Кэтрин Стоун

Радуга

Пролог

Вашингтон

Декабрь 1990 года

Среди репортеров, толпившихся у Мемориального госпиталя, можно было увидеть и политических обозревателей самых элитарных вашингтонских изданий, и редакторов отделов скандальной хроники чуть ли не всех бульварных газет. Затишье в политической жизни по случаю рождественских праздников заставило большинство маститых журналистов присоединиться к своим коллегам, освещающим шоу-бизнес. Они примчались сюда, потому что несчастный случай произошел с Александрой Тейлор, женщиной весьма известной.

Алекса была актрисой. И все же многие считали ее в некоторой степени избранницей народа: миллионы зрителей искренне полюбили Тейлор в роли журналистки Стефани Винслоу и назвали телесериал «Пенсильвания-авеню» лучшим за последние пять лет. И хотя некоторые журналисты в Вашингтоне не преминули сделать язвительные замечания по поводу премьеры «драмы страсти, силы и судьбы», все они тем не менее признавали талант и очарование звезды. Пресса любила Алексу, так же как и публика. И хмурые лица репортеров, собравшихся перед Мемориальным госпиталем, лучше всяких слов отражали общее тревожное настроение.

— Кэтрин, как ваша сестра? Сенатор, что вы можете нам сказать?

— Насколько серьезны ее травмы? Алекса все еще в коме? Доктора считают, она выживет?

— Мисс Тейлор! Мы знаем, что вы были с сестрой в коттедже, когда раздался тот телефонный звонок. Кто звонил? О чем был разговор? Не он ли явился причиной аварии, в которую попала Алекса? Не видит ли полиция здесь преступление?

— Кэтрин, вы давали кровь для Алексы? Вы согласитесь стать донором и отдать почку, если…

Роберт предупредил, что их ожидает шквал вопросов, и посоветовал не отвечать ни на один. Да Кэтрин и сама знала, какие вопросы зададут репортеры: те же, что мучили всю ночь и ее. Те же вопросы, за исключением последнего: «Вы согласитесь стать донором?»

Сердце Кэтрин давало мгновенный и искренний ответ: «Да, разумеется!» Хотя душа при этом разрывалась от безмолвного мучительного крика: «Если Алексе понадобится моя кровь, моя кожа, моя почка, я не задумываясь их отдам, но…

Но все это будет не более чем жертва чужого человека. Потому что Алекса, моя любимая родная сестра, на самом деле мне вовсе не сестра…»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Канзас-Сити, штат Канзас

Май 1968 года

— Мой муж скоро будет, — сообщила Джейн Тейлор санитару в розовом халате, сопровождавшему ее из палаты в вестибюль больницы. — Я встречу его здесь, в этом совершенно мне ненужном, но положенном по больничным правилам кресле-каталке. Вам действительно незачем дожидаться мистера Тейлора вместе со мной. Я прекрасно себя чувствую.

Правда же заключалась в том, что Джейн никого не ждала, она даже не сообщила мужу о своей выписке. И как только санитар удалится, Джейн выберется наконец из этого проклятого кресла.

Она не очень-то стыдилась собственной лжи. В конце концов, врачи, медсестры и психологи сами обманывали Джейн. Хотя их ложь рождалась из самых лучших побуждений: все считали, что делают это во благо Джейн.

— Мы хотим перевести вас в терапевтическое отделение, — сказали ей врачи, когда Джейн достаточно оправилась и была готова покинуть отделение реанимации.

Терапевтическое отделение очень далеко от акушерского, где лежат вновь испеченные мамаши со своими малышами. Словно созерцание их счастья могло усугубить и без того безмерное горе Джейн! До чего же странно вспоминать о том, что каких-то семь дней назад ее жизнь была настоящим праздником.

Всего неделю назад, ясным весенним утром, Джейн, Алекса и Александр выехали из своего уютного дома в провинциальной Топике, направляясь в Канзас-Сити, где на художественной выставке экспонировалась замечательная керамика Джейн. Это должно было стать их последним семейным путешествием в прежнем составе из трех человек. Ведь скоро, очень скоро появится новое существо. С каким восторгом шестилетняя Алекса болтала о будущем младенце, предсказывая с непререкаемой уверенностью:

— У меня будет сестричка!

Недели подготовки к выставке прошли для Джейн очень легко — сплошное удовольствие, никаких стрессовых ситуаций; потом Александр с помощью Алексы загрузил керамикой машину, в то время как пышущая здоровьем, на седьмом месяце беременности, Джейн с любовью наблюдала за ними. Тревоги не было, только радость и смех; и все же — какой-то необъяснимый и ужасный рок! — стоило им въехать в предместья Канзас-Сити, как Джейн пронзила нестерпимая боль, и очень скоро началось сильное кровотечение.

Александр сразу отвез жену в ближайшее отделение «Скорой помощи», где врачи, не медля ни минуты, отделили от Джейн младенца, которому было так спокойно в чреве матери. Далее последовало еще большее разделение — уже навсегда, поскольку Джейн на машине «скорой помощи» отправили в отделение реанимации медицинского центра, а ее крошечную дочь умчали под вой сирен в отделение реанимации для новорожденных детской больницы, которая находилась в десяти милях от города.

Мать и дитя получили всю необходимую помощь, которую могла им предложить современная медицина, но воспользоваться ее достижениями удалось только Джейн. Дочь, которую ей так и не суждено было увидеть, умерла на пятый день отчаянной борьбы за жизнь, когда Джейн уже одержала собственную победу в битве со смертью и была переведена, как говорили медсестры, «из реанимации в терапию». Унылое терапевтическое отделение — это совсем не то, что отделение акушерства и гинекологии и палаты послеродового восстановления с веселым щебетанием молоденьких мамаш и криками их младенцев.

Доктора, медсестры и психологи говорили Джейн, что так лучше, только никто из них не говорил, для кого лучше. Для Джейн? Или для других матерей, которые, вероятно, чувствовали бы себя неловко в ее присутствии?

Но медики были не правы! Джейн следовало находиться среди других матерей. В конце концов, она тоже была матерью — матерью Алексы и матерью крошечной девочки, которая умерла. Джейн считала, что должна быть среди матерей и ей должны разрешить посещение отделения новорожденных.

Туда-то сейчас Джейн и направлялась. Она искренне верила, что, посмотрев на младенцев, каким-то образом зарядится силой, так необходимой для того, чтобы рассказать своей золотоволосой дочурке о том, что ее младшая сестричка умерла. Сегодня же, осторожно и бережно, Джейн и Александр скажут своей драгоценной Алексе правду. А завтра они вернутся в Топику и поведают о своем горе друзьям, ожидающим новостей о триумфальном успехе Джейн на художественной выставке в Канзас-Сити.

Подойдя к палате для новорожденных и взглянув через стеклянную стену на малышей, спавших в розовых и голубых плетеных кроватках, Джейн поняла, что поступила правильно. Казалось, один вид младенцев помогал ей обрести душевное равновесие. Несмотря на потерю ребенка и приговор врачей, что у нее уже никогда не будет детей, созерцание этих крошечных живых существ наполняло сердце Джейн надеждой.

Ее милое лицо озарила улыбка, первая за всю эту страшную неделю, — нежная, любящая улыбка матери…

Изабелла поцеловала шелковистые черные завитки своей малышки дочери, и взгляд ее метнулся вдоль коридора. В одном его конце располагалось отделение для новорожденных, в другом, как всегда, маячил шпион, посланный Жан-Люком следить за Изабеллой. Пять последних месяцев ее беременности и сейчас, после родов, парни Жан-Люка грозными, зловещими тенями повсюду следовали за несчастной женщиной. Теперь они почти не скрывались — ведь ребенок уже родился.

Изабелла жила в постоянном страхе, что эти люди получат от нанявшего их сумасшедшего человека жуткий приказ — оборвать невинную жизнь крошки, столь для него опасную.

Когда-нибудь такой приказ придет, но пока Жан-Люк, казалось, решил просто помучить Изабеллу: хищник, играющий со своей жертвой и совершенно уверенный, что она полностью в его власти. Как он сам говорил, Изабелла должна понимать: из такой ловушки ей ни за что не вырваться.

Изабелла, разумеется, понимала. Но при этом также знала, что если будет постоянно ездить с места на место, создавая впечатление, что все еще надеется скрыться от слежки, то Жан-Люк будет держать своих приспешников на дистанции. Поскольку он твердо верит, что беспрерывное путешествие Изабеллы диктуется ее наивной и отчаянной верой в конце концов уйти от преследования, то будет просто наслаждаться своей жестокой игрой в кошки-мышки. А это дает Изабелле возможность выиграть время…

Время, чтобы найти женщину, которой Изабелла могла бы доверить свою драгоценную дочурку. За месяцы поисков, до и после рождения малышки, Изабелла переговорила с очень многими женщинами — короткие беседы под пристальными взглядами посланных Жан-Люком парней, — однако до сих пор все было безрезультатно.

Но женщина существовала, должна была существовать. И если Изабелла встретит ее, то сразу поймет это своим любящим сердцем, своим материнским инстинктом.

Изабелла скиталась из города в город, одержимая желанием добиться своего. И вот неутомимые поиски случайно привели ее сюда и в тот самый момент, когда блондинка с большими, полными слез глазами цвета изумруда печально и нежно смотрела на новорожденных. Изабелла подошла поближе и почувствовала, как сердце ее вдруг забилось чаще.

— Здравствуйте. — Несмотря на то что родным языком Изабеллы был французский, она прекрасно говорила на стольких языках, что французский акцент совершенно терялся в ее утонченно-изящной речи.

— Здравствуйте, — тепло улыбнулась Джейн красивой женщине с мягким, царственно-спокойным голосом.

Тут же взгляд Джейн упал на малышку, завернутую в розовое кашемировое одеяльце. У женщины были светлые локоны, а волосики младенца отливали черным бархатом, и тем не менее сверкающие синие глаза обеих не оставляли никаких сомнений в том, что перед вами мать и дочь.

— Какая прелестная крошка!

— Благодарю. А ваш ребенок здесь?

— Нет, — ответила Джейн с грустной улыбкой, вдруг подумав, что ей, наверное, действительно не следовало находиться здесь, среди счастливых матерей и новорожденных, но было в глазах этой женщины нечто, что побудило Джейн поведать печальную правду о себе. — Я недавно потеряла свою малышку: она родилась преждевременно и…

— Мне очень жаль. Уверена, что у вас еще будут дети.

— Нет. Но у меня есть очаровательная шестилетняя дочь. Мы хотели подарить ей маленькую сестричку, но…

— Да, я вас понимаю, — рассеянно пробормотала Изабелла.

Она почувствовала на себе пристальный взгляд человека, грозно стоявшего в двадцати футах от них — слишком далеко, чтобы слышать разговор, но вполне достаточно, чтобы не упустить Изабеллу из виду. И взгляд громилы с каждой минутой становился все более настороженным и заинтересованным.

— Я хотела бы с вами поговорить об одном деле.

— Что? — переспросила удивленная Джейн, но во взгляде незнакомки она прочла отчаянный крик о помощи, а потому ласково добавила:

— Да, разумеется.

— Здесь не совсем удобно. Не подождете ли вы меня в дамской комнате? Я смогу подойти туда не раньше, чем через полчаса.

Джейн заметила довольно неприятного мужчину, прохаживавшегося взад-вперед на некотором расстоянии от них. Здравый смысл настойчиво требовал вежливо отказаться и решительно уйти, но доброе и благородное сердце не пожелало повиноваться рассудку. В меру своих сил Джейн, конечно, поможет молодой женщине.

— Я подожду вас.

— Спасибо. А теперь, пожалуйста, попрощайтесь со мной так, будто наш разговор закончен и мы более не намерены встречаться.

— Хорошо, — улыбнулась Джейн, после чего посмотрела на часы и, повысив голос, воскликнула:

— О Боже, только взгляните на время! Мне нужно бежать. Очень рада была с вами поговорить. Прощайте.

Изабелла спокойно поговорила еще с несколькими женщинами, пришедшими взглянуть на своих малышей. Через полчаса она спустилась в вестибюль и сделала вид, что намерена выйти на улицу, но внезапно, будто что-то вспомнив, вернулась и спросила у служащей за столом справок, где находится дамская комната.

Слава Богу, все ищейки, посылаемые Жан-Люком следить за ней, были мужчинами! Он, разумеется, и мысли не допускал поручить слежку женщинам, поскольку считал их ничтожествами, пригодными только для удовлетворения его низменных потребностей. До чего же забавно найти хоть что-то положительное для себя в презрительном отношении этого жестокого маньяка к женщинам!

Но так оно и было: Жан-Люк посылал следить за Изабеллой только мужчин, а это значило, что, заходя в дамские комнаты, она и ее крошка были пусть ненадолго, но в безопасности.

— Я так вам благодарна за эту встречу здесь… — тихо пробормотала Изабелла, увидев Джейн.

— Не стоит благодарности.

— Мы одни?

— Да.

Изабелла перевела взгляд на маленькое обожаемое личико, глаза ее наполнились слезами, а голос задрожал, когда она спросила незнакомую женщину:

— Вы возьмете ее?

— Конечно, конечно! — Стоило только Джейн взять малышку на руки, как волна острой боли захлестнула ее.

— Я хочу сказать, — тихо прошептала Изабелла, увидев, с какой нежностью держит ее дитя эта женщина, — не удочерите ли вы мою девочку?

— Простите, что?.. — В сердце Джейн затеплилась тайная надежда.

— Ей опасно оставаться со мной. Я люблю дочь всем, сердцем — она и есть мое сердце, — но… — Изабеллу охватило смятение.

Вдруг так захотелось поверить, что Жан-Люк и его люди — это всего лишь жуткий сон. Но Изабелла заставила себя вернуться в реальный мир и решительно продолжила:

— Вы потеряли своего ребенка…

— Да, но вам нельзя терять вашего, — осторожно перебила Джейн, хотя сердце ее уже ответило на ошеломляющую просьбу Изабеллы: «Да, я возьму малышку».

При этом она искренне верила, что стоящая перед ней мать тоже не должна разлучаться со своим ребенком. Джейн заставила себя подавить бурю в собственной душе и ласково предложила:

— Может быть, если вы расскажете, почему так боитесь, что не сумеете вырастить дочь, мы попробуем вместе что-нибудь придумать. Выход, несомненно, есть. Очень прошу, позвольте мне помочь найти его!

— Я не могу вам рассказать. И выхода нет. — Обреченность и боль в голосе и глазах не оставляли никаких сомнений в правдивости слов Изабеллы, но неожиданно в ее печальных сапфировых глазах блеснула искра надежды. — Все, о чем я молилась, как только поняла, что не могу оставить дочь, так это найти для нее мать, которая будет любить девочку. И я верю, что эта мать — вы.

Пауза, во время которой женщины не отрываясь смотрели друг на друга, затянулась. Наконец Джейн, внутренне поклявшаяся стать матерью бедной малышке, прошептала:

— Я буду любить ее.

— Да, я знаю. Сердце подсказывает мне, что вам можно верить.

Еще несколько мгновений Изабелла не спускала глаз с Джейн, потом заставила себя отвернуться и сосредоточиться на том, что должна сделать, прежде чем уйти в оставшуюся часть своей жизни — жизни без дочери. Она сняла с плеча большую сумку и извлекла из нее сумку поменьше, из мягкого голубого бархата, расшитого жемчугом. Изабелла открыла сумочку, достала из нее несколько кошельков на молниях, в которых оказались сверкающие бриллианты, рубины, сапфиры, изумруды, и пояснила:

— Мою дочь ожидало огромное богатство. Она должна была стать принцессой. Я перевела кое-что из ее наследства в драгоценные камни. Все они подлинные, наилучшей работы и огранки. На сегодняшний день полная стоимость содержимого этой сумки составляет около двадцати миллионов долларов. Я посоветовала бы вам продавать камни только в случае крайней необходимости, поскольку с каждым годом стоимость их, несомненно, будет расти.

— Я не могу принять этого.

— Уверяю вас, что камни не краденые, они принадлежат моей дочери по праву.

— Мы с мужем небогаты и никогда не разбогатеем. Мы очень много работали, чтобы скопить достаточно денег на содержание двух детей. — Джейн пожала плечами, сама не зная, почему отказывается от драгоценностей, и все же была уверена, что поступает правильно. Жили они скромно, но счастливо, и Джейн ничего не хотела менять.

Отказ Джейн воспользоваться удачей, менявшей всю жизнь их семьи, стал для Изабеллы лишь доказательством того, что она нашла именно ту женщину, которой может доверить драгоценную жизнь своей дочери. Когда-то Изабелла была очень бедна, затем стала очень богата и потому прекрасно знала, что единственным настоящим сокровищем в жизни является не богатство, а любовь. И несчастная женщина, потерявшая ребенка, тоже это знала.

— Рассказать вам о себе и о муже? — тихо предложила Джейн.

— Нет, прошу вас, не надо. Лучше, если мы ничего не будем знать друг о друге… за исключением следующего: девочка — моя дочь и зачата была в величайшей любви. Ей опасно оставаться со мной, и только поэтому я… — Глаза Изабеллы снова наполнились слезами, хотя она долго готовилась к расставанию. — Прошу вас, расскажите ей в двадцатьпервый день рождения о том, что произошло сегодня. Скажите дочери, что я ее очень любила, но у меня не было выбора.

— Да-да, конечно. Когда она родилась? — спросила Джейн, зная, что через двадцать один год эта мать, где бы она ни была, пошлет в никуда послание любви своей дочери, которая в день своего совершеннолетия узнает правду…

— Неделю назад, двадцатого мая.

— Двадцатого… — тихим эхом отозвалась Джейн: этот день и без того уже навсегда запечатлелся в ее сердце — двадцатого мая родилась и ее бедная девочка, так и не сумевшая выжить. — Должна ли я еще о чем-то ей рассказать?

— Объясните, пожалуйста, чтобы она не пыталась меня искать. В любом случае это будет невозможно, к тому же это может оказаться для нее опасным. — Изабелла невольно оглянулась и помрачнела. — Имя девочки, разумеется, на ваше усмотрение, но я хотела…

— Да?

— Если бы одно из ее имен, скажем второе, было бы Александра…

Александра. По тому, с какой любовью было произнесено это имя, Джейн сразу поняла, что отца малышки звали Александр, и в этом заключалось еще одно поразительное совпадение. Но поскольку женщина сказала, что ей лучше ничего не знать о новой семье своей дочери, Джейн не стала говорить ни о том, что ее мужа тоже зовут Александр, ни о том, что имя ее первой дочери — Александра.

— Второе имя девочки будет Александра, — охрипшим от волнения голосом заверила Джейн.

— Благодарю вас.

Изабелла снова заставила себя сосредоточиться на последних важных деталях. Положила голубую бархатную сумочку в большую сумку и достала из нее пакет пеленок, черноволосую куклу и белое в голубую клетку кашемировое одеяло. Женщины, не говоря ни слова, взялись за дело: Изабелла нежно завернула свою обожаемую малышку в бело-голубое одеяло, а Джейн положила куклу в розовое.

Мать стала прощаться со своей крошечной дочуркой. Нежно ее баюкая, она отошла в угол комнаты, где принялась целовать девочку и шептать слова любви на французском языке.

— Je t’aime, je t’aime, je t’aime[1], — вновь и вновь повторяла она. Поцеловав милое личико в последний раз, Изабелла сменила настоящее время глагола на будущее — будущее, в котором они не будут вместе, но в котором дочь всегда будет жить в ее сердце:

— Je t’aimerai toujours[2].

Наконец несчастная мать повернулась, стремительно подошла к Джейн и передала ей драгоценный сверток. Затем повысила, большую сумку на плечо, но прежде чем взять куклу, которая должна была обмануть шпиона Жан-Люка, и уйти навсегда, Изабелла приняла последнее, продиктованное сердцем решение — дрожащими пальцами она расстегнула золотой замочек своего ожерелья, до сих пор скрытого под шелковой блузкой.

Ожерелье состояло из сверкающих драгоценных камней с ярко-синим сердечком посередине. Джейн сразу же заметила, что этот синий цвет точно соответствует цвету удивительных глаз матери и дочери, но она понятия не имела, что сверкающие камни — это сапфиры, что такой яркой синевы сапфиры встречаются очень редко и что ожерелье стоит целое состояние. Она поняла совершенно другую ценность удивительного ожерелья…

— Прошу вас, отдайте дочке в двадцать первый день ее рождения. Ожерелье подарил мне отец девочки. Мы с ним жили одним сердцем и теперь отдаем его дочери. — Изабелла замолчала, обдумывая, права ли она, и, решив, что через столько лет это будет безопасно, заверила Джейн:

— Ожерелье очаровательное, потрясающее, но дизайн вполне традиционен. Дочь не сможет по нему найти меня.

Джейн кивнула, принимая дивное произведение ювелирного искусства как символ когда-то очень счастливой любви.

— Что ж, — прошептала Изабелла, едва сдерживая слезы, — мне пора идти. Пожалуйста, побудьте здесь еще полчаса, а если сможете, еще дольше.

— Я буду любить ее, — прошептала Джейн.

— Да. Я знаю. Спасибо вам. Благослови вас Господь. — Изабелла ушла, уводя за собой людей Жан-Люка как можно дальше от Канзас-Сити.

А Джейн осталась, осталась наедине с чудовищностью свершившегося преступления — мать бросила дочь. Все произошло так стремительно, а она так спокойно со всем согласилась! И вот теперь… только теперь она поняла: свершилось чудо.

— Привет, драгоценная крошка, — ласково прошептала Джейн, глядя в сияющие синие глаза, которые требовали от нее любви и обещания безмятежной, счастливой жизни. — Привет, Кэтрин Александра. Тебе нравится это имя, моя маленькая, моя любовь? Мне кажется, оно очень подходит тебе. И твоей сестричке оно понравится, потому что еще больше сблизит вас. Знаешь, Кэтрин, ее зовут Александра. О, малышка Кэтрин, как же все мы — я, твой папочка и старшая сестренка — будем тебя любить! Всем сердцем будем любить.

Джейн подумала о том, что и в первую неделю своей жизни девочка была горячо любима, и пообещала «бесценной Кэтрин», что если когда-нибудь ее мать вернется, то они вместе найдут выход. Но женщина со смешанным чувством печали и облегчения понимала, что мать девочки никогда не сможет их разыскать. Тейлоры жили не в Канзас-Сити, а в Топике, и, несмотря на то что Джейн сказала о потере ребенка, она не уточнила, что ее дочка умерла в детской больнице на другом конце города, а в этой больнице Джейн была лишь обычным пациентом. Если только мать Кэтрин не вернется в течение нескольких дней, она уже никогда не найдет семью Тейлоров.

Джейн добросовестно выждала целый час — время, вполне достаточное, чтобы женщина могла уехать из города или… передумать и вернуться. Всякий раз, когда открывалась дверь, сердце Джейн замирало и вновь учащенно билось, как только она видела, что это не мать девочки.

Груди Джейн были все еще полны живительным молоком. Даже в те дни, что она находилась в реанимационном отделении, когда все ее силы были направлены на собственное спасение, молоко не пропадало, болью раздирая грудь и напоминая о невосполнимой утрате. И теперь, когда крошечный голодный ротик жадно ухватился за набухший сосок, Джейн вдруг с удивлением поняла, что никогда и не предполагала, что способна на такую огромную любовь и такое сострадание к беспомощному существу.

Она открыла оставленную Изабеллой сумку, и тут ее ждал еще один сюрприз — сто тысяч долларов крупными купюрами. Джейн сразу же решила, что положит эти деньги в банк до совершеннолетия Кэтрин Александры. Они с мужем зарабатывали достаточно, чтобы вести привычно скромную жизнь. Впрочем, у Джейн мелькнула мысль о том, чтобы использовать маленькую часть этих денег — совсем маленькую — на то, чтобы Александру не приходилось давать уроки музыки по вечерам и выходным дням, а проводить это время со своими дочерьми. Его дочерьми…

— Александр!

— Привет, дорогая! — прошептал Александр в трубку.

Джейн выписали несколько часов назад, но Александр понимал, что жене необходимо некоторое время побыть в одиночестве. Он догадывался, что Джейн скорее всего сначала зайдет в отделение новорожденных, а потом, возможно, перейдет улицу, посидит в парке на теплом майском солнышке, полюбуется цветами и попытается еще раз осмыслить происшедшее.

Он знал, как это трудно, поскольку и сам не мог смириться со своим горем. Александр понимал, что Джейн должна какое-то время побыть одна, но поскольку минуты уже складывались в часы, то не на шутку встревожился.

— Ты готова? — ласково спросил он. — Можем мы с Александрой приехать за тобой?

Услышав заботливый голос мужа, Джейн почувствовала, как на глаза выступили слезы нежности и благодарности.

До чего же трудной выдалась для Александра последняя неделя! Он проводил дни и ночи без сна и отдыха, разрываясь между двумя больницами, расположенными в разных концах города, и, как ни странно, отчетливо понимая при этом, что вот-вот может потерять и жену, и ребенка. Но Александр гнал смертельный страх из своего любящего сердца. У него хватало сил и на Алексу, которая все еще не знала правду о своей младшей сестричке.

А теперь и не узнает.

— Александра с тобой?

— Она в другой комнате, играет в куклы с новой подружкой. — Голос мужа смягчился.

Насколько же открыта и непосредственна была их очаровательная дочурка! За эту, неделю Алекса обрела немало новых знакомых — ив игровой комнате больницы, и в мотеле. Она легко находила друзей, и это было прекрасно, особенно, сейчас, поскольку ей уже никогда не суждено иметь младшую сестричку.

— Ах, Александр… случилось чудо!

Сидя в телефонной будке с заснувшей на руках малышкой, Джейн рассказала мужу о чуде. Она не видела лица своего обожаемого Александра, талантливого музыканта с тонкой душой поэта, но хорошо себе представляла ошеломленный взгляд родных глаз и чувства, которые в них отразились: надежда, страх, радость, недоверие и… тревога.

— Я не сошла с ума, любовь моя, — после долгого молчания мягко заверила мужа Джейн. Она чувствовала невысказанное беспокойство Александра о том, что горечь утраты вызвала, видимо, психическое расстройство, толкнувшее Джейн на похищение чужого ребенка.

— Но, Джейн, это же слишком… Почему ты смеешься? — Услышав ее тихий, радостный смех, Александр еще больше встревожился.

— Потому что я забыла сказать тебе о деньгах, драгоценных камнях и ожерелье.

До этого Джейн три раза пересказала Александру всю историю от начала до конца, но забыла поведать ему о богатстве в виде драгоценных камней, от которого она отказалась, и о деньгах, которые она обнаружила в сумке. Наличные и ожерелье были неоспоримым доказательством реальности чуда, но Джейн совершенно о них забыла, поскольку единственное и главное сокровище мирно посапывало у нее на руках.

— Деньги, драгоценности и ожерелье?

Джейн в очередной раз повторила историю во всех деталях и услышала, как беспокойные возражения Александра постепенно переходят в радостное неверие их счастью.

— Дорогая, сейчас мы приедем за тобой. Мы с Алексой приедем за вами с Кэтрин.

Мельком взглянув на крошечного младенца, Алекса заявила с присущей ей категоричностью:

— Это не моя сестра.

— Милая, она — твоя сестричка, — быстро придя в себя от изумления, ласково прошептала Джейн, нежно погладила золотистые кудри Алексы и спокойно пояснила:

— Волосы у Кэтрин темные, как у папы, а не светлые, как твои или мои, и глаза у нее голубые, но она все равно твоя сестра.

— Нет.

— Алекса!

— Папа, я не хочу, чтобы она была моей сестрой. Мне она не нравится.

— Алекса!

— Это не моя сестра! Я ее не хочу! Мамочка! Папочка! Отвезите ее обратно в больницу!

Прошло три недели с тех пор, как Изабелла, простившись с дочуркой, продолжила свое бесконечное путешествие, обнимая сверток с куклой. Она была смертельно раненным существом, едва живым от горя, но для людей Жан-Люка несчастная женщина выглядела как и прежде.

Изабелла привела преследователей из Канзас-Сити в Нью-Йорк, где за несколько минут до посадки в самолет на Ниццу подошла к одному из этих страшных парней и сунула ему розовый сверток.

— Я еду на встречу с Жан-Люком, — прошипела она по-французски. — И скажу ему, что вы сделали все, что было в ваших силах, но он нанял простофиль.

Изабелла думала, что никогда уже не вернется на Иль. Но теперь возвращалась, чтобы с презрением посмотреть в лицо человеку, так беспощадно лишившему ее величайшего счастья на свете — возможности жить со своим ребенком. В Ницце она наняла небольшой самолет до Иль д’Аркансьель[3], и во время непродолжительного полета ей невольно вспомнилось, как родилась их любовь с Александром…

История эта началась в 1948 году. Война, истребившая всю семью Изабеллы, закончилась, но никогда не забывалась. За время фашистской оккупации Изабелла поняла, что никакой страх не может победить веру; и теперь, когда надежда на счастье делала свои первые неуверенные шаги, девушка поверила: в мирное время все мечты сбываются. Она отважно сражалась в рядах Сопротивления, но только теперь решила все-таки попробовать воплотить в жизнь свою мечту и написала принцу Александру Кастилю.

«Я провела тщательные исследования дизайна изделий вашей фирмы в музее ювелирного искусства», — заявляла Изабелла в своем письме, правда, не уточняя, что ее «тщательные исследования» заключались в долгом и пристальном рассматривании сверкающих витрин шикарных магазинов «Картье», «Ван Клиф и Арпельс», «Кастиль». Девушка была уверена в том, что более всех в ее творениях нуждается именно «Кастиль», так как этот дизайн «слишком причудлив, но в нем явно не хватает романтики». К письму она приложила эскизы своего собственного оригинального дизайна в романтическом стиле и сообщила, что готова приехать на остров Иль, «если Его Величеству будет угодно».

Наивное письмо Изабеллы заставило принца не только весело рассмеяться, но и задуматься. Ювелир из Парижа была права. И несомненно, у нее имелся недюжинный талант, о чем свидетельствовали эскизы, а смелость, с которой написано письмо, заинтриговала и очаровала Александра.

После окончания войны принц посвятил себя сохранению природной красоты острова Радуги и возложил управление «Кастиль джуэлс» на своего младшего брата Жан-Люка. Тот очень ловко вел доходный бизнес компании ювелирных изделий в стиле барокко, но в производстве давно уже не было никаких нововведений, в частности не привносилось ничего из современного искусства двадцатого столетия.

Александр собрался в Париж, чтобы познакомиться с Изабеллой. Но накануне своего отъезда, во время ежедневной прогулки верхом, залюбовавшись великолепным зрелищем радуг, в честь которых и было названо островное королевство, Александр упал с лошади и сломал ногу. Поэтому на встречу с дизайнером в Париж отправился Жан-Люк.

Увидев красавицу Изабеллу, ее золотистые волосы, сапфировые глаза, чувственные губы, Жан-Люк сразу решил, что заполучит эту девушку.

Годы сиротства и партизанское движение сделали Изабеллу бесстрашной. Она насмехалась над дьяволами в образе фашистов, оккупировавшими Париж, вела себя независимо и ничего не боялась. В те годы Изабелла была хулиганкой и сорвиголовой, но при этом чудом сохранила в душе мироощущение романтического художника.

У нее никого не было до тех пор, пока Жан-Люк, одержимый похотью, не изнасиловал ее. Отчаянные мольбы Изабеллы лишь распаляли этого сумасшедшего развратника. Грубо насилуя девушку, Жан-Люк шептал ей признания в любви, а когда все было кончено, пообещал, что Изабелла станет его невестой, его принцессой. Она выслушала безумные слова Жан-Люка и, глядя в его темные горящие глаза, тихо поклялась в вечной ненависти.

Вернувшись домой, Жан-Люк сказал старшему брату, что девушка просто разыграла их, что с самого начала собиралась работать на Картье. Подобное известие удивило и разочаровало Александра. Однако когда через шесть недель он приехал в Париж, то неожиданно для себя нанес визит молодому талантливому дизайнеру.

Девушка открыла дверь, и Александр поразился ужасу, застывшему в ее прекрасных синих глазах. Страх постепенно перешел в смущение, как только Изабелла поняла, что мужчина, стоящий на пороге ее дома, вовсе не Жан-Люк: гость был так же красив, но старше; лицо его выражало интерес и расположение, а в добрых карих глазах светился ровный ясный огонь.

Семнадцатилетняя Изабелла и сорокалетний Александр полюбили друг друга, несмотря на ее скрытую ненависть к Жан-Люку и на то, что его дьявольское семя жило в ее теле. Она не хотела давать жизнь этому ребенку, но и не могла заставить себя избавиться от него. Изабелла отчаянно надеялась, что ее беременность каким-нибудь чудесным образом прервется сама собой. После встречи с Александром она поверила в то, что любовь к Александру победит семя дьявола, растущее в ее теле.

Наконец желание Изабеллы исполнилось. В начале четвертого месяца беременности Александр нашел ее дома, без сознания от потери крови, и немедленно доставил в больницу. Немного окрепнув, Изабелла рассказала горькую правду о младшем Кастиле. Александр нежно обнял ее и утешил.

Он изгнал Жан-Люка из королевства и женился на Изабелле. Младший Кастиль исчез, но не бесследно. Александр и Изабелла страстно хотели детей, но за двадцать лет любви у них никто так и не появился. С печальной обреченностью они поняли, что выкидыш сделал их самую большую мечту неисполнимой.

Александр и Изабелла жаждали детей как венец своей любви, а не как наследников королевства, хотя и в последнем была своя необходимость. По законам престолонаследия, веками существовавшим на Иле, королевская власть передавалась от перворожденного к перворожденному. Если у Александра не будет детей, трон после его смерти наследует Жан-Люк и, таким образом, дальнейшими правителями Иля станут потомки Жан-Люка.

В сентябре 1967 года у Александра обнаружилась редкая и быстротекущая форма лейкемии. В оставшиеся драгоценные месяцы, которые они провели вместе, Изабелла и Александр почти не обсуждали то, что случится, когда его не станет. Да и о чем было говорить: оба они понимали, что Жан-Люк немедленно и триумфально вернется на Иль.

Принц перевел свое громадное личное состояние в драгоценных камнях и деньгах на имя Изабеллы, поместив все в сейфы крупнейших банков Нью-Йорка, Лондона, Парижа и Цюриха.

Время, оставшееся им быть вместе, Александр и Изабелла посвятили любви. И как-то в одну из таких нежных ночей любви шестидесятилетний Александр и тридцатисемилетняя Изабелла зачали ребенка. То была радость, которой Изабелла так и не поделилась с мужем. Она понимала, что известие не принесет больному ни счастья, ни умиротворения, а лишь поселит в душе страх перед тем, что может случиться после его ухода из жизни, и отчаяние из-за собственного бессилия что-то изменить.

Жан-Люк был слишком близок — на расстоянии последнего удара сердца старшего брата — к тому, чтобы заполучить долгожданное королевство. И не имело значения, какие предсмертные заявления сделал бы Александр о своем нерожденном ребенке и защите Изабеллы и малыша: реальность заключалась в том, что Жан-Люк никогда не позволит ребенку Александра отнять у него престол.

Да Изабелла вовсе и не желала для своего ребенка этого королевства. Все, что она хотела, после того как простится с обожаемым Александром, — тихо провести остаток жизни, любя свое дитя. А Жан-Люк — алчный, безумный, жестокий — пусть получает Иль.

Вскоре после похорон мужа Изабелла покинула Иль, но люди Жан-Люка тут же последовали за ней. Ее беременность пока не была заметна, а намерения Жан-Люка не оставляли сомнений: его дьявольская одержимость Изабеллой, словно вечнозеленое ядовитое растение, все еще не умерла. Изабелла попыталась скрыться от преследователей, но бесполезно. Со временем ее беременность перестала быть тайной, отчего зловещая бдительность Жан-Люка усилилась.

И вот теперь, три дня спустя после того как она навсегда попрощалась с крошечной дочерью, Изабелла возвращалась на остров только для того, чтобы выплеснуть свою безграничную ненависть на человека, разлучившего ее с единственным ребенком, ребенком любимого Александра.

Во времена правления Александра дворец, как и весь остров, был прекрасным, гостеприимным местом, открытым для всех желающих полюбоваться его великолепием. Но сейчас ворота дворца были наглухо закрыты, а до зубов вооруженные охранники служили безмолвным, но точным доказательством того, что принц Жан-Люк находится в своей резиденции. Несмотря на немалое состояние, доставшееся Жан-Люку после того как Александр выслал его, за годы изгнания младший Кастиль нашел новые злодейские пути увеличения своего богатства, а главное — обретения чуть ли не безграничной власти. Умирающий Александр уже знал, что его братец известен во всем мире как самый беспощадный террорист и торговец оружием и наркотиками.

При новом монархе прекрасный мраморный дворец превратился в крепость, точно на веселое райское местечко накинули мрачный полог.

«Даже птицы не поют», — с грустью подумала Изабелла.

И теплый воздух, наполненный когда-то тончайшим ароматом экзотических цветов, теперь стал неприятно холодным, лишенным запаха. Изабелле вспомнились волшебные радуги, появлявшиеся каждый вечер после живительного тропического дождя. Может быть, мрачная атмосфера острова погасила сверкающую палитру красок, стерла иллюзорную память о том, что ушло навсегда?..

— Изабелла? — прошептал Жан-Люк; дыхание его замерло, как и всегда, когда он лицезрел свою прекрасную невестку.

Взгляд же его темных глаз оставался холоден и непроницаем, несмотря на то что все существо Жан-Люка наполнилось не просто как всегда извращенной похотью, но отчаянным, страстным желанием обладать этой женщиной полностью и безраздельно.

— Подонок!

— Изабелла…

— Как я тебя ненавижу!

— Не надо меня ненавидеть, cherie[4]. Отец делает то, что обязан делать для своих детей.

— Ты сделал это для самого себя! Тебе нужен был Иль, и ты уже успел отравить своим ядом его чудесный воздух.

— Сколько гнева, Изабелла! Ты слишком прекрасна, чтобы попусту так сердиться.

Жан-Люк с трудом оторвал взгляд от Изабеллы и посмотрел мимо нее. Изабелла обернулась и увидела замечательно выполненный собственный портрет. Перед смертью Александра она отправила всю переписку, дневники, портреты и фотографии — все реальные символы их любви — в свой замок в Луаре.

Но этот портрет заказал Жан-Люк, и написан он был маслом со знаменитой фотографии Изабеллы, сделанной двенадцать лет назад в дворцовых парках Монако. Они с Александром присутствовали там на брачной церемонии своих близких друзей — Ренье и Грейс, — принца и принцессы еще одного очаровательного средиземноморского королевства.

Потрясающая фотография была опубликована на цветном развороте журнала «Лайф», несмотря на то что принцесса Изабелла Кастиль была лишь гостьей. Но выглядела она как сказочная невеста: Изабелла стояла среди белых гардений, выражение очаровательного лица соответствовало светлым надеждам знаменательного дня. И фотография получилась еще более романтической, даже интимно-романтической, поскольку Изабелла надела в тот день свое любимое сапфировое ожерелье, подаренное ей любящим мужем.

За прошедшие годы появлялось множество фотографий Изабеллы и Александра: она — женственная и прекрасная, он — мужественный и красивый. Эти фото запечатлели не только Изабеллу, но и знаменитые драгоценности Кастилей стоимостью в миллионы долларов. Однако Жан-Люк заказал портрет для личной коллекции именно с той фотографии, где на Изабелле было самое любимое ее украшение!

Тот факт, что у Жан-Люка был ее портрет, и разозлил Изабеллу, и напугал. Она не могла оторвать глаз от ожерелья, которое подарила своей дочери, ведь теперь Жан-Люк с помощью этого уникального украшения мог отыскать пропавшую принцессу. Что, если он, в своей безумной страсти к Изабелле, даст фото ожерелья в американских газетах с объявлением о розыске «своей» дочери? Что, если очаровательная женщина с изумрудными глазами прочитает это и, попавшись на приманку Жан-Люка, откликнется?

Что, если?.. Вопрос без ответа так страшил… пока Изабелла не вспомнила…

«Жан-Люк не знает, что я отдала ожерелье дочери. Он не знает, и пройдет еще двадцать один год, прежде чем дочурка увидит мой подарок. К тому времени, дай Бог, Жан-Люк уже будет гореть в аду». Прежде чем снова взглянуть на врага, Изабелла повторила как заклинание: «Она в безопасности. Моя малышка в безопасности».

— Как ты осмелился заказать мой портрет? — перешла в наступление Изабелла, стараясь за этим негодованием скрыть свой страх.

— Мне хотелось бы иметь нечто большее, чем портрет. Я хочу тебя. Я люблю тебя, Изабелла.

— Ты сумасшедший.

— Сумасшедший от любви. Если бы ты была со мной, твоя дочь могла бы жить с нами.

Сердце Изабеллы замерло — краткий миг иллюзорной надежды, — но тут же поняла: это лишь жестокое вероломство. Жан-Люк, наверное, позволил бы малышке пожить какое-то время, но потом бы произошел какой-нибудь несчастный случай…

— Я не знаю, где моя дочь. Она скрылась навсегда, даже для меня. — В последних словах Изабеллы прозвучали нескрываемые вызов и ненависть. — Думаю, ты попытаешься найти ее, Жан-Люк. Ты употребишь на поиски все свое состояние и проведешь оставшуюся жизнь в постоянном страхе, что принцесса может объявиться. Надеюсь, что эти мучения сведут тебя в могилу.

Ненависть Изабеллы лишь разбудила в Жан-Люке приятное возбуждение.

— Мы предназначены друг для друга, как ты этого не понимаешь? Любовь моя, выходи за меня замуж! Будь моей принцессой, и ты узнаешь любовь и страсть, которые никогда не мог тебе дать мой старший брат. Мне до сих пор становится противно, когда я представляю Александра занимающимся с тобой любовью, в то время как тело его уже умирало.

— Ты настолько отвратителен, Жан-Люк, что недостоин даже презрения.

— Со временем ты научишься любить меня. — Он, казалось, не слышал ее последних слов.

— У тебя есть жена. — Изабелла на мгновение запнулась и, несмотря на то что в голове ее тут же прозвучал тревожный сигнал, язвительно добавила:

— Или ты убьешь ее так же, как убил свою первую жену Женевьеву?

Женевьева, очаровательная невинная девушка, поддавшись его дьявольскому обаянию, поверив клятвам Жан-Люка, вышла за него замуж. Их брак был заключен вскоре после изгнания младшего Кастиля, но поскольку Иль был единственным местом на земле, куда за ней не мог последовать ее чудовище-муж, отчаявшаяся и насмерть перепуганная Женевьева появилась во дворце своих родственников в поисках убежища. Изабелла и Александр радушно приняли несчастную Женевьеву и никогда бы не позволили ей вернуться к Жан-Люку, если бы она не была беременна. Но Женевьева решила возвратиться к мужу и отдать ему ребенка в обмен на свою свободу.

Через месяц после рождения сына, несчастная женщина была убита.

И хотя внутренний голос предупредил Изабеллу, что не надо дразнить Жан-Люка, она все-таки обвинила его в убийстве Женевьевы. Такого стерпеть этот психопат уже не мог. Увидев угрожающий блеск в его темных глазах, Изабелла поняла, что зашла слишком далеко, и ее сковал ледяной ужас. Она застыла на месте не в силах пошевелиться. Сильные руки сжались на ее шее, и Изабелла, поняв, что сейчас умрет, вдруг почувствовала почти блаженное облегчение: боль потерь оставит ее, она снова встретится с Александром…

— Папа!

При звуке детского голоса Жан-Люк, которому осталось несколько секунд, чтобы задушить Изабеллу, ослабил хватку. В глазах его мелькнул невыразимый ужас от сознания того, что он чуть не убил любимую женщину. Но тут же, как ни в чем не бывало, жестокий принц повернулся к своему десятилетнему сыну и улыбнулся:

— Ален, подойди, пожалуйста, и познакомься со своей тетей Изабеллой.

Ален. Словно молния сверкнула в помутившемся сознании Изабеллы. Сын Женевьевы. Ничто в серьезном, спокойном выражении детского лица не говорило о том, что мальчик слышал обвинение Изабеллы в убийстве отцом его матери. Более того — похоже, он вряд ли осознал, какое насилие предотвратил своим появлением.

— Здравствуйте, тетя Изабелла, — вежливо поздоровался Ален.

— Здравствуй, Ален. — Изабелла неуверенно улыбнулась мальчику, который в свое время станет править Илем.

Возможно, в другом мире, мире без Жан-Люка, его сын и ее дочь стали бы любящими друг друга кузеном и кузиной? Или Ален вознегодовал бы на то, что ему приходится быть вторым, после своей двоюродной сестры, в праве на трон? Сейчас мальчик был похож на Жан-Люка. Унаследовал ли Ален хоть что-то от матери? Была ли в его душе доброта или он такой же дьявол, как и его отец? Сейчас лицо десятилетнего мальчика было мило, а в темных глазах, казалось, можно было прочесть чувство. Но видимая чувствительность — и Изабелла это понимала — могла быть лишь иллюзией, подобно коварному обаянию Жан-Люка.

Ждет мальчика судьба доброго человека или же сатаны, но сегодня Ален Кастиль, сам того не ведая, спас Изабелле жизнь.

— Что ж, — пробормотала она, решив воспользоваться минутной растерянностью Жан-Люка для бегства, — мне пора идти. Прощай, Ален.

Хищник не пытался остановить Изабеллу. Он, разумеется, будет следовать за ней, возможно, вечно. Но Изабелле было все равно. Ее свобода и безопасность более не имели для несчастной женщины никакого значения.

Она бросилась к воротам дворца, но посреди выложенного мрамором внутреннего двора вдруг остановилась. Здесь, погрузив пальчики в бассейн с разноцветным фонтаном, стояла прекрасная маленькая девочка. Это была Натали, четырехлетняя дочь Жан-Люка и сводная сестра Алена. При виде милого ребенка сердце Изабеллы сжалось от сочувствия сильнее, чем когда она увидела Алена. Может быть, потому, что это была девочка, принцесса, и потому, что она улыбалась своей тете очаровательной невинной улыбкой.

«Какой может быть жизнь детей, живущих в зловещей тени Жан-Люка? Несчастная жизнь, — печально решила Изабелла. — Жизнь, наполненная коварством и страхом, без любви, без радости…»

Впервые за несколько недель, прошедших с той поры, как Изабелла была вынуждена расстаться с дочерью, она почувствовала умиротворение. Ее малышка в безопасности и будет расти в любви. «Будь счастлива, моя драгоценная маленькая любовь», — прошептала Изабелла и представила себе далекий Канзас.

Канзас… дом маленькой девочки, мечтающей о замечательных странах под радугами. Изабелла подумала о том, будут ли ее дочери, подобно Дороти из детской книжки, сниться волшебные сны? Обязательно! Всем маленьким девочкам снятся такие добрые сны. Она будет мечтать о чудесных волшебных странах, но и в самых смелых своих мечтах девочка не сможет даже приблизиться к правде: она была, есть и всегда будет истинной принцессой очаровательного и волшебного Иль д’Ар-кансьель — острова Радуги.

Глава 2

Манхэттен

Апрель 1989 года

По тисненным золотом пригласительным билетам на торжественный прием по случаю присуждения ежегодной кинопремии «Оскар» в Большом круглом зале отеля «Ритц» собралась вся элита Нью-Йорка. Вечер проходил в субботу, сразу же вслед за презентацией «Оскара» в Голливуде, и был своеобразным ответом Манхэттена на грандиозный вечер, устроенный после церемонии. Списки приглашенных в обоих случаях были очень похожи: гости только очень богатые, очень знаменитые и очень влиятельные, но грандиозные размеры Большого круглого зала позволяли устроить вечер с еще большим размахом. Его свидетельством в этом году стала двадцатифутовая ледяная скульптура знаменитого «Оскара». Сверкающая статуя возвышалась в бассейне с марочным шампанским; ее ледяная поверхность, отражая дорогое вино у своего подножия, отливала золотом.

Александра Тейлор медленно плыла в толпе холеных женщин в роскошных вечерних платьях и не менее холеных мужчин в дорогих смокингах. Она произносила слова благодарности в ответ на сыпавшиеся со всех сторон поздравления и мило улыбалась тем, кто приветствовал ее поднятием хрустального бокала. Свой потрясающий успех Алекса воспринимала с королевским достоинством, как и полагалось актрисе, получившей «Оскар» за лучшую женскую роль — королевы Елизаветы в фильме «Ее величество».

Кажущееся спокойствие Тейлор было лишь еще одной демонстрацией ее замечательного таланта. Несмотря на внешнюю невозмутимость, сердце ее взволнованно билось даже после шести торжественных вечеров. Радость эта была чувством достаточно личным, хотя с того самого момента, как она получила маленькую золотую статуэтку, у актрисы практически не оставалось ни минуты на личные переживания. Алекса решила, что сейчас ей совершенно необходимо хотя бы недолгое уединение, и вышла на освещенную луной террасу.

Алекса надеялась, что побудет здесь в одиночестве: гости в основном предпочитали находиться в центре внимания, а не прятаться в тени. Но она была не одна. Усталость и разочарование мгновенно улетучились, как только Тейлор узнала элегантного мужчину.

— Бонд, — тихо протянула она, подходя к мужчине. — Джеймс Бонд.

— Простите?

— О! Извините меня, — воскликнула Алекса, как только он обернулся. — Я думала, что вы — Тимоти.

— Тимоти?

— Далтон, — пояснила Алекса, но по обольстительному взгляду темно-голубых глаз поняла, что имя известного актера ничего не говорит незнакомцу.

Мужчина хоть и оказался не Тимоти Далтоном, но по голливудским стандартам сексапильности, несомненно, подошел бы на роль Бонда.

— Нет. Я Джеймс Стерлинг.

— О-о! Здравствуйте, — тихо выдохнула Алекса. Она, разумеется, слышала о Джеймсе Стерлинге. Да и кто о нем не слышал?

На редкость преуспевающий адвокат, в Нью-Йорке он слыл фантомом и легендой. Фантомом — потому, что, несмотря на свои громадные пожертвования на благотворительность и искусство, Стерлинг очень редко появлялся на публике; легендой — потому, что, несмотря на свои тридцать четыре года, снискал себе славу посредника, к услугам которого прибегали наиболее могущественные промышленники во всем мире.

Адвокат помогал «дирижировать» их многомиллиардными слияниями и крупными государственными сделками. Состоятельнейшие бизнесмены выбирали его для ведения наиболее важных переговоров. На самом-то деле Стерлинг выбирал сам.

С самого рождения Джеймс обладал состоянием, более чем достаточным, чтобы вообще никогда не работать. Но он решил стать адвокатом-посредником и теперь выбирал из множества предлагаемых проектов только те, которые привлекали его своей сложностью или замысловатой интригой.

Можно сказать, что в жилах Джеймса Стерлинга текла голубая, патрицианская кровь, и, по утверждению его клиентов, она была спокойна и холодна как лед. То была холодность, которую ничто не могло растопить и которая делала Джеймса лучшим в своем деле. Ту же холодность отмечали и злопыхатели Стерлинга, упоминая о его неизменно коротких любовных связях с несколькими самыми очаровательными женщинами мира.

Алексу не очень-то беспокоила репутация Джеймса Стерлинга. Просто он был мужчиной совершенно в ее стиле: очень красивый, очень сексуальный. Она поняла это, как только встретилась с его чувственным взглядом и ощутила приятную теплую волну, прокатившуюся по всему телу. Голова на секунду сладко закружилась, словно от быстро выпитого шампанского.

Алекса встретила этот миг с притворно застенчивой улыбкой. Ей показалось, что Стерлинг привычно дожидается удивления, и потому нахмурилась, будто его имя заставило вспомнить нечто знакомое, но она в этом не уверена, и спросила:

— Джеймс Стерлинг… адвокат?

— Да. — Терпеливо подождав, что незнакомка представится ему, Джеймс спросил:

— А кто же вы?

Алекса слегка покраснела от собственной самонадеянности. Она считала, что Джеймс должен ее узнать. Ведь на вечере Алекса была почетным гостем. Неужели он действительно ее не узнал? Или, изображая неуверенность, так же как и она, разыгрывал сцену?

— Александра Тейлор.

— О! Здравствуйте, — пробормотал Джеймс, столь же удивленный ее именем, как и она его. — Александра Тейлор… актриса?

— Да, Алекса.

— Алекса, а ведь именно из-за вас я сегодня на этом вечере. Хотел сказать вам, что вы замечательно сыграли в «Ее величестве».

— Благодарю вас, — спокойно ответила Алекса, стараясь не обращать внимания на легкое головокружение.

Джеймс Стерлинг, фантом, чья повседневная жизнь была наполнена таким блеском, что он редко обременял себя посещением сверкающих празднеств, пришел сюда сегодня вечером, чтобы встретить ее?! Открытие было таким потрясающим и таким интригующим… до тех пор, пока Алекса не заметила на лице Стерлинга что-то еще, кроме простого удивления. Что это? Разочарование?..

— Кажется, вы ожидали нечто более близкое стилю Елизаветы? — тихо предположила она.

— Да, наверное, — согласился Джеймс.

Всего четыре дня назад дождливым вечером в Гонконге он посмотрел «Ее величество», и тогда в его воображении сложился четкий и ясный образ необыкновенной актрисы. Она, несомненно, англичанка, и хотя ее возраст по фильму определить было нельзя — она прожила на экране почти всю жизнь Елизаветы, — Джеймс почему-то считал, что актриса должна быть примерно его возраста.

Стерлингу представлялась звезда лондонской сцены, которую соблазнил серебряным экраном талантливый режиссер Лоуренс Карлайл. Красота ее должна быть возвышенной. В прекрасных задумчивых зеленых глазах актрисы будет отражаться некий дискомфорт от присутствия на пышной вечеринке, а волнистые рыжевато-золотистые волосы она просто прихватит в последнюю минуту заколкой-пряжкой — небольшая дань моде.

Джеймс настолько проникся созданным в своем воображении образом Александры Тейлор, что, отыскивая ее в переполненном зале, даже и не попросил показать ему актрису. Уверенный в себе, он терялся в догадках, где же она и суждено ли им встретиться, но…

Но вот ослепительная и обаятельная женщина стояла перед ним, утверждая, что она и есть Александра Тейлор. Неужели она и в самом деле та актриса, которая так полно и объемно изобразила сложный и противоречивый характер необыкновенной королевы, та самая актриса, ради которой он не пошел сегодня в театр, надеясь повстречаться с Елизаветой?

«Да», — понял Джеймс, с удивлением заметив неуверенность в изумрудных глазах, свидетельствовавшую о сложности натуры Алексы.

— Меня спрашивали, надену ли я, как это водится по традиции, один из костюмов моей героини и золотисто-рыжий парик, — объяснила Алекса; она как бы извинялась перед человеком, пришедшим сюда в надежде познакомиться с Елизаветой и… встретившим всего лишь заурядную свою современницу.

— Но вы отказались.

— Мне показалось это слишком вызывающим.

— Для актрис, не получивших премию, так? — спокойно предположил Джеймс и по изумленному взгляду Алексы понял, что попал в точку.

— Я и правда чувствую себя самозванкой.

— Понятно. Вечное недовольство своей игрой? — с некоторой иронией спросил Джеймс.

«Почти всю жизнь», — подумала Алекса.

Она действительно не считала себя гениальной актрисой. Просто игра для Алексы Тейлор была как дыхание, движение, необходимость в воде и еде…

— Последние восемь лет я профессиональная актриса. Большинство моих работ сделано на телевидении, хотя немного играла и в театре. «Ее величество» — мой первый художественный фильм.

— Прекрасный дебют.

— Прекрасная роль.

Но Стерлинг понимал, что дело было не только в роли. Не многие актрисы, пусть даже очень талантливые, смогли бы создать портрет Елизаветы так, как это сделала Алекса. В ее игре совсем не чувствовалось лицедейства, и в этом заключалось волшебство. Не существовало никакой границы между необыкновенной королевой и необыкновенной актрисой, вдохнувшей жизнь в ее образ. Елизавета Александры Тейлор была характером очень персональным, очень личным. Так, словно Елизавета была Алексой… или тем, кем Алекса желала быть.

— Расскажите мне о Елизавете, — попросил Джеймс, подразумевая: «Расскажите мне об Алексе».

— Елизавета — замечательная женщина. Прежде я об этом и понятия не имела. Только начав работать над ролью, увидела, до чего же поверхностны были мои знания. Помню, что в средней школе я узнала о том, как сэр Френсис Дрейк галантно бросил свой плащ в грязную лужу, чтобы дать пройти королеве. Мне это особенно запомнилось, так как вызвало взрыв подобной галантности среди мальчиков в нашем классе.

— Так много испачканных плащей?

— Да уж, немало. И потом, в старших классах… спорный вопрос о королеве-девственнице вызывал немало дискуссий.

— Вопрос, так и оставшийся в «Ее величестве» неразрешенным, — заметил Джеймс.

В образе, созданном Алексой, Елизавета представала женщиной чувственной, страстной, чарующей, однако вопрос, была ли знаменитая королева девственницей, так и остался без ответа.

— И какое же мнение вы вынесли из всего прочитанного?

— Я решила, что у Елизаветы были интимные отношения с мужчинами. И не так уж важно, носили ли эти отношения тривиальный сексуальный характер, поскольку интимность представляет собой нечто более глубокое, чем простая связь. Я глубоко убеждена, что Елизавету страстно любили за то, какая она есть: за ее сердце, духовность и душу.

— И только это имеет значение? Быть любимой за то, какая ты есть?

— Да, мне представляется именно так, — спокойно согласилась Алекса и тут же слегка нахмурилась, поняв, что сделала глубоко личное признание, и очень удивившись этому. — Мы ведь говорим о Елизавете?

— Да, но теперь как-то перешли на вас. Итак, мы уже выяснили, что вы рассматриваете сексуальные отношения, по крайней мере некоторые сексуальные отношения, как довольно тривиальные.

— Да, — рассмеялась Алекса и твердо заявила:

— Но это все, что нужно обо мне знать. Давайте перейдем к вам. Интересно…

— Да?

— Ла-адно, — протянула Алекса, подыскивая «умные» вопросы, и неожиданно задала вопрос серьезный и важный, но все тем же шутливым, ироническим тоном:

— Сейчас я ищу адвоката. Не могли бы вы посоветовать мне кого-нибудь?

— Разумеется. Только придется немного рассказать о деле.

— Хорошо. Вы действительно меня не узнали?

— Честное слово, не узнал.

— В таком случае вы, вероятно, не знаете и «Пенсильвания-авеню». Я имею в виду телесериал, а не название улицы.

Джеймс улыбнулся. Ему не раз приходилось бывать на этой улице, но сериал?

— Я слышал об этом фильме, но никогда не видел. И это вовсе не оценка его, — поспешно добавил он. — Просто я не так уж часто смотрю телевизор. Но точно знаю, что этот драматический сериал возглавляет рейтинг и демонстрируется в самое «горячее» время. Вы там в главной роли?

— Там сборный состав артистов, но репортер Стефани Винслоу, которую я играю, — фигура очень колоритная. Милая, сообразительная и страшно увлеченная своей работой женщина, поэтому и занята почти во всех основных сюжетных линиях сериала.

«Что и означает главную роль», — подумал Джеймс, понимая, что в разговоре о роли Елизаветы Алекса принизила собственный талант, сославшись на успех за счет исторического характера. И в рассказе о роли Стефани он услышал тот же восторг, словно сама Алекса не имела никакого отношения к своим героиням.

— Зачем вам нужен адвокат?

— Сейчас время заключения контрактов, и мне нужно выбрать агента.

— Почему?

— Что почему?

— Почему вам нужно выбрать агента?

— Почему вы задаете все эти вопросы? Контора «Джеймс Стерлинг», насколько я слышала, занимается корпоративной работой: слияния, передача под контроль и все такое. Я же чувствую себя словно на скамье подсудимых. — Сверкающие глаза Алексы сузились, словно она неожиданно что-то поняла. — Вы ведь тот самый Джеймс Стерлинг? Джеймс Стерлинг — блестящий судебный адвокат?

— Нет. На самом деле я делаю свою работу не в судебных залах, а в залах заседаний. Но все адвокаты, все хорошие адвокаты, задают ключевые вопросы.

— И ключ заключается в том, почему мне нужно выбрать агента?

— Очевидно. Но мне кажется, вы не хотите отвечать.

Алекса вздохнула, пораженная тем, что разговор так быстро перешел на личную тему. Она бросила сердитый взгляд на Стерлинга, а он вдруг ответил смехом, таким мягким, ласковым, удивительным, что Алекса лишь смущенно покачала золотоволосой головой и спокойно рассказала адвокату то, что никогда никому прежде не говорила:

— Мне кажется, мы разошлись с моим агентом во взглядах на амплуа актера. Когда Лоуренс Карлайл связался с ним, чтобы узнать, не хотела бы я сыграть Елизавету, агент сразу ответил отказом, даже не спросив моего мнения. Разумеется, это часть работы — просеивать проекты. Но он, кажется, решил отказаться от ролей не потому, что я для них не подходила, а потому, что роли, по его мнению, не подходили мне.

— Но вы были самой подходящей кандидатурой на роль Елизаветы, — напомнил Джеймс. — К счастью, вы каким-то образом пересеклись с Лоуренсом Карлайлом.

— Да. В один прекрасный день Лоуренс просто появился на съемочной площадке «Пенсильвания-авеню», чтобы поговорить со мной лично. Он видел сериал, который очень популярен в Англии, и решил, что Стефани — это Елизавета наших дней.

— Понятно, — отозвался Джеймс, в очередной раз отметив, что Алекса упорно не отождествляет себя со своими персонажами. — Теперь понятно, почему вам нужен новый агент.

— Да, нужен. Но из-за моего успеха в «Ее величестве» любой агент, мужчина или женщина, теперь будет «подписывать» меня на все художественные фильмы.

— А это вас не устраивает?

— Нет, по крайней мере в ближайшие два года. «Пенсильвания-авеню» в производстве с июля по январь, поэтому я заполняла каждый пробел между съемками каким-нибудь большим проектом. Но в следующем году я пообещала себе во что бы то ни стало взять пять месяцев полноценного отдыха.

— Где вы заняты сейчас?

— На Бродвее, в роли Джульетты. Я обещала себе этой весной отпуск, но…

«Но всякий раз, думая о причине, по которой давала это обещание, — отдохнуть от своих обожаемых героинь, я вспоминала о том, что придется остаться наедине с собой, которую я вовсе не обожаю. И мне казалось, что я этого не вынесу». Алекса прогнала от себя мрачные мысли и, слегка пожав плечами, продолжила:

— Как бы там ни было, по этой причине я решила не искать нового агента. Единственное обязательство, которое я хочу оставить, — это «Пенсильвания-авеню». У меня, конечно, уже есть контракт, поэтому все дело заключается в переговорах относительно гонорара. Я точно знаю, чего хочу, но предпочитаю, чтобы кто-нибудь другой провел переговоры. Для этого, быть может, достаточно и одного телефонного звонка в Лос-Анджелес. Вы можете мне кого-нибудь порекомендовать?

— Несомненно. Я рекомендую вам себя.

— Нет. Я наслышана о вашей репутации, Джеймс. Для вас это будет слишком пустяковым делом.

— Вы так думаете? Подобно вам, Алекса, я могу позволить себе роскошь самому выбирать проекты. И выбираю только те, какие мне интересны, и ваш — именно такой случай. Кроме того, по замечательному совпадению завтра я улетаю на два дня в Чикаго, а затем до пятницы буду в Лос-Анджелесе. Встречи там очень неудачно расписаны на несколько дней. И если я заполню свободное время телефонными звонками по вашему делу, то буду чувствовать, что использую свое время более рационально.

— Там нужен всего один звонок.

— Не думаю. После того как я прочту ваш контракт и мы обсудим с вами все ваши требования, мне придется цровести кое-какие расчеты, чтобы узнать, насколько приемлемы ваши требования. — Джеймс заметил некоторое беспокойство, мелькнувшее в прекрасных глазах Алексы, и потому осторожно предположил:

— Вы рассчитывали на то, что я буду представлять какие-то ваши, быть может, невыполнимые требования?

— Я прошу вас сделать всего один телефонный звонок.

— Это так, но я не буду звонить по этому номеру. Могу лишь обещать вам, что справлюсь со своим домашним заданием и предложу вам очень выгодную сделку. Алекса, я не даю обещаний, которые не могу выполнить, — улыбнувшись, спокойно добавил он.

— Я действительно хотела, чтобы вы просто дали мне чье-то имя.

— Знаю. Потому с чистой совестью и порекомендовал вам себя.

— Потому что вы — лучший в своем деле.

— Так же, как и вы.

— О! Благодарю вас. Что ж, если вы действительно хотите…

— Я действительно этого хочу. Не могли бы вы прислать копию своего контракта в мой офис утром в понедельник? Мне перешлют его по факсу, и я позвоню вам в понедельник вечером.

— Прекрасно.

Алекса потерла висок, вспомнив о том, что утро понедельника у нее уже занято. Но переговоры по контракту были делом первостепенным, особенно если учесть, что этим будет заниматься сам Джеймс Стерлинг. Ей придется просто отложить свое дело, если только…

— Я живу на Риверсайд-драйв. У подъезда меня ждет лимузин, я привезу копию контракта через пятнадцать — двадцать минут. Если бы вы могли подождать…

— Могу. Но мне было бы очень приятно сопроводить вас. Или это подвергнет меня опасности быть вызванным на дуэль графом Лестером[5] или каким-нибудь другим поклонником?

— Славный граф Роберт женат.

— Значит, полная свобода?

— Абсолютная.

— А все прочие кавалеры?

— Джеймс, я здесь одна. Но уверена, что где-то поблизости нетерпеливо дожидается леди, которая будет далеко не в восторге от вашего исчезновения.

— Я здесь тоже один, — ответил знаменитый адвокат. — Я уже говорил вам, Александра Тейлор, что пришел сюда с единственной целью — познакомиться с вами.

Глава 3

Квартира Алексы находилась на четвертом этаже красного дома, расположенного на Риверсайд-драйв. Здание было старой, но очень крепкой постройки, и квартира обладала некоторыми достоинствами, увы, утраченными в современной архитектуре: сводчатые потолки, резные панели, изумительные альковы и роскошно-просторные комнаты. Следуя за хозяйкой через прихожую в гостиную, Джеймс с одобрением отметил обои в мягких пастельных тонах. Ему приходилось бывать в домах, оформленных самыми модными дизайнерами, но здесь все было иначе, как-то… по-домашнему, уютно, спокойно.

Чего нельзя было сказать о гостиной, благоухающей триумфом Алексы: сотни роз на длинных ножках были искусно расставлены в многочисленных вазах. Дизайн некоторых ваз был знаком Джеймсу: элегантно изогнутые хрустальные вазы от Лалика, изящные, в виде весенних цветов от Лиможа; но многие вазы были просто глиняными, выполненными явно талантливым художником, работы которого Стерлинг прежде не встречал. Он заметил, что тем же художником выполнена и прекрасная, расписанная от руки люстра.

— Очень мило, очень уютно. Вы сами все здесь устраивали?

— Да. Благодарю вас. Я чувствую себя здесь как дома.

— Который находится где?

— В Топике. Мой отец — учитель музыки. — Алекса прикоснулась к вазе ручной работы:

— А моя мама — гончар.

— Талантливая семья.

— Благодарю вас, — пробормотала Алекса, подумав о том, что Стерлинг еще не слышал о самой талантливой из Тейлоров.

Мысль эта повлекла за собой воспоминания, горько-сладкие, беспокойные.

Алекса нерешительно взглянула на Джеймса. Перед ней стоял красивый, неотразимо чувственный мужчина, в полночь, здесь, в ее благоухающей розами квартире. Под взглядом темно-голубых глаз, восторженно разглядывавших ее, она снова ощутила приятное тепло во всем теле, но почувствовала и робость. Алекса ничуть не солгала, сказав Стерлингу, что ищет адвоката. Но вдруг Джеймс решил, будто ее просьба была просто уловкой, чтобы завлечь его к себе домой?

Джеймс тоже чувствовал себя неуверенно, плененный красотой и соблазнительностью Алексы. Дома она была еще более привлекательна, нежели там, на террасе, в лунном свете, потому что в этом милом гнездышке, обставленном ею самой, в окружении милых глиняных вещиц, созданных скромным художником, перед ним открывалась очаровательная, утонченная женщина.

Стерлинг понимал, что случайная встреча на террасе должна была привести их сюда. Может быть, им следовало потанцевать под луной, больше узнать друг о друге, не спеша удостовериться во взаимной симпатии, впрочем, столь очевидной с самого начала. Им, наверное, следовало бы танцевать, улыбаться, потягивать шампанское, и тогда в конце концов сияющий изумрудный взгляд, возможно, пригласил бы Джеймса сюда с иной целью.

Но в данной ситуации оба понимали, что оказались в доме Алексы совсем по другому поводу. Джеймс об этом помнил. А неуверенность, светившаяся во взгляде Алексы, свидетельствовала о том, что она не понимает главного: в тот самый момент когда он предложил себя в качестве представителя ее интересов, все резко изменилось.

