убирайся отсюда, слышишь, убирайся!

Тем не менее, Мила Сергеевна решила задержаться, минут на десять, и провела в подвале полчаса, выкручивая пробки из сливных отверстий и пробивая бочки шилом, которое нашла на верстаке. Постепенно у нее разболелась голова, к горлу подступила тошнота. Мила надышалась парами бензина, который теперь плескался по бетонному полу гаража и мастерской, вонючее озеро глубиной примерно по щиколотку, рискующее от малейшей искры превратиться в море огня. Она как раз заканчивала работу, когда во дворе заревел мотор, а затем началась свистопляска. Светопреставление. Заика и его приятель последовали ее совету, захватив бронетранспортер. Им, естественно, не удалось ускользнуть незамеченными.

«Черт!», – сказала себе госпожа Кларчук, потому что, хоть все внимание головорезов Витрякова было приковано к неповоротливой бронированной машине, устроившей во дворе стальную корриду, она теперь тоже не могла выбраться наружу. Калитка, устроенная в широких стальных воротах мастерской, выходила во двор, а там теперь было полно людей. Мила решила обождать, при этом, правда, она рисковала задохнуться. Между тем коррида во дворе переросла в настоящее сражение, заика принялся утюжить двор из зенитных пулеметов, установленных на крыше машины, и, кажется, перестрелял целую кучу боевиков. В мастерскую проникали крики раненых, Мила вслушивалась в эти жуткие звуки, как будто они были прекрасной музыкой. Она демонически засмеялась, блуждая по подвалу в кромешной тьме, творящееся наверху было возмездием, кричавшие от боли люди его целиком заслужили. Затем раздалось несколько сильных взрывов, вероятно, по бронетранспортеру выстрелили из базуки, и он замер, столкнувшись с кирпичной будкой. Это случилось далеко, почти за пределами двора, у нее появился хороший шанс улизнуть, вместе со своим велосипедом. Мила сказала себе: «Пора» и выглянула из калитки, шатаясь, как пьяная. Пары бензина сделали свое дело, она схлопотала токсическое отравление. Но, путь наружу оказался отрезан. Уцелевшие в перестрелке боевики бежали к мастерской, вопя во все горло, что им до зарезу нужен бензин, чтобы кого-то там спалить. Мила могла легко догадаться, кого, – незадачливого заику и его дружка. Бросив велосипед, она отступила в глубь гаража, а затем еще дальше, на лестницу, подумав, что если кто-то из головорезов забежит внутрь с сигаретой, они все взлетят на воздух.

К счастью, этого не случилось. Как только боевики обнаружили, что бочки пусты, а весь бензин на полу, они принялись орать, угрожая тому, кто это сделал, страшными карами, одна хуже другой. Правда, судя по всему, кретины понятия не имели, кто этот анонимный вредитель. Они наверняка схватили бы Милу, если бы додумались, как следует обыскать помещение. Вместо этого бандиты поспешили наружу, даже не решившись зажечь свет, что было очень мудро с их стороны. Боевики побежали обратно, к БТРу. Один из них крикнул другому, что надо бы сгонять за динамитом, который хранится в зале с чучелами, второй ответил на ходу, что Огнемет хочет сжечь гребаных мудаков живьем, а не взорвать, следовательно, никакого динамита.

Вместо того, чтобы, наконец бежать, Мила Сергеевна, глупо ухмыляясь, отправилась в зал с чучелами, о котором только что трепались головорезы Витрякова. Никакого четкого плана у нее не было, более того, она вообще смутно осознавала, что делает. Просто ею завладело навязчивое желание добавить динамит к бензину. Ни о чем другом она просто не думала.

Она обнаружила динамит в большой подсобке, в дальнем конце зала с чучелами умерщвленных Витряковым зверей. Взрывчатка была аккуратно уложена в ящики, их было семь или восемь. Они оказались неподъемными, тем не менее, Мила Сергеевна принялась таскать их, со второго этажа в мастерскую, делая короткие остановки, чтобы передохнуть, и оставляя по пути динамитные шашки.

Покончив с первыми двумя ящиками, Мила Сергеевна окончательно выбилась из сил и даже не представляла, откуда возьмет еще хоть немного, чтобы удержаться верхом на велосипеде. Руки и ноги совершенно не слушались ее, зато пришло знакомое чувство сделанной на совесть работы. Она протоптала тропинку со второго этажа в мастерские, ноги промокли, тропинка была бензиновой. Мила решила, что, пожалуй, хватит. Правда, у нее не было опыта подрывника, но что-то подсказывало ей: разбросанных повсюду динамитных шашек более чем достаточно, чтобы превратить осиное гнездо, замаскированное под уютное гнездышко в руины. Оставалось решить одну проблему. Ей нужно было поджечь бензин, и при этом самой не сгореть, как спичке. В приключенческих фильмах, которые она смотрела в юности, эта задача обыкновенно решалась при помощи бикфордового шнура, но она не представляла, где взять такой шнур, или нечто подобное. Потом до нее дошло, что под рукой нет даже спичек. Она могла вылить часть бензина, оставшегося в десятилитровой канистре, сделать дорожку, чтобы поджечь снаружи. Правда, на улице лил дождь, не было уверенности, что бензин воспламенится, если дорожка будет слишком длинной. И, что она сама не привратится в вопящий факел, если окажется слишком близко от особняка. Она вернулась в зал с чучелами, стараясь держаться подальше от окон, через которые ее могли увидеть боевики, копошившиеся у бронемашины. Волына как раз вытолкал Бонифацкого и Юлию на крыльцо, Мила Сергеевна этого не увидела. В особняке, который она задалась целью уничтожить, осталось только двое живых людей, сама Мила и горничная Тамара, которую Вовка решил пожалеть, из-за ее детей.

Действуя с лихорадочной поспешностью, Мила Сергеевна вывернула ящики письменного стола, обыскала секретер, но ни зажигалки, ни хотя бы спичек нигде не обнаружила. Она уже собиралась уйти ни с чем, когда взгляд упал на стену. Там висело множество ружей. Мила сняла первое попавшееся, двустволку. Прошла к сейфу, который Витряков не удосужился захлопнуть после того, как вытащил оттуда гранатомет. Пошарила на полках, выудила картонную коробку с охотничьими патронами, высыпала тут же на пол, взяла только два, чтобы зарядить ружье. Справилась с этой задачей, хоть побаивалась, что не сумеет. И снова поспешила в мастерскую. Хоть и не была уверена на сто процентов, что бензин воспламенится, когда она выстрелит в лужу из ружья.

Эта мысль донимала Милу, когда она бегом спускалась на первый этаж. Вонь в мастерской стояла умопомрачительная, Мила снова засомневалась в успехе, потому что стрелять требовалось снаружи, звук выстрела наверняка отвлек бы головорезов от увлекательного занятия – заготовки дровишек для пионерского костра под бронетранспортером. Они заметили бы Милу, дальнейшее было легко предугадать. И тут ей в голову пришла замечательная мысль, появившаяся неизвестно откуда. Отложив ружье, Мила бросилась к своему велосипеду, стоявшему возле выхода, нащупала багажник, вынула карманный фонарь, который уже успела закрепить. Вооружившись фонарем, женщина двинулась по мастерской, осматривая верстаки и стены. Вскоре она обнаружила, что искала – электрическую переносную лампу, без которой не обходится ни один гараж. Эта штука, по ее мнению, вполне подходила, чтобы сыграть роль импровизированного дистанционного взрывателя. Прихватив моток липкой ленты, Мила укрепила лампу на одном из верстаков так, чтобы она висела сантиметрах в пятнадцати от пола. Нашла кусок ветоши, тщательно смочила в бензине, а затем обернула саму лампочку, словно та была сендвичем, а Мила Сергеевна – хорошей мамой, собирающей ребенка в школу. Покончив со всем этим, Мила вернулась к калитке и снова выглянула наружу. Боевики по-прежнему столпились у подбитого БТРа и о чем-то разговаривали. Кажется, Мила узнала среди них Витрякова и Бонифацкого. Какая жалость, что вы не подохли, ублюдки, подумала госпожа Кларчук. Некоторые бандиты стояли лицом к мастерским, Мила решила, что выходить из особняка через калитку слишком опасно. Это значило, что от первоначального плана с велосипедом придется отказаться.

Она еще раз взглянула на велосипед, на этот раз с сожалением. Его широкие шины и многоскоростная коробка передач могли здорово приходиться на пути, который ей предстоял. Но, она променяла быстроту на возмездие и до сих пор полагала, что это – стоящий бартер.

Мила вернулась к лампе, аккуратно, двумя пальцами взяла штепсель и, задержав дыхание, вставила в розетку, с содроганием ожидая, как проскользнувшая между контактами искра превратит мастерские в печь, а ее в живой факел. Лампа тускло загорелась, под своей тряпкой, через мгновение над ней взвилось крохотное облачко пара. Он был бензиновым, с соответствующим запахом. Настало самое время убираться. Не думая больше о велосипеде, Мила поспешила к лестнице, чтобы проникнуть на первый этаж и покинуть особняк, выбравшись через одно из окон в той части здания, которая выходила на горы.

Мила не взбежала, взлетела по лестнице на первый этаж, лестница была куцей, не больше полдесятка ступеней. Мысленно женщина уже покинула особняк, это неудивительнео, ведь мысли гораздо быстрее ног. Выбравшись через окно, в точности, как было запланировано, она понеслась по лугу, все больше удаляясь от замаскированного под респектабельную виллу осиного гнезда в горах, и его обитателей, которых иногда по ошибке можно принять за людей. Чтобы потом здорово пожалеть об этом. Неужели они все такие, респектабельные обитатели респектабельных вилл, скрывающие под слоем гламура, толстым, будто пудра на физиономии старой потаскухи, уродливые бездонные пропасти там, где вообще-то должны быть души? Весь опыт, имевшийся в распоряжении Милы, говорил: да, они такие все, по-крайней мере, по эту сторону границы. Впрочем, думать об этом ей было некогда.

Окна первого этажа были защищены добротными стальными решетками, которые не откроешь без автогена. Она понеслась по длинному коридору, как по перрону за отбывающим поездом, заглядывая в окна, словно провожала кого-то, кто был ей дорог, но никак не могла разглядеть его лица за темными окнами, их было слишком много, и они бежали все быстрее, мимо нее. Она набрала такую скорость, что проскочила мимо единствененого незарешеченного окна по иннерции. Затормозила будто школьник, пытающийся прокатиться по натертому мастикой и отполированному тысячами подошв паркету, метнулась обратно, вцепилась в шпингалет. Он подался так легко, словно ждал ее, как собака хозяйку у гастронома. Мила потянула на себя створку окна, в лицо пахнуло запахом степи, умытой дождем, ветер растрепал ей волосы, снова пришло ощущение, что она уже там, внизу, сбегает по склону, навстречу розовеющему на востоке небу. Мила забросила правую ногу на подоконник, когда ее ударили в спину. В волосы вцепилась чья-то рука, панорама гор и далекой степи опрокинулась, ее сменил потолок, обклееный лепными панелями из гипса. Мила Сергеевна очутилась на ламинированном полу коридора, барахтаясь под чьм-то массивным телом. При падении она больно ударилась затылком, но не смогла даже вскрикнуть, чьи-то пальцы сдавили горло. Мила почему-то решила, что пальцы женские, хоть хватка была скорее мужской.

– Я тебе, сука, подожгу дом! – зарычала их обладательница. Мила не ошиблась, это действительна была женщина. Госпожа Кларчук подумала о горничной, потому что не представляла, кому бы это быть еще.

– Я тебе подожгу, дрянь, шлюха паршивая! – выкрикивала горничная, в то время как неумолимые пальцы все крепче сжимали кадык. – Я тебе подожгу!

– Пусти! – захрипела Мила Сергеевна, корчась. – Пусти, тупая сука! Тебе какое дело?!

Мила поняла, что скоро умрет. Тома была и тяжелее, и гораздо сильнее. Кроме того, в любой момент могло рвануть. Мила не имела представления о том, сколько времени понадобится стоваттной электролампе, чтобы воспламенилась пропитанная бензином ветошь, зато не сомневалась – как только это случится, огонь мигом проглотит особняк, и если не подавится динамитом, то потом еще и дожует то, что останется после взрыва. В любом случае, Миле предстояло погибнуть по милости собаки, защищающей то ли будку, то ли цепь. Хозяйскую палку, не раз пересчитывавшую ребра, и, наверное, только в последнюю очередь – миску, чаще пустую, чем с горстью отрубей.

– Пусти, старая тупая давалка! – закричала Мила, выгибаясь дугой и запуская ухоженные длинные ногти в глаза горничной. – Пусти, идиотка проклятая, мы же сейчас обе сгорим!

Взвыв от боли, горничная изо всех сил ударила Милу головой об пол. Госпожа Кларчук прекратила сопротивление.

– ПУСТИ!!! – в третий раз хотела крикнуть Мила, но в легких не осталось кислорода. В глазах потемнело, руки безвольно упали по швам, как выражаются военные. Вес горничной, взгромоздившейся сверху, перестал давить на живот и грудь, Мила обнаружила, что снова бежит по лугу. «Значит, я вырвалась», сказала себе она. Очевидно, это действительно было так. Она летела по лугу, мокрому после дождя, легко отталкиваясь ногами от земли, которая должна была, но не казалась раскисшей. Мила не опасалась растянуться на ней или, хуже того, подвернуть ногу. Ведь такого не случается во сне. Потом где-то очень далеко, как показалось ей, что-то полыхнуло, вероятно зарница. Она продолжала бежать, пока бег превратился в полет, она воспарила вверх, к звездам, тускнеющим, по мере наступления рассвета. Ночь отступила на запад. Пришел новый день, первый на Земле после нее.

* * *

Когда рвануло в особняке, и его крыша стартовала, как ракета, Вовчик упал лицом в грязь, сбитый с ног ударной волной, подумав, в первое мгновение, что кто-то из бандитов, ловко подкравшись сзади, врезал ему по спине поленом. Затем над головой, обжигая кожу и оплавив волосы, пронесся огненный шар. Стало жарко, как в мартене, казалось, даже капли дождя повисли в воздухе, сомневаясь, следует ли им падать на землю, раз та превратилась в локальный ад. Дыхание вырывалось из него с бульканьем, нос и рот забила противная ледяная жижа. Вовка приподнялся на локтях и задрал голову, лицо у него стало как у негра или спецназовца, подготовившегося к операции в джунглях, только белки сверкали, отливая огнем. Метрах в тридцати от себя Вовка заметил Витрякова. Огнемет стоял там, где и до взрыва, заворожено глядя на пламя, пожирающее особняк, будто матерый кот краденую кильку.

– Мила, б-дь на х…! – выплевывал Витряков, как заведенный механизм, – сука! Сука проклятая! – Неожиданно его взгляд приобрел осмысленное выражение, Леня вскинул пистолет.

– Это ты, пидор горбатый, притащил сюда эту заразу! – зарычал Огнемет, и Волына заворожено наблюдавший за его действиями, решил, что речь о нем и обмочившейся фотомодели, которую он так неудачно для себя и нее взял в заложницы. – Все говно из-за тебя, урод. Сдохни, паскуда!

Волына решил, что сейчас умрет.

– Леня! Не надо! – крикнули ему в левое ухо. Обернувшись, Вовка увидел Бонифацкого, который стоял на коленях, как приговоренный у плахи.

– Бывай, ублюдок! – крикнул Огнемет, нажимая курок. Боник тоже закричал. Прогремел выстрел. Вацлав Збигневович, схватившись за грудь, повалился на грунт ничком, словно фронтовик при виде осветительной ракеты. Волына подумал, что теперь наступит его очередь, Огнемет загонит ему пулю в лоб, прямо между глаз, однако, ему снова повезло. Витряков продолжал заворожено смотреть на застреленного партнера. Неожиданно для Вовчика и Витрякова Боник поразительно ловко вскочил на четвереньки и, разбрызгивая грязь и виляя из стороны в сторону, рванул к пылающему особняку. Бежать ему было некуда, но он все равно бежал.

– Ах ты ублюдок, б-дь на х…! – заревел Витряков, посылая вдогонку удаляющемуся партнеру пулю за пулей, как в тире по движущейся мишени. Насколько понял Вовчик, зачарованно наблюдая за экзекуцией, первые несколько пуль благополучно разминулись с кормой Вацлава Збигневовича, ободренный, он взял правее, огибая пылающий особняк по большой дуге. Затем Огнемет все же попал и Боник, жалобно вскрикнув, растянулся в луже. Витряков медленно двинулся к нему, раз за разом нажимая спусковой крючок, и все ближе подступая к тому месту, где, приподнявшись на локте, лежал Вовчик.

– Гребаный ублюдок! – выкрикивал Огнемет на ходу. Волына не знал, что творится с Бонифацким, все его внимание сконцентрировалось на Витрякове. Когда затвор его пистолета отскочил назад и замер, а Леня полез в карман за новой обоймой, Волына вспомнил о своем пистолете, опустил голову и увидел его, валяющимся в грязи, прямо под носом. Он протянул руку и схватил оружие. Витряков, наконец, заметил его краем глаза, выщелкнул пустую обойму, вогнал на ее место новую, передернул затвор. Вне зависимости от того, находился ли Леня под впечатлением от безжалостного расстрела многолетнего партнера, его руки орудовали с точностью и неумолимостью, отличающей механизмы. Волына затратил столько же времени, чтобы просто вскинуть ствол своего пистолета. Они одновременно спустили собачки, два выстрела слились в один. Грудь Вовчика обожгло стужей, словно туда вонзилась зазубренная сосулька. Он подумал, что сейчас снова упадет, мордой в противную жижу, хотел подставить руку, но в ней оказался пистолет. Ствол ткнулся в мокрую землю, кисть подогнулась.

– Блин! – прошептал Вовка, и повалился ничком. Огнемет остался стоять, как вкопанный. В его глазах застыло изумление. С нижней губы капала кровь. Затем пальцы правой руки разжались, оружие шлепнулось в грязь, под ноги.

– Вот б-дь! – сказал Витряков недоверчиво, сделал несколько неуверенный шагов, забирая вправо, а затем рухнул, вытянувшись во весь рост.

* * *

Ни Андрей, ни Эдик не видели результатов этой дуэли без правил. Как и того, что полыхнул весь особняк. Какое вам дело до остального мира, когда вы ощущаете себя воском, стекающим с догорающей свечи. По кабине плавал удушливый дым, обжигая легкие и выедая глаза. Занялась электропроводка, днище стало раскаленным, как сковорода. Покинув наблюдательные посты, приятели налегли на дверь в правом борту, ту самую, через которую Андрей советовал уходить Армейцу, пока была такая возможность. Теперь ее, похоже, не было, тяжелая бронированная дверь даже не шелохнулась, подпертая обрушившейся кирпичной кладкой. Быстро сообразив, что этот ход закрыт, и даже замурован, Армеец ринулся к люку, налег на рычаг, но и тут его ждала неудача.

– Не-не о-открывается! – крикнул Армеец. – На-наверное, обломками придавило!

Теперь в запасе оставалась только дверь, у которой сгрудились боевики. Стоило только попробовать высунуть наружу нос, и они были бы немедленно расстреляны. Собственно, и с люком на крыше была примерно та же картина, если бы он, конечно, открылся, просто, задыхаясь и изнемогая от жара, приятели об этом уже не думали. Их охватило стремление выбраться из кабины – любой ценой.

Впрочем, в этот момент боевики стояли спиной к пылающему броневику, в отличие от Армейца и Андрея они видели, чем закончилась перестрелка. Получив пулю от Витрякова, Волына упал, и больше не подавал признаков жизни. Витряков, сраженный Вовкой, тоже не шевелился. Как и Бонифацкий, распластавшийся в десяти метрах от них. Последний валялся на боку, поджав под себя ноги, как ребенок. Юлия, которой, наверное, крупно повезло, когда Вовка толкнул ее так, что она покатилась, уже была на ногах и бродила по двору, среди трупов и обломков, как приведение. Она, вероятно, тронулась рассудком, никто не обращал на это внимания. Уцелевшие головорезы сгрудились тесной кучкой, потерянные, как алкаши, перед носом которых бульдозер снес местный, облюбованный ими ганделык, куда они протоптали дорогу, как правоверные коммунисты в Мавзолей Владимира Ильича. Дорогу к новым, демократическим ценностям, проявившимся, главным образом в том, что заведения подобного сорта перешли на круглосуточную форму обслуживания населения, совсем как дежурные аптеки, пожарные станции и скорая помощь. Огнемет столько раз выходил сухим из воды, столько раз у него в запасе откуда-то оказывались новые жизни, извлекаемые, будто фокусником из волшебного ящика, что они не могли представить себе, чтобы какой-то залетный черт сразил его одной единственной пулей, словно сказочного Кощея Бессмертного, или древнегреческого Ахиллеса. Это просто не укладывалось в голове.