Теперь Алекса была его клиентом. И это значило, что отныне, пока она будет оставаться подопечной Джеймса, между ними сохранятся только деловые отношения. Стерлинг очень серьезно относился к своим обязанностям, карьере и личному кодексу поведения, интуитивно чувствуя, что точно так же к этим понятиям относится и Алекса.

Его симпатия к Алексе не исчезла вместе с лунным светом, вовсе нет, и Джеймс понимал, как серьезно она относится к своей карьере. Да, сейчас он пришел сюда, чтобы помочь ей с контрактом, вероятно, очень важным для актрисы. Но как-нибудь в другой раз, когда Тейлор не будет его клиентом, Джеймс будет очень и очень не против получить новое приглашение в этот уютный дом.

Все эти мысли с такой ясностью отразились в глазах Стерлинга, что Алекса ответила ему таким же откровенным взглядом, в котором светились радость и надежда. Да, если Джеймс захочет, они встретятся здесь еще раз…

— Как насчет контракта? — непринужденно рассмеявшись, спросил наконец Стерлинг.

— Ах да, контракт! — эхом отозвалась Алекса. — Он в другой комнате.

— Можно мне пойти с вами?

— Разумеется, — улыбнулась Алекса.

Она проводила Джеймса в одну из двух спален. Обе комнаты, расположенные друг против друга и разделенные просторным холлом, представляли собой зеркальное отражение одна другой, хотя в настоящий момент только одна из них выглядела действительно спальней. Вторая, в которую провела Алекса гостя, походила скорее на танцевальную студию, чем она когда-то и была.

— Как вы догадались, прежняя хозяйка была балериной, — объяснила Алекса. — Я использовала эту комнату одновременно как спортзал, кабинет и склад.

— Но похоже, здесь готовится ремонт, — заметил Джеймс, увидев сваленные прямо на паркетном полу рулоны обоев, банки с краской и кучу тряпок.

— Да. Зеркала и станок увезут отсюда в понедельник. После штукатурки и установки платяных шкафов, надеюсь, комната снова превратится в спальню. В июне из Нью-Йорка приезжает моя младшая сестра Кэт. И, как видите, я решила сделать комнату не в розовых тонах, как у себя, а в сиреневых.

Алекса взглянула на очень красивые обои — гроздья сирени на фоне цвета слоновой кости — и вновь засомневалась. Ей хотелось, чтобы комната была подобна букету — свежему, веселому и романтическому, а потому она провела целые часы, выбирая обои, мягкие пастельные оттенки для зеленой деревянной обшивки стен, подходящий материал на шторы и покрывало. И все же Алекса волновалась. Помедлив, она тихо добавила:

— Надеюсь, ей понравится.

— А в этом есть какие-то сомнения?

— Ах, я даже не знаю! — слегка пожала плечами Алекса.

Реплика эта, разумеется, относилась вовсе не к оформлению спальни, здесь было нечто более важное: «Хочу надеяться, что Кэт понравлюсь я».

Джеймс заметил, как в прекрасных глазах Алексы появилась вдруг грустная задумчивость и, на какой-то краткий миг, горькая печаль. Мгновение пролетело, но у него осталось неизгладимое впечатление: было в этом промелькнувшем выражении что-то очень важное и очень тревожное, связанное с ее младшей сестрой. И потому, хотя они и зашли в эту комнату только за контрактом, Стерлинг не смог удержаться от соблазна узнать чуть больше об Алексе и ее семье.

— Так ее зовут Кэт?

— Да, уменьшительное от Кэтрин. Она очень одаренный музыкант, пианистка. Несмотря на то что в следующем месяце ей исполнится всего двадцать один год, она уже победила и на конкурсе Чайковского, и на конкурсе Вана Клиберна. Профессиональная карьера Кэтрин как концертирующей пианистки началась еще несколько лет назад, но она решила, прежде чем полностью посвятить себя этой деятельности, окончить колледж. Сейчас Кэт на первом курсе Оберлина.

— Так она приезжает в Нью-Йорк, чтобы закончить колледж?

— Да, в Джуллиарде. Они, очевидно, будут счастливы принять Кэт, но только на два семестра. Ей необходимо быть здесь, поскольку ее импресарио хочет, чтобы альбом вышел к первому концертному туру Кэт, с которым она дебютирует в Сан-Франциско в канун Нового года, а затем продолжит, выступления по всей Северной Америке и Европе.

— Так она будет ходить в школу искусств, разучивать новые произведения для концертного тура и записывать альбом? Не слишком ли много для одного человека?

— Не для Кэт. Она справится с этим играючи.

— Полагаю, что так, если только она обладает способностями старшей сестры.

— Моими?

— Беспрерывная череда всевозможных наград, ваша карьера говорят сами за себя. При всем огромном таланте сестер Тейлор, здесь необходима еще и некоторая доля дисциплины и целеустремленности.

Джеймсу его замечание показалось вполне очевидным, но, казалось, оно смутило Алексу. Почему? Неужели она сомневается в собственном таланте?

— Разве я не прав?

— Думаю, правы. Просто мне никогда не приходило в голову, что мы с Кэт можем быть в чем-то похожи. — Алекса на мгновение задумалась, но тут же пожала плечами:

— Ну хорошо. Сейчас я найду контракт, и мы пойдем на кухню. Я приготовлю вам кофе. Или предпочитаете что-нибудь выпить?

— С удовольствием выпил бы кофе.

«Мне нужно прочесть контракт, — думал Джеймс. — Сегодня ночью мы будем сидеть на кухне, пить кофе и говорить о твоем контракте. А в следующий раз мы будем сидеть в благоухающей розами гостиной, пить шампанское, и — как знать, — быть может, ты расскажешь мне, отчего это, когда ты говоришь о своей талантливой младшей сестренке, в твоих дивных изумрудных глазах появляются печаль и неуверенность?»

Алекса наблюдала, как Джеймс читает контракт: взгляд сосредоточен, красивые аристократические черты спокойны и непроницаемы, выражение совершенно нейтральное — виртуозный посредник за работой. Изучавшая его без всякого смущения Алекса начала понимать некоторые причины необыкновенного успеха Стерлинга: сочетание интеллекта с доктриной нравственного совершенствования всех преуспевающих людей и, конечно, его дух захватывающая чувственность.

Алекса представила Джеймса за столом переговоров, обезоруживающим своих противников аристократическим изяществом, непостижимым спокойствием и проницательным взглядом, ничем не выдающим его мыслей, пока не принято окончательное решение. Женщины, если только Джеймсу Стерлингу приходилось вести переговоры с женщинами, должны быть от него без ума, невольно попадая под власть его неотразимой сексуальности; и мужчины тоже должны быть без ума, быть может, от зависти, но и несомненного восхищения.

— Хорошо, — сказал Джеймс, просмотрев содержание контракта. — Давайте пойдем пункт за пунктом, и вы расскажете мне, что у вас на уме.

— Да тут в самом деле нет ничего особенного, кроме гонорара: насколько я понимаю, они не хотят аннулировать предыдущие соглашения.

— А что насчет разницы в авторских гонорарах, которые вы получаете за повторный показ, приобретение прав и продажу за пределы США?

— Мне кажется, суммы указаны совершенно стандартные.

Джеймс кивнул, но, похоже, концепция «стандарта» совершенно не устраивала маститого посредника, и он отметил карандашом соответствующие параграфы.

— Хорошо. Какой же гонорар подразумеваете вы?

— Один миллион. — Алекса про себя повторила сумму — совершенно фантастическую, громадную сумму, ровно вдвое больше, чем она получала в прошлом сезоне, — и про себя же повторила аргументы, подтверждающие справедливость подобного требования. — Гонорар большой, но заслуженный.

Если у Джеймса и были возражения или вообще какая-либо реакция, он ничем ее не выдал: только поставил единицу над пятьюстами тысячами. Только единицу без шести нулей, вообще без каких-либо «украшений».

«Просто единица, — подумала Алекса. — Не исключено, что это была самая маленькая сумма из тех, какие когда-либо выводил на бумаге Стерлинг. Всего лишь миллион! Сумма, возможно, гораздо меньше, чем обычные комиссионные, получаемые им за одну из бесчисленных сделок».

— А вы можете сказать, насколько данный гонорар сопоставим с гонорарами других звезд первой величины? — поинтересовался Стерлинг.

— Только предположительно, по слухам.

— Мне нужно это проверить. Вы можете дать мне несколько имен?

— Конечно. Смотрите, здесь можно указать и Джоан Ван Арк, и Сьюзен Дей, и Дану Дилэни, и… — Алекса перечислила Джеймсу несколько актрис и сериалы, в которых те снимаются.

— А в этих шоу нет звезд-мужчин? — спросил Стерлинг, записав имена основных героинь и злодеек «Далласа», «Закона Лос-Анджелеса», «Династии» и «Китайского пляжа». — Мисс Тейлор, верите ли вы в равные права?

— Верю, а вы?

— Разумеется. А как насчет Голливуда, там соблюдается равенство прав?

— Сомневаюсь.

— Разберемся. Дайте мне несколько мужских имен.

— Хорошо. В «Далласе» играет Ларри Хэгмен, и…

Джеймс записал еще несколько имен, а также номер телефона исполнительного продюсера в Голливуде, с которым ему предстояло провести переговоры, и номера, по которым он может разыскать Алексу — дома или в театре, где она исполняла главную роль в «Ромео и Джульетте».

— Я позвоню вам через день или два, как только соберу всю информацию, необходимую для определения действительно разумного и приемлемого гонорара.

— Вы полагаете, что сможете разузнать о гонорарах других актеров?

У Джеймса не было опыта переговоров по индивидуальным контрактам в Голливуде, но он занимался сделками — многомиллионными операциями, в которых участвовал целый ряд ведущих промышленных магнатов. Джеймс ни капли не сомневался, что легко узнает то, что ему нужно, поэтому он уверенно ответил:

— Да, информация эта будет, разумеется, интересной, но более важной для нас станет оценка доли вашего участия в «Пенсильвания-авеню» и оценка ценности «Пенсильвания-авеню» в телесети.

— И как вы это сделаете?

— Благодаря информативным беседам и добыче точных данных по рекламе, задействованной в шоу.

— Ведь это же уйма работы, да?

— Не думаю. Я позвоню вам, как только узнаю все необходимое, а потом свяжусь с исполнительным продюсером. Вы же тем временем прикиньте предел сделки.

— Предел сделки?

— Сумма, при которой мы «отваливаем». — Джеймс заметил неожиданное смущение Алексы и пояснил:

— Минимальный размер гонорара, ниже которого о контракте не может быть и речи. Алекса, что-то не так?

— Джеймс, не может быть никакого «предела сделки». И мы никуда не «отвалим», — тихо добавила она. — Я буду играть Стефани бесплатно. Мало того, я готова доплачивать за возможность исполнять эту роль.

— Вам известно основное правило успешного ведения переговоров? — невольно рассмеявшись, спросил Стерлинг. — Вы должны убедить оппонента в том, что вам наплевать.

— Но мне вовсе не наплевать! — возмутилась Алекса.

Прежде она представляла себе Джеймса в роли Джеймса Бонда. Теперь же его улыбка, его убийственная улыбка и разговоры о том, что она должна притворяться, будто ей наплевать, заставили Алексу подобрать Джеймсу другую не менее знаменитую роль — Ретта Батлера, покидающего Скарлетт. «По правде говоря, дорогая…»

Действительно ли ей нужен этот человек, которому «наплевать» на переговоры о столь важном для Алексы контракте?

— Ну, хорошо, никаких «пределов сделки». Вы провели достаточно времени в Вашингтоне, чтобы научиться выпутываться из любых положений, и если…

— Я научилась?

— Несомненно. Если вы не хотите, чтобы я представлял ваши интересы в этом деле, Алекса, только скажите «нет».

За время надолго повисшего молчания Джеймс испытал два очень определенных и совершенно противоположных желания.

«Только скажи „нет“, Алекса, и я назову тебе другого прекрасного адвоката, и ты больше не будешь моим клиентом, и вместо кофе мы будем пить шампанское, и станем танцевать среди роз, и узнаем друг друга ближе. Это — одно желание, несомненно эгоистическое. Но вот другое желание — еще более эгоистическое. Только скажи „да“, Алекса, поверь, что я смогу справиться с этим столь важным для тебя делом. И тогда после его окончания, когда ты уже не будешь моим клиентом, мы начнем…»

— Джеймс, я хочу, чтобы меня представляли вы. Вы можете даже не советоваться со мной, когда соберете информацию. Просто установите сумму, которую сочтете приемлемой.

— Вы уверены?

— Да. Кажется, мы должны что-то подписать? Большинство агентов берут пятнадцать процентов.

— Агенты берут проценты, потому что принимают активное участие в продвижении вашей карьеры. У нас же просто переговоры по контракту. Я пришлю вам счет за потраченное время.

— Только полную сумму.

— На всю катушку, — пообещал Джеймс и встал. — Мне, пожалуй, лучше откланяться. Я позвоню вам.

Стерлинг ушел, а Алекса принялась бродить среди роз. И чего бы ей не забыть о проклятом контракте и не позволить Джеймсу соблазнить ее? Провести деловые переговоры в постели было бы истинным удовольствием, куда как более приятным и безопасным. В постели ей ничем бы не грозил человек, с одинаковым ледяным спокойствием заключающий миллиардные сделки и разбивающий несчастные женские сердца.

Но и знаменитому и сексапильному Джеймсу Стерлингу было не под силу разбить сердце Алексы Тейлор, потому что невозможно разбить сердце, которое, по ее мнению, не хочет и не умеет любить…

Алекса никогда не рисковала своими чувствами, но позволила Джеймсу унести с собой в полночную тьму нечто очень ценное, принадлежавшее только ей, — великое счастье играть обожаемую ею Стефани Винслоу. И как только Алекса могла доверить такую важную частичку самой себя человеку, чье поведение во время переговоров было просто наплевательским? Джеймсу Стерлингу доверяли многомиллионные компании, но не исключено, что для миллиардеров это было не более чем щекочущей нервы, увлекательной игрой.

А в данном случае это вовсе не игра! По крайней мере для Алексы.

И почему-то она страстно надеялась, что и для Джеймса ее контракт не станет очередной игрой.

Для того чтобы успокоиться и удостовериться в правильности принятого решения, Алексе следовало просто взглянуть на заваленную розами гостиную или пойти в свою спальню и еще раз прикоснуться к сверкающей золотой статуэтке — блестящему подтверждению ее успеха и таланта. Но вместо этого, движимая каким-то невольным порывом, она пошла в спальню, приготовленную для Кэт. Нахмурившись при виде столь тщательно подобранных сиреневых обоев, Алекса поняла, что даже самые тяжкие сомнения, которые она испытывала, доверяя свое финансовое положение Джеймсу, становились просто банальными по сравнению с величайшими сомнениями, мучившими Алексу, когда она думала о младшей сестре.

Та же апрельская луна, под которой встретились на укромной террасе Алекса и Джеймс, освещала тем же мягким светом дорожку на территории Оберлинского колледжа, по которой Кэтрин Тейлор направлялась из Бейли-хаус — общежития, в котором она жила, — в классы «Робертсон-холла». Даже если бы она никогда прежде не ходила этим путем, даже если бы темнота была еще более плотной, чем в самую безлунную ночь, какой-то врожденный инстинкт и безошибочная интуиция все равно вывели бы Кэт к месту, где находится рояль.

Стояла полночь. Веселые звуки праздничной субботней вечеринки в колледже постепенно угасали, смех затихал, по мере того как компания распадалась на парочки. Кэтрин в глубоком раздумье даже не слышала звуков любви и радости, наполнявших мир вокруг нее, и вовсе не была обеспокоена тем, что этот уик-энд провела одна. В конце концов, она оказалась именно там, где хотела: у рояля, на котором с наслаждением будет играть до самой зари.

Кэтрин не слышала шума вечеринок, так же как не чувствовала леденящего холода ночного ветра. Ей было тепло — от предвкушения игры и от радостного воспоминания о событиях прошедшего дня. Он выдался славным — солнечным и наполненным замечательными приметами скорой весны. Кэт все послеобеденное время просидела скрестив ноги на прогретой лужайке в Таппан-сквере, читая «Кузину Бетту» Бальзака. Она читала классический роман в оригинале, на французском языке, а позднее, когда солнце село, унеся с собой и нежное тепло, вернулась в свою комнату и, так же по-французски, записала свои впечатления о прочитанном на разноцветные карточки, которые собирала для курсовой работы.

Весь Вечер Кэт читала Бальзака и лишь к полуночи отправилась знакомым путем в консерваторию. Она шла стремительно, нетерпеливо, но сейчас, подойдя к «Вилдер-холлу» — зданию Союза студентов, Кэт почему-то замедлила шаг, сошла с дорожки, ведущей в консерваторию, и направилась к почтовым ящикам студентов. Зачем? Кэт и сама не могла бы ответить на этот вопрос. Конечно же, ее почтовый ящик еще пуст. Ведь два дня назад Кэт получила письмо из Топики. И хотя длинные, веселые, полные любви письма родителей приходили довольно часто, так же как и ее нежные письма в Топику, все равно для очередной корреспонденции слишком рано.

Но что-то подсказывало девушке непременно проверить свой почтовый ящик, и, убедившись, что там действительно есть корреспонденция, Кэт почувствовала, как затрепетало ее сердце от неожиданной радости и удивления: в очередной раз состоялась невероятная телепатическая связь между ней и обожаемыми родителями. Удивительное чувство взаимопонимания, не требующего слов, никогда не покидало Кэт. Набирая изящными пальчиками код замка, она увидела в отверстие, что конверт довольно тонкий. В нем скорее всего вкратце изложены новости, которые мама забыла упомянуть в последнем своем письме, — хорошие новости о соседях, или о продаже своей керамики, или о делах отца на музыкальном поприще. Кэтрин и сама не раз делала подобное: вспомнив что-нибудь, о чем забыла написать в большом послании, отправляла красочную открытку, изображавшую Таппан-сквер в великолепии осенних красок.

Бледно-голубая открытка с тисненым лебедем пришла не из Топики, а из Лос-Анджелеса, из отеля «Бель-Эйр». Изящным почерком Алексы было выведено:

«Кэт, из-за всего этого волнения я совершенно забыла сказать тебе, что ужасна рада твоему переезду в Нью-Йорк. Еще раз спасибо за чудесные розы. А.».

«Все это волнение» выразилось в сбивчивом телефонном разговоре сестер. Утром, после присуждения «Оскара», Алекса позвонила поблагодарить Кэтрин за очаровательный букет роз «Леди Ди». Алекса пришла в восторг от замечательных бледно-персикового оттенка роз, их аромата и изящества, о чем и сообщила Кэт. Та, в свою очередь, как и старшая сестра, так же сбивчиво и задыхаясь, еще и еще раз повторяла, как она счастлива и рада ее «Оскару». Разговор был недолгим, потому что после излияния восторженных чувств наступило неловкое молчание, а потому сестры наскоро и смущенно распрощались.

Но очевидно, после разговора Алекса вспомнила другие важные слова, которые и решила выразить на бумаге. У Кэтрин тоже было немало важного и невысказанного, но ей не хватало мужества ни на разговор, ни даже на письменное изложение. И все же надо будет поговорить!

Кэт должна рассказать Алексе, что смотрела «Ее величество» бесчисленное множество раз, как страстно желала сестре выиграть «Оскара» и как гордится ею, всегда — с «Оскаром» или без него. И еще она должна сказать старшей сестре, что очень волнуется, собираясь ехать в Нью-Йорк. Кэт должна об этом рассказать или по крайней мере написать о своем состоянии, но она этого не сделала, поскольку ей всегда не хватало естественной смелости Алексы.

Бережно положив открытку в карман пальто, Кэтрин вернулась в холодную лунную полночь. Но сейчас она ощущала не просто тепло, а настоящую радость. «Я забыла сказать тебе, что безумно рада твоему переезду в Нью-Йорк», — написала Алекса. О, как бы Кэт хотелось, чтобы так оно и было на самом деле! Она так сильно любит, просто обожает свою старшую сестру и так хочет быть рядом с ней в надежде на то, что хрупкая дружба, зародившаяся восемь лет назад, окрепнет и расцветет.

Как же Кэт надеется, что Алекса полюбит ее!

Удивительное тепло, согревавшее душу Кэт, внезапно исчезло, и причиной тому — Кэт знала — был вовсе не пронизывающий ветер. Это начался лихорадочный озноб, вызванный призраком прошлого, напомнившим, что, несмотря на теплые и обнадеживающие воспоминания о последних годах, был период — большая часть ее жизни, — когда между сестрами не существовало никакой дружбы. То было очень болезненное время, когда они жили вместе, под одной крышей, когда Алекса имела реальную возможность по-настоящему узнать младшую сестру.

«Но Алекса тогда меня не любила, — вздрогнула Кэтрин. — И что, если, узнав меня ближе сейчас, она так и не полюбит меня?»

Теперь Кэт трясло от жестокого, леденящего страха. Она чуть ли не бежала к роялю… к своей музыке… чтобы поскорее уйти в магический мир гармонии и счастья.

Глава 4

— Телесеть заказала «Пенсильвания-авеню» на два сезона, — во вторник вечером сообщил Джеймс Стерлинг.

— Два сезона? Это невероятно! — Алекса не верила своим ушам.

Она достаточно долго проработала в мире шоу-бизнеса и привыкла к причудам его правил: контракты в нем всегда были краткосрочными — сезон, часть сезона, и расторжения могли совершаться без всякого предупреждения.

— Да, иногда такое случается. Очевидно, телесеть понимает, что после трех сезонов, удерживаясь на вершине рейтинга, «Пенсильвания-авеню» не собирается терять аудиторию. В результате компания хочет подписать с тобой контракт на два года.

— Звучит ободряюще, не так ли?

— Тебе нужны доказательства серьезности их намерений? Мне, пожалуй, с этого и надо было начинать: ты им нужна, Алекса. В бешеном успехе сериала ключевой является именно твоя роль. Они готовы заплатить солидные премиальные, лишь бы ты подписала контракт на два года.

— Так ты считаешь, нам следует на это пойти?

— Не «нам», Алекса, а тебе. В любом случае продюсеры огребут кучу денег, так что вопрос заключается только в том, как ты намерена распорядиться своим временем и своей карьерой. Ты вроде бы говорила о том, что хотела взять передышку?

— Да, но только не за счет «Пенсильвания-авеню». Джеймс, мне ужасно хочется заполучить двухгодичный контракт.

— Хорошо. Я дам тебе знать, как только мы придем к соглашению о приемлемой сумме гонорара. Все зеркала сняли нормально?

— Что? Ах да, все в порядке. Спасибо.

— Контракт на столе, дожидается твоей подписи на шесть миллионов за два года, с увеличением положенных тебе процентов от реализации и продажи за рубеж…

— Шесть миллионов? — прошептала, обретя наконец дар речи, Алекса.

— Таков итог разумных доводов, Алекса.

Джеймс назвал сумму таким будничным голосом: для него шесть миллионов, возможно, и были просто цифрой шесть, но не для Алексы…

— Это же гораздо больше гонорара, о котором мы говорили! И они согласны выплатить мне такую сумму?

— Без вопросов. Беседа прошла в очень приятной обстановке.

Джеймс, разумеется, лукавил. Конечно же, пришлось применить все свое искусство и излюбленную тактику «наплевательства», но поскольку он всегда шел на переговоры вооруженный всеми необходимыми данными, то и задал тон обсуждению с позиции силы. Его стартовое предложение — десять миллионов — было намеренно завышенным, как и начальная сумма продюсера была намеренно заниженной. Джеймс намеревался в конце концов договориться на пяти миллионах и был приятно удивлен шестью, хотя никоим образом не показал, что остался доволен.

— Я так понимаю, ты согласна принять предложение?

— Да, — весело рассмеялась Алекса.

— Вот и хорошо. Думаю, с бумажной волокитой по этому вопросу мы справимся очень быстро. Им не терпится получить твою подпись, заарканить тебя и занять работой, пока кто-нибудь снова не соблазнил тебя шикарным кинопроектом. Сначала я, разумеется, проверю контракт, а потом отошлю его тебе.

— Как мне тебя отблагодарить?

— Не надо благодарности, Алекса: то, что я сделал, я сделал в свое удовольствие. — Джеймс помолчал, и когда он снова заговорил, голос его зазвучал мягче:

— Вот только, если…

— Что «если»? — ободряюще переспросила Алекса.

— Если… ты захочешь поужинать со мной?

— Уже хочу. Но в данном случае на ужин должна приглашать я.

— Если это означает, что мы как-нибудь отведаем домашней кухни в твоей уютной квартире, то я согласен. Ты умеешь готовить по-деревенски?

— Конечно, нет! — поспешила отказаться Алекса и тут же подумала: «За этим следует обращаться к другой сестре Тейлор».

А вместе с этой мыслью пришла и грусть, потому что она вспомнила радостный смех, доносившийся из маленькой кухоньки сельского дома, где мать учила ее младшую сестру готовить. Алекса, разумеется, могла бы присоединиться к ним, но все свое отрочество она старалась держаться от Кэтрин как можно дальше и игнорировала все, что могло нравиться младшей сестре. Поэтому несмотря на непреодолимое желание прийти к матери и Кэт, колдовавшим на кухне, старшая сестра решительно себе это запрещала.

Алекса заставила себя вернуться в настоящее — к невероятному контракту на шесть миллионов долларов и невероятно привлекательному мужчине, желавшему с ней поужинать.

— Я не умею готовить, но думаю, могла бы заказать что-нибудь в ресторане «Арена».

— Ты предлагаешь гурманствовать на дому?

— Почему бы и нет? Считаешь, я не смогу с ними договориться?

— Более чем уверен, что сможешь. Но позволь мне на этот раз вывезти тебя куда-нибудь. Что у тебя в этот уик-энд? — Поскольку Алекса замешкалась с ответом, Джеймс предположил, что она просматривает расписание спектакля «Ромео и Джульетта» и свой, несомненно, напряженный график публичных выступлений. — Все забито? — в конце концов поинтересовался он.

— Нет. У влюбленных подростков выход в пятницу вечером, после чего они свободны до понедельника. Компания «Шекспир на Бродвее» представляет этой весной четыре пьесы: в выходные пойдут «Ричард III», «Гамлет» и «Буря».

— Но?..

— Но я планировала провести уик-энд в Мэриленде.

— Где в Мэриленде?

— Около тридцати километров к востоку от Вашингтона. До прошлого ноября, пока снималась «Пенсильвания-авеню», я жила в городском доме в Джорджтауне, но теперь у меня есть крошечный уединенный коттедж, примостившийся на скале с видом на Чесапикский залив. Домик замечательный, но с ним придется немного повозиться.

— В духе Лауры Эшли?

— Там действительно нужно было сделать кое-что внутри, но я смогла справиться с этими работами за зиму. Теперь в доме все цветет, но он совершенно запущен. Бригада садовников из местного питомника уже выполнила самую трудоемкую работу — подготовила почву. Осталось только посадить розы, которые прибудут в пятницу.

— И именно этим ты намерена заняться в уик-энд?

— Да. Это мой первый сад. Мне нравится идея самой разводить цветы.

— Если твой коттедж находится в тридцати милях к северу от столицы, — сказал он после минутного размышления, — и смотрит на залив, то он скорее всего находится недалеко от пристани Мальборо…

— Действительно, и совсем близко. А ты откуда знаешь?

— Мой дом, вернее, дом моих родителей в пяти милях севернее пристани.

— Вот это да!

— Дом моих родителей и моя яхта. Так что…

— Что?

— А то, что коли уж я не получаю приглашения на ужин с тобой в Нью-Йорке, я проведу уик-энд, плавая на яхте вдоль Мэриленда. Если хочешь, мы можем поехать туда вместе, а вечером, если тебя не слишком вымотают труды садовода, мы поужинаем в охотничьем клубе «Мальборо». Алекса, только скажи…

— Да.

— Доброе утро!

— Привет.

От желания поскорее увидеть Джеймса у Алексы учащенно забилось сердце. Правда, она боялась, что ее впечатлительность может сыграть с ней злую шутку. Стерлинг был в тот вечер в шелковом смокинге, и был лунный свет, и дивные розы, и…

Но когда Джеймс в субботу заехал за ней, Алекса убедилась в том, что даже при ярком свете утреннего солнца его глаза остались темно-голубыми, почти синими, такими же, как и при лунном свете, улыбка такой же чувственной, волосы такими же черными и блестящими. В потертых синих джинсах он был не менее элегантен, чем в смокинге. Высокий, стройный — само изящество и сила. Да, в случае с адвокатом Стерлингом не одежда красила человека, а скорее наоборот.

— Ты готова? — минуту спустя поинтересовался Джеймс.

Ему тоже потребовалось некоторое время, чтобы освоиться с тем, что перед ним та самая Алекса. Он уже почти убедил себя, что очаровавшая его беззащитность ослепительно красивой актрисы всего лишь иллюзия. Но нет, прежнее впечатление не исчезло: за сияющим светом изумрудных глаз, зовущих и интригующих, скрывается страстная и глубокая натура.

— Готова.

— И это весь багаж? — удивился Джеймс, принимая из рук Алексы небольшую сумку.

— Да, здесь только платье для сегодняшнего ужина да несколько книг о разведении роз. В коттедже у меня есть запасные джинсы.

— А лопата?

— Питомник «Мальборо» любезно поставил мне весь необходимый инвентарь, рассаду и даже краткие инструкции. Надеюсь, что советы «Мальборо» совпадут с содержанием хотя бы одной из прочитанных мной книг.

— А между собой рекомендации в этих книгах согласуются?

— Нет, — рассмеялась Алекса. — Масса незначительных расхождений, из чего я делаю вывод, что скорее всего выращивание роз и точные науки — занятия, далекие друг от друга.

— Вероятно, так оно и есть. Мне кажется, разведение роз — дело достаточно сложное. Однако если тебе хочется выслушать мнение еще одного эксперта в этой области, по пути мы можем остановиться в Инвернессе и осмотреть тамошние розы.

— В Инвернессе?

— У моих родителей. У них там довольно много роз. Я предполагаю, что подобная экскурсия будет тебе полезна.

— Хорошо. Давай остановимся в Инвернессе.

— Выбери запись на свой вкус, — предложил Джеймс, когда они миновали Манхэттен и выехали на федеральную дорогу. — Кассеты лежат в бардачке.

Алекса просмотрела записи: Вивальди, Моцарт, Бах, Бетховен, Шопен — самые прекрасные, самые значительные произведения великих композиторов. И так хорошо знакомы Алексе благодаря Кэт. И благодаря Кэт эта музыка будила воспоминания и чувства… гордость и вину, надежду и боль, ненависть и любовь.

— Никаких Принцев, Мадонн? Нет даже «Битлз»? — Алекса прищурилась и театрально ужаснулась:

— Ты безнадежный классик, да?

— Не безнадежный. — Улыбнувшись, Джеймс включил радио: оно уже было настроено на популярную станцию «легкого рока». — Между прочим, после вечера в четверг я безнадежно влюбился в «Пенсильвания-авеню».

— Эпизод, показанный вечером в четверг, был заключительным в этом сезоне, снятым специально, чтобы поддержать напряжение и интерес у зрителя, — смущенно пробормотала Алекса, потрясенная тем, что Стерлинг, у которого вся неделя расписана по минутам, удосужился посмотреть ее фильм. — Весенний и летний повторы начнутся на следующей неделе.

— Значит, я вынужден ждать до самой середины сентября, чтобы узнать, спасется ли Стефани Винслоу из пламени?

— Да. Хотя тебе удалось вырвать шесть миллионов именно для того, чтобы она выжила, — еще раз поблагодарила Алекса и тут же поддразнила Джеймса:

— Конечно, если бы ты был моим агентом, тебе разрешалось бы читать предварительный сценарий и даже присутствовать на закрытых съемках в июле.

— Я не собираюсь становиться твоим агентом: хочу просто наслаждаться твоей игрой вместе со всем миром. Кроме того, — тихо добавил он, — не хочу рисковать и нарываться на споры с тобой из-за разных взглядов на работу артиста.

— Ого! Ну и амбиции у адвоката!

Они оба улыбнулись, и Джеймс после нескольких минут молчания спросил:

— А как обстоят дела с твоим спектаклем?

— Критикам и зрителям нравится, но я до сих пор не могу понять, какой дьявол дернул меня согласиться играть Джульетту? Я чувствую себя просто мошенницей.

— Почему?

— Почему? Умереть из-за любви! Moi[6]?

— Александра, кажется, мне послышался некоторый цинизм при слове «любовь»?

— Конечно! И не некоторый. Джеймс, только не говори мне о том, что ты неисправимый романтик, — съязвила Алекса, убежденная в том, что такой человек, как Джеймс Стерлинг, не верит в романтические чувства.

— Я позволяю себе быть скептиком, но ни в коем случае не циником.

— То есть?

Джеймс колебался с ответом, пытаясь понять, насколько можно открыться. Но ведь он сам хотел узнать об Алексе правду, скрывающуюся за блеском ее славы, поэтому справедливо было бы и ей надеяться на откровенность Джеймса. Да… даже несмотря на то что откровенность в данном случае может прозвучать скорее как «прощай», чем «здравствуй». Собственно говоря, об этом он всегда — ласково, с извиняющейся интонацией — говорил своим возлюбленным, прежде чем распрощаться с ними.

— То есть я, вероятно, не создан для всепоглощающей любви. В моей жизни уже есть две страсти — работа и яхта, и я вполне счастлив. — Увидев в глазах Алексы восторг, а вовсе не разочарование, как ожидал, Джеймс понял: говоря о своей фальши в исполнении роли Джульетты, она была искренна, а не пыталась этой хитрой уловкой вытянуть из Джеймса его мнение о романтической любви. — В отличие от тебя я действительно верю в такую любовь, как у Ромео и Джульетты. Я лишь скептически отношусь к тому, что подобная любовь может случиться со мной.

— Знаешь, а у тебя ведь репутация сердцееда, — тихо констатировала Алекса.

— Я никогда не ставил себе подобной задачи.

— Конечно, — спокойно согласилась она. — Просто женщины от тебя ждали слишком многого. Они ждали более того, что ты мог им дать.

«Ну нет, — подумал Джеймс. — Мои любовницы никогда не ждали более того, что я мог им дать, — скорее уже более того, что я хотел дать». Для него же это было лишь вопросом выбора. Джеймс был доволен своей жизнью — свободной и независимой, ведь он пока не встретил ту, кому хотел бы посвятить свое время, энергию и чувства, рожденные истинной любовью. Но подобный выбор не относился к Алексе. К такому решению пришел Джеймс, услышав в ее словах понимание. Любовники Алексы, видимо, тоже ожидали от нее более того, что она могла им дать. Но что это значит? Ради всего святого, почему такая обаятельная женщина уверена, будто с ней что-то не так и ей не хватает чего-то главного? Что сдерживает ее способность любить?

«Инвернесс» — гласила надпись, выбитая старинными английскими буквами на одной из двух каменных колонн при въезде в имение, раскинувшееся на восемнадцати акрах. Джеймс свернул с освещенной солнцем проселочной дороги на гравийную, в тень сосен. Через четверть мили сплошная зеленая стена леса, скрывающая частные владения от посторонних взоров, вдруг оборвалась, и перед ними предстали огромные ухоженные лужайки и сады. Вдали, на отвесном берегу, с которого открывался великолепный вид на Чесапикский залив, стоял дом.

— А твои родители сейчас здесь?

— Нет, они в Париже. Мой отец — посол США во Франции.

— Ого! — Алекса изумленно качнула головой. — А мать?

— Врач, акушер-гинеколог.

— Она работает в Париже?

— Нет. Мама оставила практику еще до того, как отец стал послом, четыре года назад, в день своего семидесятилетия.

— Так она родила тебя в сорок лет?

— Да. Мне кажется, мама была лидером феминисток в восьмидесятые. Она была единственной женщиной в медицинской школе «Джон Хопкинс» и одной из первых женщин, получивших звание профессора в своем министерстве здравоохранения. Им с отцом было по тридцать девять лет, когда они встретились. Оба полностью посвятили себя карьере и совершенно не планировали супружескую жизнь, но…

— Два скептика были застигнуты врасплох?

— Возможно, — улыбнулся Джеймс. — Как бы там ни было, они поженились, а через год на свет появился я.

— Еще одна неожиданность?

— Я так не считаю. Раз я родился, значит, был желанным ребенком.

Услышав в голосе Джеймса неожиданную сентиментальность, Алекса отвела взгляд. Как нежно и безгранично любит этот мужчина своих родителей!

— Ты часто с ними видишься?

— Да. По работе мне приходится нередко бывать в Европе; кроме того, отец и мать, как и все истинные парижане, в августе покидают Париж. Только едут они не на Лазурный берег, а сюда, в Инвернесс.

Джеймс провел Алексу по дому, завершив экскурсию в огромной комнате, из которой открывался вид на цветник с недавно высаженными розами. Выйдя в сад через террасу, Алекса опустилась на колени в мягкую траву рядом с клумбой, над которой уже потрудились заботливые руки опытных садовников.

— Это действительно полезно, — заключила Алекса и встала, хорошо запомнив длину и диаметр стеблей, а также угол и место среза над новыми бутонами.

— Я рад. Так ты горишь от нетерпения заняться своими розами?

— Таким же, с каким хочу увидеть твою яхту.

— Разумеется. Тогда выбирай: обзор с высоты птичьего полета, со скалы, или вблизи, так, что можно будет все потрогать. Недостатком ближнего осмотра является то, что залив находится на расстоянии трех крутых лестничных маршей вниз по скале. Спускаться туда очень просто, но вот возвращение — это…

— Я хочу ее потрогать! — мгновенно перебила Алекса.

Три крутых лестничных марша не представляли для нее ни малейшей трудности: Алекса отличалась хорошим здоровьем и спортивной подтянутостью. Кроме того, Джеймс еще не знал, что до коттеджа Алексы, расположенного на скале, было три точно таких же марша полукруглой гранитной лестницы.

— Она прекрасна! — прошептала Алекса, восторженно поглаживая сверкающий голубой борт надраенной до блеска, безупречно ухоженной двенадцатиметровой яхты Джеймса «Ночной ветер».

— Приятно слышать. Ты когда-нибудь ходила под парусом?

— Несколько раз.

— И по некоторым причинам от прогулки на яхте осталась не в восторге?

— Мне не нравится, когда я не могу покинуть вечеринку, которую считаю закончившейся.

— Понятно. Какой-то еретик завлек леди на яхту в надежде там ее соблазнить.

— Еретик?

— Я — мореплаватель-пуританин. Плавание ради плавания, — улыбнулся Джеймс. — Для флирта существует другое время и другие места.

— Значит, на борту «Ночного ветра» я могу не бояться ваших обольстительных чар?

— Абсолютно.

«Но смогу ли я воспротивиться соблазнению в следующий раз? — подумала Алекса и увидела в глазах Джеймса красноречивый ответ на свои сомнения — ответ, который хотела увидеть. — Нет, Алекса, — призналась она себе, — в следующий раз тебе этого не избежать».

Они вернулись, преодолев, даже не запыхавшись, подъем на скалу и через двадцать минут так же без особых усилий повторили упражнение на гранитной лестнице, ведущей к коттеджу Алексы.

— А скажи, пожалуйста, Джеймс, — напускную серьезность предательски выдавали лукавые искорки в ее глазах, — существует ли минимальный размер владения, при котором ему присваивают имя?

— О чем ты говоришь?

— Мне кажется, моему крошечному коттеджу необходимо солидное название. «Маленький Инвернесс» или что-то в этом роде.

— Понятно. — Джеймс засмеялся и принялся подыскивать варианты, но тут его внимание привлекли десятки и десятки горшочков с саженцами роз. — Алекса!..

— Не волнуйся, места хватит для всех.

— Да, наверное, — согласился Джеймс, оглядывая бесчисленное количество лунок на клумбах. — И зрелище обещает быть весьма захватывающим: когда все они распустятся, ты будешь жить словно в центре огромного букета. Однако, Алекса, мне кажется, я должен помочь тебе с посадкой.

— О нет, спасибо. Я прекрасно справлюсь сама.

— Ты уверена?

— Конечно!

Алекса оторвала взгляд от его смеющихся глаз и оглядела свое миниатюрное имение, заставленное горшочками с розами. Работа здесь предстояла грандиозная и едва ли под силу одному человеку. Но это был первый ее сад, и она хотела своими руками посадить каждый цветок в теплую, удобренную землю. Повернувшись к Джеймсу, радостная Алекса решительно вздернула подбородок и подтвердила:

— Еще как уверена! Правда, теперь я наконец-то понимаю загадочное поведение владельца питомника, чуть ли не сотню раз предупреждавшего, что моей заботой будет только рассадить розы, как я того пожелаю, а уход за ними можно доверить его садовникам. А я-то все удивлялась: и чего это он так настойчиво мне это вдалбливает?

— И теперь будешь расплачиваться долгими часами сомнений, не следовало ли тебе согласиться на его предложение?

— Долгими часами и ноющим от усталости телом. Да, полагаю, что так оно и будет.

— Что ж, тогда я пошел. — Какое-то время Джеймс пристально смотрел на Алексу, затем очень тихо добавил:

— Но у меня остался еще один вопрос.

— Какой? — спросила Алекса, сияющие глаза которой говорили о том, что ей известно, каков этот вопрос, и она сама хотела бы получить на него ответ.

— Вот такой, — прошептал Джеймс, прикасаясь губами к ее губам.

— Ах вот какой! — отвечая на поцелуй, эхом отозвалась Алекса.

Им обоим было интересно, оба они оказались во власти легкого желания, игривого поддразнивания, волнующего предчувствия. Оба знали, что их ждет согревающее возбуждение и очень приятное влечение.

Но никто не предвидел пожара.

Поцелуй сопровождался тихим перешептыванием, но очень скоро мощная горячая волна страстного желания захлестнула обоих… Наконец Джеймс с превеликим трудом оторвался от манящих губ и встретился со взглядом Алексы, в котором читалось удивление и желание — точное отражение состояния Джеймса.

— Ужин заказан на половину девятого, так что я заеду за тобой в восемь часов.

— Уходишь?

— Да. Я поплаваю, а ты сажай свои розы.

— Ты забавляешься мной.

— О нет, Алекса. — Голос Джеймса был спокоен. — Это не так.

Если бы он забавлялся, если бы на ее месте была другая женщина, Джеймс прямо сейчас занялся бы с Алексой любовью, наплевав на все свои планы, да и на ее тоже. Прекрасные изумрудные глаза горели желанием, страстно призывая Джеймса поступить именно так. Но он видел и другое выражение в глазах Алексы — радостный, жадный блеск желания посадить собственный сад, и Джеймс понимал, что это для нее было не менее важно.

Днем каждый удовлетворит свои желания. А вечером, когда оба решат (а так и будет), они предадутся всепоглощающей страсти, охватившей их…

Джеймс и Алекса поужинали при свечах в охотничьем клубе и потанцевали на террасе под луной, возбуждая друг друга и смакуя это возбуждение, пока наконец Алекса, сдавшись, не прошептала с легким дрожащим смешком, что они должны вернуться в коттедж, и немедленно.

Лунный свет, проникавший в комнату сквозь кружевные занавеси, окрасил спальню Алексы в бледные серебристые тона. С другим мужчиной Алекса закрыла бы окна плотными шторами, погрузив комнату в спасительную темноту. Но властный поцелуй Джеймса и опытные руки, раздевавшие ее с такой нежностью, такой осторожностью, заставили ее позабыть о необходимости, как обычно, спрятаться во тьме. Разумеется, Алекса вовсе не стыдилась своего безупречного тела: она прекрасно знала соблазнительную силу своей великолепной высокой груди, изящных бедер, плоского живота и длинных стройных ног.

Алекса просто боялась, что при свете ее глаза могли бы выдать то, что она на самом деле часто чувствовала: досаду, потому что видела затуманенный полученным удовольствием взгляд победителя; разочарование, потому что звенящие колокольчиком трепетные ощущения внутри ее — сладкие, тончайшие звуки, дразнящие и манящие, — терялись в громовых раскатах страсти ее партнера; и, наконец, гнев, потому что любовники, ничего о ней не знавшие — а если бы узнали, то ни за что ее не полюбили бы, — задыхаясь, всякий раз страстно признавались Алексе в любви.

Желание, разбуженное нежными прикосновениями Джеймса, заставило Алексу совершенно забыть о шторах. Джеймс раздевал ее, не торопясь, с восторгом, страстно целуя каждую новую частичку открывавшейся женской красоты. А потом она раздевала Джеймса, так же не спеша и нежно, пока дерзкий горячий язык Джеймса и его напрягшееся тело не дали ей понять, что он стремится к большей близости.

— Ты нужна мне.

— Да, — с тихой радостью прошептала Алекса.

Джеймс пристально вглядывался в отражающие лунный свет глаза и видел в них томный призыв. Алекса же, в свою очередь, читала в его взгляде только желание, но никак не победу. И она слышала в его нежном требовательном шепоте только правду об их страсти и никаких фальшивых признаний в любви. Алекса наконец почувствовала волшебство своих трепетных желаний, потому что теперь они не исчезли перед мгновением самой близости, как это всегда бывало прежде, напротив — ее острые чувственные ощущения были открыты и взлелеяны Джеймсом, проявившим поразительные такт и терпение.

Не сдерживая более дрожь, охватившую его, Джеймс взял в ладони ее лицо и приблизил к своим полыхавшим страстью губам.

Алекса не отступила и встретила его откровенно радостно и чувственно. Их губы и руки скользили по телу друг друга ласково и требовательно, нежно и властно, изнуряя любовников таким трепетным томлением, что обоим казалось, будто они лежат на раскаленном песке под полуденным знойным солнцем. И под этим полыхающим солнцем было дозволено все: самые интимные прикосновения, самые откровенные ласки, самые сокровенные слова, самые страстные стоны и крики…

— Алекса, — прошептал он, когда оба уже находились у порога наслаждения. — Александра.

— Привет! — Джеймс отвел золотистые шелковые волосы Алексы в сторону, потому что хотел снова видеть ее глаза.

— Привет.

— Это было очень приятно, — ласково прошептал он.

— Да.

— Необычно.

— Да, — тихо согласилась Алекса. — Очень необычно. Очень приятно.

«Приятно, — подумала Алекса, внезапно полюбив это слово, прежде всегда казавшееся ей несколько ироническим. — Как вечно советуют мудрые взрослые: если ты не можешь сказать о чем-то: „Приятно“, — лучше промолчи. Наверное, именно поэтому провозглашение чего-нибудь „приятным“ всегда носит оттенок снисхождения и легкой похвалы. Но произнесенное мягким шепотом „приятно“ в устах Джеймса совсем не звучит иронически, тем более снисходительно. Оно звучит и нежно, и как-то по-особенному, и гораздо лучше, чем ложь о любви, обычно выдаваемая мне в неловкие минуты растерянности после занятия любовью. Сейчас же эти мгновения были прекрасны: так естественны, так откровенны, так приятны… пока на лице мужчины не появилось серьезное выражение. О, Джеймс, только не превращай их в обычную банальщину словами ложной любви! Особенно теперь, когда мы оба знаем, что ты в нее не веришь».

— Что? — переспросила Алекса, удивив Джеймса резкостью своего тона.

— Ты знаешь о проблеме, возникающей, когда тебя соблазняют в чужой постели?

— Нет.

— Это то же самое, что твоя проблема на яхте: ты не можешь уйти, даже если считаешь, что для тебя вечеринка окончена.

— Я-ясно, — почувствовав огромное облегчение, спокойно и благодарно протянула Алекса.

Джеймс не собирался врать о любви. Просто он в очередной раз давал ей возможность выбора: заняться тем, что в данную минуту наиболее важно для Алексы. Джеймс был совершенно прав, оставив ее днем в саду. И сейчас… неужели Стерлинг догадался, что ей всегда хочется, чтобы любовник сразу же уходил, предпочитая свое уединение парадоксальному чувству жуткого одиночества, которое наваливалось на Алексу, если мужчина оставался? Да, очевидно, Джеймс это понял. Может быть, потому что и сам предпочитал в такие минуты уединение? Алекса поняла, что это именно так.

Но сегодняшняя ночь была иной… для них обоих. Сегодня Джеймс не хотел уходить. Он спрашивал у Алексы разрешения остаться… если, конечно, он ей нужен.

— Я начинаю думать, что ты очень приятный человек, — ласково произнесла она и про себя добавила: «Очень приятный, очень нежный, очень деликатный, в общем, самый-самый».

— Только начинаешь? В отношении тебя я решил это в тот же момент, как только мы встретились.

«О нет, Джеймс, я вовсе не „приятная“!» Мысль пришла мгновенно, по старой привычке, при воспоминании о неопровержимой правде. Стоит ли Алексе поделиться ею с Джеймсом? Или следует предупредительно оттолкнуть его? Пристальный взгляд Джеймса говорил о том, что он хочет знать, почему Алекса вдруг помрачнела, и она поняла, что Джеймс Стерлинг не нуждается в предупреждениях. У этого мужчины такое самообладание, которое позволяет ему противостоять любви и горьким ее последствиям. Джеймсу ничего не грозило. Но он был опасен для Алексы, так же как опасны были для нее непреодолимый зов их страсти, властный призыв темно-голубых глаз, каким-то непостижимым образом заставлявших Алексу рассказать о себе всю правду.

— Алекса…

— Я хочу, чтобы ты остался.

— Отлично. Я тоже этого хочу. Так, а какая у нас программа на вечер?

— Какой вечер? Разве мы свою программу уже закончили? — Алекса рассмеялась, и Джеймс ласково привлек ее к себе. — Конца не будет, — прошептала она, встречаясь губами с губами Джеймса.

Он медленно-медленно провел рукой снизу вверх — от ее круглого колена до маленькой нежной мочки уха, и Алекса ответила на эту возбуждающую ласку каждой клеточкой своего тела. Ей казалось, что она утонула в колдовских ощущениях, которые теперь уже были вызваны приятными воспоминаниями, а не грустными надеждами.

— Роуз-Клифф[7].

— О чем ты?..

— Роуз-Клифф.

— А-а-а, — выдохнула, наконец сообразив, Алекса. — Название моего крошечного поместья? Мне нравится.

— Это только предложение. Можно еще что-нибудь придумать, — пробормотал Джеймс в коротких промежутках между жадными поцелуями, — только как-нибудь в другой раз.

— Как-нибудь в другой раз. Но мне нравится это, — горячо прошептала Алекса и тут же, пока уста ее не закрыли страстные поцелуи, повелевавшие забыть обо всем на свете, тихо добавила:

— Очень приятное.

Глава 5

Манхэттен

Май 1989 года

Сердце Алексы учащенно билось в сладком предчувствии, пока бесшумный лифт стремительно возносил ее из мраморного вестибюля здания на Мэдисон-авеню в офис адвоката Джеймса Стерлинга. Последние двенадцать дней он находился в Токио, и разлука эта стала чем-то гораздо более интригующим, чем просто антракт в их страстных отношениях. Было что-то особенное, замечательное в разнице их деловых графиков и часовых поясов, ибо комбинация эта вызвала серию удивительных ночных телефонных звонков, ставших важной частью во взаимопонимании между ними.

Благодаря долгим, откровенным разговорам оба почувствовали себя так, словно знали и заботились друг о друге вечность, а не какие-то семь недель.

Джеймс вернулся в полдень, а сейчас уже было шесть, но Алекса заставила себя дождаться этого часа, понимая, что ему необходимо время разобраться с наиболее важными телефонными звонками, поступившими за двенадцать дней отсутствия, после чего он мог бы полностью принадлежать только ей.

До чего же она жаждала Джеймса! Алекса хотела его всего, без остатка и сразу: его глаза, улыбку, голос, прикосновения. Она хотела услышать все подробности успешных переговоров в Японии и хотела рассказать, потому что Джеймс тоже этого страстно желал, подробности своей жизни за двенадцать дней разлуки. Алексе хотелось смеяться, и говорить, и делиться…

Но, выйдя из лифта и направляясь по мягкому плюшевому ковру в кабинет Джеймса, она призналась себе, что больше всего сейчас хочет увидеть в счастливых глазах Джеймса то, что он тоже рад встрече с ней… и почувствовать, как его руки умело и, нежно ласкают ее кожу… и услышать тихие вздохи наслаждения, когда Джеймс станет раздевать ее и любоваться ее телом.

Дверь офиса Джеймса была приоткрыта специально для Алексы. И, не растворяя ее, Алекса увидела сидевшего за столом Джеймса. Тот мгновенно почувствовал присутствие Алексы и поднялся, чтобы встретить ее.

— Эй, кто там, здравствуйте! — весело крикнул он.

— Привет! — Алекса прислонилась к дверному косяку и вкрадчиво прошептала:

— Мистер Стерлинг, если вы немедленно не проведете переговоры о взаимоудовлетворяющем слиянии со мной прямо сейчас, я…

— Алекса, — приглушенно рассмеявшись, перебил Джеймс и распахнул двери:

— Я хотел бы познакомить тебя с Робертом Макаллистером.

— Ох! — Будь человек, невольно подслушавший любовное приветствие Алексы кем угодно другим, она бы очень искусно скрыла свое смущение и удивление. Но это был Роберт Макаллистер! И щеки Алексы стали пунцовыми, а голос прозвучал не звонко и чисто, а сердито и напряженно:

— Сенатор Макаллистер.

— Мисс Тейлор, — беспечно отозвался Роберт, хотя и был смущен ее тоном и взглядом изумрудных глаз, в котором читалось такое порицание, будто Роберт совершил какой-то непростительный проступок… а не стал случайным свидетелем ее страстного обращения к любовнику.

— Роберт сказал мне, что вы никогда не встречались, — спокойно заметил Джеймс, вопросительно глядя на Алексу.

— Не встречались, — подтвердила она и подумала: «Разумеется, не встречались».

Отсутствие сенатора и его супруги на шоу «Хочу стать звездой» — ежегодном рождественском гала-представлении, устраиваемом продюсерами и актерами «Пенсильвания-авеню», — не осталось незамеченным. Всего за три года праздничное благотворительное представление в пользу детей, больных раком, стало одним из самых успешных предприятий в Вашингтоне. «Хочу стать звездой» получило восторженную поддержку самых ярких деятелей культуры, политиков и бизнесменов. Всех звезд первой величины, за исключением одной — сенатора от штата Виргиния.

Роберт Макаллистер демонстративно уклонялся от участия в рождественском гала-представлении, равно как и от посещения съемок «Пенсильвания-авеню». Другие сенаторы все же нашли время побывать на площадке — они любезно наблюдали за съемкой, иногда давали советы или просто знакомились с Алексой, но Роберт не заглянул сюда ни разу. Она, конечно, понимала, что избранное официальное лицо, занятое важнейшими государственными делами, может тратить свое драгоценное время и на более серьезные мероприятия, нежели флирт с ней.

Но Алекса Тейлор точно знала, что Роберт Макаллистер избегал знакомства с ней совсем по другой причине. Он не появлялся на съемках фильма по той же причине, по которой никогда не посещал праздничные гала-представления, руководствуясь тщательно разработанной системой уклонения от встреч с известной любимицей телезрителей.

Сейчас, чувствуя на себе открытый, горящий взгляд Джеймса, она вызывающе-пристально разглядывала мужественное лицо Роберта в поисках доказательств преднамеренного уклонения от знакомства с ней. Но взгляд его карих глаз был внимателен, невозмутим и высокомерно неподвижен — очевидно, чтобы не выдать заведомо надменного отношения к Алексе. Да, Роберт Макаллистер — виртуозный политик и, следовательно, актер, быть может, получше, чем сама Алекса.

— Алекса, это Роберт, — спокойно представил Джеймс, и Алекса впервые услышала нотки знаменитой ледяной холодности в голосе адвоката.

— Рада с вами познакомиться, Роберт, — выдавила из себя Алекса очаровательную улыбку. — Я и не знала, что вы с Джеймсом…

— Мы вместе учились в юридической школе.

Несмотря на то что в этом известии не было ничего хорошего, сияющая улыбка не сходила с лица Алексы. Она предполагала, что Роберт оказался у Джеймса по делам, но все обернулось гораздо хуже — они были друзьями.

— Мы с женой на уик-энд будем в городе. Сегодня вечером мы приглашены в гости, но надеемся, что вы с Джеймсом пообедаете с нами завтра. — Роберт ожидал скорого «да».

Он уже узнал от Стерлинга, что актриса не занята ни на съемках, ни в театре, но Алекса не спешила с ответом. Она растерялась, выглядела несколько смущенной, словно искала и никак не могла найти повод для отказа. Как только Роберт это понял, он сразу пришел ей на помощь:

— Разумеется, это предложение сделано слишком поздно. У вас, вероятно, уже есть другие планы.

«И в эти планы ни за что на свете не входит встречаться с вашей женой», — со злостью подумала Алекса.

Неужели Роберт и вправду ничего не знает? Неужели причиной того, что он никогда не посещал съемок фильма, были и в самом деле более важные дела? Алекса предполагала, что такое вполне допустимо, хотя и было довольно странно, что Хилари не рассказывала мужу об их вражде. Но все может быть. Не исключено, что Хилари просто была уверена, что у нее с Робертом найдутся более важные приемы, чем посещение рождественских благотворительных вечеров.

Алексе теперь как никогда нужен был хоть какой-нибудь повод для отказа или хотя бы изящная и убедительная ложь. Но за время ее романа с Джеймсом Алекса совершенно разучилась врать.

— Моей сестре исполняется двадцать один год в этот уик-энд, — пробормотала она в конце концов. Что было, конечно, правдой, но прозвучало как-то неубедительно.

— Роберт, позволь мне позвонить тебе позже, — вставил наконец невозмутимый Джеймс.

— Хорошо. Без проблем. А теперь мне пора. Рад был познакомиться с вами, Алекса.

— Мне тоже приятно с вами познакомиться, Роберт.

Джеймс проводил друга к лифту и, вернувшись, застал Алексу созерцающей в окно суматошное уличное движение тридцатью этажами ниже и совершенно не обращающей внимания на полыхавший прямо перед ней умопомрачительный закат. Это было совсем не похоже на нее, предпочитавшую городской суете красоту природы, но сейчас мысли Алексы витали где-то далеко.

Джеймс немного помолчал и только затем тихо заговорил, отчего Алекса вздрогнула:

— Я и не подозревал, что ты настолько увлечена политикой. И по правде говоря, если бы я стал делать предположения относительно твоих политических пристрастий, то подумал бы, что они достаточно близки взглядам Роберта.

— Мое поведение никак не связано с политикой.

— Ты не должна досадовать на то, что он услышал твои слова…

— Не должна, — тихо согласилась Алекса. Наконец она нашла в себе мужество оторваться от окна и повернуться к Джеймсу. И тут увидела в его глазах то, чего всегда боялась больше всего, — досаду. Алекса вела себя дурно, грубо с его другом, и Джеймс досадовал на нее за это.

— Что же тогда? — так же тихо поинтересовался он.

— Мы с женой Роберта не самые близкие подруги.

— Ты поссорилась с Хилари в Вашингтоне? — удивился Джеймс.

Он легко мог представить себе возможную стычку между высокомерной аристократкой Хилари и всегда сохраняющей чувство собственного достоинства Александрой, но никак не предполагал, что подобная чепуха может так беспокоить ее. Не проще ли наплевать на это?

— Да, поссорилась, но не в Вашингтоне, в средней школе. Я не виделась с Хилари вот уже восемь лет.

— Трудно представить, вы с Хилари могли учиться в одной школе.

— Возможно, мы и не должны были. Того же мнения придерживалась и сама Хилари Саманта Баллинджер. Но один славный год бедная провинциалка из Канзаса и богатенькая дочка губернатора Техаса были одноклассницами. Хилари считалась звездой первой величины в Далласе и в «Баллинджер академии». Ты ведь слышал о «Баллинджере»? Это элитная частная школа, основанная дедом Хилари, с тем чтобы она и другие наследники и наследницы из Далласа не смешивались с простыми смертными.

— Так вся история заключается в школьном соперничестве?

— Нет, все гораздо сложнее.

— Похоже, если ты столько времени хранишь это в себе, — спокойно предположил Джеймс, заметив горечь в голосе Алексы и беспокойство в ее прекрасных глазах, красноречиво свидетельствовавшие о том, что давняя вражда не умерла.

Но чем бы она ни была вызвана, этой неприязни следовало положить конец. В конце концов, в то время Алекса и Хилари были девочками-подростками, а теперь — взрослые женщины.

— Алекса, мы с Робертом очень хорошие друзья. И мне хотелось бы завтра вечером пообедать с ним, Хилари и с тобой.

— А ты не можешь пойти один?

— Только при наличии уважительной причины.

— Мне кажется, я всегда имела право сказать «нет».

— Только не сейчас.

Алекса посмотрела в глаза человеку, чей грандиозный успех отчасти был достигнут благодаря великолепному умению тактично уйти от любой сделки, если только она не отвечала его высоким запросам.

— Это и есть «предел сделки», Джеймс? Если завтра я не пойду на обед со своим старым врагом, то между нами… да, между нами… все кончено? — Произнеся эти слова, Алекса вдруг необыкновенно остро почувствовала, что будет страшно тосковать по Джеймсу, если он неожиданно исчезнет из ее жизни.

А будет ли Джеймс скучать по ней? Пытаясь найти ответ в его непроницаемом сейчас взгляде и увидев в нем лишь знаменитую стерлинговскую холодность, Алекса с печалью заключила, что этому мужчине, вероятно, не составит особого труда покинуть ее навсегда. Возможно, он даже разорвет так чудно установившуюся между ними связь без малейшей тени сожаления: «Честно говоря, дорогая моя, мне на это плевать».

— Алекса, — не отвечая на вопрос, вдруг попросил Джеймс, — ты не хочешь рассказать мне о себе и Хилари?

«О себе и Хилари» — эхом отозвалось в сознании Алексы, и она поняла, что на самом деле рассказ этот будет вовсе не о Хилари, а о самой Алексе… о ее поражениях, ее низких поступках и жестокости. Хилари в данном случае была просто зеркалом, поразительно четко отражающим ужасные пороки самой Алексы. Зеркало… зеркало, висящее перед тобой на стене, — разве есть что-то более жестокое?

— Алекса… — тихо позвал Джеймс, огорчившись увиденной в ее глазах бесконечной печалью.

Печаль и такой явный страх, будто Алекса поняла, что, если позволит Джеймсу хоть одним глазком заглянуть в самый сокровенный уголок своего сердца, ему вряд ли понравится увиденное. Ведь так? Джеймс доверял своей интуиции, но Алекса, вероятно, не имела подобной веры в себя.

— Мне надо позвонить клиенту в Сан-Франциско, прежде чем я закончу свой рабочий день. Разговор неконфиденциальный, так что присядь пока на диван. А потом почему бы нам не поехать к тебе, где ты мне все и расскажешь?

Вопрос был задан без всякого нажима, но Алекса уже поняла, что на этот раз она просто не сможет отказать. Она расскажет Джеймсу черную правду об ужасных ощущениях, вдруг всплывших из небытия более чем двадцатилетней давности: с того самого яркого солнечного дня, когда Алекса впервые увидела свою младшую сестру…

— Она не моя сестра! — с очень хорошо знакомой всем категоричностью объявила Алекса, увидев, с какой любовью мать держит на руках крошечную малышку.

Алекса была настроена очень решительно, ее хрупкое тело дрожало от противоречивых чувств. Новые, незнакомые и очень сильные, они овладели Алексой сразу — как только она увидела, с какой нежностью родители смотрели на Кэтрин: в их взглядах читалось то же обожание, которое прежде всегда предназначалось единственно для нее, Алексы.

И теперь, когда она так заявила, в глазах Джейн и Александра промелькнуло что-то незнакомое, нечто такое, чего Алекса никогда раньше не видела, — беспокойство и, еще хуже, разочарование.

Это длилось всего лишь мгновение, но шестилетней Алексе оно показалось вечностью, которую ей никогда не забыть и повторение которой не дай Бог ей пережить снова. В то солнечное утро золотая радость, жившая в детской душе Алексы, безнадежно потускнела. Девочка резко изменилась, став не только осторожной и предусмотрительной, но и одаренной актрисой: это амплуа она приобрела в тот же день, смело сыграв сценку «Грозовые облака улетучились».

Алекса снова будет солнечной и очаровательной — всегда, потому что отчаянно нуждалась в том, что раньше принадлежало только ей, — в любви родителей. И потому что она не хотела когда-либо снова увидеть в их глазах разочарование.

Алекса сияла так же ярко, как и прежде, только теперь сияние это было не изнутри, а искусственным. И было оно подобно так хорошо впоследствии знакомому Алексе ослепительному свету театральных юпитеров, за которым лишь иногда можно увидеть мелькавшие в кромешной темноте зрительного зала мимолетные видения-. Алекса не допускала никаких мимолетных видений в темные уголки своего юного сердца, но прекрасно знала, что в нем таятся сбивающие с пути истинного монстры, над которыми она не имела власти, — ревность, жестокость и ненависть.

Ненависть к Кэтрин она испытала сразу же, как только увидела сестренку. Они росли, и росла эта ненависть. Кэтрин была идеальна… идеальна, а Алекса слишком хорошо знала свои скрываемые от всех пороки.

Даже будучи крошечным младенцем, Кэтрин никогда не плакала, а лишь улыбалась чарующей улыбкой Моиы Лизы. А величайшим наслаждением для нее, открытым задолго до того, как Кэт начала ходить и говорить, было сидеть на коленях у Александра, когда тот играл на рояле: огромными синими глазенками Кэт зачарованно и не отрываясь следила за бегом отцовских пальцев по клавишам. Малышка была загипнотизирована звуками музыки, так обожаемой родителями, но совершенно не волновавшей старшую сестру.

Алекса была слишком активна, чтобы просто сидеть и слушать, а потому неизменно предпочитала занятию музыкой танцы, забавы и представления. Но Кэтрин, замечательная Кэтрин могла спокойно и с наслаждением слушать музыку вечно.

— Я тебя ненавижу, — шипела Алекса своей маленькой сестре.

Несмотря на то что Кэтрин была еще слишком мала, чтобы понимать значение слов, темное чудовище в душе Алексы заставляло ее шептать их снова и снова, словно зловещее заклинание. Жестокие слова не вызывали у Кэтрин никакой реакции, а старшей сестре были необходимы доказательства того, что этот ребенок не идеален. Если бы только ей удалось заставить Кэтрин заплакать…

Восьмилетняя Алекса сначала ущипнула себя и убедилась, что это больно и может заставить заплакать ее саму н уж тем более вызовет слезы боли у двухлетней малышки. Но когда ее пальцы впились в мягкую ладошку Кэтрин, ее невинные сапфировые глаза остались сухими, только удивленно расширились, как бы смущаясь того, что делает ее старшая сестра. А потом взгляд малышки смягчился и в нем появилось нечто еще более страшное для Алексы… прощение.

С этого дня Алекса просто перестала замечать Кэтрин, словно младшая сестра не существовала вовсе.

Кэтрин Александре Тейлор было три года, когда она впервые прикоснулась своими маленькими пальчиками к клавишам отцовского рояля. И с этого самого мгновения она заиграла; и с этого первого момента сложность того, что играла Кэт, ограничивалась только возможностями ее крошечных пальчиков, но ни в коей мере не силой ее таланта.

Она оказалась столь же одаренной, сколь и ее старшая сестра. Но в отличие от Алексы, выступавшей ради одобрения и восхищения зрителей, Кэт играла просто ради того, чтобы поделиться со всеми своим поразительным даром, за который она была благодарна и которому поражалась не менее своих слушателей. Пианистка выступала без нервного волнения даже на конкурсах, счастливо растворяясь в магической красоте музыки. Кэт играла, чтобы делиться, а не побеждать, и, может быть, именно поэтому с самого начала почти всегда побеждала.

Необыкновенный талант девочки стал причиной необыкновенного предложения, сделанного ее семье: всемирно известная Далласская консерватория изъявила желание видеть двенадцатилетнюю Кэтрин своей ученицей. Все расходы, включая оплату жилья для всей семьи, брала на себя консерватория, и Александр, единственный учитель музыки своей дочери, приглашался для участия в ее дальнейшем обучении, так же как и других студентов консерватории. Восемнадцатилетней же Алексе последний класс средней школы предлагалось окончить в престижной «Баллинджер Академии».

Алекса приняла весть о переезде с большим энтузиазмом. Она не страдала ностальгией по Топике, как и не сожалела по поводу разлуки с многолетними друзьями, которые для Алексы всегда были лишь группой обожателей. Дружеские узы не приковывали Алексу к Топике, и ей было все равно, где в очередной раз бросить свой вызов толпе.

Здесь она уже получила все, что только можно было взять, — обожание учителей и одноклассников… любого парня, на которого только положила глаз… главные роли во всех школьных спектаклях…

Энтузиазм Алексы никак не разделяло семейство Тейлоров. Конечно, славно, что Кэтрин будет учиться в консерватории, и переезд этот вовсе не на века. Поскольку жилье предоставлялось за счет консерватории, Тейлорам не было необходимости продавать свой небольшой фермерский домик. В Топику они могли вернуться когда только пожелают.

Алекса решила для себя, что в элитарной «Баллинджер» сыграет роль вальяжной девчонки из Малибу — дикой дочери знаменитого киномагната, сославшего свое чадо в особую школу для богатых и привилегированных за некий дерзкий и, несомненно, пикантный проступок, рассказывать о котором было строго-настрого запрещено. Алекса создала себе новый образ, потому что была актрисой и потому что так было спокойнее — никогда не быть настоящей Алексой, а вовсе не потому, что стыдилась своего происхождения.

Да, Алекса стыдилась, но только себя самой, и никогда, ни на мгновение не стеснялась ни своих родителей, ни своего скромного воспитания. Мать и отца Алекса любила от всего сердца. Это она разочаровывала их, а никак не наоборот. Да и кто мог осудить Джейн и Александра Тейлоров за их обожание вечно замечательной Кэтрин?

Алекса гордилась своими одаренными отцом-музыкантом и матерью-художницей, и для нее не имело никакого значения то, что они были небогаты. Алекса гордилась родителями, а не стыдилась их.

Пока Хилари Саманта Баллинджер не попыталась заставить Алексу почувствовать стыд.

Хилари открыла правду об истинном происхождении Алексы и не замедлила объявить ее попросту лгуньей.

— Я — актриса! — дерзко возражала Алекса, болезненно воспринимая смысл сказанных слов.

Но надменная Хилари ни минуты не сомневалась в том, что Алекса стыдится собственной семьи. «Да и кто бы не стыдился? — читалось в высокомерном взгляде Хилари. — Да и кто бы не стремился скрыть отсутствие даже скромного состояния и высокого происхождения?»

— Александра Тейлор — это сама заурядность, — предупреждала Баллинджер своих друзей из высокопоставленных семей, — и не заслуживает ни капли внимания.

Но эти предостережения Хилари запоздали: Алекса уже успела очаровать одноклассников, и теперь ее бесстрашное спокойствие в ответ на злобные выпады властной Хилари вызывало только всеобщее восхищение. Тейлор продолжала дарить сияющие улыбки, несмотря на то что слова богатой аристократки нанесли Алексе глубокую рану.

Великолепно копируя южный акцент Хилари, Алекса искусно поменялась с ней ролями: широко раскрыв невинные изумрудные глаза, Алекса говорила о снобизме и претенциозности Хилари, и очень скоро даже самые верные подруги отвернулись от Хилари. Девушки меняли спои симпатии весьма осторожно, привлеченные, с одной стороны, блеском, красотой и смелостью Алексы, но, с другой стороны, побаиваясь «предать» сильную и влиятельную Хилари.

Ребята (включая давнего кавалера Хилари) в отличие от девчонок сменили свое расположение быстро и без малейшего, намека на страх. Годами Хилари была для них страстно желаемой, прекрасной статуей на высоком мраморном пьедестале, находящейся слишком высоко от обожающих поклонников; эта отдаленность придавала Хилари таинственное очарование.

Но вот появилась Тейлор. И ребята для себя открыли, что искрящаяся жизнелюбием скромная Алекса очень даже «от мира сего», и при этом очарование ее еще более загадочно, чем привлекательность богачки Хилари. Алекса, с ее теплом, добросердечностью, полным отсутствием высокомерия, невольно давала возможность парням почувствовать себя уверенными и значительными от одной только ее прекрасной ласковой улыбки.

Алекса пользовалась бешеной популярностью и была при этом очень одинока. Но в конце концов именно благодаря Хилари монстры, накрепко спрятанные в дальних темных уголках ее сердца, вырвались на свет и принялись за черные дела. Алекса наконец-то смогла дать выход долгие годы копившейся в ее душе ненависти.

Хилари Саманта Баллинджер стала достойным оппонентом, так как была опасна вооружена целым арсеналом недобрых чувств и, несомненно, заслуживала того, чтобы Алекса спустила на нее своих чудовищ, и сама она, Хилари, начала войну, тогда как Алекса мгновенно нанесла точный ответный удар. На протяжении всего учебного года война разгоралась все сильнее и сильнее — жестокая, но на равных.

Продолжалось это до тех пор, пока, как и на всякой войне, не появились невинные жертвы.

В конце апреля Джейн и Александр, поехавшие в Топику навестить заболевшего друга, оставили на попечение Алексы младшую сестру. Задача несложная: Кэтрин было уже двенадцать лет. Ведь она, счастливая, все время, от рассвета до заката, проводила за роялем.

Наступила суббота, а родители все еще не вернулись, в то время как Алексе до смерти хотелось посмотреть матч по поло между «Баллинджером» и «Хайленд-парком». Она не хотела брать с собой младшую сестру, но и не могла оставить Кэтрин одну дома, поскольку родители дали ей твердые указания в стиле «а что, если?». Так что пришлось вместе ехать на стадион, куда они прибыли как раз в тот момент, когда Хилари с тремя оставшимися к» ней лояльными подругами выходила из серебристого «БМВ». Увидев своего врага, Алекса тяжело вздохнула. Еще каких-то шесть недель и — прощай, школа! Они, слава Богу, больше никогда не увидят друг друга.

Тейлор надеялась, что оставшиеся полтора месяца ей удастся просто избегать встреч с Баллинджер. Но вот произошла накладка, и поскольку Алекса точно знала, что Хилари ни в коем случае не упустит возможности выдать ей что-нибудь унизительное, то собрала всю свою волю в кулак, готовясь ответить весело и остроумно на любой выпад.

— Так-так. Ба, да никак это наша канзасская нищенка! Шлюха!

На какой-то миг, остолбенев и лишившись дара речи, Алекса уставилась на соперницу не веря своим ушам: такого оскорбительного хамства Хилари себе еще ни разу не позволяла. Пока ошеломленная Алекса подыскивала достойный ответ, тягостное молчание прервал нежный голосок.

— Как ты смеешь так говорить с моей сестрой? — возмутилась всегда застенчивая и робкая Кэтрин, Кэтрин, которая была так счастлива, что горячо любимая и обожаемая старшая сестра взяла ее с собой, и у которой не хватило мужества сказать хоть слово за всю долгую дорогу к месту игры.

Хилари обернулась на незнакомый голос, она уже предчувствовала сладостную месть при виде невозможно коротко остриженных волос, невозможно честных синих глаз и дрожащих от обиды и гнева детских губ. Кто эта убого одетая девочка, перепугавшаяся собственной дерзости? Неужели это видение в помятом свитере и мешковатых голубых джинсах и есть та самая виртуозная пианистка? Неужто и в самом деле это и есть Кэтрин Тейлор, чей талант и стал причиной появления в их городе Алексы Тейлор, так ловко и нагло перешедшей дорогу ей, Хилари, и поломавшей привычный порядок жизни?

— Что… прошу прощения, кто это? — с надменным удивлением разглядывая девочку, осведомилась Хилари, после чего оглянулась на подруг, как бы ища у них ответ на свой вопрос, и наконец, бросив ледяной взгляд на Алексу, рискнула. предположить:

— Твой младший братик? До чего же, наверное, тебе трудно приходится, Алекса. По-моему, нет ни малейшей надежды на то, что этот гадкий утенок когда-нибудь превратится в лебедя.

Готовая наброситься на обидчицу, задушить ее, Алекса вдруг почувствовала, как рядом с ней, глубоко задетая за живое, мучительно задрожала Кэтрин. Старшая сестра вдруг ощутила приступ душевной боли, увидев в прекрасных синих глазах девочки слезы боли и унижения. Слезы в глазах Кэтрин! Кэтрин, которая никогда не плакала! Кэтрин, которая, казалось, не чувствовала боли! Кэтрин, которой Алекса сама когда-то хотела причинить боль…

Теперь сестренке было больно, и сердце Алексы разрывалось от сострадания. И как только она могла когда-то желать зла маленькой Кэт, так безрассудно и так отважно вставшей на защиту старшей сестры?

«Господи, только бы ты не узнала, как я ненавидела тебя! Пожалуйста, никогда не вспоминай, что я пыталась причинить тебе боль. Умоляю, забудь и прости меня… снова», — кричало сердце Алексы.

Ласково обняв сестру, чего она не делала десять лет, Алекса Почувствовала, как та все еще испуганно дрожит, крепче обняла Кэтрин и ласково прошептала:

— Не бойся, Кэт, мы уже уходим. Ты слишком хороша, чтобы находиться рядом с этими низменными людишками.

Сестры сели в машину и, глядя друг другу в глаза, впервые в жизни заговорили по душам.

— То, что она сказала, Кэт, — не правда, — спокойно начала Алекса.

— Я знаю, но как она вообще смеет говорить такое о тебе?

— Что? — слегка опешила Алекса. — Я имела в виду, не правдой было то, что она сказала о тебе. Ну ни словечка правды, поверь. Прежде всего я очень горжусь тем, что ты моя младшая сестра. А во-вторых, никто в мире никогда — ни на минуту — не сомневался в том, что ты девочка, а не мальчик. И в-третьих, нет также никаких, ну ни малейших сомнений в том, что ты очень красивая.

Алекса и в самом деле не сомневалась в том, что Кэтрин — очень красивая девочка. Правда, волосы у нее были подстрижены, может быть, несколько коротковато и были похожи на блестящую бархатную шапочку, но этот своеобразный стиль только подчеркивал и без того огромные голубые глаза Кэт. И если честно сказать, то сестренка была немного полновата, но, по мнению Алексы, легкая, женственная полнота была привлекательной и свидетельствовала о замечательном здоровье.

Жизнь Кэтрин — в музыке. Девочка скорее всего до настоящей минуты никогда и не задумывалась о своей внешности, пока жестокие слова Хилари не натолкнули ее на подобные размышления. И тем не менее истина заключалась в том, что Кэт действительно была очень красивой девочкой. Когда-нибудь ее сестренка непременно станет очень красивой женщиной.

— О нет, Алекса, это ты самая настоящая красавица! — отозвалась Кэт, и в голосе ее звучала искренняя гордость за старшую сестру.

— Хорошо, в таком случае мы с тобой обе красавицы. Все, что Хилари сказала о тебе, Кэт, — вранье, и все, что она сказала обо мне, тоже вранье.

Алексу терзала мысль о том, знает ли ее невинная маленькая сестра значение слова «шлюха», и надеялась, что нет. Достаточно было и слова «нищенка». И то и другое, разумеется, было сущим измышлением. Правда, Тейлор не была уже девственницей (после одной полнолунной летней ночи на кукурузном поле, в Канзасе, когда ей было шестнадцать), но, кружа головы парням из «Баллинджер», Алекса ни с одним из них не переспала. Она очаровывала ребят столь искусно, что ее нельзя было обвинить даже во флирте.

— Я знаю, что все это вранье — сказала Кэт, после чего, закрыв тему Хилари Баллинджер, набралась мужества, чтобы спросить сестру о более важном:

— Ты называешь меня Кэт[8]?

— Да, такое я тебе дала прозвище, — призналась Алекса и тут же пояснила:

— Это просто твои инициалы — К.А.Т., а мои — А.К.Т. Мама и папа, давая нам имена, наверное, уже, чувствовали, что я буду актрисой, а ты — милым домашним котенком.

Алекса вспомнила бесконечные бессонные ночи, которые провела за все прошедшие годы, терзаясь мыслью о том, как могла бы измениться жизнь старшей из дочерей Тейлор, если бы ее звали не Александра Кэтрин, а Кэтрин Александра. Будь она К.А.Т., возможно, и ей достался бы волшебный дар музыканта, столь лелеемый родителями.

— Кэт, — прошептала Кэтрин, глаза которой светились счастьем от того, что у Алексы для нее было специально придуманное имя, и уже только от одного того, что Алекса вообще думает о ней.

— Тебе нравится?

— О да, Алекса!

Между собой Джейн и Александр считали, что малышка совсем не похожа на котенка. Это домашнее имя скорее бы подошло стройненькой Алексе с ее удивительной кошачьей грацией и хитроватыми изумрудными глазами. И все же они с удовольствием приняли его, поскольку это имя нравилось самой Кэт и потому что за время их отсутствия в отношениях сестер произошла некая чудесная метаморфоза. Как долго родителям пришлось ждать того счастливого момента, когда их любимые дочери станут настоящими подругами!

До отъезда Алексы в Нью-Йорк — а остальному семейству Тейлоров до возвращения в Топику оставалось каких-то шесть недель — сестры старались как можно чаще быть вместе. То было хрупкое начало, робкое знакомство прежде чужих людей, которых тянуло друг к другу нечто большее, нежели сердечное желание стать друзьями.

Алекса приглашала Кэт в свою спальню, та усаживалась на кровать, а старшая сестра ходила по комнате и болтала, болтала… ни о чем, а Кэт внимательно слушала, совершенно загипнотизированная легкостью ее изящной речи, наполненной умными, интересными словами. Только в редких случаях Кэт отбрасывала свою застенчивость, и тогда Алекса открывала в младшей сестре поразительную способность выражать свои мысли живо и непосредственно, со спокойной открытостью и… удивительной для ее возраста мудростью.

— Мне кажется, мы должны простить Хилари, — предложила Кэт за неделю до окончания школьных занятий.

— Ты шутишь! — усмехнулась Алекса, глядя в ее сапфировые глаза. — Ни в коем случае, Кэт. Никогда!

— Алекса, мы должны ее пожалеть.

— Что ты сказала?

— Да. Пожалеть за то, что она такая жестокая и поэтому, наверное, очень несчастная.

Алекса уставилась на Кэт, ища в ее серьезном взгляде доказательство того, что сестра говорит о ней, прощает ее, а не Хилари. Но Алексе не удалось заметить скрытого намека в честных синих глазах. На мгновение даже подумала, не следует ли ей самой исповедоваться: «Ты права, Кэт. Хилари, должно быть, очень несчастна, раз она так жестока. Я ведь тоже горько страдала из-за своей жестокости по отношению к тебе. Понимаешь, мы с Хилари одинаковые. Нам нужно, чтобы нас обожали и нами восхищались. Но из темных уголков наших душ выползают ужасные призраки, готовые сожрать тех, кто угрожает нашему честолюбию».

Однако Алекса не исповедовалась сестренке, так же как никогда и не простила Хилари. Она просто постаралась забыть все об этой Баллинджер… потому что помнить своего врага было все равно что постоянно лицезреть уродливую часть себя самой, часть, навсегда избавиться от которой так страстно жаждала Алекса.

Теперь же Хилари стала женой человека, который был очень хорошим другом Джеймса. И Алекса поняла, что ее нежелание встречаться с Хилари диктовалось простым страхом: увидеть в старом враге жестокое отражение своей жестокости.

Зеркало… зеркало…

Но ведь прежней Алексы больше нет, не так ли? Она на это надеялась, но точно не знала, потому что слишком редко бывала один на один с настоящей Алексой, уходя от этих встреч, погружаясь в роли других женщин, которых любили. Алекса не была убеждена в том, что монстры ушли навсегда, но с тех пор как она встречалась с Джеймсом, надежда на это не покидала актрису. Джеймс знал ее гораздо лучше, чем она сама когда-либо знала себя, и Алекса начала верить в «приятность», которую она, по настоятельному утверждению Джеймса, излучает.

«Стерлинг любит тебя, потому что не знает!» — болезненное напоминание возникло ниоткуда, как дыхание беспощадного пламени из пасти никогда не умиравшего чудовища. Алекса тихо вздохнула, печально смиряясь с тем, что придется все рассказать Джеймсу. Все, и, быть может, сказать ему гораздо больше, чем он сам того хочет.

Но тут же раздался робкий шепот надежды: «Если ты можешь признаться Джеймсу, своему другу, то есть шанс, что однажды ты признаешься — и это навеки избавит тебя от кошмаров прошлого — своей сестре».

Разговаривая по телефону, Джеймс следил за Алексой и видел странное волнение на ее прекрасном лице. Положив трубку, он все еще продолжал наблюдать за ней, не смея подойти. Но как только Алекса издала легкий смиренный вздох и на ее милое лицо легла тень печали и потерянности, Джеймс не выдержал. Он ненавидел ее страдания, но еще больше ненавидел то, что за ними таилось: нечто скрытое, невидимое, опасное. Может быть, Алексе станет легче, если она расскажет ему все?

Джеймс пересек комнату по мягкому плюшевому ковру и, как только Алекса взглянула в его ласковые глаза, тихо предложил:

— Пойдем, дорогая?

Глава 6

— Что-то новенькое, — спокойно произнес Джеймс, увидев кабинетный рояль «Стейнвей» в гостиной Алексы; его негромкие слова разбили молчание, которое они хранили на протяжении всего пути от офиса.

— Я подумала, что Кэт будет счастлива иметь рояль здесь; ей не придется бегать в музыкальные классы Джуллиарда всякий раз, когда захочется поиграть.

Алекса представила себе младшую сестру, мчащуюся по Манхэттену к далекому роялю, невзирая на опасности большого города, поджидающие ее на каждом углу.

— Мне кажется, дом построен так основательно, что Кэт сможет играть ночи напролет, никого при этом не тревожа. Помоги мне в этом удостовериться. Сыграй «Собачий вальс» или что-то в этом роде, а я тем временем нанесу визит соседям.

— Какие могут быть вопросы! — мгновенно согласился Джеймс. — Ты очень заботлива и добра, — ласково добавил он.

Неопределенно пожав плечами, Алекса сначала погладила полированную крышку инструмента, а затем прошлась красивыми длинными пальцами по клавиатуре, и в воздухе поплыли чистые сочные звуки.

— Я не всегда была добра с Кэт, — призналась она, словно обращаясь к клавишам.

— Но сестра много значит для тебя.

— Да, это так.

— Расскажи мне. — Джеймс протянул Алексе руку, приглашая в уютный круг своих объятий, пока она будет делиться своими сокровенными тайнами.

Но Алекса отстранилась, села на вертящийся табурет перед роялем и рассказала Стерлингу историю сестер Тейлор с самого начала: с того момента, когда она впервые увидела Кэт. Алекса с непреклонной честностью призналась в своих отвратительных чувствах к сестре и непростительных поступках.

— Кэт была идеальным ребенком: всегда очень спокойная, безмятежная и величественная, словом, настоящая принцесса. Она даже вообще никогда не плакала.

— Разумеется, плакала, — впервые перебив Алексу, мягко возразил Джеймс.

Ему еще раньше хотелось прервать эту исповедь, приносившую Алексе невыносимые страдания, но Джеймс понял, что она не услышит его и не успокоится, пока не расскажет всю правду до конца. Сейчас же он вмешался только потому, что, задохнувшись от яростного самоосуждения, Алекса на минуту замолчала и Джеймсу вдруг захотелось внести хоть какие-то реальные черты, в столь идеализированный портрет сестры.

— Все дети плачут, Алекса.

— Только не Кэт. Правда, Джеймс, она никогда не плакала. — Алекса впилась длинными ногтями в ладони, физически напомнив себе о той боли, которую когда-то причинила сестричке. — Даже когда я пыталась заставить ее плакать.

— Говоря при этом, что ненавидишь ее? Но, дорогая, тогда Кэт была еще совсем маленькой — слишком маленькой, чтобы понять или запомнить это.

— Ах, надеюсь, что так оно и есть, — едва слышно прошептала Алекса.

Чего бы только она не отдала за уверенность в том, что Кэтрин ничего не помнит! Особенно…

— Однажды я пыталась причинить ей боль, чтобы заставить заплакать. Кажется, мне тогда отчаянно хотелось убедиться в том, что Кэт не идеальна.

— И как же ты пыталась причинить ей вред? — спокойно спросил Джеймс, не подавая виду, что был очень встревожен.

Изумрудные глаза стали почти черными, а прежде мягкие черты лица с трогательным выражением беспомощности заострились от страха. До этой минуты Джеймсу и в голову не приходило, что Алекса действительно могла совершить некое преступление, воспоминание о котором так исказило бы ее прекрасное лицо.

— Я ущипнула ее. Конечно, не настолько сильно, чтобы оставить синяк, но вполне достаточно, чтобы двухлетний ребенок заплакал. Дабы в этом удостовериться, я прежде ущипнула себя и чуть не заплакала. Но Кэт только смотрела на меня своими огромными синими глазами, полными недоумения и… прощения.

Алекса уставилась на свои руки, сцепив их в мертвый замок на коленях, и думала только о том, услышит ли сейчас удаляющиеся шаги бросившегося вон из комнаты Джеймса. Нет, она не могла их услышать, потому что в висках оглушительно громко стучало, до невыносимого звона. Алекса не могла услышать шаги Джеймса, но, когда к ней наконец вернулось мужество, чтобы поднять глаза, она не сомневалась, что его уже нет в квартире.

— И это все? — осторожно спросил Джеймс, уже понимая, что «все», и понимая также, что это все для милой Алексы было действительно кошмарным и не прощаемым себе преступлением.

— Все? — уставившись на него, переспросила Алекса, пораженная тем, что видит в глазах Джеймса не гнев и досаду, а нежность и сочувствие. — А этого мало? Тебе не кажется такое поведение непростительной жестокостью?

— Мне кажется это проявлением обычной детской ревности, возможно, в излишне резкой форме. Алекса, если ты хочешь доказать мне, что в детстве была жестокой девочкой, то должна рассказать что-нибудь пострашнее.

— Но больше ничего и не было. Я просто перестала обращать внимание на Кэт.

— Это ее сильно расстраивало?

— Да нет, не думаю. И с чего бы? Жизнь Кэт была наполнена музыкой и любовью наших родителей.

— Итак, жила-была девочка, которая страшно ревновала свою младшую сестренку. Но вспомни: ты ведь тоже тогда была еще маленькой. И до шести лет росла единственным обожаемым ребенком в семье. Вот тебе простое объяснение. Кроме того, мне кажется, Алекса, что эта история очень и очень давняя. Я не слышал ревности или ненависти в твоих теперешних рассказах о Кэт. Напротив, я чувствую в них только гордость и любовь.

— Я горжусь Кэт, и я действительно ее люблю… хотя мы почти и не знаем друг друга.

— Значит, на каком-то этапе что-то в ваших взаимоотношениях изменилось?

— Да. — Алекса сокрушенно покачала головой, вспомнив, из-за кого и почему произошла эта перемена.

— И что же случилось?

— Случилась Хилари Саманта Баллинджер.

— Да-а?

— С первого дня моего появления в «Баллинджер» Хилари сразу дала всем понять, что я недостаточно хороша и богата для нее и для ее школы.

— Понимаю, — заверил Джеймс.

Став взрослой женщиной, и в особенности женой Роберта, Хилари научилась скрывать свое презрение к тем, кого считала ниже себя. Но Стерлинг мог представить себе демонстративное пренебрежение Хилари-подростка к красивой и яркой провинциальной девчонке из Канзаса, так же как и мог понять ненависть Алексы.

— Я определенно раздражала Хилари, но ее друзья приняли меня в свою компанию. Не чурался моего общества и парень самой Хилари.

— Ты увела у нее парня?

— Это не было похищением века, Джеймс. Он переметнулся ко мне по собственной воле, и с восторгом.

— А после того как ты увела его своими чарами у Хилари? Он стал действительно ценной наградой?

— Конечно, нет. В конце концов он вернулся к Хилари, что свидетельствовало о его безнадежно испорченном вкусе и об отсутствии чувства собственного достоинства.

— Так это было просто игра?

— Нет, это была просто война.

И Алекса рассказала ему о встрече на стадионе субботним апрельским днем.

— Хилари действительно назвала тебя «нищенкой и шлюхой»? — спросил Джеймс, начиная наконец понимать истинную глубину вражды между «наследницей» и «провинциальной девчонкой».

— Так и назвала. Я не знаю, насколько Кэт поняла смысл этих слов, но она кинулась на мою защиту, точно маленький отважный терьер на огромную тигрицу.

— И что же сделала ты?

— Ничего. Впервые за десять лет обняла свою сестру, и мы пошли домой.

— А почему бы мне и сейчас не обнять тебя? — лукаво предложил Джеймс.

Алекса была безмерно благодарна за то, что он все еще хочет обнимать ее.

— Спасибо тебе.

— Пожалуйста, — пробормотал Джеймс в ее шелковые золотистые волосы и попросил продолжить историю сестер. — После этого вы с Кэт подружились?

— Не знаю, — задумчиво ответила Алекса. — Наверное, это было начало дружбы, насколько мне не изменяет память. Мы провели вместе полтора месяца перед моим отъездом в Нью-Йорк и с тех пор очень редко виделись: короткие встречи на Рождество да на праздники, и всякий раз между этими встречами в наших жизнях происходило столько перемен, что мы не успевали толком узнать друг друга, а не то что укрепить нашу дружбу. За последние восемь лет Кэт из маленькой девочки превратилась в молодую женщину, а я.

— Ты стала суперзвездой. А Кэт, быть может, маленькой восходящей звездочкой?

— О нет. Зачем ей это? Ее достижения давно гораздо выше моих.

— Что ты говоришь?

— Но это так! Допустим, моя карьера более заметная, мой успех более громкий, но… Я же говорила тебе о конкурсах, на которых Кэт победила, о концертном турне, об альбоме и о том, что дела ее ведет «Фордайс» — самое лучшее артистическое агентство. Кэт достигла гораздо большего, чем я. Если честно, то мне кажется, что именно моя известность препятствует нашему сближению. Когда я приезжаю в Топику, друзья и соседи постоянно к нам заходят, не давая возможности спокойно побеседовать, а когда я пытаюсь навестить Кэт в Оберлине, там меня поджидают толпы ее однокашников, которым не терпится со мной познакомиться.

— Именно поэтому ты с таким нетерпением и волнением ждешь приезда Кэт в Нью-Йорк? Потому что знаменитостям здесь легче спрятаться?

— Точно. Поэтому и потому, что впервые в жизни чувствую: мы с Кэт одного возраста. В детстве шесть лет кажутся громадной разницей, а теперь мы обе взрослые, вдали от дома, каждая занята своей карьерой. — Алекса помолчала, а когда заговорила, в голосе ее звучала надежда:

— Я уже фантазирую о том, что, хотя Кэт будет жить здесь, а я в Вашингтоне, мы обе постараемся видеться почаще. Знаешь, я, например, могу прилетать к позднему завтраку в «Плазе», или Кэт будет появляться на выходные в Роуз-Клиффе. — Алекса пожала плечами. — Такие вот мечты старшей сестры.

— Кэт наверняка тоже хочет чего-то в этом роде.

— Нет. Кэт нужно быть в Нью-Йорке, и вполне естественно ей остановиться на полгода в моей пустующей квартире. Вот и все.

Джеймс смотрел в полные робкой надежды глаза Алексы, и ему страшно хотелось убедить ее в том, что Кэт, как и Алекса, хочет обрести сестру. Но поскольку он не был знаком с младшей Тейлор, то понимал, что его заверения прозвучат скорее всего фальшиво.

— А в эту субботу Кэт действительно исполняется двадцать один год? — в конце концов спросил он, вспомнив странное извинение Алексы перед Робертом.

— Да.

— Так ты все-таки навестишь ее в Оберлине?

— Нет. — Алекса помрачнела. — Родители собираются туда, и хотя я изо всех сил пытаюсь не поддаваться паранойе, но когда я сказала маме, что прилечу в Оберлин и присоединюсь к ним за праздничным обедом, из маминого ответа я предельно ясно поняла, что меня не приглашают.

— Вероятно, самым разумным будет не торопиться с выводами. И в этом случае не устроить ли нам самим что-нибудь особенное завтра? Например, собственное маленькое празднование дня рождения Кэт? И, — добавил он нежно, — не зря же я только что отказался от обеда с Робертом и Хилари.

— Правда?

— Правда, — улыбнулся Джеймс и поцеловал Алексу. — Я соскучился по тебе.

— И я по тебе соскучилась.

— Ты что-то упоминала о слиянии? Предлагаю очень дружеский контакт.

Джеймс повел ее за руку в спальню, и Алекса вдруг остро почувствовала, как по нему соскучилась. За последние несколько часов их отношения стали еще крепче и… доверительнее. Джеймс выслушал ее и был так деликатен, и продолжал верить в нее, и это вселяло надежду на то, что когда-нибудь Алекса поверит в себя. Подумав об их чудесной дружбе, Алекса поняла, что существует еще другая — мужская — дружба, которая теперь оказалась на грани разрыва из-за ее, Алексы, эгоизма.

В дверях розовой спальни Джеймс посмотрел на Алексу, ожидая увидеть в ее взгляде так хорошо знакомое страстное желание. Но когда Алекса подняла глаза, Джеймс заметил в них беспокойство.

— Что? — спросил он ласково.

— Ведь Роберт твой очень близкий друг?

— Да.

— Как брат?

— Думаю, можно сказать и так.

— Невзирая на юношескую ревность? А не было ли дикой битвы между вами за руку Хилари?

— Нет! — засмеялся Джеймс. — У нас не было никаких битв ни за кого. Мы окончили первым и вторым номером юридический факультет Гарварда: Роберт — первый.

— Странно слышать, с каким спокойствием ты говоришь о том, что пришел вторым.

— Макаллистер заслуженно стал первым, — спокойно ответил Джеймс. — Что ты еще о нем знаешь, Алекса?

— Немного. Конечно, о нем больше всех говорят в Вашингтоне, но из-за Хилари я обычно избегала появляться в местах, где часто упоминалось его имя. Однако мне известно, что практически все верят, что он будет президентом.

— Да.

— И это означает, что мне следует о нем узнать побольше. — Алекса театрально вздохнула и улыбнулась. — А кто лучше тебя расскажет о Роберте? — Одарив Джеймса многообещающим поцелуем, она отстранилась, села на краю кровати, подобно ребенку в ожидании любимой сказки на ночь, и нетерпеливо добавила:

— Я слушаю.

Джеймс сел в стоявшее рядом с кроватью кресло, размышляя об истории, которую собирался поведать. Алекса уже представляла себе, что же это будет за история: сказка о красивом и преуспевающем сенаторе, скорее всего это — сказка о богатстве избранных, о золотой судьбе золотого мальчика, о жизни без борьбы и страданий. Алекса была уверена в том, что услышит именно такой рассказ, и… ошиблась.

— Ну что ж, приступим, — начал Джеймс. — Мой друг родился в глухом уголке штата Виргиния. Отец бросил их с матерью, когда Роберту было два года, за шесть месяцев до рождения его сестры Бринн. Семья чрезвычайно бедствовала, так что Роберт рано начал работать. Он был очень одаренный парень (я уже говорил тебе, как блестяще он учился в юридической школе, в Гарварде), но среднюю школу закончил лишь со средними результатами.

— Так как большую часть времени работал, чтобы прокормить семью?

— Я в этом уверен. Как бы там ни было, Роберту не удалось получить стипендию, и он не мог, посещая колледж, еще и зарабатывать на свое обучение и на домашние расходы. Словом, Макаллистер пошел добровольцем в армию.

— А почему просто не поработал несколько лет и не накопил денег на учебу?

— Потому что Роберту тридцать восемь лет, он на четыре — критически важных четыре — года старше меня. Он окончил среднюю школу в самый разгар вьетнамской войны. В то время любой здоровый восемнадцатилетний парень, не имевший вузовской брони, мог быть в любой момент призван в армию. Но Роберт пошел добровольцем, чтобы не быть призванным, так как последнее было только вопросом времени. В армии ему выплачивали небольшое, но стабильное пособие на мать и Бринн, а во Вьетнаме он стал получать еще и фронтовые.

— Он был во Вьетнаме? — тихо переспросила Алекса.

Она была моложе «эпохи Вьетнама», слишком молода, чтобы помнить суть горячих споров тех лет: совершенно другое поколение. Сейчас Голливуд начал рассказывать о проблемах американцев во Вьетнаме. Однако по мнению Алексы, было много показухи, больше связанной с политическими играми, нежели с честной историей. Но одно было для Алексы предельно ясно: война полностью и безвозвратно перевернула жизни людей, которые в ней участвовали.

— Он воевал?

— Он был солдатом, Алекса. И воевал. — Джеймс тихо вздохнул, подумав о том, до чего же легка была его собственная жизнь, до чего привилегированна и удачлива, особенно с тех пор, как он подружился с Робертом. — После битвы с бедностью в сельской глуши Роберт сразу же попал на настоящую бойню. Это, кстати, полностью моя собственная редакция: Макаллистер никогда не рассказывает ни о своем детстве, ни о Вьетнаме. О его детстве я узнал от Бринн, а об участии в войне — из газетных и журнальных статей.

— И о чем же в них говорилось?

— Там, конечно, писалось о наградах, которые он получил, но большинство публикаций посвящалось его умелому командованию и отваге, о чем рассказывали люди, служившие с Робертом.

— Так он герой войны!

— Да, хотя этикетку «герой войны» Роберт никогда не афиширует. Как бы там ни было, к моменту возвращения из Вьетнама мать его умерла, а сестра стала студенткой-стипендиаткой в Виргинском университете. Роберт тоже поступил в этот университет по армейской льготе, блестяще закончил колледж и поступил на академический курс в Гарварде. Он мог бы, разумеется, поступить в любую частную фирму, но Роберт уже твердо решил, что посвятит себя политической деятельности. Поэтому, окончив учебу, начал с окружной юридической конторы в Ричмонде. Отлично показал себя в качестве обвинителя и имел все шансы победить на выборах прокурора федерального судебного округа, но высокопоставленные политики обратились к Роберту с альтернативным предложением — разом пройти и местные выборы в сенат.

— И он сделал это с таким успехом, что все решили: когда-нибудь Макаллистер станет президентом, — подвела итог Алекса и, загадочно улыбнувшись, заметила:

— Ты еще не поведал мне худшую часть этой истории.

— Разве?

— Ты не рассказал мне, как любящий сын и брат, герой войны и патриот, блестящий адвокат и преданный слуга общества познакомился с Бабой-Ягой Запада.

— Роберт увидел очаровательную Хилари в Далласе, куда отправился для обсуждения своей кандидатуры в сенат с ее отцом — Сэмом Баллинджером.

— И экс-губернатор обещал поддержать кандидатуру Роберта в сенат, а в конечном счете и в Белый дом, если тот женится на его дочери? — съязвила Алекса. — Ведь Сэм, несомненно, знал, что без подобного условия ни один мужчина в здравом рассудке на Хилари не женился бы. И целого состояния на это не хватило бы. Так что ему пришлось «добавить» несколько голосов или что-то в этом роде, возможно, даже пообещать, что весь штат Техас будет голосовать за Роберта на президентских выборах.

— Остроумно, но неверно. Макаллистер — человек очень самостоятельный и независимый. Он познакомился с Хилари и сам выбрал ее себе в жены.

— А что же Хилари? Она никогда не была в восторге от нас — людей простого происхождения. Хотя если брак с «чумазым», бедным деревенским парнем может предоставить билет в один конец до Вашингтона, не говоря уже о Белом доме, то Хилари вполне могла пойти на это.

— А может быть, она действительно признала силу личности Роберта?

Алекса лишь сдержанно усмехнулась на столь наивное, по ее мнению, замечание Джеймса.

— Ты ведь по-настоящему уважаешь Роберта, не так ли?

— Да, по-настоящему.

— А Хилари?

— Она — жена Роберта.

Алекса вздохнула, уже зная, как следует поступить, несмотря на то что это ее пугало. Но рядом будет Джеймс, он поможет снять напряжение.

— Мне кажется, мы должны пообедать с Макаллистерами завтра, — обреченно вздохнула Алекса.

— Ты так считаешь?

— Думаю, что и Хилари этого хочет. Джеймс, это не случайно, что за три года, прожитых в Вашингтоне, я ни разу не встретилась с этой известной парой.

— Уверен, Роберт понятия не имеет о том, что вы с Хилари когда-то поссорились. Если бы знал, то сказал бы мне.

— Допустим. Но Хилари-то знает, так дадим ей шанс отказаться от этого обеда.

— Хорошо. — Джеймс подошел к Алексе и обнял ее. — Ты уверена, что хочешь этого?

— Ответ положительный, — подтвердила Алекса, убедившись, что поступает правильно, когда увидела в глазах любимого радостный блеск. — Разумеется, я не смогу голосовать за Роберта на президентских выборах, — пошутила она.

— Почему?

— Если Роберт мог увлечься Хилари, значит, он страдает тем же, чем страдал ее школьный дружок, — отсутствием вкуса. А подобный изъян очень беспокоит меня в личности президента.

— Понятно, — пробормотал Джеймс, шепча между поцелуями:

— Именно поэтому, Александра, маленькие дети не допускаются к голосованию. Тебе надо подрасти, чтобы принимать участие в выборах.

— А разве я еще не взрослая? — тихо спросила Алекса, наслаждаясь тем, как его жадные губы опускаются по ее шее все ниже, а ловкие пальцы быстро расстегивают пуговицы платья, скрывающего тело, жаждущее любви.

— Не исключено, что и взрослая, — страстно прошептал Джеймс. — Мы сможем это выяснить, если немедленно займемся тем, чем обычно занимаются мужчина и женщина…

Глава 7

— Сегодня вечером Джеймс приведет на обед Александру Тейлор, — сообщил Роберт жене на следующее утро после телефонного разговора со Стерлингом. — Вероятно, ты ее знаешь?

— Да. Джеймс и Алекса?

Роберт удивился, заметив на холеном лице жены явное раздражение:

— Ты чем-то недовольна, Хилари?

— Нет, конечно же, нет. — Она с трудом изобразила натянутую улыбку.

— Вот и отлично, дорогая!

Как только муж вернулся к изучению документов, от которых его оторвал звонок Джеймса, улыбка с лица Хилари мгновенно исчезла. Конечно, встреча с Алексой для нее не проблема, но Хилари почувствовала невыносимую досаду. До сих пор ей удавалось мастерски увиливать от встреч со своей давнишней противницей. Но год от года, по мере того как имя Алексы стало все чаще и чаще появляться в списках самых знаменитых гостей, избегать даже формально-вежливого общения становилось все труднее, и раздражение Хилари росло. Неужели никто не помнит, что Алекса всего-навсего провинциальная актрисочка, сыгравшая какую-то там дешевую роль? Неужели никто не понимает, что она не имеет никакого права даже появляться в высшем свете Вашингтона?

Но кто-кто, а Хилари точно знала, что все вспомнят, и это лишь вопрос времени. И время это пришло.

Едва Хилари свыклась с мыслью о неизбежности встречи с этой провинциалкой, губы ее тронула злорадная улыбка. Да, сегодня вечером Алекса будет с Джеймсом. А когда Хилари встретит Джеймса в следующий раз, на каком-нибудь благотворительном приеме в Вашингтоне, известный адвокат будет уже один, поскольку Алекса ему успеет надоесть. Вот тогда Хилари не откажет себе в удовольствии лицезреть очевидную ничтожность Алексы, не способной удержать внимание красивого, богатого и неугомонного Джеймса Стерлинга.

Наряд Алексы великолепно подходил для роли «взрослой», пышные волосы мастерски уложены в причудливый узел, изумрудного цвета шелковое узкое платье — просто и элегантно, золотые украшения изящны и скромны. Джеймс иронически, но твердо обещал не оставлять ее наедине с Хилари, а Алекса с не меньшей иронией и твердостью обещала ему быть «невероятно приятной». Однако она вдруг запаниковала. Неужели она и вправду сможет вести себя так, словно между ней и Хилари никогда не было вражды? А что, если хозяйка дома встретит ее словами: «До чего же я рада снова видеть тебя!»

Алекса была уже готова честно признаться Джеймсу в том, что сделала огромную ошибку и по его милости явно переоценила свои возможности, но в это мгновение им навстречу вышли супруги Макаллистер.

Итак, она оказалась лицом к лицу с Хилари, которая тут же ринулась в наступление:

— Ты, вероятно, надеялась уже никогда меня не увидеть, Алекса?

Тейлор облегченно вздохнула: прямота и холодное изящество, с которыми Хилари произнесла эти слона, даже подкупали. В них не было, разумеется, извинения, так же как не было приглашения Алексе извиниться. Просто предлагалась новая форма общения. И как поняла Алекса, единственная. Оценив тактику соперницы, она невозмутимо осведомилась:

— Полагаю, глядя на меня, ты испытываешь все те же чувства?

— Естественно.

— Прошлое не забыто?

— Разумеется, нет.

Алекса помнила Хилари очень хорошо, но все же, глядя при свете свечей на свою давнишнюю соперницу, она поняла, что воспоминания эти были темными, неясными, уродливой частицей ее души, а не точным портретом той Хилари, каковой она является на самом деле. Воспоминания были столь чудовищны, столь омерзительны, что Алекса совершенно забыла о том, до чего же красива темноволосая и темноглазая наследница-южанка.

Да и Роберт тоже был очень и очень хорош собой, так что Макаллистеры, несомненно, представляли собой прекрасную супружескую пару. Муж очень внимательно слушал, о чем говорила жена, а та, в свою очередь, так же внимательно слушала, о чем говорит муж, и супруги постоянно обменивались обожающими улыбками, полными уважения и одобрения.

«Идеальная современная пара, — размышляла Алекса. — В самом деле, если бы Голливуд надумал снять шоу о первой паре из поколения семидесятников, то президент был бы мужественно-красивым ветераном войны во Вьетнаме, а первая леди — поразительно очаровательной умницей, не боящейся выражать собственные взгляды. В чувственном взгляде президента светилось бы несомненное свидетельство пережитых им ужасов войны, но глаза его еще и выражали бы гордость за обожаемую жену, чье мнение он ценит очень высоко. Короче, на главные роли Голливуд, безусловно, пригласил бы Роберта и Хилари Макаллистер».

Но Роберт и Хилари вовсе не актеры, претендующие на эти роли. Они скорее всего будущие хозяева Белого дома, а потому и играют сейчас так, что просто дух захватывает.

«А ведь верно: именно играют! — неожиданно решила Алекса, удивляясь собственному открытию и тут же стараясь убедить себя в том, что, может быть, не права. — Идеальная пара идеально и играет, не так ли? Да, несомненно». Но профессиональные улыбки, выражающие уважение и обожание, кажется, скорее идут от разума, чем от сердца или души. В поведении этой пары нет ни спонтанного волнения, ни мимолетных понимающих взглядов, которые, как правило, вызывают какие-то сокровенные, интимные, только им двоим известные чувства и воспоминания.

«И думать нечего — бутафория, — уверенно сказала себе Алекса. — Общепринятое великосветское притворство известной пары».

А что же сами игроки? Искренний, чувственный, умный Роберт Макаллистер чересчур уж хорош, чтобы быть настоящим. Сенатор явно претендует на свой собственный, персональный «Оскар». Конечно, игра его достаточно убедительна и более чем заслуживает маленькой золотой статуэтки, но, к сожалению, чрезвычайно талантливому актеру достался никудышный сценарий. Кто бы ни написал его — пусть даже и сам Роберт, — но автор забыл дать хотя бы крошечный намек на то, что данный герой — реальный человек.

Алексе очень хотелось поверить в живость и искренность чувств, светившихся в задумчивом взгляде Роберта, по тщетно. Чем дольше продолжался вечер, тем больше ей не нравился Макаллистер.

А как насчет будущей первой леди? В ней по крайней мере гораздо меньше притворства. Сейчас, как и восемь лет назад, высокомерная наследница и не пытается скрывать свою неприязнь к Алексе. Ну, разумеется, теперь благовоспитанная Хилари умело прячет свое презрение за соблюдением этикета, но ее изящных манер недостаточно, чтобы скрыть от Алексы главное: на самом деле Хилари ничуть не изменилась. Все та же избалованная и жестокая, какая была в колледже…

Вечер проходил на удивление приятно, за столом спокойно велись разговоры на отвлеченные темы… до тех пор, пока не подали кофе.

— Алекса, расскажи нам о своей карьере, — вежливо предложила Хилари. — Ты переехала в Нью-Йорк после окончания школы?

— Именно так, — сладко улыбнулась Алекса, совершенно уверенная в том, что Хилари прекрасно известны подробности ее биографии и та просто расставляет ей какую-то западню. — Год я проучилась в Джуллиарде, после чего получила свою первую роль на телевидении.

— В мыльной опере, кажется?

— Да, — спокойно подтвердила Алекса, несмотря на то что слова «мыльная опера» Хилари произнесла с нескрываемой издевкой.

Дневные мыльные оперы, судя по всему, были ниже ее эстетического вкуса. Почитательнице только высокого искусства трудно представить, каково это — восхождение на вершину популярности из деревенского дома в Канзасе. Но Алекса была само очарование и даже заставила улыбнуться Джеймса, незаметно опустив руку под стол и впившись ногтями ему в коленку.

— Я снималась в каждой серии «Все мои дети», пока три года назад не началась «Пенсильвания-авеню».

— Помимо того, Алекса работает в театре и уже снялась в одном фильме, — спокойно добавил Джеймс, возвращая руку Алексы на стол, нежно пожав ее.

Он не стал уточнять название «одного фильма», но его интонация и многозначительный взгляд красноречиво свидетельствовали о том, что всем ясно, о какой картине идет речь.

— Так «Ее величество» — твой первый художественный фильм? — холодно спросила Хилари. — Я полагала, что на пути к нему должны были быть и другие кинороли.

— Ты хочешь сказать эпизодические во второстепенных фильмах? — парировала Алекса, понимая то, о чем могла бы догадаться и раньше: вежливая болтовня о мыльных операх была лишь разогревающей разминкой.

Хилари, все рассчитав, дрейфовала от чистых, хотя и не интеллектуальных мыльных опер к более неприглядным и щекотливым аспектам шоу-бизнеса, а точнее — к показу секса и обнаженной натуры. Она не сомневалась, что «шлюха» из Канзаса без колебаний перешагнет через все на своем пути к успеху. У Алексы буквально все закипело внутри, она была полна решимости, как солдат, приготовившийся к атаке, и с превеликим усилием старалась сохранить данное Джеймсу обещание быть «невероятно приятной».

И Алекса почти преуспела в этом, взяв себя в руки, но тут, взглянув на Роберта, она допустила ошибку.

На какой-то восхитительный, благословенный момент ее ввели в заблуждение читавшиеся во взгляде Роберта сострадание и желание извиниться. Но Алекса тут же напомнила себе, что сочувствие это — не, более чем притворство. Роберта нисколько не задела внезапная недоброжелательная атака Хилари, и он вовсе не склонен извиняться за супругу.

Если в его карих глазах и можно было увидеть нечто похожее на извинение, то Алекса вдруг с бешенством поняла, что это извинение за ее собственную будто бы упадническую мораль, а не за оскорбления Хилари, обвинившей Алексу в безнравственности. Ну конечно, Роберт, бедный деревенский парень, сумел преодолеть все испытания, оставшись при этом честным и сохранив чувство собственного достоинства. Но она, грубая сельская девчонка, никоим образом не могла быть такой же сильной и, конечно же, пускалась на самые низкие компромиссы в стремлении продвинуться по ступенькам своей деклассированной артистической карьеры.

Рассказывая Джеймсу правду о месяцах, проведенных в «Баллинджере», вину за войну с Хилари Алекса делила между ними обеими поровну. Но признавалась ли и Хилари, рассказывая Роберту ту же самую историю, в своей собственной ревности и жестокости? Алекса была уверена, что нет. Наверное, просто сообщила мужу о том, что администрация «Баллинджера» по доброте своей позволила Алексе посещать священные стены этого учебного заведения. И конечно же, Хилари рассказала лишь собственную надменную версию истории о «нищей шлюхе», а Роберт, в свою очередь, мог и сам подлить масла в огонь, припомнив услышанные им в офисе Джеймса фривольные слова Алексы.

И теперь она встретила взгляд Роберта, полный оскорбительной жалости за ее печальную судьбу, за порочный и беспринципный путь — через съемки в фильмах с обнаженной натурой — из потаскух в актрисы.

Какая самонадеянность! Какое «благородное» покровительство! Какое здравомыслие!

Алекса постаралась, чтобы дрожь в голосе не выдала клокотавший в ее душе гнев, и, глядя прямо в глаза надменному Роберту, очень спокойно произнесла:

— В актерской игре, как в профессии, есть одна замечательная особенность: вам нет нужды идти на компромисс с чьими-либо этическими нормами. Этого просто не требуется.

— Не то что в политике, — мягко подсказал он.

Именно эту фразу, разумеется язвительно-насмешливо, и собиралась произнести Алекса. А теперь Роберт превратил все в шутку, спасая ее и, возможно, весь вечер, чем только усилил неприязнь Алексы.

Притворно смутившись, она лихорадочно обдумывала его предложение о помощи. Наконец, лучезарно улыбнувшись, согласилась:

— Ну да, Роберт, вы сами об этом сказали… не то что в политике.

— Прости, — тихо пробормотала Алекса час спустя, когда они с Джеймсом уже были в ее квартире, и, освобождая свои длинные золотистые волосы от заколок, она добавила:

— До чего же трудно быть взрослой!

— Ты отлично держалась.

— Но позволила ей достать меня, а этого делать не следовало. О! Как же я и в самом деле не люблю Хилари!

— По справедливости. Не думаю, чтобы она тоже сходила с ума от любви к тебе. Но ведь никто и не просит вас становиться лучшими подругами. Ты великолепно себя вела. Вечер прошел замечательно. — Джеймс ободряюще улыбнулся, но в глазах Алексы все еще таилась тревога. — Что, дорогая?

— Джеймс, мне они оба не нравятся.

— Тебе не нравится Роберт? — искренне удивился Джеймс.

— Сказать по правде — нет.

— Потому что он перехватил твою подачу?

— Я еще до этого невзлюбила его. Твой Макаллистер такой самонадеянный.

— Самонадеянный? Роберт?

— Да. Знаешь, словно на него сошла благодать Божья.

— Алекса, ты не права, — убежденно заявил Джеймс. — Роберт Макаллистер совсем не самонадеянный человек.

— Меня поражает, как ты можешь этого не видеть!

— Не вижу, потому что знаю Роберта гораздо лучше, чем ты.

Алекса увидела его серьезный и решительный взгляд и поняла, что с этим аргументом ей тягаться бесполезно.

— А как насчет Хилари?

— Признаюсь, Хилари не совсем в моем вкусе.

— И на том спасибо: по крайней мере хоть один шаг в верном направлении. Так нам часто надо будет с ними видеться? Неужели предстоит еще один приятный вечерок?

— Нет, — загадочно улыбнулся Джеймс. — Я не тешу себя надеждой, что мы проведем с ними приятный уик-энд.

— Шутишь?

— Нисколько. Только не беспокойся: там будет еще масса всякого народа.

— Когда? Где?

— В августе, в Инвернессе. Мои родители приедут из Парижа в отпуск на несколько недель и устроят свой ежегодный прием на свежем воздухе. Он состоится в воскресенье, и это страшно важное событие, — рассмеялся Джеймс. — Но за день до того проводится небольшая домашняя вечеринка. Там будут Роберт и Хилари, Бринн со своим мужем Стивеном и, возможно, Элиот Арчер — еще один близкий друг семьи, мои родители и я. Так что между тобой и миссис Макаллистер будет весьма внушительный барьер, не так ли?

— Ты приглашаешь меня на домашнюю вечеринку? — тихо и неуверенно спросила Алекса. — Мы что, теперь строим планы на три месяца вперед?

— Да, и на домашнюю вечеринку в саду, естественно, тоже. Приглашаешься ты и, если тебе того захочется, Кэт.

— Хилари, прошу тебя, объясни мне причину. — Тихие слова Роберта разорвали молчание, в котором прошел весь путь от ресторана до номера в отеле «Плаза».

— Какую причину, Роберт?

— Причину твоей недоброжелательности к Алексе. Ты насмехалась над ней, намеренно пытаясь унизить профессию актрисы. Полагаю, ты обидела ее.

— В самом деле? — Хилари улыбнулась. — Вот и прекрасно.

— Прекрасно?

— Роберт, я очень давно знаю Алексу. Она — проститутка.

— А мне она показалась очень приятной женщиной.

— Приятной? Нет, Алекса совсем не приятная. По правде говоря, меня очень удивил Джеймс. Она недостойна его. — Хилари нахмурилась и пожала плечами, как бы отгоняя от себя невеселые мысли. — Но Алекса недолго с ним пробудет, как и все женщины Джеймса. Предполагаю, что она надоест ему гораздо скорее, чем остальные его любовницы.

Хилари направилась в спальню, но ее остановил голос Роберта — тихий, спокойный и… ледяной:

— Хилари, я все еще жду твоего объяснения. Почему ты так враждебна к Алексе?

— Ах Роберт. — Вздохнув, Хилари повернулась к мужу. — Давай впредь не будем тратить время попусту на разговоры о таких, как эта Алекса Тейлор. Поверь мне — она того не стоит. — Плотоядно улыбнувшись, Хилари подошла к мужу, прильнула к нему всем телом и, запустив под лацканы пиджака пальцы с безукоризненным маникюром, прошептала:

— Пойдем в постельку.

Роберт молча убрал ее руки со своей груди. Сердитый и мрачный взгляд его темных глаз долго буравил уверенную в себе Хилари, стоявшую так близко.

— Я пойду прогуляюсь, — наконец бросил Роберт.

— Прогуляешься? Ночью в Манхэттене?

— Именно.

— Allo. Bonjour[9].

Услышав приветствие, Алекса нахмурилась, хотя и ожидала его. На все звонки во Французском доме студенческого городка Оберлин отвечали по-французски, и каждый раз ей казалось, что это чересчур. Алексе не нравилось, что, звоня сестре, она поневоле становится участницей этой игры — говорить только по-французски. Тем более что соответствовать правилам игры она не могла, если не считать дежурной фразы «Merci beaucoup»[10].

Хотя Алексе и казалось претенциозным заставлять выполнять правила студенческого общежития людей из внешнего мира, одержимость своей младшей сестры французским она вовсе не рассматривала как претенциозность. Алекса знала, что Кэт, впервые услышав французский язык, тут же была им покорена, и теперь мелодичный язык любви так же свободно, непринужденно и весело слетал с ее губ, как музыка выпархивала из-под ее дивных пальчиков.

— Алло, — ответила Алекса на менее мелодичном английском. — Соедините меня, пожалуйста с комнатой Кэтрин Тейлор.

— Certainement. Un moment, sil vous platt[11].

Кэтрин ответила по-английски, поскольку особый двойной звонок телефонного, аппарата дал ей понять, что звонят из города.

— Слушаю.

— Привет, Кэт! С днем рождения!

— Алекса, привет! Спасибо.

— Ну, каково чувствовать себя совершеннолетней? Совсем уже взрослая? — Алекса разозлилась от банальности собственной фразы, которая прозвучала как лишенные живости общие слова, присущие скорее случайному знакомому.

— Прекрасно, но я, кажется, ничего не чувствую по этому поводу, — промямлила Кэтрин, мучительно подыскивая слова для разговора со старшей сестрой. — Как твой спектакль?

— Прекрасно. И забавно. — «Забавно? — удивилась себе Алекса. — Неужели это просто забавная пьеска о сумасшедшей любви покончивших с собой подростков?» Она нервно рассмеялась и добавила:

— Я имею в виду, что у нас забавный состав исполнителей. Когда мама с папой приезжают?

— Собирались к полудню.

— Ну вот и замечательно.

— Да. Очень любезно с их стороны, что они решили приехать.

Алекса с грустью подумала, а знает ли Кэт о том, что и Алекса тоже очень хотела приехать, но мать решительно пресекла радужные планы старшей дочери присоединиться к семье. Почувствовав, что снова начинает досадовать на отказ, обиженная Алекса поспешила обратиться к более приятным размышлениям об их с Кэт будущем.

— Ты уже решила, когда приедешь в Нью-Йорк?

— А когда тебе это будет удобно?

— Да в любое время! «Пенсильвания-авеню» запускается в производство очень скоро, так что к третьему июля мне надо быть в Мэриленде. Но я надеялась, что мы смогли бы в конце июня провести вместе недельку или около того. Я покажу тебе Манхэттен.

— О, это было бы великолепно!

— Ну вот и славно. Так когда тебя ждать?

— Последний экзамен у меня в восемь утра двадцать третьего числа, и курсовую работу по французскому языку мне выдадут после обеда, так что…

— Так что вечером этого дня или утром следующего ты можешь сесть на самолет. Я тебя встречу. Заметано?

— Да, договорились. Спасибо тебе.

Джеймс появился на кухне и, увидев, как Алекса нервно крутит телефонный провод, понял, что она беседует с младшей сестрой.

— Как там Кэт? — поинтересовался Джеймс, когда Алекса, положила телефонную трубку и улыбнулась ему.

— Прекрасно. Совершеннолетняя. Экзамены заканчиваются двадцать третьего июня, и Кэт сразу же приедет сюда.

— Отлично, — одобрил Джеймс, прикинув между делом, что конец июня будет идеальным временем для длительной командировки в Калифорнию, которую, ему необходимо совершить до августа.

— Похоже, ты собрался уходить.

— Каюсь. У меня весь день расписан. Так что сегодня я вряд ли приду на спектакль.

— Вот и чудесно! Лично я не могу себе представить, как можно высидеть столько представлений «Ромео и Джульетты».

— Я не «высидел»… мне это доставляет удовольствие. Но… не сегодня.

— Может быть, отложим наши планы на вечер? — предложила Алекса, чувствуя, как Джеймс устал, и зная, что он так до сих пор и не разобрался с материалами, собранными им в Токио.

— Отложить наше интимное празднование дня рождения Кэт? И не думай!

Спешившая на спектакль своей грациозной летящей походкой, Алекса вдруг резко остановилась. Среди театралов, надеявшихся достать в последний момент билет по брони на сегодняшнее представление «Ромео и Джульетты», стоял сенатор Роберт Макаллистер.

«Что ему здесь делать? Да как он смеет?» — возмутилась Алекса.

У нее не было ни капли сомнений в том, что Роберт считает ее артистическую карьеру бесполезным тривиальным занятием. Что ж, каждый имеет право на собственное мнение. Но не мог ли Макаллистер держать себя и свое мнение подальше от театра, имевшего в жизни Алексы столь огромное значение? Карьера была для нее делом чрезвычайно важным, как и эта пьеса Шекспира, и потому Алекса с невероятно болезненной остротой почувствовала, что Роберт тайком пытается проникнуть в ее личную жизнь.

«Что ж, мы живем в свободной стране, — тоскливо подумала Алекса. — И несмотря на то что мне ужасно не хочется, чтобы он здесь был, Роберт Макаллистер — ветеран войны, который может пользоваться правами свободных людей собираться там, где им вздумается, и наслаждаться величайшей трагедией в мире».

И все же Алексу не покидало ощущение, что свобода Роберта каким-то образом ущемляет ее права. Но пока она размышляла, действительно ли сенатор вправе смотреть и надменно оценивать ее работу, реальность, замечательная реальность подсказала ей нечто, от чего возмущение Алексы поутихло и губы ее тронула мягкая, довольная улыбка.

Роберт Макаллистер не может попасть в театр. Даже если бы его узнали и по какому-то негласному правилу пост сенатора позволил бы ему переместиться в очереди с седьмого места на первое, у Роберта ничего бы не вышло. Аншлаг! До конца месяца все билеты проданы! И если этот субботний дневной спектакль такой же типичный, как и все спектакли мая, надежды на «лишний билетик» не оставалось.

Глядя на человека, скромно стоявшего седьмым в очереди, она вдруг заметила, что Роберт вовсе не выглядел самонадеянным. Ей пришлось признаться себе, что в этот трогательно-беззащитный момент проклятый загадочный сенатор и в самом деле выглядел очень милым. Но Алекса тут же напомнила себе, что никакой трогательности и «беззащитности» не было, поскольку вся мимика, как бы выдающая гамму эмоций этого человека, заранее тщательно отрепетирована.

Алексу позабавила мысль о том, как поведет себя Роберт, когда узнает, что остался без билета на сегодняшний спектакль. Сменится ли вся эта напускная «беззащитность» досадой на потраченное в очереди столь драгоценное время важной политической персоны? Разумеется, трудно представить, будто сенатора и вправду расстроит то, что он не увидит игру Алексы. Не слишком ли великая жертва со стороны высокого чиновника — провести полдня в театре?

Ладно, не имеет значения. Сегодня на утреннем представлении Роберта среди зрителей не будет. Мысль об этом обрадовала Алексу и… заставила почувствовать себя виноватой. Ведь обещала же она Джеймсу, что будет «приятной» с его другом. И она сдержит слово! Надо только пройти в театр не через парадный, а запасной вход и никогда ни единой душе не рассказывать о том, что видела сенатора.

Но тут Роберт, словно почувствовав ее присутствие, оглянулся и посмотрел на Алексу, и та увидела во взгляде его темных глаз такую неуверенность…

«Наигранную неуверенность, — поспешила напомнить себе Алекса, — взгляд умного мужчины восьмидесятых годов, точно рассчитанный на то, чтобы привлечь женские голоса на выборах».

Взгляд этот только раздосадовал Алексу, поскольку теперь ей уже было не отвертеться. Она решительно подошла к Макаллистеру, заботясь о том, чтобы он не потерял свое бесполезное место в очереди.

— Добрый день, Роберт.

— Добрый день, Алекса.

— Вы без Хилари?

— Да, она отправилась по магазинам. — Роберт пристально смотрел в глаза, которые, как и в офисе Джеймса, отливали блеском прекрасно-бесчувственного льда; какое-то время Роберт задумчиво молчал, после чего негромко признался:

— А я хотел посмотреть вашу игру, но складывается впечатление, что у меня это вряд ли получится.

— Да нет же, Роберт. Я весьма польщена, — соврала Алекса. — У меня нет лишнего билета, но могу усадить вас в проходе между рядами или найти местечко за сценой. Вариант, конечно, не идеальный, и я нисколько не обижусь, если вы откажетесь, но я точно знаю, что на этот спектакль билетов по брони не будет.

— Мне действительно очень хочется посмотреть вашу игру, и совершенно не важно, где я буду сидеть. Я не слишком вас обременяю?

— Нисколько.

Алекса честно призналась Джеймсу, что роль Джульетты требует неимоверного напряжения у актрис, относящихся к любви столь же цинично, как она сама. И тем не менее с самого первого спектакля ее Джульетта была просто волшебна. Все зрители были уверены в ее искренней любви к Ромео, безнадежно надеясь на счастливый конец. Но влюбленные, как всегда, умирали. Умерли они и в субботу после полудня, на глазах у Роберта Макаллистера, сидевшего на складном стуле в проходе, направо от сцены. В этот день Джульетта Алексы была как никогда убедительна. В романтической героине появилось нечто новое — вызов. Вызов бросала, естественно, только актриса, показывая высокомерному сенатору великую силу своего искусства; но вызов обрел свое гармоничное воплощение в образе Джульетты, которая сегодня боролась за свою любовь еще более мужественно и страстно.

За ярким светом юпитеров Алекса не могла разглядеть, встал ли Роберт вместе со всем залом, бешено аплодировавшим ее замечательной игре, но, вновь и вновь выходя на поклон, смутно надеялась, что он придет за кулисы и восхищенно расскажет о своих впечатлениях. Нет, Алекса не приглашала сенатора к себе в гримерную, но никто и не остановил бы его, попытайся Макаллистер пройти за сцену. Однако Роберт, по всей видимости, таких попыток не предпринимал. Не было ни замечаний, ни даже нескольких слов благодарности, торопливо нацарапанных на последней страничке программки.

Алекса знала, что Макаллистер должен был готовиться к важному официальному политическому приему, следовавшему за не менее важным приемом у губернатора. К тому же он поблагодарил ее несколько раз перед спектаклем. И все же… Роберт мог бы найти быстрый и простой способ сообщить о своем впечатлении. Тем более что сегодня Алекса была в ударе и играла особенно хорошо. Но видимо, признать это было выше сил того, кто женат на Хилари.

Расслабившись в гримерной и дожидаясь, пока спадет напряжение после спектакля, актриса без устали повторяла себе, что отсутствие знаков внимания еще ничего не говорит об отношении к ее игре Роберта Макаллистера. Вскоре она обнаружила, что сегодня просидела после спектакля гораздо дольше обычного. Что за напасть? Не нужно, не следует придавать такое значение его равнодушию, но тем не менее Алексу грызло необъяснимое беспокойство и точила обида на то, что Роберт исчез, не сказав ни слова.

Через полтора часа после того как стихли бешеные аплодисменты и театр опустел, она вышла на Бродвей, а в голове ее все еще вертелся воображаемый разговор с надменным сенатором.

Надменным сенатором… терпеливо ждавшим ее у театра и… выглядевшим вовсе не надменным.

— Привет!

— Привет!

— Я только хотел сказать вам, что вы были великолепны.

— Благодарю вас. Я понятия не имела, что вы здесь. Вам надо было пройти за кулисы. — Алекса от неожиданности забыла все заготовленные колкости.

— Да-а… что ж… я… — Роберт пожал плечами. — Мне совсем не трудно было подождать.

— Обычно я покидаю театр гораздо раньше… — пробормотала Алекса. — Но, понимаете, я была так взвинчена, так зла на вас.

И, встретив ласковый и неуверенный взгляд Роберта, переспросила себя: «На вас?»

— Мне совсем не трудно было подождать, — повторил Роберт и, улыбнувшись, добавил:

— Но сейчас мне, видимо, лучше уйти. Алекса, вы действительно были великолепны.

— Спасибо, Роберт.

Он ушел, конечно, опоздав на очень важный политический прием, а Алекса, ошеломленная, осталась наедине со своим открытием: она узнала совершенно нового сенатора Макаллистера. Никакой он не самонадеянный и не высокомерный. И без особых претензий.

Роберт — простой, замечательный, чувствующий и думающий мужчина, каким и кажется.

Глава 8

Луара-Вэлли, Франция

Май 1989 года

Изабелла неподвижно стояла у окна в своем замке семнадцатого века. Взгляд ее был устремлен куда-то вдаль, гораздо дальше открывавшегося перед ней волшебного вида на живописные реку и поля, словно Изабелла надеялась разглядеть там, в туманной дали, дом, где сегодня ее любимая дочь узнает правду о своем рождении.

До чего же поразительно: прошел уже двадцать один год! А воспоминания о тех нескольких драгоценных днях, что она провела со своей малышкой, были так живы. Изабелла все это время так часто совершала путешествие в прошлое, что по множеству причин те далекие дни сохранились в памяти, казалось, гораздо ярче и отчетливее, чем все прожитые после них годы. И вот сегодня ее маленькая девочка, ставшая взрослой, самостоятельной женщиной, наконец узнает правду о далеком прошлом. Но почувствует ли она великую любовь, которой была наполнена жизнь несчастной матери?

— Изабелла, я принес тебе чаю. — Ее размышления прервал мягкий голос Луи-Филиппа.

Изабелла оторвала взгляд от панорамы Луары-Вэлли и повернулась к человеку, который вот уже десять лет был ее мужем. Он потерял свою горячо любимую жену, так же как Изабелла потеряла своего обожаемого мужа. Отношения между Изабеллой и Луи-Филиппом начались с тонкого понимания взаимных потерь и одиночества, и понимание это постепенно переросло в нежнейшую привязанность и любовь.

Луи-Филипп знал тайну Изабеллы, ведь ему тоже приходилось жить вместе с ней под неусыпным оком «теней» — людей, приставленных Жан-Люком постоянно следить за Изабеллой. Вначале Луи-Филипп хотел оградить их личную жизнь от назойливых и дотошных посторонних глаз, но досада его постепенно прошла, когда он понял, что присутствие шпиков только успокаивает жену. Пока эти люди следуют за ней в надежде на то, что Изабелла приведет их к своей дочери, было ясно, что бесконечные поиски Жан-Люка остаются безрезультатными. Значит, принцесса в безопасности.

Шесть лет назад, через две недели после того, как частный самолет, на борту которого находился Жан-Люк со своей второй женой, упал в Средиземное море, «тени» исчезли. В сообщениях об авиакатастрофе говорилось, что она не случайна, хотя личность диверсанта осталась невыясненной. Но Изабелле было не важно, кто из многочисленных врагов Жан-Люка с ним расправился. Значение имело только то, что чудовище мертво… и с его смертью исчезли и «тени».

После пятнадцати лет беспрерывной слежки зловещие ищейки наконец сгинули. Но что означало их исчезновение? Вопросом этим без устали и задавалась Изабелла. Почему Ален отозвал их? Разве могло случиться так, что сын Жан-Люка не знал об их чудовищной миссии? Или новый монарх Иль д’Аркансьеля оказался еще коварнее своего отца? Не мог ли мальчик, когда-то невольно спасший жизнь Изабеллы, вырасти в более опасного, более жестокого в своей хитрости демона? Что, если Ален Кастиль задумал усыпить внимание Изабеллы, убедить ее в том, что теперь она может без опаски встретиться со своей дочерью, и вслед за матерью выйти на след принцессы, представлявшей угрозу его престолонаследию?