– Ни х… себе, Мурик! Ну и дела! Б-дь, поверить не могу! – сказал бандит с бакенбардами приятелю. Тот потрясенно кивнул. Это были их последние осмысленные слова. Откуда-то коротко и яростно зашипело, никто из них не успел даже испугаться, как следует. Полыхнуло маленькое рукотворное солнце, превратив столпившихся у бронетранспортера людей в бегущие и катающиеся по земле факелы. Бронетранспортер качнуло, как лодку на волне, Армеец упал на пол. Прежде чем он сумел подняться, заходясь в кашле, кто-то забарабанил по двери снаружи.

– Эй, на шхуне?! – крикнул голос, в котором приятели не сразу узнали голос Атасова, – давайте, открывайте. Шевелите копытами, парни, пока бензобаки, типа, не рванули.

Глава 9

ПОНЕДЕЛЬНИК – ДЕНЬ ТЯЖЕЛЫЙ

Армеец сошел в Калиновке. Собственно, ничего другого и не следовало ожидать. Что Эдик останется в Крыму, Андрею стало ясно еще в Ястребином, когда они с Атасовым рыскали по двору, разыскивая среди обломков и трупов тело Вовчика. Или даже до этого. Поиски Вовчика не отняли много времени, особняк пылал, будто колоссальная люстра, вокруг было светло, как днем. Да и рассвет был уже не за горами.

Армеец, рванув ворот надетой на Волыну рубашки, приложил ухо к груди. Как ни странно, Вовка был жив.

– Ды-дышит, – констатировал Эдик с облегчением. – С-слава Богу.

– Вот, черт везучий, – обрадовался Планшетов, которого Атасов подобрал по пути, когда ехал в Ястребиное на грузовичке, угнанном в двух кварталах от аэропорта. Юрик брел вдоль обочины, раскачиваясь, как пьяный, и так неожиданно возник в свете фар прямо перед капотом, что Атасов его чуть не переехал, своим «Газоном», а, чудом затормозив, выскочил из кабины, размахивая кулаками с твердым намерением пересчитать незадачливому пьянчуге ребра. Узнав Планшетова, Атасов был так поражен, что забыл об этом намерении. Юрик был в невменяемом состоянии, твердил про какую-то сволочную змею и гребаную черную крепость, в которой якобы завалило Протасова. Все это походило на горячечный бред и потому выглядело удручающе правдоподобно. Усадив Планшетова в кабину, Атасов отправился дальше, время поджимало. Под утро Юрик забылся тяжелым сном, а проснулся, разбуженный последним аккордом, сыгранным Атасовым при помощи реактивного огнемета, – Атасов бросил машину в двухстах метрах от усадьбы. Увидев зарево, Планшетов поспешил к особняку и был невероятно рад, обнаружив практически невредимого Армейца и основательно пострадавшего, но, все же живого Андрея. Сам Юрик недалеко от него ушел, его организм продолжал бороться с ядом, лицо отекло, как после недельного запоя, глаза заплыли и казались щелками. Юрика до сих пор лихорадило, и он старался держаться ближе к огню, чтобы хоть немного согреться. Благо, огня было предостаточно. Андрей подумал, что приятелю не помешало бы промочить горло, но, то, что не допили боевики Витрякова, теперь уничтожил пожар.

– Мама в рубашке, видать, родила, – сказал Планшетов, наблюдая, как Вовчик подает первые признаки жизни.

– Рогометы обдолбанные, – пробормотал Волына, не открывая глаз.

– Полегче на поворотах, приятель, – строго предупредил Атасов, недолюбливавший Вовчика как минимум по пяти пунктам.

– Это он про них, – пояснил Андрей. Он стоял в стороне, опираясь на многозарядную винтовку, которая служила костылем. – Знаешь, Саня, если б не зема… спалили бы они нас, к чертовой бабушке. Хоть я, если честно, так и не понял, что тут произошло, после того, как Витряков свою чертовую спичку бросил.

Атасов пожал плечами. Он знал не больше их, прибыв в самое последнее мгновение, уже после того, как Боник, Витряков и Волына свели друг с другом счеты. Атасов просто поставил точку, выстрелив по столпившимся у бронетранспортера бандитам из реактивного огнемета.

– Я только о-одного в толк не возьму, – как ты его на борт са-самолета протащил? – поразился Эдик, как только Атасов, прихлопнув последних членов банды Витрякова одним ловким выстрелом, помог им с Андреем выбраться из пылающего вовсю бронетранспортера. Еще пару минут, и они бы наверняка задохнулись в дыму.

– Я его не протаскивал, – сказал Атасов, помогая приятелям присесть неподалеку на траву, чтобы отдышаться и немного прийти в себя. – У меня при себе вообще никакого оружия не было, когда я поднимался на борт. Я, конечно, мог прихватить с собой пару пистолетов, но, если бы в аэропорту меня взяли, типа, за задницу, пришлось бы угонять самолет, и вместо Крыма лететь в Ливию, к полковнику Каддафи в гости. Мне же требовалось безотлагательно попасть сюда. Я и так чуть не опоздал.

– Это точно, – согласился Бандура.

– Что же касается огнемета, то я подобрал его прямо тут, – обернувшись, Атасов показал вправо, туда, где на выезде со двора стояла ярко-красная «БМВ», здорово покореженная и с распахнутым багажником.

– Это же машина Рыжего, на которой он меня с Ногаем в аэропорту встречал! – воскликнул Бандура. – Вчера или позавчера. Черт, в голове все перемешалось. Я ее потом у них угнал, и на ней же попал в аварию, – он указал на свои многочисленные бинты, – после которой они меня схватили. Ее потом Бонифацкий приказал сюда привезти, зачем-то. Видать, собирался отремонтировать.

– Теперь вряд ли, типа, отремонтирует, – заметил Атасов.

– Мы с Андрюшей, когда со двора на этом чу-чудище выезжали б-бронированном, ее окончательно ему ра-раздавили.

– Ну вот, – продолжал Атасов. – Крадусь я вдоль стены, раздумывая над тем, как разогнать семерых вооруженных до зубов мудаков голыми руками, чтобы вас из этой консервной банки вытащить, когда гляжу – стоит битый бимер с открытым багажником. Заглядываю машинально внутрь, а там РПО «Шмель» в заводской упаковке. Я прямо глазам не поверил, вот везение, думаю. Очень удачно, типа, получилось. Или вы так не считаете?

– Нет слов, – согласился Андрей.

– Да, недурственный выстрел, – Атасов польщенно улыбнулся. – Хоть что-то пригодилось из того, что вбивали мне в голову много лет назад в военном училище.

– Я не об этом, – сказал Бандура. – То есть, выстрел был, правда, что надо, только я вот что хотел сказать. Тот гранатомет…

– Огнемет, типа, – поправил Атасов.

– Ну да, конечно. Тот огнемет, из которого ты прикончил дружков Витрякова, предназначался ему в подарок, понимаешь? На день рождения. У него сегодня день рождения…

– Был, – поправил Атасов.

– Ну да, был. Тем более что это было вчера. Просто ночь – затянулась немного.

– Что есть, то есть, типа.

– Мне об этом огнемете Рыжий рассказал. Он его достал, по своим каналам, по просьбе Бонифацкого. Как подарок.

– Кстати, где этот мерзавец? – осведомился Атасов.

– Где-то тут. Был, – сказал Армеец.

– Надо найти.

Они нашли Вацлава Збигневовича там, где его настигли пули Витрякова. Боник по-прежнему лежал на боку, поджав под себя ноги, словно замерз и хотел согреться. Он был мертв.

– Вот и еще на одного подававшего такие большие надежды бизнесмена стало меньше, – констатировал Атасов. – Прямо не знаю, выдержит ли эту горькую утрату отечественная экономика?

Обнаружить же тело Витрякова им не удалось, хоть они и бродили между трупов, переворачивая их ногами. Некоторые тела очень сильно обгорели после того, как Атасов пустил в дело огнемет, предназначавшийся Огнемету в качестве подарка на день рождения. Эдика, в конце концов, стошнило, и он заявил приятелям, что, либо, труп Огнемета обгорел до неузнаваемости, либо его здесь нет.

– А еще говорят, будто ничто не пахнет слаще тел поверженных супостатов, – протянул Атасов, с кислой миной наблюдая за Эдиком, вернувшим содержание желудка земле. – Врут, наверное.

– Я его, падлу, пришил, – хрипло сказал Волына. – Прямо в грудак ему пулю залепил. По-любому.

– Тихо, тихо, не дергайся, братишка, – сказал Планшетов, опускаясь рядом с Вовчиком на колени.

– Застрелил, значит, типа? – осведомился Атасов. – Тогда где, спрашивается, труп?

Этого Вовка не знал. Только сказал приятелям, как они выстрелили по разу друг в друга.

– Видать, ты в него не попал, – сказал Атасов.

– Зато хорек однозначно попал в Вовку, – воскликнул Юрик, разглядывая обрывки тесемки на груди Волыны. Было очевидно, еще недавно на ней держался какой-то амулет.

– Ну ты и везучий, чувак, – продолжал разглагольствовать Планшетов. – Прикиньте, пуля ровнехонько в солнечное сплетение летела, а Вовке хоть бы что. Впервые такое чудо природы вижу. Что у тебя там висело, Вовчик?

– Где висело? – хрипло переспросил Волына, потирая грудь, на которой красовался впечатляющих размеров кровоподтек, след, оставленный пулей, которую что-то остановило.

– Талисман, – наконец ответил Вовчик, он потихоньку начинал соображать.

– Вот и не верь после этого в магию и мистику, типа, – криво улыбнувшись, сказал Атасов.

– Болит, – скорчив страдальческую гримасу, сообщил Волына.

– Ясное дело, что болит, – кивнул Атасов.

– А о-откуда ты взял та-талисман? – спросил Армеец, подозрительно прищуриваясь. Помнится, Протасов, безуспешно пытаясь привести в чувство зему Вовчика накануне, когда они только попали в Черную крепость, говорил о каком-то амулете, который Вовка у него чуть ли не свистнул. Тогда Эдик пропустил эти слова Валерия мимо ушей, теперь, сутки спустя, они всплыли в памяти.

– У Валерки долганул, неохотно признал Волына. – Ему Ксюша подарила, а я взял в пользование.

– Ну да, – согласился Атасов, – как Артем Павлович – металлургический комбинат в Пионерске. Одолжил, у народа, без проблем.

– Какая Ксюша? – не понял Планшетов.

– Ну, дочка хозяйкина. Из Пустоши. – Волына раскраснелся. – Сказала, он, мол, талисман этот, от живых мертвяков помогает, которые по ночам из могил встают. Ну, и от другой нечисти разной. Вот Ксюша Протасову и подсуетила, от чистого сердца, значит. А я в аренду взял.

– В аренду, – фыркнул Атасов, обмениваясь с Андреем многозначительными взглядами.

– Валерка один хрен во все эти дела не верит, – оправдывался Волына. – А кто не верит, тому и оберег до лампочки.

– М-да, – протянул Атасов.

– Где, кстати, Валерка? – поинтересовался Вовчик. Он единственным из них еще ничего не знал. Пока они искали тело Витрякова, Атасов расспросил Армейца, и Эдик в двух словах рассказал ему то, что он уже слышал от Планшетова. Как они попали в засаду, и как Протасов, чего уж там, вызвал огонь на себя. Атасов, слушая Армейца, все больше хмурился, истории Эдика и Юрика совпали в главных деталях: Валерка выдернул чеку, имея на пузе целую торбу гранат, которые накануне выпросил у Олега Правилова.

– Так где Валерка, я не врубаюсь? – повторил вопрос Волына, хлопая своими длинными ресницами. – Я не врубаюсь, пацаны!

Эдик потупился. Планшетов почесал затылок. Атасов с минуту изучал пылающий особняк, потом перевел взгляд на горы, по утру затянутые белым, как саван, туманом.

– Ладно, – вздохнул, в конце концов, Атасов. – В машине договорим. Надо отсюда убираться, парни. Пока дружки Вацлава Збигневовича из местного МВД не сообразили, что он тут не конкретные салюты пускал, а его здесь, бедолагу, мочили по всем понятиям. Давайте, парни, ноги в руки и по коням.

– А где Валерка? – снова спросил Волына.

– В машине поговорим, – отрубил Атасов. – Кстати, надо бы твои, Бандура, переломы доктору толковому показать. А то доиграемся, типа, до гангрены.

И тут Андрей вспомнил доктора, который прошлым летом вытащил Армейца с того света.

– Я, кажется, знаю одного такого эскулапа, – сказал Андрей, глядя на Эдика. – Слышишь, Атасов, как думаешь, далеко отсюда до Калиновки?

– Километров восемьдесят, должно быть.

– Что за коновал? – осведомился Планшетов. – Мне бы свежую кровь перелить.

Андрей собирался пуститься в объяснения, но, взглянув на Эдика, придержал язык. Армеец сделал ему знак отойти.

– Что не так? – спросил Бандура, когда они остались вдвоем. Армеец пожал плечами.

– Д-другого места не мог п-придумать?

– Ты не хочешь, чтобы мы туда всей кодлой завалились?

– А ты ка-как думаешь?

– Ты не хочешь увидеть Яну? – спросил Андрей, единственный прошлым летом посвященный Эдиком в кое-какие подробности.

– Кто тебе с-сказал, не хочу? – вспылил Армеец. Продолжать не имело смысла. Все стало на свои места. До Андрея дошло, что в Калиновке Армеец сойдет, и, трудно сказать, увидятся ли они когда-нибудь снова. Бандура пожал плечами:

– Как скажешь, Армеец. Свет клином не сошелся на твоем докторе, тут ты прав.

Они загрузились в микроавтобус «Даф», который раньше принадлежал Жоре. Бывшему егерю он стал без надобности после того, как Мила Кларчук зарезала его маникюрными ножницами. Микроавтобус по счастливой случайности уцелел чуть ли не единственным после того, как Эдик прокатился по двору на БТРе. Остальные машины были сильно повреждены. Конечно, можно было воспользоваться грузовиком, на котором приехал Атасов, но в кабине было мало места для всех, да и путешествовать в микроавтобусе гораздо удобнее. Особняк пылал, как дом из черно-белой кинохроники, запечатлевшей первые месяцы «Блицкрига». Находиться во дворе стало невозможно. Раскаленный воздух волнами исходил от пожарища.

– Помню, блин, – сказал Волына, он уже вполне очухался для того, чтобы начать острить, а насчет земы Валерки пока еще ничего не понял, – одна тетка из дома напротив, когда я у дяди Гриши в Херсоне гостил, забыла газ прикрутить, в конфорке. А потом ее благоверный на кухню вышел, хотел пару дымов пустить. Чирк спичкой, короче…

– Заткнись, типа, и лезь в салон.

– Там еще потом детскую площадку построили, на том месте, – машинально добавил Волына.

– Да заткнешься ты, типа, или нет?! – рассвирепел Атасов. – Живо, по коням!

– Ну, поехали, – добавил он, когда его слова, наконец, возымели действие.

– Погнали наши городских, – подхватил Вовка. – Только я, пацаны, никак не врублюсь, где все же Протасов?

* * *

Примерно через час приятели очутились в долине. Горная дорога, извивавшаяся петлями Нестерова, осталась позади, и Атасову, которому пришлось здорово попотеть за рулем, вращая его то направо, то налево, удалось расслабиться. Они преодолели самый опасный участок, с точки зрения вождения. Впрочем, Атасов был рад сконцентрироваться на управлении автомобилем, это было хоть какое-то занятие, чтобы скоротать время и отвлечься от тяжелых мыслей. После того, как Армеец с Планшетовым снова рассказали, как Протасов остался в недрах горы, в то время как им посчастливилось выскользнуть, в салоне повисла гнетущая тишина, нарушаемая только ревом мотора, доносившимся снаружи, и многочисленными лужами, с шипением разбрасываемыми шинами. Атасов спросил, есть ли шансы обнаружить Валерия, если как следует обследовать руины пещерного города. Армеец, заикаясь больше обычного, выразил сомнения на этот счет, поскольку он сам видел, как здоровяк, вырвав чеку, очутился в самом эпицентре взрыва.

– Ни-никто бы не-не с-смог вы-выжить, – сказал Эдик, густо покраснев. Планшетов придерживался того же мнения. Его лихорадило, тем не менее, он горячо поддержал Армейца, слово в слово повторив сказанную Эдиком фразу:

– Никто бы не выжил, чуваки! – заявил Планшетов.

– Вы-то, типа, выжили? – холодно заметил Атасов. В ответ Эдик с Планшетовым сказали хором, что уцелели лишь потому, что находились на приличном расстоянии от Валерки.

– Молодцы, типа, – бросил Атасов. Он не знал, что делать. Вообще-то, время поджимало, в любой момент могли появиться пожарные или, хуже того, милиция, а то и внутренние войска, так что им следовало уносить ноги, и как можно быстрее. И все же Атасов склонялся к тому, что надо ехать к крепости Кара-Кале и хорошенько обыскать окрестности. Вовчик разделял это мнение. Точку в споре поставил Бандура, рассказав о поисках, которые накануне вечером предпринял Бонифацкий.

– Они там, кажется, всю землю носами взрыли. Под каждый камешек заглянули, когда Витрякова хватились. Человек двадцать повсюду рыскали, как я слышал. Что мы сделаем, вчетвером, тем более что я, по большому счету, шага ступить не могу, без посторонней помощи? – По обрывкам бандитских разговоров Андрей знал, что его разыскивает местная милиция, подозревая в убийстве двух своих сотрудников, капитана Вардюка и старшего лейтенанта Любчика. И хоть Бандура по приезде в Крым в глаза не видел ни того, ни другого, это естественно ничего не меняло. Подозрение, в данном случае, было тождественно приговору, следовательно, самым разумным представлялось сматываться.

– Они, это они! – не сдавался Вовка. – А мы – это мы, ты понял, земляк?! Еще раз, посветлу пройдемся, вдруг чего надыбаем…

– Что надыбаем?! – вспылил Андрей. – Сотню милиционеров с собаками?! Там, наверное, уже и оцепление выставили!

– Бе-бестолку это, – еще гуще покраснев, промямлил Армеец. Он думал о Яне. Он уже был с ней, там, не здесь.

– Обломков скал никогда не видел, чувак?! – добавил Планшетов. – Хочешь, чтобы нас там пришили?! Вовчик, ты не понял, там такой завал, что и шахтеры – не откопают.

Вовка замолчал, Атасов, еще раз взглянув на гипсы Андрея, сдался. Закусил губу и полностью сконцентрировался на руле и педалях.

Вскоре микроавтобус выскочил на относительно прямой отрезок дороги, где просто напрашивалась трасса для гигантского слалома. Атасов установил нейтральную передачу и они, набирая скорость, полетели вниз так стремительно, что у всех в кабине от быстрого перепада атмосферного давления заложило уши. Должно быть, именно поэтому Андрей не сразу услышал плач. Резко обернувшись, он увидел, что Вовка спрятал лицо в своих больших крестьянских ладонях. Плечи Волыны вздрагивали.

– Эх, зема, – бормотал Вовка сквозь слезы. Эх, зема…

Андрей в смятении повернулся к Армейцу, но Эдик сосредоточенно изучал ногти на руках. Планшетов прикрыл глаза. Атасов, по-прежнему кусая губу, поднял ногу с педали тормоза. Машина понеслась, словно теряющий высоту самолет. Горы за кормой начали подниматься, решительно и неотвратимо, будто ворота шлюза. Пылающий особняк Бонифацкого скрылся из виду, скоро только зарево, мерцавшее в облаках отсветами огромного барбекю, выдавало то место, где еще недавно стояла великолепная усадьба.

* * *

– Ты чего, вообще не тормозил?! – нервно поинтересовался Армеец уже внизу, он весь вспотел, хоть было совсем нежарко.

– А зачем, типа?

– За-зачем?! – подавился Эдик. – Чтобы по-подгузники не менять, вот за-зачем. Те-тем более, что я с-свои сегодня дома оставил!

– Я этой дорогой поднимался, – спокойно пояснил Атасов. – Она была ровная.

– Бы-была!

– Ты где служил, Армеец? – спросил Атасов. Андрей подумал, что Атасов пытается чем-то заполнить вакуум, образованный Валерием, а точнее, его отсутствием. И еще подумал о том, что ничего у него из этой затеи не выйдет.

– В ТуркВО, – сказал Армеец. – У тебя что, с-склероз?

– Я после училища, типа, в Забайкалье загудел, – сказал Атасов, ни к кому конкретно не обращаясь. – Там сопки повсюду, между ними – болота и тайга. Места безлюдные, ни души на многие километры, если, конечно, вояк не считать. Наша точка прямо на вершине сопки размещалась. Транспорт один: БТР. Если куда съездить надо, садишься в эту консервную банку, отпускаешь тормоза, и пошел, накатом, типа, через редколесье, которым склоны поросли. Как на американских горках, только за билеты платить не требуется. Все оплачено, на два года вперед, как минимум.

– Мы же не в БТРе сейчас?! – спросил Армеец нервно. – К-кстати, я этому не-несказанно рад. Накатался, знаешь ли.

– Не в БТРе, – кивнул Атасов.

– Глупо будет в лепешку ра-разбиться после того, что мы пе-пережили!

– Глупо, типа, – согласился Атасов. – Зато жизненно.

– Иди ты, з-знаешь куда, со своей жизненностью! Меня в-вполне устраивает а-американский хэппи-энд.

– А он еще возможен, ты так считаешь?

* * *

Было около семи утра, когда они заметили впереди, справа от дороги джип, лежавший кверху колесами. Чуть ближе к обочине из земли торчал массивный пень с рваными, расщепленными краями – все, что осталось от дерева, срубленного внедорожником на пути в кювет. При ударе машину едва не разорвало напополам, еще до того, как она перевернулась на крышу. В салоне виднелось мертвое тело, человек висел вниз головой на ремнях безопасности, как мертвый парашютист – в лямках парашюта. Лицо мертвеца было забрызгано кровью. По приближении к месту катастрофы стали видны другие ее жертвы. Несколько трупов скорчилось в салоне на потолке, ставшем полом после того, как машина кувыркнулась, еще четыре тела лежали снаружи, они были раздавлены. Эдик, наблюдавший мрачную картину во все глаза, решил, что эти люди вывалились из салона, когда джип катился кубарем под откос. Атасов снизил скорость, микроавтобус прополз мимо медленно, как черепаха. Среди погибших были молодые, элегантно одетые женщины. Пожалуй, их было большинство. Атасов подумал, что авария случилась еще ночью, часов пять назад.

– Наверное, они уже лежали тут, когда я проезжал мимо. Просто, темно было, да еще дождь лил…

– Ка-кажется, я знаю, кто они, – подал голос Армеец.

– Знаешь, типа? – удивился Атасов.

– Это Завик и его де-девчонки.

Не задерживаясь более, они поехали дальше.

* * *

– Был у меня кореш, – сказал Планшетов, когда они отъехали достаточно далеко от места катастрофы. – Профессиональный автогонщик, мастер спорта международного класса. За сборную Союза выступал, пока тот медным чайником не накрылся.

– Кореш твой накрылся? – переспросил Волына. Его желтые после гепатита глаза стали красными, лицо сильно осунулось.

– Союз, – уточнил Юрик терпеливо. – Сначала накрылся Союз, потом автоспорт, а потом уже и Сеня-автогонщик, кореш мой. Он, Вова, видать, родился с рулем. Ты так и через сто лет баранку крутить не научишься, даже если столько проживешь. После того, как автоспорт ноги протянул, Сеня, чтоб свои за компанию не протянуть, наладился тачки гонять из Европы. На продажу. Года три гонял, без проблем, пока какая-то мудачка, подстилка одного конкретного козыря, ему прямо в лоб не вылетела под Ковелем на своем «Мерине». Ее, видите ли, на глине занесло, которая с какого-то чучела неумного нападала, когда оно на своем гребаном тракторе с одного поля на другое переезжало.

– А что ему, летать было, по-твоему, вместе со своим «ХТЗ»? – враждебно осведомился Волына. – Или хлебушек теперь тоже будем в Китае закупать, как и все остальное?

Смерив его взглядом, Юрик продолжил, не вступая в прения.

– Сеня в тот раз 405-й «Пыж» из Голландии гнал. Он его после наводнения за гроши взял. Думал капусты рубануть.

– Наводнения? – удивился Андрей.

– А я как сказал? Как у них там наводнение, так они свои тачки, те, что под водой побывали, сразу сюда, к нам. Чтобы добро не пропадало. Внешне ведь не скажешь, ныряла тачка или нет, пока ржавчина изо всех щелей не полезет. Или электрика накроется. Они там, в Европе, деньги считать научились, будь здоров, а зачем выкидывать на помойку, если Украина есть? Сеня на тот «Пыж» уже и предоплату взял, все на мази, а тут – эта трахнутая мудачка… Короче, от удара движок в багажник залетел, – продолжал рассказывать Юрик. – Авария номер сто пятьдесят, ясно?

– Почему сто пятьдесят? – удивился Андрей.

– Потому, что Сеню гаишники в ста пятидесяти метрах от «Пыжа» нашли. В лесу на сосне. Босиком, кстати. Туфли – на педалях остались в салоне.

– А мажорка? – поинтересовался Андрей.

– А что мажорка? В ее «Мерине» новом двадцать пять подушек безопасности отовсюду вылетели. Бац, бац, бац! И так двадцать пять раз.

– Провидение, – пробормотал Армеец.

– Что ты имеешь в виду, чувак?

– То, что провидение всегда на с-стороне богатых. У них и подушки бе-безопасности, и ремонтируют их в Швейцарии или Германии, когда подушки не по-помогают.

Тут ты прав, – подумав, согласился Планшетов. – Но, не в тот раз. Сеня, конечно, в лес улетел, и висел там, как Крючков в «Небесном тихоходе».[92] А мажорка в «Мерине» осталась, с подушками. Так и сидела она в этих подушках, как живая, пока крышу автогеном резали, чтобы ее из салона выковырять, а потом еще и развозку из морга ожидали. Сеню-то в закрытом гробу похоронили.

* * *

– Саня, – тихо проговорил Армеец, едва впереди показались одноэтажные домики Калиновки, еле заметные среди зелени садов. Солнце поднялось над горизонтом, его лучи падали на умытую дождем степь, превращая миллионы капель воды в россыпи жемчуга. День обещался быть погожим и по-летнему теплым. – Будь добр, останови-ка тут.

– Здесь, типа? – Атасов удивленно приподнял бровь. Главная дорога забирала левее, к деревне уходила узкая полоса вздыбленного асфальта. Покосившийся придорожный указатель сообщал, что до Калиновки чуть больше километра. Армеец едва заметно кивнул.

– Приспичило? – не удержался с заднего сидения Планшетов. – Это у тебя от нервов, Эдик. Проглотишь пару горошин черного перца, как рукой снимет. Старый водительский рецепт.

Атасов притормозил у самой развилки, включил сигнал аварийной остановки. Так, на всякий случай.

– Я тут сойду, ладно? – сказал Армеец, пряча глаза. – Дальше пе-пешком пройдусь. Тут не-недалеко, если через луг срезать. Мы с Яной так на озеро ходили. Ку-купаться.

Лицо Атасова изобразило недоумение. Андрей, сообразив, о чем речь, закусил губу, а потом, справившись с собой, протянул Эдику руку. Армеец поймал ее своей, покачал головой, они обнялись. До Атасова постепенно начало доходить. Он откашлялся, нашарил в бардачке сигареты.

– Прощай, Володя, – Армеец обернулся к Волыне, который в свою очередь тоже выбрался из микроавтобуса. – Будь счастлив.

– Я, е-мое, не врубаюсь, – проговорил Волына растерянно, тряся Эдика за руку. – Ты что, зема, погулять решил, или как?

– Или как, – откликнулся Эдик. – Жаль, что с Валеркой так вышло…

Обменявшись рукопожатием с Планшетовым, Армеец шагнул к Атасову, который молча курил, стоя в стороне.

– Саня?

– Садись в машину, Эдик. Дай я тебя хоть к калитке отвезу. Я ее, знаешь, запомнил, с прошлого раза.

– Это ли-лишнее, – смутился Армеец. – Нет, правда, не стоит. Ничего с-страшного. Пройдусь. Хо-хочу пешком туда прийти, понимаешь?

Атасов заключил его в объятия. Подержал с минуту, отпустил, отступил на шаг.

– Тогда ступай, Армеец. С Богом.

Андрей подумал, что это все, но Армеец, колебавшийся, это было видно, повернулся к нему лицом. Оно стало бледным, как бумага.

– Я го-говорил с Валеркой, – сказал Эдик, – там, – он показал в ту сторону, где, сливаясь в одну песочную полосу, маячили отроги гор, – в пещерном городе. Незадолго до того, как все на-началось. Или, наоборот, закончилось. Для него. Может, за полчаса до того, как он себя подорвал. Что-то грызло его изнутри, но, он не знал, как сказать.

– Что грызло? – одними губами спросил Бандура.

– Не знаю. Он только велел тебе передать, что не хотел…

– Чего – не хотел, Эдик?

– Этого – сказал он мне. ЭТОГО. Я его не понял. Наверное, чтобы все так вышло, не хотел. С тобой, с ним, с Кристиной. Никто из нас не хотел этого, – помолчав, добавил Армеец. – Это было последняя фраза, которую я слышал от Протасова. Мы с ним разговаривали, понимаешь. Как сейчас с тобой. Потом уже попали в засаду, он еще бахвалился, разговаривая с теми па-парнями в ми-милицейской форме. Ну и… еще он крикнул «беги», но это было нам с Планшетовым. – Эдик вздохнул. – Мы и побежали. Береги себя, Андрюша.

– И ты себя береги, брат.

Развернувшись, Армеец зашагал вдоль дороги, по привычке немного сутулясь на ходу. Приятели смотрели ему в спину и молчали, чувствуя себя людьми, у которых забрали нечто важное, хотя так сразу и не скажешь, что именно.

– Я так и знал! – в конце концов, не выдержал Планшетов. – Как он мог так с нами поступить?!

Пройдя, наверное, половину пути, Армеец обернулся и помахал рукой – крохотное пятнышко у длинной серой полосы асфальта, разделившей на две неравномерные части огромное светло-зеленое поле. Пушинка на ковре, чудом избежавшая пылесоса. Потом Атасов полез за руль, провернул ключ в замке зажигания, запустил двигатель. Кому-то всегда приходится делать нечто подобное, чтобы не остаться на развилке.

– По коням, – сказал Атасов. Они молча забились в машину, и она тронулась с места. Крошечная фигурка Эдика пропала за придорожными кустами, они проносились мимо все быстрее. Какое-то время Бандура заворожено глядел на проплывающие справа далекие крыши деревенских домиков, затем отвернулся и стал смотреть прямо вперед, на дорогу, наматываемую колесами.

* * *

Около одиннадцати утра они увидели впереди, прямо по курсу пару мрачных железобетонных будок и шлагбаум на границе между двумя областями одной страны. Сильно пахло солончаками. Гнилое море почти вплотную подступило к дороге.

– Херсонщина. – Волына, оживившись, потянул воздух ноздрями, вглядываясь в затянутую сиреневой дымкой равнину по ту сторону КПП. – Родные края. Знаете, мужики, анекдот? Плывут три крокодила по Хуанхэ. Один говорит: «Вареным рисом пахнет». Второй: «Родина близко». Третий им: «Разговорчики в строю!»

– Крокодилы риса не едят, – сказал Планшетов.

– Заткнитесь, ладно? – предложил Атасов.

Они без проблем пересекли границу, пропускной пункт словно вымер от эпидемии, поражающей исключительно госслужащих на ответственных постах.

– Подались в народное хозяйство, – высказал предположение Юрик.

– Сочувствую этому хозяйству, типа, в таком случае, – буркнул Атасов.

– Без паники, – важно изрек Волына. – Все ништяк. Здесь все под контролем у дяди Гриши. На раз приклепаются, на два отсосут. Один только звонок, куда следует…

– Ты, кстати, как, Вовка? – спросил Бандура. Чувствовалось, что Вовка ожил, тем не менее, Андрей решил поинтересоваться.

– Потихоньку, зема. Дома и стены помогают.

– Это точно, – согласился Андрей, подумав о Дубечках и отце, которому так и не удосужился выслать блок сигарет, как когда-то хотел, самое меньшее, что, вероятно, должен был сделать. Атасов особенно не распространялся о том, что произошло в столице за те пару дней, что он отсутствовал, но и нескольких слов, которыми они перебросились, оказалось вполне достаточно, чтобы прийти к выводу – обстановка кардинально переменилась к худшему, делать в городе никому из них решительно нечего, более того, возвращаться туда – опасно. Ему, Андрею, в первую очередь, принимая во внимание многочисленные, нависшие над головой обвинения и смерть Олега Правилова, единственного своего покровителя. Глупо бросаться в последнюю битву с поднятым забралом и обнаженным мечом, без единого шанса на успех, как это некогда сделал Спартак, особенно, если проживаешь в стране, где чинуши самого высокого ранга демонстрируют совершенно иные примеры поведения, при малейших признаках шухера кидаясь, очертя головы кто куда, по палатам заграничных клиник. Быстрее крыс, как шпана, по странному стечению обстоятельств оказавшаяся в генеральских лампасах.

Идея съездить к отцу пришла в голову накануне, когда жизнь висела на волоске. Правда, пока он находился между небом и землей, поездка в Дубечки воспринималась, чуть ли не как возвращение в библейский Эдем, который у каждого, вероятно, свой. Теперь, когда небо над головой стало относительно безоблачным, затея приобрела привкус школьной истории о Владимире Ильиче, скрывающемся в своем шалаше от агентов охранного отделения.

– Что будем делать, земляки? – прервал его размышления Волына. Мимо проплыл дорожный указатель, сообщавший белым по синему, что до Херсона осталось всего тридцать пять километров, полчаса ходу, даже с учетом напряженного трафика в первую половину понедельника.

– Что, типа, делать, земляк? – холодно переспросил Атасов с таким видом, чтобы даже до Вовки дошло: после 1991 года, с исчезновением Великого и Могучего Родина, перестав называться советской и социалистической, здорово сдала в размерах, разношерстная пятимиллионная армия приказала долго жить, а понятие земляк, соответственно, утратило былую актуальность, вон их теперь сколько, почти сорок восемь миллионов. И все, поди ж ты, земляки.

– Тебе, чувак, самое время на биржу труда записываться, – сказал Планшетов, хмурясь.

– Зачем мне твоя биржа гребаная, если дядя Гриша имеется? – парировал Волына. Андрей подумал, что это действительно не худший вариант для Вовки, у которого очень кстати оказался хоть какой-то запасной аэродром.

– Хорошо тебе, чувак, – вздохнул Планшетов, похоже, их мысли, в общем совпали.

– Ага, – развивал идею Вовка, размышляя вслух. – Дядя Гриша подсобит, если, конечно, грамотно попросить. А не переть буром.

– Вот и греби к своему дяде менту, – вспылил Планшетов, вспомнив свою семиметровую комнату в коммуналке, из которой его к тому же давно грозились выпереть за долги по квартплате, оставшиеся еще от родителей-алкоголиков. – Не забудь поцеловать его в задницу, чувак.

– Фильтруй базар, Юрик, – насупился Вовчик. – Дядя Гриша – человек серьезный.

– Ну так в чем, типа, проблемы? – спросил Атасов, не поворачивая головы.

– Жить негде, зема, – пожаловался Вовчик печально. – Мамку-то я в прошлом году похоронил, а дом мы с Валеркой загнали. Все бабло запулили в МММ, под проценты. Теперь, б-дь, ни хаты, ни бабла, ни процентов, ни х… по-любому.

– Ни флага, ни родины, – буркнул Атасов холодно.

– Ага, где-то так.

– А в Киеве тебя что, хата ждет? – осведомился Планшетов. – Или ты рассчитываешь, что тебя та баба обратно в хату пустит, у которой по двору вурдалаки бродят?

– Ирка?! – Вовка вытаращил глаза. – Э, нет, зема, туда – ни в жизнь, ни ногой, по-любому. Опять же, мы там с Валеркой такого накуролесили, что, теперь, если только поймают, то все, труба-дело.

– Ну, вот видишь, – сказал Андрей. – Выходит, Вовчик, разумнее всего – тебе здесь сойти. Кстати, ты бы из-за дома своего не сильно страдал. Если ты, Вовка, домом ту землянку называешь, где вы с Валеркой в прошлом году кантовались, то…

– Землянка или нет, а крыша над головой была, – обиделся Вовка.

– Новую выкопай, – посоветовал Планшетов.

– Было б где, зема. Я ж участок тоже продал. Вместе с хатой.

– Нацепишь погоны, наградят комнатой в общаге, чувак, – заверил его Планшетов. Дядя Гриша слово замолвит, и будет все – как по маслу. Жирно и красиво. Еще и в большие начальники пробьешься. Помяни мое слово.

Вовка грустно вздохнул.

– А вы куда?

– Лично я – к бате, – сказал Андрей, наконец, озвучив то, что давно крутилось в голове. – Домой.

– Как это?

– Разбегаемся мы, брат, если ты еще не понял, вот как.

– Навсегда?

Слово резануло Андрея, как бритва, он вздрогнул:

– Этого я тебе сказать не могу, Вовка. Не знаю. Но, сдается мне, никогда уже не будет так, как раньше.

– Значится, я к дяде Грише, так?

– Выходит что так, Вовка.

– Цюрюпинск, типа, – сообщил Атасов, хмурясь. Собственно, они просто огибали городок, раскинувшийся слева от шоссе.

* * *

– М-да, – протянул Планшетов. Обернувшись, он смотрел назад, на быстро уменьшающуюся фигуру Волыны. С минуту Вовчик стоял на обочине, размахивая руками, словно Робинзон Крузо, заметивший на горизонте корабль, который, впрочем, в любом случае все равно проплывет мимо. Потом он, предусмотрительно глянув по сторонам, пересек четыре полосы автострады Р-73, и, перевалив через стальной отбойник, принялся медленно спускаться по насыпи. Еще секунда, и его макушка скрылась в придорожных кустах, а потом и сами они пропали за горизонтом.

– Вот и Вовка ушел, – сказал Юрик и принялся смотреть вперед, туда, где, словно рассыпанные по спинке дивана карты, маячили на противоположном правом берегу Днепра далекие крыши херсонских домов. – Жалко.

Бандура чуть не брякнул «жалко у пчелки», как наверняка бы выразился Протасов, и прикусил язык.

– Пожалей себя, Юрик, – сказал Атасов, не отрываясь от дороги. – Волына у своего дяди Гриши, как у Бога за пазухой будет. В отличие, между прочим, от тебя.

– Был бы Эдик человеком, квартиру б оставил, – после продолжительного молчания изрек Планшетов. – Переписал бы, например, на меня. Сдали бы ее в наем на полгода – все какая копейка, худо-бедно, на булку с маслом.

– Да уж, – согласился Бандура, подумав, что Протасов мог бы устроиться еще круче, распоряжаясь квартирой свекрови своей бывшей жены, влиятельной банкирши, проживавшей в историческом центре города. Если бы, конечно, сумел с ней договориться, а не опрокинул самым бессовестным образом, доведя до инсульта, а потом и сам не остался в горах. Навсегда.

* * *

– Спасибо, что согласился со мной поехать, Саня, – проговорил Андрей, когда они остались в салоне вдвоем.

– Пустое, типа, – Атасов потрепал Андрея по плечу. Вмонтированные в торпеду часы показывали четыре пополудни. За спиной остались Умань и Планшетов, сошедший у придорожного базарчика, метров за пятьдесят до развилки, образованной трассой М-20 Одесса-Киев и примыкающей к ней автодорогой А-267, соединяющей Умань и Винницу. Планшетову было на север, Андрею с Атасовым – на запад. Прямо как в революционной песне «Дан приказ ему на запад…». Их маршруты разошлись под прямым углом, приказ исходил от Андрея, именно он так решил вопреки желанию Юрика, которому вовсе не улыбалось остаться в одиночестве. Но, Бандура был неумолим.

– А может, я все же с вами, чуваки? – вздыхал Планшетов. Атасов сконцентрировался на изучении карты, очень кстати обнаружившейся в бардачке. Андрей отрицательно мотнул головой.

– Извини, старик, но, не в этот раз. Езжай домой.