Изабелла испытывала соблазн… страшный соблазн… но она не могла рисковать. Даже когда услышала о том, что новый принц возродил на Иле замечательные традиции царствования ее Александра, снова превратив остров в райское место для почитателей музыки и изобразительного искусства, Изабелла заставила себя поверить в то, что подобное поведение тоже могло оказаться ловко расставленной ловушкой. В конце концов, Ален был сыном Жан-Люка и провел свое детство во дворце, ставшем крепостью. Уроки, полученные мальчиком от отца, были уроками алчности и террора — никакой любви и радости, никакой музыки и поэзии.

Но как же Изабелле хотелось найти свою дочь! И все же она боялась рисковать. Да к тому же совершенно очевидно, что найти девочку теперь уже просто невозможно.

«Боже, как несправедливо то, что должно произойти сегодня!» — подумала Изабелла, принимая дрожащими руками чай, принесенный Луи-Филиппом. Мелодичное позвякивание чашки из китайского фарфора о блюдце выдавало чувства, охватившие Изабеллу.

— О чем ты думаешь, любовь моя?

— Как раз сейчас думала о том, до чего же я была глупа, попросив, чтобы ей рассказали правду. Я совсем не собиралась этого делать, но когда отдавала малышку и осознала, что она никогда не узнает о моей любви… родилось это жгучее эгоистичное желание… Я сделала это не для нее — для себя. Будь на то моя воля, я бы отменила свою просьбу, но теперь мне остается только молиться, чтобы правда не ранила дочь и чтобы она не возненавидела меня. Каждой клеточкой своего существа я помню, как сильно любила мою крошку в то короткое время, что мы были вместе…

Эти воспоминания о дочери были для Изабеллы бесценным сокровищем. А какой же будет реакция девочки, когда она узнает сегодня правду? Гнев? Горечь предательства? Печаль? Больше всего Изабелла боялась, что та почувствует себя несчастной. Но и предположение, что ставшая взрослой маленькая девочка может воспринять неожиданное открытие лишь как давнюю историю, не имеющую никакого отношения к настоящему, повергало Изабеллу в уныние. Ей страстно хотелось чего-то — быть может, посланного издалека неслышного сигнала любви… Но то были глупые сентиментальные мечты исстрадавшейся Изабеллы.

— Ты так убеждена в том, что ей скажут?

— О да! — Изабелла не сомневалась, что очаровательная женщина с изумрудными глазами сдержит обещание, так же как не сомневалась все эти годы в том, что незнакомка сдержала и все прочие свои обещания, особенно самое главное: «Мы будем любить ее…»

Время настало. Втроем они провели чудесный весенний день, бродя по Оберлину, и теперь собирались отправиться на праздничный обед в расположенную неподалеку деревенскую гостиницу. Но прежде, в спокойной обстановке их номера в мотеле, Джейн и Александру предстояло рассказать дочери правду. Милая и чувствительная Кэтрин уже давно прочитала в глазах родителей странное беспокойство.

— Дорогая, мы с папой должны тебе кое-что рассказать, — тихо произнесла Джейн, прямо глядя в невинные глаза дочери.

— О чем? — встревоженно спросила Кэт.

Невысказанное волнение родителей передалось дочери. Кэт внезапно сама чуть не задрожала от страха в недобром предчувствии. Может быть, ей скажут о серьезной болезни отца или мамы, которых она так обожала? А может, заболела Алекса?

— О том, что случилось очень давно, — начала Джейн, стиснув ладони в кулаки.

Милое беспокойное выражение лица Кэт сейчас вдруг живо напомнило ее мать, которую Джейн встретила двадцать один год назад и которой пообещала рассказать правду в день совершеннолетия дочери.

Джейн и Александр, перебивая друг друга, поведали Кэт всю историю, начиная со славного весеннего денька и поездки в Канзас-Сити. Услышав о неожиданном кровотечении, вызове «скорой помощи» и реанимационных отделениях в разных больницах, Кэтрин огорчилась, что ее рождение так тяжело далось матери и доставило столько переживаний отцу. Кэтрин нисколько не удивило, что родители никогда прежде не рассказывали об этом, но ей жутко хотелось узнать, почему они решили сделать это именно сегодня.

— Ребенок умер на пятый день. — Голос Джейн Тейлор был тих и спокоен, но произнесенные слова прозвучали как раскат грома.

— Умер? — не веря собственным ушам и ничего не понимая, переспросила Кэтрин.

Она замолчала в ожидании рассказа о чуде. Ей говорят о собственной смерти лишь для того, чтобы затем поведать о чудесном воскрешении? Или она была близняшкой, родившейся после смерти своей сестрички? Так оно и есть! Кэтрин доводилось читать о близнецах, разделенных или потерянных, и о том, как в таких случаях каждый ребенок страдал от разлуки со своей половинкой. Кэтрин попыталась почувствовать свою давно погибшую сестричку-близняшку, но ощущения потери не было, по крайней мере потери сестры. Существовала единственная сестра, по которой скучала Кэт, по которой она отчаянно тосковала всю свою жизнь, но этой сестрой была, слава Богу, живая Алекса.

Алекса, чей голос звучал так нетерпеливо, когда она говорила о том, как хочет, чтобы Кэт поскорее приехала в Нью-Йорк. Ведь так оно и было? Алекса, с которой (О Господи, сделай, чтобы так было и дальше!) у них за последние восемь лет установилась такая дивная дружба. Ведь так оно и есть?

— У меня была сестра-близнец?

— Нет, дорогая, — чуть слышно ответила Джейн.

Глаза ее наполнились слезами, и она снова перевела взгляд с Кэтрин на Александра. Но муж не мог говорить об этой части истории. Только Джейн были известны слова и чувства женщины, отдавшей им их ненаглядную крошку.

— В тот день, когда меня выписали из больницы, я решила пойти в отделение для новорожденных посмотреть на младенцев. Мне нужно было набраться мужества, чтобы справиться со своей утратой и помочь папе рассказать Алексе об умершей малышке. Я зашла в отделение в поисках поддержки, а обрела там чудо. Я нашла тебя.

Не упуская ни одной подробности, Джейн рассказала все о том дне. Как в густом тумане, Кэтрин слышала слова и ощущала какие-то эмоции, которые откладывала в памяти, чтобы позже к ним вернуться, но сейчас перед ней была одна только голая правда — боль и мука, а не восторг от чуда…

— Я — не ваша дочь.

Это был шепот, тихий, едва слышный, робкий, подобный первому, едва заметному дуновению ветра, предвещающему надвигающуюся бурю.

— Я — не ваша дочь. И я не родная сестра Алексы, несмотря на то что всю свою жизнь я тосковала по ней.

— Нет, Кэт, ты наша дочь! — охрипшим от волнения голосом вмешался Александр. — Не мы твои биологические родители, дорогая, но ты — наша дочь.

Джейн и Александр часто говорили друг другу привычные слова — «биологический», «рождение», «естественный», «настоящий», но тут же отказались от первых двух. Настоящие родители Кэтрин — они, и отношения в их семье были совершенно естественными, если не сказать замечательными.

— Вы меня удочерили.

— Да. — Джейн нахмурилась и добавила:

— Но это не было официальным удочерением. Твоя мать не дала мне свидетельства о рождении, а ты родилась в тот же день, когда умер мой ребенок, поэтому…

— Поэтому мое свидетельство о рождении — это ее свидетельство? Ее тоже звали Кэтрин?

— Нет, дорогая. Ее звали Мэри. Она умерла, прежде чем это имя было вписано в свидетельство (в нем значилось только «девочка»), так что, когда мы указывали точное время в бюро по учету населения, то назвали имя Кэтрин.

Имя ребенка в свидетельстве о смерти было Мэри, и Джейн с Александром опасались, что подмена может обнаружиться, но конторы по регистрации рождения и смерти были разделены, компьютерной сети тогда еще не существовало, и вопрос сводился к обычной бумажной волоките. К тому же Тейлоры решили, что данная процедура гораздо безопаснее, чем формальное, законное удочерение, которое могло бы навести на след матери Кэтрин, видимо не без оснований так боявшейся за жизнь дочери.

Воцарилось молчание. Джейн и Александра всегда объединяли с Кэтрин крепкие, удивительные узы. Их сплачивала, бесспорно, любовь к музыке, но самое главное — не требующее слов сердечное взаимопонимание. Прежде они всегда понимали друг друга без слов. Но сейчас, стараясь угадать, что скрывается за молчанием дочери, Джейн и Александр почувствовали глухую невидимую стену. И всегда сияющие надеждой глаза Кэтрин, синие, словно прояснившееся после пурги морозное небо, сейчас были по-зимнему холодны и без тени надежды — холодные, неживые льдинки.

— Кэт! — в отчаянии прошептал Александр.

— А почему вы рассказываете мне об этом именно сейчас? — тихо, но требовательно спросила Кэт. — Почему раньше никогда не говорили?

— Потому что я дала обещание… твоей матери… рассказать тебе правду в день твоего совершеннолетия.

— Зачем? Дабы я знала, что была ей не нужна?

— О нет, дорогая, это не так! Поверь мне. Она очень тебя любила!

— Но была слишком молода и слишком бедна?

— Нет, — спокойно возразила Джейн, — она не была ни молодой, ни бедной. Она объяснила, что тебе очень опасно оставаться с ней. Я не знаю почему, дорогая, но я точно знаю, что за твоей мамой следили и она ужасно боялась людей, шпионивших за ней… и за тобой.

— Но как ее звали? Кто она? Кто я?

— Кэт, я не знаю ее имени. Она ничего не сказала мне о себе, только то, что она — твоя мать и очень тебя любит. — Джейн помолчала. — Думаю, хотя я и не уверена, что твоего отца звали Александр. Твоей матери было очень важно, чтобы второе имя тебе дали Александра.

«Но мое второе имя Александра потому, что так зовут папу! — мгновенно мелькнуло в голове Кэтрин. — И я всю жизнь этим гордилась. Второе имя у меня от отца — Александра Тейлора, прекрасного человека, от которого я унаследовала так много замечательного, включая волшебный дар — музыкальный талант. У меня его имя, так же как и у моей сестры; и все это было прекрасным и верным доказательством того, что я — дочь и сестра — принадлежу только этой семье… А теперь?»

Теперь Кэтрин страстно желала, чтобы все это оказалось лишь неудачной жестокой шуткой!

Невозможное желание — поскольку ее родители были склонны к жестоким шуткам не более, чем сама Кэт, — стало вдруг таким жгучим.

Ей стало немного легче при мысли о том, что в характерах Джейн и Александра существовали еще и темные стороны: какие-то зловещие процессы в их сознании заставили родителей рассказать дочери эту выдуманную историю. Ничего, уживется и с этим неприятным обстоятельством. Если бы только вернуть все назад и снова жить с тем, во что она верила всю свою жизнь!

Но никакой шутки не было, и, глядя па боготворимых ею мать и отца, Кэтрин поняла, что с ней начинает твориться что-то ужасное. Она почувствовала, как удаляется от родителей… уплывает куда-то далеко-далеко… и никак не может прекратить это мучительное отстранение.

Кэтрин хотела остановить его, но это было похоже на зыбучие пески: чем упорнее она пыталась выбраться, тем быстрее ее засасывало и душило. Задыхаясь, она теперь видела Джейн и Александра как сквозь плотный туман: они так изменились! Они уже не были настоящими матерью и отцом. Они стали добрыми, великодушными, любящими людьми, спасшими несчастную сироту, которой грозила какая-то загадочная смертельная опасность. Они с любовью пестовали крошечное беспомощное существо, пришедшее в их жизнь, и заставили Кэт поверить в то, что и она принадлежит к их семье.

Но Кэтрин к ней не принадлежала! Была самозванкой! Она всего лишь гостья в их доме, сердцах, жизни, попавшая туда совершенно случайно, а не по страстной любви между мужчиной и женщиной, решивших дать жизнь новому существу. Алекса была таким существом, таким существом была и Мэри — малышка, умершая, едва родившись, но Кэтрин…

Она попыталась избавиться от мучительных мыслей, но оказалась не в силах этого сделать. Словно реки, вышедшие из берегов, они захлестывали Кэт, поглощали ее, стремительно уносили вниз по течению, все дальше и дальше от тех, кого она знала и любила. Прошлое — прекрасное место, где они жили в такой мирной любви, — теперь стало далеким воспоминанием, сладостной мечтой, навсегда побежденной жестокой реальностью.

Реальность… Она — ребенок, от которого отказались загадочная женщина и мужчина по имени Александр. Была ли она плодом любви? Или только случайностью, несчастной ошибкой? Вряд ли, поскольку мужчина и женщина, ее создавшие, могли бы избавиться от ребенка и раньше.

— Они никогда не пытались найти меня? — тихо спросила Кэтрин.

— Дорогая, мы этого не знаем. Думаю, что да. Хотя твоя мама и говорила, что не будет этого делать. Отца твоего уже не было в живых, когда ты родилась. В той ситуации ей практически невозможно было найти тебя, Кэт. И не забывай, детка, тогда существовала реальная опасность.

— Но какая опасность? Что может грозить ребенку, когда он со своей матерью?

— Не знаю, любовь моя, — грустно ответила Джейн. — Но я верю, что опасность была реальной. За твоей матерью, несомненно, следили, и она очень заботилась о том, чтобы человек, преследовавший ее, не понял, что произошло. Вот почему нам с папой пришлось быть очень осторожными, Кэт. Именно поэтому мы никому ничего не говорили.

— Но это не правда! Вы рассказали Алексе! Она всегда это знала!

— Нет, дорогая, Алекса не знает.

«Знает!» — кричало все в душе Кэт. Она вновь услышала свой внутренний голос — постоянный спутник, хотя в последнее время его требовательность несколько поутихла. Но теперь этот противный настойчивый голос зазвучал снова, отчетливый и ясный, наполненный старой, знакомой болью. «Она знала, что я не настоящая ее сестра, и, наверное, именно поэтому никогда меня не любила…»

— Алекса не знает, — спокойно повторила Джейн.

— Пообещайте мне, что никогда ей не скажете.

— Обещаю, — тихо ответила Джейн. Она хотела добавить, что для Алексы это не имело бы и не имеет никакого значения, но понимала, что не сможет сейчас убедить в этом Кэт. Да, теперь голос Алексы, когда она говорила о Кэтрин, был полон любви и нежности, но Джейн никогда не забыть отношений между девочками в первые двенадцать лет, так же как не забыть повергшее ее в ужас заявление Алексы, впервые увидевшей маленькую Кэт: «Это не моя сестра!»

Кэт каким-то образом удалось спасти встречу с родителями; сумев скрыть свою боль и уверить мать и отца в том, что все в порядке, все правильно, она поняла и успокоилась. После этого Джейн и Александр уехали, а Кэтрин осталась одна, совсем одна — наедине с реальностью и сверкающими символами, ее подтверждающими, — замечательным сапфировым ожерельем и ошеломляющим богатством.

Александр вложил сто тысяч долларов в дело не на самых выгодных условиях, но за прошедший двадцать один год суммы, вложенные даже на самых скромных условиях, возросли неимоверно. Счет, открытый на ее имя, составлял более миллиона долларов.

Но Кэтрин из этих денег не хотела ни цента! Единственное, чего ей хотелось, — вернуться в те времена, когда она знала, кто она и где ее семья.

Однако то время ушло безвозвратно. Нет, еще хуже — его никогда и не существовало. Размышляя о том, кем она себя всегда считала, Кэт пришла к простому выводу: Кэтрин Александра Тейлор состоит — вернее, состояла — из трех важных «частей»: дочь… сестра… музыкант. Вот и все — и хватит, более чем хватит.

Теперь же Кэт — больше не дочь и не сестра, коими она себя представляла. Осталась только музыка.

Однако Кэтрин потребовалось две недели на то, чтобы собраться с силами и вновь сесть за рояль. Она так боялась утратить и это, единственное оставшееся в своей реальной личности! Она так боялась порвать паутинку, связывавшую ее с неожиданно разрушенным прошлым.

Кэт всегда верила, что свой музыкальный дар генетически унаследовала от любимого отца. Но, снова заиграв на рояле, мгновенно поняла: все, что приходило к ней прежде, было только шепотом ее потрясающего таланта. Кэт почувствовала новые удивительные ощущения, волшебные нити, казалось, напрямую связывающие ее с создателями музыки, которую исполняла. Корни Кэт уходили в глубь веков, в заоблачные дали, позволяя ей ощущать себя наследницей их духа. Девушка всегда поражалась гению Моцарта, Баха и Бетховена, но теперь чувствовала, что их страсть и эмоции живут в ней самой; теперь Кэтрин понимала их печаль, одиночество и боль. Сейчас она исполняла знакомые произведения так, как никогда прежде не исполняла. И звучала совершенно другая музыка — дух захватывающая, пронзительная, исходившая из ее исстрадавшегося сердца.

Кэтрин изо всех сил цеплялась за свою музыку — единственную частичку ее существа, не разрушенную неожиданной правдой, и отчаянно пыталась смириться со своими потерями: она была не настоящей дочерью Джейн и Александра — не такой, какой представляла себя всю жизнь. Эта реальность, новая для Кэт, не была новой для ее родителей. Они всегда знали правду и всегда относились к приемной дочери с нежностью и любовью.

Кэт тоже любила родителей, и любила от всей души, но все же теперь чувствовала, как в ее отношении к ним появляется отчужденность, неловкость и неуверенность. Как бы ей хотелось снова почувствовать непринужденность в семье!

А что же теперь будет с ней и Алексой? Как справиться с безумной любовью к сестре, которая, оказывается, ей вовсе и не сестра?

«Ты не сестра Алексе», — напоминала реальность, сливаясь в один беспрерывный болезненный вопль.

«Но она об этом не знает», — пыталось оправдаться отчаявшееся любящее сердце.

Реальность соглашалась, но напоминала о том, что Алекса узнает обо всем, как только они увидятся. И если сестры такие разные внутренне, неужели можно представить, что это не выйдет наружу? Ведь на сердце у Кэт теперь выжжена алая буква «П» — «Подкидыш», а это значит, что Алекса немедленно все узнает и… почувствует настоящее облегчение. Достаточно вспомнить, что она никогда не хотела, чтобы Кэтрин была ее сестрой.

Но пока Алекса не знает. А что, если Кэтрин удастся сохранить какое-то время свой секрет и рассказать о нем тогда, когда для Алексы эта правда уже не будет иметь особого значения?

Когда можно будет поймать этот далекий момент? Когда они с Алексой наконец станут хорошими подругами? Глупые фантазии! А что, если не фантазии? Что, если они с Алексой действительно подружатся?

Кэт должна это выяснить. Как-нибудь, как-нибудь. А пока надо держать правду при себе.

Но как она сможет скрывать правду, точившую ее, душащую в ночных кошмарах? Алекса сразу же увидит страшную правду в измученных, беспокойных, правдивых глазах Кэт.

Пока Кэтрин боролась со своими растерзанными чувствами, подсознание ее нашло возможность «спрятаться». Не принимая никакого специального решения, она отрастила свои всегда коротко постриженные волосы, пока ее сапфировые глаза почти не прикрыла мягкая черно-бархатная челка. И Кэт добавила несколько килограммов к своей полноте, всегда служившей естественным и замечательным доказательством ее завидного здоровья. Новая тяжелая раковина, созданная для того, чтобы защитить и сохранить себя, оказалась мученическим символом ее невыносимой боли.

До чего же радовалась Кэтрин своему переезду в Нью-Йорк, тому, что Алекса тоже хотела поскорее встретиться с ней! Сколько надежд возлагала на то, что они с сестрой станут самыми близкими подругами! Но теперь, когда осталось всего несколько дней до встречи с Алексой, которая оказалась вовсе и не сестрой, Кэтрин просто заставила себя мужественно совершить самое важное в своей жизни путешествие.

Глава 9

Манхэттен

Июнь 1989 года

— Привет, Кэт.

— Алекса?

— Звоню только затем, чтобы уточнить время твоего прилета в пятницу. — Сестра говорила весело, несмотря на то что услышала в голосе Кэтрин какое-то уныние.

— Кажется, у меня не получится прилететь в пятницу.

— Да? Почему?

— Потому что я не закончила с курсовой по французскому.

— Жаль. — Алекса очень удивилась: ведь это было не просто очередное сочинение, а основная работа, за которую Кэт получала диплом на французском; что за причина могла так помешать ее всегда очень дисциплинированной сестренке? — Ты болела?

— Нет. Кажется, я слишком увлеклась другими предметами. — И это было правдой, сконцентрироваться Кэт удалось только за несколько последних дней — чтобы сдать последние экзамены.

— Так когда ты думаешь приехать?

— Точно еще не знаю.

— А ты не можешь закончить свою курсовую здесь?

— Что? Ах да… наверное, — неуверенно ответила Кэтрин, хотя уже знала, что ей придется заканчивать курсовую в Нью-Йорке.

Ей предстояла еще не одна неделя напряженной работы, а до занятий в Джуллиарде осталось всего десять дней. Нью-Йорк… десять дней… все это до сих пор казалось невозможным. И Кэт наконец высказала печальную, но благоразумную идею, воплощение которой она теперь уже могла себе запросто позволить, будучи наследницей загадочного состояния. — Я хотела узнать, не могу ли я снять собственную квартиру?

— Ну-у, — как можно спокойнее протянула Алекса, пытаясь скрыть свое разочарование. — Разумеется, если ты так хочешь… Но, Кэт, мой дом и в самом деле станет твоим. Собственно говоря, он уже твой. Я фактически все перевезла в Мэриленд.

— Я просто не хотела мешать.

— Глупости! Мне самой будет в радость, если бы кто-нибудь жил здесь. Кроме того… здесь еще и рояль, на котором кто-то должен играть.

— Рояль?

— Да. И стены совершенно звуконепроницаемые, так что ты сможешь заниматься музыкой в любое время, когда тебе заблагорассудится, не боясь потревожить соседей, тем более что они вряд ли будут возражать против твоего музицирования. Почему бы тебе все же не остановиться у меня, Кэт, хотя бы на первое время? Если не понравится, ты вместе с роялем сможешь переехать отсюда в любую минуту.

— Уверена, что мне понравится твоя квартира. Я только не хотела доставлять неудобства.

— Да о чем ты говоришь? Все будет прекрасно. Так когда же ты приедешь?

— Я действительно не знаю.

— Ладно, мне, наверное, нужно послать тебе ключи. И тогда ты сможешь приехать, когда захочешь. Я отошлю их с ночной почтой.

— Точно могу сказать, что приеду не раньше следующей недели.

— Как только тебе будет удобно. Я буду в своем коттедже в Мэриленде.

Закончив разговор, Алекса никак не могла справиться с разочарованием. Как неожиданно вылетели те десять дней, которые они планировали провести вместе! Планировали? Они? Да нет же, это она, Алекса, планировала. Кэт, по всей видимости, не горела особым желанием провести время с сестрой. Да и с чего бы ей этого желать?

Алекса принялась писать записку, чтобы сопроводить связку ключей, но тут позвонил Джеймс, уехавший вчера на двадцать дней в Калифорнию. Он мгновенно услышал печаль в голосе Алексы.

— Мне показалось, что Кэт как-то не может определиться по поводу своего приезда, — сообщила Алекса.

— Возможно, что в ней говорит ностальгия по колледжу или паника из-за новых проектов, которые ей предстоит осуществить, расставшись со спокойным Оберлином ради сумасшедшего Нью-Йорка.

— По-моему, Кэт сомневается в том, стоит ли ей останавливаться у меня.

— Полагаю, это бессмыслица. — Голос Джеймса смягчился. — У меня, к примеру, нет ни малейших сомнений, стоит ли останавливаться в твоей квартире. И мне так показалось, что в эти выходные ты будешь свободна?

— Тебе не показалось, но после переговоров в субботу ты ведь собирался куда-то плыть?

— Только в том случае, если у меня не будет предложения позаманчивее. — Подождав минуту, Джеймс спросил:

— Так мне стоит надеяться на более интересное предложение? Я могу быть в Нью-Йорке в субботу, часам к девяти вечера.

— Хорошо. Кэт не появится до следующей недели. И еще. Я тебе когда-нибудь говорила, какой ты замечательный человек? — добавила Алекса с благодарностью.

— Мне нужно твое честное мнение, — торжественно объявила Алекса.

— Всегда готов.

Войдя в гостиную, Джеймс сразу же понял, о чем жаждала Алекса услышать «честное мнение». Блестящий рояль был украшен разноцветными лентами в пастельных тонах, увенчанными на крышке пышным бантом и надписью от руки, выведенной прекрасным почерком Алексы: «Добро пожаловать, Кэт!»

— Раз уж меня здесь не будет, когда она приедет, — смущенно пояснила Алекса, — я подумала… я не переборщила, а? Не слишком глупо?

— Думаю, все очень даже здорово. И мило, — улыбнувшись, ласково заверил ее Джеймс, глядя в прекрасные изумрудные глаза, выражавшие растерянность, когда речь шла о младшей сестре.

«Упакованный» рояль был, несомненно, замечателен, хотя это все выглядело ребячеством. Глядя на рояль, Джеймс тоже задавался вопросом, а что об этом подумает Кэтрин. Одобрит ли она проявление сентиментальных чувств или же посчитает их глупостью? Хотелось надеяться, что младшая сестра, так много значившая для Алексы, примет с благодарностью такое выражение любви.

Стерлинг надеялся, что Кэтрин окажется доброй девушкой, но вдруг понял: на самом-то деле он не имеет ни малейшего представления о Кэтрин. Да и откуда? Все, что Джеймс о ней знал, исходило от Алексы, чье отношение к младшей сестре было безнадежно осложнено чувством собственной вины — отсюда и розовые облака, из неясных очертаний которых вырисовывался причудливый образ совершенства.

Джеймс слышал историю о прелестной малышке, безмятежной маленькой принцессе, не чувствовавшей боли и никогда не плакавшей, о необыкновенно одаренной пианистке, но ему вдруг захотелось узнать о Кэт Тейлор всю правду, без прикрас. Безусловно, она красива, так же как и ее старшая сестра. Будет ли ее блестящая самоуверенность столь же впечатляющей, как уверенность Алексы, доходящая до очаровательной беззащитности? Или Кэт окажется, к ужасу Джеймса, эгоцентричной особой, считающей себя по-настоящему талантливой сестрой, отрицающей (как это делала и сама Алекса) огромные способности своей старшей сестры?

— О чем задумался? — прервала размышления Джеймса Алекса, удивленная неожиданно появившимся на его красивом лице выражением нежности.

— Думал о твоей младшей сестре. — «О том, как сильно надеюсь на то, что она не добавит тебе новых переживаний». Джеймс привлек к себе Алексу и поцеловал. — Хотя я не совсем искренен. В основном я думал о старшей сестре твоей Кэт.

Все было похоже на внезапный порыв, самоубийственный и соблазнительный, но Кэт просто не в силах была сопротивляться, притягиваемая, словно магнитом, воспоминанием о телефонном разговоре с Алексой в среду вечером. Кэтрин сдала свои последние экзамены, упаковала контейнеры с одеждой и книгами и набила два чемодана самым необходимым: нотами, курсовой работой на французском, теперь отложенной до конца августа, и кое-какой одеждой. В субботу вечером она была в Кливлендском аэропорту, успев на задержанный рейс до Ла-Гуардии.

По расписанию самолет должен был прибыть в Нью-Йорк в девять вечера, но было ясно, что раньше полуночи этого не произойдет. Кэтрин была рада тому, что в конце концов не сообщила Алексе о своем приезде. Ведь если бы позвонила, Алекса сейчас моталась бы челноком из дома в аэропорт. Завтра, когда Кэт поселится в квартире сестры, она позвонит в Мэриленд и сообщит Алексе о своем приезде.

«Взять в Ла-Гуардии такси. Назвать водителю адрес (по памяти, как будто прожила здесь всю свою жизнь) и напомнить, чтобы ехал через мост. — Посланную связку ключей Алекса сопроводила длинной подробной запиской. — Заранее приготовь два доллара на чай. Всего же поездка на такси обойдется тебе долларов в двенадцать. Я обычно даю на чай пятнадцать процентов».

Изложенные в письме инструкции Кэтрин выучила наизусть, но когда самолет коснулся посадочной полосы, часы показывали пятнадцать минут первого ночи, и Кэт забеспокоилась о том, что не сумеет найти такси в такое позднее время. Но нет, очень быстро Кэтрин открыла для себя, что огромный новый город достаточно оживлен и в субботнюю полночь. Когда пересекли мост и Кэт увидела ярко освещенный Манхэттен, то почувствовала неожиданное и удивительно сильное желание узнать открывшийся перед ней мир. Следующие полгода она будет изучать Нью-Йорк, а потом, с января, она начнет путешествовать по другим интересным городам. И быть может, в своих странствиях обретет душевный покой.

И все же Кэтрин нервничала и когда дала водителю адрес на Риверсайд-драйв, и когда вручала ему точную сумму налога за проезд по мосту. Но вот такси остановилось перед зданием из красного кирпича. Стоимость проезда оказалась точно такой, как писала сестра, и Кэтрин с удовольствием накинула двадцать процентов чаевых, радуясь тому, как гладко и ловко все у нее получилось.

Алекса четко подписала каждый из трех ключей: один от парадной двери и два от квартиры. В окнах горел свет, как и обещала Алекса: в доме был установлен таймер, магическим образом реагировавший на восход и заход солнца. Кэтрин не было нужды сверяться с нарисованным старшей сестрой детальным планом квартиры. Как и адрес, Кэт выучила его наизусть. Но, переходя из фойе в гостиную, немало удивилась тому, что квартира оказалась гораздо больших размеров, чем она себе представляла, к тому же очень яркой и веселой.

Глаза Кэтрин увлажнились от нахлынувших чувств, когда она увидела нежных цветов ленточки и сердечные слова приветствия на великолепном рояле. Она опустила чемодан на пол, подошла к волшебному инструменту, сначала прикоснулась тонкими длинными пальцами к надписи, затем к искусно завязанному банту и, наконец, к полированной поверхности роскошного рояля, изготовленного из самых ценных пород древесины.

Кэтрин очень устала, но поняла, что сегодня ночью в любом случае будет играть. Ей это просто необходимо. Вот уже два дня Кэт не подходила к инструменту и теперь, как в воздухе, нуждалась в музыке. Она будет играть, хотя прекрасно понимает: стоит прикоснуться к клавишам, и она, возможно, не встанет из-за рояля всю ночь. Только сначала надо распаковать вещи, принять душ, а потом…

Кэтрин бросила случайный взгляд на кофейный столик в гостиной. На нем лежали сумочка Алексы и мужское портмоне. Значит, Алекса в доме… и не одна. Кэтрин — помимо воли — вторглась в личную жизнь сестры.

«Вот тебе и „практичная девушка“, — ругала себя несчастная Кэтрин, поспешно ретировавшись в свою комнату с сиреневыми обоями, подальше от спальни Алексы и ее гостя.

Как всегда, когда они проводили выходные вместе, Стерлинг проснулся раньше Алексы. Приняв душ и одевшись, он подошел к постели и, как только Алекса слегка пошевелилась, подобно котенку, потянувшемуся и снова свернувшемуся в сладком сне, накинул простыню на ее прекрасное обнаженное тело и поцеловал тронутые улыбкой чуть припухшие губы.

— Уже рассвело, да?

— Только что. Я куплю «Тайме», рогалики и кофе, идет?

— Да-а, — промурлыкала Алекса.

Раз в неделю она позволяла себе эту роскошь — расслабленность в противовес ее напряженной жизни — ленивое утро в постели для «подзарядки батареек». Насколько понимала Алекса, в своей безумно активной жизни Джеймс получал «подзарядку батареек» не во сне, а в плавании на яхте. Он никогда не спал допоздна, даже в их совместные уик-энды, хотя зачастую и возвращался в постель, чтобы…

— Так ты потом вернешься и разбудишь меня окончательно?

— Ты очень догадлива.

Бумажник Джеймса лежал в гостиной, но, так и не добравшись до кофейного столика, он замер на пороге. Силуэт девушки высвечивался бледно-золотыми лучами зари, проникавшими сквозь кружевные шторы. Волосы у нее были, как и у Джеймса, иссиня-черные и блестящие и, так же как у него, еще влажные после недавнего душа. Поскольку незнакомка склонилась над клавишами, сверкающая грива великолепных локонов закрывала ее профиль. Но руки! Белые пальчики исполняли воздушный танец, с исключительной, словно легчайший поцелуй, нежностью прикасаясь к клавишам, но не нажимая на них.

Рояль безмолвствовал, но в данном случае это не имело никакого значения. Уже одно зрелище порхающих изящных рук производило гипнотизирующее… магическое действие. Джеймса вполне удовлетворило бы молчаливое созерцание, что он и делал до тех пор, пока овладевшее им непреодолимое желание увидеть лицо пианистки не напомнило Джеймсу о его законном праве пройти через гостиную за собственным бумажником.

Он достаточно долго не вторгался в уединенность гостьи, сохраняя свое присутствие в тайне. Стерлинг пересек комнату, ожидая, что это наконец потревожит девушку, но она полностью растворилась в своей волшебной музыке. Так что остановившемуся рядом с девушкой и откровенно ее разглядывавшему Джеймсу оставалось только дожидаться, когда она наконец почувствует его взгляд; впрочем, ему хотелось, чтобы этого не случилось как можно дольше, поскольку сам был счастливо растворен в созерцании девушки, так же как она в своей музыке.

Теперь Джеймс мог хорошенько рассмотреть ее лицо. Падавшие на глаза густые черные локоны были надежно прихвачены золотой заколкой, и Джеймс увидел, что сходства с Алексой, которого ему почему-то столь не хотелось, вовсе не существует.

Сестры Тейлор внешне были совершенно разными, но, несмотря на это, существовало поразительное сходство в выражении их лиц, когда они погружались в свое любимое искусство: удивительно гармоничное сочетание решительности и робости, сосредоточенности и мечтательности… Как и Алекса, Кэт была одновременно исполнителем и аудиторией, зачарованно воспринимающей представление. Обе желали сделать все идеально и в то же время терялись в магическом колдовстве того, что создавали. Алекса вливала жизнь и душу в прекрасно составленные сочетания слов, которые произносила; Кэт, безусловно, творила то же самое с нотами, по которым играла.

Итак, то была младшая сестра Алексы.

Наконец Кэтрин почувствовала присутствие Джеймса, и изящные руки резко оборвали свой грациозный танец. Это было так, как если бы на самом деле смолкла музыка. В безмолвной комнате, казалось, стало еще тише.

Волшебство исчезло.

Пока Кэтрин не взглянула на Джеймса.

И тогда началось новое, неожиданное волшебство — он увидел сияющие синие глаза, полные удивления, немого вопроса и очаровательной невинности.

Алекса описывала Джеймсу глаза Кэт — сверкающая синева зимнего неба после снежной бури, — но он не обратил внимания на это определение, так же как не обратил внимания и на другие меткие характеристики, данные Алексой… Теперь же, взглянув в эти поразительные глаза, Стерлинг понял, что это действительно сверкающая синева зимнего неба, но было в них еще и немало мистического от сапфира… кристальная прозрачность, светящаяся надежда и, как и в снежной белизне ее кожи, дух захватывающая чистота.

Джеймс вспомнил свои опасения насчет того, что сестра Алексы окажется эгоцентричной, холодной, замкнутой особой. Но в Кэт ничего этого не прочитывалось. Она была именно той Кэтрин, о которой Алекса пыталась ему рассказать, — довольно робкая и все же, как и в тот день, достаточно смелая. Теперь Джеймс наблюдал в Кэт оба эти качества, поскольку, несмотря на отвагу во взгляде ярко-синих глаз, выдерживающих напряженный, испытующий взгляд Джеймса, ее белоснежные щеки стали пунцовыми.

— Здравствуйте. Вы, должно быть, Кэтрин, — произнес он наконец, решив, что ей следует быть Кэтрин, а не Кэт, но все-таки поинтересовался:

— Или вы предпочитаете Кэт?

— Лучше — Кэтрин, — ответила Кэт, впервые предпочтя полное имя домашнему, детскому, данному ей Алексой.

— Прекрасно! А я — Джеймс.

— Привет! — Отважно улыбнулась Кэтрин, все еще чувствуя робость перед этим красивым мужчиной, столь пристально ее разглядывающим.

Кэт еще ни разу не видела мужчин Алексы. Всякий раз в Топику старшая сестра приезжала одна, весело объясняя любопытным соседям, что тот или иной красавец, в любовной связи с которым ее подозревала дотошная пресса, всего лишь «близкий друг». «Ничего серьезного, — отшучивалась Алекса смеясь. — Я все еще невеста собственной карьеры».

Алекса никогда не привозила своих любовников в Топику, но сейчас Кэтрин была в Нью-Йорке, в квартире старшей сестры, и здесь же находился самый красивый мужчина в мире, и он смотрел на Кэтрин, и…

Но как же она выглядит в его глазах? Кэтрин с ужасом вспомнила и о своих мокрых волосах, и домашнем свитере, и джинсах, и лишних фунтах веса, которые набрала в последнее время… Может быть, читавшееся в темно-голубых глазах Джеймса любопытство просто отражало изумление контрастом между ней и Алексой, прекрасной соблазнительной женщиной, с которой он провел страстную ночь?

«Я, видите ли, гадкий утенок, но это никоим образом не относится к Алексе, потому что на самом деле мы вовсе и не сестры».

Кэтрин, вероятно, и выкрикнула бы это признание или просто бросилась бы в досаде вон из гостиной, если бы не странные чувства, заставившие ее остаться, утонув в бездне всепоглощающей робости. Кэт не убежала, не заговорила, но каким-то образом ее пальцы сами расстегнули заколку и освободили черные локоны, которые мгновенно рассыпались и почти прикрыли ее горящие глаза. Теперь Кэтрин сидела совершенно неподвижно, несмотря на то что сердце ее бешено колотилось.

Сердце Джеймса тоже вдруг забилось учащенно. С того самого мгновения, как он встретился взглядом с удивленными синими глазами Кэт, и сердцебиение усиливалось по мере того, как Джеймс сознавал ее смущение. И свое…

Прекрасное обнаженное тело спящей Алексы, разумеется, было прикрыто, но в комнате, где они с Джеймсом занимались любовью, повсюду в беспорядке была разбросана их одежда. Джеймс никак не мог отправить юную девушку в спальню Алексы; более того, он сам чувствовал неловкость из-за того, что ему надо вернуться туда и разбудить сестру Кэтрин. Хотя в глазах Кэт ясно читалось понимание, но все же…

— Алекса спит, — выдавил наконец из себя Джеймс, мысленно дав обет никогда впредь не заниматься с Алексой любовью, если в соседней комнате будет спать Кэтрин. — Я собрался выйти за газетой, кофе и рогаликами. Пойдемте со мной, Кэтрин.

Это был мягко выраженный приказ. Но даже если бы Джеймс произнес его с вопросительной интонацией, Кэт тоже пошла бы с ним, поскольку все ее сомнения, кричащие о неприбранном виде и собственной неуклюжести, вдруг стихли и подчинились непонятному желанию просто ответить:

— Да.

Глава 10

Не было еще и семи часов утра, но июньское солнце уже пригревало. Временами неприятный и зловещий, город сейчас казался дружелюбным и безопасным. Летний воздух был наполнен ароматом свежеиспеченного хлеба и криками чаек.

В киоске на углу Джеймс и Кэтрин купили воскресный номер «Таймс», в ближайшей булочной — кофе и рогаликов. Джеймс, желая дать время Алексе окончательно проснуться и узнать о приезде Кэтрин до их возвращения, предложил посидеть немного у реки.

— Алекса просто с ума сойдет от счастья, узнав о том, что ты приехала, — сообщил Джеймс, усаживаясь на деревянную скамью.

— Ты так думаешь? — выпалила Кэтрин, в глазах которой вспыхнула искра надежды, тут же, впрочем, погасшая при воспоминании о том, что она вторглась в интимную жизнь Алексы и Джеймса: бесспорно, уже одно это бесцеремонное вмешательство очень рассердит сестру.

— Не думаю, а знаю точно. Теперь вы некоторое время проведете вместе — до отъезда Алексы в Вашингтон и начала твоих занятий в Джуллиарде.

— Она сказала тебе о Джуллиарде?

— О Джуллиарде и об альбоме, который ты записываешь, и о предстоящем концертном турне. Ты будешь очень занята.

Кэтрин пожала плечами и смущенно улыбнулась. Ее взгляд был прикован к пробуждающейся жизни на реке, по которой в лучах раннего солнца уже сновал целый флот небольших, ярко раскрашенных катеров и яхт.

— Ты морячка? — спросил Джеймс.

— Нет. Я никогда ни на чем не плавала.

— Значит, ты должна ею стать.

— Кажется, да. Это выглядит так умиротворенно.

— Совершенно верно.

— А ты моряк? — смело спросила Кэт, снова повернувшись к Джеймсу.

— Страстный. И когда ты будешь готова попробовать, я тебе помогу.

— О нет…

— Нет?

— А Алекса любит плавать?

— Да, хотя для подобного занятия она несколько беспокойна. Но если ты будешь рядом, проблем не возникнет. — Джеймс замолчал, увидев в глазах Кэтрин удивление, вызванное его уверенностью в том, что присутствие Кэт успокоит старшую сестру. — Кэтрин, так ты хочешь попробовать?

— Да, очень…

— Отлично! Довольно трудно будет разобраться в наших рабочих графиках, но если нам и не удастся найти время до августа, то подождем до приема, который устраивают мои родители в Мэриленде и на который ты приглашена. Запомни, уик-энд на третьей неделе, то есть девятнадцатого числа, и…

— Кэт!

— Алекса?.. — прошептала Кэтрин; затем медленно обернулась на любимый голос и поднялась навстречу бегущей сестре. — Привет!

— Привет! — Алекса обняла Кэтрин, стараясь скрыть волнение, нерешительность и беспокойство.

Что-то было не так! Темные круги под глазами Кэтрин свидетельствовали о бессонной ночи, и то, что прежде было мягкой, чувственной, очаровательной полнотой, теперь тревожило какой-то тяжестью и болезненностью. Что же могло так разрушить тихую безмятежность Кэт? Расскажет ли она об этом сестре? Алекса надеялась.

— Как же я рада, что ты здесь, Кэт!

— Я тоже. Квартира просто чудесная, и моя спальня, и рояль… Спасибо тебе.

— Не за что. — Алекса повернулась к Джеймсу и, поблагодарив его ласковой улыбкой, слегка съязвила:

— Как только я проснулась и сделала счастливое открытие, что Кэт приехала, я тут же поняла, что вы отправились смотреть на яхты. Джеймс от них без ума, — пояснила Алекса сестре.

— Она уже в курсе дела, — улыбнулся Джеймс и, обратившись к Кэтрин, добавил:

— И я надеюсь, приняла приглашение отправиться в плавание — во время приема в Инвернессе, если не получится раньше августа.

— Да. — Кэтрин невольно покраснела.

Джеймс вернулся с сестрами в дом, не спеша выпил с ними кофе и деликатно удалился. Он ведь знал, насколько важным это время было для Алексы, да и для Кэтрин, наверное, тоже. Джеймс не сводил глаз с Кэт, когда Алекса окликнула ее по имени, и видел ее мгновенное напряжение: руки сжались в кулачки — и облегчение, когда стало ясно, что старшая сестра, несомненно, рада встрече с ней.

Джеймс хорошо знал одну сестру и почти не знал другую, но ему очень хотелось заверить обеих: «Все будет прекрасно, вы сами увидите, потому что вам обеим искренне хочется стать ближе друг другу». Но он также понимал, что одного желания мало. И еще он почувствовал, что у Кэтрин, как и у Алексы, есть немало собственных секретов и сомнений. Им предстояло пройти по коварному минному полю своего прошлого. Можно ли совершить подобное путешествие без потерь? Джеймс не знал. Не был уверен. Все, что он мог, — это оставить сестер наедине, один на один друг с другом…

— Так мило с твоей стороны, — вновь и вновь бормотала Кэтрин, склонившись вместе со старшей сестрой над картами, которые приготовила Алекса, разметив их для своей младшей сестры, чтобы той было легче приспособиться к новой жизни в Манхэттене. Безопасные, самые безопасные пути в Джуллиард и студию звукозаписи были отмечены разноцветными фломастерами, такие же яркие линии указывали на безопасные маршруты в места, наилучшие для покупок, прогулок и осмотра достопримечательностей.

Кэтрин шептала слова благодарности женщине, которую любила и обожала и которая, казалось, абсолютно счастлива видеть ее, Кэт. Но не превратится ли тепло Алексы в холодную глыбу льда, как только она узнает, что все ее щедрое гостеприимство предназначается подкидышу, а не родной сестре? Этот вопрос сводил Кэтрин с ума, терзал ее, убивал. Кэтрин совершенно не умела притворяться, и меньше всего ей хотелось обманывать Алексу!

И все-таки Кэт не решалась сказать правду. «Не сейчас… в следующий раз…» — дрожа от страха молило все ее существо. Противоречие разрывало душу, забирало все силы, и Кэт становилась все молчаливее и мрачнее.

— Что ты думаешь о Джеймсе? — спросила Алекса, хотя больше всего ее интересовало, отчего в прекрасных глазах Кэт застыла такая ужасная тревога.

Наверное, когда-нибудь она и задаст этот вопрос, и, наверное, когда-нибудь ее младшая сестра поверит в то, что может полностью довериться Алексе и рассказать о своих переживаниях. Но Алекса с грустью напомнила себе, что Кэт не готова поверить в это прямо сейчас. Поэтому и нашла безопасную тему, лишь бы нарушить неловкое молчание: Джеймс был самым свежим, приятным, ничем не замутненным впечатлением, которым могли поделиться сестры.

— Мне кажется, он замечательный, — мгновенно отозвалась Кэтрин, с облегчением почувствовав, что может говорить правду, не боясь никаких подтекстов.

— Мне он тоже очень нравится.

— Ты его любишь, — тихо заметила Кэт.

Это было утверждение, а не вопрос, поскольку отношения между Алексой и Джеймсом были совершенно очевидны. Они никоим образом не афишировали свои интимные отношения, но взгляды, улыбки и нежные интонации в голосе говорили сами за себя. Алекса любила Джеймса, а Джеймс любил Алексу. Более того, любовь Джеймса к Алексе так широко раскинула свою волшебную сеть, что краями своими касалась и тех, кто дорог любимой, о чем свидетельствовала доброта в его синих глазах, предназначавшаяся ей, Кэт.

— А Джеймс любит тебя, — осмелела Кэт.

На мгновение Алекса оторопела, пораженная откровенностью сестры. Но, встретившись с ясным, искренним взглядом Кэтрин, Алекса неожиданно увидела перед собой двенадцатилетнюю сестренку, с которой у нее началась хрупкая дружба той далекой весной. Кэт тогда была такой непосредственной. «Маленькая девочка, не научившаяся еще играм в застенчивость», которые уже знали все девочки и в которых замечательно преуспевали женщины. Кэтрин все еще сохранила очаровательное неумение притворяться. Алекса знала, что причиной тому была музыка, которой Кэт с любовью занималась всю свою жизнь и которая не позволяла ей учиться искусству лицемерия.

— Я совсем забыла, какая же ты у меня непосредственная, Кэт! — любя поддразнила Алекса, но даже нескрываемая симпатия, явно сквозившая в ее словах, не предотвратила волнение Кэтрин.

— Ой, прости. Я, кажется, не должна была…

— Нет, ты должна была, — с горячностью перебила сестра. — Кэт, я очень хочу, чтобы мы открыто говорили с тобой о самом важном в наших судьбах. Поверь мне…

— Мне тоже этого хочется.

— Правда? Я так рада. — Алекса улыбнулась, несмотря на смущение, овладевшее ею при мысли о том, что она могла бы рассказать сестренке о Джеймсе.

Безусловно, Джеймс составлял очень важную часть ее жизни, но младшая сестра заявила с неожиданной уверенностью, что Алекса и Джеймс «любят друг друга». А Алекса знала, что это вовсе не так. Оба они в конечном счете были скептики и циники. И совсем не верили в любовь. Конечно, Алекса допускала, что когда-нибудь ее нежный, прекрасный, скептический друг влюбится, и ей даже было весьма любопытно, какой окажется женщина, которая пленит железное сердце Джеймса. Алекса была уверена, что однажды Джеймс непременно угодит в костер всепоглощающей любви.

А что же сама Алекса? Нет. Возможность полюбить самой? Нет, пока нет. И все же благодаря Джеймсу она начинала верить в себя и в свой талант.

В один прекрасный день скептик и даже циник может полюбить. Несмотря на то что Алекса и Джеймс были замечательными друзьями и прекрасными любовниками, их отношения нельзя было назвать любовью. Но как же объяснить эту житейскую истину, глядя в невинные глаза доверчивой младшей сестры? Алекса ни минуты не сомневалась, что Кэтрин верит в любовь и в то, что встретит в своей жизни замечательного мужчину.

«Но я не такая хорошая, как ты, Кэт, — думала старшая сестра. — И никогда такой не была. Я дала твердый обет быть с тобой честной, хотя и знаю, что правдивое признание в моих пороках может тебя разочаровать».

— Джеймс очень много для меня значит, — сказала Алекса наконец, отвечая на невысказанный вопрос сестры. — Он — важная часть моей жизни. Не думаю, что мы с Джеймсом будем вместе всегда, но я твердо знаю, Кэт: что бы между нами ни произошло, я не перестану заботиться о нем и его счастье. Как и о твоем.

— Но ведь это же и есть любовь, разве не так?

— Ты считаешь?

— Мне так кажется. Я полагаю, что если кого-нибудь любишь, то заботишься о счастье этого человека, даже если вам не суждено быть вместе.

— А ты когда-нибудь любила, Кэт? — спросила Алекса, неожиданно подумав о какой-нибудь несчастной и вовсе не возвышенной любовной истории, столь драматически разрушившей безмятежную жизнь сестры.

— Я? — Глаза Кэтрин расширились от удивления. — О нет…

— И у тебя все в порядке?

— Все будет в порядке, — тихо отозвалась Кэтрин. «Пожалуйста, прошу тебя…» — Я очень рада тому, что приехала к тебе.

— Я тоже очень тебе рада. Так же как и Джеймс. Теперь, когда вы познакомились, я дам тебе его неофициальные телефоны — рабочий и домашний, ты можешь спокойно звонить ему в любое время. Уверена, и он тоже будет непременно звонить и справляться, как у тебя дела.

— Нет! Пожалуйста, не проси Джеймса звонить мне. Я знаю, что он очень занят, а у меня все будет прекрасно. Не стоит так беспокоиться обо мне.

— Я и не собиралась просить звонить тебе. Просто уверена, что Джеймс захочет этого и без моей просьбы.

— Тогда, может быть, ты попросишь его не звонить?

— Хорошо, если ты считаешь, что так лучше…

— Наверное, да.

— Договорились, — заверила Алекса и, немного помолчав, спросила:

— А как насчет приема в доме его родителей в Мэриленде?

— Я хотела бы пойти, если… ты пойдешь.

— Конечно, пойду. У меня железная договоренность с продюсером, что я буду свободна весь уик-энд. Кэт, тебе следует знать, что там будет и Хилари Баллинджер. Она теперь замужем за сенатором Робертом Макаллистером, а Джеймс и Роберт — старые друзья.

— Алекса, ты ее видела?

— О да! Мы обе были не в восторге, но встреча прошла гладко.

— Тогда и у меня все пройдет гладко.

— Конечно, моя малышка!

— Ну как? — спросил Джеймс, позвонив в среду вечером из Сан-Франциско.

— А так, что мы замечательно проводим время.

— Прекрасно. Я не помешал?

— Нет. Я у себя в спальне — читаю сценарий, а Кэт занимается музыкой.

— Она уже познакомилась с Манхэттеном?

— Познакомится. Мы собираемся провести субботнюю ночь в Роуз-Клиффе, после чего Кэт сама вернется в Манхэттен и каждая из нас займется своими делами.

— Знаешь, я всегда готов помочь, если Кэтрин что-нибудь понадобится. Ты говорила ей об этом?

— Говорила. И она, между прочим, считает тебя замечательным…

— Но?

— Но просила меня передать, чтобы ты не звонил ей.

— И сказала почему?

— Нет, но я подозреваю, что ты немножко, нет, скорее «множко» поразил ее, и теперь Кэт стесняется своей внешности.

— Внешности?

— Полноты. Кэт намерена этим летом сесть на диету.

— Я не заметил, что она полновата, — несколько удивился Джеймс.

Он, мужчина, чьими любовницами были самые стройные и красивые женщины в мире, не заметил полноты Кэт. Что видел Джеймс и что он помнил с поразительной ясностью, так это ярко-синие глаза, белоснежную кожу, горящие нежным румянцем щеки, черные бархатные волосы, изящные подвижные руки. Такой запечатлелась в его памяти Кэтрин — милой и нежной, отважной и робкой. Но Джеймс почему-то решил, что воспоминания Кэт о нем были, очевидно, неприятными и смущающими.

— Она собирается приехать в Инвернесс?

— Да. К уик-энду Кэт закончит все свои основные летние дела. В эту пятницу ее курсовая по французскому придет по почте в Оберлин, Кэт доведет до совершенства исполнение трех новых произведений, которые ей нужно приготовить к турне, занятия в Джуллиарде будут взяты под контроль, и разумное количество лишних фунтов веса будет сброшено.

— Похоже, этим летом вы не так уж много времени проведете вместе, — осторожно заметил Джеймс, хотя и не услышал в голосе Алексы особого разочарования.

— Так оно и есть. Мы фактически не увидимся до самого приема в Инвернессе, но собираемся слегка потратиться на оплату телефонных счетов.

— Но уже без ответа оператора на французском языке?

— Без него. И, мне кажется, с новой близостью к абоненту на другом конце провода, — добавила Алекса.

Несмотря на то что Кэтрин никогда прежде не приходилось соблюдать диету, она знала, как это делать разумно. Одержимость нации идеей похудения и крайности, к которым прибегали ради этого девочки-подростки, повлекли за собой появление новых видов продуктов питания и введение точных методик диеты в программы курсов здоровья для большинства высших школ.

Кэтрин знала, как правильно сидеть на диете: прием небольшого количества низкокалорийных продуктов, физические упражнения и изменение образа жизни — таким образом пролетела первая неделя. Но потом, несмотря на очевидную опасность, она перестала есть вообще. Идея похудеть как можно скорее вышла на первый план. Кэтрин всегда была упитанной, и сама по себе полнота эта предупреждала какие-либо сравнения ее со стройной Алексой. Не станут ли присматриваться к сходству сестер более пристально, когда Кэт сбросит вес? А вдруг похудевшее лицо окажется настолько непохожим на лицо Алексы, что старшая сестра обратит на это внимание и заподозрит?..

Мысль эта очень тревожила Кэтрин, но беспокойство замечательным образом подавлялось еще более сильным желанием выглядеть как можно привлекательнее. Для себя самой, кем бы она ни была, для Алексы, которая скорее всего станет еще больше гордиться ею, и для… Джеймса.

После двух дней, проведенных абсолютно без еды, чувство мучительного голода отступило, и Кэтрин почувствовала потрясающую ясность. Все ее ощущения обострились. Мир стал казаться ярче, более живым, и в музыке ее появилась необыкновенная чистота, а теплый летний ветерок ласкал кожу Кэт еще нежнее, сон стал более свежим, а вода — вкуснее, и…

Временами ясность сознания затягивалась легким туманом — неожиданно не хватало дыхания, колени дрожали, мысли путались и случались короткие приступы забытья. Кэтрин понимала, что ее плоть требовала пищи, и неохотно подчинялась этим приказам, предлагая немного «горючего» телу, нуждавшемуся в дополнительной энергии.

Она решила, что если бы ее потребность в энергии не была столь велика, то, быть может, смогла бы перейти на постоянную полуголодную диету. Но Кэт нуждалась в энергии: для занятий и репетиций трех новых пьес, которые она разучивала, для курсовой по французскому и для частых встреч со своим агентом из «Фордайс», устраивающим ее концертное турне. Активность Кэт была очень высока, так что время от времени она вынуждена была питаться. В те дни, когда девушка ела очень мало или же совсем не ела, происходили неожиданные, мощные, почти фантастические взрывы новой энергии. То была всемогущая сила, побуждающая Кэтрин соглашаться на все новые и новые выступления, пока у нее в конце концов не оказались свободными всего три недели.

Мешковато сидевшая одежда указывала на то, что Кэт стремительно теряет вес, и под душем ее руки намыливали уже новое, совсем другое тело с поразительно стройной талией. Еще за десять дней до приема в Инвернессе она понятия не имела о своем новом лице.

Кэт наконец заставила себя сесть перед роскошным антикварным зеркалом в своей спальне и увидела лицо женщины — женщины и… незнакомки. Женщина эта, естественно, совсем не была похожа на Алексу, как и не имела ничего общего с маленькой пухлой девочкой, которая очень редко смотрела на свое отражение в зеркале. Новая женщина с пышными густыми волосами, высокими скулами, огромными синими глазами и чувственными губами была Кэт совершенно не известна: невообразимо прекрасная незнакомка, способная заставить оборачиваться ей вслед и вызывать улыбки, те изумленно-одобрительные улыбки, которые сопровождали ее в путешествиях по Манхэттену последние несколько недель.

Сначала Кэтрин оценила странную красавицу в зеркале довольно отвлеченно. Потом неожиданно оценка стала личной и ошеломляющей. Так вот я какая! Со дня своего совершеннолетия Кэт постоянно думала о том, кем она не была — ни дочерью, ни сестрой, коими всегда себя считала. Теперь же, вглядываясь в это новое лицо, она впервые подумала о своей матери, отказавшейся от нее.

«Ты выглядела так же?» — беззвучно обратилась она к зеркалу. Повинуясь внезапному порыву, Кэтрин достала сапфировое ожерелье из верхнего ящика секретера. Она не могла отвести взгляд от драгоценных камней — так точно соответствующих цвету ее глаз. Не было ли это ожерелье — подарок отца Кэтрин ее матери — специально подобрано под цвет глаз?

Кэтрин смотрела в зеркало, отражение в котором туманилось, странным образом изменилось, делая ее старше, пока… Увидела ли Кэт свою мать? Были ли у нее вопросы к этой красивой женщине?

— О да, у меня есть к тебе вопросы, мама, — прошептала Кэтрин. — Что же было со мной не так, отчего ты не могла хотя бы немного любить свою дочь и оставить у себя? А знаешь ли ты теперь, мамочка, — тихо спросила Кэт, — до чего я тебя ненавижу?

— Поразительный экземпляр, — заключил ювелир в «Тиффани», внимательно изучив ожерелье через увеличительное стекло. — Все камни выглядят безупречно. Не так ли?

— Я не знаю.

— Об этом можно было узнать при покупке.

Увидев на лице посетительницы смущение, ювелир вдруг усомнился, не взломщица, не воровка ли эта красивая девушка в мешковатых джинсах, пришедшая продать краденое произведение ювелирного искусства? Он допускал и другое: ожерелье принадлежало девушке, и она решила продать его, расставшись с богатым любовником, а может, хотела раздобыть денег на кокаин — не исключено, единственный продукт ее питания, если судить по необычайной худобе.

— Я не покупала его, это подарок.

— Да, разумеется. Вы хотите его продать?

— Нет.

— Значит, оценить?

— Я только хотела узнать, не могли бы вы определить его происхождение. Я надеялась отыскать таким образом его первого владельца.

— Ах вот как! Что ж, дизайн — простая и изящная форма сердечка в обрамлении прекрасно обработанных камней — вполне традиционен. Ниточкой может послужить только исключительное качество и редкий цвет сапфиров да еще надпись, которую сделал дизайнер.

— Я понятия не имею, кто был дизайнером, — тихо призналась Кэтрин.

Она точно так же не имела понятия и о том, зачем оказалась в этом магазине. Кэт лишь знала, что какая-то неведомая сила (конечно же, гнев, а никак не сентиментальность!) заставила ее отпрянуть от зеркала, как только она прошептала той женщине в зеркале свое признание, и броситься вон из спальни, и примчаться сюда, в надежде найти ответы на свои вопросы.

— Имя дизайнера я назвать смогу. Все ювелиры, как правило, гравируют свои инициалы обычно на застежке. Позвольте взглянуть.

Даже в начале ее голодания сердце Кэтрин не прыгало так резко и болезненно. У нее закружилась голова и перехватило дыхание. И Кэт пообещала себе, что обязательно съест немного сахара и протеинов, как только узнает имя.

— Увы, это не оригинальная застежка, — заявил ювелир через несколько минут. — Она выглядит совершенно новой.

— Ожерелье не носили двадцать один год.

— Но застежку, очевидно, меняли: я не нашел на ней инициалов ювелира. А вы знаете о словах, выгравированных на застежке?

— Каких словах? Нет. Что там написано?

— Что-то по-французски.

— Можно взглянуть?

Дрожащими руками Кэтрин взяла ожерелье и лупу, заставила себя успокоиться хотя бы на минутку, чтобы прочитать расплывающиеся перед глазами крошечные буковки. Наконец ей это удалось: «Je t’aimerai toujours».

«Я всегда буду тебя любить» — гравировка была выполнена на языке, который Кэтрин — маленькая девочка из Канзаса — любила столь самозабвенно и на котором говорила гораздо чище и с большим удовольствием, чем на родном английском.

«Je t’aimerai toujours». Наверное, это клятва отца Кэтрин ее матери? Да, разумеется! И уж точно не обещание матери своей брошенной дочери. А даже если так оно и есть на самом деле, то обещание это было, конечно, фальшивым, ложью.

В поисках чего-то, что могло бы успокоить ее измученное сердце, Кэтрин выскочила из «Тиффани», совершенно убежденная в том, чти сапфировое ожерелье никогда не поможет ей найти свою настоящую мать. Ну и прекрасно! Собственно, теперь было гораздо удобнее на все призывы сердца продолжить поиски отвечать: «Бесполезно!» Да и зачем искать женщину, которую Кэтрин на самом деле найти и не желала?..

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 11

Поместье Инвернесс, Мэриленд

Август 1989 года

— У тебя замечательные родители. Так вот от кого ты унаследовал свою удивительную честность! — Алекса повернулась к сидевшему за рулем Джеймсу: воскресным вечером они возвращались в Роуз-Клифф после обеда в Инвернессе с Артуром и Марион Стерлингами. — Я уж не говорю об их потрясающей внешности.

— Спасибо. Ты им наверняка тоже понравилась. Еще бы! Есть шанс повторить данное мероприятие до приема.

— Согласна. Кстати, о приеме. Вчера вечером Кэт спросила меня, что ей надеть, и я… растерялась. — Услышав в голосе Алексы неуверенные нотки, Джеймс бросил на нее вопросительный взгляд. — Ладно, признаюсь, я — деревенская девчонка из Канзаса и знакома с подобными приемами исключительно по кинофильмам. Итак, будет ли все это похоже на пикник у «Двенадцати дубов» из «Унесенных ветром»? Знаешь: туго затянутые в корсеты дамы в платьях с бесчисленными нижними юбками, медлительные, как сонные мухи, возмутительно флиртуют, ничего не едят, а мужчины курят сигары, пьют виски и рассуждают о политике? Или же это будет нечто в стиле кровавой драмы Агаты Кристи, где компания людей, знающих взаимопереплетающиеся тайны друг друга, прибывает в далекий мрачный замок на вершине скалы, и там все потягивают шампанское и зловеще поглядывают друг на друга в ожидании, когда же разразится трагедия?

— Ни то ни другое, хотя я еще и не получил от тебя твердого обещания не смотреть зловеще на Хилари.

— Сладкий мой, ты прекрасно знаешь, что я никак не могу дать тебе такое обещание, — прогнусавила Алекса и часто заморгала длинными пушистыми ресницами, передразнивая мимику и южный акцент Хилари.

— Подозреваю, что там ты блеснешь безупречным поведением из-за Бринн, которая наверняка тебе очень понравится, я уже не говорю о родителях и твоей младшей сестре, и…

— Уверена — блесну! Но что же все-таки насчет безупречных нарядов?

— Хорошо. На приеме в парке, в воскресенье, костюмы будут официальные, словно на свадебной церемонии, но вот в субботу все будет гораздо любопытнее: пляжные платья, шорты, купальники и все такое.

— Купальники, — лукаво протянула Алекса. — Интересно, как теперь выглядит в купальнике Хилари?

— Полагаю, что потрясающе. Естественно, не так умопомрачительно, как ты, но впечатляюще. И тем не менее в купальнике Хилари не появится.

— Почему? Наряд, не подобающий первой леди? — Алекса оставила язвительный тон, как только увидела, что Джеймс помрачнел, и тихо предположила:

— Это ведь связано с Робертом, да? Из-за шрамов, которые он получил во Вьетнаме?

— Да.

Алекса, ясное дело, тоже не собиралась надевать купальник. Из-за Кэт. Младшая сестра утверждала, что диета ее проходит прекрасно, но даже и с безупречной фигурой, Алекса это знала, застенчивая Кэт чувствовала бы себя среди незнакомых в купальнике очень неловко.

— Итак, никаких ярких купальников в воскресенье, в субботу — по обстоятельствам. Запомнить несложно. Я скажу Кэт.

— Как она там?

— Голос звучит бодро и весело. С французской курсовой покончено, занятия и новые произведения под контролем, и говорит, что очень довольна результатами своей диеты.

— Отлично. Да, не забудь напомнить ей (а заодно и себе), упаковать джинсы, свитера и кроссовки для прогулки на яхте.

— Так точно, капитан!

Кэтрин хотелось бы провести пятницу накануне приема с Алексой в Роуз-Клиффе. Она мечтала снова увидеть благоухающий розами сад и побыть целый вечер наедине со старшей сестрой.

Но Кэтрин абсолютно точно знала, что ей ни за что не одолеть три пролета лестницы, ведущей к коттеджу на вершине скалы. Поэтому она прилетела в Вашингтон в субботу утром, чтобы сразу же из аэропорта отправиться в Инвернесс.

Алекса была у выхода из терминала задолго до того, как самолет приземлился и из него потянулись пассажиры. Она восхищенно улыбнулась ошеломляющей красотке, направлявшейся прямо к ней… которая кого-то напоминала… и которая оказалась… ее младшей сестренкой!

— Кэт! Ты потрясающа. Но…

— Но что? — встревоженно спросила Кэтрин.

— Но ты потеряла слишком много веса за такой короткий срок, что… Как ты себя чувствуешь?

— Нормально. Я в полном порядке, Алекса.

— Что ж, выглядишь ты и вправду что надо! — Она пристально всматривалась в лицо сестры, несмотря на беспокойство, загоревшееся в глазах Кэт. Наконец улыбнулась и сказала:

— Я как-то раньше и не замечала, что у тебя скулы, совсем как у мамы — высокие, классической формы, абсолютно аристократические. Мне всегда втайне хотелось унаследовать именно такие.

— Спасибо, — с облегчением вздохнув, пробормотала Кэтрин.

Но радость она чувствовала совсем недолго: лицо Алексы вдруг стало серьезным, и улыбка сошла с губ, отчего Кэтрин почувствовала, как чудовищные челюсти страха снова щелкнули где-то в глубине ее вечно пустого желудка. Понимала ли Алекса, что восторженное принятие резких перемен в младшей сестре было сделано слишком поспешно? Не могла ли она заключить при более пристальном рассмотрении очаровательных аристократических скул, что они на самом деле не имеют ничего общего со скулами Джейн? Ведь Кэт совсем не была похожа на нее…

Однако Алексой владело совсем иное беспокойство, вызванное нежными, трогательными сестринскими чувствами.

— Ты ведь просто перестала есть, так? Не отвечай. Я знаю это по твоей невообразимой дисциплинированности. Но, Кэт, теперь ты потеряла уже достаточно фунтов, ведь так? Ведь хватит?

— Кажется, да, — ответила Кэтрин, впрочем, не совсем уверенно.

Терять вес оказалось так просто. Почему бы не избавиться еще от нескольких фунтов? У Кэт пропал всякий интерес к еде, и теперь девушка питалась, только когда об этой необходимости ее предупреждали головокружение и слабость. Тогда она неохотно съедала нужное количество питательных веществ; неприятное ощущение полноты в желудке создавало ощущение принятия лекарства, а не вкусной еды, доставляющей удовольствие.

— Да, дальше вес терять уже некуда. Ты достигла совершенства, Кэт. Подожди, это еще Джеймс тебя не видел!

— Здравствуй, Алекса, дорогая, — с чувством приветствовала Марион Стерлинг прибывших в Инвернесс гостей.

Ее гостеприимная улыбка и сияющие глаза сначала приветствовали ту из сестер Тейлор, с которой Марион уже была знакома и которую успела полюбить, причем настолько, что симпатия ее тут же распространилась и на младшую сестру.

— А вы, должно быть, Кэтрин? Добро пожаловать. Мы безмерно рады, что вы смогли присоединиться к нашей компании.

— Благодарю вас, — прошептала Кэт. — Очень любезно с вашей стороны, что вы включили меня в список гостей.

— Мы сделали это с удовольствием.

Увидев мать Джеймса, Кэт сразу же почувствовала тепло и доброту, излучаемые этой женщиной, — волшебные сети, рассчитанные, вероятно, на Алексу, но и Кэтрин умудрилась в них угодить. Весьма приятная ловушка.