На то было несколько причин. Во-первых, Бандура не собирался устраивать из своей поездки к отцу экскурсию на потемкинскую пасеку бездельников из императорской свиты, а нечто подобное вполне могло произойти, особенно, если бы они приехали компанией. Во-вторых, присутствие Юрика тяготило Андрея, невольно заставляя вспоминать то планы физического устранения Бонасюка, которые они составляли, сидя в хрущевке на бульваре Лепсе, не представляя, чем это, в конце концов обернется, то кошмарную сцену в гараже на Оболони, когда от их рук пало двое продажных ментов, своей болтовней приоткрывших тайну исчезновения Кристины. А он не был уверен, что хочет ее знать теперь, в сложившихся обстоятельствах. Он думал, что возможно, разумнее попытаться перевернуть страницу, начать с чистого листа, раз предыдущий нельзя переписать. Юрик здорово затруднял этот процесс. Планшетову пришлось подчиниться. Он пожал им обоим руки и вышел наружу. Стал на обочине, сутулясь и понурив голову. Атасов не глушил мотора, сразу включил левый поворотник. Микроавтобус поднялся на мост, Планшетов исчез из поля зрения, как только его заслонил бетонный парапет.

– Я к отцу давно собирался… – проговорил Андрей, когда смог проглотить комок, подступивший к горлу сразу после того, как ушел Юрик, а с ним каким-то образом действительно порвались нити, связывавшие его с Кристиной, хоть ее не было давно нигде, кроме его памяти, которую он сам хотел стереть.

– Понимаю, типа…

– Спасибо, – сказал Андрей и погрузился в молчание. Атасов воспринял его по-своему.

– Ты бы поспал, что ли, – предложил он, сверившись с часами. Стрелки показывали начало пятого вечера. – Засветло все равно не доберемся, самое время вздремнуть, – Атасов сложил карту, лежавшую на коленях. – От Умани до Немирова – больше ста километров. И оттуда еще – хорошая сотня. Причем, если верить этой мазне, где-то там впереди – явно кончается асфальт. Я прав?

– Ну, не то, чтобы он совсем заканчивался, – попытался улыбнуться Андрей. – Но, слегка потрясет, не без этого.

– Одно радует, – чем дальше от так называемой цивилизации, тем меньше попадается стражей, типа, правопорядка, а кому они, спрашивается, нужны, когда путешествуешь в заляпанном кровью бусе без документов?

– Никому и даром, – подхватил Андрей.

– Черт! – Убрав карту в бардачок, Атасов выудил оттуда пачку сигарет, потряс перед носом и, скомкав, швырнул в окно. – Сигареты кончились. Черт знает что. Надо будет купить, по дороге.

– Точно, – воспрянул духом Андрей, даже треснул себя по лбу, в избытке чувств. – Спасибо, что наполнил! Я отцу блок «Лаки Страйк» прихвачу. Или «Кэмел» без фильтра. А то, знаешь, уже больше года высылаю…

– Бывает, типа, – согласился Атасов. – Кстати, водки взять – тоже не помешает. За встречу и все такое. А то, некрасиво, типа, с пустыми руками в гости переться. Идет?

– Ты еще спрашиваешь? Знаешь, это так здорово, что мы вместе поехали! Батя будет рад. Вы ведь оба – офицеры. Посидите, значит, службу вспомните. Уверен, ему этого не хватает, Саня.

– Тогда прикинь, пока не уснул, какие там у нас населенные пункты по пути, подходящие, чтобы, типа, отовариться? Или уже в Дубечках все купим?

– В Дубечках можем пролететь, – протянул Андрей. – У нас там такая глушь, конкретная… Сибирь. Ты не поверишь. После десяти вечера – даже фонари не горят. Темно, как в поле.

– Да ты что? А я почему-то полагал, будто твои Дубечки – довольно-таки крупный городок…

– Куда там, – вздохнул Андрей. – Стоит моему старику воткнуть вечером электробритву в розетку, как на соседних улицах меркнет свет.

– Ничего себе, типа, – присвистнул Атасов.

– Дыра, – грустно сказал Андрей. – Поэтому люди оттуда и уезжают. От хорошей жизни ведь не бегают, верно?

– Не бегают, – согласился Атасов. – Правда, типа, я бы не сказал, что в большом городе много счастья, и оно буквально валяется под ногами. По лицам горожан этого не скажешь.

– Тут ты прав, – кивнул Андрей через минуту, после того, как попытался представить улыбающиеся лица в маршрутке или, скажем вагоне метро, но потерпел фиаско. Воображаемые лица были хмурыми и враждебными. – Наверное, там хорошо, где нас нет, – добавил Бандура, еще немного подумав. Какое-то время оба молчали.

– Опусти спинку сидения и попробуй вздремнуть, – предложил из-за руля Атасов. – А еще лучше – перелазь назад. Там хоть спину разогнешь.

– Да чего-то спать не хочется.

– Это ты просто не лег.

Андрей осторожно, чтобы не потревожить изувеченную руку, перебрался в хвост микроавтобуса, кряхтя, улегся. Атасов оказался прав, стоило телу принять горизонтальное положение, как веки стали тяжелыми, Бандура несколько раз зевнул.

– Вот видишь, – сказал Атасов, покосившись на него в зеркало заднего вида.

– Эх, Саня, – пробормотал Андрей, решив, что просто обязан вступиться за малую родину до того, как заснет, а к тому все шло. – Спору нет, с развлечениями и бабками у нас в Дубечках не густо. Зато, – он снова заразительно зевнул, – ты просто не представляешь, какая у нас природа замечательная. И рыбалка. А продукты? Взять, к примеру, молоко. Или сметану. Или творог. Да в городе ничего такого ни за какие деньги не купишь, одни осклизлые суррогаты на полках в супермаркетах валяются. Слеплены, х… знает из чего.

– Это точно, что слеплены, – согласился Атасов. – Урбанизация, мать ее. Глобализация, плюс воровство, куда без воровства?

– А мед? Ты когда в последний раз мед на пасеке ел? Без сахара. Прямо вместе с сотами?

– Никогда, типа, не ел, – признался Атасов.

– Ну, вот видишь… – пробормотал Андрей, отключаясь. Сон принялся обволакивать его, словно сироп, Андрей погрузился в эту субстанцию и поплыл с закрытыми глазами, под плавное покачивание машины, влекомый еле заметным и одновременно властным течением.

Глава 10

ДУБЕЧКИ

По мере того как солнце клонилось к горизонту, небо быстро темнело, голубой цвет уступил место фиолетовому, а затем и весь купол почернел, кроме узкой полосы на западе, долго остававшейся рубиновой. Стало заметно холоднее, словно атмосфера не просто стала прозрачной, а вообще исчезла, предоставив звездам мерцать над дорогой, словно она перенеслась с Земли на Луну. Спустя пару часов равнина закончилась, местность стала холмистой, будто огромное скомканное одеяло, затяжные подъемы начали чередоваться с крутыми спусками, узкая лента убогого асфальта то карабкалась на высокие гребни, то ныряла в глубокие, затянутые туманом низины. Безжизненный лунный свет серебрил вершины холмов, делая их похожими на кратеры. Так, по-крайней мере, казалось Атасову, который сгорбился за рулем, вглядываясь вперед слезящимися от усталости глазами и потеряв счет выкуренным сигаретам. Он бы дорого дал за чашку кофе, а лучше две, но под рукой не было ни термоса, чтобы ее наполнить, ни кафе, чтобы ее заказать. Вокруг вообще не было ни души, уже больше часа ему не попалась по пути ни одна машина или гужевая повозка, ни одна заправочная станция у дороги или хотя бы лачуга, освещенная электрической лампой. Атасов с легкостью мог представить, что они, скажем, сбившись с пути, отправились в противоположную сторону и снова очутились в горах, просто горные пики прячутся во мгле, невидимые до поры до времени. Или, что как герои романа Стивена Кинга «Лангольеры», только по суше, а не по воздуху, преодолели какой-то невидимый барьер, отделяющий наш мир от потустороннего, где нет ни людей, ни птиц, ни растений, вообще ничего и никого, даже вкуса и эха. Время от времени Атасов, отвлекаясь от дороги, посматривал на Андрея, который спал, укрывшись теплой егерской курткой, очень кстати обнаружившейся в кабине микроавтобуса.

– Ну, спи, спи, – бормотал Атасов, подкуривая очередную сигарету.

Около полуночи микроавтобус пересек узкую реку по старому мосту, переброшенному с болотистого левого берега на высокий, обрывистый правый, и задрал куцый капот к звездам. Начался очередной крутой подъем. Когда же он остался позади, холмы неожиданно расступились, словно кулиса на театральной сцене, машина въехала в широкую долину. И далеко внизу, и слева, на отрогах холмов, Атасов увидел крошечные огоньки. Их было немного, но они все же были.

– Кажется, приехали, – с некоторым облегчением вздохнул Атасов, заметив проплывший справа прямоугольный щит, на котором было написано: ДУБЕЧКИ. Поскольку дорога снова шла под уклон, он включил нейтральную передачу, пустив микроавтобус накатом. Теперь по обеим сторонам тянулись разнокалиберные деревянные заботы, за которыми виднелись фасады одноэтажных домишек. Кое-где действительно горел свет, хотя большинство окон были темными, жильцы улеглись спать.

Атасов притормозил, отыскивая глазами табличку, чтобы прочитать название улицы. Оказалось, что она носит имя Ленина, это значило, скоро они достигнут центральной части городка. Прошло должно быть, минут десять, прежде чем это произошло. Микроавтобус, тихо урча работающим вхолостую мотором, выкатился на площадь, представлявшую собой политический и культурный центр поселка. Собственно, по делу, площадь была обыкновенным обширным пустырем, на котором стояли кирпичные коробки сельсовета, почтового отделения и лавки потребкооперации. У крыльца сельсовета горел единственный фонарь, в его скупых лучах бронзовая статуя Владимира Ильича на противоположной стороне улицы казалась изваянием какого-то мрачного демона-искусителя, порожденного египетской тьмой в ту эпоху, когда уже был Сфинкс, но еще не было пирамид. Проснувшегося, на короткое время, около ста лет назад, чтобы перекусить заблудшими душами, и снова задремавшего, с набитым желудком.

Чуть поодаль, за статуей Ильича, располагалось темное пустое пространство, но Атасову все же удалось рассмотреть покосившиеся створки футбольных ворот. В дальнем конце поля примостилось длинное, похожее на барак здание, Атасов предположил, что местная общеобразовательная школа. Та самая, выпустившая в мир взрослых Андрея Бандуру всего каких-то пару лет назад.

– Мы на месте, – сказал Атасов. – Просыпайся, брат. Подъем, солдат, слышишь? Куда нам дальше ехать?

Микроавтобус медленно катил по инерции, единственный движущийся объект на абсолютно неподвижной улице, аппликация, сдвигаемая, кадр за кадром, мультипликатором. Они обогнули бронзового Ильича, свернули к школе и, наконец, остановились в густой тени, под крыльцом.

– Парень? – повторил Атасов устало. – Вставай, говорю. На уроки опоздаешь.

Как это ни странно, но молодой человек, продолжая спать без задних ног, вместе с тем, уже был здесь, у школы, он даже видел ее фасад, хоть глаза при этом оставались закрытыми. Более того, видел, гораздо четче Атасова. Еще бы, ведь вокруг было солнечно и тепло, никакой ночи, а напротив, первая половина дня. Маленькие, похожие на перепуганных барашков облака набегали с севера в зенит, откуда ветер немедленно сдувал их, словно играя в короля горы. Кроме того, Андрей, в отличие от Атасова никуда не спешил, поскольку не опасался опоздать на уроки, как предупреждал откуда-то издали смутно знакомый мужской голос. Какие уроки, когда только что начались летние каникулы?

«ОПОЗДАЕШЬ В ШКОЛУ», – донеслось до него издалека, словно с противоположной части земного шара, даже дальше, из другой эпохи. Так обычно говорил дед, самый старший Бандура своим насквозь прокуренным, а по такому случаю еще и недовольным голосом надзирателя из тюрьмы, как тогда думал Андрей. «ВСТАВАЙ», зудел дед прямо в ухо, принимаясь разглагольствовать о том, что все бездельники, кто любит валяться в постели по утрам начиная жизнь, заканчивают ее, лежа в придорожной канаве. Правда, на этот раз голос принадлежал все же не деду, не отцу, а кому-то третьему, но не менее настырному. «ОТСТАНЬ ОТ МЕНЯ», пробормотал Андрей, натягивая на голову тулуп. К чему устраивать гонки, если наступили летние каникулы, следовательно, сам Бог велел поваляться в кровати часок-другой. «ЭЙ, БАНДУРА?», позвали его извне, более того, принялись тормошить за плечо. Тогда он решил уехать. И уехал. Занудный голос пропал, буркнув что-то вроде «НУ, ПОСПИ, ПОСПИ». Какой сон, недоумевал Андрей через минуту, накручивая педали велосипеда. Теплый, полный ароматов поздней весны ветер развевал волосы, в руках подрагивал велосипедный руль, панорама наплывала на него с приличной скоростью. Видать, он здорово разогнался, когда катил с горы. Андрей принялся смотреть по сторонам. Местность оказалась знакомой. Он приближался к школе по дороге, которую, будто часовые на параде, обступали старые тополя, фабрики по производству пуха, работающие с середины июня по конец июля, плюс минус одна неделя.

Затем впереди показалась школа, где он учился, и где работала мама. Он как раз собирался заскочить к ней, на пару минут, просто, чтобы увидеть, потому что соскучился. Андрей свернул на аллею, ведущую к зданию, и только тогда до него дошло, что увидеть ее невозможно, мама давно умерла.

«Значит, это снова сон, – догадался Андрей, сбрасывая скорость при помощи заднего тормоза, поскольку передний, ручной, на днях вышел из строя, а дед, обещавший починить, не сдержал слова. – Тот самый, что я видел вчера, только вторая серия». – Придя к этому заключению, он, как и накануне, снова взглянул на свои руки, они были по-прежнему на руле, чтобы убедиться – руки настоящие, с парой шрамов, полученных в юности, поросшие рыжими волосами.

«Сейчас я проснусь, и обнаружу себя в Ястребином», – это была следующая мысль. Не очень приятная, естественно. Потом он вспомнил, как после Дубечков в предыдущий раз ему приснилась станция зловещей подземки, откуда многие убывают, но не прибывает никто, поскольку поезда там ходят в одном направлении, как ниппель в шине. Или как древнегреческий перевозчик Харон,[93] всегда возвращавшийся с противоположного берега порожняком. Андрей содрогнулся, снова ясно представив, как соскальзывал вниз, на перрон, и наверняка очутился бы там, в полумраке между двумя колеями, если бы ни Вовчик, подоспевший на помощь очень вовремя. Поразительно было то, что сам Вовка на тот момент уже точно умер, Андрей видел его труп до того, как заснул. Потом Волына исчез куда-то, так же неожиданно, как и появился, вместо него к Андрею пришла Кристина, они долго сидели в беседке под дождем, кажется, она читала ему стихи, ее голос шелестел в унисон с капельками, барабанившими по куполу беседки. Дальнейшее запомнилось Андрею еще отчетливее. Откуда-то появился Армеец, взлохмаченный и на совесть отделанный какими-то злодеями. Эдик принялся будить Андрея, растолкал и потащил к бронетранспортеру, который якобы стоял во дворе, чтобы куда-то там ехать. Эдик, нет слов, казался абсолютно реальным, с другой стороны, Ни Вовка, ни Кристина тоже не казались плодами воображения, во сне реалистично даже то, что выглядит неправдой, когда вы бодрствуете. Теперь Андрей склонялся к мысли, что их с Эдиком бегство в БТРе в свою очередь было сном, очередной его вариацией. Он, Бандура, палил из зенитного пулемета, пока их машину не подбили. Сразу после взрыва явился Волына, он захватил во сне самого Бонифацкого, но потом что-то не сложилось, и Вовку снова убили, во второй или в третий раз. Их с Эдиком собирались сжечь, и сожгли бы, в кошмарах случается и не такое, если бы не Атасов, появившийся, как Красная Армия в советских фильмах или американская морская пехота в шедеврах из Голливуда. Прибыл, в самый последний момент, чтобы дело смогло окончиться хэппи-эндом, без которого, как говорят, никаких кассовых сборов не бывает. Они вместе отправились домой на одной из машин, точно как во сне, только дома у них оказались разными, их дороги постепенно разошлись, какая горькая пилюля в бадье с сиропом. Эдик отправился к своей мифической Янке, можно подумать, его там ждут, Вовчик – подался в милицию, как всегда хотел и даже однажды пробовал. Планшетов куда-то там еще, в свою голубую заводь, а они с Атасовым, который ни при каких раскладах не мог появиться в Крыму, поскольку застрял в столице, поехали…

Поехали куда?

– Поехали в… – пробормотал Андрей. – В… в Дубечки, куда же еще?!

«Таким образом, круг замкнулся, – продолжал лихорадочно размышлять Андрей, чувствуя, как скорость велосипеда падает. – Я снова качу на своем воображаемом велосипеде из детства за керосином, спичками и хлебом, потому что меня послал дед, которого давно нет, выдав троячку, оказавшуюся в тот раз пятью рублями, поскольку дед сослепу облажался, выдав внуку целое состояние, два нигде не учтенных рубля. На которые – кутить, кутить и кутить».

Правда, прокутить эти деньги Андрею не удалось, уже практически на площади перед сельсоветом его сбила машина, которой управлял какой-то мудак, летевший с запредельной скоростью, поскольку хотел довезти до роддома жену, собиравшуюся вот-вот родить. «Коля, я сейчас родю!!!» – вопила дородная молодуха, и, надо сказать, сдержала слово. Разродилась прямо в салоне машины сразу после того, как велосипедист мелькнул в панораме лобового стекла, словно какой-нибудь хорошо нарисованный воздушный змей.

Потом говорили, что всем им просто несказанно повезло. Могла погибнуть роженица, как и ее младенец, появившийся на свет при таких драматических обстоятельствах. Ее муж Коля, разом овдовев, рисковал отправиться за решетку на долгие годы. Что же касается самого Андрея, то про него говорили, будто это вообще чудо, и даже не потому, что в районной больнице, куда его доставили, оказалась реанимационная бригада в сборе, что само по себе было неслыханным везением. Чудом было уже то, что его до этой самой больницы довезли, ни взрослые, ни дети при таких авариях обыкновенно не выживают. Разве что те, что родились в рубашке, да и то не все.

* * *

– Послушай, Бандура, имей совесть. Я тебе и так дал поспать, лишних полтора часа. Вставай, хорош дрыхнуть. Приехали.

– А, – пробормотал Андрей, выходя из сна тяжело, как из наркоза. – Куда приехали?

– Куда это, типа, куда? В Дубечки, куда же еще?

– Долго я спал? – спросил Андрей, протирая глаза. Он не сразу сообразил, кто перед ним, и был очень удивлен, узнав Атасова. Сначала молча глядел на него, часто моргая. – Это ты, Саня? – пробормотал Бандура, когда, наконец, узнал приятеля.

– Я, – подтвердил Атасов озадаченно. Протянул ладонь, коснулся лба приятеля.

– Эге, парень, да у тебя жар, – сообщил Атасов встревожено. – Кажется, мы не очень то порадуем твоего старика твоим состоянием и видом. Видок у тебя – не слишком, я тебе доложу. Тебя бы доктору показать. Толковому. Зря я тебя послушал. И этого жмота Армейца. Эгоист паршивый, со своей Яной. Закрысил врача.

– Я в порядке, – хрипло проговорил Андрей. Отвернулся и посмотрел в окно. За ним оказались ступени крыльца, которые вели в библиотеку. Ощущение нереальности всего происходящего навалилось на него, с новой силой, придавило к спинке сиденья, как ускорение в спортивной машине.

– Ты что, привидение, типа, увидел? – спросил Атасов, хмурясь еще больше. Теперь в его голосе сквозила почти неприкрытая тревога.

– Как мы здесь оказались?

– Где, типа, здесь? – вопросом на вопрос ответил Атасов.

– Под этим крыльцом?

– А что это за крыльцо?

Андрей сглотнул:

– Тут работала моя мама. Библиотекарем. Это крыльцо библиотеки. А потом мама умерла.

– А, – протянул Атасов, и, в свою очередь, внимательно посмотрел в окна библиотеки. За ними было темно. Дверь, казалось, не открывали лет сто, выщербленные ступени, ведущие к двери, по которым Андрей взлетал тысячу раз, чтобы увидеть маму, в перерывах между занятиями, поросли травой.

– Похоже, дверь заколочена, – сказал Атасов. Вероятно, это было так, тем не менее, Андрей знал, что стеллажи с книгами еще там, как, возможно, и какая-то частица его мамы. А, вероятно, и его самого.

– Я твоему бате два блока «Лаки» купил, – сказал со своего места Атасов, – если тебя это еще интересует, конечно.

– А? – Андрей обернулся, не расслышав.

– Вот, – Атасов показал на большую дорожную сумку, из которой, как хвост потерпевшего аварию самолета из оврага, торчал уголок блока «Лаки Страйк».

– Спасибо.

– Служу Советскому Союзу. Слушай, Бандура, ты в порядке?

– Да.

– Если у вас тут есть больница, предлагаю заскочить туда, ненадолго, пускай на тебя взглянет врач. Давление там измеряет, еще что-нибудь. Порошок даст. А то, знаешь, доиграемся. Если что, у нас даже анальгина нет.

– В Дубечках – один медпункт, больница – в районе. Я там уже был, когда-то. Не беспокойся, Саня, все в порядке. Просто…

– Что просто? – насторожился Атасов.

– Сон.

– Сон? Какой сон?

– Я даже не знаю, как его назвать. Сейчас долго рассказывать, в подробностях, но…

– Мы никуда не спешим, – заверил Атасов, так что, если хочешь поделиться…

– Просто, он невероятно правдоподобный, понимаешь? До того, что я, если честно, сразу и врубиться не мог, ты это, или просто снишься. И, – Бандура понизил голос, – до сих пор этого точно не знаю…

– Это я понял, – сказал Атасов.

– Видишь ли, много лет назад я попал в аварию, и едва не погиб, хоть должен был, понимаешь? Любой бы погиб на моем месте, а я – по сути, отделался сущими пустяками. Мама, потом, когда меня уже выписали из больницы, сказала всего один раз, что мне, наверное, предстоит сделать что-то очень хорошее… Раз какая-то добрая сила сохранила мне жизнь. Вот я и делаю, в меру своих способностей…

– Ты ведь этот гребаный мир не создавал, так? – спросил Атасов после продолжительного молчания. – Ты просто пытаешься выжить, верно? Вопрос – в чем ты, собственно, виноват? В том, что попал в паршивое время?

– Так то оно так, – вздохнул Бандура, которого эти слова не очень-то утешили, – только от этого не становится легче, знаешь? Мама мне все детство читала на ночь. Помню, примерно в то время мы прочли книгу о разных бактериях, вирусах и прочих микроорганизмах, вызывавших раньше, в прошлом, эпидемии всевозможных страшных болезней. Вроде чумы, оспы или холеры, которые свирепствовали в средневековой Европе, и унесли жизней не меньше, чем войны. И о медиках, которые изобретали разные вакцины, иногда ценой собственной жизни, потому что или сами заражались во время всеобщего мора, или вообще испытывали препараты на себе, и все – ради того, чтобы помочь другим, совершенно чужим людям. Не за бабки, квартиры и ордена.

Атасов кивнул понимающе. Возможно, некогда он и сам читал нечто подобное. Или даже читали ему, как знать?

– Замечательная была книга, – продолжал Андрей. – Жаль, не помню названия. Так вот, в ней была история про мальчика, которого покусала бешеная собака. А спас Пастер, кажется, придумавший вакцину против этого жуткого заболевания. И потом мальчик служил Пастеру всю жизнь, а когда он умер, то продолжил его дело. Или это самого Пастера покусала бешеная собака, а потом он разработал вакцину? – Бандура задумался. – В принципе, какая разница? Помню, после той книги, и тех слов, что слышал от матери, о моем особенном предназначении, она произнесла их всего один раз, и это только придало им веса в моих глазах, я мечтал стать микробиологом. Тоже победить какую-нибудь хворь, вроде СПИДа, спасти много жизней. Сделать что-то по-настоящему хорошее, понимаешь? Стать настоящим человеком…

– Наши нынешние чиновники-казнокрады полагают себя очень серьезными людьми, – вяло заметил Атасов. – Или я ошибаюсь?

– Разве между словами серьезный и настоящий можно поставить знак равенства? По-крайней мере, если они прилагательные, сочетающиеся с существительным человек.

– Нет, – Атасов покачал головой. – Нельзя.

– Потом я хотел стать хирургом, мама это, конечно приветствовала, еще бы, какая мать будет против того, чтобы ее ребенок стал медиком? Еще, только не смейся, я думал, что буду учителем. Только не таким, какой вышел из Эдика. Ведь от учителя зависит гораздо больше, чем от врача. Врач лечит людей, задача учителя состоит в том, чтобы эти люди появились. Ведь человек, после рождения, рискует со временем превратиться в животное, хоть, при этом, будет продолжать ходить на двух ногах и говорить, а не мычать или лаять.

– Я бы не стал оскорблять животных, – заметил Атасов. – Частенько сравнения не в пользу людей.

– От учителя зависит, чтобы было наоборот.

– Не от него одного, – заметил Атасов. – От всего общества. В больном, вроде нашего, сам учитель обречен на деградацию и вымирание.

– Было время, я мечтал стать летчиком, а после Чернобыля – пожарным. Правда, кто сейчас назовет тех ребят, которые сбили пламя сразу после аварии, по именам. Всем плевать.

– Не всем, – возразил Атасов.

– Впрочем, быть может, это и не так важно, как кажется. Пожарные в Чернобыле совершили подвиг и погибли. То, что большинство людей, оставшихся в живых исключительно благодаря этой жертве, гораздо больше интересует, кого чаще трахает примадонна, или, какими дезодорантами пользуется та или иная теннисистка, чтобы от нее не воняло потом, совершенно ничего не меняет. Было время, я даже хотел стать сыщиком вроде комиссара Катанья, чтобы защищать честных людей от бандитов. – Андрей в упор посмотрел на Атасова. – А потом сам стал бандитом. Наверное, маме и в страшном сне не могло привидеться, что случится именно так.

– Ну, – неуверенно проговорил Атасов, – наверное, не все потеряно, Андрюша…

– Ты так думаешь?

– Если верить эзотерикам, – сказал Атасов после очередной паузы, – судьба каждого человека предопределена. События, случившиеся в прошлом и те, что только произойдут в будущем, на самом деле происходят одновременно, с точки зрения измерений, находящихся выше нашего.

– Как это? – Андрей вскинул брови.

– Ну, толком-то никто не знает, так это, или нет. Но, попробуй представить, что мы с тобой снимаемся в многосерийном сериале. Изо дня в день. С точки зрения киномеханика, который держит в руках бобину с кинолентой, нет принципиальной разницы между первым и последним кадром. Усекаешь? И тот и другой у него на ладони, свернутые в тугой рулон. При желании, он может зарядить пленку в кинопроектор другой стороной. Или пускать снова и снова, тысячу раз подряд. Правда, не знаю, что скажут ему на это зрители? Как и то, кто они вообще такие, эти зрители, сидящие в зале…

– Боги? – предположил Бандура.

– Боги, – кивнул Атасов. – Быть может, и так. Но, не в большей степени, чем мы с тобой для стайки золотых рыбок из аквариума.

Андрей обдумывал эти слова какое-то время.

– Если это так, Саша, – сказал он, наконец, – то этот самый киномеханик, о котором ты говоришь, сидящий измерением выше, способен монтировать кадры с нашим участием, как ему заблагорассудится?

– Он, скорее всего, занимается этим, время от времени, – подтвердил Атасов. – Тасует, как карты в колоде. Просто мы этого не замечаем.

– Жаль, что нельзя забраться к нему в аппаратную с ножницами, снять с полки бобину с отснятой кинопленкой, чтобы вырезать кое-какие куски, правда? И вклеить новые.

– Угу, – согласился Атасов. – Жаль. Но, похоже, этого сделать нельзя.

– Тогда твоя теория – говно.

– Говно, – кивнул Атасов. – Только она не моя. Ладно, Бандура. Что мы тут с тобой сидим, как засватанные? Поехали к тебе домой, если ты все равно не хочешь в больницу. А то я, типа, задницы не чувствую. Да и перекусить не мешает. У меня, после того как я к Артему Палычу в квартиру ворвался, во рту – маковой росинки не было. Так Бандура и язву заработать недолго, хоть, что-то подсказывает мне, нам с тобой болячки в старости не грозят, типа, как и пенсия, между прочим. Если только мы не переквалифицируемся в управдомы, как Остап Бендер у Ильфа с Петровым. Конечно, я мог бы прихватить со стола Поришайло пару бутербродов, тем более что он не стал бы возражать, я так думаю. Но, это показалось мне неудобным с этической точки зрения.

– Ты ворвался в квартиру Поришайло?! – потрясенно переспросил Андрей.

– Точно, – кивнул Атасов. У него не было времени рассказать историю своих заключений в городе. Тем более, раз Армеец и Волына сошли по пути, то, что случилось между ним и Артемом Павловичем, их больше не касалось. Он только рассказал о гибели Правилова, но не стал вдаваться в подробности. – Ворвался. К тому времени он уже отобедал, но переварить проглоченное, я ему, вероятно, помешал.

– Ты с ума сошел. Зачем ты это сделал?

– Наверное, ты прав, – Атасов кивнул с самым печальным видом. – Это была ошибка. Видишь ли, я действовал сгоряча, типа, после того, как узнал, что ты угодил в лапы к этим отморозкам, Витрякову и его дружкам, а Артем, как только запахло жареным, сдал Протасова и Армейца. Я рванул к Правилову за советом, типа, но он уже никому ничего не мог посоветовать и, тем более помочь, поскольку сидел у себя дома с простреленной головой. Зато мне в руки попалась кассета, изобличающая настоящих убийц Виктора Ледового. Ими оказались Правилов и Поришайло. Кстати, контрольный выстрел сделал лично Артем Павлович, что показалось мне неслыханной глупостью с его стороны. Он всегда казался таким предусмотрительным. Видать, крепко его Ледовой допек, раз до того зачесались ручонки, что не смог отказать себе в удовольствии. М-да, типа, такая вот вышла картина. Ты, я смотрю, здорово расстроился из-за этого? Зря. Пробиться в привилегированные холуи к Артему Павловичу, которым каждое утро предоставляется почетное право поцеловать его олигархическую задницу, ни тебе, ни тем более мне все равно не светило. Какие из нас жополизы? Этому искусству, Бандура, учиться надо, в академии государственного управления, а потом оттачивать мастерство, год за годом, в служебных кабинетах, чтобы аттестовывали в госслужащие все более высоких рангов. И только потом… – Атасов потер руки. – Какой из тебя чиновник, если ты, Бандура, лопух? Хотя определенные способности в тебе, вероятно, заложены, ну так, их же развивать надо, а не бегать по улицам с пистолетом. Кроме того, как по мне, такие, с позволения сказать люди, вроде Артема Павловича, устроены как черные дыры. Ничего не отдают, только всасывают. Конституция у них такая, понимаешь? Чем дольше ты возле такого «папы» пробудешь, ползая у трона в колено-локтевой позиции, как сексопатологи выражаются, тем меньше, типа, в тебе останется от тебя самого. Конечно, некоторые объедки с его стола и брызги, когда он будет справлять нужду, тебе достанутся в виде джипа, счета в банке и кирпичной дачи в Осокорках. Слов нет, найдется множество желающих подставить рот в обмен на душу, но, что-то подсказывает мне, Бандура, что ты не из их числа.

– Мне не смешно, Саня!

– Мне тоже, – сказал Атасов. – Чего уж тут смешного? С чего ты завелся, можно типа узнать?

– Плевать мне на карьеру, Саша! Причем тут она?

– Тогда – что не так?

– Я тебе объясню, что. Когда Поришайло снаряжал меня в Крым, то объяснил, в двух словах, какие неприятности ждут меня и всех вас, если я провалю задание…

– Ты его не провалил, – перебил Атасов. – Несчастный Боник и его дружок Огнемет – трупы. Как и все их, как любят выражаться в газетах, чтобы не называть имен, преступное окружение. Как будто здесь бывает другое окружение. Хотя, полагаю, вне зависимости от того, справился бы ты с его, типа, поручением, или нет, от тебя бы тоже быстро отделались. Сразу после того, как ты прикончил бы Бонифацкого. Ты, Бандура, уже лежал бы в овраге, каких в горном Крыму великое, типа, множество. Он тебе еще в пятницу вечером, когда ты у него в кабинете сидел, билет в один конец выписал. Артем, видите ли, типа, обещал нам всем громадные неприятности?! – лицо Атасова стало жестким. – А у нас их нет, так?! То, что случилось с Протасовым – крупные неприятности или нет?! То, что наша компания – развалилась, неприятности или нет?! Надо было мне пристрелить эту старую сволочь вместе с его чванливой сукой-женой, зря я себя сдержал. Среди всех, кого мне пришлось прикончить за последние годы, – эти двое – давно заслужили по пуле. И не по одной. – Выговорившись, Атасов замолчал, потупившись.

– Я говорю не о Валерии! – выпалил Бандура. – Мне очень жаль, что так вышло, тем более что я сам во многом виноват! Если не во всем! Ты думаешь, я не понимаю, что если бы не затеял эту возню с Милой, Валерка не загудел в Крым, и сейчас трахал свою тренершу, вместо того, чтобы лежать под камнями! Что, если бы не сживал со свету этого несчастного Бонасюка, Кристина тоже бы была жива, и была со мной. Но, мне было мало одной Кристины, мне приспичило баньку заграбастать. И квартиру, как же без квартиры? Вот я и отгреб, что заслужил! Но, ты сам когда-то сказал: нечто такое обязательно должно было произойти, принимая во внимание, чем мы заняты.

– Тогда о ком ты говоришь? – вскинул голову Атасов. – Я что-то не пойму?

– Я говорю о своем отце! – выпалил Андрей.

– Об отце? – удивился Атасов. – А при чем тут он?

– Видишь ли, – сказал Андрей, – когда я в пятницу вечером выходил из кабинета Артема Павловича, он бросил мне в спину, так, как бы невзначай, чтобы передавал отцу привет. «Он же у тебя, кажется, афганский герой», сказала мне эта сволочь.

– Ну, – начал Атасов. – Я бы не стал придавать этим словам столько значения, парень…

– Это еще не все, – перебил Андрей, повысив голос. – Поришайло, выпроваживая меня, назвал адрес отца в Дубечках. Не знаю, откуда он его выковырял, наверное, это было не сложно, с его возможностями. Рядом стоял Украинский и кивал. Ты бы видел их гнусные рожи, в этот момент. Если бы Поришайло стал угрожать… – Андрей сглотнул, покачав головой. – Но, он ограничился приветом афганскому герою. Сказал, что мол, не с руки таким людям в деревне прозябать. Что, мол, он об отце позаботится, если что… Это было страшнее любых угроз, Саша.

– Это был обыкновенный шантаж, Бандура, – возразил Атасов, не колеблясь. – Подлый, но целиком в духе людей вроде Артема. Этого следовало ожидать. С другой стороны, парень, как по мне, тут нечего опасаться. Поришайло человек мелочный, спору нет, не считал бы каждый рубль и прощал бы долги – не пробился бы в олигархи. С другой стороны, он бизнесмен, а они, Бандура, прагматики. На кой черт ему посылать каких-то отморозков за твоим отцом, в эту, извини меня, паршивую дыру, за полтысячи километров от столицы? Что это ему даст, кроме очередных расходов и новой головной боли? Ты полагаешь, чтобы насладиться твоими слезами? Нужен ты ему, Бандура. Когда ты отца в последний раз видел? Такой любящий сын? Думаешь, у Артема по этому поводу – сомнения? Да и потом, – продолжал Атасов, – как бы не насолил Артему лично я, к тебе, спрашивается, какие, типа, претензии? Поришайло убежден, что ты до сих пор в Крыму, облажался и угодил в лапы к Бонифацкому. В аварии пострадал так, что на ладан дышишь. В суде твои показания не используешь, да и кто тебе, скажи на милость, поверит? Кто ты такой? Не говоря уж о том, что крымская милиция разыскивает тебя за убийство двух милиционеров. Следовательно, Бандура, тебе так и так каюк, крышка, ты – покойник. Так какой тогда Поришайло смысл гробить твоего отца? Очень он ему нужен.

– Может, ты и прав, – сказал Бандура. – Только…

– Что, только?

– Видишь ли… – сказал Андрей неуверенно. Ему не хотелось возвращаться к своему сну, рассказывать кому бы то ни было, даже Атасову, о тошнотворно реальной станции подземки, о Вовке, который его оттуда вытащил и о Кристине, которая, похоже, прощалась, вне зависимости от того, было увиденное им сном или чем-то еще. Тем не менее, он решился сделать это. Андрей не сомневался: Атасов выслушает, и ему будет не до смеха.

– Есть у нас двадцать минут? – спросил Бандура. – Я думаю, что должен тебе рассказать обо всем.

Атасов взглянул на часы.

– У нас – вагон времени, парень. Лично я уверен, что с твоим отцом – все в полном порядке, Андрюша. Хотя бы уже потому, что, даже если Артем решил рассчитаться с тобой по полной программе, достать через отца, времени у него на это не было. С тех пор как побывал у него в гостях, прошло чуть больше суток. Даже если бы Артему нечем было больше заняться, как мстить тебе, то, конечно, времени у него было – более чем достаточно. Но, во-первых, у него полно других забот, банк трусят, счета опечатаны, а Украинский – отстранен от должности…

– Отстранен?! – потрясенно воскликнул Бандура.

– А что тебя удивляет, Бандура? Ничто не вечно под луной. Артема Павловича хотят съесть на самом высоком правительственном уровне. Для начала слопали Украинского. Невелика фигура, по масштабам страны. Теперь сжуют Поришайло. На минувших президентских выборах он не на того поставил, теперь придется потесниться, ртов много, бюджет всего один, если ты не знал. Знаешь, парень, лично я терпеть не могу Америку, и, тем не менее, даже мне трудно представить, как республиканцы и демократы дергают друг у друга контрольные пакеты акций «Кока-Колы», «Дженерал Дайнемикс» и других корпораций, как только оказываются в Белом доме после очередных выборов. А тут это – норма поведения, типа, хоть, мы, конечно, лишены удовольствия слышать ликующие вопли победителей по телевизору.

– Какие вопли?

– Как это, какие? «Убери руки, сука, это теперь моя газовая труба», например. Так что, Бандура, не до нас теперь Артему Павловичу, и, тем более, не до твоего старика. Именно поэтому, кстати, я готов внимательно тебя выслушать. Скоро утро, предлагаю дождаться рассвета, чтобы пожилого человека среди ночи на ноги не подымать. Так что, валяй, Бандура, рассказывай. Хоть час скоротаем.

* * *

– Ну, – начал Атасов, когда Андрей, наконец, закончил. В продолжение его монолога Атасов несколько раз бросал взгляды в направлении сумки с продуктами и картонного ящика с водкой, последнего, вероятно, в первую очередь, но сумел справиться с охватившим его желанием промочить горло. – Ну, знаешь ли, – повторил Атасов, откашлявшись, – все это показалось тебе реалистичным хотя бы уже потому, что ты, типа, вполне реально рисковал не проснуться. Никто толком не знает, Бандура, есть ли жизнь после смерти, и что означают предсмертные видения человека, игры умирающего разума или все же переход к чему-то новому. Даже если конец на самом деле означает начало, никто, типа, не вернулся оттуда, чтобы рассказать, что это так. Я слышал о паре случаев, вот только с доказательствами было не густо. Да и вообще, по большому счету, не в состоянии объяснить, что такое сон, особенность работы мозга или подключение к астралу, о котором любят твердить эзотерики. Ты, естественно, мог увидеть во сне Кристину, раз постоянно думал о ней на протяжении последних дней.

– Она читала мне свои стихи.

– Откуда тебе знать, ее это стихи, или нет, типа? Может, ты их слышал пять лет назад по радио, когда дрых у себя дома в Дубечках? Может, прочел когда-то в каком-то журнале, вроде «Юности», да забыл… Что же касается Вовчика… – Атасов пожал плечами, – тут, действительно, большой вопрос, что это было? Жаль, ты не удосужился спросить у него, видел ли он тебя, когда лежал в подвале среди трупов. Если видел, то… – Атасов запнулся, – то, Бандура, я даже не знаю… Возможно, даже не хочу знать, пока не придет мой срок. Ты, конечно, можешь дать Вовчику телеграмму в Цюрюпинск, но, я бы этого делать не стал.

– У меня нет его адреса.

– Вот и хорошо, что нет, – ответил Атасов. По поводу твоего старика, которого ты якобы видел на перроне, то тут как раз никаких загадок, брат. После разговора с Поришайло ты серьезно опасался, что с ним что-нибудь может случиться. Естественно, эти опасения…

– Я его видел, как сейчас вижу тебя.

– Конечно, видел. Его нарисовало твое подсознание.

– Велосипед оно мне тоже нарисовало, на котором меня сбили десять лет назад?