— Мы приехали последними? — спросила Алекса. — Я рассчитывала, что ранним субботним утром движение на дорогах будет не столь интенсивным.

— Да, но вы не опоздали ни на минуту. Завтрак подадут только через час. Предлагаю вам устроиться в своих комнатах и присоединиться ко всем на южной веранде.

Кэтрин и Алексу в отведенные им комнаты проводил человек из многочисленной прислуги, нанятой для обслуживания этого приема. Алекса уже знала, что не будет жить в одной комнате с Джеймсом в восточном крыле здания. На домашних приемах в Мэриленде только супружеские пары спали в одной комнате. Алекса об этом знала и… не имела ни малейших возражений. Марион и Артур Стерлинги были почти на поколение старше ее собственных родителей, но в Топике работала такая же система. Кроме того, очень удачно, что комната Алексы была рядом с комнатой Кэтрин. Не исключено, что сестры проведут немало времени вместе, обмениваясь впечатлениями.

Алекса быстро распаковала небольшой чемодан, расчесала пышные золотистые волосы, бросила придирчивый, но несомненно одобрительный взгляд в огромное зеркало и отправилась к Кэт. Младшая сестра все еще разбирала вещи и была так поглощена этим занятием, что не заметила появления в дверях Алексы, которая несколько минут наблюдала за ней, вновь пораженная переменами во внешности младшей сестры.

Пышная, чувственная красота Кэт уступила место удивительной прелести — незабываемой, утонченной и загадочной. У Кэт изменилась даже манера двигаться. Движения ее теперь стали неторопливы и плавны, как у балерины. Алексе и невдомек было, что эта новая грация, столь элегантная и царственная, являлась лишь результатом того, что организм Кэт находился у критического порога истощения, и изможденная плоть инстинктивно пыталась сохранять как можно больше энергии.

— Привет! — Алекса наконец поняла, что Кэт вряд ли сама заметит ее присутствие. — Ну разве эти комнаты не роскошны?

— Привет, — откликнулась Кэтрин. — Они просто великолепны.

— Ты готова присоединиться к остальным гостям?

— Мне кажется, я должна переодеться.

— Зачем? — удивилась Алекса. — То, что на тебе, — прекрасно… потрясающе.

— Спасибо, но, я думаю, мне лучше надеть платье. Марион сказала, что завтрак только через час, так что время еще есть, ведь так?

— Действительно, уйма времени.

— Тогда я переоденусь, — решительно заявила Кэтрин и подошла к встроенному шкафу, в котором развесила свои вещи.

Сколько же времени заняло у Кэт приобретение гардероба на этот уик-энд! Все вещи она выбирала сама, несмотря на то что в каждом магазине на Пятой авеню продавщицы просто сгорали от нетерпения ей помочь, восторженными улыбками давая знать, что догадываются: Кэтрин — новая супермодель. Всю свою жизнь она одевалась исключительно по необходимости, совершенно не задумываясь о моде или стиле, но теперь изменила свой взгляд на наряды. Кэт извлекла из шкафа восхитительно женственное платье в скромный мелкий цветочек и развернула его перед Алексой:

— Вот это.

— Прекрасное платье. — Алекса закусила нижнюю губу, обычно сестры или подруги переодевались друг перед другом безо всякого стеснения, но только не сестры Тейлор. — Может быть, я пойду?

— О нет, — попросила Кэтрин. — Тебе не трудно подождать?

— Нисколько.

Алекса сидела на постели и никак не могла определиться, смотреть ли ей, как переодевается сестра, или же отвернуться. Но, словно притягиваемая магнитом, вдруг поняла, что никак не сможет не смотреть. Любопытство объяснялось тем, что фигура младшей сестры совсем не была похожа на фигуру старшей. Холеное, безупречное тело Алексы, ее смугловатая кожа словно были созданы для бикини и соблазнительных нарядов. Но белоснежная кожа и мягкие линии тела Кэт, несмотря на худощавость, обладали чарующей женственностью.

— Ты очень ждала этого уик-энда? — спросила Алекса, нарушая затянувшееся молчание и пытаясь скрыть собственную неловкость.

— Конечно. А ты уже со всеми знакома?

— Со всеми, за исключением сестры Роберта — Бринн и ее мужа Стивена. Джеймс говорит, что они очень приятные люди, хотя не исключено, что Стивена мы сегодня не увидим: он архитектор и задерживается в Ричмонде на совещании по какому-то сверхважному проекту. Так что сегодня будут только Бринн, Стерлинги (Артур тебе понравится так же, как и Марион), Макаллистеры и Элиот Арчер.

— Элиот Арчер?

— Я не говорила о нем раньше потому, что Джеймс не был уверен, сможет ли Арчер приехать. Элиот — ведущий в Америке, значит, как мне кажется, и во всем мире специалист по борьбе с терроризмом. Ему немного за пятьдесят, хотя выглядит Элиот гораздо моложе, никогда не был женат, очень напористый. Кажется, он начинал свою карьеру секретным агентом, кем-то вроде Джеймса Бонда, и до сих пор сохранил этот романтически-интригующий ореол. Я познакомилась с Арчером на прошлой неделе. Очень приятный мужчина, уверена, тебе он понравится. — Алекса резко прервала свой рассказ об Элиоте Арчере и воскликнула:

— Это платье на тебе просто умопомрачительно!

— Спасибо. Я только хотела узнать…

— Да?

— Видишь ли… я никогда не делала макияж. Я заходила в несколько парфюмерных отделов в разных магазинах, но то, что там предлагалось, мне показалось слишком… Я подумала, ты можешь мне что-нибудь предложить…

Голос Кэтрин замер, и какой-то момент Алекса хранила молчание, удивленная робкой просьбой сестры дать ей совет и жаждущая такой совет дать, но растерявшаяся перед прекрасной реальностью — чудными синими глазами в обрамлении длинных ресниц, чуть пухлыми алыми губами. Наконец Алекса призналась:

— Кэт, но тебе не нужен никакой макияж.

— Правда?

— Да. У тебя высокие аристократические скулы мамы и, так же как и я, ты унаследовала от отца натуральный цвет лица.

— А вот и вы! — тепло приветствовала Марион пришедших на веранду Алексу и Кэтрин.

При появлении сестер Тейлор разговоры умолкли на полуслове, внимание всех было приковано к двум красавицам.

— А теперь давайте выясним, кто с кем знаком.

— Я знаю Алексу, — признался стоявший рядом с Марион импозантный мужчина с серебристой сединой и приветливо улыбнулся.

— Здравствуйте, Артур, — ответила Алекса. — Хочу представить вам свою сестру Кэт.

— Милости просим, Кэт.

— Благодарю вас, Артур. — И она вопросительно посмотрела в глаза отцу Джеймса.

— А это — Роберт. — Хозяин дома указал на подошедшего мужчину, продолжая знакомство, словно они стояли перед чередой гостей, представляемых на свадебной церемонии.

— Здравствуйте, Роберт.

— Здравствуйте, Кэт. — Тепло улыбнувшись поразительно красивой младшей из сестер Тейлор, Роберт уже не в первый раз за три месяца, прошедших со дня его знакомства с Алексой, задался вопросом, какую встречу ему устроит старшая сестра.

После того вечера вчетвером Алекса неизменно приветствовала Роберта ледяным взглядом. Но после спектакля лед растаял и в глазах Алексы появилось теплое сияние и радушие, Макаллистер прекрасно помнил те мгновения и надеялся, что сегодня лед тоже растает. И теперь, отведя взгляд от сапфировых глаз Кэт, он встретил искрящиеся изумрудные глаза Алексы, в которых читалось, что и она помнит моменты их взаимопонимания.

— Здравствуй, Алекса.

— Здравствуй, Роберт, — На какой-то короткий миг она с наслаждением окунулась в доброжелательный взгляд темных глаз; затем повернулась к презрительно-холодной жене Роберта и тщательно отрепетированным, ровным тоном спросила:

— Хилари, ведь ты же помнишь мою сестру?

— Конечно, помню. Как приятно снова увидеть тебя, Кэт.

— Я тоже рада тебя видеть, Хилари, — вежливо отозвалась Кэтрин, несмотря на то что при виде надменной красавицы кровь застучала у нее в висках и голова закружилась еще сильнее, чем во время голодных приступов после третьей недели диеты.

Кэтрин оттягивала встречу с Алексой из страха, будто той покажется, что она вовсе не ее младшая сестра. Еще больше Кэтрин боялась встречи с Джеймсом, правда по причине, которой она и сама не могла определить. Но теперь самые кошмарные страхи были связаны с этой неожиданной встречей.

Что, если жестокая девочка из Далласа выросла в жестокую женщину, которая обратится к остальным гостям, как в свое время к подружкам-подросткам? Вдруг высокомерная Хилари скажет: «Ответьте мне все: неужели два этих ничтожных существа похожи на сестер? Ну разве не очевидно, что они абсолютно разные? Эти Тейлор не могут быть сестрами. Одна из них — самозванка!»

Подавляя в себе ужас, Кэтрин отважно встретила взгляд темных глаз Хилари и почувствовала, что ее бросает в жар от откровенно оценивающего взгляда богатой аристократки. Оценивающего и… одобрительного…

— Моя мать на седьмом небе от счастья, что ты согласилась весной выступать еще неделю в Далласе, — выдала неожиданный комплимент Хилари. — Хотя даже две недели — срок явно недостаточный для такой пианистки, как ты, но это все же лучше, чем одна.

— О-о, хорошо, я очень рада… — пробормотала Кэтрин, с трудом припоминая, что действительно согласилась еще на семь дней выступлений в Далласе.

Но сейчас Кэтрин не было никакого дела до того, сколько времени ей придется провести в Далласе весной, поскольку она была рада, безумно рада, что Хилари заговорила о ее выступлениях, а не о ее внешности.

— Знакомьтесь, моя сестра Бринн, — минуту спустя представил Роберт. — Бринн, дорогая, это Алекса и Кэт.

То, что Бринн и Роберт Макаллистеры были братом и сестрой, не вызывало ни малейших сомнений: оба обладали роскошными темно-каштановыми волосами, живыми темно-карими глазами и изящно вылепленными чертами лица. Но что замечательно, по мнению Алексы: черты, которые делали Роберта таким сильным и мужественно-красивым, у Бринн каким-то чудесным образом смягчались и превращались в утонченное женское обаяние. Ее темные глаза лучились теплом, казалось, вокруг нее сияла аура доброты и благородства, и, как предупреждал доверительно Джеймс, Алекса мгновенно прониклась симпатией к Бринн.

После того как Кэтрин, Алекса и Бринн обменялись приветствиями и коротко обсудили впечатления Кэт от Нью-Йорка, сестра Роберта высказала свое непредвзятое мнение о фильме «Ее величество» и сериала «Пенсильвания-авеню».

Элиот Арчер терпеливо дожидался своей очереди быть представленным.

Из необходимых качеств, приобретенных Элиотом за время многолетней работы в секретной службе, самым ценным, вероятно, стала скрытность. Не раз и не два способность не показывать свои настоящие чувства спасала жизнь как Арчеру, так и многим работавшим с ним людям. Элиоту приходилось немало практиковаться в этом искусстве, но после стольких лет напряженной работы это качество стало его второй кожей.

И все же если бы кому-нибудь вздумалось бросить внимательный взгляд на Элиота Арчера в тот момент, когда он впервые увидел Кэтрин Тейлор, то наблюдатель заметил бы мгновенное потрясение и последовавшую за ним вспышку чувств — любовь, горе и гнев. Однако в тот момент никто не смотрел на Элиота, поскольку общее внимание было обращено к очаровательным сестрам Тейлор, и потому у Арчера была возможность быстро взять себя в руки и скрыть свое волнение. Хотя в душе его кипели и бушевали воспоминания…

Причина заключалась в том, что Кэтрин Тейлор была очень похожа на принцессу Изабеллу Кастиль.

Прошло уже столько лет, но память об очаровательной принцессе, предоставившей убежище женщине, которую любил Элиот, до сих пор была жива. Правда, у Изабеллы были волнистые золотистые волосы, а прекрасное лицо Кэтрин обрамляли черные локоны, но замечательные глаза цвета сапфира, наклон головы, мягкая улыбка и еще более мягкий голос были удивительной копией принцессы Кастиль.

Если бы у Изабеллы и Александра была дочь, она выглядела бы точно как Кэтрин Тейлор!

Но Элиот знал, что принц и принцесса острова Радуги были бездетны. Просто эта прекрасная девушка очень похожа на Изабеллу, и это поразительное сходство разбудило, казалось, давно похороненные Элиотом чувства. Однако когда Алекса представила Арчеру свою младшую сестру, на лице искушенного мастера шпионажа уже была маска непроницаемости.

— Рад познакомиться с вами, Кэт.

— Мне тоже приятно с вами познакомиться, Элиот. — Кэтрин ответила Арчеру доброжелательной улыбкой, но нетерпеливое ее сердечко уже торопило продолжить церемонию.

Осталось еще одно последнее приветствие, обращенное к высокому красивому мужчине, который по непонятной причине вызвал у Кэтрин жгучее желание выглядеть как можно лучше. Будет ли Джеймс гордиться младшей сестрой Алексы? Или стыдиться ее? А если так, хватит ли у Кэтрин мужества говорить с Джеймсом? Ведь стройные красивые женщины всегда смелы и уверены в себе, не так ли?

— Здравствуй, Джеймс, — сказала Кэт, глядя в глубокие темные глаза, от взгляда которых у нее перехватывало дыхание, и взгляд этот был сейчас для Кэт самым важным на свете.

— Кэтрин, — ласково отозвался Джеймс, которому хотелось тут же сказать ей тысячу разных слов — нежных, сокровенных, но он только спросил:

— Ты не забыла прихватить джинсы?

— Не забыла.

— Прекрасно! — после бесконечной паузы Джеймс наконец оторвал взгляд от Кэтрин и обратился к присутствующим:

— Надеюсь, вы все привезли с собой джинсы. Сегодня будет идеальная ночь для прогулки на яхте. Луна — полная, и бриз как по заказу.

По мере того как вечер плавно дрейфовал в неторопливых беседах, Алекса пришла к выводу, что он не имеет ничего общего ни с пикником у «Двенадцати дубов», ни с прелюдией к убийству в стиле Агаты Кристи. Вечер больше напоминал Рождество, на которое собрались любящие друг друга люди. Все гости здесь прежде уже не раз встречались на таких приемах, а теперь и Алекса с Кэтрин были включены в эту милую компанию и чувствовали себя желанными. Вечер выдался просто волшебным, словно Инвернесс накрыло сказочным золотым дождем радости и веселья. Разумеется, «волшебство» заключалось еще и в том, что Алекса за весь вечер ни разу не оставалась наедине с Хилари…

— Марион, вы посетили Иль? — спросила Хилари Макаллистер, когда все собрались в столовой на официальный ужин. — Помню, вы говорили, что надеетесь туда попасть.

— Да, мы побывали там.

— И как? Это действительно романтический островной рай, как о том все говорят?

— Совершенная правда. Там на самом деле очень романтично. — Марион одарила Артура любящей улыбкой. — И действительно рай.

— Иль? — удивилась Бринн. Несмотря на слова невестки, будто «все знают о романтическом острове», сестра Роберта без тени смущения заявила о полном своем неведении относительно чудесного острова. «Отлично, Бринн!» — похвалила про себя Алекса, пожалев о том, что сама не решилась задать тот же вопрос.

Она слышала об Иле — островном королевстве в Средиземном море, излюбленном месте паломничества очень богатых, очень знаменитых и зачастую королевских семейств Европы. И Алексе не терпелось услышать впечатления четы Стерлингов.

— Полное название острова — Иль д’Аркансьель — остров Радуги, — объяснила Марион. — Иль расположен в Средиземном море у южного побережья Франции и, подобно близлежащему Монако, является княжеством. Королевская династия — Кастиль — ко всему прочему владелица компании «Кастиль джуэлс», хотя трудно представить, чтобы существовала более восхитительная драгоценность, чем живописный остров. На его территории можно встретить все — от пляжей с белым песком до великолепных парков и густых тропических лесов; изумительной красоты уголки связаны между собой тропинками, выложенными белым мрамором и обсаженными кустами гардении. Любой из открывающихся видов привлек бы внимание художника, и я искренне верю, что в цветах и закатах Иля я видела такие оттенки темно-фиолетового, розового и золотого, какие никогда прежде в жизни не встречала.

— Можно сказать, что Марион была потрясена, — добавил Артур, как только жена замолчала, чтобы перевести дыхание. — Впрочем, так же как и я.

— Расскажи им о «Ле Бижу», дорогой.

— Хорошо. Итак, «Ле Бижу» — это единственная на острове гостиница. Как и всем прочим, владельцами ее являются Кастиль, и, как и все прочее, гостиница поражает безупречными интерьерами: персидские ковры, нефритовые статуи, античные вазы и великолепные оригиналы живописного искусства. Гостям оказывается совершенно бесподобный прием, такой доброжелательный, точно вы находитесь там по личному приглашению принца и принцессы. Никогда еще нам с Марион не приходилось останавливаться в таком прекрасном отеле, как великолепный «Ле Бижу».

— Более чем убедительно, — заметил Джеймс, слегка улыбнувшись восторженному заявлению отца, ведь Марион и Артуру Стерлинг приходилось останавливаться в самых знаменитых гостиницах мира.

Лицо Элиота, слушавшего об Иле, отражало лишь вежливое внимание, хотя его действительная заинтересованность в разговоре была далеко не случайной. Арчер никогда не рассказывал Марион и Артуру о своей единственной любви — Женевьеве Кастиль, равно как и о трех чудесных неделях любви, проведенных с Женевьевой в дивном островном королевстве.

И сейчас Арчер был рад, что не рассказывал об этом: теперь он мог совершенно спокойно, под видом праздного любопытства, расспрашивать Стерлингов об их впечатлениях об Алене Кастиле.

Ален… Сын того самого Жан-Люка, которого Элиот все еще ненавидел — спустя шесть лет после его смерти… Ален, сын Женевьевы, которую Элиот все еще любил, — спустя тридцать лет после того, как Жан-Люк ее убил.

— Вы познакомились с принцем?

— Да. Мы познакомились и с Аленом, и с его сводной сестрой Натали. Узнав о том, что мы остановились в «Ле Бижу», принц настоял на нашем переезде во дворец. Артур уже рассказал вам, что гостиница была роскошна, но дворец поразил нас еще больше. Трудно было себе представить более гостеприимных хозяев, чем Ален и Натали, которые так охотно показывали нам свой чудесный остров и так увлеченно рассказывали прекрасные мифы и легенды Иля, словно это было их главной заботой.

— Мифы и легенды?

— Их огромное множество, но самой знаменитой, естественно, является легенда о радугах. — Марион загадочно улыбнулась. — После полудня яркое голубое небо становится почти черным, и его закрывают невесть откуда набежавшие грозовые облака. Внезапно наступившая темнота драматична, но не страшна. Дождь продолжается менее часа, и затем появляются радуги.

— Не одна радуга, — подхватил Артур. — Иногда пять, шесть, даже семь радуг, накрывающих друг друга, переплетающихся, пока все небо не заполняется ярким разноцветьем. И такой праздник там каждый день!

— Один конец радужных арок уходит в море, а другой — в центр острова, где все они сходятся в огромной пещере, — продолжила Марион, — когда-то доверху заполненной драгоценными камнями: сапфирами, рубинами, изумрудами, аметистами, — которые, согласно легенде, на самом деле являлись сверкающими осколками радуги.

— Какой чудесный образ! — прошептала Кэтрин.

— Не правда ли? Ален и Натали сводили нас в эту пещеру.

— И что же?

— Ничего там не было. Правда, Ален объяснил, что драгоценные камни когда-то действительно хранились и в пещере. Но конечно, это были вовсе не кристаллизованные кусочки радуг. Дело в том, что стратегически Иль расположен на пересечении древнейших торговых путей, и скорее всего нечистые на руку предки Кастиль перехватывали корабли, воровали их бесценный груз и прятали его в пещере. В этом пункте своего изложения правдивой истории Иля Ален Кастиль процитировал Бальзака. — Марион взглянула на своего высокообразованного сына и иронически заметила:

— Ты знаешь это высказывание, Джеймс?

— Надеюсь, что я вспомню его, когда услышу, — уклонился Джеймс от ответа.

— Кэт знает, — тихо пробормотала Алекса.

Она вовсе не имела намерения поставить младшую сестру в неловкое положение, но спросить Кэт о чем-либо связанном с французским языком значило то же самое, что попросить ее исполнить «Собачий вальс»…

Кэтрин действительно знала цитату, хотя прежде сочла нужным как бы извиниться:

— Только вчера я отправила в Оберлин курсовую по французскому. В ней довольно много высказываний Бальзака. Думаю, вы имели в виду его мнение о том, что «за каждым большим состоянием стоит преступление».

— Именно.

— До чего любезно со стороны Алена было признаться в преступлении своих предков, — спокойно заметил Элиот, хотя сердце его резко забилось при мысли об истинной истории семейства Кастиль — истории грандиозных преступлений.

— Так это гению Алена обязаны своими изделиями «Кастиль джуэлс»? — спросила Хилари.

— Мне кажется, что именно Ален настаивает, как, очевидно, он настаивает и на всем, что касается жизни на Иле, чтобы качество драгоценностей было безупречным. Но я полагаю, что Натали — талантливый дизайнер. Во время нашего посещения дизайнерской студии и ювелирного магазина в гостинице именно она неожиданно оказалась настоящим экспертом.

— Что ж, — легко вздохнула Хилари, выставляя левую руку с безупречным маникюром, — мне следует помимо Роберта поблагодарить и того из них, кто отвечал за мое обручальное кольцо.

— Это дизайн Кастиль?

— Да. За две недели до нашей свадьбы Роберт откопал его в ювелирном магазине «Кастиль».

— Кольцо великолепно, — заметила Алекса.

Она обратила внимание на кольцо Хилари еще за тем давним ужином с Макаллистерами. Сверкающие капли бриллиантов и изумрудов в золотой оправе были изящны и, по предположению Алексы, не столь дороги — если исходить из возможностей скромного прокурора, коим в момент женитьбы на Хилари являлся Роберт.

— Спасибо. — Хилари снисходительно приняла комплимент Алексы, а вовсе не благодарила за него. — Не знаю, когда мы с Робертом выберем время посетить остров, но я, безусловно, хотела бы передать свою благодарность принцессе Натали. Марион, вы не собираетесь снова с ними встретиться?

— Ален пригласил нас провести Рождество во дворце. Джеймс планирует присоединиться к нам на своей яхте из Ниццы. — Темно-голубые глаза Марион стали еще теплее, когда она окинула взглядом милые, доброжелательные лица вокруг себя. — Только что мне пришла в голову бесподобная идея. Разве не замечательно было бы всем нам когда-нибудь встретиться на Иле? Учитывая необычайную занятость каждого из вас, понимаю, что это очень сложно, но разве это было бы не чудесно?

Глава 12

—Итак, — сказал Джеймс, когда летнее небо сменило голубой цвет на розовый, — время отправляться в плавание, Алекса?

— О нет уж, благодарю покорно! — вздохнула Алекса. — Я слишком разомлела, чтобы тронуться с места.

Подобные вариации ответов Стерлинг получил и от других гостей, включая заядлого моряка Артура. При каждом очередном отказе Джеймс понимающе пожимал плечами, пока наконец не объявил обладательнице ясных синих глаз, согласившейся на его предложение неделей раньше:

— Похоже, что остались только мы с тобой, Кэтрин.

— О-о. Что ж. Может быть… — Она смешалась под пристальным взглядом Джеймса.

— Я подожду здесь, пока ты переоденешься, — решительно заявил Джеймс, взглядом посылая тот же ласковый приказ, который уже однажды ему приходилось отдавать: «Пойдем со мной, Кэтрин».

— Хорошо, — тихо подчинилась Кэт, чудом сумев скрыть волнение.

Конечно, ей хотелось отправиться в плавание этой ночью! За весь день она едва проронила несколько слов, но это не имело значения. Гости болтали без перерыва, и Кэтрин участвовала в разговорах лишь внимательными взглядами и очаровательными улыбками, а больше от нее и не требовалось. И это было замечательно… волшебно. А еще более волшебным было то, что несколько раз ей улыбнулся Джеймс, и Кэт подумала, что, быть может, ему понравилось то, как она теперь выглядит.

С каким нетерпением Кэт дожидалась прогулки на яхте! Джеймс и Алекса станут весело пикироваться друг с другом, а она будет слушать и улыбаться, но теперь… Теперь они с Джеймсом поплывут вдвоем! Кэтрин уже выяснила, что с новой внешностью не приобрела умения вести живой, непринужденный разговор. Более того, Кэт теперь еще сильнее стеснялась Джеймса, поскольку взгляд его стал глубже, проникновеннее.

«Бери пример с Алексы — придумай подходящий предлог, — убеждала себя Кэт. — Просто скажи ему, мягко промурлыкав (если, конечно, сумеешь), что тоже слишком разомлела и не в состоянии тронуться с места».

Вот как ей следовало поступить, но Кэтрин не смогла. И, надевая джинсы медленными, грациозными движениями, красноречиво свидетельствующими об ограниченных физических возможностях, Кэт снова встревожилась. Откуда возьмутся у нее силы на обдумывание, о чем она будет говорить с Джеймсом, а потом — силы на то, чтобы произнести нужные слова? Господи, как прыгает ее бедное сердечко!

Но единственное, что Кэтрин знала точно, — это то, что не сумеет сказать «нет».

«Тебе с этим не справиться! — Разум посылал Кэтрин новое строгое предупреждение, когда они с Джеймсом начали спускаться к причалу, где была пришвартована яхта „Ночной ветер“. — Ты можешь спуститься по ступенькам вниз, но ты будешь не в силах одолеть их на подъем! Вспомни причину, по которой ты не ночевала прошлой ночью у Алексы в Роуз-Клиффе».

«Я сумею подняться! — отвечал с вызовом другой голос. — И я это сделаю!»

Взойдя на яхту, Кэтрин села в кубрике, а Джеймс принялся отвязывать канаты и поднимать паруса. Она изумлялась сдержанной силе точных движений Стерлинга, без особого труда снаряжавшего яхту; когда же Джеймс пропадал из поля ее зрения, Кэтрин просто слушала прекрасную, доселе незнакомую ей симфонию: канаты скрипели о надраенную палубу, паруса хлопали на ночном ветру, волны мягко бились о корпус судна. Паруса, наконец были установлены, и Джеймс присоединился к Кэт, внимательно наблюдавшей, как он взялся за штурвал и уверенно повел яхту в залитый лунным светом Чесапикский залив.

Долгое время они плыли, не говоря ни слова, лишь улыбками давая понять друг другу, что оба ценят волшебную силу молчания, в то время как яхта стремительно скользила по темной воде.

— Ну как? — спросил наконец Джеймс. — Каковы первые впечатления?

— Мне нравится.

— Мне тоже.

— Алекса говорит, ты собираешься когда-нибудь провести целый год в плавании вокруг света.

— Надеюсь, — улыбнулся Джеймс. — Мне кажется, для твоей сестры это звучит как «тюремное заключение сроком на один год».

— Правда?

— Наверное, и для тебя точно так же.

— Нет, — моментально возразила Кэтрин. — Почему же?

— Это означало бы год отрешения от музыки. Или твоя музыка всегда с тобой? — спросил Джеймс, вспомнив раннее июньское утро и тонкие пальцы Кэт, едва касавшиеся клавиш, и комнату, наполненную чувством и страстью, хотя в ней не слышно было ни звука. — Ты ведь слышишь ее, даже когда не играешь?

— Мне кажется, — задумчиво отозвалась Кэтрин, — что музыка всегда со мной, и это чувство гораздо сильнее самого звука.

— Ощущение спокойствия?

— О да. — «Величайшего спокойствия, — подумала Кэт про себя. — Единственного спокойствия, единственного места, которому я целиком принадлежу». — Для тебя плавание — то же самое? Спокойствие?

— Великое спокойствие.

«Великое спокойствие и великое уединение», — добавил Джеймс про себя. По крайней мере так было всегда, когда он плавал один.

Если же Джеймсу находилась компания, настроение его неизбежно менялось: само присутствие другого человека разрушало абсолютное спокойствие и уединение Джеймса — даже если это был дружеский и желанный спутник. Он открыл для себя, что самое приятное спокойствие нельзя с кем-либо разделить. Так было до настоящего момента… до встречи с Кэтрин. С ней Джеймс испытывал чудесную умиротворенность и в то же самое время какое-то непонятное волнение. Совершенно новое, незнакомое и потрясающее беспокойство овладело Джеймсом: сильный, прекрасный порыв прямо сейчас выйти из залива и направиться с Кэтрин в открытый океан.

Джеймс заглянул в освещенные лунным светом сапфировые глаза, пытаясь увидеть в них отражение чувства чрезвычайной умиротворенности и, быть может, такого же волнения, какое испытывал он сам, но затянувшееся молчание хмурой тенью омрачило милое личико Кэт. Она, казалось, с чем-то боролась внутри себя.

— О чем ты думаешь? — ласково спросил Джеймс.

«О том, что не могу придумать, о чем с тобой говорить! Я пытаюсь, но все, что приходит мне в голову, кажется таким глупым и наивным. Если бы только…»

Кэтрин наконец ответила на вопрос Джеймса вопросом, в котором звучала надежда:

— Ты говоришь по-французски?

— Довольно слабо. Я год учил этот язык в колледже и знаю несколько общих фраз, и только. А что?

— Дело в том… Мне кажется, я говорю по-французски более свободно и точно, чем по-английски.

«Быть может, Джеймс, если бы я могла говорить с тобой на французском языке, то казалась бы более умной. Просто умной…» — призналась себе несчастная Кэтрин.

— Ты говоришь на замечательном, чистом английском языке, но как тебе удается говорить по-французски еще чище?

«Потому что это у меня в крови», — мгновенно подумала Кэт, но с той же стремительностью отвергла эту мучительную правду.

— Три последних года в школе я жила в общежитии, где мы говорили исключительно на французском языке. И я думала по-французски до нынешнего лета, поскольку моя курсовая написана на французском.

— Думала по-французски?

— Да. — Кэт немного помолчала, обдумав ситуацию опять же на французском языке, после чего медленно объяснила:

— Когда кто-нибудь говорит мне что-то по-английски, я автоматически — так мне кажется — перевожу слова на французский. И прежде чем что-либо сказать, я всегда сначала думаю об этом по-французски, а потом уже перевожу на английский.

— И то же самое ты сделала сейчас?

— Да, — вздохнула Кэтрин. — Временами я чувствую, как что-то теряю в переводе.

— В самом деле? Я так не считаю, Кэтрин. — Улыбнувшись девушке, Джеймс дождался ответной улыбки — слегка неуверенной, но очень милой, затем, чтобы развеселить ее своим, безусловно, «нечистым» французским и в надежде убедить Кэт, что последующее его предложение не имеет никакого подтекста, спросил:

— Voulez-vous[12] чашку горячего шоколада? Ты обязана ответить: «Oui»[13], — поскольку, отказавшись, не получишь настоящего наслаждения от ночного плавания.

— Alors, oui, merci[14]. — Глаза Кэтрин загорелись, и нерешительная улыбка растаяла. — Я приготовлю?

— Нет. Ты веди яхту.

— Я? Как?

— Иди сюда.

Джеймс уступил ей свое место, и Кэт ухватилась тонкими пальцами за ручки штурвала, еще теплые после больших ладоней этого сильного мужчины.

— А теперь, — наставлял Джеймс, глядя на полосу серебристого света, дрожащую на чернильно-черной поверхности воды, — просто следуй по лунной дорожке.

Предложение выпить горячий шоколад Джеймс намеренно сделал как бы невзначай, хотя и готов был спокойно, но твердо настоять на этом. Ему хотелось заставить Кэтрин принять хотя бы несколько калорий! Весь день Джеймс наблюдал, как Кэтрин, искусно притворяясь, что ест, в сущности, ни к чему не притронулась. Дожидаясь, пока закипит вода, он подумал, не приготовить ли блюдо из фруктов, сыра, копченого лосося и крекеров, имевшихся на борту в расчете на гостей, которые изъявят желание поплавать завтра. Но Джеймс решил не подавать изобильного блюда, дабы не смутить Кэт. Она должна выпить чашку густого, богатого калориями горячего шоколада, и для начала этого будет вполне достаточно.

— Рецепт моей матери, — сообщил Джеймс, вручая чашку Кэтрин. — Я добавил немного корицы.

— Спасибо. — Кэтрин отпустила штурвал и взяла большую горячую чашку. — Твоя мать… твои родители — очень симпатичные, приятные люди.

— Благодарю. Я тоже так считаю.

— Ты очень близок с ними, да?

— Да, очень. А как у тебя с родителями? — Джеймс, разумеется, заранее знал ответ на свой вопрос.

Из рассказов Алексы ему было известно о близких отношениях между скромными, талантливыми родителями и скромной, талантливой дочерью. Алекса поделилась с Джеймсом самыми сокровенными секретами своего сердца — секретами, которые поклялась никогда не открывать, особенно и прежде всего — Кэтрин. Его вопрос о родителях ничем не выдавал тайну Алексы; он задал его умышленно, поскольку считал, что о родителях Кэтрин может говорить проста, весело, со светящимися счастьем глазами. Но когда Кэт задумалась над вопросом, Стерлинг вдруг увидел лишь печаль и глубокую, очень глубокую боль.

— Кэтрин?

— Мы с родителями были очень близки, — тихо призналась Кэт.

— Но что-то случилось?

— Да. Что-то случилось. А потом я уехала в Нью-Йорк, и… — Со дня своего совершеннолетия она еще ни разу не говорила с Джейн и Александром. Кэт, естественно, писала, так как не хотела, чтобы они беспокоились. Но ее письма теперь были коротки, суховаты, без красочных описаний, словно излишняя многословность могла отнять у родителей время, а Кэтрин более не имела на это права.

— И ты скучаешь по ним.

— Да. Я очень скучаю.

— А родители об этом знают?

— Не уверена. Я думала позвонить и сказать им, но как-то…

— Полагаю, тебе следует как можно скорее позвонить родителям, Кэтрин. Мне кажется, им бы очень хотелось услышать это самое твое «скучаю».

Они плавали до полуночи. После того как Джеймс пришвартовал «Ночной ветер» к причалу и объяснил Кэтрин, как завязываются морские узлы, потому что ее это очень заинтересовало, они начали долгий подъем к дому.

«Ты можешь это сделать», — приказывала Кэтрин своему телу. Но, измученное ею, оно ответило предательством. Это был сокрушительный бунт: все изголодавшиеся мятежные клеточки организма закричали и запротестовали одновременно.

Легкие Кэт задыхались без воздуха, его катастрофически не хватало! Бешено колотящееся сердце готово было вырваться из груди и улететь, унося за собой поплывшее в тумане сознание.

— Кэтрин! — Сильные руки Джеймса подхватили покачнувшуюся Кэтрин.

Он крепко прижал девушку к себе… настолько крепко, что ощутил стук ее сердца — испуганная птица, пытающаяся вырваться из грудной клетки, — и холод ее кожи, и трепет ослабевшего тела, оказавшегося таким пугающе легким и худым. Джеймс прижал Кэтрин к себе, словно его горячее сильное тело могло передать свою энергию, жизненно необходимую девушке. Но этого не произошло. Джеймс чувствовал, что Кэтрин слабеет. Губы его коснулись ее волос, когда Джеймс заговорил:

— Пойдем вот сюда, на скамейку, и сядем.

Казалось, это длилось бесконечно — целая вечность безмолвной мольбы, но наконец дыхание Кэтрин стало успокаиваться, и она каким-то образом нашла в себе силы подняться и извиниться:

— Кажется, я немного не в форме.

— Черт возьми, Кэтрин, ты же убиваешь себя!

Голос Кэт был слаб и дрожал, но теперь и сильный голос Джеймса дрожал от неожиданного гнева, рожденного чрезвычайным волнением за здоровье этой хрупкой синеглазки.

— Нет, — тихо возразила Кэтрин, отстраняясь от Джеймса.

— Да! — Джеймс понял это сразу же, как только увидел Кэтрин в Инвернессе, и долго размышлял, что же ему следует предпринять.

Следует поговорить на эту тему с Алексой или же с самой Кэтрин? Алекса спросила его доверительно: «Ну разве не потрясающе выглядит Кэт?» Однако Джеймс заметил тревогу в ее глазах, позволившую предположить, что Алекса понимает, к чему может привести такая потеря веса за столь короткий срок. Джеймс решил обсудить этот вопрос с Алексой и деликатно убедить ее высказать свои опасения Кэтрин, но так и не нашел случая сделать это. И теперь, коли уж вопрос встал так серьезно, Джеймс сам заговорил с Кэтрин о ее голодании.

Правда, это было больше похоже на обвинение, но Джеймс слишком поздно спохватился. Он снова напугал девушку, как это уже случилось в июне, но сейчас в ее сапфировых глазах, к ужасу Джеймса, заблестели слезы.

Джеймс, который так искренне заботился о Кэтрин, добился того, что прежде могла сделать только черствая юная Хилари, — заставил Кэтрин плакать.

— Кэтрин, — прошептал он ласково, — ты потеряла очень много веса за очень короткое время, быть может, слишком короткое.

— Я никогда прежде не сидела на диете. Когда я начала, после первых нескольких дней это было так просто.

— И с каждым днем все проще и проще?

— Да, — подтвердила несчастная девушка.

Случившийся приступ непреодолимой слабости по-настоящему напугал ее. Но ужас пребывания между жизнью и смертью был почти подавлен страхом того, что о ней подумает Джеймс. Прежде всего Джеймс. Что, если он решит, будто неосмотрительная диета — нечто большее, нечто настораживающее, патологическое, чем просто отсутствие аппетита или ненормально повышенный аппетит?

— Джеймс, я не… я ничего не делала…

— Я знаю, — ласково заверил Джеймс. — Ты, Кэтрин Тейлор, такая же, как твоя старшая сестра, — чрезвычайно дисциплинированная и целеустремленная. Знаешь, что сказала мне Алекса однажды, когда заявила, что собирается провести целый вечер, репетируя роль, а я мимоходом заметил, что совершенство достигается практикой?

— Да, я знаю. Она тебе сказала: «Нет, Джеймс, только совершенная практика создает совершенство».

— У меня складывается подозрение, что это утверждение — девиз сестер Тейлор. Но я предполагаю, что ты переусовершенствовала свою диету.

Кэтрин улыбнулась робкой и благодарной улыбкой:

— Мне нужно снова начать есть, а когда я окрепну, то займусь спортом.

— Похоже, ты начиталась книг.

— Да. Я знала, как сделать диету разумной, но проигнорировала такой путь. Спасибо, что не дал мне упасть.

При воспоминании об этом голос Кэтрин перешел на тихий шепот. То было захватывающее и пугающее воспоминание: ощущение мужских рук, обнявших ее, согревающая сила его тела, нежное прикосновение его губ к волосам… У Кэтрин снова перехватило дыхание, но уже от приятного волнения, никак не связанного с чувством голода или страха.

— Не стоит благодарности, — тихо отозвался Джеймс, тоже вспомнивший эти замечательные, божественные мгновения, — А теперь я намерен покормить тебя. Еще чашка горячего шоколада и немного еды. Мы устроим пикник прямо здесь, а потом потихоньку поднимемся по этим ступеням. Договорились?

— Да, договорились. Спасибо тебе.

— Всегда к вашим услугам, — улыбнулся Джеймс и, прежде чем вернуться на «Ночной ветер» приготовить их полуночный пикник, потребовал:

— Обещай мне, Кэтрин, что с этой минуты ты начнешь нормально питаться.

— Обещаю.

Джеймс выдержал ее взгляд ровно в пять ударов взволнованного сердца, после чего просто сказал Кэт:

— Я не знаю, что заставило тебя избавляться от веса… — Джеймс вдруг замолчал, неожиданно остановленный красноречивым взглядом Кэтрин, который откровенно, с невинной честностью говорил ему, что причиной этого был именно он; мгновение спустя Джеймс неуверенно продолжил:

— Сейчас ты, безусловно, прекрасна, но ты была очень красива и прежде.

Джеймсу хотелось сказать главное: «Самая удивительная твоя красота, Кэтрин, заключена в тебе самой, в твоей душе».

Но разве мог он осмелиться?

Глава 13

Алекса проснулась от тихого стука в дверь. Лившийся сквозь открытые окна лунный свет падал на часы, показывавшие половину первого. Наверное, Кэт пришла рассказать ей о прогулке с Джеймсом. Или не исключено, это сам Джеймс.

«Нет, — решила Алекса, затягивая на стройной талии поясок халата, — в конце концов, мы с Джеймсом не вороватые подростки».

Кроме того, она с улыбкой вспомнила последнюю ночь в Роуз-Клиффе, проведенную с Джеймсом в преддверии десяти ночей, которые им предстояло провести раздельно. Прием и соответственно роль Джеймса как хозяина продлятся до поздней ночи в воскресенье, даже после того как Алекса отвезет Кэт в аэропорт и вернется в свой коттедж. В понедельник после обеда Джеймс уезжает на четыре дня в Денвер, а оттуда на встречу в Чикаго, где проведет весь уик-энд. Они расстанутся по меньшей мере на десять ночей. И тем не менее Алекса твердо знала, что у дверей ее спальни стоит не Джеймс. Нет, самым желанным посетителем сейчас была бы ее младшая сестра, с которой они проболтают несколько часов, делясь впечатлениями о чудесно проведенном дне.

Но гостьей оказалась не Кэт, а младшая сестра Роберта. Хотя эта Бринн была совсем не похожа на женщину, с которой Алекса провела днем несколько приятных часов.

Розовые щеки Бринн сейчас были пепельного цвета, сияющие карие глаза затуманены и выражали растерянность. От блестящей красавицы осталось одно воспоминание. Три часа назад Бринн с виноватой улыбкой сказала, что немного устала и собирается лечь пораньше. И она действительно отправилась спать, о чем теперь свидетельствовали растрепанные после сна волосы, но одета Бринн была в джинсы и рубашку, застегнутую не на те пуговицы.

— Бринн! Что случилось?

— Мне нужен Роберт. Прошу прощения, Алекса, я не знаю, в какой комнате они с Хилари остановились.

— Я поднималась с ними по лестнице час назад, так что видела, где их комната. Посиди у меня, пока я приведу Роберта.

— Спасибо тебе.

Алекса поспешила по коридору, устланному мягкими восточными коврами. Подойдя к спальне Роберта и Хилари, она мимоходом вспомнила о своих босых ногах, плотно облегающей тело шелковой ночной сорочке, халате и рассыпавшейся прическе.

Да не важно, как она сейчас выглядит! Так же как не важно и то, что она может вторгнуться в сексуальную жизнь политика… Значение имело только то, что его сестра попала в беду. «Младшая сестра, — дошло до Алексы, — которая мгновенно обратилась за помощью к старшему брату. Мгновенно и полностью доверяя». И вспомнила, каким голосом Бринн произнесла фразу: «Мне нужен Роберт». Она нуждалась в брате, и она знала, без тени сомнения, что брат ей поможет.

Алекса громко постучала, решив, что, если ей не откроют сразу, через пятнадцать секунд она постучит сильнее. Но Роберт открыл дверь спустя несколько секунд. Его темные волосы тоже были в беспорядке — от страстных лобзаний или после сна; поверх пижамы на нем был халат с поясом, а ноги, как и у Алексы, босы.

— Привет, — удивленно улыбнулся Роберт.

— Бринн ищет тебя. Не знаю, что случилось, но…

— Где она? — Улыбка сошла с губ Роберта, и взгляд его наполнился тревогой.

— В моей комнате.

Алекса показала дорогу к своей спальне, но на пороге остановилась, пропуская Роберта вперед. Он бросился к креслу, на самом краешке которого сидела Бринн, и, опустившись перед ней на колени, попытался поймать взгляд сестры.

— Дорогая? — позвал он, беря в свои большие ладони маленькие руки Бринн, сжавшиеся в твердые белые, как полотно, кулачки.

— У меня кровотечение.

— О-о, Бринн, я не знал.

— И никто не знал. Даже Стивен. Я должна была попытаться, Роберт. Хотя бы еще разок. Мне говорили, что не следует этого больше делать, но я была уверена, что на этот раз… Я только хотела попытаться. — Слова Бринн прервались тихим стоном, и слезы потекли по ее искаженному несчастьем лицу.

— Я понимаю. Все в порядке, Бринн, — мягко уверил брат. — Все в порядке.

Алекса подошла так, чтобы Роберт мог видеть ее, и, когда он, оторвав наконец взгляд от своей младшей сестры, устремил его на Алексу, тихо спросила:

— Мне позвать Марион?

— Бринн, ты хочешь, чтобы Алекса привела Марион?

— Нет необходимости беспокоить Марион. Мне просто нужно добраться до ближайшей больницы.

— Я не знаю, где она находится, Бринн. Надо найти Джеймса и…

— Я знаю, где здесь ближайший госпиталь, — предложила Алекса. — Это в Мальборо, около десяти миль отсюда. Можем взять мою машину, я поведу.

— Спасибо. — Роберт встал, все еще не выпуская рук сестры. — Бринн, я только переоденусь. Это займет всего несколько минут.

Как только Роберт вышел, Алекса тоже быстро натянула джинсы и блузку, в которых собиралась плавать на яхте с Джеймсом и Кэтрин. Алекса завязывала кроссовки, когда Бринн встала и… пошатнулась.

— Бринн! — Алекса успела поддержать ее и заставила снова сесть в кресло.

— Я хотела пойти за своей сумочкой.

— Я тебе принесу. Вот так. Просто посиди. Я тотчас же вернусь.

Алекса нашла сумочку Бринн на столике у кровати. Она рывком схватила ее и прошла в гардеробную за свитером или жакетом. Алекса тихо ойкнула, увидев там ночную рубашку и халат: и то и другое все в крови, очевидно безнадежно испорченное, но тем не менее вещи были аккуратно сложены, а не разбросаны.

Видимо, потому, что яркие красные пятна были памятью о крошечной жизни, которую Бринн лелеяла от всей души и которую сейчас, быть может, теряла. Или уже потеряла? Алекса печально решила, что потеряла, стоило ей только вспомнить выражение безнадежности на прекрасном лице Бринн, будто та уже точно знала, поскольку имела горький опыт этих страшных потерь.

Они прибыли в больницу, и Бринн немедленно увезли за двери с красноречивой табличкой «Посторонним вход воспрещен». Роберт и Алекса остались в комнате ожидания, примыкающей к отделению «Скорой помощи», где через сорок пять минут их и нашел доктор, принявший Бринн.

— У нее выкидыш.

— Понимаю, — спокойно ответил Роберт.

— Я хочу, чтобы она осталась здесь, пока не получу подтверждение, что кровотечение прекратилось окончательно. Как только у нас будут результаты обследования, если они совпадут с ожидаемыми мной, Бринн сможет отправиться домой. По моим расчетам, на все потребуется около двух часов.

— Хорошо. Могу я ее видеть?

— Разумеется. И она хочет вас видеть. Полагаю, будет лучше, если вы сократите свой визит до минимума. Бринн очень устала, и надеюсь, она сможет заснуть, когда останется одна.

— Понятно. — Роберт повернулся к Алексе:

— Тебе нетрудно еще немного подождать?

— Нет, Роберт, мне совсем не трудно.

— Поехали? — спросил Роберт, вернувшись от Бринн.

— Поехали.

— В Инвернесс: ты вернешься в имение, а я возьму свою машину.

— Возьмешь машину и… Хилари?

— Хилари? — слегка удивившись, повторил Роберт и, на мгновение задумавшись, твердо ответил:

— Нет.

Нет? Алекса снова почувствовала приступ гнева. Роберт был здесь ради Бринн, старался помочь ей, поддержать своей любовью, хотя и очевидно было, что для него эта ситуация очень тяжела. Но он скрывал свою печаль, чтобы выглядеть сильным в глазах младшей сестры.

Роберт был здесь ради Бринн, но кто был здесь ради него? Где его любимая жена? Неужели Хилари была настолько эгоистична и самодовольна и не желала потратить несколько часов своего драгоценного сна, чтобы помочь мужу? Неужели в ней было так мало сочувствия и сострадания к невосполнимой потере Бринн? Или же сама мысль о том, что придется сидеть в прокуренной, переполненной комнате ожидания была неприемлема для амбициозной аристократки?

И Алекса подумала, глядя в его наполненные тревогой и болью глаза, что Макаллистеру нужен покой. Хилари могла и не быть здесь ради Роберта, но Алекса-то рядом. Мысль была достаточно нейтральна до тех пор, пока… пока Алекса смело не призналась себе, что сама хочет быть рядом.

— Роберт, у меня есть идея. Мой коттедж недалеко отсюда, гораздо ближе, чем Инвернесс, и лишь немногим дальше от Бринн, чем эта шумная комната ожидания. Мы можем оставить доктору номер моего телефона и подождать у меня. Если хочешь. — Алекса ласково улыбнулась карим глазам, в которых видела неуверенность по поводу, возможно, доставляемых неудобств и в то же время искушение согласиться. — Наверное, это звучит очень самонадеянно, но я уверена, что кофе, приготовленный в Роуз-Клиффе, гораздо вкуснее того, что выдает автомат в этой больнице.

— Не сомневаюсь, но, Алекса… — Протест не получился, поскольку Роберту вовсе не хотелось протестовать.

— Помимо всего прочего, Бринн потребуется новая ночная рубашка, — спокойно продолжила Алекса. — А поскольку я просто помешана на ночных рубашках, то у меня в коттедже имеется небольшая коллекция абсолютно новых. И мне очень хочется подарить одну из них Бринн.

По дороге теперь можно было легко и непринужденно говорить о Роуз-Клиффе. Алекса смущенно призналась, что ее крошечный коттедж не столь грандиозен и впечатляющ, как Инвернесс или Клермонт — знаменитое имение в Арлингтоне, свадебный подарок Сэма Баллинджера дочери и зятю. Однако, лукаво улыбнувшись, добавила, что, как и в Инвернессе, на гранитном основании лестницы, ведущей в ее владения, красивым шрифтом было навеки выбито гордое название Роуз-Клифф. Надпись эта была выполнена по предложению Джеймса, который и заказал все необходимые работы.

— Так, значит, это и есть Роуз-Клифф, — сказал Роберт, остановившись, чтобы полюбоваться залитыми лунным светом буквами.

— Да, это и есть Роуз-Клифф, — отозвалась Алекса.

В его интонации она услышала попытку слегка подтрунить над ней — мужественное усилие смягчить тягостное настроение. Ободряюще улыбнувшись, она дала понять Роберту, что в таком усилии нет ни малейшей необходимости, поскольку прекрасно понимает, как он переживает за свою сестру.

Алекса повела Роберта по ступенькам наверх — к своему волшебному розовому садику и крошечному романтическому коттеджу. Она приготовила кофе и исполнила второе свое обещание: Роберт мог наслаждаться замечательным спокойствием ночного Роуз-Клиффа. Сидя на веранде под звездным небом, они слушали стрекот сверчков, вдыхали наполненный ароматом цветов ночной воздух и говорили о сверчках, розах, луне и звездах.

В конце концов слова, а может быть, молчание настолько расслабили Роберта, что он предложил:

— Я хочу рассказать тебе о Бринн.

— Я слушаю, — с готовностью ответила Алекса, подумав про себя, что с не меньшим удовольствием выслушала бы рассказ и о самом Роберте.

— Бринн и Стивен женаты двенадцать лет, и все это время они пытались иметь ребенка.

— И Бринн наконец-то забеременела?

— Нет. Тут все гораздо сложнее: почему-то ее беременности неизбежно оканчиваются выкидышами.

— Почему-то?

— По какой-то неизвестной причине. Бринн и Стивен побывали у лучших специалистов, прошли все тесты и курсы лечения. Марион, разумеется, самым тесным образом занималась этим вопросом, но даже маститые светила медицины не смогли обнаружить причину и дать ответ, отчего так происходит. Вот почему Бринн и Стивен все эти годы не прекращали попыток, надеясь, что однажды… — Роберт сокрушенно вздохнул. — Бринн всегда почти немедленно определяла, что забеременела, и моментально привязывалась нитями надежды и радости к новому, возникшему в ней существу, и потому каждая новая потеря ребенка оборачивалась для сестры невыносимой утратой.

— Ах Роберт! — тихо вздохнула Алекса. — Бринн была бы такой замечательной матерью!

— Да, самой лучшей. А из Стивена получился бы прекрасный отец. Ну не ирония ли судьбы: в эпоху, когда женщины вольны выбирать себе образ жизни, когда уже нет необходимости становиться домохозяйкой, когда материнство попросту обесценивается, быть мамой — единственное желание моей очень умной и доброй младшей сестренки.

— Действительно, парадокс, — согласилась Алекса. — Но, Роберт, даже если у Бринн и Стивена не может быть собственных детей, они же вправе усыновить ребенка?

— Пытались. Но поскольку Бринн всегда сохраняла способность к зачатию и отчаянно верила, что сумеет выносить ребенка положенный срок, они очень долго откладывали с подачей заявления. К тому времени когда на это решились, Стивену было почти сорок лет, что переводило их, как родителей, в менее приоритетную категорию во всех агентствах. — Любящая улыбка тронула освещенное лунным светом мужественное лицо Роберта. — Теперь, мне кажется, ты понимаешь, что в некоторой степени нас самих — меня и Бринн — с большой любовью усыновили Стерлинги. Как только Марион убедилась, что Бринн и Стивен посетили всех лучших специалистов по бесплодию и что серьезно встал вопрос об усыновлении, Джеймс немедленно связался с солидными адвокатами, занимающимися подобными вопросами усыновления по всей стране.

— Неужели не сработало?

— Почти сработало — дважды. Но в первый раз — в течение двадцати четырех часов с момента рождения ребенка его возвратили родителям, а во второй — когда ребенок пробыл с ними почти полтора месяца — биологическая мать изменила свое решение.

— А разве так можно?

— Запросто. Время закрытых усыновлений уже проходит. Джеймс страшно переживал по поводу случившегося. Он встретился с обеими биологическими матерями и убедился в том, что они совершенно искренни в своих решениях.

— И Бринн?..

— Естественно, ей было невыносимо больно — очередные потери, — но она ясно понимала, что мать имеет право пересмотреть свое решение. Как бы там ни было, но две попытки усыновления сделали Бринн и Стивена очень осторожными. Я полагал, что они оба решили отказаться от попыток заиметь собственного ребенка или усыновить чужого. Слишком уж высокую цену пришлось платить Бринн. В последний раз мы говорили об этом после ее выкидыша в марте, и она сказала, что это было в последний раз. Все — и мечта, и мучение.

— Но она все же попыталась еще раз — самый последний.

— Самый последний… — Последовавшую долгую паузу заполнило веселое стрекотание сверчков; когда Роберт наконец снова заговорил, голос его был очень тих, а слова, казалось, обращены к мерцающим звездам:

— Я чувствую такую беспомощность.

— Беспомощность, Роберт?

— Я бы все отдал, чтобы положить конец страданиям Бринн, но я…

— Здесь ты ничего не можешь поделать. Но ты очень помогаешь Бринн: понимаешь ее печаль и делишь с сестрой ее несчастье, и ты так нежен с ней. Вне всякого сомнения, Бринн верит тебе безгранично.

— Мне кажется, это потому, что я провел так много лет, оберегая Бринн, когда мы были молоды, точнее, пытаясь защитить, и мне очень хотелось бы защитить ее от этой боли. Но… не могу.

— Да, не можешь, — тихо согласилась Алекса. — Роберт, ты тоже заплатил свою дань.

— Да, наверное, — согласился он, переводя взгляд с далеких звезд на близкую Алексу и еще более тихим голосом делая другое признание:

— Я не привык открыто говорить о таких вещах.

Как только взгляды их встретились, у обоих возникло ощущение мощной, невидимой силы, глубоко таящейся в их душах. Теперь и у Алексы, и у Роберта сердце трепетало в сладком и радостном предчувствии скорого освобождения энергии, когда на свет бесшабашно вырвутся все сокровенные желания и стремления, опасно смелые, откровенно вызывающие.

— Ты не привык говорить о таких вещах? — чуть задыхаясь, повторила Алекса.

— Нет, обычно я этого не делаю.

Луна смотрела на них и, казалось, одобряла, поскольку окутывала Алексу и Роберта серебристым туманом, в котором все становилось возможным, и мысли о последствиях были где-то далеко-далеко. Можно было спокойно и без опаски поделиться самыми сокровенными тайнами и желаниями. И в дивном лунном свете Алекса видела, что Роберт жаждет ее, и желание его возникло давно и достигло теперь своего апогея; и Роберт увидел в прекрасных изумрудных глазах желание столь же глубокое, чудное, как его собственное.

Было покойно, все тайные желания — допустимы, и Алекса могла с таким радостным гостеприимством принять его руки и губы, которые ласкали бы ее с той необыкновенной нежностью, какая светилась в темных глазах Роберта…

Но зазвонил телефон. Алекса помчалась на кухню. Роберт уже стоял в дверях, когда она сообщила ему, что сестру можно забирать из больницы.

Алекса отправилась в спальню за ночной рубашкой для Бринн, а вернувшись на кухню, увидала, что Роберт вытирает кофейные чашки, которые только что вымыл.

— Роберт, тебе вовсе не обязательно было этим заниматься.

— Мне захотелось. Кроме того, это привычка.

— Привычка? — Алексе захотелось узнать, когда она выработалась: в годы бедного детства и поденных работ или в армии? Но уж конечно, ни Роберт, ни Хилари не занимались мытьем посуды в Клермонте!

— У меня есть небольшая, невзрачная квартира неподалеку от Капитолийского холма, — усмехнувшись, объяснил Роберт. — Дорога до дома в Арлингтоне занимает более полутора часов при нормальном уличном движении в городе, и, поскольку у меня часто бывают заседания рано утром или же поздно вечером, я часто остаюсь на ночь в городе, в квартире, где за чистоту отвечаю только я.

— Понятно, — смущенно заметила Алекса.

Значит, существовали ночи — и часто, — которые Роберт проводил вдали от Хилари? Не исключено, что в одну из таких ночей Роберт приедет в Роуз-Клифф и они смогут снова, поговорить и… Алекса заставила себя прогнать опасные мысли.

— Вот ночная рубашка для Бринн. Мне кажется, эта, с розочками, будет повеселее…

Руки их соприкоснулись, и Алекса вздрогнула, почувствовав горячую нежность Роберта, когда тот приподнимал ее локоны, чтобы заглянуть ей в глаза. Он тоже дрожал, приближая прекрасное лицо Алексы к своему и тихо шепча:

— Спасибо.

— Спасибо, — часом позже повторила Бринн в Инвернессе.

Они сидели в ее комнате. Роберт уже удалился, пожелав женщинам спокойной ночи, а Алекса решила убедиться, что Бринн ни в чем не будет испытывать неудобств. Сестра Роберта теперь лежала в роскошной постели, откинувшись на пуховые подушки, и выглядела очень хорошенькой в подаренной Алексой мягкой, из тончайшей фланели, ночной рубашке.

— Не стоит благодарности, Бринн. — Глядя в ее карие глаза, в которых после благодарной улыбки снова появилась боль и печаль, Алекса подумала о том, что хотела бы сделать гораздо больше для несчастной сестры Роберта. — Мне так жаль.

— Я знаю, Алекса. Спасибо тебе.

Минуту Алекса колебалась, но, почувствовав, что, быть может, Бринн хочется поговорить об этом, осторожно начала:

— Все это так несправедливо. Ты была бы такой замечательной матерью.

— О да, спасибо. — Бринн вздохнула и тихо призналась:

— Мне тоже кажется это ужасно несправедливым. Я уверена, что мы со Стивеном могли бы подарить ребенку так много любви. — Она сокрушенно покачала головой. — Но видно, нам не суждено иметь детей.

— Что бы там ни было, но в этом явная ошибка. — Голос Алексы звучал ласково, однако она не могла скрыть собственной досады на непонятную жестокость судьбы.

— Ведь так, ведь правда? — поспешно согласилась Бринн, благодарная Алексе за то, что та высказала досаду на несправедливость, которую Бринн и сама испытывала, хотя и редко об этом говорила. — Так приятно поговорить об этом с кем-то еще, кроме Стивена и Роберта. Мое нездоровье — такой горький источник постоянной печали для всех нас, что мы очень долгое время просто злились на капризы судьбы.

— Если хочешь, я могу посидеть здесь и позлиться вместе с тобой всю ночь, — предложила Алекса, увидев в глазах Бринн и желание поговорить, и безумную усталость. — Хотя бы несколько минут.

— Спасибо.

Они еще немного поговорили, пока Бринн не стало клонить в сон.

— Я навещу тебя завтра, — пообещала Алекса.

— Я буду на приеме.

— Зачем? Не лучше ли тебе оставаться в постели?

— Нет, я буду в порядке. Просто посижу в тени розовых зонтов. Я не собираюсь сообщать кому-либо о выкидыше, даже Стивену. Он не знает о том, что я была беременна, так что…

— Понимаю. — Сегодня ночью Алекса узнала о том, как горячо любит Бринн своего мужа, и поняла ее желание не огорчать Стивена.

— Спасибо, что провела со мной эту ночь, Алекса.

— Всегда рада помочь тебе, Бринн.

Возвращаясь в свою спальню, она посмотрела на закрытую дверь комнаты Кэт. Алекса надеялась, что сегодня ночью они с сестрой могли бы провести не один час за разговорами. Но вместо этого она всю ночь пробыла с младшей сестрой Роберта. Что ж, услышит рассказ Кэт о ее прогулке с Джеймсом как-нибудь потом!

Джеймс. Интересно, что бы он сказал, признайся ему Алекса сейчас во всем? Как отреагировал бы Стерлинг на рассказ о волшебном лунном свете в Роуз-Клиффе и на то, что ее сердце сейчас готово рваться из груди, и все из-за Роберта? Джеймс — прекрасный друг, не влюбленный в Алексу, — легко найдет этому объяснение. Со спокойной нежностью во взгляде он скажет, что чувственный взгляд Роберта — лишь иллюзия, что Алекса была просто околдована лунным светом. Он, конечно же, не станет обижаться, ведь нет? Алекса решила, что нет. И очень на это надеялась.

И все же она не пошла в другое крыло дома искать Джеймса. Но Алекса призналась себе в том, что вовсе не страх увидеть в глазах Джеймса обиду заставил ее не заходить к нему, а упрямое нежелание услышать пусть даже доброжелательное объяснение того, что все происшедшее было лишь иллюзией.

Поэтому Алекса, вместо того чтобы искать Джеймса, подошла к окну в своей спальне.

«Здравствуй, луна! — безмолвно приветствовала Алекса ночное светило, улыбающуюся свидетельницу ее приключения в Роуз-Клиффе. — Ты меня помнишь? Прошу тебя, скажи, ты тоже видела этот взгляд карих глаз? Я ведь не ошиблась, да? Прошу тебя! О луна, поскольку ты такая мудрая, а я всего лишь неопытный новичок в подобных делах, скажи: эти дивные чувства, что все еще бурлят во мне, эти волны счастья, желания и радости, эти волшебные ощущения — свидетельство того, что я полюбила? Да? Мне так кажется. И, луна, еще только один вопрос: как ты думаешь, он испытывал столь же прекрасные чувства?»

В то воскресенье в Инвернессе собрались самые влиятельные люди Вашингтона. Гости бродили среди редкостных роз, беседовали о политике или вели ни к чему не обязывающие разговоры, потягивали шампанское и лакомились бесконечными деликатесами, предлагаемыми на сверкающих серебряных подносах.

Сенатор Роберт Макаллистер, естественно, весь день находился рядом со своей супругой, и каждому из присутствовавших хотелось поговорить с будущей первой парой. Такое же бесчисленное количество поклонников стремилось пообщаться и с актрисой Александрой Тейлор. У Алексы и Роберта не было ни малейшей возможности перекинуться хотя бы парой слов, но не раз, словно по негласному сигналу, они невольно и одновременно принимались искать среди гостей друг друга, встречались взглядами и обменивались радостными улыбками.

Алекса не разговаривала с Робертом, а Кэтрин — с Джеймсом.

Кэт собиралась еще раз поблагодарить его за вчерашний вечер, но, когда спустилась к завтраку, Джеймс и Артур проверяли, правильно ли расставлены на изумрудном газоне столики под розовыми зонтами, полит ли теннисный корт в последний раз и набита ли до отказа кладовая на «Ночном ветре». Приглашенные на прием уже начали прибывать, и Джеймс с родителями гостеприимно встречал их. Джеймс все время был очень занят. И когда госсекретарь — страстный почитатель музыки — узнал в Кэт девочку-подростка, которую видел, когда та победила на конкурсе Вана Клиберна, у Кэт уже тоже не было ни минуты свободной.

— На моих приемах одни гости не вправе распоряжаться отдыхом других гостей, — мягко, но решительно вмешалась в разговор Марион, услышавшая, как госсекретарь просит Кэтрин сьгграть им. — Независимо, от кого эти распоряжения исходят.

— Я вовсе не против, Марион. Если только вы не возражаете.

— Дорогая моя Кэтрин, — расцвела хозяйка Инвернесса, — ты представить себе не можешь, каких усилий мне стоило сдерживать себя, чтобы не предложить тебе порадовать нас своим искусством. Наш «Стейнвей» в прекрасном состоянии.

И Кэтрин заиграла, без малейшего смущения делясь своим даром с аудиторией, состоявшей из знаменитостей.

Сначала гости, привлеченные волшебными звуками в большой зал, внимали — ошеломленно и зачарованно. Затем, в ответ на предложение Кэтрин называть произведения, которые они хотели бы послушать, посыпались бесчисленные заявки. Репертуар пианистки был весьма обширен, и она с удовольствием исполняла и Баха, и Шопена, и Гершвина, и рок-н-ролл.

Как всегда, Кэтрин играла с огромной радостью и, как всегда, виртуозно, пока… не появился Джеймс. За минуту до этого, лукаво подмигнув жене, президент страны поинтересовался у Кэт, знает ли она «Я разлетаюсь на кусочки»? Кэтрин, разумеется, знала и как раз начала эту песню, когда вошел Джеймс.

«Как символично!» — подумала несчастная Кэт, чувствуя, как и сама разлетается на кусочки, что случалось всякий раз, когда Джеймс устремлял на нее свой пристальный взгляд. Щеки девушки вспыхнули розовым пламенем, а сердце учащенно забилось, что уж никак не было связано с последствиями длительной диеты. Кэт сегодня немного перекусила, и тело ее с благодарностью ответило на прекращение голодовки неожиданным взрывом энергии.

Кэтрин начинала уже привыкать к пылающим щекам и учащенному сердцебиению, возникавшему без предупреждения всякий раз, как Джеймс оказывался поблизости. Но сейчас она почувствовала, что даже ее совершенная техника начала разлетаться на кусочки. Изящный пальчик неожиданно ошибся клавишей — одной, потом второй! Разумеется, никто, кроме самой Кэтрин, не заметил этой неточности в легком и быстром волшебном танце ее прекрасных рук.

Но сама Кэтрин заметила и… О, как бы ей хотелось именно сейчас играть замечательно, легко, без фальши — для Джеймса. Но… не получалось. Так же как не получалось поднять глаза и встретиться с ним взглядом и улыбнуться — приветливо и благодарно. О да, Кэтрин запросто могла одарить очаровательной улыбкой президента Соединенных Штатов, и смело выдержать его восхищенный взгляд, и даже поговорить с ним, не прекращая замечательный танец искусных пальчиков на клавиатуре. Но она не смела взглянуть на Джеймса, не оборвав при этом, безнадежно и окончательно, свою игру.

Итак, Кэт играла, мысли ее путались, пальцы ее ошибались, но взглядом она так и не встретилась с Джеймсом.

Он оставался в зале совсем недолго. Стерлинг договорился с несколькими гостями об ужине на яхте, и они отправились в плавание. «Ночной ветер» все еще мелькал маленьким бело-голубым пятнышком в море, когда Кэтрин и Алекса покинули вечеринку.

— Мама?

— Кэт! — задохнулась Джейн от счастья. На глазах у нее выступили слезы, а голос наполнился радостью. Как же терпеливо и отчаянно они с Александром ждали возвращения своей любимой дочери! До чего нестерпимо им хотелось примчаться к Кэт, заключить в объятия и заверять снова и снова в своей безграничной родительской любви! Но Джейн и Александр понимали, что такое путешествие должна совершить Кэтрин. Кроме того, они понимали, что, даже начав свое возвращение домой — к любви, Кэт предстоит пройти длинный и трудный путь. И сейчас в конце концов это ее путешествие началось.

Джейн услышала в голосе дочери робкую надежду, чутко понимая, что и само слово «мама» для Кэт уже большой, смелый шаг. С мая месяца ее письма начинались «Здравствуйте» и «Bonjour», а не с таких знакомых и таких трогательных приветствий, как «Дорогие мама и папа» или «Милые мамочка и папочка».

— Привет. А папа дома?

— Он как раз идет наверх взять другую трубку.