– Естественно, – сказал Атасов. – Здесь вполне вразумительное объяснение. Такого рода события никогда не забываются, даже если кажется, что они забыты, типа. Под слоем пепла остается жар, верно? Ты забыл, а оно хранится себе, как на полке в библиотеке, и просто ждет своего часа. Ты давно собирался съездить домой. Кроме того, у тебя возникли крупные неприятности, ты решил, что настало самое время сделать это, если, конечно, посчастливится уцелеть. В большей части неприятностей ты винишь самого себя, вот тебе и случай из детства, когда тебе повезло родиться в рубашке, да, ты не совсем так распорядился своей жизнью, как хотела мама. Мамы всегда хотят только добра для своих чад, Бандура, беда заключается в том, что этого добра до странности мало в мире взрослых. Достаточно просто вырасти, чтобы убедиться в этом. Добра не хватает на всех. Мамы и сами об этом знают, но все равно хотят. Такая у них сущность, типа.

– Все равно, странно все это, – подумав пару минут, сказал Андрей. – Ничего подобного мне никогда раньше не снилось. Я чувствовал запахи, я слышал, как поют птицы. Настоящие сны кажутся реальными, но, когда просыпаешься, понимаешь, что был как пьяный, или обколовшийся, во сне. Тут было совершенно другое. Как в машине времени. Я будто в детстве побывал.

– Ты никогда раньше не оказывался между жизнью и смертью, после того случая. Только тогда, в детстве, и вчера. Точнее, уже позавчера. Вот тебе и ответ.

– Я чувствовал, как велосипедный руль в руках дрожит, – не слышал его Бандура. – Я пальцами троячку сжимал, которую дед дал. Только она пятеркой оказалась. Точно, как тогда. Я ее еще в карман сунул, подумал, вот повезло, так повезло… – поддавшись внезапному импульсу, Андрей правой рукой полез в карман. Там действительно что-то лежало. Какая-то бумажка, сложенная пополам.

– Черт, – пробормотал молодой человек через мгновение, когда дрожащие пальцы нащупали плотную шершавую бумагу казначейского билета. Его бросило в пот.

– Что стряслось?! – напрягся Атасов. Он не отрывал глаз от лица приятеля и сам здорово побледнел.

– Вот! – вскрикнул Андрей, выудив ее из кармана. Он уже знал, что увидит, хоть это и казалось невероятным, с другой стороны. Как и предполагал Андрей, в руке была маленькая серо-синяя купюра с кремлевской башней и серпасто-молоткастым гербом СССР в левом верхнем углу. Вычурная цифра «пять», продублированная на языках всех пятнадцати союзных республик, не оставляла никаких сомнений. Охнув, Бандура разжал пальцы, пятерка спланировала ему на колени, словно ночная бабочка. Атасов проводил ее взглядом, а потом протянул за ней руку, так осторожно, словно был сапером, которому надо выкрутить взрыватель бомбы неизвестной конструкции.

– Господи, старик, – пробормотал он после того, как поднес бумажку к лицу. – Все в порядке. Успокойся. Это же вкладыш из сигаретной пачки. На сам посмотри, – он хотел протянуть мнимую купюру приятелю, но тот отшатнулся. – Обычный вкладыш, – повторил Атасов, держа бумажку зажатой между большим и указательным пальцами. – Вот, читаю: Найди свой путь к удовольствию. Хм, да уж, тот еще путь. Ага, анкета. Надо заполнить, чтобы принять участие в акции, которую проводит компания «Филипп Моррис». Ого, надо же, твой шанс отправиться в путешествие. – Атасов криво улыбнулся. – Очевидно, подразумевается путешествие на тот свет. Щедро, щедро. Всего восемь главных призов и глаза разбегаются, сколько утешительных. Среди них – тридцать футболок, двадцать сумок, десять курток и эксклюзивная возможность каждому из многих тысяч соискателей играючи заработать рак легких. М-да, типа, глупо, типа, не попробовать, как выражается в известном ролике один популярный боксер. Черт, Бандура, смотрю на эту дрянь и думаю – может, бросить курить. А то ведь действительно, повезет так повезет.

Пока Атасов говорил, Бандура во все глаза рассматривал рекламный фантик, очутившийся в кармане вместо пятерки.

– Как же это может быть?! – спросил он хрипло.

– Не знаю, – вздохнул Атасов. – Одно могу сказать определенно, – у тебя жар, и с ним надо что-то делать. Выкидывай в окно этот буклет на тот свет и поехали. Светлеет уже. Пока доберемся, глядишь, старик твой проснется. Ляжешь в кровать, дома и стены помогают. А я смотаюсь за доктором.

* * *

– Куда теперь? – спросил Атасов. Они оставили площадь Ленина за спиной.

– Налево и вверх, – сказал Бандура. – Вон по той улочке.

– Это, по-твоему, улочка? – удивился Атасов, глядя на узкую дорожку, карабкающуюся вверх чуть ли не под прямым углом.

– А, по-твоему – нет?

– По-моему, это какая-то тропинка для горных коз и козлов.

– Полегче насчет козлов, – Андрей выдавил из себя улыбку.

– Теперь понятно, парень, почему ты сбежал отсюда. Ты даже тут – жил на выселках.

– Зато воздух чистый, – парировал Бандура. – Соседи не достают. Никто над душой не висит. И вид открывается – закачаешься!

– Значит, ты должен был родиться поэтом. Может, ты им еще станешь, кто знает.

– Для поэта я слишком беден.

– Настоящему поэту и полагается ходить с желудком, прилипшим к спине, – заметил Атасов.

– Почему это?

– Потому, что на сытый желудок рождается одна попса, а попса и поэзия – явления абсолютно разные. Верно?

– Я не знаю, Саня.

Микроавтобус, завывая работающим на первой передаче мотором, медленно карабкался в гору. Центр городка остался далеко внизу, почти рассвело, местность действительно была очень живописной. Заборы давно кончились, то тут то там попадались дома, разбросанные по склону горы на приличном расстоянии друг от друга. Атасов вспомнил Карпаты, подумав, что дома тамошних жителей тоже стоят уединенно.

– Недаром я поэтов вспомнил, – пробормотал Атасов, глядя по сторонам. – Жаль, не умею рисовать.

– Сейчас мой дом покажется, – сказал Андрей дрогнувшим голосом. – Он сразу за поворотом стоит. – И вспомнил, как уехал отсюда, прошлой весной, и, как обернулся, тут, у поворота, чтобы еще раз посмотреть на отца. Но, тот уже вошел в дом.

Через минуту они въехали в этот последний поворот.

* * *

Живые изгороди расступились, словно досужие зеваки, столпившиеся у места ДТП, чтобы Андрей увидел картину, предназначавшуюся персонально ему, и окаменел, не в состоянии ни двинуться, ни крикнуть.

– Ну, где, типа, твой дом? – добродушно осведомился Атасов, он пока еще ничего не понял. – Где дом, а? Мы, часом, улицей не ошиблись? Эй, парень? Эй, что стряслось?!

Андрей не слышал этих слов. Он, наверное, вообще потерял способность реагировать на любые внешние воздействия. Даже если бы Атасов стрелял у него под ухом, результат был бы тот же. Не каждый день, возвращаясь домой, попадаешь на пепелище. Лицо Андрея не было искажено, оно не отображало никаких эмоций, превратилось в посмертную маску из гипса. Белую и абсолютно неподвижную. И одновременно это лицо было красноречивее любого ответа.

– Похоже, дело не в улице, – пробормотал Атасов, останавливая машину. Шины зашуршали по гравию. Когда мотор замолчал, стало очень тихо. Солнце еще не показалось, но небо уже просветлело и немного напоминало какао. Вокруг не было ни души, насчет глухомани Андрей не преувеличивал. Усадьба в действительности находилась на отшибе. – Побудь в машине, ладно, – предложил Атасов, оборачиваясь к приятелю. – Я пойду, посмотрю, что и как. Только не паникуй раньше времени, идет? – Андрей никак не отреагировал на эти слова. Атасов обращался к манекену.

«Шок», – подумал Атасов, и был даже рад этому, потому что если бы Андрей принялся метаться вокруг, заламывая руки, было бы еще хуже. Уговаривая Андрея не паниковать, он немного кривил душой. Потому что сам поддался этому чувству. По-крайней мере, растерялся, поскольку не ожидал ничего подобного, и теперь чувствовал себя человеком, которого насильно втащили в чужой кошмар. Словно это инфекционное заболевание, передающееся от человека человеку не капельным путем, как грипп, и болезненными мыслеформами, через глаза и уши – в мозг. Атасов попробовал взять себя в руки, это было легче сказать, чем сделать. Ворота были распахнуты настежь, впрочем, они теперь не вели к дому, построенному, по словам Андрея, его прапрадедом, его словно стерли с рисунка резинкой, а затем замазали образовавшуюся пустоту углем. Вместо дома, в том месте, где он буквально напрашивался стоять, зияла дыра с обуглившимися краями, почти правильной прямоугольной формы. Из дыры, присыпанной обгоревшими обломками торчала черная от копоти покосившаяся печная труба. Это было все, что осталось от дома. Фундамент, заложенный в прошлом веке, походил на выгоревший изнутри гигантский корч. Видимо, бушевавшее в доме пламя сгрызло лаги и стропила чердака, а когда крыша рухнула вниз, то проломила пол и очутилась в подвале. Ну а потом старый дом сложился легче халабуды, построенной во дворе детворой из пледов, раскладушек и ветвей. «Как от прямого попадания фугаса», – пришло на ум Атасову, но он, естественно, не стал озвучивать эту мысль.

– Вот и все, – еле слышно сказал Андрей. Атасов, потрясенный увиденным, не заметил, как он подошел. – Я знал, что так и будет. Знал еще вчера.

От этого голоса у Атасова мороз пошел по коже.

– Вот что, парень, – он обнял Андрея, тот не стал вырываться. – Я вижу то, что вижу. Ничего больше. Был, типа, пожар, это ясно. Дом сгорел. Такое бывает. Поправимо. Мы пока не знаем, что сталось с твоим стариком, следовательно, отчаиваться рано. – Атасов говорил с нажимом, тем не менее было видно, что он сам не верит своим словам.

– Я видел отца вчера. Значит, это произошло на днях. Впрочем, кто скажет, сколько их на той станции держат? – Это было произнесено так, что Атасов похолодел. Однако у него не было выбора.

– Что дом сгорел, еще вовсе не означает, что с отцом приключилась беда. Может, он был в гостях. Да мало ли где. Андрей?! Андрей, я к тебе обращаюсь! Ты соседей – помнишь по именам?

«Бандура, гм? – тем временем звучало в голове молодого человека. Говорил Поришайло, его голос не позволял расслышать слова Атасова, впрочем, было уже неважно, что он там болтает. – Ты еще здесь?» — уточнил олигарх. «Тут, Артем Павлович», – долетел со стороны свой голос, в котором звучал испуг. – «У тебя отец, гм, если мне память не изменяет, с Правиловым служил?». «Да, Артем Павлович», – промямлил он издали. – «В ПГТ Дубечки проживает, Винницкой области? Улица Советская, гм? Вот и хорошо, гм, – Поришайло потер руки. Физиономия у него была, как у кота, только что полакомившегося воробьем. – Не годится афганскому герою, гм, в земле ковыряться. Правильно я говорю? Как дело сделаешь, вернемся с тобой, к этому вопросу».

– Вот и вернулся, как обещал…

– Ты о чем, Андрюша?

Если что уцелело на пепелище, так это сарай, стоявший особняком, в дальней части двора. Дед Бандуры хранил там кое-какие продукты, а отец ставил на зиму ульи. После того, как в необычайно трескучие морозы с полдесятка пчелиных семей не дожили до весны, Бандура-старший приспособил под ульи гараж, примыкавший к дому и потому гораздо более теплый. Теперь гаража не стало, а сарай уцелел. Правда, там было пусто, если не считать нескольких прогнивших картофелин, сиротливо валявшихся за дощатой загородкой.

– Это не поджог, – сказал Атасов. – Если бы кто-то сделал это умышленно, то и сарай бы пропал. Верно я говорю? – это была странная логика, однако Андрей был бы рад, если бы она сработала. Впрочем, надежд на это не было. Уверенность, что отца нет в живых, стала полной.

– Брось паниковать! – говорил Атасов Андрею, хоть тот не подавал никаких признаков паники. К чему паниковать, если все произошло. Вероятно, со стороны Атасова это была такая терапия, состряпанная на скорую руку. Андрей решил, что это он не его, себя уговаривает. – Давай, показывай, какая тут ближайшая хата?

– Ближайшая – деда Ореста. – Андрей говорил, как пациент зубного врача, когда во рту – ватный тампон, пропитанный кровью, а десны одеревенели после укола новокаина. – Правда, с моим дедом они как кошка с собакой жили, на ножах. А вот с батей они ладили, как ни странно.

«Не ладили, а ладят, ты понял!» — одернул себя Андрей.

«Не морочь себе голову чушью, приятель, – с ненавистью сказал внутренний голос. – Окончания и падежи ничего не меняют в картине, которая уже нарисована».

«Заткнись, ох, заткнись!»

– Почему не ладили? – спросил Атасов. Андрей отметил с удивлением, что пепелище осталось за спиной, они шагали к машине, Атасов держал его под руку, будто он был пьян. Как ни странно, Андрей испытал облегчение, двигаться было гораздо лучше, чем стоять, тупо уставившись на пепел, словно у свежей могилы.

Дед Орест служил в УПА,[94] – пояснил Андрей. Говорить было по-прежнему тяжело, язык слушался с трудом. Но, наметились улучшения. Он ведь давно знал, что так и будет. Теперь просто подводил черту.

В УПА? – переспросил Атасов. – У Бандеры?[95]

– Не знаю, – Андрей передернул плечами. Они забрались в машину, хоть Бандура, пожалуй, предпочел бы пройтись пешком.

* * *

Они застали деда Ореста дома, что было неудивительно, принимая во внимание его возраст и ранний час. В последнее время здоровье старика резко ухудшилось, он с трудом перемещался даже по дому, припадая на левую ногу, покалеченную в сталинском лагере во время кровавой драки с урками. Скрюченные артритом пальцы единственной уцелевшей правой руки с трудом удерживали клюку, на которую дед опирался при ходьбе. Он так сильно и давно сутулился, что на спине образовался горб. Уродливый шрам, оставшийся в память о ночной схватке с эсесовцами из зондеркоманды, зачищавшей территорию и не делавшей особенной разницы между бойцами УПА и советскими партизанами, придавал сморщенному, будто вяленая груша лицу откровенно мрачное выражение.

В общем, жизнь не баловала старика, редко какой год не оставил на его теле автографов в виде шрамов и увечий. Выпавшая ему жизнь оказалась, мягко говоря, нелегкой, из тех, какие в самый раз экранизировать, но тяжело жить. Он мог бы с полным правом сказать, что прошел со своей страной шаг за шагом, через огонь и воду, лишения и невзгоды, если бы умел выражаться с пафосом. Правда, с медными трубами не сложилось, так это удел большинства настоящих героев.

Когда Красная Армия аннексировала Буковину[96] в сороковом, дед Орест (в то время, естественно, никакой не дед) был среди тех, кто встречал красноармейцев хлебом и солью. «Долой гнет румынских бояр!», – вопил Орест, вдыхая поднятую советскими бронемашинами пылищу. Последовавшего за освобождением года с лихвой хватило, чтобы превратить Ореста в закоренелого антикоммуниста, воспринявшего гитлеровский блицкриг, будто манну небесную, как единственный шанс вырваться из-под большевистского сапога. Векторы устремлений Ореста и нацистов совпали, на короткое время, он вступил в УПА, которой вскоре довелось сражаться на два фронта – и против красных, и против красно-коричневых. Когда советские танки вернулись вспять в виде неодолимой, всесокрушающей ремиссии, Орест бежал на Запад, рассчитывая либо затеряться в послевоенной Европе, либо уплыть в Южную Америку, либо сдаться на милость союзникам, которые представлялись ему гораздо симпатичнее коммунистов. Была еще мысль застрелиться, но Орест ценил жизнь, полагая, что какая ни досталась, а вторую все равно не дадут. Относительно союзников Орест снова крупно просчитался, он не был крупным фашистом, и поэтому не представлял в глазах союзников никакой ценности. Англичане выдали его НКВД, вместе с белогвардейцами, казаками и солдатами генерала Власова. Орест очутился в Дальлаге. Каким чудом ему удалось выжить в сталинских лагерях смерти, он не рассказывал никому, а, вернувшись в Дубечки уже при легендарном Застое, мечтал только о том, чтобы тихо умереть на родной земле. Поселившись на отшибе, неподалеку от родового гнезда Бандур, дед Орест держался ниже травы, тише воды, тем не менее, Андрей в детстве боялся его до смерти, главным образом из-за своего деда, который прошагал от Сталинграда до Берлина, имел полную грудь орденов и, по вполне понятным причинам, не переносил бандеровца на дух.

Долгие годы, прожитые впоследствии по соседству, ничего не изменили во взаимоотношениях двух дедов. Даже на склоне лет оба ветерана держались враждебно, хоть и избегали конфликтов, обходя друг друга десятой дорогой, когда шли получать одинаково куцые пенсии в сельсовете.

«Прямо Кощей не у дел, – невольно промелькнуло у Атасова, после того как они, перемахнув убогий плетень, вошли в дом через покосившуюся дверь, стукнув пару раз для приличия. Андрей пояснил Атасову, что дед давно глухой, как тетеря. Старик стоял у окна, когда приятели переступили порог, он обернулся к ним. Глухой или нет, а сразу почувствовал незваных гостей. Встретил пристальным взглядом удивительно живых и ясных голубых глаз, совершенно не гармонировавших со сморщенным лицом и изможденным телом. Столкнувшись с этим пронзительным взглядом, Атасов, от неожиданности, замер, с открытым ртом. Как и полагается хорошему товарищу, он собрался взять инициативу на себя. Дед Орест избавил Атасова от необходимости задавать вопросы, произносить которые у него не поворачивался язык.

– Бандура-младший пожаловал, – шамкая беззубым ртом, сказал старик. Удивления в голосе не чувствовалось, скорее – сожаление, если на то пошло. – Какой богатырь вымахал… – дед Орест вздохнул, покачал головой, увенчанной редким белым пухом, который торчал клочьями, в разные стороны. Сморщенное лицо стало печальным, и Атасов понял, что сейчас они услышат приговор. Андрей тоже почувствовал это и смертельно побледнел.

– Эх, – вздохнул старик горестно, – совсем немного тебя отец не дождался.

Это было все. Стало ясно, что Атасов оказался неправ, Бандура-старший не постучит в дверь, не скажет, слегка смущенно, что мол, возился в гараже с газосваркой, и вот теперь придется отстраиваться, но это не беда, раз приехал сын. Или нечто подобное. Ноги подогнулись, Андрей повалился на лавку возле печи.

– Как это случилось, отец? – спросил Атасов. Эти слова оказались последними из тех, что смог расслышать Андрей.

* * *

Тема, ты вызвал машину из гаража? – Елизавета Карповна металась по квартире, рассовывая в дорожные сумки милые сердцу безделушки. Сумки были не безразмерными, ценных вещей – слишком много. Китайская ваза необычайной красоты эпохи династии Цинь[97] оказалась втиснута между иконой «Богоматери с младенцем» и толстенным фолиантом «Псалтыря» позапрошлого века в окладе с фрагментами из жизни святых. Когда сверху легла античная амфора, ваза эпохи Цинь хрустнула. Елизавета Карповна ругнулась матом, хоть обыкновенно не позволяла сквернословить при себе другим.

– Хватит, гм, копаться, Лиза! – прикрикнул из прихожей Артем Павлович. Он тоже был на взводе.

– Да не зуди ж ты под руку! – взвилась олигархша, безуспешно пытаясь застегнуть молнию.

– Брось свои тряпки бестолковые! – Поришайло буквально на физическом уровне ощущал, как безжалостно истекает время. Он задыхался, казалось, вместе с драгоценными минутами из квартиры литр за литром вытекает кислород.

– Сам ты тряпка! – взвизгнула женщина, пробуя утрамбовать содержимое сумки. Снова раздался хруст.

– Нет! – она всплеснула руками. Потеря казалась невосполнимой.

– Брось, гм, дура, кому сказано! – его терпение лопнуло.

– Надо было тебя, недотепу, бросать! Раньше.

– Да ты хотя бы понимаешь, что нам уже полчаса, как полагается быть в воздухе, гм?! – взвыл Артем Павлович. – Сюда же в любой, г-гм момент эти паршивцы из СБУ нагрянуть могут, с ордером на арест! Совсем на старости лет ополоумела?!

Что ты там вопишь, идиот?! – пыхтела Елизавета Карловна, судорожно размышляя, чем пожертвовать – парочкой картин Куинджи или статуэткой работы самого Чижова.[98]

– Лиза?! Живо шуруй сюда! Сбрендила, честное слово! Свихнулась, гм!