Они молча подождали, пока Александр не поднял трубку второго телефона.

— Как ты, Кэт? — Голос его чуть дрожал от волнения.

— У меня все прекрасно, папа. Я звоню, просто чтобы сказать «привет».

Они проговорили целый час, и Кэт рассказала о потрясающих впечатлениях от Нью-Йорка, и о новых произведениях, которые она разучивает, и об уик-энде, проведенном в Инвернессе, и о том, что чувствует себя прекрасно, великолепно, совсем как раньше.

Раньше… Призрак из прошлого, который на самом деле не существует. В тумане потрясающих описаний болезненное воспоминание о правде неожиданно пронзило Кэт, заставив ее прервать рассказ на полуслове. Последовало молчание. Джейн и Александр терпеливо ждали, отчаянно молясь, и в конце концов Кэтрин опять нашла в себе силы и заговорила.

Да, она вышлет кассеты с записями новых исполняемых ею произведений. Как только получит от Марион фотографии, на которых президент, первая леди и Алекса стоят, облокотившись на рояль, за которым играет Кэтрин, сразу же пришлет и их. И еще она смущенно пообещала звонить.

Кэт, милая Кэт снова позвонит! Для Джейн и Александра это было самое прекрасное обещание из всех. Ведь оно означало, что отважное путешествие Кэтрин домой, к родителям и их любви, по-настоящему началось.

Глава 14

«— Вы, сенатор, получили существенную прибавку к жалованью, то есть взятки за последние голосования по оборонным контрактам.

— Это нелепо, мисс Уинслоу, не говоря уже о клеветнических обвинениях, ни одного доказательства которых у вас, вероятнее всего, нет.

— У меня имеются документы, которые вы считали уничтоженными. На самом деле они сейчас в распоряжении председателя сенатской комиссии по этике. В моем офисе случайно оказались их копии, не желаете взглянуть?

— Не очень-то вы преуспеете с этими приемчиками желтой прессы, мисс Уинслоу!

— Я и не пытаюсь в чем-то преуспеть. А вот вы, сенатор, очень стараетесь. Но теперь вы наконец попались».

Глаза Алексы — Стефани Уинслоу, сияющие торжествующим светом, в упор смотрели на возмущенного «сенатора». Она выдерживала его взгляд, не мигая, пока режиссер не объявил:

— Снято!

— Превосходно! — добавил он, как только у актеров исчезли враждебные взгляды и появились дружеские улыбки. — Второй дубль не нужен. Всем обедать. Алекса, съемки после ленча я хотел бы начать со сцены в твоем офисе. Ты готова?

— Конечно.

— Сенатор Макаллистер! — Репортеры ринулись к Роберту, как только он вышел из. зала заседания, и мгновенно окружили его плотным кольцом.

— Нам известно, что одним из пунктов сегодняшнего обсуждения был вопрос о положении с заложниками. Появились какие-нибудь новые обстоятельства?

— Вы же знаете, что я ничего не могу вам сказать, — дружелюбно напомнил Роберт, доброжелательной улыбкой показывая собравшимся репортерам, что прекрасно понимает: они стараются сделать свою работу так же хорошо, как и он свою.

Репортеры, разумеется, это знали, а потому большинство журналистской братии бросилось за другими сенаторами. Ведь иногда сенаторы «прокалывались», с простодушным выражением лица случайно выбалтывая что-то, не предназначенное для огласки, или выдавая необдуманные комментарии. Порой «проколы» делались не случайно — это была намеренная утечка информации в личных интересах или в интересах своих союзников.

Сенатор Роберт Макаллистер был одним из новых членов комитета по разведке, но до сих пор не сделал ни одного неосторожного замечания — ни случайного, ни намеренного. Репортеры и не ожидали от Роберта беспечности или политических интриг, но надеялись при наличии информации, которая могла бы быть законно предана огласке, перехватить у фотогеничного Макаллистера цитату. Это могло бы стать вечерней сенсацией, учитывая уважение, которое всегда внушал к себе сенатор от штата Виргиния.

Роберт укрылся в своем офисе и провел обеденный перерыв, отвечая на телефонные звонки, встречаясь с помощниками, читая бесконечную пачку документов, поступавших на его стол, и тщетно стараясь каждую секунду, как делал это уже пять последних дней, забыть о ней.

Но разве такое возможно? Алекса коснулась той части души Роберта, которая сохранилась от разрушительного действия прошлого — нежной и надеющейся, — той части сердца, которая чудом осталась неповрежденной. Роберт чувствовал грубые рубцы, которыми была покрыта его душа, и потому не без труда нарастил бескровную, грубую ткань на глубокие, полученные от жизни раны; он запечатал эти раны, защищая себя от неимоверной боли в будущем.

До сих пор, до встречи с Алексой, Роберт был уверен, что единственным действительно не защищенным в его сердце был уголок, в котором жила любовь к младшей сестре. Все свое детство Роберт защищал Бринн от жестокой реальности их нищенской жизни, скрывая от нее свои слезы и с любовью убеждая Бринн, что ее жизнь будет наполнена долгим, бесконечным счастьем, в то время как сам Роберт расстался со всякой надеждой на свое собственное.

С малых лет брат строго следил за Бринн. И уже восемнадцатилетним мальчишкой он пристально наблюдал за людьми, с которыми служил во Вьетнаме: хладнокровие и рассудительность позволяли Роберту сохранять благоразумие и самообладание в мире, который на самом деле был безумен. Роберта провозгласили лидером и героем, потому что он действительно мужественно спасал жизни, сердца и души очень многих людей.

Но Роберт Макаллистер знал и другую правду. Крики боли, раздиравшие его при виде окружающего кошмара, были неслышными — Роберт заглушил их, навсегда спрятав в глубине своей души.

Он вернулся из Вьетнама с твердым убеждением, что знает пути, которыми планету можно привести к миру. Он мечтал жить спокойно, одиноко, посвятив себя общественному служению и хотел претворить свою мечту в жизнь. Сердце его было слишком глубоко ранено, чтобы когда-нибудь полюбить, и до встречи с Хилари Роберт Макаллистер никогда не помышлял о женитьбе. Но красивая, живая, умная Хилари легко покорила его сердце, незамысловато и соблазнительно дав понять о своем сильном желании.

Будучи дочерью губернатора, Хилари прекрасно знала, к чему неизбежно ведет жизнь всякого политика, и, казалось, страстно хотела разделить эту судьбу с Робертом. Кроме того, она как будто и правда поверила в его мечту и стремления.

Роберт предложил Хилари руку и сердце вовсе не потому, что она была дочерью очень влиятельного губернатора, — по крайней мере для молодого человека это не была женитьба из политических амбиций. Он просто хотел жениться на милой, изящной, не эгоистичной женщине, которая так очаровательно убедила Роберта, что жизнь одинокого человека вовсе не его роковая судьба.

Следует отметить, что до свадьбы у Роберта и Хилари было не так уж много действительно интимных встреч, и до самого дня бракосочетания не было возможности поделиться своими сокровенными тайнами. Именно поэтому, произнося торжественные слова супружеской клятвы своей привлекательной невесте, Роберт дал обет и самому себе: насколько сможет, полностью отдаст Хилари самого себя. Он пообещал также, вновь пережив всю боль, открыть ей свои так тщательно скрываемые раны. Если только Хилари попросит его об этом.

Однако довольно скоро он понял, что, став миссис Макаллистер, Хилари совершенно потеряла интерес к человеку, вынужденному нести ответственность мужчины, еще когда он был испуганным, голодным ребенком. И менее всего Хилари волновали терзавшие сердце Роберта ужасы войны. Он понял, что жене интересны только сияющие символы военного прошлого — золотые медали героя, а вовсе не уродливые шрамы на душе мужа.

Хилари не нужна была духовная близость, и сама она очень быстро перестала напоминать ту сердечную и милую женщину, которую знал Роберт до свадьбы. Разумеется, Хилари продолжала исполнять эту роль на публике, для которой чета Макаллистер оставалась замечательной супружеской парой, и временами, особенно поначалу, играла эту роль и для мужа.

Роберт понимал, что его одурачили. Но он чувствовал ответственность за клятвы, данные той женщине, какой Хилари была в месяцы их головокружительного романа. Он изо всех сил старался помочь ей снова стать той сердечной, милой женщиной — для себя, для их брака, но более всего для самой Хилари; однако в конце концов понял, что та женщина была лишь иллюзией.

Теперь Роберт знал, что его жена всегда была высокомерной, самодовольной, холодной и тщеславной эгоисткой.

Отношение и поведение Хилари более не ранили его душу. Она перестала быть Роберту близким человеком. Вероятно, ему суждено всю жизнь прожить без любви, никогда по ней не тоскуя, никогда не требуя большего, даже не надеясь на то, что и для него могут существовать и радость взаимопонимания, и счастье любви, которые он обещал своей сестре Бринн.

И тут появилась Алекса. Роберт ее не искал и даже не подозревал о ее существовании, но она возникла, и Роберт уже не мог жить без этой женщины. О, как же ему была необходима эта женщина!

Но чем рисковал бы блестящий сенатор, которого прочили на пост президента, ради Алексы Тейлор, если бы он потребовался этой женщине?

Ответ был прост — всем.

— Привет, Алекса. Это Роберт.

— Привет, — прошептала она.

— Я хотел спросить…

У Роберта перехватило дыхание, как только он услышал в ее голосе нежность, почти облегчение, будто Алекса ждала его звонка, но не смела на него надеяться.

— Да.

— Да? — тихим эхом радостно отозвался Роберт.

Алекса говорила «да» всему, что бы он ни предложил. Роберт никак не ожидал, что зайдет так далеко, и теперь душа его ликовала. Он должен был присутствовать на официальном обеде, а ночь намеревался провести в своей квартире в городе, но…

— Сегодня вечером. Но, Алекса, я смогу освободиться не раньше одиннадцати.

— Прекрасно. Значит, в одиннадцать.

Алекса встретила Роберта на залитой лунным светом дорожке среди роз. Минуту они смотрели, лаская друг друга лишь взглядами, в которых сияла открытая радость. Наконец Роберт дрогнувшей рукой коснулся щеки Алексы, а ее дрожащие пальцы притронулись к его ладони, а потом Алекса оказалась в объятиях Роберта, и тубы его стремительно нашли ее губы — ошеломляющая и страстная встреча.

— Я тосковал по тебе, Алекса, — прошептал он между горячими поцелуями. — Всю мою жизнь.

Любовь их не могла быть плотоядной. Они нуждались друг в друге слишком сильно и слишком долго ждали друг друга, чтобы заниматься медленными чувственными открытиями. И когда стремительно, так стремительно они взлетели на пик блаженства и получили то, о чем столько времени так страстно мечтали, в сердцах их родилось нечто совершенно потрясающее и удивительное: они были вместе, они стали единым целым, чувствующим неизъяснимую нежность, ликующую радость, совершенное счастье.

Изящные пальцы Алексы нежно касались безобразного шрама на животе Роберта. А затем и ее тубы так ласково успокаивали давнюю боль!

— У меня есть и другие шрамы, Алекса… гораздо более глубокие.

— Если ты покажешь мне их, Роберт, я расцелую и их.

— О, дорогая моя, ты уже сделала это. — Роберт нежно привлек к себе Алексу и отвел с ее лица пряди золотистых волос, чтобы заглянуть в счастливые глаза. — Я люблю тебя, Алекса.

— Ах, Роберт, я тоже тебя люблю! — Губы ее коснулись его губ, и через мгновение они снова страстно желали друг друга, но теперь пришло время для вопроса, после которого Роберт совершенно удостоверился бы в том, что для любви. Алексы не страшны никакие тайны и ужасы, некогда обитавшие в прошлом Роберта. — Эта что-то связанное с войной, Роберт?

— Нет, любовь моя. Ничего особенного, никаких постыдных тайн, — искренне заверил Роберт. — Просто я такой же мужчина, как и любой, кто был солдатом. Вот и все.

— Не думаю, Роберт Макаллистер, — тихо откликнулась Алекса, прежде чем снова раствориться; в его чувственном взгляде, — что ты такой же мужчина, как, все.

— Привет, Джеймс.

— Алекса?

— Я звоню не вовремя?

В Чикаго было шесть часов вечера, суббота, и Алекса застала Джеймса в его гостиничном номере.

— Вовсе нет. На сегодня я закончил все встречи. — Джеймс слегка нахмурился, вспомнив, что прошло около двух часов после завершения последних нелегких переговоров.

В любую другую субботу из тех пяти месяцев, что Джеймс был знаком с Алексой, он давно бы уже заказал авиабилет на ночной рейс до Вашингтона, с тем чтобы провести ночь в Роуз-Клиффе. Но сегодня, последние два часа, Джеймс просто стоял у окна и смотрел на озеро Мичиган, думая об Алексе и о ее младшей сестре.

— Ясно… Значит, я могу подняться?

— Подняться?

— Я в вестибюле.

— Привет.

— Привет, входи.

— Спасибо.

Джеймс удивленно и с интересом наблюдал, как после неловкой улыбки, без обычного продолжительного поцелуя Алекса быстро прошла мимо него в элегантную гостиную просторного номера. Совершенно ясно, что у Алексы имелась четкая повестка дня.

— Итак? — поинтересовался Джеймс, последовав за ней в гостиную и садясь на диван напротив кресла, которое выбрала Алекса.

— Джеймс… произошло нечто.

— Я так и понял, — спокойно ответил он и, поймав ее смущенный взгляд, предположил:

— Нечто хорошее, но такое… В общем, ты не уверена, буду ли я тоже рад.

— Верно, — прошептала Алекса, поражаясь тому, как безошибочно научился Джеймс читать ее мысли, и снова забеспокоилась о том, с чем пришла к Джеймсу. Хватит ли ей сил убедить его в своей неизбежной лжи?

— Так я попал в точку? Представить себе не могу, что бы это могло быть.

— Все потому, что это слишком невероятно. Я встретила человека, Джеймс, и мы полюбили друг друга.

— Полюбили? — тихо переспросил Джеймс; из дальнего уголка его сумбурного сейчас сознания всплыло то, что он с такими усилиями пытался всю неделю подавить, но что упорно вертелось в уме и теперь радостно чуть не вырвалось на простор: «Я тоже влюбился». — Ты полюбила? Циничная Алекса?

— Циничная Алекса. И в этом, безусловно, виноват ты, — заявила Алекса, намереваясь до конца быть искренней.

Он был виноват в том, что познакомил ее с Робертом, но в ее любви Джеймс был повинен и еще по одной, более важной причине. И Алекса хотела, чтобы Джеймс об этом знал.

— Ты, Джеймс Стерлинг, заставил меня поверить в себя. Ты без устали говорил мне, что я — хорошая, добрая и заслуживаю права любить и быть любимой. Не знаю, действительно ли ты сам этому веришь, но если нет, то ты создал новую женщину, заблуждающуюся, сошедшую с ума от любви.

— Ты распрекрасно знаешь, что я в тебя верю, — перебил Джеймс, и его торжествующий взгляд говорил о том, что это правда.

Алекса в упор смотрела на Джеймса, надеясь увидеть другие признаки искренности, но теперь Стерлинг выступал в роли искусного посредника, и его лицо выражало абсолютный нейтралитет — контролируемый, непроницаемый, холодный. Алекса прилетела в Чикаго сообщить ему, глядя глаза в глаза, что их связь окончена, поскольку считала, что это должна быть сделано именно таким образом. Она не ожидала от любовника драматической сцены и не хотела ее, но во взгляде Джеймса она не нашла и следа сожаления. Его не было и в тот момент, когда Джеймс тихо повторил: «Полюбили…» Более того, тогда в его голосе прозвучало чуть ли не облегчение. Алекса не хотела страданий Джеймса, но все же…

— Черт возьми, Джеймс! Неужели для тебя это совсем ничего не значит? Ты вообще думаешь о наших отношениях? Может, я и не вправе спрашивать об этом, но…

— Алекса! Разумеется, я думаю о нас. Неужели ты этого и вправду не понимаешь? — Джеймс подождал, пока взгляд Алексы смягчится, и ласково продолжил:

— Я очень много думаю о наших отношениях. Поверь, Александра Тейлор, я всегда буду заботиться о тебе и о твоем счастье.

— Определение любви по Кэтрин, — пробормотала Алекса.

— Что?

— Да. Она утверждает, что любовь — это когда ты постоянно заботишься о чьем-то счастье. Вечно, независимо от того, предназначено ли вам быть вместе. Именно то, что я чувствую сейчас по отношению к тебе. Значит…

— Значит, что?

— Значит, мы любим друг друга, несмотря на то что никогда не говорили об этом.

— Несмотря на то что прежде никогда не говорили друг другу об этом, — признался Джеймс. — Мы были прекрасными любовниками, Алекса, но мы также есть и, надеюсь, будем еще и прекрасными друзьями.

— О-о, Джеймс! — прошептала Алекса. — Я так рада, что ты хочешь остаться моим другом.

— Навсегда. — Джеймс скрепил обещание нежной улыбкой и, не желая казаться сентиментальным, слегка поддразнил:

— Ну-с, друг мой Алекса, расскажи мне о нем.

— Рассказывать особенно нечего. Мы встретились два дня назад, и это случилось. Любовь с первого взгляда. — Алекса солгала, не моргнув глазом, и даже изобразила веселенькую улыбку, признаваясь в романтическом чувстве, к которому прежде относилась с явным презрением.

Еще раньше Алекса решила: такая ложь необходима. Джеймс не должен знать, что она полюбила Роберта. Алекса ненавидела вранье, но еще больше ее убивала мысль о том, что Джеймс, возможно, не одобрит случившегося и, несмотря на заверения в любви и дружбе, посчитает Алексу недостойной своего друга. Или же решит, что их связь не стоит риска, которому подвергается политическая карьера Роберта. Призраки, таившиеся в темных уголках ее сердца — символы былых разочарований и собственного недостойного поведения, — молчали, приглушенные любовью к ней Джеймса и Роберта; приглушенные, но не исключено, что не собирающиеся хранить молчание вечно.

— У него есть имя?

— Ромео. Очень удобно, ты не находишь? Если учесть, что я полностью вошла в роль любящей и любимой Джульетты, а потому стащу слова, принадлежащие юной Капулетти: «Что в имени тебе?..»

— Неудачная попытка уклониться означает, что он входит в одну из твоих «полностью не подходящих» категорий, — с улыбкой заметил Джеймс.

Алекса как-то рассказала ему полушутя-полусерьезно о том, что считает некоторых мужчин совершенно неспособными к серьезным романтическим отношениям, которые никогда не смогут размыть ее циничное отношение к любви. В эту категорию входили, естественно, актеры и, как открыла для себя за последние несколько лет Алекса, политики. Они, по словам Алексы, отличались чрезвычайным тщеславием, полнейшим эгоцентризмом и железной способностью добиваться своего при любых условиях. Юристы, как и представители «голубых кровей», тоже входили в категорию «неспособных» из-за своих болезненно ясных «общих принципов».

Но таких взглядов актриса Тейлор придерживалась лишь до встречи с адвокатом Джеймсом. Если бы возлюбленный Алексы оказался актером, политиком, адвокатом или человеком голубых кровей, ей бы следовало сейчас откинуть гриву золотистых волос, весело рассмеяться и признаться в ошибочности собственной теории. Но она этого не сделала. Видя в очаровательных глазах Алексы опасение, что ее вот-вот «раскусят», Джеймс мягко поинтересовался:

— Он женат?

— Да, — призналась Алекса, понимая, что может лгать Джеймсу лишь до определенных пределов.

— Я считал, что семейные узы были для тебя сильным тормозом.

— Я тоже так думала. Но все изменилось. Да это и не важно. Я буду жить этой любовью столько, сколько смогу, невзирая ни на что.

— Это опасно.

— Знаю. Опасно и глупо, не говоря уже о том, что не правильно. И об этом постоянно твердит живущая во мне старомодная провинциальная девчонка.

— Может быть, и старомодная, но очень-очень здравомыслящая.

— Джеймс, я верю в свою любовь к нему так, как не верила еще ни во что в своей жизни. Я не ожидала, что ко мне придет настоящее, искреннее, такое всепоглощающее чувство. Но это случилось.

— Ни минуты не сомневаюсь, — подхватил Джеймс, видя, как Алекса, еще более прекрасная, чем прежде, светится глубокой и неподдельной радостью. — Только будь осторожна.

— Я даже и этого не могу обещать, Джеймс, — тихо ответила Алекса.

Безусловно, они с Робертом будут осторожны, храня свою любовь в тайне, но Алекса уже не в силах обуздать собственное сердце. Оно более ей не принадлежало.

Алекса отдала свое сердце Роберту. Теперь оно полностью в его власти.

Алекса отказалась от предложения пообедать вместе, сославшись на усталость (что было истинной правдой) и на то, что должна возвратиться в Вашингтон, поскольку в воскресенье утром ей предстояли съемки (что тоже был правдой). Но главной причиной ее отказа стало опасение, что более продолжительное общение и умение Джеймса вытягивать из нее правду заставят ее назвать имя Роберта.

Алекса уехала, а Джеймс провел весь вечер и бессонную ночь, думая о ее сестре. Кэтрин была с ним всю неделю — в его зачарованных мечтах, которые поразительным образом овладевали сознанием Джеймса даже во время сверхважных переговоров о миллиардной сделке. Мысли о Кэт не покидали его, и Джеймс как мог пытался перевести их в рациональное русло, позволяя на короткое время увлечь себя в далекие фантазии. В конце концов, когда у него появится свободное время, милые предательские мысли вырвутся наружу, заговорят громко и твердо, а потом будут изгнаны из памяти навеки.

Стерлинг изгонит их из памяти ради Алексы, которую он любил и которой никогда не сможет причинить боль. Если бы Джеймс встретил другую женщину и мгновенно в нее влюбился, как это случилось с Алексой, тогда он последовал бы ее примеру и не замедлил объясниться.

Но Кэтрин не «другая женщина». Она — младшая сестра, чье рождение вызвало такой хаос в детской жизни Алексы и отношения с которой были так для нее теперь важны, так сложны и так хрупки. С абсолютной уверенностью Джеймс знал, что никогда не скажет Алексе: «Циничная ты и скептический я никогда по-настоящему не верили, что сможем полюбить. Но, видишь ли, в твоей младшей сестре есть что-то такое замечательное, прекрасное, такое волшебное…»

И вот теперь Алекса нашла свою волшебную любовь.

Может быть, нежное чувство, с которым они друг к другу относились, и подготовило их сердца к еще большей любви. Алекса сказала, что Джеймс — виновник происшедшего, иронично, но искренне поблагодарила за то, что Джеймс убедил ее в том, что она достойна любви. Но истина заключалась и в другом: заботясь об Алексе, любя ее, Джеймс сделал крайне важные открытия в самом себе.

Конечно, всегда существовали люди, которых Джеймс любил, — родители, Элиот, Роберт, Бринн. Но до появления Алексы «приятность», которую она так быстро разглядела в Джеймсе, распространялась только на саму Алексу. Он просто никогда прежде по-настоящему ни о ком не заботился, но об Алексе Джеймс стал заботиться совершенно искренне. И сделал неожиданные и великолепные открытия о своем даре любить.

— Это ты виновата, Александра, что я смог полюбить твою младшую сестру, — глядя в сияющее звездами чикагское небо, тихо прошептал Джеймс, а потом еще тише добавил:

— Спасибо тебе.

Удивительные мечты о Кэтрин, не ограниченные теперь никакими запретами, витали в его голове, кружась, сплетаясь, наполняя радостью, до…

«А как сама Кэтрин? — неожиданно вопросил голос, быть может, голос благоразумия. — Ты забыл, до чего она молода и невинна? Забыл, что всякий раз — всякий раз, когда вы были вместе, — ты заставлял ее вспыхивать огнем смущения? Ты подавляешь эту девушку. Алекса сказала тебе об этом с самого начала, и прошлый уик-энд подтвердил, что так оно и есть. Да как же ты мог просмотреть этот важный пункт? Всего неделю назад, в этот самый день, ты заставил Кэтрин плакать. Или ты забыл ее реакцию на следующий день, когда присоединился к гостям послушать ее игру? Кэтрин даже не взглянула на тебя!»

«Да, она невинна, но я буду таким нежным, таким внимательным», — пообещало полное любви сердце Джеймса.

«Бесспорно, Кэт молода, но временами в ее чудных сапфировых глазах светится такая мудрость, словно она знает о печали гораздо больше, чем присуще ее годам. И, да-да, я смутил ее и страшно об этом жалею. Но возможно, что мы оба были подавлены волшебством наших чувств. Кэт тоже это поняла, я знаю, она поняла. Я видел удивление в ее сияющих глазах и видел ее очаровательную улыбку. Мне кажется, я понимаю, почему Кэт не взглянула на меня, когда играла на рояле в воскресенье: по той же самой причине, по которой я все это время гнал из головы мысли о ней».

Так в великом смятении размышлял всегда уверенный в себе скептик Джеймс Стерлинг.

«Твои признания в чувствах звучат весьма убедительно, — заметил голос разума. — Но так ли ты уверен в том, что это нужно Кэтрин?»

«Я совершенно искренен в своих чувствах. И я верю, что Кэтрин желает того же самого. Но, — твердо поклялся себе Джеймс, — если она не хочет нашей любви, обещаю, что оставлю ее в покое. Мы поступим так, как пожелает Кэт. Какой выбор сделает ее сердце…»

Джеймсу хотелось увидеть Кэтрин как можно скорее, сейчас, сию минуту! Но, неохотно уступая здравому смыслу, он все-таки решил, что необходимо некоторое время между окончанием его отношений с Алексой и началом любви с ее младшей сестрой.

Время… драгоценное время вдали от драгоценной Кэтрин.

Глава 15

—Привет, Кэтрин. Это Джеймс.

— Здравствуй, Джеймс.

— Как у тебя дела?

— Спасибо, все прекрасно. — У Кэтрин были все основания похвастаться. — У меня действительно все замечательно: я все еще стройная, но теперь сильная и здоровая.

Кэт понимала, что Джеймс на самом деле справляется не о ней. Он интересуется Алексой. Хотя сестра не раз уверяла ее, что не разбивала сердце Джеймса, но, очевидно, это было не так. И теперь Стерлинг звонит Кэтрин только затем, чтобы найти у нее поддержку.

— Отлично. Я звоню узнать, не хотела бы ты поплавать со мной в субботу?

— О-о, — тихо прошептала Кэтрин, разрываясь между желаниями дать противоречивые ответы — как всегда, когда дело касалось Джеймса: «„Да“ — потому что я очень хочу тебя видеть, и „нет“ — потому что не могу сообщить ничего, что могло бы тебе помочь, ведь Алекса по уши влюблена».

— Или в воскресенье. Как тебе удобнее.

— В субботу было бы прекрасно, — неожиданно услышала Кэт собственные слова — смелый и глупый ответ, идущий прямо из сердца.

— Здорово! Я одолжу яхту у приятеля. Она пришвартована у «Саутгемптонского клуба». Хорошо бы нам выехать из Манхэттена в одиннадцать. Тебя это устраивает?

— Да, замечательно.

— Привет!

— Привет!

Джеймс был счастлив видеть Кэт и на какой-то дух захвативший миг утонул в яркой синеве ее взгляда. Но тут же заметил под глазами темные круги и сероватый оттенок лица.

— Кэтрин, в чем дело? Ты нездорова?

— Я в порядке. Это… ничего. Что за прекрасный денек для плавания! Мне осталось только взять пиджак, и я буду готова к походу.

— Ладно, — озадаченно согласился Джеймс, подавив желание снова спросить Кэт о ее здоровье, когда увидел, как она напряглась, направившись за пиджаком к шкафу, и как ее изящные пальцы глубоко впились в побелевшие ладони.

Джеймс понял, что боль не отпускала девушку всю ночь.

— Кэтрин, ты не пыталась найти меня и отказаться от прогулки? Сегодня утром я был в офисе.

— Нет, я не искала тебя.

— Понятно.

Несмотря ни на что, даже на острую боль, Кэт не хотела отменять их свидания. Мысль об этом наполнила Джеймса и радостью, и тревогой.

— Но, быть может, нам следует пересмотреть программу?

— Да, кажется, так будет лучше. — Закрыв дверцу шкафа, Кэтрин посмотрела на Джеймса:

— Ты ничего не хотел спросить у меня об Алексе?

— Об Алексе?

— Да, об Алексе и… — Кэтрин смущенно пожала плечами.

— Об Алексе и ее новом возлюбленном? Ничего. А что?

— Я думала, что ты звонил именно за этим.

— Нет. Мы постоянно общаемся с твоей сестрой. У меня, уверен, как и у тебя, есть сомнения в разумности ее выбора, но я рад, что Алекса так счастлива, и надеюсь, счастье это будет длиться вечно. — Джеймс заглянул в прекрасные удивленные глаза Кэтрин и добавил:

— Я пригласил тебя поплавать со мной только потому, что хотел видеть тебя, Кэт.

Ее счастливый вздох тут же перешел в стон от острой боли.

— Кэтрин, умоляю, позволь тебе помочь, — ласково попросил Джеймс. — Ты знаешь, в чем дело?

— Да, знаю, и это будет продолжаться еще несколько часов.

Но ведь боль должна была уже пройти! Жестокие спазмы обычно продолжались около восьми часов, а пролетело уже более двенадцати. Кэтрин провела бессонную ночь, уверенная, что к утру все пройдет — задолго до появления Джеймса. Она, конечно, будет уставшей для плавания, но боль продолжала терзать, выкручивая, выворачивая, вызывая еще большие страдания, чем ночью, заставляя задыхаться и терять силы.

— Раньше такое случалось?

— Да, — призналась Кэтрин, и ее пепельного цвета щеки на мгновение зарумянились. — Правда, Джеймс, ничего серьезного. Просто у меня… так бывает каждый месяц.

Смущение от интимного признания прошло, его сменил новый приступ боли, отчего Джеймс почувствовал беспомощность и умиление. Беспомощность — потому что не мог мгновенно прекратить страдания Кэт, а умиление — потому что сейчас, в век откровенных разговоров на работе о тампонах и прокладках, Кэт каким-то образом умудрилась не научиться подобным вещам. Для милой, невинной Кэтрин все эти разговоры оставались очень личными, сугубо интимными.

— Эй, Кэтрин, — ласково позвал Джеймс, почувствовав, что волна боли отхлынула, — ты помнишь, что моя мать — гинеколог? Честно говоря, менструальные циклы не были частой темой за нашим обеденным столом, но… — Он замолчал, поскольку слова его вызвали слабую, дрожащую улыбку Кэтрин, прекрасно понимавшей, что менструальный цикл, разумеется, никогда не был темой для разговора за обедами в Инвернессе и все свои знания по данному предмету Джеймс почерпнул из рассказов женщин, с которыми был близок, но все же… — Меня это нисколько не смущает. Не смущайся и ты, Кэтрин. У тебя всегда это так болезненно?

— Да, хотя на этот раз боли длятся гораздо дольше обычного. Я думаю, это оттого, что с июня это первые месячные. Они прекратились, как только я села на диету.

— Ты к кому-нибудь обращалась?

— Я ходила к врачу в студенческом Центре здоровья в Оберлине. Она посоветовала обратиться к специалисту, я записалась на прием на этой неделе.

— Хорошо. А что ты сейчас принимаешь от боли?

— Аспирин. Помогает не очень-то, но я уверена, что спазмы вот-вот прекратятся.

— У тебя есть что-нибудь выпить? Водка, виски?

— Нет. А зачем?

Джеймс был удивлен. Едва ли не со школы ему был известен благотворный эффект алкоголя на подобные боли. Кэтрин же, по всей видимости, не узнала об этом от своих подруг ни в школе, ни в колледже; не научила ее этому и старшая сестра, которая, как знал Джеймс, «лечила» легкие спазмы, досаждавшие ей в первый день цикла, двумя рюмками коньяка.

— Кажется, алкоголь помогает, — объяснил Джеймс. — Итак, могу я угостить тебя ликером?

— Хорошо. Но я даже не знаю, где можно… — Она запнулась, хотя оба знали: Джеймс гораздо лучше знаком с квартирой Алексы, чем Кэт, и, помолчав минуту, тихо сказала:

— Думаю, ты найдешь.

— Есть у тебя какие-нибудь предпочтения?

— Нет. Я никогда ничего по-настоящему не пила, разве только пробовала.

— Та-ак, понятно. Что ж, тогда — бурбон.

Джеймс знал, где в доме находится бурбон — его любимый напиток — мягкий, душистый и вкусный. Как только Кэтрин ушла в гостиную, он налил бурбон в высокий хрустальный бокал, не разбавляя и не добавляя лед.

— Ну что ж, приступим, — объявил Джеймс, входя в гостиную и протягивая стакан сидевшей на диване Кэтрин.

— Спасибо. Я попробую.

Отпивая под пристальным взглядом Джеймса дорогой напиток, Кэтрин смутилась и виновато улыбнулась, как бы извиняясь: «Возможно, я и не почувствую никакого эффекта. Возможно…»

Коньяк ударил по ее измученному бессонницей и болью телу мягкой, горячей волной: мысли Кэтрин стали легкими, а боль отступила. Ужасные челюсти, безжалостно терзавшие ее тело последние двенадцать часов, магическим образом разжались, и измученная Кэт вдруг почувствовала тепло, невесомость, удивительную смелость и даже оценила забавность ситуации.

— Лучше? — поинтересовался Джеймс, заглядывая в широко раскрытые глаза Кэтрин.

— Да. Просто не верится. Благодарю тебя. — Она поставила стакан на кофейный столик и объявила:

— Я готова к плаванию!

Джеймс с удовольствием взял бы Кэтрин на яхту. Но он знал, что возбуждающее действие алкоголя в сочетании с эйфорией от ощущения ушедшей боли вскоре уступит место усталости после бессонной ночи.

— Мне кажется, в постели тебе будет лучше, как ты считаешь?

Один волшебный миг в чудесных глазах Кэтрин стоял вопрос, словно она подумала, что Джеймс предлагает им пойти в постель вместе, и ответила на это предложение с желанием и радостью. Это было лишь мгновение, и, когда оно пролетело от взмаха длинных пушистых ресниц, Джеймс спросил себя, не было ли это лишь видением. Видением, заставившим его сердце бешено забиться.

— Да, — отозвалась наконец Кэтрин. — Кажется, так будет лучше.

— Позвони мне, когда проснешься, не важно, в какое это будет время.

— Хорошо. Только у меня нет номера твоего телефона.

— Ты поэтому не позвонила, чтобы отказаться?

— Нет. Я не хотела отказываться.

— Тогда потому, что подумала, будто мне нужно узнать у тебя об Алексе?

— Да. — Кэт отважно встретилась взглядом с Джеймсом и честно призналась:

— Но прежде всего потому, что хотела увидеться с тобой.

Перевалило за полночь, когда Кэт проснулась, отдохнувшая, посвежевшая и свободная от боли.

— Привет, Джеймс. Это Кэтрин. Ты сказал, я могу позвонить в любое время.

— Да. Как ты?

— Прекрасно. Я хорошо спала и чувствую себя теперь замечательно. Спасибо тебе.

— Отлично. Я рад. Чувствуешь себя настолько замечательно, чтобы разделить со мной поздний завтрак завтра… нет, уже сегодня? Я хотел предложить тебе прогулку на яхте, но метеорологи сугубо конфиденциально предупредили меня о надвигающемся шторме. Так как насчет того, чтобы отведать знаменитый на Лонг-Айленде поздний завтрак с шампанским? Приглашаю тебя в зал «Азалия» в Саутгемптонском клубе, а это означает, что мы можем прихватить наши матросские костюмы на случай, если погода после завтрака все-таки разгуляется…

— Пожалуй, мне лучше этого не пить. — Слегка улыбнувшись, Кэтрин провела пальчиком по хрустальному бокалу с шампанским, только что поставленному перед ней на столик, покрытый скатертью в розовую полоску.

— Ты отказываешься от шампанского?

— Вчера я поняла, что алкоголь делает меня излишне откровенной.

Джеймс усмехнулся, подумав о том, какую же из вчерашних «дерзостей» Кэтрин считает «излишне откровенной». Может быть, тихое признание в том, что она согласилась на встречу только потому, что хотела видеть его? Или же провокационный вопрос в сапфировых глазах, когда Джеймс предложил ей пойти в постель? Какая еще невысказанная тайна удерживает Кэтрин от шампанского? Быть может, ее собственная версия сложной истории отношений между сестрами Тейлор?

— Разве можно быть излишне откровенной?

— Мне кажется, — протянула Кэтрин, — что для некоторых откровений требуется время, прежде чем их можно высказывать.

— Да, я тоже так думаю, — согласился Джеймс, понимая, что еще рано рассказывать девушке всю правду о своих чувствах к ней.

Когда-нибудь, когда Кэт будет готова, Джеймс поведает ей об этой замечательной, радостной правде. И когда-нибудь, надеялся он, Кэтрин скажет ему о скрываемой правде, которая столь очевидно в отличие от его, радостной, таит в себе Глубокое беспокойство. «У тебя времени столько, сколько тебе нужно, милая Кэтрин, и, пожалуйста, знай, что ты можешь доверить мне все секреты своего сердечка».

— А знаешь, на самом деле вчера ты приняла очень мало алкоголя.

— Знаю.

Кэтрин понимала, что всего несколько маленьких глотков коньяка оказали магическое действие на ее боль. А как же насчет другой магии — теплых, возбуждающих волн чистой радости и чудесного легкого смеха, весело зажурчавшего в ее душе родником счастья? Такое волшебство, Кэтрин знала точно, никак не связано с алкоголем. Этим волшебством был сам Джеймс, нежный и заботливый. Его темно-голубые глаза излучали такое манящее тепло, а ласковая улыбка так и соблазняла освободиться от смущения и высказать все свои сокровенные тайны.

Но существовали слова, которые высказать Джеймсу у нее не хватало мужества:

«Я — приемыш. Моя настоящая мать так не любила меня, что отказалась от меня. Я не уверена в своем происхождении, Джеймс, пока не уверена. Но с каждым днем я постепенно узнаю все больше. У меня не хватает мужества сказать тебе эту правду сейчас, быть может, поэтому я не решаюсь рассказать тебе и об остальном. Есть нечто такое, Джеймс, что я открыла в самой себе — замечательное открытие последних дней. Я узнала, что, когда я с тобой, мне больше ничего не нужно».

В тот ненастный день Кэтрин не поведала Джеймсу свои тайны. Они говорили о музыке, о яхтах, дожде, розах, грозовых облаках и волнах. И в ткань послеполуденных разговоров, нежных улыбок и счастливого смеха вплетались обещания будущих встреч. Кэтрин дала слово Джеймсу, что с большим удовольствием послушает с ним цикл «Кольцо» в «Метрополитен-опера», да, все четыре оперы. И что пообедает с ним во всех самых знаменитых ресторанах Манхэттена, и посетит выставку импрессионистов в Музее изящных искусств, и…

Кэтрин отвечала согласием на все предложения, радостно-счастливым согласием, и ее прекрасный открытый взгляд говорил Джеймсу о самой важной правде, единственной правде, которую он хотел услышать от Кэтрин:

«Да, Джеймс, я хочу быть с тобой!»

Глава 16

Вашингтон

Декабрь 1989 года

— Весь уик-энд? — переспросила Алекса.

Разговор происходил в первый вторник декабря. За три месяца своей любви Алекса и Роберт никогда еще не проводили весь уик-энд вместе, только ночи в будние дни недели. Драгоценные, благословенные часы. И в эти чудесные часы они дарили друг другу невероятно тонкие и нежные чувства; они опаляли друг друга умопомрачительной страстью, такой же отчаянной, требовательной и тайной, какой она была в первую ночь.

Алекса с горечью думала о том, что тайна их страсти была символом того, о чем они оба знали, но о чем никогда не говорили: эта скрываемая ото всех любовь не продлится вечно. Сейчас любовь была в безопасности, она была секретом, который было легко хранить, поскольку никто не пытался о нем узнать.

Пока что вашингтонские журналисты без устали гонялись за Робертом в надежде заполучить подходящую цитату от самой яркой звезды на политическом склоне страны. Но ни один репортер, ни один даже самый агрессивный политический обозреватель и не думал расследовать частную жизнь сенатора. Что толку? Всякий, кто хоть когда-либо видел чету Макаллистер, а их видели практически все журналисты, знал: Роберт и Хилари — идеальная супружеская пара.

Тайная любовь Роберта и Алексы будет в полной безопасности, пока… Роберт не выставит свою кандидатуру на президентские выборы. После этого каждая деталь его жизни, не важно, насколько личная, станет достоянием общественности. Его будут преследовать со всех сторон — и политическая пресса, и легион шпионов, нанятых оппозиционной партией, которым будет поставлена практически невыполнимая задача отыскать мельчайшие изъяны в непробиваемой броне — безупречной репутации будущего президента. Если Роберт станет претендентом от партии на выборах 1996 года, что предсказывали самые искушенные политологи, их тайная любовь сможет безопасно длиться по крайней мере еще четыре года, а возможно, и все пять лет. А если он не станет главой государства до 2000 года…

Хотела ли Алекса жить такой любовью — любовью темноты, отчаяния, украденных мгновений — еще четыре года или даже все восемь лет? О да!

Теперь же любимый говорил, что через три дня они проведут вместе весь уик-энд.

— Весь уик-энд, — прошептал Роберт, нежно целуя наполнившиеся слезами радости глаза Алексы. — Целый уик-энд, любовь моя.

— О-о, нет!

— Что, дорогая?

— В субботу я работаю! У меня полностью свободна пятница, но в субботу съемка…

— Тогда в пятницу ты приготовишь мне ужин. Обещаю, что приеду сюда к ужину, — ответил Роберт, прогоняя страстным поцелуем грусть с лица Алексы. — Зато я приготовлю тебе ужин в субботу. А в воскресенье, любовь моя…

«Весь уик-энд, любовь моя», — пообещал Роберт, и взгляд изумрудных глаз Алексы наполнился при этом обещании такой искренней радостью! Но он-то жаждал сказать ей другое: «Всю нашу жизнь, любовь моя!»

«Не исключено, что уже в этот уик-энд я смогу дать такое обещание», — несколько часов спустя думал Роберт, бережно обнимая спящую Алексу. Она была воплощением умиротворения и счастья. Золотистые волосы обрамляли прекрасное лицо, легкая улыбка надежды застыла на губах. Когда Роберт поцеловал ее шелковистые волосы, Алекса улыбнулась и потянулась к нему во сне, словно ей снилось то, о чем думал и он: мы наконец будем вместе, и навсегда.

Роберт никогда не обсуждал с Алексой свои радужные планы прожить с ней всю жизнь, но любимая, безусловно, это знала.

Макаллистер не хотел давать пустых обещаний, пока Хилари не согласится на развод. Разговор с женой он решил отложить до рождественских праздников. Сенат распустится на каникулы, Алекса отправится в Топику, и, если все пройдет благополучно, Хилари сможет, как всегда, уехать в Даллас на свои бесчисленные вечеринки, а он останется в Вашингтоне и переедет из их дома. Решение подождать до праздников было трезво продуманным. Рождество не вызывало у сенатора особых сантиментов, так же как и у его супруги.

Но сейчас, когда Роберт держал в объятиях любимую женщину и думал о предстоящих многочисленных приемах в Вашингтоне, на которых должен появляться с Хилари, он изменил свои планы. Роберт решил поговорить с Хилари о разводе в этот вторник, вечером, накануне ее отъезда на курорт. Он не может и не будет более лгать. Никому.

Его всегда изумляло, что никто не замечал: жизнь идеальной предполагаемой первой пары была не более чем бездушное притворство. До встречи с Алексой Роберта это не волновало, потому что сердце его было пусто. Но теперь сердце переполняла любовь. И если притворство на публике в прошлом не было очевидным, сейчас оно становилось явным, потому что теперь Роберт старался не замечать Хилари, хотя они все еще оставались вашингтонскими «дорогая-дорогой».

Настало время положить конец представлению, и если все пойдет хорошо… Оно было очень грозным, это «если», ведь Роберт понимал, что Хилари не «подарит» развод. Ему придется заплатить. И Макаллистер знал, что цена будет высокой, потому что политику его ранга нужен не просто развод, но достаточно «спокойное» расставание. То, чего хотел Роберт, разумеется, не имело никакого значения для него, но играло огромную роль для Алексы. Роберт понимал, что ставший достоянием широкой публики развод поставит талантливую актрису в положение «другой женщины», и это будет губительно для Алексы.

Роберт понимал, что Хилари потребует высокую цену за то, что ему нужно. Он должен был приготовиться, скрепя сердце, и стерпеть ее оскорбления, и вынести ее ярость, но все-таки дождаться момента, когда Хилари назовет свою цену. И тогда ради Алексы, ради ее защиты и счастья он будет готов заплатить все.

— Я люблю тебя, — прошептал он своей спящей красавице. — Я люблю тебя, и скорее всего, дорогая моя, в этот уик-энд появится замечательная новость для нас обоих.

Хилари всегда проводила первый уик-энд декабря в Уиллоус, на ультрасовременном курорте, специально выстроенном для самых богатых южанок. Она гостила в отреставрированном роскошном особняке времен Гражданской войны по меньшей мере четыре раза в год — традиция, которая началась как подарок матери Хилари к ее шестнадцатилетию. По правде говоря, визиты в Уиллоус никогда не приносили Хилари каких-либо целительных результатов. В самом деле, многие специалисты курорта — косметологи, массажисты и тренеры — с трудом находили способы, которыми можно было бы улучшить прекрасное состояние ее лица, кожи, ногтей и тела. Но тем не менее Хилари упорно возвращалась в Уиллоус, потому что так было принято у богатых и влиятельных женщин ее круга.

Сейчас же впервые Хилари подумывала, не следует ли ей отказаться от этого уик-энда перед началом самых важных общественных празднеств. Она прекрасно понимала, что если проведет уик-энд в Уиллоус, то Роберт помчится к Алексе в Роуз-Клифф. А что, если Хилари откажется от поездки? Роберт проведет уик-энд в Клермонте, работая в своем кабинете, и, когда супруги привычно безмолвно будут обедать, она увидит в его темных глазах, до чего сильно он жаждет быть с той. Но Хилари может увидеть в глазах мужа и более страшное: мрачный огонь, от которого она приходила в ужас, предчувствуя, что Роберт намеревается рассказать ей о своих отношениях с Алексой.

Словно Хилари ничего не знала! Несколько месяцев назад она выследила Роберта, ездившего в маленький коттедж на вершине скалы. И все это время Хилари кипела такой ненавистью к Алексе, что прежняя зависть, связанная с их вечным соперничеством, теперь казалась вполне безобидной. И еще: она возненавидела Роберта за то, что он изменяет ей ради той. Хилари знала, что эта связь рано или поздно закончится, должна закончиться, но была в ярости оттого, что Роберт рискует своей репутацией, рискует президентским постом — и ради кого? — ради той самой Алексы! Как он только может! Как он смеет?

В конце концов Хилари решила не отказываться от уик-энда в Уиллоус, посчитав, что чем чаще Роберт будет с Алексой, тем скорее она ему надоест. Разглядывая в зеркале свое красивое лицо, Хилари рассвирепела, увидев на всегда безупречно гладкой коже несколько тончайших морщинок. Неужели они появились из-за ее переживаний и жгучей ненависти? Хилари решила, что у нее теперь есть еще одна причина ненавидеть Алексу и Роберта; и еще одна причина, по которой все же необходимо провести уик-энд на курорте.

Вечером во вторник, накануне отъезда, Хилари сидела во флорентийском зале Клермонта и просматривала пачку красочных приглашений. Она уверенно сортировала карточки, приглашавшие на коктейли, приемы, гала-представления и благотворительные вечера, моментально определяя социальную и политическую значимость того или иного мероприятия и сразу же отвергая те, что не входили в список «А». Одновременно с этим занятием Хилари прикидывала, какой из ее бесчисленных нарядов подойдет к тому или иному случаю.

«Наряды никогда не должны повторяться» — мысль эта заставила Хилари нахмуриться, поскольку она представила себе разговор с Робертом, возражающим против ярких, броских платьев и требующим, чтобы она чаще носила одежду американского производства, а не оригинальные произведения Живанши, Шанель и Лакруа.

Размышляя о предполагаемом разговоре по поводу ее гардероба с Робертом (как смеет он вообще заикаться на эту тему!), Хилари совсем рассердилась, и, когда в руки ей попалось приглашение на благотворительное представление «Хочу стать звездой», устраиваемое съемочной группой «Пенсильвания-авеню» в субботу, шестнадцатого декабря, она готова была растерзать карточку на сотню мельчайших кусочков. Но разорвав ее пополам, тут же опомнилась и представила себе великолепную картину.

Сенатор Роберт Макаллистер с супругой в этом году посетят гала-представление. Алекса, разумеется, тоже будет там, выряженная во что-нибудь безвкусное: скорее всего в ярко-алое атласное платье с бирюзовыми рюшками. А Хилари наденет новое шелковое платье цвета слоновой кости, безупречно вышитое самым дорогим жемчугом и изящными серебряными бусинками, сверкающими, подобно каплям росы. Она скромно уложит свои темно-каштановые волосы, открыв точеный овал лица, чтобы были видны изумрудные серьги — единственные драгоценности, которые она наденет, кроме, естественно, самой важной — золотого обручального кольца с изумрудами, как напоминание и ее изумленному супругу, и его бесстыдной потаскушке, кто такая актрисочка Тейлор и где ее настоящее место.

Мечты Хилари прервал звук приближающихся шагов. Роберт? Во вторник вечером? Дома, а не в Роуз-Клиффе?

«Прекрасно, — торжествующе подумала Хилари. — Наконец-то».

— Здравствуй, Роберт, — не вставая с дивана, с холодным удивлением приветствовала она мужа, тут же снова обратив взор на пачку пригласительных билетов в своих руках.

— Здравствуй, Хилари. Я здесь, потому что мне надо поговорить с тобой.

— В самом деле?

— Ты меня слушаешь?

— Да. — Она фальшиво изобразила милую улыбку и подняла глаза. — Конечно.

— Хорошо. Я хочу сообщить тебе, что мне нужен развод.

— Шутишь?

— Нет. И ты это знаешь. Ты также знаешь, что шуткой, и неудачной, был наш брак. Мы оба очень давно об этом знаем.

— И ты всерьез полагаешь, что я дам тебе развод, Роберт?

«Нет, — подумал Роберт, — не дашь. Но именно поэтому я здесь — узнать, какую цену ты назначишь за мою свободу и благополучие Алексы».

— На самом деле у тебя нет выбора, Хилари. Я могу с той же легкостью оформить документы, как и ты. Однако я надеюсь — хочу надеяться, — что мы можем достичь дружеского соглашения.

— Тут замешан кто-то еще, не так ли? — неожиданно спросила Хилари, словно ужасная мысль посетила ее только что. — Ведь в действительности разговор идет именно об этом, да?

— В действительности, Хилари, речь идет о браке, который существует только на словах и которому следует положить конец. Да, я встретил женщину, и я намерен жениться, но не в ней причина, по которой наш брак распался. Он распался давно — задолго до того, как я встретил эту женщину.

— Кто она?

— Это не имеет никакого значения.

— В самом деле?

«Искренне сомневаюсь, что многочисленные репортеры, которые будут освещать наш очень гадкий и очень скандальный развод, с тобой согласятся. Мне представляется, что больше всего их заинтересуют мельчайшие подробности именно о твоей жизни с любовницей. Наш развод будет очень гадким и очень скандальным, Роберт, это я тебе обещаю. Вот тогда ты и узнаешь, что за человек ты есть на самом деле. Как тебе известно, в наши дни борцы за права женщин весьма и весьма активны у избирательных урн».

Хилари встала и медленно, предвкушая свой триумф, направилась к Роберту, давая ему почувствовать, какую грозу он на себя навлекает. Наконец супруга сенатора остановилась и тоном, почти сочувствующим человеку, который сейчас, видимо, удивится тому, что он не может ее оставить, произнесла:

— Развод со мной, сенатор Макаллистер, будет стоить вам поста президента.

Прежде чем ответить, Роберт несколько мгновений выдерживал гневный и торжествующий взгляд Хилари. Затем совершенно спокойно ответил:

— Значит, так тому и быть.

Эти негромкие слова мгновенно сбили и самоуверенность, и злость с Хилари, оставив ей лишь безграничный страх. Роберт действительно готов на любой развод, и она не в силах его остановить, поскольку Макаллистер намеревался пожертвовать абсолютно всем ради того, чтобы провести свою жизнь с самым злейшим врагом Хилари.

Она отпрянула от мужа, неожиданно почувствовав неуемную дрожь, и, чтобы скрыть это, прислонилась спиной к мраморному камину. Взгляд Хилари бессмысленно блуждал по дорогим украшениям на итальянском мраморе, китайским вазам, антикварным часам, розам в вазе из богемского стекла на столике. Как же ей хотелось запустить этой вазой в мужа! Но если только она это сделает, Роберт тут же уйдет — немедленно и навсегда. Он, не теряя более времени, оформит развод, и тогда все будет потеряно. Хилари нужно время подумать, составить план действий, которые помогут предотвратить развод.

Гнев никогда не действовал на Роберта, как не действовали на него слезы и угрозы; чувственного соблазна тоже хватало ненадолго. Но Хилари прекрасно знала своего мужа — человека чести и здравого смысла, а потому в те долгие минуты молчания, прежде чем собралась с духом снова взглянуть на него, она лихорадочно искала и в конце концов нашла разумные доводы, которыми могла бы удержать решительно настроенного Роберта.

— Я не хочу бороться с тобой, — тихо произнесла Хилари.

— Я тоже не хочу бороться с тобой, Хилари.

— Я дам тебе развод. Без каких-либо условий и без громкой публичной огласки, но мне нужно время. Не волнуйся, я говорю не о примирении. Знаешь, ведь и у меня есть достоинство. Мне просто необходимо время привыкнуть к этой мысли и решить, что делать дальше, например, буду ли я чувствовать себя комфортно, продолжая жить в Вашингтоне.

При словах «без каких-либо условий и без громкой публичной огласки» сердце Роберта радостно подпрыгнуло. Хилари согласилась на спокойный развод, которого он хотел, и теперь назначала свою цену. С поразительным спокойствием Роберт спросил:

— Сколько тебе потребуется времени?

— До конца мая.

— Почти полгода!

— Роберт, мне необходимо это время. В уик-энд, в День поминовения, в Далласе будет праздноваться юбилей моего отца. Ты понимаешь, как важно для него это событие, и ты уже согласился произнести на торжествах одну из главных речей. Если бы мы сумели поддерживать видимость нашего брака до Дня поминовения, я смогла бы за это время построить планы, и торжества отца не были бы омрачены.

Роберт с неудовольствием отметил «поддержание видимости брака», но, несомненно, публичная огласка пройдет в этом случае более терпимо.

— Ничего не изменится за это время, Хилари.

— Я знаю.

— У тебя есть еще какие-нибудь пожелания?

— Да. Кто-нибудь знает о… ней?

— Не думаю. Нет.

— Тогда у меня есть еще одно, последнее требование. Я хочу быть уверенной, что люди не сплетничают на мой счет.

— Ты хочешь, чтобы я прекратил с ней встречаться до тех пор, пока мы с тобой не разведемся официально?

— Да.

Теперь Роберт узнал истинную цену мирного развода — полгода в разлуке с Алексой. Шесть месяцев… Это был долгий срок, но Роберт понимал, что для просьбы Хилари есть разумные основания. За это время она приспособится к своему новому положению. Его тщеславная, избалованная жена не очень-то привыкла отказывать себе в чем-либо, и даже если потерей не была любовь, для претенциозной и амбициозной Хилари это была все же значительная потеря престижа.

В разлуке с Алексой. Не слишком ли высокая цена? Роберт решил, что нет, и был уверен, что Алекса с ним согласится.

«Мы ждали друг друга всю жизнь, Роберт, — ласково скажет Алекса, и взгляд ее зеленых глаз наполнится радостью. — Смогу ли я подождать еще полгода, перед тем как стать твоей навсегда? Конечно, смогу».

— Хилари, мне нужно будет встретиться с ней еще раз, чтобы все объяснить.

— Разумеется.

— И если я соглашусь поддерживать видимость супружеских отношений и прекращу все встречи, то в конце мая ты дашь мне тихий развод, без дополнительных условий? — спросил Роберт, не отпуская взгляд Хилари, ища в нем признаки лукавства, но так и не найдя ни одного.

— Да, Роберт, — не моргнув глазом, солгала Хилари. — Обещаю.

«Полгода, — думала Хилари, в раздражении и злости меряя шагами свою спальню. — Полгода, за которые произойдет что? Ничего, — с горечью поняла она, — если только Роберт не одумается или у Алексы не хватит терпения ждать и она не найдет себе новую любовь».

Хилари продолжала вышагивать по комнате, а зимний вечер становился все холоднее и темнее, так же как и ее мысли. Холодные, темные, черные, но не безнадежные. А вдруг что-то ужасное, ужасно «прекрасное» случится с Алексой?

Может быть, Алекса умрет.

На следующее утро Роберт собирался уехать из дома, не прощаясь с Хилари, но около семи часов, когда он пил кофе перед долгой дорогой из Арлингтона в столицу, зазвонил телефон, и через минуту в кухне появилась Хилари.

— Доброе утро, Роберт.

— Доброе утро, Хилари.

— Я действительно слышала телефонный звонок?

— Да. На уик-энд мне придется уехать в Кэмп-Дэвид.

— Едешь сейчас?

— В два часа дня. А в котором часу твой рейс?

— В десять.

«Но я не полечу сегодня утром в Уиллоус», — подумала она.

Хилари не была еще уверена, как поступит, но уже почувствовала, что ей неожиданно представился случай изменить ситуацию в свою пользу.

Она позвонила по двум номерам, после чего, элегантно одевшись, отправилась из Арлингтона в Вашингтон, где посетила съемочную студию «Пенсильвания-авеню», назвав свое имя охраннику и заявив, что ее ждет Алекса Тейлор. Хилари объяснила ему (и это было чистой правдой), что она является соучредительницей благотворительного вечера в пользу бездомных, и с такой же легкостью солгала, что Алекса изъявила желание участвовать в вечере.

— Тут, должно быть, какая-то ошибка, мэм. Мисс Тейлор сегодня не занята в съемках.

Хилари заглянула в график съемок, который охранник держал в руках, и увидела, что Алекса снималась вчера до поздней ночи, а сегодня у нее был выходной. Если только пестревший отметками график был точен, то Алекса будет занята на съемках большую часть завтрашнего дня.

Отлично… то, что надо.

— Я говорила с Алексой на прошлой неделе. Возможно, что график с тех пор изменился, а она забыла позвонить мне.

— Возможно. Сказать ей, что вы приезжали?

— Нет. Благодарю вас. Я сама ее найду.

Мчась по шоссе из Вашингтона в Мэриленд, она заметила притаившийся на обочине дороги полицейский автомобиль. Взгляд ее метнулся к спидометру — шестьдесят восемь миль в час! — а потом к зеркалу заднего вида, и одновременно нога ударила по педали тормоза. Десять секунд, затаив дыхание, Хилари ждала появления преследующей ее полицейской машины — мигалка включена, сирена воет, — приготовившись выслушать обычную лекцию: «Итак, миссис Макаллистер…» Но полиция не появлялась, и Хилари дала себе слово чаще поглядывать на спидометр, дабы удостовериться, что ее золотистый «мерседес» не летит в направлении Роуз-Клиффа с такой же скоростью, с какой летели туда ее черные мысли.

«Помедленнее!» — приказала себе Хилари и через несколько минут уже контролировала свои эмоции и свои мысли. Хилари помчалась на студию, потому что ей показалось необходимым поговорить с Алексой прежде Роберта. Ho теперь поняла, что это и не столь важно.

Хилари начала подъем по лестнице, ведущей к уединенному коттеджу Алексы, и почувствовала странное спокойствие. Почему нет? Даже если ее план потерпит поражение, она не теряет более того, что уже потеряла. В случае же успеха ее злейший враг может, не сознавая того, стать ее лучшим союзником. Преодолев лестницу, Хилари заметила розы: бережно закутанные на зиму в марлю, даже шипы не видны.

«Спрячь и ты свои шипы, — напомнила она себе. — Сейчас это необходимо».

— Хилари?

— Можно войти? — Увидев Алексу, Хилари слегка запнулась: волосы соперницы были в беспорядке рассыпаны по плечам, халат затянут пояском на тонкой талии; но еще больше смутило Хилари то, что из бесцветного зимнего дня она попала в романтическое, ласкающее взор пастельными тонами гнездышко, в котором все дышало любовью.

— Не ожидала тебя увидеть.

— Жены и любовницы не так уж часто встречаются за чашкой кофе, верно? — И с облегчением увидела, что ее презрительно-растянутое «любовницы» возымело гипнотический эффект, позволив самой Хилари восстановить необходимое ледяное спокойствие. — Нет, кажется, не часто. Ладно, кофе мы можем опустить.

— Я не понимаю, о чем…

— О, ради Бога, не будем тратить время, притворяясь! Я знаю все о тебе и Роберте. Он еще не звонил сегодня утром, нет? — Хилари помолчала, как бы задумавшись над собственным вопросом, после чего протянула со сладкой улыбочкой:

— Или уже звонил и ты до сих пор не можешь понять, в чем дело? Именно по этой причине я здесь, Алекса. Роберт мог не сказать тебе, а мне хотелось убедиться в том, что ты знаешь правду.

— Правду? — ошеломленно повторила Алекса.

— Да, — снова улыбнулась Хилари; теперь она чувствовала себя великолепно и уверенно, в то время как Алекса была явно ошеломлена и растерянна.

«Поосторожнее, — предупредила себя Хилари. — Не переиграй. Будь высокомерна и презрительна».

— Роберт когда-нибудь говорил, почему он выбрал в любовницы именно тебя?

— Нет.

«Выбрал? — мелькнуло в голове Алексы. — Никто из нас не выбирал! Наша любовь возникла, потому что так было велено судьбой».

— Это не было случайностью. Роберт хотел наказать меня, ведь я достаточно много рассказывала ему о наших временах в Баллинджере. И он понял, что, кроме тебя, на всей земле не сыщется другой женщины, связь с которой ранила бы меня больнее всего.

— А зачем Роберту понадобилось ранить тебя?

— Потому что я ранила его. Он и вправду ничего тебе не рассказывал? Ну конечно же, нет! Роберт вступил с тобой в связь, чтобы наказать меня за мой любовный роман. Я нисколько не горжусь тем, что сделала. Кажется, меня немного занесло, я излишне раздражалась тем, как много он работает и как мало уделяет внимания мне. И помнишь, Алекса, в отличие от тебя я не спала всю свою жизнь с каждой встреченной мной особью в штанах. Потому я и позволила себе эту дурацкую любовную интрижку. До вчерашнего вечера я и не подозревала, что Роберт знает о неб.

Хилари печально вздохнула, взгляд ее карих глаз выражал искреннее сожаление о совершенной ею глупости. Заметив напряжение побледневшей Алексы, она уже более уверенно продолжила:

— Круги у меня под глазами могут рассказать тебе о бессонной ночи, которую мы провели с Робертом, проговорив о том, что оба совершили и как нам жить дальше. Мы пришли к выводу, что, после того как позволили себе немного отдохнуть друг от друга, нам следует завести ребенка. Мы откладывали это из-за Бринн, поскольку ей так отчаянно хотелось детей, но она лишена такой возможности. Ах, ладно, это семейное дело. Тебе надо знать только одно, Алекса, — все кончено: не у меня с Робертом, а у тебя с Робертом.

— А тебе не кажется странным, что по каким-то причинам он сам не сказал мне об этом?

— Он обязательно скажет, что положит конец вашим отношениям, но, вполне возможно, это не будет правдой. Роберт — тонкий политик, к тому же застенчивый мужчина и найдет какой-нибудь изящный ход. Я просто уверена, что он не признается ни в том, как использовал тебя, ни в том, что наш брак сейчас крепок как никогда.

— Но ты же говоришь мне об этом.

— Да. Потому что мы с тобой очень долго воевали, Алекса, и я хочу, чтобы ты знала: свое последнее и, быть может, самое главное сражение ты проиграла. Мне доставляет огромное наслаждение сообщить тебе об этом. Считай, я потакаю собственной слабости, но в этом нет большого риска.

— А ты не думаешь, что я могу предать все это огласке?

— Нет, не думаю. Сомневаюсь, что ты могла бы помешать карьере Роберта, даже если бы того захотела. «Другая женщина» — безнравственная сладострастная любовница — никогда не вызывает сочувствия. Ты, безусловно, звезда, но и Роберт является великой политической надеждой многих людей. Только попытавшись сокрушить его, ты тем самым разрушишь и свою карьеру. Возможно, тебе и плевать на это. Но неужели у тебя так мало собственного достоинства, что ты признаешься в своей грязной связи и в том, что оказалась проигравшей? Не забывай, тебе следует подумать хотя бы о своей младшей сестренке.

— О Кэт?

— Уверена, она вступится за тебя, как и много лет назад, тогда, на стадионе. Но хотела бы я знать, захочешь ли ты протащить ее через такой стыд? Твоя сестра — леди, а ты, Алекса, — шлюха. И никогда не станешь чем-либо еще.

— Убирайся!

— Что ж, — вкрадчиво протянула Хилари, игнорируя гневный приказ Алексы и глядя на свои золотые часики, словно именно сейчас и пришло время удалиться. — Пожалуй, мне пора. Роберт сегодня заканчивает работу в два, так что мы сможем быть в Далласе пораньше, чтобы выпить в честь примирения шампанского и поужинать при свечах. Ты удивлена, Алекса? Ах, верно, этот уик-энд Роберт хотел провести с тобой, пока я буду на курорте. Но планы изменились. Мы будем на уик-энд в номере для новобрачных в «Мэншне», том самом отеле, в котором провели свою брачную ночь. Идея принадлежит Роберту. Очень романтично, ты не находишь?

— Убирайся!

— Да, номер действительно забронирован, — подтвердил администратор знаменитой далласской гостиницы «Мэншн», когда Алекса позвонила, представившись секретаршей сенатора Макаллистера, — Номер для новобрачных, согласно заявке сенатора.

— Благодарю вас.

Дрожащими руками Алекса положила телефонную трубку. Она поверила глазам, тону и уверенности Хилари, но до этой самой минуты она не верила ее жестоким опустошающим словам.

«И я до сих пор им не верю! И не поверю, пока не услышу их от Роберта. Он скажет мне правду, какой бы она ни была. Я знаю, он не солжет!»

За все месяцы их любви Роберт ни разу не упоминал о Хилари или об их браке. Плененная страстной любовью, Алекса беспечно полагала, что в супружестве Роберта не было никаких теплых чувств, что оно вынужденно продолжалось только из-за политической карьеры Роберта. И Алекса от всей души желала оставаться (пусть и тайной) любовью Роберта вечно, потому что безгранично верила в их любовь.

Но что, если он действительно любит Хилари? Что, если он пришел к Алексе, только чтобы отомстить своей жене, так жестоко его обидевшей? Что, если отчаянная страсть к Алексе была на самом деле скрываемой страстью к Хилари?

— Нет! Я не верю! — громко крикнула Алекса серому небу, уже темнеющему, хотя еще совсем недавно перевалило за полдень, — зловещее предвестие надвигающейся долгой, холодной зимы. «Прошу тебя, Роберт, позвони мне. И пожалуйста, какой бы ни была правда, пусть даже та, что сказала Хилари, пожалуйста, скажи мне сам!»

Роберт позвонил без десяти два. В суматохе дел и обязанностей этого дня, когда в два часа ему предстояло отправиться в Кэмп-Дэвид, Роберт не смог вырвать ни одной свободной минутки, чтобы позвонить Алексе раньше. Телефон в его офисе беспрерывно разрывался звонками, включая и несколько раздражающих анонимных звонков, когда абонент на том конце провода не произносил ни слова; и кроме того, был просто нескончаемый поток посетителей, непременно и срочно желавших поговорить с сенатором Макаллистером.

Это был какой-то безумный день, но всякий раз, чувствуя, что дают о себе знать последствия бессонной ночи, измотанный сенатор вспоминал об обещании, данном ему Хилари. Это придавало новые силы. Роберт хотел немедленно рассказать обо всем Алексе, но считал, что должен сделать это спокойным, ласковым шепотом, держа любимую в своих объятиях. В последний раз перед шестимесячной разлукой.

Набирая номер Роуз-Клиффа, Роберт почувствовал, как лучше всякого противоядия любым горестям разливается в душе теплое, радостное предчувствие их встречи.

Лицо его засветилось нежностью, когда он услышал в трубке голос Алексы.

— Здравствуй, дорогая!

Алекса почувствовала, как его нежная сила благотворно умиротворяет исстрадавшуюся душу и стирает из памяти визит Хилари: ее не было, все это только мираж, гнусная ложь.

— Роберт, как проходит твой день? Ты не передумал приехать на ужин?

— Ах, Алекса, этот уик-энд у нас не получится.

— Почему? — «Нет! Прошу тебя, нет!»