Елизавета Карповна никогда не спустила бы ему с рук подобного обращения, если бы, отдав предпочтение картинам, не сидела в этот момент верхом на очередной неподатливой сумке, как престарелая амазонка на боевом скакуне.

– Миша где? – крикнула олигархша.

– Сумки твои паршивые в машину понес! Шевелись, кому сказано – едем налегке, гм! В Женеве все что требуется, докупим.

– Что ты докупишь, кретин безграмотный?! Плащаницу шестнадцатого века?

Наконец, супруги двинулись к лифту, обвешанные поклажей, как мулы. Личный телохранитель Артема Павловича, спустившийся вниз с первой партией сумок, куда-то запропастился. Олигарх, изнывая под непривычной для себя тяжестью, решил, что теперь точно отвернет Мише голову, а то и яйца, зря пожалел тупицу, когда тот прошляпил появление этого мерзавца, гм, Атасова. Проходимца, г-гм. Артем Павлович ни за что бы не взвалил на себя столько сумок, если бы не жестокий цейтнот.

Они, кряхтя и обливаясь потом, загрузили лифт. Поришайло нажал кнопку с нарисованной сверху единицей, двери сдвинулись, кабина, поскрипывая, отправилась вниз. Артем Павлович и Елизавета Карповна встретились взглядами.

– Артем, ты идиот! – беззлобно сказала жена. Больше в лифте не было произнесено ни слова.

Как только кабина, мягко покачнувшись, остановилась, Артем Павлович, сопя, снова взялся за ручки сумок, а затем с трудом разогнул спину. Он сделал первый шаг наружу, прежде чем заметил телохранителя Мишу, который, теперь, мог не опасаться ни увольнения, ни грозной жены олигарха, ни чего бы то ни было еще, поскольку лежал ничком посередине холла, разбросав в стороны мощные руки и полы двубортного пиджака. Охранник в камуфляже валялся неподалеку, рядом с накачанным и дорого одетым Мишей его труп казался неуместным, по меньшей мере. Поришайло, мозг которого лихорадочно заработал, сразу засомневался, что халдеи, повздорив, уложили друг друга на дуэли. Из этого предположения следовало, что их прикончил кто-то третий, которого нигде видно не было. Пока. Причем, вряд ли убийца явился в элитный дом, чтобы свести счеты с вахтером и бодикипером. Сообразив все это почти мгновенно, Артем Павлович попятился и втолкнул ничего не понимающую супругу обратно в лифт. Он имел неплохие шансы не глядя нажать кнопку любого этажа, желательно повыше, если бы обе руки не были заняты сумками. Это обстоятельство оказалось для Поришайло роковым.

– Закрывай двери, Артем! – взвизгнула Елизавета Карповна, разглядев мертвецов из-за плеча олигарха.

– Прямо перед носом? Бабуля, где вас учили манерам? – выдохнул киллер, появляясь из-за угла. Он был в черной вязаной шапочке, надвинутой до подбородка. Через прорезь Артем Павлович видел глаза убийцы. Они светились ненавистью. Выронив сумку, Поришайло освободил правую руку, но было поздно, блокировав дверь ногой, киллер встал перед ними с пистолетом, в котором олигарх узнал парабеллум.

– Здравствуйте, Артем Павлович, – сказал убийца насмешливо. – Далеко собрались?

– Я… – пот градом катил с Поришайло, вопреки тому, что в лифте было прохладно.

– Вы, я вижу, спешите? – продолжал киллер. – Не беспокойтесь, я вас надолго не задержу. И, кстати, отправлю гораздо дальше, чем вы направляетесь. Причем, бесплатно. И вещи вам там не понадобятся. Очень удобно. Попутешествуете налегке.

За спиной Артема Павловича что-то тяжело упало. Он решил, Елизавета Карповна. Но ему стало – не до супруги.

– Сколько бы тебе не пообещали, я заплачу втрое больше, – выпалил Поришайло. – Вчетверо, г-гм.

– Лучше переведи их в какой-нибудь благотворительный фонд. Может, душу свою сраную спасешь. Если она у тебя конечно, есть.

– Ты слышал, что киллера обязательно убирают сразу после того как он, г-гм, – Поришайло закашлялся, – сделает дело. Какой тебе смысл рисковать, если я тебе гарантировано заплачу вчетверо…

– Нет у тебя таких денег, урод! – перебил убийца. Почти сразу прогремел выстрел. Пуля ударила олигарха в живот, прошила брюшину и повредила хребет.

– Дурак, блядь, гм! – всхлипнул Артем Павлович, падая на оба колена. – Убил меня, гм…

Елизавета Карповна, сообразив, что случилось непоправимое, страшным голосом выкрикнула имя мужа:

– Тема!!!

– Это тебе за моего батю, гнида! – сказал киллер, опуская руку с пистолетом. Ствол коснулся лба стоящего на коленях олигарха.

– Какого такого батю, г-гм? – прошептал Артем Павлович побелевшими губами. Кровь капала изо рта, пачкая подбородок и ворот безукоризненной светло-синей рубашки.

– Моего батю, ты, козел рогатый!

– Бандура?! Это ты, гм?! – лицо олигарха вытянулось. Теперь оно выражало недоумение. Кровь изо рта побежала сильнее.

– Я.

– Зачем ты это сделал?

– Затем, что ты убил моего батю, ублюдок!

– Я его не убивал! – выкрикнул Артем Павлович. Он начал раскачиваться и оперся на стену кабины, чтобы не упасть. Ему приходилось затрачивать отчаянные усилия, чтобы держать голову поднятой, но откуда-то пришла уверенность, – стоит ее опустить, как прозвучит контрольный выстрел в затылок. Которого он не услышит.

– Ты лжешь! – крикнул киллер.

– Нет. Я его не убивал! Не убивал!

– Кто тогда это сделал, сука?! – взвизгнул Бандура.

– Ты, – вымолвил Артем Павлович глухо. – Ты сам его убил. – Олигарх опустил голову. В следующую секунду прогремел выстрел, за ним еще и еще один. Пули прошили плащ и пиджак, превратив в жутковатую пародию на игральную кость.

– Умри, сука! – раз за разом выкрикивал Андрей.

Тело Артема выгнуло дугой. Это была агония. В затянувшем кабину дыму Андрей с трудом разглядел Елизавету Карповну. Она стояла на четвереньках, Андрей не видел ее лица. Впрочем, оно ему было ни к чему.

Почти не целясь, Бандура нажал спусковой крючок, но выстрела не последовало. Взглянув на пистолет, Андрей обнаружил затворную раму в отведенном назад положении. Он расстрелял всю обойму. Отшвырнув бесполезный пистолет, молодой человек выхватил из кармана клинок, переступил через неподвижного олигарха.

– Не убивай! – взмолилась старуха. Он сделал вид, что не расслышал. Узкое обоюдоострое лезвие вошло в Елизавету Карповну легко, по крестообразную рукоять.

– Получи! – крикнул Андрей. Женщина не издала ни звука. Бандура дернул оружие на себя, клинок застрял намертво.

– Костистая дрянь, – крикнул убийца, изо всех сил налегая на рукоять. Наконец оружие подалось с треском, Бандура потерял равновесие и едва не упал, споткнувшись о тяжелую сумку. В ярости он наподдал ее носком ботинка. Внутри что-то звякнуло.

– Моя амфора, – прожужжала Елизавета Карповна. Именно прожужжала, словно большое насекомое. По-крайней мере, именно такая ассоциация возникла у Бандуры, обескураженного ее невероятной живучестью. Принимая во внимание размеры лезвия, ей полагалось дергаться в конвульсиях, а не переживать из-за какой-то гребаной амфоры.

– Амфора? Я тебе сейчас сделаю амфору! – он выбросил вперед ботинок, метя жене олигарха в низко опущенное лицо, которого по-прежнему не мог разглядеть. Когда носок поразил цель, Бандура вскрикнул от боли, пронзившей ногу. Похоже, череп Елизаветы Карловны был изготовлен из чего-то невероятно прочного. Или она надела шлем под шиньон.

Вместо того чтобы упасть, Елизавета Карловна сжала щиколотку Бандуры, будто тисками. Андрей закричал от боли и еще больше страха. Он никак не ждал подобного оборота. Хватка у женщины оказалась железной.

– Ну, сука, держись! – выкрикнул он. Но, мельком взглянув на удерживавшие его ногу руки, сообразил, что теперь держаться придется ему. В руках не было ничего человеческого, с ними произошла метаморфоза, превратившая их в покрытые непробиваемой на вид хитиновой броней лапы чудовищного насекомого. Настоящие клешни, как у скорпиона.

«Если бы не берцы – конец ноге», – мелькнула паническая мысль.

Чудовище дернуло Андрея с резкостью, отличающей насекомых. Размахивая руками, как утопающий, он грохнулся на пол. Голова и спина оказались в коридоре, перед лифтом, нижняя часть тела осталась в кабине.

С этой новой позиции Андрей, наконец, разглядел лицо Елизаветы Карповны, которое больше не было лицом. Вместо близко посаженных и почти всегда злых, но все же человеческих глаз торчали два черенка сантиметров по десять каждый, с сетчатыми кругляшками на конце. С тонким, как бритва ртом случились еще худшие метаморфозы. Он превратился в дыру с мощными, поросшими короткими волосами жвалами. Жвала алчно шевелились, сетчатые глаза смотрели на молодого человека, как на завтрак. Издав низкое и мощное жужжание, чудовище потащило Бандуру в лифт.

– Нет! – завопил он во все легкие, отчаянно упираясь. – Пусти, гадина, пусти!

Даром. Чудище, в облике которого теперь не осталось ничего человеческого, обладало невероятной силой.

– Помогите! – заверещал Андрей. На счастье, откуда-то, почти сразу вынырнул Атасов. Правда, вместо того, чтобы сражаться с монстром, он просто взял Бандуру за руки и выдернул из лифта. Кабина сразу исчезла, вместе с окровавленным телом Артема Павловича Поришайло и коридором, где валялись трупы телохранителя Миши и безымянного охранника. Стены сдвинулись, потолок из мраморного стал дощатым. Никаких растровых светильников, зато дневной свет из окон. Повернув голову и все еще рассчитывая увидеть отвратительного паука размером с корову, Андрей обнаружил, что лежит на грубо сколоченной лавке, укрытый старым тулупом армейского образца.

– Где я? – спросил он охрипшим голосом. Во рту стояла горечь потери, горечь похмелья только усугубляла ее. Бандура подумал, что здорово выпил накануне. Атасов открыл было рот, он колебался, говорить, или нет, в это мгновение Андрей вспомнил все. События не приходили к нему по одному, а нахлынули вместе как волна, захлестнули и понесли. Он подумал, что рискует захлебнуться в ней. Их с Атасовым приютил в своей лачуге дед Орест, его дом сгорел вместе с его отцом, потому что отставной майор Бандура заснул с сигаретой. Следователь, приехавший по этому случаю из райцентра, обмолвился якобы, что трагедия произошла из-за водки. Такой вот незамысловатый конец. Очередная жертва в длинном списке павших на войне без стрельбы, громогласных криков «Ура» и военнопленных. Это случилось почти полтора месяца назад. Прошло без малого шесть недель. Ему никто не сообщил об этом, поскольку ни у кого не было его координат. Так что он обо всем узнал сам, вернувшись к разбитому корыту, почти как в сказке о рыбаке, исчерпавшем терпение золотой рыбки.

Андрей сказал, что хочет поехать на кладбище. Атасов пытался отговорить его, упирая на то, что у Андрея жар. Это действительно было так. Андрей возразил, заявив, что и так слишком долго откладывал, потирая покрасневшие глаза.

Потом он увидел себя и Атасова бредущими по кладбищу, в поисках могилы отца, увенчанной простым стальным крестом, на который раскошелился сельсовет. Атасов нес водку, краюху украинского и блок сигарет «Лаки Страйк», тех самых, что он вез так долго.

Отца похоронили рядом с матерью. Могилы бабушки и деда были тут же, неподалеку. На кресте, стоявшем на могиле отца, висела пара засохших венков, которые напоминали перекати-поля, очутившиеся здесь по прихоти ветра. Андрей подумал о том, что стал таким же перекати-полем с тех пор, как около года назад уехал в город.

– Здесь теперь вся моя семья, – сказал Андрей Атасову.

* * *

– Выпей чаю, – предложил Атасов, с тревогой наблюдавший за Андреем. – Еще горячий. Дед туда какой-то травы бросил, говорит, антибиотики, типа, отдыхают. Я ему верю. Дед, похоже, прошел и Крым, и Рим, и здорово поднаторел в искусстве врачевания, вследствие множества всевозможных ранений и полного отсутствия медицины. Может оно и к лучшему, что мы с тобой не поехали в больницу. Я начал так думать после того, как увидел его в деле. Он, знаешь, такую кипучую деятельность тут развернул, чтобы тебя на ноги поставить…

– Кто?

– Как кто? Дед Орест, – на лице Атасова Андрей прочитал такое искреннее удивление, что невольно улыбнулся. – Оказывается, – продолжал Атасов, пока он партизанил и против немцев, и против наших, выучился на фельдшера, волей неволей, мотаясь по лесам. Знаешь, я начинаю менять свое отношение к бандеровцам, а ведь мой дед был еще похлестче твоего. Если ты помнишь, он служил в МГБ, после войны наводил порядок на Западной Украине. То есть то, вероятно, что они подразумевали под этим понятием, в то время. Времена, между прочим, были военными, законы – соответствующими. Тем не менее, я начинаю думать, Бандура, что среди этих парней попадались славные ребята, дед Орест – один из них. Подозреваю, что приобретенные во время партизанской войны навыки спасли ему жизнь в Сибири, когда он мотал свой четвертной в лагерях. Шансы у врача все же выше, чем у простого работяги. И сам себя, типа, вылечишь, если что, как, если мне память не изменяет, учил Авиценна, и пайка жирнее. Ведь, согласись, и урки, и даже вертухаи болеют, иногда типа.

Пока Атасов говорил, Андрей нащупал свежие повязки, сменившие гипсы, наложенные в Ястребином покойным доктором. Правда, вместо бинтов использовалась материя вроде парусины, под ней чувствовалось что-то твердое, Андрей подумал – шины. Атасов на это кивнул.

– Я же тебе говорил, дед развил кипучую деятельность. Ошпарил стол кипятком, вытащил из-под кровати набор хирургических инструментов, похоже, немецких, судя по качеству. Ну и… признаться, меня здорово смутили его попытки строить из себя хирурга, на первых порах, но, когда он предложил мне попробовать себя ассистентом, и я, согласившись, увидел, на что он способен… – Атасов присвистнул. – Ему бы заведовать хирургическим отделением. А не прозябать в нищете.

– А где он сейчас?

– Копается в огороде. Баньку мне протопил. Вчера… Накатили мы с ним, порядочно. Почти всю казенку прикончили, что я привез. Хотя он, как выяснилось, отдает предпочтение самогону.

– Сколько я спал?

– Двое суток, – сказал Атасов, поколебавшись. – Ничего-ничего, – добавил он, оценив потрясенную мину на лице Андрея. – Дед говорит, сон лечит. Скоро забегаешь, как новенький. Сдается мне, нам будет, чем заняться.

– Знаешь, мне снился Поришайло, сказал Андрей, которого слова Атасова вернули к кошмару с участием Артема Павловича, в качестве жертвы мести.

– Да что ты говоришь?

– Я его прикончил во сне, – кивнул Бандура. – И собираюсь это сделать наяву.

– Ну, – протянул Атасов неуверенно, – я, типа, не думаю, что Артем как-то причастен к беде, приключившейся с твоим стариком. Во-первых, сроки не совпадают, во-вторых, даже если бы это произошло вчера, не до нас с тобой сейчас Артему Павловичу…

– А мне без разницы, – сказал Андрей, усаживаясь на лавке.

– До Артема Павловича будет не так-то легко добраться, хмурясь, предупредил Атасов. – Он либо уже за границей, либо вот-вот туда дернет. И ищи, типа, свищи. Денег наколотил, будь здоров, на три века хватит, так что… Уверяю тебя, Бандура, у этих сливок сраных, элиты нашей, бывшей красножопой мрази, запасных аэродромов по всему миру понатыкано столько, на черный день, что считать задолбаешься. Тем паче, если займешься другими, более важными делами.

– Какими, например? – спросил Андрей. Атасов почесал за ухом.

– Видишь ли, вчера мы с Орестом порядочно накатили, и он мне кое-что рассказал.

– Что рассказал?

– Про парней, которые донимали твоего старика.

– Каких парней?

– Кто их разберет? Якобы, из района. Орест сказал, что после того, как они свалили, твой старик ходил, сам не свой. Видимо, приперли они его, крепко.

– Рэкетиры?

– Думаю, да. Полагаю, мы сможем это установить, как только ты, Бандура, встанешь на ноги. – Атасов обернулся к окну. По величине оно напоминало амбразуру и выходило во двор. – Все, тихо, народный целитель идет. Он, Бандура, сказал, чтобы я тебя этим отваром гребаным напоил, а ты тут валяешься, и в ус не дуешь. Давай, налегай на кружку! – прикрикнул Атасов, ретируясь.

– А ты, Саня, куда?

Мне приказано – дров наколоть. И, Бандура, что-то мне подсказывает, что хоть я, типа, и майор запаса, а Орест в УПА дослужился максимум до фельдфебеля, или как там у них назывался старшина, лучше мне его приказ выполнить. Дед просто поведен на дисциплине, у него тут то ли аракчеевщина,[99] то ли вообще чистый вермахт.

Бандура налег на чай, который был вовсе не таким противным, как ему показалось с первого глотка. Он как раз приканчивал кружку, когда со двора донеслись ритмичные удары топора. Атасов колол дрова.

Ярослав Зуев

Киев, 10 августа 2004 года

С правками от 14 ноября 2007 года

Примечания

1

Пистолет немецкого конструктора Борхардта, переработанный Георгом Люгером (1849–1923), состоял на вооружении швейцарской и германской армий. Получил широкую известность как модель P-08 Парабеллум», от латинской пословицы: «Si vis pacem, para bellum», т. е. «Хочешь мира – готовься к войне»

2

Пистолет австрийской фирмы «Глок» с обоймой на 17 патронов – одна из самых популярных моделей в Европе

3

MG-42, разработанный доктором Груновым для Вермахта, – один из лучших пулеметов Второй Мировой войны

4

Класс спортивных машин, оборудованных дугами безопасности, жесткой рамой и вездеходными колесами для гонок по бездорожью. Кузов в привычном понимании этого слова отсутствует

5

Картер, Джимми, 39-й по счету президент США, был хозяином Белого дома с 1977 по 1981

6

Договор, предусматривавший ограничение стратегических вооружений в арсеналах двух сверхдержав, СССР и США, подписанный в Вене летом 1979 после переговоров, длившихся нескольких лет. Любопытно, что камнем преткновения для американской стороны стал уникальный советский бомбардировщик Ту-22М, тот самый самолет, от которого Украина поразительно быстро отказалась. ОСВ-2 так и не вступил в силу, администрация США отозвала его из сената

7

«Похороненные заживо 2», 1997 («Buried Alive 2»), триллер режиссёра Тима Матисона, в ролях Элли Шиди, Тим Матисон, Стивен Кэффри и др.