— Президент хочет, чтобы я приехал в Кэмп-Дэвид.

— Что-нибудь сверхсекретное? То, что не появится в прессе? — «То есть никакой возможности подтвердить или опровергнуть слова Хилари?»

— Что? Ах да, кажется, так. Алекса? Мне очень жаль, — нежно произнес Роберт, удивившись неожиданной напряженности в ее голосе: он ожидал услышать разочарование, но не внезапное исчезновение нежности.

— Мне тоже.

— Дорогая, я должен сейчас ехать. Машина ждет. Я вернусь в воскресенье поздно ночью. Я позвоню тебе, если будет не слишком поздно, хорошо?

— Хорошо.

— Я люблю тебя, Алекса. «Я тоже тебя люблю».

Глава 17

Анонимные звонки без ответа в офис Роберта делала Хилари. Она записала голос мужа, его вежливое «алло?», перешедшее после нескольких раздражающих звонков в нетерпеливо-требовательное: «Алло? Алло? Кто это?» Хилари записала все это на высокочувствительный мини-диктофон, один из многих, что Роберт хранил по всему дому для подготовки к речам, и, используя второй диктофон, свела ответы Роберта в одну запись: два приятных «алло», один за другим, далее — пауза, и потом раздраженный голос, после которого записала собственные слова, произнесенные тягуче-страстным тоном: «Роберт, кто это? Скажи им, чтобы прислали еще шампанского».

Покончив с записью, Хилари упаковала большой чемодан, вызвала такси до аэропорта и вечером уже сидела в салоне первого класса самолета, взявшего курс на Даллас. Потягивая шампанское, она молча салютовала дорогому, оплаченному ею пустому соседнему креслу и международному конфликту, вынудившему Роберта неожиданно отправиться в Кэмп-Дэвид. Несколько часов спустя Хилари уже была в огромном вестибюле шикарного «Мэншна», готовая небрежно пробормотать администратору, что ее муж прибудет поздним рейсом. Но объяснения не потребовались. Очевидно, всякому было ясно, что обстоятельства могли в любой момент заставить важного и занятого сенатора отложить поездку.

Выполнившая свою миссию Хилари наконец оказалась в романтическом номере для новобрачных и теперь вспомнила о прошедшем захватывающем и триумфальном дне. Молниеносно, уверенно она продвигалась сегодня от задачи к задаче, заряжаясь все большей энергией, по мере того как каждый, этап ее отчаянного плана заканчивался успехом.

«Я, а не Алекса должна быть актрисой, — решила Хилари после своего представления в Роуз-Клиффе. — Или секретным агентом, — мечтала она, слушая записи с голосом Роберта. — Или преступницей, редкой и необыкновенной преступницей, достаточно яркой и достаточно умной, чтобы совершить идеальное преступление и не быть уличенной».

Великолепное возбуждение владело Хилари: активность, бурная и деятельная, стремительно возрастала от возникавших на пути препятствий. Но стоило ей оказаться в безопасной тишине номера для новобрачных, как ощущение эйфории улетучилось.

Реальность вернулась стремительно и безжалостно. Хилари одиноко сидела в своем роскошном номере, потому что муж не хотел ее, потягивала «Дом Периньон» и глупо мечтала о том, как же это она не реализовала свое призвание великой актрисы, секретного агента или преступницы.

«Твое призвание, — напомнила Хилари жестокая реальность, — было дано тебе с момента твоего рождения и заключалось оно в том, чтобы быть женой такого сильного человека, как Роберт Макаллистер. Но ты его не реализовала. Твой отчаянный план не сработает. Возможно, ты и посеяла семена сомнения в душе Алексы, но, кроме этого, все, что ты сделала, говорит только о том, что ты способна лишь слепить несколько простеньких записей на магнитофоне (работа для идиота!), рассчитывая на более чем сомнительный шанс, что Алекса позвонит. После того как выполнила эту простейшую и, вероятно, бесполезную работу, ты купила два дорогих авиабилета, после чего (бис!) прилетела в Даллас и поселилась со спутником-фантомом в номере для новобрачных.

Ну, вот ты и добилась своего! Одна, в шикарном номере, окруженная цветами, с шампанским и икрой, с глупой магнитофонной записью, подключенной к телефону. Ты даже надела соблазнительное шелковое неглиже! Для кого? Для своего воображаемого спутника, разумеется…

Потому что Роберту ты не нужна.

Потому что Роберту нужна Алекса».

Хилари пила шампанское, пытаясь возродить чудесную энергию, которая владела ею во время исполнения коварной миссии, но напиток любви возымел на Хилари обратное действие.

Проснувшись на следующее утро, Хилари поняла, что все иллюзии улетучились. Она не была более талантливой актрисой. Хилари превратилась в простую статистку, которой никогда не суждено сыграть главную роль. Она заказала завтрак на двоих — яйца по-бенедиктински и еще «Дом Периньон». Встав из-за стола, Хилари бросила взгляд на постель под розовым шелковым покрывалом…

«Алекса Тейлор, до чего же я тебя ненавижу!»

Зазвонивший в четыре часа телефон заставил Хилари застыть на месте. Консьерж? Звонит справиться, все ли в порядке? Или отдел обслуживания желает вежливо осведомиться, не нужно ли любовной паре сменить простыни, принести новые махровые полотенца и свежие халаты? Хилари почувствовала, как забилось ее сердце. Нет, никто в гостинице не осмелится нарушить их покой.

И только один человек мог звонить сюда.

Пальцы Хилари с безупречным маникюром одеревенели, когда она нажимала кнопку воспроизведения магнитофонной записи, одновременно снимая трубку телефона. Она приглушила громкость, так, будто телефонный звонок вмешался в самый интимный момент, и держала диктофончик на некотором отдалении от микрофона. Слушая поразительно убедительную запись ответа Роберта на звонок и свой собственный голос, сладострастным шепотом требующий шампанского, и слыша только загадочное молчание на другом конце провода, Хилари почувствовала, как сердце ее учащенно забилось. Несколько мгновений спустя ее ликовавшее сердце уже было готово вырваться из груди и радостно улететь далеко-далеко, потому что в трубке раздался еще более сладкий звук, свидетельствовавший о том, что безмолвный звонивший повесил трубку задолго до того, как кончилась запись.

«Алекса. О-о, Алекса, неужели моя идеальная, отчаянная ложь действительно сработала?»

Хилари возбужденно шагала взад-вперед по толстому мягкому ковру. Она впала в состояние абсолютной эйфории при мысли о том, что еще предстоит разговор, который Хилари уже никак не сможет контролировать, — объяснение между ней и Робертом. Как бы ей хотелось записать и эту сцену! Ну это уже слишком.

Хилари сделала все, что было в ее силах. Теперь оставалось только ждать и… надеяться.

— Привет, — сказал Роберт, когда Алекса наконец подняла трубку в полночь, в воскресенье.

Обычно она отвечала на первый же звонок, а сейчас в трубке продолжало пищать и пищать без ответа, и Роберта охватил липкий страх, сердце сжалось от ужаса, когда он представил себе, что в уединенный и такой, казалось, безопасный домик на скале мог проникнуть какой-нибудь одержимый поклонник Алексы.

— Ты спала?

— Нет. — Алекса едва заснула в пятницу, а прошлой ночью, после звонка в номер для новобрачных, она до утра бранила себя и была не в силах остановить потоки слез из-за своей глупости; теперь же какой-то новый приступ мазохизма заставил ее спросить:

— Как твое путешествие?

— Мне нажегся, успешно. Дорогая, у меня есть для тебя замечательная новость. — Роберт помолчал, ожидая, что Алекса, несмотря на поздний час, пригласит его немедленно приехать, но она хранила молчание. — Алекса? Мне приехать?

— Нет. Мне завтра очень рано вставать. Ты не мог бы сказать мне по телефону?

— Алекса?

— Прошу тебя.

(«Прошу тебя, покончим с этим поскорее! Я видеть тебя не могу. Я не выношу нежного прощания с любовью».)

— Ну, хорошо. Моя милая Алекса. Ты выйдешь за меня замуж?

«Да», — мгновенно ответило ее сердце, но изнемогший рассудок лишь устало переспросил:

— Замуж?

— Да. Конечно! — ответил Роберт, обрадовавшись удивлению Алексы и тут же обеспокоившись тем, что в ее голосе снова прозвучала настороженность.

— Ты ведь женат, Роберт.

— Хилари согласилась дать развод.

— Когда это она согласилась?

— Во вторник вечером.

— Ты рассказал ей обо мне?

— Я сказал просто, что люблю другую женщину.

— Сказал ей, что это — я?

— Нет.

«Ложь!» — зазвенело у Алексы в висках.

— И Хилари так легко согласилась на развод?

— Нет. Попросила сохранять видимость того, что мы с ней вместе, до Дня поминовения. Ей необходимо время спланировать, как она будет жить дальше, и в тот уик-энд в Далласе у ее отца состоится торжество. Как только все это кончится, она пообещала дать мне спокойный развод.

— Понятно. И все это время мы не должны будем видеться?

— Хилари поставила такое условие.

Так вот каким образом Роберт собирался выйти из игры! Неужели он действительно считал, что любовь Алексы так хрупка, что менее чем за полгода она забудет его и найдет себе кого-то другого? Или Роберт рассчитывал, что такое требование заставит Алексу с досады оттолкнуть его от себя? По всей видимости, именно таким образом он хотел переложить ответственность за гибель их прекрасного чувства на Алексу, а это значило, что Роберт не знает и, видимо, никогда не знал, как сильно она его любит. Она будет ждать и шесть лет, если потребуется, но Роберт почему-то решил, будто шести месяцев вполне достаточно, чтобы Алекса забыла его.

А если сказать: «Да, конечно же, я подожду». Позвонит ли Роберт в мае и продолжится ли их дивный роман? Или это последний звонок, а потом Роберт признается, что Хилари беременна, мол, переспал с ней (идиотская ошибка!) всего лишь раз и, конечно, только из-за того, что невыносимо тосковал по Алексе?

Алекса была уверена, что боль, которую она испытывала эти два дня, никак не может усилиться, но ошиблась, поскольку сейчас уже потеря оказалась гораздо страшнее, чем простой конец чувству: теперь их любовь была подло предана. Как это бессердечно, низко и жестоко со стороны Роберта просить Алексу выйти за него замуж!

Из ее боли, обиды, неимоверного страдания родилась замечательная сила — гордое чувство собственного достоинства. Алекса не доставит удовольствия сенатору Роберту Макаллистеру узнать о том, какой же она была глупой и наивной. В конце концов, она актриса, и спрятать свою жгучую боль под ослепительной маской самоуверенности — дело ее профессиональной чести.

— Ах, Роберт, — промурлыкала она очаровательным, но все же грозным урчанием тигрицы, играющей со своей добычей, — мне так лестно твое предложение выйти за тебя замуж.

— Лестно?

— И я в замешательстве. Это была игра, Роберт, игра между мной и Хилари. Мы с ней давние враги. Разве она не рассказала тебе об этом перед нашим ужином, прошлой весной? Мы вместе учились в школе «Баллинджер» в Далласе. Хилари весьма неприветливо встретила меня там, и я отплатила той же монетой, уведя у Баллинджер друзей, включая ее парня. Наверное, это покажется глупой детской игрой, но, уверяю тебя, породившие ее чувства были вовсе не безобидны.

— О чем ты говоришь, Алекса? Ты начала встречаться со мной только из-за вражды с Хилари? А я был лишь пешкой в какой-то мелочной разборке?

— Я совсем не горжусь этим, Роберт, но, если честно, я не знала, что все зайдет так далеко. Если бы я знала, что ты можешь всерьез подумать о женитьбе…

«Да как же ты могла не знать? — думал потерявший дар речи Роберт. — Разве каждое мгновение, проведенное нами вместе, такое страстное, такое сладостное, не шептало, не кричало тебе, что я хотел бы прожить с тобой всю оставшуюся жизнь?»

Но эти чудесные мгновения любви Роберт провел со своей Алексой, а не с той незнакомкой, что говорила с ним сейчас противным мурлыкающим голосом, которого он никогда прежде не слышал.

— Прошу тебя, Роберт, пойми меня правильно, — продолжал все тот же чужой голос. — Наша связь вовсе не была для меня испытанием. Я наслаждалась каждой минутой, проведенной с тобой. Ты — великолепный мужчина, но ты — во вкусе Хилари, а не в моем. Пожалуйста, не сомневайся в том, что я очень забочусь о твоей карьере и никогда не сделаю того, что могло бы причинить тебе зло.

«Но ты уже принесла мне страшное зло! Я люблю тебя, Алекса. О-о, как же я тебя люблю! Но для тебя моя любовь была лишь игрой?»

— Алекса… — прошептал Роберт шепотом любви, которым говорил с Алексой в постели, шепотом любви к женщине, которая где-то все-таки существовала; ведь существовала же?

И сейчас Роберт отчаянно хотел пробиться к этой милой, любимой женщине.

— Алекса…

«Ах, Роберт…» — ответило ее любящее сердце, безмолвно разрываясь от невыносимой боли.

Как же она любила человека, так нежно говорившего с ней! Его отчаяние могло бы сравниться только с отчаянием самой Алексы. Как же ей хотелось верить всю оставшуюся жизнь, что любовь, их любовь существует где-то в глубине души сенатора Роберта Макаллистера, чудесная часть его личности, любившая Алексу так же сильно, как она любила его. Почему этот человек не мог сказать честно грустное «прощай» своей любви? Ведь Алекса никогда его не предаст. Неужели он этого не понимает?

— Мне очень жаль, Роберт. Прощай.

— Все кончено, Кэт, — сказала она младшей сестре, позвонив десять дней спустя на Риверсайд-драйв.

— Кончено?

— Связь с женатым мужчиной всегда обречена на поражение. Я знала, что так получится.

— Алекса, как ты себя чувствуешь?

— Все в порядке, — бодро ответила Алекса, хотя с каждым днем ей становилось все труднее изображать беззаботное веселье.

Подобное представление требовало от нее неимоверных усилий и до такой степени высасывало энергию, что теперь Алекса ощущала себя по-настоящему больной. Она чувствовала себя все хуже и хуже. Шок угас, оцепенение исчезло, оставив Алексе острую, невыносимую боль. Минуту спустя со слезами в голосе она призналась:

— Нет, Кэт, я вовсе не в порядке. Мне очень одиноко.

— Ах, Алекса, чем я могу тебе помочь?

— Просто напоминай мне всякий раз, когда я почувствую к себе хоть капельку жалости, что получила совершенно по заслугам.

— Но я в это не верю!

— Знаю, — сказала Алекса с благодарностью. С самого начала ее отношений с Робертом младшая сестра, так же как и Джеймс, заботилась единственно о счастье Алексы.

— Ты любила его, Алекса, а любовь всегда права. И… ты никогда не заслуживала печали.

— Спасибо тебе. Все это так еще свежо. Мне кажется, что сейчас нужно совсем немного… нет, много времени, чтобы все это забыть. — Алекса вздохнула. — И мне нужно вырваться из этого города. Я с таким нетерпением жду Рождества в Топике.

— Я тоже.

— А в конце следующего месяца, после окончания съемок «Пенсильвания-авеню», быть может, предприму нечто вроде кругосветного путешествия. Я и раньше об этом подумывала, но всякий раз в перерывах между съемками появлялись другие проекты. Сейчас у меня нет никаких планов, и потому будет еще один свободный месяц, ведь съемки очередной серии начнутся не раньше августа. Так что меня ждут целых шесть месяцев ничегонеделания.

«Ничегонеделания. За исключением того, что ты сама обещала себе вот уже много лет потратить время на выяснение того, кто же такая Алекса». Она подавила в себе вспышку паники, почувствовав ленивый смешок дремлющего монстра, и продолжала:

— Наконец-то у меня неожиданна появилась уйма свободного времени и пространства — как раз то, что мне нужно Но именно сейчас больше всего мне нужен Джеймс.

— Джеймс? — тихо переспросила Кэтрин. «Но…» — запротестовало ее сердце, и тут же вмешался рассудок: «Но что? Думаешь, Джеймс твой? Вряд ли! Вспомни: ведь он же даже ни разу не поцеловал тебя. Просто заставил тебя испытать нечто прекрасное, особенное, — почувствовать себя совершенно счастливой. Но это лишь потому, что сам Джеймс замечательный и особенный — мужчина, который позаботился о наивной младшей сестре прекрасной, искушенной женщины, которую всегда любил. А теперь Алекса свободна и хочет снова вернуться к Джеймсу, и как только уверенная в себе блестящая актриса кивнет…» — Тебе нужен Джеймс?

— Да. Я хочу, чтобы он был моим кавалером на гала-представлении «Хочу стать звездой», — небрежно ответила Алекса, хотя в желании ее не было ни капли легкомыслия.

Алекса ни минуты не сомневалась в том, что на представлении непременно будет присутствовать сенатор Роберт Макаллистер с супругой. Хилари, вне всякого сомнения, захочет позлорадствовать и продемонстрировать свой триумф, а Роберт не сможет отказаться от участия в очень престижном шоу четвертый год подряд. — Оно состоится в эту субботу вечером. Никак не могу вспомнить, когда Джеймс собирался лететь в Париж?

Кэтрин знала о его планах. Сегодня вечером Джеймс летит в Новый Орлеан, вернется в субботу, на ужин с Кэт, а в воскресенье он вылетит в Париж, чтобы провести рождественские каникулы со своими родителями на Иле. Так что после субботнего вечера она, возможно, совсем не скоро увидит его, так как Рождество проведет со своей семьей в Топике, а затем отправится в Сан-Франциско, где в новогоднюю ночь у Кэт состоится профессиональный дебют в оперном театре.

Джеймс просил Кэтрин, и не раз, дать ему копию маршрута одиннадцатимесячного концертного турне по Северной Америке и Европе. И он не раз говорил, что будет ужинать с Кэт, где бы она ни находилась. Однако Кэтрин даже не смела поверить в такое счастье. Она лишь отважно готовила свое сердце к прощанию с Джеймсом за этим ужином в субботу. И вот теперь оказывалось, что даже их прощанию не суждено состояться, поскольку именно в эту субботу Джеймс понадобился Алексе.

— Ты уже говорила с ним?

— Еще нет. С утра мы никак не могли поймать друг друга по телефону, а после обеда я была занята. Думаю, что Джеймс позвонит мне сегодня вечером.

— Да, я в этом не сомневаюсь, Алекса.

Кэт хотела только попрощаться с ним. Попрощаться и поблагодарить. Торопливо продираясь сквозь толпу в час пик, Кэт вспомнила, что забыла шарф, связанный для Джеймса, так же как забыла копию расписания концертного турне, которую только сегодня наконец-то сделала. Но если она хотела застать Джеймса до его отъезда в аэропорт, то у нее не оставалось ни минуты, чтобы вернуться за всем этим. Плевать! Теперь Джеймсу даром не нужно ее расписание, так же как и шарф — сентиментальное напоминание об их полуночном плавании на яхте. Возможно, в каком-нибудь отдаленном будущем Кэт пошлет Джеймсу этот шарф с письмом, в котором поблагодарит его более красноречиво, чем сможет это сделать лично.

— Я Кэтрин Тейлор, — представилась она секретарше, собиравшейся уже уходить. — Могу ли я видеть мистера Стерлинга? Он еще не уехал?

— Минутку, пожалуйста. — Секретарша нажала кнопку телефона, соединявшего ее с кабинетом Джеймса. — Здесь мисс Тейлор. Да, хорошо. Я сейчас же провожу ее.

Джеймс предполагал, что посетительницей будет Алекса. Возможно, она хотела еще утром сообщить, что выдался свободный вечерок и она летит в Нью-Йорк выпить с ним за начало праздника. Джеймс приготовился спокойно отреагировать на ее раздражение, когда Алекса узнает, что он торопится в аэропорт.

Но прекрасная женщина, появившаяся в дверях кабинета, оказалась не той, что прошлой весной подарила Джеймсу незабываемое… Это была ее сестра, не столь самоуверенная, но в своей очаровательной робости еще более соблазнительная.

— Кэтрин?.. — удивился Джеймс.

— Привет. Спасибо, — Кэтрин ощутила тепло от улыбки Джеймса и, взяв себя в руки, как можно спокойнее спросила:

— Ты говорил с Алексой?

— Нет. Она звонила, но мы разминулись. А что?

— Ее роман закончился.

— О-о, — сочувственно протянул Джеймс; он знал, до чего горька будет для Алексы эта потеря. — Как она?

— Очень переживает. Ты ей нужен, Джеймс.

— Полагаю, мы оба ей нужны.

— Алекса хочет, чтобы ты сопровождал ее в субботу вечером на гала-представлении в Вашингтоне.

Джеймс знал, что Кэтрин никогда не рассказывала сестре ни об одном из их свиданий. Алекса не преминула бы как-нибудь упомянуть об этом, если бы знала. И это очень нравилось Джеймсу, более того — это было просто великолепно. Ему очень нравилась некая таинственность их отношений, и он был счастлив делить ее только с Кэтрин. Но теперь…

— Ты сказала Алексе, что я занят в субботу?

— Нет. Джеймс, если ты захочешь отменить наш ужин, то я все пойму.

— Что ты поймешь, Кэтрин?

— Все. О тебе и Алексе. Теперь, когда она снова свободна…

— Ты считаешь, что мы с Алексой можем начать с того, на чем остановились, словно с тех пор ничего не изменилось? — Сердце Джеймса екнуло, когда он увидел в прекрасных глазах вспыхнувшую после его вопроса трогательную надежду.

«Я считаю, что здесь потребуется время», — сказала Кэт в тот ненастный полдень, и Джеймс с ней согласился. «Но сейчас, милая Кэтрин, это время настало, не так ли?»

— Ты этого хочешь?

— Нет, — смело выдала Кэтрин чистейшую правду человеку, который так бережно старался не обидеть ее, так деликатно предоставлял ее сердцу полное право выбора. — Нет, Джеймс, я этого не хочу.

— Я тоже не хочу, Кэтрин. Понимаешь, я совершенно околдован младшей сестрой Алексы. — Взгляд Джеймса открыто говорил о его желании и о его любви.

— Правда?

— Ты знаешь, что правда.

Полные мягкие губы Кэтрин, никогда прежде не знавшие поцелуя, раскрылись навстречу губам мужчины, которого она полюбила. Сначала приветствие это было робким, несмелым, но постепенно становилось все более горячим и уверенным. И бледные изящные пальцы Кэтрин, ласково прикоснувшись к лицу Джеймса, скользнули в его угольно-черные волосы. Руки Кэтрин открыли для себя радость, которая была еще волшебнее, чем ее музыка.

Губы их сказали друг другу «здравствуй!». То же самое сделали их тела, начав с легкого прикосновения, становившегося все более жарким, пока сердце Кэт не почувствовало, что бьется о грудь Джеймса, пробуждая сладостное воспоминание о том единственном миге, когда Джеймс держал ее в объятиях.

В ту августовскую ночь трепещущее сердце Кэт посылало неистовые сигналы бедствия, вызванные неразумным голоданием, и потому теперь, несмотря на то что сейчас это, несомненно, были сильные, уверенные удары сердца, переполненного радостью и желанием, Джеймс отпрянул, совсем чуть-чуть, дабы убедиться, что с Кэтрин все в порядке. И заметил в ее взгляде только удивление и досаду на то, что он прервал поцелуй, но через мгновение эти чувства снова сменились желанием и счастьем.

Хотя на этот раз уже оба они испытывали голод, самый прекрасный голод — желание друг друга.

— Кэтрин, я хотел бы целовать тебя бесконечно.

— И я бы этого хотела.

— Правда?

— Да. Вечно. — Кэт взглянула на Джеймса и улыбнулась, не стесняясь более своего страстного желания. — Ты должен снова поцеловать меня, Джеймс. После твоего последнего поцелуя прошло так много времени, — прошептала она.

— Слишком много, — засмеявшись, согласился Джеймс, прильнул к губам Кэтрин и снова утонул в разгорающемся огне ее страсти, но…

— Ах, дорогая! — вздохнул Джеймс, крепче прижимая к себе Кэтрин и целуя ее шелковистые черные волосы. — Я опаздываю на самолет, меня ждут очень важные переговоры. Я позвоню тебе из Нового Орлеана, и буду звонить тысячу раз, и мы встретимся с тобой в субботу вечером. Договорились?

— Договорились о том, что ты покидаешь меня сейчас ради Нового Орлеана и что ты позвонишь мне тысячу раз, — с тихой радостью ответила Кэтрин, и в глазах ее снова появилась грусть. — Но в субботу вечером ты нужен Алексе. Ты сможешь поужинать со мной наедине в воскресенье, перед вылетом в Париж?

— Конечно, смогу, — нежно ответил Джеймс, не споря и понимая, что решение Кэт продиктовано огромной любовью к сестре, которая сейчас так несчастна.

Джеймсу уже давно было пора ехать в аэропорт, но он должен снова поцеловать Кэтрин. Прощальный поцелуй-досада на разлуку, не желающий прекращаться, стал нежным и уверенным поцелуем-обещанием того, что скоро, очень скоро будет новая встреча.

Джеймс действительно опаздывал, но оставалось последнее, что он непременно должен был сделать.

— Кэтрин… Я люблю тебя.

— Ах, Джеймс, я тоже тебя люблю.

Глава 18

Алекса мысленно повторила приготовленную для Стерлинга гневную тираду о человеке, которого он так уважал. Но когда Джеймс примчался в Роуз-Клифф и Алекса увидела в его взгляде нежное участие, то со слезами благодарности просто упала в его объятия. Потому что больше всего сейчас она нуждалась в поддержке человека, любящего ее.

— Алекса, мне так жаль!

— Мне тоже. — Она взглянула на Джеймса и неуверенно улыбнулась. — Не могу сказать, что ты меня не предупреждал.

— А я ведь надеялся, что у тебя это получится.

— Знаю. — Алекса помедлила еще немного в замечательно надежных руках Джеймса и вздохнула, вспомнив о предстоящем гала-представлении. — Спасибо за то, что ты делаешь для меня, Джеймс. У меня просто сил не хватит пойти туда одной.

То было покорное признание, но очень важное. Джеймс знал, что на представлении она будет выглядеть беспечной и уверенной в себе, но сейчас Алекса говорила о том, какого неимоверного напряжения ей это будет стоить. Веселая, беззаботная актриса сегодня не оставит без внимания ни одного мужчину, пожелавшего с ней пофлиртовать. А мужчины этим вечером, несомненно, как никогда, будут домогаться благосклонности Алексы, ведь шоу «Хочу стать звездой» предоставляло возможность пообщаться со звездами на короткой ноге.

Алекса же была ослепительна в своем шелковом вечернем платье приглушенно-изумрудного цвета, с распущенными золотистыми волосами — романтическое видение, мечта, воплотившаяся в плоть.

— Алекса, я постоянно буду рядом.

— Я хотела…

— Да, дорогая?

— Не мог бы ты постоянно держать меня под руку и никуда не отпускать?

— Конечно, могу, — твердо пообещал Джеймс, скрепив обещание сочувствующей улыбкой. — Ты не хочешь рассказать мне об этом ублюдке?

— Нет. Спасибо тебе.

Джеймс сдержал свое слово. Он взял Алексу под локоть и никуда от себя не отпускал. Крепкая, уверенная рука Джеймса придавала сил Алексе, когда они дрейфовали в сверкающей толпе знаменитых и влиятельных гостей. Дружеское участие Джеймса поддерживало Алексу и во время танца, в котором их тела двигались грациозно, с целомудренно-интимной фамильярностью.

«Я выдержу, — думала Алекса. — Я выдержу весь этот вечер, если только Джеймс будет рядом. Я уверена».

— Джеймс? Алекса? — Сладкий голос Хилари пронзил Алексу словно удар тока.

Супруги Макаллистер, медленно танцевавшие всего в нескольких футах от них, мгновенно поколебали наивную самоуверенность Алексы. Но тем не менее, крепче сжав ладонь Джеймса, каким-то чудесным образом Алекса направилась, не прерывая танца, к знаменитой чете для приветствия. И опять же непонятно как ей удалось заговорить весело и беззаботно.

— Как я рада тебя видеть, Хилари! — Она любезно улыбнулась сопернице и с той же улыбкой обратилась к Роберту:

— Здравствуйте, сенатор.

— Здравствуйте, Алекса, — спокойно ответил он, хотя сердце его разрывалось от боли, сердце, на котором сейчас не было защитной брони, только рана, нанесенная Алексой; и Роберт сомневался, что такая рана когда-нибудь затянется; он наконец оторвал взгляд от женщины, которую любил, и обратил его на своего друга. — Привет, Джеймс.

— Здравствуй, Роберт. Хилари.

— Вы наконец-то выбрались на гала-представление, — беспечно заметила Алекса и, как гостеприимная хозяйка (все-таки благотворительный вечер давался съемочной группой «Пенсильвания-авеню»), вежливо добавила:

— Я очень рада.

— Мы тоже, — не менее галантно ответила Хилари. — И так приятно видеть тебя, Джеймс. Ты все еще собираешься присоединиться к Марион и Артуру и провести с ними каникулы на острове?

— Хотелось бы. Завтра я улетаю в Париж, а во вторник мы отплываем из Ниццы на яхте.

— Замечательно, — пробормотала Хилари.

Она была в восторге оттого, что ее муж видит, как Джеймс держит руку Алексы и их медленный танец. Это была потрясающая пара, притягивающая к себе многочисленные восхищенные взоры. Один лишь Роберт был мрачнее тучи. Мгновение спустя, искусно пряча тайную надежду продемонстрировать еще одно доказательство вероломства безнравственной актрисы, Хилари спросила:

— Алекса, ты тоже поедешь на остров?

— Нет. У меня всего пять свободных дней. Я проведу Рождество в Топике, с родителями.

— Как мило! Джеймс, передай Марион и Артуру, что мы их любим. И пожалуйста, не забудь рассказать принцессе Натали, какой восторг у меня вызвало обручальное колечко в романтическом стиле фирмы «Кастиль».

Хилари была уверена, что победила. Она ликовала и до гала-представления, а когда Роберт в конце концов вернулся в Арлингтон, совсем успокоилась. Ее план сработал идеально! Она победила… правда, Роберт выглядел так, будто потерял все. Но Хилари надеялась, что рано или поздно пройдет и это. Со временем глупый эпизод в их супружеской жизни совершенно забудется… если только боль в темных глазах Роберта не вызвана тем, что он считает дни до окончания разлуки с Алексой.

— Роберт?

А Макаллистер никак не мог избавиться от мучительных видений, вызванных поведением на вечере Джеймса и Алексы. Некоторые видения были порождены сценами, которым Роберт сам был свидетелем: Алекса дразнит Джеймса, флиртует с ним, танцует. Но были и другие, пострашнее: Алекса занимается с Джеймсом любовью прошлой ночью, этой ночью, все ночи, которые Роберт не был с Алексой. По твердому, спокойному взгляду друга Роберт понял, что Джеймс не знает о его связи с Алексой. Значит ли это, что все время Алекса играла с ними обоими?

— Ты что-то сказала, Хилари?

— Ты, очевидно, страдаешь, Роберт, и мне невыносимо это видеть. Если тебе так больно без этой женщины, кто бы она ни была, в разлуке будущие пять месяцев, что ж… мы с отцом переживем.

— Никаких проблем.

— Нет?

— Нет. Мой роман окончен.

— Женатый мужчина — это Роберт? — гневно потребовал ответа Джеймс, отвозивший Алексу в Роуз-Клифф.

— С чего ты взял?

— Не стоит играть со мной, Алекса.

— Неужели это было так заметно?

— Нет. — Джеймс смягчился, как только услышал в вопросе такую беспомощную безнадежность, словно Алекса не только совершенно утратила свои актерские навыки, но и потеряла главное в своей жизни. — Полагаю, это было очевидно только для того, кто держал твою руку, внезапно похолодевшую. К тому же, — ласково пошутил он, — получилось так, что чьи-то длинные ноготки весьма глубоко впились в мою ладонь.

— Прости.

— Я хотел, чтобы ты мне сказала.

— Я боялась, ты этого не одобришь.

— Очевидно, следовало бы спросить тебя о мотивах, учитывая твои чувства к Хилари.

— Не было никаких мотивов, — тихо произнесла Алекса. — Просто я полюбила Роберта. Вот и все.

— И все еще любишь?

— Все еще люблю.

Джеймс подогрел молоко, пока она принимала душ и переодевалась в новую ночную рубашку, мягкую, скромную, которую никогда не надевала для любовников. Джеймс проследил за тем, чтобы Алекса выпила молоко, и, укладывая в постель, мягко отклонил ее просьбу, скорее крик одинокой души, нежели страсти, лечь с ней рядом.

После того как Алекса уснула, Джеймс поехал в Инвернесс.

Она сказала, что не говорила ему о своих отношениях с Робертом, поскольку боялась, что Джеймс это не одобрит. А сама-то Алекса одобрит его любовь к Кэт? Может быть, и нет, по крайней мере в данный момент. Алексу беспокоит в нем неугомонность, желание бросать вызов и оберегать свою личную жизнь и, конечно, собственное признание Джеймса в том, что он вряд ли сможет полюбить по-настоящему. Короче — Алекса будет волноваться за Кэтрин.

Он же, когда придет срок, убедит Алексу в том, что ей не о чем беспокоиться. Никто так не позаботится о счастье Кэтрин, как он. Джеймс задумался, когда именно расскажет все Алексе? Впрочем, это не имело значения. До тех пор пока Кэтрин желает, чтобы их любовь оставалась тайной, сокровищем, принадлежащим только им двоим.

— Я не разбудил тебя, дорогая? — Джеймс звонил Кэтрин из Инвернесса, выполняя свое обещание, а Кэт дала слово ждать звонка Джеймса независимо от того, как поздно он раздастся.

— Нет. Я занималась. Как прошел вечер?

— Все в порядке. Я рад, что вы будете вместе на Рождество. Именно сейчас Алексе необходимо быть с людьми, которые ее любят. Особенно с младшей сестрой. — Джеймс немного подождал ответа, но, услышав лишь удивленное молчание, наконец позвал:

— Кэтрин?

— Да?

— А ты знаешь, что необходимо мне?

— Нет.

— Мне нужно, любовь моя, видеть тебя постоянно, и мне мало того времени, что мы проведем с тобой вместе от завтрашнего утра и до момента, когда я посажу тебя на самолет до Топики, после обеда.

— Джеймс, но… — прошептала Кэтрин, не в силах поверить своему счастью.

— В Париже время завтрака. Я сейчас позвоню родителям и договорюсь встретиться с ними в среду на острове, вместо того чтобы плыть туда вместе из Ниццы.

— Полагаешь, они не будут возражать?

— Нисколько.

«Если бы родители только узнали причину, — с любовью подумал Джеймс, — они были бы на седьмом небе от счастья».

Джеймс и Кэтрин приготовили друг другу рождественские подарки любви задолго до того, как были произнесены сами слова любви, потому что сердца их уже давно знали об этой любви.

— Счастливого Рождества, дорогая! — Джеймс протянул Кэтрин маленькую коробочку в золотой фольге, перетянутую атласной ленточкой всех цветов радуги — фирменный знак ювелирного дома Кастиль.

— О-о, — прошептала Кэт, увидев серьги — два идеально подобранных под удивительный цвет ее глаз редких сапфира. — Джеймс, они прекрасны.

Переводя взгляд от сапфиров к сияющим глазам Кэтрин, Джеймс понял, что не зря потратил столько времени в поисках магазина «Кастиль» на Пятой авеню, — цвет драгоценных камней безупречно подходил к прелестным глазам любимой.

Но, улыбнувшись этим глазам, Джеймс увидел в их мерцающей синеве едва заметное сомнение.

— Кэтрин?

— Они изумительны, Джеймс. Спасибо.

Кэт задумчиво смотрела на потрясающие серьги, затем прикоснулась тонкими пальчиками к драгоценным камешкам, но, вместо того чтобы надеть серьги, положила бархатную коробочку на стол и достала праздничный пакет с подарком для Джеймса. Снова взглянув в глаза любимого, Кэтрин улыбнулась:

— Это тебе. Он не так великолепен…

Но шарф, связанный Кэтрин, по мнению Джеймса, был гораздо более ценен, чем сапфиры. Рисунок для шарфа Кэтрин придумала сама: его яхта «Ночной ветер», скользящая по морю в мерцающем лунном свете.

— Кэтрин… — Джеймс запнулся, не находя слов.

— Тебе нравится?

— Замечательно, дорогая. Мне очень нравится.

— Я так рада.

— Но, любовь моя, если ты не уверена насчет сережек, я завтра же отвезу их в магазин.

— О нет, Джеймс. Я вовсе не сомневаюсь насчет сережек. Только… — Кэтрин нахмурилась, тихо вздохнула и спокойно призналась:

— Только есть нечто, что я должна тебе рассказать о себе и… Алексе.

«Прекрасно, — подумал Джеймс. — Наконец-то, моя любимая Кэтрин, ты решилась поверить мне тайны, волнующие твое сердечко».

— Расскажи, дорогая.

— Сейчас. Одну минутку. Сначала я должна кое-что принести из спальни.

Дожидаясь Кэт, Джеймс думал о том, что ему предстоит услышать: версию Кэтрин об истории сестер Тейлор? Он не считал, что этот рассказ так уж страшно удивит его — в конце концов, ему была известна версия Алексы. Но когда Кэтрин вернулась из спальни, Джеймс остолбенел. В немом изумлении он смотрел, как Кэтрин дрожащими руками положила полукругом у коробочки с его серьгами сверкающее сапфировое ожерелье. Сережки и ожерелье выглядели как идеально подобранный комплект, все элементы и гамма которого поразительно подходили друг другу и были просто созданы для Кэтрин.

— Оно принадлежало моей матери, — начала Кэтрин, казалось, обращаясь к ожерелью, которое желала бы никогда. не видеть; затем она отважно перевела взгляд на Джеймса и прошептала:

— Я никогда не знала своей матери, Джеймс. Она бросила меня через неделю после родов. Алекса… на самом деле… мне не сестра.

Кэтрин быстро изложила Джеймсу свою историю. А потом несколько часов рассказывала ему о собственных запутанных и беспорядочных чувствах: о своей душевной боли; о неистовом отчаянии, которое испытала, решив, что теперь она отторгнута от Джейн и Александра; о своей любви к Алексе и боязни рассказать ей правду; о горьких чувствах к матери, отказавшейся от нее.

— Ах, Кэтрин, мне так жаль, что эта история принесла тебе столько печали!

— Сейчас мне уже лучше, Джеймс, гораздо лучше. Сначала я чувствовала себя такой потерянной, ужасно одинокой и испуганной. Помнишь, когда мы плавали в ту ночь, ты сказал мне, что я должна позвонить родителям и сказать, как я по ним скучаю?

— Я помню, что ты в любом случае собиралась им позвонить.

— Да, конечно, но мне очень помогло твое мнение о том, что маме и папе хотелось бы знать о моей привязанности к ним.

— Так оно и есть.

— Да, наверное. Я действительно никогда не говорила родителям, что скучаю по ним, но уверена, что они об этом знают. С тех пор мы говорили всего несколько раз, и с каждым звонком я чувствовала, что мы снова становимся ближе. Я не видела Джейн и Александра с мая.

— Но через два дня ты их увидишь. И?..

— И я немного боюсь. — Кэтрин помолчала, наконец лицо ее озарила улыбка надежды. — И все-таки не могу дождаться.

— Они любят тебя, — сказал Джеймс убежденно, — так же как и Алекса.

— Ах, я надеюсь на это! Но, Джеймс, я еще не готова сказать ей правду. Когда-нибудь я обязательно признаюсь, но мне надо подождать, пока чувства мои окончательно успокоятся.

Джеймс молча кивнул, полагая, что подождать действительно надо, но не столько из-за Кэтрин, сколько из-за Алексы. Он знал, что любовь старшей сестры к младшей нисколько не изменится, но сейчас Алекса была очень несчастна. Она только что потеряла Роберта, и, хотя правда о Кэтрин вовсе не станет для нее очередной утратой, Джеймс понимал, что Алекса в своем теперешнем состоянии может воспринять новость именно так.

— Я счастлив, что ты решила довериться мне.

— Несмотря на то что тебе казалось, будто ты знаешь, кто я, а теперь вот…

— Я знаю, кто ты, Кэтрин. И всегда знал. Ты — девушка, которую я люблю всем своим сердцем.

— О-о, Джеймс…

Его губы нашли ее губы, как это было уже бесчисленное множество раз за этот снежный зимний день, но сейчас поцелуй Кэтрин был особенным: более нежным, более страстным и глубоким… поцелуй, не омраченный темными тайнами… поцелуй-обещание вечной любви.

— Завтра, дорогая, я верну серьги, — прошептал наконец Джеймс, отстраняясь, потому что их поцелуй неожиданно перерос в нечто большее и явно недостаточное для обоих.

— Ах нет, Джеймс. Я знаю, что не буду носить ожерелье, но с твоими серьгами я никогда не расстанусь.

— Вообще-то они не на каждый день, ты не находишь? — с ласковой иронией заметил Джеймс.

— Увы, — согласилась Кэтрин.

— Думаю, ты могла бы надевать их на концерты.

— Да. Твои серьги для концертов… и для поцелуев… и для занятий любовью, — тихо произнесла Кэтрин. — Давай займемся любовью, Джеймс.

— Ах, Кэтрин, мы только-только открыли для себя… Мне кажется, я мог бы целовать тебя вечность.

— Вечность? Только целовать?

— Нет, — тихо признался Джеймс. — Но…

— У нас есть два драгоценных дня, принадлежащих только нам, и мы любим друг друга. Почему бы нам не провести это время, делясь друг с другом нашей любовью, нашей радостью?

— Почему бы… — эхом повторил Джеймс, улыбнувшись ее прекрасным невинным глазам, таким невинным…

— Я все эти два месяца пила таблетки, — поспешила заверить его Кэтрин, неверно истолковав тень неожиданного беспокойства, набежавшую на лицо любимого.

— Я подумал совсем не об этом. Мне просто не хотелось бы причинять тебе боль, не только сейчас, но и…

— Разве может любовь причинить боль?

И они оба отважно сделали шаг в иное измерение. Мужская энергия Джеймса разбудила в Кэтрин что-то дикое, первобытное, и она пылко откликнулась на его жар, инстинктивно подчиняясь ритму страсти. Властные умелые прикосновения любимого истощали ее силы, сжигающий огонь летел по венам расплавленной ртутью, и Кэтрин, забыв обо всем на свете, окунулась в сладостный мир неподвластных чувств.

Для Кэтрин это было в первый раз, но и Джеймс впервые в жизни был в постели с женщиной, которую полюбил по-настоящему. Они открывали себя друг для друга с чудесной радостью, наслаждаясь каждым новым ощущением, поражаясь сладостному желанию и силе своей любви. Неторопливые, исследующие прикосновения нежных рук и губ Джеймса доводили Кэтрин до сладкой дрожи, и она отдавала ему себя всю, без остатка — самое драгоценное, что она могла ему преподнести, — не скрывая своего желания, не пряча белоснежного тела, не стесняясь открыть любимому всю страстность своего влечения.

Когда оба приблизились к вершине блаженства, когда настало мгновение вместе разделить все, что они могли друг другу дать, на лице Джеймса мелькнула легкая тень. Кэтрин встретила это беспокойство открытой улыбкой, тело ее выгнулось навстречу любимому, призывая и притягивая к себе.

— Я люблю тебя, Кэтрин, — прошептал Джеймс. «Ах, я не хочу причинить тебе боль».

— Я люблю тебя, Джеймс. «Как может наша любовь причинить мне боль?»

Боли не было. Совсем не было — лишь удивительный резкий жар, который быстро, почти мгновенно забылся, потому что они превратились в единое целое, они стали близки как никогда, и в этом смятении тел, в этой духовной близости заключалось величайшее из чудес.

Бесконечное мгновение без движения, без слов, без дыхания. Они просто смотрели друг другу в глаза в немом, благоговейном восторге, и взгляды их красноречивее любых слов говорили о бесподобном наслаждении.

Наконец они снова заговорили самым нежным шепотом любви… Но вскоре у Джеймса и Кэтрин отчаянно перехватило дыхание, и их захлестнуло страстное восторженное желание обладать друг другом.

В течение двух дней и ночей они занимались любовью и строили великолепные планы, разбирая график турне Кэтрин, город за городом: где будут обедать, какие достопримечательности увидят, где будут гулять. Кэтрин казалось, что Джеймс намерен побывать во всех городах, где состоятся ее выступления, встречаясь с ней каждую неделю. И когда сказала ему об этом, немного дразня и в то же время очень надеясь, что так оно и будет, Джеймс пообещал подстроить переговоры под ее концерты и даже предложил:

— Не исключено, что я вообще брошу работу и стану просто одним из почитателей Кэтрин Тейлор.

— Это было бы великолепно!

— Да, но как почитатель я жажду услышать твою игру. Ведь в тот единственный раз в Инвернессе мне показалось, что мое присутствие смутило тебя.

— О да, так оно и было.

— А теперь?

— Не знаю. Может, попробуем?

Кэтрин сыграла Сонату до-мажор Моцарта — одно из произведений, которое она хотела исполнить на новогоднем вечере в Сан-Франциско. И только сейчас Джеймс осознал грандиозность таланта Кэтрин. Он понял, что это — дар, дар, которым Кэтрин щедро делилась со всеми, магически приглашая совершить с ней волшебное путешествие в мир обожаемых ею звуков и чувств.

Сейчас это дивное путешествие с Кэтрин совершал Джеймс: сначала волны чарующих звуков несли их к надежде, затем движение ускорилось, устремляясь в огромный водопад, с которым они сорвались в неожиданную заводь печали, и вдруг снова взлетели, танцуя, ликуя, захлебываясь радостью и…

И вдруг потрясающие видения.

— Ах, Кэтрин, — грустно прошептал Джеймс, — ты снова смущаешься того, что я тебя слушаю.

— Думаю, с этим я смогу справиться в концертном зале, заполненном сотнями слушателей. Но сегодня, Джеймс, когда я играю, а ты сидишь так близко… мне кажется, что я не на своем месте.

— Тогда иди ко мне, любовь моя.

Кэтрин бросилась в объятия Джеймса и внезапно сделала для себя грандиозное открытие: впервые она предпочла Джеймса своей музыке… Кэтрин вдруг поняла — без капли сомнения и страха, — что случись ей выбирать между музыкой и любовью, она выберет Джеймса… и так будет всегда.

— Я хочу купить рогаликов, — сказал Джеймс в половине десятого во вторник. — Признаюсь, мне нужен предлог, чтобы пофорсить в твоем замечательном шарфе, — нежно добавил он.

— Понятно, — засмеялась Кэтрин, целуя Джеймса на прощание.

Закрыв за ним дверь, Кэтрин задумалась, не был ли этот предлог (оставить ее всего на пятнадцать минут) заботливой подготовкой почти к двухнедельному расставанию, которое начнется сегодня в четыре часа. Оба уже пообещали друг другу бесчисленное количество раз, что впредь всегда будут проводить Рождество вместе, но никто не решился предложить изменить планы на это Рождество. Оно было особенным и очень важным и для Кэтрин, и для Джеймса: им обоим предстояло последний раз провести праздники только с любимыми родителями.

Когда через пять минут после его ухода зазвонил телефон, Кэтрин не сомневалась, что это Джеймс, будто бы интересуется, желает она пирожки с сыром или с малиновым джемом, а на самом деле хочет сказать ей о том же, что чувствовала сама Кэтрин: «Не прошло и пяти минут, а я уже отчаянно скучаю по тебе».

— Алло? — ответила Кэтрин мягким голосом влюбленной, уверенной, что сейчас услышит голос возлюбленного.

— Это Кэтрин Тейлор?

— Да.

— Кэтрин, с вами говорит Элиот Арчер. Мы встречались этим Летом в Инвернессе.

— Да, я помню. Здравствуйте, Элиот.

— Боюсь, что у меня очень плохие новости. Около двух часов назад катер, на котором Стерлинги плыли из Ниццы на Иль, взорвался.

— О-о… нет.

— Причиной взрыва, возможно, стала утечка газа в плите. — На секунду Элиот замолк, борясь с неожиданно захлестнувшими его чувствами. — Нет ни малейшей надежды на то, что кто-то спасся при взрыве. Роберт Макаллистер предложил сразу же позвонить вам, прежде чем сообщить о случившемся Алексе, на случай, если вы захотите быть рядом с сестрой, когда она получит известие о Джеймсе.

— О Джеймсе?

— Артура и Марион нашли. Водолазы продолжают поиски Джеймса, но, как я уже сказал, вероятность того, что кому-то удалось выжить, равна нулю.

— Но Джеймса там не было.

— Роберт виделся с ним в Вашингтоне в субботу вечером, и Джеймс сказал ему, что на следующий день улетает в Париж.

— Да, но в конце концов Джеймс… Он все еще в Нью-Йорке. Он собирался вылететь в Ниццу сегодня после обеда.

— Вы уверены?

— Да.

— Слава Богу! — Элиот опять помолчал минуту. — Я сообщу Джеймсу.

— Я скажу ему, Элиот. И передам, чтобы он позвонил вам.

— Спасибо, Кэтрин. Я буду у себя в офисе. Джеймс знает номер.

Элиот понял, что с ним снова случилось то же самое. Снова Кэтрин Тейлор разбудила его давние воспоминания об Изабелле Кастиль. В августе воспоминания были вызваны поразительным внешним сходством, но сейчас Кэтрин напомнила ему Изабеллу величием внутренней красоты. Ведь принцесса Изабелла сама прилетела тогда в Лондон сообщить Элиоту о гибели Женевьевы. Она, разумеется, не обязана была этого делать, но Изабелла поступила так, потому что знала, каким страшным будет это известие для Элиота, и хотела поддержать его в невыносимом горе.

И теперь Элиот услышал в мягком голосе Кэтрин то же доброе желание — помочь Джеймсу.

— Ах, Джеймс.

— Что случилось, дорогая?

— Твои родители… Джеймс, на катере произошел взрыв.

— О чем ты, я не понимаю?

— Они погибли, — очень тихо и печально произнесла Кэтрин.

Она увидела, как Джеймс потрясен страшным известием, и, хотя он не задавал вопросов, поняла, что Джеймс ждал объяснений, доказательств. Кэтрин попыталась спокойно объяснить:

— Элиот говорит, что, возможно, это из-за утечки газа. Он думал, что ты был там, с ними, и хотел, чтобы я полетела в Вашингтон поддержать Алексу, когда ей сообщат. Ах, любовь моя, мне так жаль!

В любящих глазах Кэтрин заблестели слезы, и Джеймс, как только шок разжал свои когти, почувствовал на глазах горячую влагу. Слезы для него были так непривычны; но еще более странным было то, что первым порывом Джеймса было скрыть свои слезы.

Спрятать слезы от женщины, которую он любил?

«Нет, — подумал Джеймс, давая волю слезам, — мне нет нужды прятать свое горе от Кэтрин».

— Возможно, мама готовила свой фирменный горячий шоколад, — предположил Джеймс час спустя.

Кэтрин ответила, как и отвечала на все его слова и слезы — любовью. Она обнимала Джеймса и нежно целовала мокрые от слез щеки.

Еще через час Джеймс позвонил Элиоту. Мужчины, взяв себя в руки, сосредоточились на самом главном в данный момент: фактах, известных Элиоту, и кратком обсуждении церемонии похорон — за два дня до Рождества. Распоряжения по сервису и приему после похорон уже были сделаны протокольным отделом госдепартамента.

— Элиот, я вылетаю в Вашингтон сегодня после четырех. И сразу позвоню тебе.

— После четырех? — переспросила Кэтрин, как только Джеймс положил трубку.

— После того, как провожу тебя на рейс до Топики.

— Я полечу с тобой в Вашингтон.

— Нет.

— Да.

— Нет. Послушай меня, Кэтрин: ты должна быть с родителями…

Горло Джеймса сдавили рыдания. Как же ему хотелось рассказать своим родителям о причине, по которой он не поплыл с ними на Иль! Если бы он рассказал им об этом, тогда, возможно, мать, готовя горячий шоколад, радостно обсуждала с отцом своих будущих черноволосых, голубоглазых внуков, смеющихся и шалящих в Инвернессе. Джеймс рассчитывал при встрече сразу же поведать Марион и Артуру о своей любви к Кэтрин. Но теперь было слишком поздно. Голос Джеймса охрип, когда он бесстрастно продолжил:

— Дорогая, ты не считаешь, что сейчас должна находиться рядом со своими родителями?

— Через несколько дней я буду с ними, Джеймс. Может быть, мы вместе, — тихо добавила Кэтрин. — Но сейчас я должна быть с тобой.

— Ты и так со мной, Кэтрин. Ты всегда со мной. Все, что мне нужно, — возможность постоянно говорить с тобой, и я буду звонить тебе каждый вечер. Это все, что мне нужно, все, чего я хочу. — Джеймс грустно улыбнулся, глядя в ее сапфировые, полные тревоги за него глаза. — Кроме того, там будут Элиот, Роберт, Бринн.

— И Алекса.

— Нет, ей тоже нужно быть в Топике.

— Она поедет, но не раньше двадцать четвертого, — уточнила Кэт.

Три часа спустя после того как Джеймс поцеловал ее на прощание, Кэтрин встретилась со своими дорогими родителями, которых не видела с самого мая. Она так живо помнила их, хотя и прошла, как ей казалось, целая вечность. Но сейчас, даже издалека, родители выглядели не такими, какими помнила их Кэтрин.

«Неужели они так постарели? Или это последние семь месяцев так их состарили? — печально подумала Кэт. — Почему в их ласковых взглядах застыло выражение неуверенности? Неуверенности в моей любви?»

Кэтрин бросилась к Джейн и Александру, точно вырвалась из глубокой пропасти, так долго и страшно разделявшей ее с родителями. Кэт, милая Кэт была уже далеко-далеко от той кошмарной бездны и, снова и снова обнимая Джейн и Александра, горячо шептала:

— Ах, мамочка, ах, папочка, я так люблю вас…

Глава 19

Поминки закончились, и в Инвернессе остались только самые близкие Джеймсу люди: Алекса, Элиот, Роберт и Хилари, Бринн и Стивен — все они сидели в большой элегантной зале; и в этот печальный день прошлые мелочные раздоры и горькие измены отошли в сторону, сердца всех наполнились только искренней печалью, вызванной горечью утраты Марион и Артура.

— Есть нечто еще, о чем вы должны знать, — нарушил молчание Элиот.

— Что? — устало спросил Джеймс.

Он совершенно выдохся, тысячу раз произнося слова благодарности бесчисленным гостям, прибывшим выразить свои соболезнования, и сейчас ему хотелось только одного — позвонить Кэтрин. Все эти дни он очень скучал по ней, но ни на минуту не захотел, чтобы любимая была в Вашингтоне в эти горестные дни.

— Взрыв на катере не был вызван утечкой газа, Джеймс. Это была мина.

Какое-то время все потрясенно молчали, хотя мысли, завертевшиеся в головах присутствующих, были поразительно схожи. Значит, смерть Марион и Артура не была просто случайностью, необъяснимой трагедией, каким-то непонятным роком.

Кто-то знал, что Стерлинги погибнут.

Кто-то хотел их смерти.

Кто-то ее организовал.

— Мина? — эхом отозвалась наконец Бринн.

— Когда ты об этом узнал, Элиот? — первым пришел в себя Роберт.

— Несколько часов назад. Мы собираемся сообщить эту новость прессе завтра утром, поэтому я хотел, чтобы вы узнали раньше.

— Кто-нибудь взял на себя ответственность за взрыв?

— Нет. Пока нет.

— Так что же тебе известно, Элиот?

— Очень мало, Джеймс.

— Потому что нет никаких следов?

— Нет. С самого начала взрыв рассматривался как возможная диверсия. Над этим работали лучшие агенты Европы. Но пока мы ничего не имеем. Катер был пришвартован к одному из самых загруженных причалов Лазурного берега: оживленное движение, толпы туристов, масса людей, имевших доступ.

В комнате снова воцарилось молчание, и снова мысли всех присутствующих были одинаково устремлены в тот летний вечер всего четыре месяца назад, когда Марион восторженно рассказывала об Иле. До чего же она хотела снова посетить романтический остров, и как загорались ее темно-голубые глаза, когда Марион мечтала, что когда-нибудь, невзирая на занятость, все они выберут время и проведут праздники вместе — среди радуг.

Но теперь мечте Марион уже никогда не суждено было сбыться.

Потому что кто-то так решил.

— Мне кажется, вам уже не стоит здесь задерживаться, — спокойно сказал Джеймс; при всеобщем молчании он встал, подошел к окну и, глядя на серое зимнее небо, произнес:

— Темнеет. И ветер усиливается. На днях будет шторм.

— Может, мы останемся здесь на ночь, Джеймс? — предложила Бринн.

— Нет, спасибо, — твердо ответил Джеймс. — Не надо.

Джеймс, бесспорно, нуждался в уединении, и потому все, разумеется, согласились уехать. Алекса покинула Инвернесс последней: нежно поцеловав Джеймса в щеку, она вернулась в Роуз-Клифф, чтобы подготовиться к завтрашнему раннему рейсу в Топику.

Дули сильные и опасные ветры, кромешную тьму зимней ночи разбавлял лишь слабый свет тонкого серебристого полумесяца, и все же Стерлинг вышел в море. Ведя «Ночной ветер» сквозь непроглядную темень, он боролся с предательскими мрачными мыслями и незнакомыми чувствами, сильными и безжалостными. Без малейшего намека на милосердие они жадно пожирали все нежные чувства в его сердце, крушили их, изгоняли навек — так оно и должно было быть! — потому что все изменилось.

На шее Джеймса был замечательный шарф, связанный для него Кэтрин, и пока «Ночной ветер» продирался сквозь чернильные волны, Джеймс постоянно трогал мягкую шерсть, словно пытаясь прикоснуться к Кэт и почувствовать столь необходимое ему тепло любимой. Но он ничего не ощущал, пальцы Джеймса онемели, побелели под ледяным ветром.

Самые нежные, самые добрые чувства Джеймса рухнули под напором новых, злых и мстительных… любовь и покой теперь казались ему недоступными… а где-то в глубине души зловещий голос, перекрывая вой зимнего ветра, возвещал, что самая большая потеря еще впереди.

— Я знаю о мине, — сказала Кэтрин, когда Джеймс наконец позвонил ей, пять часов спустя после того, как Алекса сообщила Кэт эту ужасную новость, и все пять часов Кэтрин пыталась дозвониться до Джеймса, но Инвернесс безмолвствовал. — Ты плавал?

— Да.

— Джеймс, — тихо позвала Кэтрин, приглашая любимого поговорить с ней, как делал он это каждый вечер, делясь своими чувствами, своей печалью, горечью потери.

— Кэтрин, я все-таки не смогу прилететь на твой дебют в Сан-Франциско.

— Но ведь еще слишком рано, чтобы знать об этом точно, — сказала Кэтрин упавшим голосом. Джеймс от нее отдалялся; Кэт сражалась с собственными страхами и отважно боролась за Джеймса. — До этого я еще приеду в Вашингтон. Моя встреча с родителями была замечательна, но…

— Нет, — перебил ее Джеймс, но тут же, почувствовав свою резкость, заговорил более ровным голосом:

— Нет, дорогая. Мы с Элиотом едем во Францию.

— Когда?

— Надеюсь, завтра.

Джеймс уже был очень далеко от Кэтрин. Она попыталась приблизиться к нему шепотом любви.

— Ах, Кэтрин, — тихо отозвался Джеймс, — я должен лететь во Францию. Не знаю, когда я оттуда вернусь, но, любовь моя, несмотря ни на что, я позвоню тебе в гостиницу после твоего блестящего дебюта. В полночь, на Новый год. Идет?

— Идет. Джеймс, ведь все как-то образуется, да?

Джеймс слышал в голосе Кэтрин страх и понимал, что на самом деле она спрашивает, все ли образуется в их отношениях, сможет ли их нежная любовь преодолеть разрушительное действие его горя, его гнева.

Джеймс понимал, что любимая им Кэтрин просит его об обещании.

А Джеймс никогда не давал обещаний, которые не мог выполнить.

— Я позвоню тебе, дорогая, в новогоднюю ночь.

— Я лечу с тобой во Францию, — заявил на следующее утро Джеймс, входя в кабинет Элиота.

— А кто тебе сказал, что я собираюсь во Францию?

— Что?

— Я же объяснил тебе вчера вечером. Расследованием занимаются лучшие агенты Европы.

— Но ты эксперт, один из лучших специалистов по борьбе с терроризмом.

— И я обещаю тебе, что, как только появятся данные, хотя бы малейшая зацепка, я немедленно подключусь к расследованию. Но пока мы ничего не имеем. Ты знаешь, я очень любил твоих родителей, и если мое присутствие на месте помогло бы расследованию, я давно уже был бы в самолете.

— Да, я это знаю, Элиот, — спокойно ответил Джеймс. — Так что же, остается только ждать?

— Чего ждать, Джеймс? — Элиот Арчер прекрасно знал ответ на свой вопрос, он знал о жажде мести, мучившей Стерлинга, и он также знал, что Джеймсу нет нужды говорить об этом вслух. — Подождем, пока террористы не будут найдены, а потом хладнокровно их убьем?

— Именно сейчас это звучит очень точно, — признался Джеймс, обуреваемый жаждой крови и почувствовавший большое облегчение от того, что Элиот, кажется, понимал его.

— Именно сейчас это и для меня звучит очень точно. Но я знаю, что такое зараза мести. Ты, вероятно, убедил себя в том, что найдешь в этом успокоение. Или, что гораздо хуже, начал верить, будто все станет лучше, после того как это свершится. Но лучше не будет. — Элиот тихо вздохнул. — Месть ничего не меняет, Джеймс. Твоя потеря останется такой же великой и безвозвратной. Месть не поможет унять боль, а лишь вызовет еще большую, запятнав ненавистью память о тех, кого ты любил.

Слушая эти слова, спокойные, бесстрастные, Джеймс понял, насколько все-таки мало он знает Элиота. Стерлингу было известно, какую жизнь выбрал себе Элиот — жизнь без семьи, в постоянной опасности, с завидным спокойствием спасать жизни людей и бороться со смертью. Но только сейчас Джеймс впервые осознал, что должна была существовать очень серьезная причина, по которой его друг сделал именно такой выбор.

— Элиот…

— Я знаю, о чем говорю, Джеймс. — Арчер спокойно признал существование такой причины, но категоричность его тона закрывала эту тему.

— Я должен что-то делать, Элиот. Меня нужно задействовать.

— Мне больше не требуются агенты, а даже если бы требовались, я все равно и близко бы не подпустил тебя к расследованию. — И поднял руку, предупреждая протест Джеймса. — Я не собираюсь выдавать тебе лицензию на убийство, Джеймс, но я… наша страна… нуждаемся в твоей помощи.

— Моей помощи?

— Твое знание международного права в сочетании с опытом ведения сложнейших переговоров могут сделать твои услуги очень ценными для госдепартамента.

— У тебя есть что-то конкретное?

— Если бы все целиком зависело от меня, я бы послал тебя в Центральную Америку с командой, которая отправляется туда в середине января. Переговоры о прекращении огня снова зашли в тупик, и я считаю, что там необходимо появление нового лица. К тому же есть ряд столь же важных переговоров о прекращении огня и по вопросам обороны, не говоря уже о проблеме заложников, возникающей по всему миру, так что, возможно, будет решено, что ты понадобишься где-нибудь еще.

— Ты, кажется, вполне уверен, что я могу быть полезен в таких делах?

— Я абсолютно в этом уверен. За исключением более скромного окружения и относительно небольшого жалованья, которое ты будешь иметь как правительственный консультант, полагаю, ты найдешь, что эта работа не очень-то отличается от того, чем тебе приходилось заниматься прежде. Принципы, по которым ведутся международные переговоры, Джеймс, фактически идентичны тем, что ведутся между многомиллиардными корпорациями.

— Деньги, территория и сила?

— Да. Деньги, территория и сила. Мы вынуждены использовать эти понятия в качестве разменной монеты, но, поступая так, надеемся спасти менее заметные, но более ценные сокровища.

— Такие, как мир и свобода? — предположил Джеймс.

— Мир и свобода, — согласился Элиот.

Идея работать посредником на правительство очень понравилась Джеймсу. Если это и есть то реальное, чем он мог бы способствовать обузданию терроризма и обеспечению мира, в котором любящие друг друга люди жили бы в безопасности, Джеймс с радостью возьмется за это дело. И было тут кое-что еще, гораздо менее мужественное и благородное: они станут работать вместе, и Элиот будет постоянно информировать Джеймса о расследовании убийства его родителей. И настанет час, когда Джеймс сможет взглянуть в дьявольские глаза того, кто пожелал их смерти, и если только эта жажда крови все еще будет кипеть в нем…

— Я очень заинтересован в этом, Элиот.

— Отлично. Эта идея и впрямь никогда прежде не приходила тебе в голову?

— Нет, а что?

— А мне всегда казалось, что твоя работа, особенно после того как ты стал часто заниматься международными конгломератами, была частью хорошо продуманного плана, по которому ты готовился на пост госсекретаря, когда Роберт станет президентом. Твои родители так не считали, и теперь я вижу, что они, кажется, были правы.

— Ты обсуждал с ними этот вопрос?

— С ними и с людьми, которые постоянно меня об этом спрашивали, когда я намеревался «завербовать» тебя.

— Но ты ничего мне об этом не говорил.

— Видишь ли, есть еще одно существенно важное отличие этой работы от той, что ты делал в правлениях корпораций, Джеймс. Наша работа может быть чрезвычайно опасной. Ты будешь встречаться лицом к лицу с самыми коварными злодеями в мире, ты будешь выступать на их поле, в самых горячих точках на планете.

— Значит, ты оберегал меня. Как и мои родители, — тихо добавил Джеймс. «А теперь именно их и убили». — Ты действительно не знаешь, кто ответствен за взрыв, Элиот?

— Нет. Звонки тех, кто берет на себя ответственность за проведение террористического акта, начнутся сразу же после того, как мир узнает, что там была мина, но такие запоздалые звонки, как правило, просто желание лишний раз засветиться. Заслуживающие внимания заявления должны поступить сейчас. — Элиот помрачнел. — Не знаю, Джеймс, но у меня предчувствие, что здесь что-то личное.

— Личное?

— Да. Террористический акт, политически направленный против Соединенных Штатов, был бы осуществлен в Париже, в посольстве или рядом с ним, а не тогда, когда твой отец был в отпуске, и тем более не когда на борту катера находилась твоя мать. Мне это больше представляется как вендетта, сугубо личная месть, которую мог осуществить какой-нибудь обиженный, психически неуравновешенный сотрудник посольства.

— Но предполагалось, что я тоже буду на борту, Элиот, — напомнил Джеймс, и слова его вызвали новый прилив жестокой боли: что, если… — Что, если их целью был я?

— Именно это я и хотел обсудить с тобой, хотя считаю, что подобная версия маловероятна. Тебя легко достать и здесь. К чему без нужды рисковать, закладывая мину в оживленном порту на другом краю света? Я не считаю, что целью преступления был ты. Тем не менее я все же хочу знать, какие переговоры ты вел за последние два года и каковы твои текущие проекты.

— Сейчас у меня ничего нет. В прошлую субботу я закончил переговоры в Новом Орлеане, и сейчас у меня на столе целая пачка предложений, которые я намеревался рассмотреть в январе.

Джеймс помрачнел, вспомнив, как планировал распорядиться предложениями: взяться за наиболее интересные, но при условии, что их выполнение совпадает с расписанием турне Кэтрин и позволит ему как можно чаще быть с любимой.

Воспоминание вызвало сильнейший прилив горечи, так как Джеймс точно знал, что всем чудесным планам, которые они с Кэтрин строили, теперь уже никогда не суждено осуществиться. Он уже точно знал, что должен навсегда распрощаться с Кэтрин и с их волшебной любовью. Мир Кэт был и всегда будет нежным миром любви и радости; Джеймсу же сейчас, а быть может, и навсегда предстояло погрузиться в зловещий мир, где царят убийства, террор и месть. И этот отвратительный мир никоим образом не сочетался с добрым и чистым миром Кэтрин. Теперь Джеймс отдаст все свое время и энергию этому жестокому миру страданий и потому должен отказаться от любви к Кэтрин.

— Джеймс?

— Прости, — извинился Джеймс за свое рассеянное молчание и, вспомнив обсуждаемую с Элиотом тему, заметил:

— Вчера вечером ты ни словом не обмолвился, что тебе нужна информация о моей работе.

— Я знал, что сегодня утром ты ко мне придешь.

— Да, — мрачно кивнул Джеймс. — Я здесь, Элиот. И я готов поехать в Центральную Америку или куда бы там ни было.

— Мне кажется, сейчас самое подходящее время совершить то самое кругосветное путешествие на яхте, о котором ты всегда говорил.

— Ты прекрасно знаешь, что именно теперь это стало невозможным. Я должен что-то делать.