8

Роман «Затерянный мир» (1912) знаменитого писателя Артура Конан Дойла (1859–1930)

9

Караимы, дословно – «Люди Писания», религиозная секта и этническая группа одновременно. Возникла в VIII веке в Месопотамии, на территории Арабского халифата вследствие попытки богослова и политика Анана бен Давида реформировать иудаизм. Анан призывал почитать Тору (т. е. Ветхий завет), как источник высшей мудрости, при этом категорически отрицая Талмуд, другую священную книгу иудеев, и обвиняя раввинов в сознательном искажении библейских истин. Идеи караимов получили широкое распространение, однако впоследствии были искоренены огнем и мечом, поскольку угрожали существованию института раввината. Возможно, это было событие библейского масштаба, но его никто не заметил. Подробнее в книге Я.Зуева «В круге света»

10

Имеется в виду знаменитый «Авиамарш» композитора Ю.Хайта на слова П.Германа, провозглашенный в 1933 маршем ВВС СССР

11

Сигал Стивен, р.1951, известный американский актер, режиссер и продюсер, а также мастер боевых единоборств, которому удалось первым из не японцев открыть в Токио собственную школу айкидо. Интересно, что она располагалась в одном из районов, облюбованных якудза

12

Туркестанский военный округ

13

Ганнибал Барка, (246–183 до Р.Х.), прославленный полководец, главнокомандующий армией Карфагена. Один из самых непримиримых врагов Рима на протяжении всей истории. После беспримерного перехода через Альпы (218), который позднее удалось повторить лишь А.Суворову и Н.Бонапарту, чуть не взял штурмом Рим, после чего выражение «Ганнибал у ворот» стало нарицательным. Покончил с собой, чтобы не даться в руки римлянам; Публий Корнелий Сципион Африканский Старший (236–184 до Р.Х.), оппонент Ганнибала, полководец 2-й Пунической войны. Был, как и прочие римские стратеги неоднократно бит Ганнибалом, но, опираясь на колоссальные ресурсы Рима, реорганизовал армию, и, в конце концов, разгромил противника в битве при Заме (202). Умер в изгнании

14

Маресьев А.П., (1916–2001) – легендарный летчик, Герой Советского Союза, послуживший прототипом героя повести Бориса Полевого «Повесть о настоящем человеке»

15

Пик, Вильгельм (1876–1960), один из основателей компартии Германии, соратник К.Либкнехта и Р.Люксембург. После прихода Гитлера к власти бежал в Париж, оттуда в Москву, где «перековывал» немецких военнопленных. После образования ГДР (1949) стал ее президентом

16

Меткий стрелок, герой освободительной войны швейцарских горцев с австрийцами в XIV веке, воспетый в народном эпосе. Главный персонаж одноименной драмы Ф.Шиллера и оперы Дж. Россини. Согласно легенде, за неуважение, проявленное к австрийскому наместнику, Телля заставили выстрелить в яблоко, поставленное на голову сыну. Средневековые хроники сообщают, что Телль попал в яблоко, его выстрел послужил сигналом к восстанию, а очередная стрела досталась самому наместнику

17

Юрик зачитывался знаменитым романом Г.Уэллса «Война миров», написанным в 1898 году

18

Небольшое судно, нагруженное горючими и взрывчатыми веществами, во времена парусного флота применялось для торпедирования вражеских судов

19

Копье с длинным крепким древком, применявшееся для охоты на медведя

20

Как известно, герой произведения Максима Горького «Исповедь Изергиль» Данко со словами «Что еще я могу сделать для людей?» вырвал себе сердце, чтобы оно освещало путь бредущим во мраке соплеменникам

21

Имеются в виду 9-ти этажные жилые дома с квартирами т. н. «улучшенной планировки», возводившиеся в 1970-е годы в СССР при содействии чешской государственной компании «PSG International»

22

Гора Чегет-Тау-Чана расположена на Северном Кавказе. Со склонов открывается прекрасный вид на Эльбрус, Донгуз-Орун и другие величественные вершины

23

то есть – оппозиционер. Слово происходит от названия оппозиционного движения во Франции эпохи кардинала Дж. Мазарини (1648-53), который фактически узурпировал власть, став любовником вдовствующей королевы Анны Австрийской, матери малолетнего Людовика XIV. Фронда в пер. с фр. буквально – праща

24

«Шмель» – реактивный огнемет нового поколения. Разработан в 1984 и принят на вооружение в конце 1980-х. Выпускается в нескольких модификациях, одна кошмарнее другой. «Муха» – реактивный противотанковый гранатомет РПГ-18, принят на вооружение в 1972

25

Главный герой одноименного худ. фильма «Hongildon» корейского режиссера Ким Гильд Инна (1986) был мастером рукопашного боя

26

Залив рукава Чертороя, протекающего параллельно Днепру. По одной из версий в древности Долбичка была озером, у которого весной 1103 года Владимир Мономах и другие князья держали военный совет касаемо похода на половцев

27

Очевидно, Юрик вспомнил показательный бой между легендарным боксером Мохаммедом Али (наст. имя Кассиус Клей) и известным японским каратистом А.Иноки в 1976. На первой же секунде боя Иноки упал на спину и провел на ней все двенадцать раундов. В результате Али не смог ни разу попасть по японцу, ведь боксеры не дерутся ногами, зато каратист своими непрерывными ударами травмировал великому боксеру колени. Судьи объявили ничью, они же были японцами…

28

Согласно легенде, именно на этом японском острове зародилось боевое искусство, послужившее фундаментом для создания школы карате

29

Снаряд для отработки ударов в карате, вроде боксерской груши, только гораздо тверже

30

Харлампиев Анатолий Аркадьевич (1906–1979) – прославленный боксер, борец, фехтовальщик и акробат, исследователь национальных видов борьбы народов СССР, создатель борьбы самбо. По мотивам этих путешествий А.Харлампиева в начале 1980 снят фильм «Непобедимый»

31

Картина известного художника-баталиста Александра Александровича Дейнеки «Оборона Севастополя» 1942, Государственный Русский музей, СПб

32

«Mackenna's Gold», наверняка запомнившийся старшему поколению американский вестерн 1969 года, в ролях Омар Шериф, Грегори Пек и др.

33

Имеется в виду порода бойцовских собак, которых, в последнее время расплодилось еще больше, чем двуногих дебилов

34

Термин, которым моряки обозначают головной корабль кильватерной колонны судов

35

То есть каракуртом, самка которого поедает самца после спаривания. Собственно, отсюда и произошло название

36

Темпера «Петр I» (1907) создана художником Валентином Александровичем Серовым (1865–1911)

37

Вождь индейцев, персонаж серии романов американского писателя Джеймса Фенимора Купера (1789–1851), которого называли Вальтером Скоттом США. Самые известные романы «Последний из Могикан», «Прерия», «Следопыт»

38

Царь Тантал, персонаж древнегреческих мифов, за ужасное преступление был наказан богами следующим образом: он должен был вечно стоять в воде, под ветвью яблони, но при этом не мог ни нагнуться, чтобы утолить жажду, ни дотянуться до яблок, чтобы утолить голод

39

В 1994 году в ходу на Украине были только бумажные деньги, так называемые купоны, которые обесценивались быстрее, чем их печатали за границей

40

Веллингтон Артур, (1769–1852), британский военачальник, фельдмаршал, сражавшийся в Индии с повстанцами, а в Европе – против Наполеона. Вошел в историю вместе с Блюхером как победитель Бонапарта при Ватерлоо. Ливингстон Давид, (1813–1873), врач и гуманист, знаменитый английский путешественник, исследователь Африки. Первым из европейцев достиг озера Нгами, открыл водопад Виктория и вышел к Индийскому океану. Умер в Африке

41

Замечательный сериал по мотивам рассказов А.Конан Дойла «Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона» был снят в конце 1970-х режиссером Игорем Масленниковым. В ролях: В.Ливанов, В.Соломин, Р.Зеленая и др.

42

Модель джинсов, пользовавшаяся большой популярностью на рубеже 80-х и 90-х годов прошлого столетия

43

Речь о передаче «Путевые заметки Дмитрия Крылова»

44

ядовитая змея. Встречается в Центральной и Южной Бразилии, Парагвае, Уругвае и Аргентине.

45

Следствие ведут знатоки – популярный в СССР (1972–1989) сериал о сотрудниках МУРа, следователях Знаменском, Томине и Кибрит. Сснят режиссером В.Бровкиным по сценарию Ольги и Александра Лавровых

46

Визбор Юрий Иосифович (1934–1984), сценарист, прозаик, актер, журналист и путешественник. Один из основателей радиостанции «Юность» и журнала «Кругозор». Прославился как бард, создав более двух с половиной сотен песен, многие из которых стали романтическими символами эпохи 1960-х

47

То есть государственная акционерная компания, занимающаяся строительством и реконструкцией дорог

48

Речь об эксперименте, который якобы проводился ВМС США в 1943 с целью достижения невидимости корабля при помощи генераторов силовых полей. По одной из версий, в ходе эксперимента подопытный эсминец «Элдридж» пропал из виду на несколько мгновений, что дорого стоило членам экипажа, которые очутились то ли в будущем, то ли вообще в параллельном мире. Слухи об этом событии оказались исключительно живучими, а загадочное самоубийство астрофизика М.К.Джессупа, взявшегося расследовать это темное дело, наводит на определенные размышления. В 1984 по мотивам многочисленных публикаций снят худ. фильм «Филадельфийский эксперимент». Подробнее в книгу Я.Зуева «В круге света»

49

Нестеров Петр Николаевич, (1887–1914), знаменитый российский летчик, первым в мире совершивший «мертвую петлю», названную «петлей Нестерова». Манфред фон Рихтгофен (1892–1918) по прозвищу Красный Барон – лучший германский ас времен Первой Мировой войны

50

Роман «Плата за страх» (1950) знаменитого французского писателя Жоржа Арно, которому капитализм разонравился задолго до того, как мы на своих шкурах узнали, что он е6сть на самом деле

51

Знаменитые боксеры

52

Носов Николай Николаевич (1908–1976), замечательный советский детский писатель, автор популярной до сих пор трилогии о Незнайке (1954–1964) и множества других книг

53

Парсек – единица измерения расстояния, принятая в астрономии, где привычные единицы вроде километра непригодны. Он равен примерно 3.3 световым годам, то есть расстоянию, которое свет преодолевает больше чем за три земных года, что составляет 206 265 астрономических единиц, то есть 206 тысяч радиусов орбиты Земли при движении вокруг Солнца. Если учесть, что одна астрономическая единица – это примерно 150 миллионов километров, то…

54

Айзек Азимов (1920–1992), замечательный писатель, известный невероятным трудолюбием. Он написал почти 500 книг самого разного жанра, научно-популярных, фантастических, детективов, исторических исследований и пр.

55

Речь о книге Раймонда Моуди «Жизнь после смерти», которая, появившись на рубеже 1970-х и 1980-х, наделала немало шума

56

Стихи Александры Сергеевны Сидун

57

Фильм режиссера Рамеша Сиппи (1975), в ролях Дхармендра, Хема Малини, Амитабх Баччан и др.

58

Это случилось летом 980 года от Р.Х., в финале кровопролитной гражданской войны между сыновьями великого киевского князя Святослава Игоревича Ярополком и Владимиром. Выманив старшего брата из осажденной крепости, Владимир приказал варягам зарезать его. Как только услуга была оказана, а трон добыт, Владимир, вместо обещанного расчета спровадил опрокинутых союзников в Византию

59

«Hardy Diamant», – дорогой французский коньяк, производимый Коньячным домом Арди. Полторы тысячи долларов за бутылку, на минуточку

60

Крепкий спиртной напиток, коньяк, ликер или, скажем, граппа. Слово пришло с Запада, естественно, мы же обезьяны, у нас своих определений нет

61

Фильм режиссера Е.Ташкова, (1969), в ролях А.Кузнецов, Ю.Соломин, В.Стржельчик, Н.Гриценко и др.

62

Махно Нестор Иванович (1889–1934), анархист, один из вождей крестьянского движения на Юге Украины в Гражданскую войну. Вел борьбу с немцами, белогвардейцами, петлюровцами и большевиками, выступая за «вольные советы», можно сказать, Робин Гуд из Малороссии. Эмигрировал после победы красных. Умер в Париже от туберкулеза

63

Эко Умберто (р.1932), итальянский филолог, философ и писатель. Один из самых авторитетных теоретиков постмодернизма. Книги «Имя розы» (1980), «Маятник Фуко» (1988), «Остров Накануне» (1994), принесли ему широкую известность.

64

Принятая во время Великой Отечественной войны практика

65

Итальянская компания «Loretta Pettinari» производит дорогую кожаную обувь, дамские сумочки и пр.

66

Эти события описаны в романе Я.Зуева «Три рэкетира»

67

«Шато Шеваль-Блан» («Chateau Cheval-Blanc»), – красное сухое вино многолетней выдержки, производимое во Франции

68

Аристотель Онассис, (1906–1975), миллиардер, судовладелец и пр., сколотивший состояние на поставках нефти во время Второй Мировой войны. Интересно, что в ее ходе из 450 кораблей греческого флота 360 было потоплено, среди них ни одного, принадлежавшего Онассису. Про него говорили: «Если Ари захочет, то наладит и продажу холодильников эскимосам». Стал известен в СССР главным образом благодаря женитьбе на Жаклин Кеннеди, вдове президента США, которую он, грубо говоря купил, как очередной супертанкер. В офисе миллиардера вдову Кеннеди именно так и называли, за глаза

69

То есть, Советской армии. Да, была такая заморочка где-то в середине 1970-х. Цели преследовались благородные, ну, а выходило – как всегда

70

Метилморфин, лекарственный препарат, применяемый как болеутоляющее, успокаивающее средство. По характеру действия близок к морфину

71

Котел для обогрева помещений, работающий на дровах

72

Советский космонавт Алексей Леонов впервые в мире вышел в открытый космос в 1965

73

Замечательный фильм по повести П.Бляхина «Красные дьяволята», один из первых отечественных вестернов. Режиссеры Э.Кеосаян и Л.Кочарян, в ролях В.Васильев, В.Косых, В.Курдюкова, М.Метелкин, Б.Сичкин и др.

74

Поддубный Иван Максимович (1871–1949), легендарный борец, атлет. Наш соотечественник, родившийся на Полтавщине. Начал карьеру артистом бродячего цирка; Гичин Фунакоши (1868–1957), начав свой путь школьным учителем в глубинке, сейчас по праву считается величайшим учителем карате. На его могиле слова: «Карате никогда не должно быть средством нападения»; Роль медвежатника Квинто в замечательном фильме «Ва-Банк» (1981), снятом режиссером Юлиушем Махульским исполнил его отец Ян Махульский. В ролях Витольд Пыркош (Датчанин), Эва Шикульска и другие. Композитор – Хенрик Кужняк

75

Хаггард Генри Райдер (1856–1925) автор множества замечательных приключенческих романов, завоевавших широкую популярность. «Копи царя Соломона» – один из них

76

Мила перелистывала роман «Всадник без головы» Томаса Майн Рида (1818–1883)

77

Художественный фильм «В зоне особого внимания», Мосфильм, (1978), снят режиссером А.Малюковым, в ролях: М.Волонтир, Б.Галкин, А.Кузнецов и др.

78

ЧeЗет (CZ) – популярный в СССР чехословацкий мотоцикл. «ЧеЗет» – одна из старейших в Европе мотоциклетных фирм

79

Антонио Гауди, (1852–1926), гениальный архитектор, творивший в Барселоне. Ее и сейчас называют городом Гауди, многие работы мастера признаны ЮНЕСКО Мировым наследием. Шедевр мастера – Собор Святого Семейства (Саграда Фамилия), работе над которым он посвятил всю жизнь, так и остался недостроенным. Строительство велось медленно из-за проблем с деньгами, единственным источником которых были пожертвования. Когда Гауди трагически погиб в двух шагах от собора, у него, жившего отшельником в мастерской на стройке, не нашлось учеников, чтобы продолжить дело

80

Надо думать, Андрей зря ломал голову. Манускрипт XVI века, переданный на страницах «Собаки Баскервилей» доктором Мортимером Шерлоку Холмсу, не называл имя юной дочери фермера, похищенной распутным Гуго Баскервилем

81

Бронетранспортер БТР-152, созданный КБ Московского автомобильного завода им. Сталина в 1950 на базе грузовика ЗИС-151, выпускался по 1955 в разных модификациях, пока не был заменен аналогичным БТР-152В на базе узлов и агрегатов грузовика ЗИЛ-157

82

Боевик режиссера Ричарда Доннера (1987), в ролях Мэл Гибсон, Дени Гловер, Гари Бьюзи и др

83

Каркинитский залив – залив на севере Черного моря, между северо-западным берегом Крыма и материком. В северной части Каркинитского залива находится остров Джарылгач – длинная коса, перебраться с которой на материк можно не замочив ног выше колен

84

Знаменитая немецкая пушка, названная Бертой в честь жены Альфреда фон Крупа. Обстреливала Париж в Первую Мировую войну. Весила 175 тонн, стреляла на дальность 130 км снарядами по 120 кг каждый. Произвела всего 351 выстрел, лишив жизни две сотни парижан и ранив около шести сотен. С военной точки зрения была фактически бесполезной, с психологической, естественно, нет

85

Крупнокалиберный пулемет Владимирова – оружие, разработанное в 1942 для стрельбы особо мощными патронами калибра 14.5мм от знаменитых противотанковых ружей, широко применявшихся в Отечественную войну. Выпускался во множестве вариантов, как оружие пехоты на колесном станке, как зенитный комплекс и в танковом варианте (КПВТ). По сей день – самый мощный в своем классе

86

Замечательный фильм режиссера Григория Чухрая (1959). В роли Алеши – Владимир Ивашов. В ролях Лев Борисов, Жанна Прохоренко, Николай Крючков, Евгений Урбанский и др

87

Фантастический фильм режиссера Тони Мэйлэма, (1992), Великобритания-США, в ролях: Р.Хауэр, К.Кэттролл и др.

88

Аттила – вождь гуннов с 434 по 453 год, один из величайших полководцев послеантичного мира. Его последнее вторжение в Европу едва не окончилось исчезновением всей белой расы. К счастью, римскому военачальнику Аэцию в грандиозной «Битве Народов» на Каталаунских полях удалось остановить продвижение гуннов; Субудай-багатур, – один из лучших полководцев Чингиз-хана, покоривший Сибирь, Китай и Среднюю Азию. В 1223 Субудай вместе с Джебе-нойоном нанес тяжелое поражение русско-половецкому войску у реки Калки, в ходе компании (1223–1242) был правой рукой Бату-хана. Компания прекратила существование Киевской Руси как государства

89

Надо думать, Огнемету вспомнилась картина выдающегося русского художника Алексея Кондратьевича Саврасова (1830–1897)

90

Прозвище, данное И.Сталину У.Черчиллем. За глаза, естественно

91

Кинокомедия режиссера Э.Молинаро, (1969), в ролях Луи де Фюнес, Мишель Лонсдаль и др

92

Фильм режиссера Семена Тимошенко, (1945), в ролях Н.Крючков, В.Меркурьев, А.Парфаньяк и др.

93

Харон – в греч. мифологии перевозчик мертвых из мира живых в царство мертвых

94

Бандера Степан Андреевич, (1909–1959) – лидер Организации Украинских Националистов (ОУН (б). Его судьба драматична, под стать судьбе самой Украины в XX веке. Вступив в ОУН в 1929, был в 1936 приговорен к смерти поляками, с 1941 по 1944 сидел в концлагере Заксенхаузен за попытку провозглашения независимого Украинского государства. Два его брата погибли в Освенциме. Убит в 1959 в Мюнхене агентом КГБ

95

Украинская повстанческая армия. Известны две организации под таким названием – созданная в 1941 Т.Боровцом «Полесская сечь» и боевые отряды, сформированные сторонниками С.Бандеры. Обе УПА сражались и против гитлеровцев, и против Красной армии. Известно обращение командования УПА к порабощенным народам с призывом к борьбе с империалистическими хищниками. Известно также и о том, что УПА имела в своем составе 15 интернациональных подразделений, в т. ч. кубанскую казачью сотню! Деятельность этой организации до сих пор оценивается неоднозначно, я же, при попытке судить этих людей, вспоминаю слова Шевчука из песни «Гражданская война»: …Правда на Правду, Вера на Икону…

96

Историческое название территории, ныне входящей в состав Черновицкой области Украины и нескольких областей Румынии

97

Империя Цинь была создана в III веке до Р.Х. правителем Цинь Ши Хуанди. При нем, кстати, построили Великую китайскую стену

98

Куинджи Архип Иванович (1841–1910), известный русский пейзажист, уроженец Мариуполя. Картины «Лунная ночь на Украине», «Ночь на Днепре», «Закат солнца в лесу» и др.; Чижов Матвей Афанасьевич, (1838–1916), известный российский скульптор-реалист, академик. Работы «Крестьянин в беде», «Киевлянин, пробирающийся через стан печенегов» и др.

99

Понятие аракчеевщина подразумевает нечто вроде военно-полицейского режима, хунты. Произошло от фамилии графа Алексея Андреевича Аракчеева, (1769–1834) – российского государственного деятеля, военного министра при императоре Александре I, организатора военных поселений

Content

ЯРОСЛАВ ЗУЕВ
«Конец сказки»

Глава 1 ЧЕРНАЯ КРЕПОСТЬ КАРА-КАЛЕ

Глава2 СХВАТКА В ПОДЗЕМЕЛЬЕ

Глава 3 ЭДИК, БЕГИ…

Глава 4 ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ОГНЕМЕТА

Глава 5 ЧЕРНАЯ ВЕСТЬ

Глава 6  ПОМИНКИ ПО ОГНЕМЕТУ

Глава 7  ДЕВЯТЬ ЖИЗНЕЙ ЛЕНИ ВИТРЯКОВА

Глава 8  ЗАМОРОЖЕННЫЙ

Глава 9  ПОНЕДЕЛЬНИК – ДЕНЬ ТЯЖЕЛЫЙ

Глава 10  ДУБЕЧКИ

Примечания