— Ну хорошо, — смягчился Элиот. — Мне нужно кое с кем переговорить. Я тебе позвоню.

— Отлично. А тем временем я соберу необходимую тебе информацию о своих делах.

— Договорились. И еще, Джеймс, нам нужно просмотреть все присланные тебе соболезнования. Наибольший интерес, естественно, представляют пришедшие из Европы, но тем не менее я хотел бы просмотреть все.

— Хорошо.

— А от принца Алена что-нибудь было?

— Если честно, не знаю. Я еще не просматривал почту.

Кэтрин сидела у телефона в своем номере в гостинице «Фэрмонт» и ждала полуночного звонка Джеймса, наблюдая за тем, как стрелки часов медленно приближаются к двенадцати. В дверь постучали, но поглощенная своими мыслями Кэтрин сначала не расслышала, когда же стук повторился, она с неохотой пошла открывать. Должно быть, это букет зимних роз и коротенькая записка с извинением…

Однако на пороге стоял человек, которого Кэтрин любила: темные круги под глазами, красивое лицо бледно и хмуро. Джеймс здесь, сейчас! — но Кэтрин была уверена, что он не присутствовал на концерте сегодня вечером. Она бы это почувствовала.

— Ах, ты здесь! — выдохнула Кэтрин, нежно прикасаясь к его лицу.

Она провела Джеймса в номер, к своей постели, и Джеймс с готовностью последовал, потому что Кэтрин предлагала ему волшебное царство умиротворения, которым была их любовь. Он уже убедил себя, что этот хрупкий мир добра и нежности не, существует, его растоптал чудовищный гнев, владевший им сейчас. Но на одну ночь восхитительной любви боль и месть умолкли, ночные кошмары отступили, а беспокойная неприкаянность успокоилась… осталась только живительная сила их любви.

— Доброе утро. — Выйдя в гостиную, Кэтрин увидела стоящего у окна Джеймса.

— Доброе утро, — ответил Джеймс, отрываясь от сверкающего ярко-голубого дня, первого дня Нового года, ради еще более магического сияния глаз Кэтрин.

— Ты скоро уходишь?

— Да. Дорогая, я приехал только для того, чтобы попрощаться.

— Попрощаться? — тихо повторила Кэтрин, поняв, что сейчас он скажет именно то, ради чего приехал.

— Да, попрощаться, — спокойно ответил Джеймс и стал объяснять, неторопливо, ласково, желая, чтобы Кэтрин поняла, так же как понял он, почему ему надо проститься с их любовью. — Убийство родителей изменило меня, Кэтрин. Я зол и беспокоен, меня сжигают отвратительные мысли и чувства. Не знаю, смогу ли я справиться со своей яростью, но истина заключается в том, что как бы болезненны и даже ужасны ни были мои ощущения, я не хочу от них избавляться. Я не хочу более испытывать покоя и счастья, я не хочу мириться с тем, что сделали с моими родителями.

— Я тоже не хочу мириться с содеянным, Джеймс. Их смерть изменила и меня, я тоже живу в гневе.

— Ты хотела бы найти того, кто убил моих родителей и, приставив к его сердцу пистолет, нажать на спусковой крючок и увидеть, как он умрет?

— Нет, — тихо ответила Кэтрин. — И я не верю в то, что и ты действительно этого хочешь.

— Именно этого я и хочу, Кэтрин. Правда. Поверь мне, — спокойно произнес Джеймс.

То была правда — ужасная правда. Он не сомневался, что увидит сейчас на ее прекрасном лице печальное понимание. Кэтрин, безусловно, поймет, что его чудовищным мыслям и чувствам и, возможно, его будущим действиям нет места в ее очаровательном юном мире. Но Джеймс не увидел понимания. Он увидел только любовь.

— Так ты отправляешься туда, Джеймс? Найти того, кто подложил мину?

— Нет. Это дело Элиота, хотя он обещал держать меня в курсе расследования, а я намерен стать посредником госдепартамента. Может быть, в этой должности я смогу сделать хоть что-то, что помогло бы предотвратить подобную трагедию, не допустить, чтобы она случилась еще с кем-нибудь. Мои намерения не очень честолюбивы, Кэтрин, я просто должен что-то делать. Сейчас мне это необходимо более всего.

— Я понимаю, почему ты так поступаешь, Джеймс. Но я не понимаю, почему ты мне говоришь «прощай»…

— Потому, Кэтрин, что я больше не тот человек, который предназначен тебе и нашей любви. Вся моя доброта ушла.

— Этой ночью твоя доброта была с тобой.

— Нет, просто на эту ночь ты поделилась со мной своей. Возможно, дорогая, если я буду крепко держаться за тебя, ярость на какое-то время утихнет. Но она все равно вернется, и тогда мои горечь и гнев поглотят нас обоих. Я слишком сильно люблю тебя, Кэтрин, чтобы допустить такое.

— Нельзя любить «слишком сильно».

— Дорогая, еще как можно! Я хочу, чтобы твоя жизнь была наполнена радостью — без ночных кошмаров, боли и ненависти. Я не хочу таких мучений для тебя, Кэтрин. Как ты не понимаешь?

Глядя на человека, которого она любила всем сердцем, Кэтрин пыталась понять. Но не могла. Разве может это стать причиной конца их любви?

— И ты ушел бы от меня, Джеймс, если бы умирал? Чтобы оградить меня от несчастья?

— Я не умираю, Кэтрин.

«Нет, умираешь! — кричало сердце Кэтрин. — Ты умираешь — твое нежное, любящее сердце умирает. И ты решил уберечь меня от своей боли и печали? Потому что хочешь для меня только радости и счастья, но…»

— Но как быть с тем, чего хочу я, Джеймс? — вдруг резко спросила Кэтрин. — Для тебя это не имеет никакого значения?

Когда-то Джеймс поклялся самой горячей клятвой любви, что всегда будет исполнять то, чего хочет Кэтрин. И вот теперь — несмотря ни на что — она желает сохранить их любовь. Но этого не хотел ради нее же Джеймс, и ради нее же Джеймс Стерлинг нарушает свою клятву.

— Нет, Кэтрин, твое желание в данной ситуации не имеет значения.

Когда Кэтрин задавала свой настойчивый вопрос, на ее прекрасном лице читались смущение и неуверенность. Но когда она услышала его категоричный ответ, смущение и неуверенность исчезли и Джеймс увидел понимание… наконец.

— Я доверила тебе все свои тайны, Джеймс, весь мой гнев и всю мою боль, но ты так мало веришь в мою любовь, чтобы разделить со мной свои страдания.

— Это не вопрос доверия.

— Да, — легко и печально согласилась Кэтрин. — Это вопрос любви. Ты никогда по-настоящему не любил меня.

— Ах, Кэтрин, я любил тебя! Я всегда буду тебя любить!

«Я всегда буду тебя любить». Эти слова еще долго звучали в ушах Кэтрин после ухода Джеймса. До чего же хорошо ей было знакомо это фальшивое обещание любви! Я всегда буду тебя любить. Je t’aimerai toujours.

Много лет назад от Кэтрин отказался человек, который претендовал на любовь к ней, но не сдержал обещания. И вот снова Кэтрин оставляют под предлогом любви. Но на самом деле от Кэтрин отказались не потому, что «слишком сильно ее любили», а потому, что любили ее недостаточно сильно.

Глава 20

Имение Инвернесс, Мэриленд

Февраль 1990 года

— Элиот? Это Алекса Тейлор.

— Здравствуй, Алекса.

— Я звоню насчет Джеймса. Все ли у него в порядке?

Прошло почти шесть недель с той горькой холодной январской ночи, когда они простились. Сначала прощание напугало Алексу. Оно звучало так зловеще, словно Джеймс сомневался в том, что когда-либо вернется. Но он быстро успокоил Алексу, отчитав ее за излишнюю мелодраматичность. И все же в ту ночь Джеймс очень нежно напомнил Алексе, что любит ее, и еще более ласково сказал, что Роберт Макаллистер — совершенный болван, если позволил ей уйти.

— Да, Джеймс в полном порядке.

— О, отлично. Нет ли возможности связаться с ним?

— Ты можешь сказать зачем?

— Нет. Это так важно?

— Думаю, что Джеймс вернется недели через две. Дело может подождать?

— Да, — ответила Алекса, хотя дело и не терпело отлагательства: крошечное существо в ней росло с каждым днем. — Если тебе доведется говорить с ним до возвращения, передай Джеймсу, что я в Инвернессе.

Джеймс отдал Алексе ключи от дома и код сигнализации, сказав, что она может приезжать сюда когда захочет, если ее гнездышко любви будет навевать слишком горькие воспоминания о Роберте. Джеймс позвонил три дня спустя после ее разговора с Элиотом.

— Привет. Элиот сказал, ты звонила?

— Да. Мне нужна юридическая помощь.

— Алекса! Ты звонила Элиоту потому, что я нужен тебе для заключения очередного контракта?

— Нет. Кое-что другое. Очень важное. Я не пытаюсь прикидываться застенчивой, Джеймс. Просто я должна обсудить это с тобой лично. А Элиоту позвонила, чтобы узнать, вернешься ли ты в обозримом будущем.

— Вернусь.

— Как всегда, с победой? — усмехнулась Алекса; добрая ирония неожиданно перенесла их обоих в счастливые беспечные времена, когда они были любовниками.

— На этой арене победы не даются так просто, — признался Джеймс. — Игра называется «Терпение и компромисс».

— И то и другое ты не очень-то жалуешь.

— Да. Но я учусь.

В действительности же ветеранами госдепартамента Джеймс, казалось, уже был зачислен в команду мастеров. Его хладнокровие, как и всегда, было непоколебимо. Джеймс представлял собой ледяную скульптуру, которая никогда не таяла, даже в ужасающей жаре джунглей, даже когда согласие, казавшееся уже возможным, неожиданно растворялось, словно мираж в пустыне. Они достигли прогресса, потрясающего прогресса на пути к подписанию соглашения и через месяц должны были снова вернуться и попытаться его все же заключить. Джеймс учился терпению и компромиссу.

— Ребенок Роберта? — резко спросил он, приехав через десять дней.

— Да, разумеется.

— Как это случилось?

— Обычно.

— Не обычно, Александра. Ты всегда была такой осторожной. Или это было запланировано?

— Нет. Ты же знаешь, что ни одно средство, кроме разве что воздержания, не обеспечивает стопроцентной защиты. Я не была неосторожной, Джеймс, — спокойно и искренне заявила Алекса. — Просто так получилось.

— Ну хорошо. — Голос Джеймса наконец смягчился, потому что он смотрел на Алексу, которую любил и которая была сейчас так беззащитна, так ранима, так нуждалась в его помощи.

Но чем мог помочь Джеймс, сердце которого было так изранено и измучено? И тем не менее в ожесточенной душе его проснулись доброта и сочувствие, и он спросил:

— И что же теперь?

— Теперь мне нужно, чтобы ты помог мне с усыновлением.

— Усыновлением?

— Я хочу, чтобы у Бринн и Стивена появился ребенок. Я знаю, как отчаянно они хотели детей, и я знаю, какими замечательными, любящими родителями они будут.

— Все это истинная правда, Алекса, но тебе не кажется, что не мешало бы этот вопрос обсудить с отцом ребенка?

— Ты забыл, что Роберт от меня отказался? Нет причин, чтобы он даже знал о ребенке. — «К тому же, — подумала Алекса, как часто думала в последние недели, — Роберт тоже этого хотел бы для своей сестры и для крошечного, драгоценного плода любви, что растет во мне». — Это мне решать, Джеймс.

— В таком случае, мне кажется, тебе следует еще подумать.

— Я уже подумала. Я ничем не занималась, только об этом и думала с того самого момента, как узнала, что беременна. Я приняла решение, которое, на мой взгляд, будет наилучшим для ребенка. С Бринн и Стивеном жизнь малыша станет такой счастливой, наполненной любовью — без вопросов об отсутствующем отце.

— А как насчет вопросов об усыновлении?

— Думаю, такая неуверенность может возникнуть у Бринн и Стивена, — нахмурилась Алекса. — Не взялся бы ты развеять их неуверенность, организовав закрытое усыновление? Есть законный путь закрыть документы навечно? Я хочу, чтобы ты убедил Бринн и Стивена в том, что у них никогда не отберут ребенка.

— Да, я могу оформить дело законным путем, но не могу гарантировать им, что ребенка у них никогда не заберут.

— Не можешь?

— Нет, дорогая, — мягко ответил Джеймс на растерянный взгляд Алексы. — Потому что мать ребенка — ты, и ты будешь знать, у кого твой ребенок.

— Ах да, но я никогда… В августе, когда вы с Кэтрин плавали, у Бринн случился выкидыш. Я была с ней, видела ее горе, когда она поняла, что их со Стивеном мечта разбилась навсегда. Я чувствовала боль и страдание Бринн. Джеймс, я никогда не попытаюсь забрать у нее ребенка, — спокойно и уверенно поклялась Алекса. — Ты должен мне поверить.

Глядя в ее милые грустные глаза, Джеймс понял, что Алекса сдержит свой страшный обет, несмотря ни на что, даже если это будет стоить ей невыносимых мучений. Он мог с чистым сердцем заверить Бринн и Стивена, что мать ребенка никогда не появится и не заберет свое дитя, но есть ли уверенность в том, что тайна будет сохранена абсолютно?

— Алекса, кто еще знает о ребенке?

— Ни одна живая душа, Джеймс. И никто не узнает, кроме врача. Я еще не искала его. Я думала, может быть, ты кого-нибудь знаешь?

— Да, знаю. — Джеймс сразу же подумал о докторе Лоутоне — одном из наиболее уважаемых коллег его матери и старинном друге семьи Стерлингов… — Ты не собираешься рассказать своим родителям? Или Кэтрин?

— Нет. Я решила, что лучше этого не делать. Ненавижу ложь, но… — Алекса слегка пожала плечами. — Мои родители, как и Кэт, думают, что три недели назад я отправилась в шестимесячную увеселительную поездку вокруг света. И благодаря Барбаре Уолтерc, занятой в церемонии вручения «Оскара», практически вся Америка будет думать то же самое.

— Барбара Уолтерc?

— В этом году она готовит специальный репортаж об «Оскаре», поэтому уже взяла интервью у Мэрил Стрип, Джессики Ланж и у меня. Беседа со мной записывалась в конце января, как раз перед окончанием съемочного сезона. Фигура у меня была еще стройная, хотя именно в это время я и испытывала все «прелести» первых месяцев беременности. Представляешь? Но я все же сумела держать себя в руках, весело расписывая свое будущее кругосветное путешествие. По собственной версии я отбыла в День святого Валентина, а сама приехала сюда. С тех пор почта для меня откладывается, все мои счета оплачены наперед, а общество садоводов присматривает за моими розами. Я купила билет первого класса на кругосветный авиарейс с нелимитированными остановками и сняла семьдесят пять тысяч долларов наличными со своего счета.

— Это еще зачем?

— Затем, что если кто-нибудь попытается проверить, где я была, то можно просто объяснить, что я всюду расплачивалась наличными и потому моя кредитная карточка осталась нетронутой.

— А кому может понадобиться проверять, где ты была, Алекса? Кто-нибудь еще знает о твоей связи с Робертом?

— Просто я забочусь о благе ребенка, вот и все, — уклонилась от прямого ответа Алекса и устремила на Джеймса взгляд, полный надежды. — Ты поможешь мне?

Он колебался, раздираемый противоречивыми чувствами. Конечно, Джеймс верил в то, что решение Алексы твердо и непоколебимо — великодушное решение любви. И понимал, что с Бринн и Стивеном жизнь ребенка будет наполнена заботой, радостью и любовью. И представлял, какую великую радость это событие принесет Бринн и Стивену и его другу Роберту. Но…

— Джеймс…

— Да, Алекса, — отозвался наконец он. — Я помогу тебе.

«Я помогу тебе. И ради Кэтрин тоже, для которой твой отказ от ребенка станет источником великой печали. Милая Кэтрин никогда ни о чем не узнает».

— В каком экзотическом месте ты оказалась на сей раз? — спросила Кэтрин сестру, дозвонившуюся в апреле до нее в Сиэтле.

— Никаких экзотических мест, — призналась Алекса.

Неделями она обсуждала сама с собой вопрос, стоит ли рассказать правду сестре. Теперь дискуссия была закрыта. Чувства Алексы боролись между данной клятвой быть честной с Кэт и ее уже выработанной привычкой скрывать свои ошибки от людей, которых любила, потому что страшно боялась их разочаровать. Но для младшей сестры случившееся с Алексой не станет шокирующим откровением. Кэт, безусловно, согласится с тем, что ребенку будет лучше иметь иную мать, нежели Алекса.

— Я в Мэриленде. И была здесь все время… Кэт, я беременна.

— Что?

— Ребенок родится в июне. — Алекса на мгновение умолкла. — И будет усыновлен.

— Усыновлен? Ах, Алекса, нет. Нет! Почему?

— Потому что так будет лучше для ребенка.

— Лучше для ребенка?

— Да. Из меня не получится хорошая мать.

— Ты будешь замечательной матерью, Алекса! Эта удивительная уверенность младшей сестры чуть не заставила старшую расплакаться.

— Ах нет, Кэт! Я не смогу. К тому же лучше, если у ребенка будут мать и отец, и…

— Лучше для ребенка или для тебя? Неужели тебе будет обременительно вырастить ребенка?

— Обременительно? Нет.

— Тогда оставь его, Алекса, или попроси маму с папой вырастить ее. Я знаю, они будут рады внучке и будут любить ее от всей души.

— Ее?

— Я имею в виду ребенка.

— Нет, Кэт. Я не могу просить их об этом. И прошу тебя, я не хочу, чтобы они знали. Я хочу, чтобы об этом знала только ты…

«Я хочу, чтобы ты знала и понимала и по-прежнему любила меня».

— Теперь, когда я знаю, Алекса, я помогу тебе. Я сейчас же отменю оставшиеся концерты моего турне и поеду с тобой в Роуз-Клифф, а после рождения ребенка помогу тебе ухаживать за ним.

— Ах, Кэт, спасибо тебе, но ты должна помочь мне только тем, что постараешься понять: то, во что я искренне верю, действительно лучше для ребенка.

— Алекса, но я не понимаю.

— Может быть, все-таки подумаешь, постараешься понять? — спросила Алекса, уже не сдерживая слез досады — совершить такую дурацкую ошибку; и слезы обиды, и любовь, и доверие исчезли из голоса сестренки, и все, что теперь слышала Алекса, было одно: разочарование. — Может быть, ты обо всем спокойно подумаешь, Кэт, и перезвонишь мне. Я в Инвернессе.

— В Инвернессе?

— Да. Я надежно спряталась. Сюда приезжает только доктор, друг Марион, чтобы наблюдать меня. — Алекса помолчала, потом, зная прекрасное отношение младшей сестры к Джеймсу, спокойно добавила:

— Стерлинг уладит вопрос об усыновлении.

— Джеймс? — Это был шепот боли: «Джеймс собирается заниматься усыновлением? Джеймс с тобой?» — Я думала, что Джеймс за границей.

— Он вернулся около трех недель назад. И снова уезжает на следующей неделе, но в середине мая, за несколько недель до рождения ребенка, вернется.

Каждую секунду каждого дня и каждой ночи Кэтрин тосковала по нему, думала и беспокоилась о нем. Долгое отчаяние Кэтрин оживало в ее музыке, более чем прежде потрясая аудиторию то радостным экстазом воспоминаний о днях безоблачной любви, то отчаянной печалью ее утраты. В последнее время в этом захватывающем путешествии появилось нечто новое, утонченное — робкая надежда, поскольку Кэтрин отважно верила в то, что ее драгоценная любовь вернется.

Джеймс пообещал Кэтрин, что будет любить ее всегда. В то время это обещание любить было лишь постоянным напоминанием о матери, отказавшейся от Кэтрин. Но любящее сердце Кэтрин тихим, настойчивым шепотом убеждало ее поверить в то, что Джеймс вернется. Она сама однажды в смятении отшатнулась от людей, которых любила. Тогда ей потребовались время и разлука с Джейн и Александром, чтобы в конце концов вернуться к приемным родителям. Ведь ее любовь к ним была сильной, глубокой и настоящей, как и их любовь к ней.

И Кэтрин смело решила, что то же самое произойдет и с Джеймсом. Он найдет обратную дорогу к их любви, поверит Кэтрин и позволит помочь ему в горе.

Но сейчас Джеймс вернулся к Алексе, поддерживает ее. Джеймс снова помогал Алексе. И самым болезненным в осознании этого было то, что, будучи с Алексой в уединенные часы, которые они провели вместе в Инвернессе, Джеймс позволял Алексе помогать и ему.

— Кэт? — позвала Алекса из долгого молчания.

— Это не правильно, Алекса. Ты совершаешь ошибку, отдавая своего ребенка.

«И еще более не правильно то, что Джеймс помогает тебе!»

— Кэт, прошу тебя!

— Прости, но я в этом уверена.

— Кэт…

— Я должна идти.

— Зачем ты ей сказала? — гневно потребовал ответа Джеймс.

— Потому что она моя сестра, и я хочу быть с ней честной, и я глупо верила… — Алекса вздохнула. — Я ошиблась.

— Может быть, ты сделала эту ошибку намеренно?

— Нет. — Алекса выдержала напряженный взгляд Джеймса. — Нет!

С самого начала Алекса смотрела на него ясным, уверенным взглядом: решение ее было твердым. Джеймс предлагал подождать, быть может, до рождения ребенка, прежде чем открывать что-либо Бринн и Стивену, но Алекса настаивала, чтобы сообщить им о ребенке уже сейчас Он так и сделал.

И теперь будущая мать порой говорила о своем ребенке, как о ребенке Бринн. Но неужели Алекса действительно не слышит новой, нежно-заботливой интонации в собственном голосе? Джеймсу это казалось странным. Неужели она и вправду не чувствует уз любви, связывающих ее и растущую крошечную жизнь? Если Джеймс пытался заговорить об этом, чудные зеленые глаза Алексы превращались в две холодные льдинки (как это случилось и сейчас), предупреждая Джеймса держаться подальше от опасной темы.

— Мы собираемся на прогулку, Джеймс. Ты не приглашаешься, потому что ты рассержен и твои биотоки плохо влияют на ребенка.

Джеймс был сердит, но после ухода Алексы настроение его смягчилось сердечной озабоченностью о Кэтрин. Как же она, должно быть, расстроена! Какое мучительное противоречие между ее любовью к Алексе и секретами собственного нежного сердечка. Как, должно быть, Кэт печальна, смущена и одинока.

Джеймсу захотелось увидеть любимую, обнять ее, поцеловать и прогнать ее грусть. Но для поездки к Кэтрин он был слишком неуверен в себе. Джеймс сомневался, что сумеет противостоять своему отчаянному страстному желанию быть с Кэтрин — желанию, которое неизбежно, день за днем, будет затягивать ее в пучину, в которой все еще барахтался сам Джеймс, — в пучину гнева.

Он понимал, что не должен видеть сейчас Кэтрин. Но ведь он может поговорить с ней! Он должен помочь ей понять Алексу. У Джеймса было расписание турне, лежавшее в верхнем ящике стола под шарфом, связанном заботливой Кэтрин. Он, разумеется, никогда не брал ни шарф, ни расписание в свои полные опасности командировки и вообще не носил при себе никаких символов, связанных с Кэтрин, потому что не хотел подвергать любимую ни малейшей опасности, если бы вдруг оказался в заложниках.

Прежде чем набрать номер гостиницы в Сиэтле, Джеймс живо вспомнил время, когда они с Кэтрин строили замечательные планы пребывания в этом «Изумрудном городе». Они, конечно же, поднимутся на вершину Космической иглы, переплывут на пароме через залив, будут обедать в ресторанах…

Кэтрин не сразу услышала резкий звук телефонного звонка. Действительно, какое-то время звонки казались дополнением к безумной какофонии, кричащей в душе Кэтрин после разговора с Алексой. Когда же Кэт наконец сообразила, что это звонит телефон, то мгновенно поняла: Джеймс! И он будет звонить, пока Кэтрин не ответит.

— Здравствуй.

— Здравствуй, Кэтрин. Я хочу помочь тебе понять…

— Я в порядке, Джеймс, — быстро ответила Кэтрин, не желая слышать в его голосе нежность, доставляющую ей такую боль. — Я все понимаю.

— Это ее решение, дорогая, и только ее. Алекса не может не сделать это, основываясь на том, что ты…

— Ты рассказал Алексе обо мне?

— Нет, разумеется, нет. Конечно же, я ничего не рассказал ей. И ты это знаешь.

«Разве ты этого не знаешь, Кэтрин? Разве ты не знаешь, любовь моя, что я никогда не предам тебя, не выдам твою грустную тайну?» Он уже хотел спросить об этом любимую, но Кэтрин ошарашила Джеймса своим вопросом:

— Это твой ребенок, Джеймс?

О, как же ей не хотелось задавать этот вопрос! Но то был крик души, становившийся с каждой минутой все больнее, все пронзительнее, все требовательнее.

— Нет, Кэтрин, как это возможно? Ребенок Алексы был зачат, когда мы с тобой любили друг друга, помнишь?

— Но он мог быть твоим. — Кэт больше не узнавала свой голос.

Однако это был голос, который скоро станет ей очень хорошо знаком. Это был ее собственный — новый — голос, тот, что будет принадлежать ей всю оставшуюся жизнь; голос, в котором больше не осталось надежды на любовь ее и Джеймса. Этот бесстрастный, незнакомый голос спокойно продолжал:

— Если ты заявишь, что ребенок твой, Джеймс, никому и в голову не придет сомневаться в этом. Возможно, Алекса боится сама растить ребенка, и если… — Даже новый голос, потерявший всякую надежду, не смог закончить предложение.

У Кэтрин не было сил договорить, но Джеймс понял, какие слова остались непроизнесенными. После долгого молчания он очень спокойно спросил:

— Это то, чего ты хочешь, Кэтрин? Хочешь, чтобы я женился на Алексе?

«О-о нет, Джеймс! — затрепетало ее измученное сердце. — Я совсем этого не хочу! Я хочу тебя, но ты ушел. Я не имею права этого желать, но у меня есть другое желание, отчаянное желание, чтобы ребенок Алексы остался со своей матерью, где бы она ни была, и если для осуществления этого желания необходимо…»

— Да, Джеймс. Я этого хочу.

Глава 21

Даллас

Май 1990 года

— Что случилось, Роберт? — спросила Хилари, войдя в их спальню и застав мужа за упаковкой чемодана.

Заканчивался уик-энд Дня поминовения павших в войнах. Празднества по поводу шестидесятипятилетия Сэма Баллинджера прошли безупречно, завершившись прекрасным выступлением его зятя. Официальные торжества закончились, но Хилари предполагала, что они с Робертом пробудут в Далласе еще день. В конце концов, сенат возобновит работу только во вторник, а заседание в Вашингтоне назначено на среду вечером.

— Что ты делаешь?

Роберт с удивлением посмотрел на Хилари:

— Торжества закончились, и я уезжаю, как мы и договаривались. Мне нужно полностью перебраться из дома в Арлингтоне к завтрашнему вечеру.

— Перебраться?

— Не надо, Хилари. — Голос Роберта был спокоен и непоколебим.

Последние шесть месяцев он жил лишь ожиданием заветного дня, когда наконец освободится от этого безрадостного брака и сможет свободно и уединенно предаваться своей печали по поводу потери любимой Алексы. — И не думай притворяться, будто ты надеялась, что мы все-таки не разведемся.

— Ты говорил, твой роман окончился!

— Да, и еще я говорил тебе, что наш брак был сплошной пародией и кончился задолго до того, как я встретил женщину, которую полюбил. Возможно, ты верила или притворялась верящей в то, что прошедшие полгода могут сохранить наш брак, что лишний раз подтверждает, как мало у нас общего.

— Ты солгал мне, Роберт, да? — вспыхнула Хилари, ее потемневшие глаза горели неистовой яростью. — Она ждала тебя, да? Может быть, и не ждала. Может быть, ты продолжал все это время с ней встречаться, несмотря на свое обещание. Если ты нарушил данную мне клятву, Роберт…

— Я сдержал свое обещание, Хилари. Меня никто не ждет.

— Но тогда…

— Прекрати, — приказал Роберт, заставив вдруг потрясенную Хилари замолчать. — Смирись, просто благородно смирись. Я уверен, что ты предпочтешь оформить документы о разводе, и это меня устраивает, только, прошу тебя, не затягивай. Я, разумеется, ни на что не претендую. — «За исключением своей свободы, — подумал Роберт. — С этой самой минуты». — Прощай.

— Роберт! — в отчаянии крикнула Хилари, но он ушел, бросился вон с единственным желанием — быть от нее подальше.

И все из-за Алексы. Алекса ушла из его жизни, но Роберт все же предпочел остаться в одиночестве, только с воспоминаниями о своей потерянной любви, лишь бы не находиться больше ни минуты с Хилари.

— Как я тебя ненавижу, Алекса! — прошипела она и швырнула через комнату хрустальный графин, разбив им на тысячу острых сверкающих кусочков роскошное антикварное зеркало. — Как же я тебя ненавижу!

Роберт не мог успокоиться до того момента, пока самолет наконец не оторвался от взлетной полосы далласского аэропорта. Только тогда он вздохнул с облегчением и удивился тому, что с самого декабря не дышал свободной грудью.

Золотое обручальное кольцо Роберта сверкало в ярких лучах майского солнца, струившихся в иллюминатор. Макаллистер смотрел на кольцо так, словно видел его впервые. Только сейчас поняв, что за все время, которое провел вместе с Алексой, он ни разу не вспомнил о кольце, поскольку уже давно оно было для Роберта ничего не значащим ювелирным изделием, а не символом любви и верности.

Но обращала ли внимание на кольцо Алекса? Может быть, следовало снимать кольцо в те ночи, которые они проводили вместе? Роберт запретил себе задавать эти вопросы, ведь они были связаны с Алексой, которой в действительности никогда не существовало — очаровательной, беззащитной женщины, которую он так страстно любил. Настоящую же Алексу — умную, самоуверенную женщину, просто игравшую с Робертом, его обручальное кольцо нисколько не беспокоило. Более того, той настоящей Алексе, очевидно, доставляло удовольствие видеть это кольцо на руке, ласкавшей ее, — золотой символ торжества Алексы над Хилари.

Роберт снял кольцо с пальца и заставил свои мысли вернуться из прошлого и устремиться в будущее… к своей столь желанной свободе и уединенности… к работе, в которую он так сильно верил… и к замечательной радости, которая скоро появится в его жизни. Скоро, очень скоро Бринн наконец усыновит чье-то дитя.

Мягкая улыбка, тронувшая лицо Роберта в ожидании этой великой радости, помрачнела от вкравшегося беспокойства. Джеймс заверил их всех, что решение матери твердо и что у нее не будет возможности разыскать усыновленного ребенка, но все же…

«Все будет хорошо, — твердо решил Роберт. — Должно быть. Бринн достаточно настрадалась из-за потерь. Как и все мы».

— Алекса? — Джеймс постучал в дверь ванной комнаты.

Было два часа ночи, но не свет и не шум льющейся воды разбудили Джеймса, спавшего в своей комнате через две обширные спальни от апартаментов Алексы. Из сна его вырвали страшные ночные кошмары, постоянно преследовавшие его с декабря, исключая единственную волшебную ночь, когда они были смыты любовью Кэтрин. Выглянув в окно своей спальни, Джеймс увидел свет, струившийся из окна комнаты Алексы. Вероятно, у нее бессонница. Может быть, Алекса будет не против сыграть партию в триктрак?

— Джеймс? Я выйду через минуту. Я уже позвонила доктору Лоутону. Он встретит нас в больнице.

— У тебя началось?

— Вполне естественная вещь. — Алекса открыла дверь ванной. — Ну, как я тебе? Доктор Лоутон сказал, что эта краска смоется после шести ванн, она безопасна и является прекрасной маскировкой, тебе так не кажется? У меня есть очки в роговой оправе для тебя: ты в них будешь похож на ученого. Джеймс?

Джеймс был не в силах вымолвить ни слова: он просто остолбенел, увидев черные, как вороново крыло, еще влажные волосы, черные брови и ресницы и… сапфирово-голубые глаза — результат применения контактных линз.

— Я тоже никогда прежде по-настоящему не замечала нашего сходства, — спокойно сказала Алекса, заметив изумленное выражение лица Джеймса, полагавшего, что перед ним стоит Кэтрин.

Действительно, взглянув в зеркало, она очень ясно увидела в нем младшую сестру. Да, она словно увидела Кэтрин, отношениям с которой импульсивное решение Алексы поделиться своим секретом нанесло такой непоправимый ущерб.

— И я не замечал, — выдавил из себя наконец Джеймс.

Он-то прекрасно знал, что у сестер Тейлор, за исключением выражения решительности на лице, не могло быть никакого сходства. Его никогда и не было, до сегодняшней ночи. Этой ночью Алекса выглядела совершенно как Кэтрин, и у Джеймса появилось жутковатое ощущение, что в больницу он везет не Алексу, а Кэтрин, которая родит ребенка и откажется от него…

— Так что, едем? — спокойно спросила Алекса. — Между прочим, мы с тобой — Смиты, Джеймс и Джульетта.

Они не обсуждали роль Стерлинга, которая заключалась лишь в том, что он проводит Алексу в больницу, а потом отвезет ребенка Бринн и Стивену в Ричмонд. Но так же, как он поступил в декабре, когда Алекса в нем нуждалась, так и сейчас Джеймс взял ее под руку и никуда от себя не отпускал. Как и в декабре, в определенный момент этой ночи пальцы Алексы впились глубоко в ладонь Джеймса. Но он этого даже не заметил. Этой ночью Джеймс стал свидетелем чуда — чуда, о котором так часто рассказывала его мать, и всякий раз с величайшим благоговением.

— Здоровая девочка, — спокойно объявил доктор Лоутон, как только ребенок появился на свет.

Доктор и Алекса заранее договорились, что он сообщит ей пол и состояние здоровья новорожденного и ничего более.

— Прекрасная девочка! — с энтузиазмом подхватила сестра-ассистентка.

Доктор Лоутон слегка поморщился при ее словах. Он не сказал сестре, что ребенок будет усыновлен, поскольку не хотел, чтобы на Алексу было обращено особое внимание. Несмотря на то что Алекса была совершенно неузнаваема, да и Джеймс весьма изменился благодаря роговым очкам.

Младенец заплакал, объявляя о том, что его путешествие из теплого мира, где он прожил девять месяцев, благополучно завершилось. Наряду с объявлением в крике малышки содержался и вопрос: где то, другое, успокаивающее сердцебиение, так хорошо ей знакомое?

— Можно мне посмотреть на нее? — робко спросила Алекса.

— Конечно, — радушно откликнулась сестра. — Дайте только мне ее приготовить.

Несколько минут спустя девочка, чистенькая и сухая, завернутая в теплую пеленку, было бережно передана в материнские руки. Глядя на дрожащие пальцы Алексы, несмело прикасавшиеся к пухлым щечкам дочери, видя искреннюю любовь, от которой Алекса так решительно собиралась отказаться, Джеймс с трудом принялся подбирать очень непростые слова, которые ему предстояло сказать Бринн, Стивену и Роберту.

Сердце Бринн, так же как и сердца Стивена и Роберта, снова будет разбито. Но Алекса и Кэтрин станут счастливыми и помирятся. Разбитые сердца и… сердца исцеленные.

Однако Джеймс вдруг увидел в лице Алексы едва уловимую перемену. Мгновение спустя она прикоснулась губами к лобику дочери — самый нежный поцелуй любви — и, взглянув на медсестру, передала ей ребенка, прошептав:

— Спасибо.

— Девочка будет ждать вас в палате для новорожденных.

Алекса отрешенно кивнула и, не отрывая взгляда, проследила, как сестра с ее ребенком покинула комнату. Теперь они остались втроем — люди, знавшие правду, — доктор Лоутон, Алекса и Джеймс.

— Доктор, я могу покинуть больницу сегодня ночью? — спросила Алекса; все шло точно по плану, согласно которому она должна была вернуться в Инвернесс сразу же после родов.

— Да.

— А ты не хочешь остаться здесь, с ребенком, Алекса? — тихо предложил Джеймс.

— Не называй меня Алексой! — сердито предупредила она.

— Только мы трое…

— …только вы двое, — перебил доктор Лоутон. — Я оставляю вас наедине, — сказал он и тоже удалился.

— Алекса, — продолжил Джеймс, намеренно повторив ее имя, чтобы напомнить, кто она на самом деле: Алекса — мать, только что давшая жизнь ребенку — своему ребенку, а не Джульетта — романтическая героиня, роль которой прекрасно исполняла Алекса Тейлор.

— Я не изменила своего намерения, Джеймс, и не собираюсь. — «Хотя сердце мое требует обратного!»

Сердце ее действительно того жаждало, но то была битва, в которой Алекса снова позволила победить рассудку, — ради собственного ребенка. Кэтрин сказала, что она не права, и теперь Алекса знала, что горькая правда была на стороне младшей сестры, по крайней мере отчасти. Да, это не правильно для Алексы, для ее сердца, но это правильно, лучше для ее дочери. Ведь так? Да. Да.

— Прошу тебя, позвони Бринн и Стивену прямо сейчас.

— Нет.

— Черт тебя возьми! — Зеленые глаза Алексы наполнились слезами, и она прошептала:

— Пожалуйста, Джеймс, не поступай так со мной.

— Я хочу, чтобы ты осталась здесь на ночь и снова увидела свою дочь.

— Нет. Слишком рискованно здесь оставаться. Меня могут узнать.

— Хорошо. Я привезу ее в Инвернесс завтра, как только будет можно. Ты должна снова увидеть ее. Алекса, ты должна еще раз обо всем подумать.

— Я не должна больше видеть ее. — Воспоминание о мгновениях, когда она прикасалась, целовала и улыбалась очаровательной крохотной девочке, зачатой в такой большой любви, будет жить в сердце Алексы… вечно. — И я уже обо все подумала.

— Ты продумала все аргументы в пользу того, чтобы отдать ребенка Бринн. Но, Алекса, полагаю, ты не задумалась об аргументах в пользу того, чтобы этого не делать.

— Очень эгоистичные аргументы, Джеймс, и очень эмоциональные.

— Может быть, если бы мы поженились… — Прежде он об этом не говорил, будучи убежден, что его предложение не заставит Алексу изменить свое решение, а он не хотел прожить свою жизнь в роли шурина Кэтрин. — Ты выйдешь за меня замуж, Алекса?

— Ах, ты такой хороший! — прошептала Алекса, глядя сквозь слезы на любимого друга.

Джеймс так страдал, сражаясь с собственными демонами, но все же нашел в себе силы помогать ей. На мгновение сладкая мечта завладела Алексой. «Я смогу жить, любя свою дочь». Но Алекса прогнала эти мысли. Это была очень эгоистичная мечта и такая нечестная. Разве можно просить Джеймса прожить с ней жизнь, притворяясь отцом ребенка своего лучшего друга? Имеет ли она право лишать Джеймса шанса испытать любовь, которую испытала сама Алекса с Робертом? Нечестно просить Джеймса об этом, несмотря на то что он сам предлагал женитьбу, но более всего это нечестно по отношению к ребенку.

Лучшей жизнью для ее дочери, самой счастливой, будет жизнь с родителями, любящими друг друга так же глубоко, как Алекса любила Роберта. А этого она никак не могла предложить своему ребенку, не важно — со Стерлингом или без него.

— Джеймс, прошу тебя, позвони Бринн и Стивену. Я не собираюсь менять своего решения.

Тридцать шесть часов спустя вернувшегося из Ричмонда Джеймса Алекса попросила:

— Пожалуйста, расскажи мне!

— Зачем тебе это?

— Я хочу знать, что Бринн и Стивен были счастливы.

— Они были очень счастливы, — честно ответил Джеймс.

Взгляд Бринн был поразительно похож на взгляд, который он видел у Алексы, когда та держала свою маленькую дочь, — словно последние несколько месяцев Бринн тоже вынашивала ребенка. Да так оно и было. Ведь Бринн известны чувства, которые испытывает женщина, растящая в своем теле новую жизнь.

— Они подобрали имя?

— Черт возьми, Алекса! — Но Джеймс тут же почувствовал себя виноватым.

Она была бледна как смерть. Она уже дважды промыла голову, и черные блестящие волосы стали грязно-серого цвета. А ярко-изумрудные глаза, слава Богу, уже не сапфировые, выражали такую муку… Джеймс подумал о том, что ему следовало проявить настойчивость в больнице, когда требовал, чтобы Алекса еще раз увидела своего ребенка, и надо было все же настоять на их браке.

— Только скажи мне, Джеймс, и я больше никогда не задам ни одного вопроса о ней. Я знаю это потому, что в силу твоей дружбы с Бринн и Стивеном ты будешь видеть, как она растет. Обещаю, что не стану всю жизнь упрашивать тебя быть моим шпионом. — Это было твердое обещание, данное всем — Джеймсу, Бринн, ребенку, самой себе. — Только скажи, как ее назвали. Пожалуйста!

— Они назвали ее Кэтрин, — тихо вздохнув, ответил Джеймс, — в честь матери Стивена.

— И будут звать ее Кэт?

— Нет. Они собираются звать ее Кэти.

Долгое время Алекса молчала. Она просто смотрела в окно на свои розы и дальше, куда-то в бесконечность, где от ее взора, полного любви, уплывала в дальние страны мечта о счастье любить и быть любимой. Джеймс стал безмолвным свидетелем того, как Алекса пыталась подавить стон, крик, вопль своей измученной души. Когда она наконец подняла голову, взгляд ее дивных глаз был печален, но кристально чист.

— Ты не прокатишь меня на яхте, Джеймс?

— Да, конечно.

— В этот вторник, Элиот?

— Да. Мы должны быть в Дамаске в четверг, так что вылетаем во вторник. Ты не обязан этого делать, — добавил Элиот, почувствовав в голосе друга неуверенность. — Я хотел спросить, а не пришло ли время вернуться тебе к частной жизни?

Джеймс задумался. Нет. Воспоминания были еще слишком болезненны. Он чувствовал эту боль гораздо меньше, когда находился в местах, охваченных ненавистью, чем в местах, напоминавших ему о любви. Джеймсу нужно дело, ему необходимо смотреть в глаза людей, которые, быть может, отдали приказ убить его родителей; и с этими дьяволами в человеческом облике он должен вести дипломатические переговоры, ведущие к миру.

Джеймс все еще был очень беспокоен и жаждал убежать от своих воспоминаний, но после родов Алексы прошла всего неделя, и, хотя она мужественно боролась со своей тоской, она все еще была очень слаба морально.

— Можно, я перезвоню тебе, Элиот?

— Конечно.

Джеймс положил трубку и отправился искать Алексу. Она лежала на жарком июньском солнышке, стараясь вернуть своей коже блестящий золотистый оттенок. Через полтора месяца возобновлялись съемки «Пенсильвания-авеню», и Алексе нужно было похудеть — простая задача, поскольку у нее отсутствовал аппетит; более сложная задача — стать снова раскованной, уверенной в себе, красивой, холеной женщиной, которая последние полгода отдыхала в кругосветном путешествии.

Алекса прилежно лежала на солнце, но, услышав телефонный звонок, побежала в дом, надеясь, что звонит наконец давно молчавшая Кэтрин.

Но это звонил Элиот Арчер.

— Элиот? — переспросила Алекса, выговаривая себе за глупую надежду, что они с сестрой когда-нибудь помирятся. — Что-то новое о твоих родителях?

— Нет. Все еще ничего.

— Джеймс, ты нужен ему?

— Да, но…

— Но ты беспокоишься за меня. — Алекса мужественно улыбнулась. — Думаю, пришло время мне возвращаться в Роуз-Клифф.

— Если кто-нибудь увидит тебя…

— Никто не увидит. Если запастись продуктами, через оставшиеся три недели я смогу выглядеть очень привлекательно.

Джеймс узнал, что Кэтрин в Денвере. Завтра она дает заключительный концерт своего турне по Северной Америке, а через три недели начнутся ее выступления в Европе. Какие чудесные планы строили они на эти три свободные недели! Несколько дней было решено провести в романтическом, очаровательном Аспене, затем…

Джеймс прервал воспоминания, но не отказался от решения позвонить любимой.

— Кэтрин, это…

— Джеймс…

— Неделю назад Алекса родила девочку и отдала ее очень хорошим родителям. — Он помолчал и тихо вздохнул. — Кэтрин, ты нужна Алексе. Она очень нуждается в своей любимой сестре.

— Она в Инвернессе? — «С тобой? Если я приеду к Алексе — о, сколько раз я думала позвонить ей! — то увижу и тебя?»

— Нет. Алекса в Роуз-Клиффе.

Стук в дверь заставил Алексу вздрогнуть. Она вдруг страшно испугалась. Что, если это снова Хилари? Или Роберт?

Алекса съежилась от страха. Она не могла видеть из кухни стоявшего у двери непрошеного гостя. «Уходи, кто бы ты ни был!»

— Алекса? Ты здесь? Алекса?

— Кэт? — прошептала она и бросилась к двери. — Кэт!..

— Привет. — Сердце Кэтрин замерло, как только она взглянула в глаза сестры («Ах, Алекса, я давно должна была приехать к тебе!»). — Можно войти?

— Конечно. — Алекса распахнула дверь. — Кэт, здесь больше никого нет. Я родила девочку… и отказалась от нее.

— Знаю, Алекса. Я приехала извиниться. Я должна была согласиться с твоим решением и поддержать тебя.

— Как ты могла поддержать меня, Кэтрин?

Тон Алексы был грустен и смущен, но слова ее острым ножом пронзили любящее сердце Кэтрин, разбередив еще кровоточащую рану. Неужели правда? Неужели Джеймс открыл ее тайну Алексе? Неужели он нарушил торжественное обещание любви?

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, ты знала, что я поступаю не правильно. Ты чувствовала, как трудно это будет для меня. Как ты могла это знать, Кэт?.. Хотя ты всегда была очень мудрой.

— Я вовсе не мудрая, Алекса.

— Но ты знала, даже не будучи матерью, как трудно отказаться от ребенка… — Алекса слегка покачала головой. — Ты почему-то знала.

— Нет, я не знала, — прошептала Кэтрин.

Она никогда не знала о материнской боли — только о дочерней. Но сейчас, слушая страдающую Алексу и видя ее полный боли взгляд, она задалась вопросом: а вдруг и ее мать страдала столь же глубоко? Неужели возможно, что и ее мать на самом деле любила свою дочь?

— Кэт, — тихо позвала Алекса и второй раз в жизни увидела, что прекрасные глаза любимой сестренки были полны слез.

— Я никогда не знала чувств матери, отдавшей своего ребенка. Но я знаю чувства ребенка, потерявшего свою мать. — Отвернувшись от сестры, Кэтрин подошла к окну, из которого открывался чудесный вид на розы, небо и море, но за пеленой слез Кэтрин не видела этой красоты; она едва слышала свои слова за оглушительными ударами собственного сердца. — Я знаю только о страданиях ребенка, потому что, потому что… меня саму удочерили. Я не твоя сестра, Алекса.

— Нет, ты — моя сестра! Я была там, Кэт. Я была в Канзас-Сити, когда ты родилась. Я увидела тебя в тот самый момент, когда тебя вынесли из больницы.

Алекса с поразительной ясностью помнила тот день. И еще она очень живо помнила, как отчаянно выплеснула ее душа: «Это не моя сестра! Я ее не хочу!» Но сейчас, в эту минуту, еще более отчаянно кричало ее сердце: «Я хочу, чтобы ты была моей сестрой, прошу, пожалуйста!»

— Ты моя младшая сестренка, Кэт, — ласково, виновато и с любовью прошептала Алекса.

Услышав в голосе Алексы нежность, Кэтрин повернулась к ней и продолжила:

— Нет, Алекса, я не твоя сестра. Я только хотела бы ею быть. Твоя настоящая сестра умерла.

— Нет, — спокойно возразила Алекса.

— Да. — Сердце Кэтрин наполнилось надеждой: сестра восприняла ее признание с грустью и нежеланием верить, без малейшего намека на облегчение, чего всегда так боялась Кэт. — У мамы случился выкидыш. Она зашла в отделение для новорожденных, надеясь обрести там мужество, чтобы рассказать тебе о происшедшем, но вместо этого…

Кэтрин рассказала все, что знала о том дне. Это была та же история, которую она услышала от Джейн и которую рассказала Джеймсу. Но сейчас, когда Кэтрин говорила о женщине, заявившей о своей любви к своему ребенку, но отказавшейся от него из-за какой-то загадочной опасности, в голосе Кэтрин звучало сочувствие, а не горечь. И теперь в ее сердце не было мучительных вопросов, на которые она прежде уверенно давала один жесткий ответ: мать меня по-настоящему не любила.

— А ты знаешь, как часто я задавалась вопросом: что, если я сама подкидыш? — тихо спросила Алекса, когда Кэтрин закончила свой рассказ.

— Ты?..

— Да. В нашей семье я была белой вороной. Ты, мама и папа были так похожи друг на друга — все одаренные, талантливые, а я…

— Ах, Алекса, но ведь все это было и в тебе! Ты тоже талантлива, и еще ты была такой красивой, такой уверенной, такой веселой! Я всегда тобой так гордилась!

— Правда? Ах, Кэт, а я так тебе завидовала!

— Завидовала… мне?

— Конечно. И из-за этой зависти я, кажется, всегда была очень жестока с тобой, — с тихим ужасом призналась Алекса. — Я не хотела, чтобы ты была моей сестрой. Разве ты не помнишь?

Кэтрин услышала в словах Алексы страх, что Кэтрин действительно помнит, и надежду на то, что она все забыла. Ей очень хотелось бы заверить Алексу, что она не помнит. Но начиная с этого дня и навсегда между ними не должно быть никакой лжи, даже если ложь будет продиктована любовью.

— Я помню, Алекса, — призналась Кэтрин. — Но я понимаю. Я была такой тихой, такой застенчивой. Ты, наверное, стыдилась, что я твоя сестра.

— Стыдилась? О-о, нет, Кэт, никогда! Я всегда считала тебя перлом, верхом совершенства, прекрасной принцессой. — Лицо Алексы исказила дрожащая, жалкая улыбка. — Ты, должно быть, почувствовала облегчение, узнав, что мы — не родные сестры.

— Нет!

— Нет? — «Даже сейчас?» — подумала Алекса, но спросить не рискнула. Вместо этого она попыталась очень спокойно объяснить свой поступок:

— Я люблю свою девочку, Кэт. И всегда буду ее любить. Я отказалась от дочери, потому что верю в то, что так лучше для нее, хотя это, конечно, хуже для меня. Я отдала ее и теперь чувствую себя так, словно вырвала собственное сердце.

Кэт слушала эту исповедь, и по щекам ее текли горячие слезы. То были знакомые Кэтрин слова — слова, выгравированные на замочке сапфирового ожерелья, оставленного другой матерью своему ребенку: Jе t’aimerai toujours.

— Меня успокаивает мысль, — продолжала Алекса, — что жизнь дочери будет наполнена счастьем и любовью. Она, вероятно, никогда не узнает о моем существовании. Удочерение было закрытым, а родители, может быть, никогда и не скажут девочке о том, что ее удочерили.

— А для тебя это имеет значение?

— Когда я держала малышку на руках, во мне вдруг вспыхнуло желание, чтобы ей рассказали. Я хотела, чтобы она знала, как я любила ее и что я всем сердцем была уверена: то, что я делаю, — во благо моему ребенку. Но я не просила, чтобы ей рассказали, и думаю, так лучше… потому что она никогда не станет меня ненавидеть.

«Или любить», — неожиданно подумала Кэтрин.

— Ты ведь ненавидишь свою мать, да, Кэт?

— Мне кажется, ненавидела. Сначала, но…

«Но сейчас, — подумала Кэтрин, — я почему-то хочу дать ей знать, что все понимаю. Хочу уверить, что жизнь у меня сложилась счастливо, как она и надеялась, что я выросла в спокойствии и любви».

— Кэт, если ты можешь простить ее, — тихо произнесла Алекса и еще тише добавила, точно молила:

— И если только это возможно, пожалуйста, прости меня.

— Простить тебя, Алекса? Это я должна просить прощения. Я, всегда так желавшая, чтобы ты была моей сестрой, сама оказалась очень плохой сестрой, когда ты во мне нуждалась.

— Но ты все равно моя сестра, — прошептала Алекса, не спрашивая, а спокойно утверждая это самым нежным шепотом настоящей любви. — Ты — моя сестра, моя Кэт.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 22

Дамаск, Сирия

Июль 1990 года

— Куда дальше? — спросил Джеймс Элиота.

Обед в некотором роде был праздничным. Они наконец закончили сложнейшие переговоры, которые позволяли надеяться, что сделан небольшой, но шаг вперед. Переговоры заняли месяц, и Джеймс просто выдохся, старясь сохранить свое знаменитое хладнокровие. И все же он задавал вопрос об очередном проекте.

— Как насчет того, чтобы обойти вокруг света на яхте? — предложил Элиот.

— Нет. Со мной все в полном порядке, дружище.

— Я в этом не уверен, Джеймс, — честно признался Элиот; он с каждым днем все больше и больше узнавал в Джеймсе себя: бесстрашного человека, которому больше нечего терять.

— А я уверен.

— Что ж, это чертовски здорово для будущего свободного мира.

— Отлично. Так что же дальше?

— Колумбия, но не раньше августа. Но там, возможно, придется провозиться всю осень, так что вопрос об отдыхе на море остается в силе.

— Я, вероятно, не поплыву на яхте, а может быть, останусь на какое-то время в Европе.

— Звучит неплохо.

— Думаю съездить на Иль.

— Ты ничего там не найдешь, Джеймс. Мне казалось, мы договорились, что я буду держать тебя в курсе дела, а ты будешь держаться подальше от расследования. Понимаю: прошло уже семь месяцев, а мы все еще не имеем ни одной зацепки, но…

— Причина, по которой я хочу поехать на Иль, чисто сентиментальная: они так любили этот остров, — перебил Джеймс. — Я пытался убедить себя в том, что мина скорее всего связана именно с желанием родителей посетить Иль. Но не смог; очевидно, так же считаешь и ты. Почему, Элиот? Существует ли что-то еще?

— Ничего особенного, кроме кровавой истории этого проклятого места.

— Кровавая история Иля? Мать с отцом описывали его как райское местечко.

— Остров — рай, но время от времени сотрясается от преступлений его правителей. Конечно, в роду Кастиль были и благородные и милосердные монархи, но попадались и отъявленные негодяи.

— Ален? — удивленно спросил Джеймс.

Он помнил, что родителям принц показался очень приятным молодым человеком. И еще помнил умное и, казалось, искреннее письмо с соболезнованиями, присланное Аленом после гибели Марион и Артура.

— По мнению разведслужб свободного мира, Ален не опасен.

— Но разведслужбы установили за ним наблюдение. Почему?

— Из-за отца Алена. Жан-Люк был изгнан с острова своим старшим братом Александром, и за годы изгнания, проведенные на Ривьере, он создал империю насилия и террора. С возвращением его на Иль в качестве монарха, так как Александр умер, не оставив наследника, чудовищная власть Жан-Люка стала еще более могущественной и опасной. Как глава государства, террорист Жан-Люк пользовался дипломатическим иммунитетом и привилегиями. Мы могли только наблюдать за ним и надеяться, что Жан-Люк не превратит одно из наиболее важных в стратегическом отношении островное государство Средиземноморья в ядерную державу. Мы не могли убить его, но кто-то смог. Мы до сих пор не знаем, кто его убил, ведь у Жан-Люка было много врагов, включая бывших «друзей», которых он предавал. Как бы там ни было, но Жан-Люк погиб семь лет назад, когда его взорвавшийся самолет поглотила морская пучина.

— И?..

— И Ален Кастиль наследовал трон, а преступная активность, кажется, прекратилась.

— Кажется?

— Этим вопросом мы задавались семь лет назад. Жан-Люк никогда не скрывал своей деятельности. Это было частью его мании всемирного господства. Он щеголял своей силой, подкупами и наслаждался тем, что цивилизованный мир не может остановить его. Со вступлением Алена на трон возник вопрос: прекратил ли он преступную деятельность отца или же сын просто более сдержан и, значит, еще опаснее, чем Жан-Люк? За Аленом следили очень тщательно, но не было ни одного свидетельства того, что он продолжает реализовывать угрозы Жан-Люка.

— Почему все же ты рассказываешь мне об этом?

— Не хочу, чтобы ты, услышав сию историю, считал, что сделал великое открытие. Опасность для общества некоторых членов королевской семьи Иля — старая новость.

— Ты когда-нибудь встречался с Аленом?

— Нет.

— Но ты бывал на Иле?

— Да, много-много лет назад. Жан-Люк был в изгнании.

— Почему бы тебе не поехать со мной? — предложил Джеймс.

Наблюдая за реакцией Элиота на свое приглашение, он увидел, как опытный агент борется с нахлынувшими на него чувствами. Джеймс уже видел такое выражение в глазах Элиота, когда тот говорил о бесплодности мести. Тогда за этим выражением скрывалось что-то личное, какая-то давняя, но все еще не забытая потеря, и сейчас взгляд говорил о чем-то очень личном и очень болезненном. «Здесь явно что-то связано с Илем», — решил Джеймс.

— Разница между консультантами-посредниками и оплачиваемыми гражданскими служащими заключается в том, что мы должны появляться на основании официального приглашения, — легко возразил Элиот. — Поезжай, Джеймс, полагаю, остров тебе покажется очень мирным уголком.

Мирным? Джеймса это удивило. Его воспоминания о мире были сейчас очень далеки. Он все еще жил энергией гнева, хотя за последние месяцы его чудовищные эмоции немного поутихли, неохотно уступив место опустошенности, ощущать которую было даже хуже, чем постоянную ярость, — в этом было еще меньше жизни. И в этой странной тишине Джеймс стал различать тихие голоса своих нежных чувств, каким-то чудом все еще живых — вновь зазвучавший хор проснувшейся радости, который звал Джеймса к ней.

«Вернись к Кэтрин, — пели голоса любви. — Вернись к своей единственной».

Но Джеймс понимал, что ему нечего предложить Кэт. Больше пустоты, меньше жизни, бывшей в нем в то утро, когда он попрощался с Кэтрин. Может быть, Джеймс и найдет немного мира на этом острове — мира, который успокоит его истерзанную душу.

А что, если голоса не утихнут? Что, если романтический островной рай просто заставит нежные воспоминания любви звучать громче и увереннее? Джеймс не мог ответить на эти вопросы. Но он знал (и жизнерадостный хор нежных голосов знал), где сейчас Кэтрин. На прошлой неделе она была в Париже, на следующей неделе выступит перед принцессой Уэльской, а сейчас Кэт в Вене…

Ален Кастиль обладал замечательным зрением, и из королевской ложи знаменитого венского театра ему прекрасно была видна сцена. И все же, усилием воли подавив дрожь в руках, принц острова Радуги жестом потребовал бинокль, лежавший на коленях у Натали.

Натали всегда брала с собой театральный бинокль. Как бы в шутку, но осторожно и очень внимательно она разглядывала на дамах драгоценности от других мастеров и отпускала нелестные замечания, к великому неудовольствию и раздражению своего сводного брата.

Натали не разделяла пристрастия Алена к музыке, но всегда с большим наслаждением сопровождала его в частых поездках на концерты по всей Европе. Она передала бинокль и с удивлением и любопытством увидела, что брат сосредоточил все свое внимание на красивой пианистке, покорившей публику удивительно прочувствованным исполнением шопеновского вальса.

Натали заметила, как странная тень омрачила красивое смуглое лицо Алена. Она подумала о том, что его аристократический профиль очень похож на мраморное лицо древнегреческой статуи — величественного полководца, готовящегося послать своих воинов в бой, из которого они, возможно, никогда уже не вернутся, и убежденного в своем решении, ибо нет доли более достойной, чем пасть, защищая Отечество.

«Невероятно! — решительно протестовал разум Алена. — Этого просто не может быть!»

Но это было. Почти то же лицо, только обрамленное не золотистыми, а черными шелковистыми локонами, — лицо, неизгладимо запечатлевшееся в его памяти более двадцати лет назад. Ален поразительно живо помнил тот день, когда он подслушал, как Изабелла обвинила Жан-Люка в убийстве своей жены и матери собственного сына, Алена. Мощные руки Жан-Люка непременно сломали бы стройную шею Изабеллы, если бы мальчик убежал (а ему ужасно хотелось убежать — далеко и навсегда!), но он не мог позволить умереть этой красивой женщине так, как, очевидно, умерла от рук Жан-Люка и мать Алена. С невинным выражением лица мальчик прервал эту сцену, притворившись, что только-только вошел и ничего не слышал, хотя его маленькое сердечко, казалось, замерло от глубокого отвращения и ненависти к Жан-Люку.

После того как прекрасная Изабелла покинула Иль, Жан-Люк рассказал Алену историю о потерянной принцессе. В тот день, а затем и еще очень много последующих дней Ален вынужден был стоять перед портретом Изабеллы и выслушивать рассказ полубезумного отца, одержимого Изабеллой и ее потерянной, но все же очень опасной дочерью. Каждый раз Жан-Люк рассказывал всю историю сначала — как языческий ритуал, в котором Изабелла выступала одновременно в роли богини и колдуньи.

— Она заслуживает смерти, — шептал Жан-Люк голосом, дрожащим от наслаждения, переходящего в печаль — как у любовника, не имеющего возможности разделить свою страсть. — Но пока потерянная принцесса не найдена, мать должна жить. Она приведет нас к своей дочери, после чего обе они умрут.

Стоя перед портретом Изабеллы, Жан-Люк всякий раз требовал твердых обещаний от мальчика, который однажды станет принцем Иля.

— Ты должен сделать это своей миссией, Ален: найти принцессу и убедиться, что она уничтожена. Иль принадлежит только тебе, мой сын, и твоей младшей сестре. Натали никогда не должна узнать о существующей угрозе. Ты обязан защищать Иль и защищать Натали. Это твой долг. Поклянись мне, что ты его выполнишь.

Ален обещал, понимая при этом, что единственной клятвой, которую он действительно сдержит, это обет защищать свою сводную сестру. И шесть следующих лет мальчик мучился возможными последствиями своего обмана: несомненно, явная ложь бесноватому отцу приведет Алена прямехонько в ад, где ему и придется провести вечность в компании с человеком, которого он так ненавидит.

Когда Алену исполнилось шестнадцать лет, душа его избавилась наконец от мучений, потому что в шестнадцать лет Ален сделал неожиданное открытие, что Жан-Люк… не его отец.

Это случилось во время рождественских каникул, которые Ален проводил дома, приехав из специальной школы в Швейцарии, где учился вместе с отпрысками других королевских семей. Заданием на каникулы было изучение своей королевской родословной, согласно которой Ален должен был сопоставить цвет глаз и волос, физические данные и, если возможно, группу крови.

Данные о группе крови матери где-то хранились, поскольку она была матерью будущего монарха, но Ален не осмелился просить разрешения у Жан-Люка на их поиски. Однако юноша узнал группу крови самого Жан-Люка. Только месяц назад

Жан-Люк был ранен одним из своих бесчисленных врагов (теперь уже покойным) и ему потребовалось переливание крови. Группа крови у Жан-Люка оказалась «О». Ален же знал по школе, где у него (в силу редкой группы) дважды брали анализ крови, что его группа — «АВ».

Значит, отцом Алена был не Жан-Люк.

Юноша вернулся в Швейцарию с фальсифицированной родословной, в которой обозначил для Жан-Люка группу крови «А», а для матери — «В».

Десять лет спустя врагам Жан-Люка все же удалось отправить его на тот свет, и Ален, вернувшись на остров в качестве принца, отыскал медицинскую карту своей матери, из которой стало ясно, что по крайней мере отчасти составленная им родословная была правдивой: Женевьева Кастиль имела группу крови «В». Ален распечатал второй комплект медицинских карт, страстно надеясь найти подтверждение тому, что он был не принцем-самозванцем, а сыном Александра и старшим братом пропавшей принцессы, то есть самым законным наследником Иля. С какой радостью — в этом случае — принц стал бы разыскивать свою потерянную младшую сестренку! Но у Александра, болевшего лейкемией и потому очень часто сдававшего анализы для переливания крови, группа крови была «О» — как и у Жан-Люка.

Итак, в жилах Алена не текло ни капли крови рода Кастиль. Он не был ни сводным братом Натали, ни двоюродным братом пропавшей принцессы. Ален был самозванцем.

Ему следовало рассказать об этом Натали, но на момент смерти Жан-Люка ей было всего семнадцать лет. Натали была слишком молода и невинна, чтобы заниматься делами империи террора, оставленной ей в наследство отцом. Ален мог бы обратиться к Изабелле и предложить ей помощь в поисках законной правительницы Иля. Но молодой человек лишь приказал людям Жан-Люка, нанятым для слежки за Изабеллой, прекратить свою зловещую миссию.

Ален никому ничего не сказал. Он только ждал, с каждым днем все больше уверяясь в том, что его тайна сохранится навеки. Ален решил, что это его судьба — править островом, который он так сильно любил. Будучи принцем-самозванцем, Ален все же считал, что по праву владел Илем. Ведь именно он возродил Иль после разрушительного правления Жан-Люка и с такой любовью лелеял красоту острова, подобно весеннему цветку проснувшегося после жесточайшей зимы.

За семь лет своего правления Ален окончательно успокоился и поверил, что Иль — действительно его королевство. А сейчас он смотрел на прекрасную женщину, которая могла отнять у него прекрасное королевство.

Ален был уверен, что это она. У пианистки было милое лицо Изабеллы и ее потрясающие синие глаза, но самым убедительным доказательством являлось ожерелье из сапфиров — то самое, которое было изображено на портрете. Жан-Люк, очевидно, не знал, что Изабелла отдала свое ожерелье дочери, но тем не менее он часами разглагольствовал о том, как повезло Александру, разыскавшему такие идеальные драгоценные камни.

— Что за идиотизм! — исходил желчью Жан-Люк. — Какой жалкий романтизм по отношению к женщине, которая должна быть (как и все женщины вообще) просто предметом удовлетворения страсти, которым надо пользоваться, но не следует боготворить.

У Алена не оставалось сомнений — это то самое ожерелье! Даже через бинокль его опытный взгляд оценил редкий цвет и высокое качество драгоценных камней. На пианистке были также и серьги, о которых никогда не упоминал Жан-Люк, но их дизайн, безусловно, совпадал с дизайном ожерелья.

Ален знал и другие подробности о дочери Изабеллы: возраст, дату рождения в чикагской больнице, время ее исчезновения — в течение месяца во время путешествия Изабеллы между Чикаго и Нью-Йорком. В последней, отчаянной надежде Ален взглянул в программу, но краткая биография одаренной двадцатидвухлетней пианистки из Канзаса только подтвердила то, что он уже знал. Это была она — женщина, которая может отнять у Алена все, что он так любил, и которая по примеру своего отца, изгнавшего Жан-Люка, могла навсегда изгнать Алена с острова.

Кэтрин Тейлор, очевидно, не подозревала о своих наследственных правах. Возможно, даже не знала о том, что ее удочерили. Не узнает ли она правду о своем происхождении, путешествуя по Европе и поражая своим божественным дарованием самых блестящих представителей королевских династий? Может быть, кто-то удивится потрясающему сходству Кэтрин с Изабеллой и даже обратит пристальный взгляд на ожерелье? Да, но ее милое лицо и изумительное ожерелье вызовут лишь мимолетное воспоминание, которое улетучится, не успев облачиться в мысль: «Боже, как эта девушка похожа на Изабеллу Кастиль!» Потому что никто, Ален был в этом твердо уверен, не знал, что у Александра и Изабеллы был ребенок.

А как же сама Изабелла? Что, если она вдруг увидит свою дочь? Но Изабелла все это время жила с мужем тихой деревенской жизнью, почти никогда не покидая уединенный замок в Луара-Вэлли.

«Ты в безопасности, — успокоил себя Ален. — Кэтрин Тейлор никогда не узнает, кто она есть на самом деле, и нет никого, кто мог бы ей об этом рассказать».

Двадцать два года назад, когда десятилетний Ален почувствовал угрозу для жизни Изабеллы, он преодолел собственный страх и отважно вмешался. Теперь опасность грозила ему, и было бы неразумно терять мужество и спасаться бегством.

Однако Кэтрин завладела воображением Алена. Он должен познакомиться со своим очаровательным врагом.

— Ты не помнишь, где состоится прием? — спросил принц у Натали, когда бурные аплодисменты во второй раз вызвали пианистку на бис.

— В отеле «Империал». Ален, неужели ты собираешься пойти?

— Ты, кажется, удивлена?

— А разве не стала легендарной неприязнь моего старшего брата к протокольным встречам? — съязвила Натали.

Ален ответил на выпад сестры любящей улыбкой. То была истинная правда: всем было известно, что принц предпочитает шумным и многолюдным приемам уединение, более любит тихий ужин в одиночестве или в компании сестры. Но сегодня было сделано исключение — ради черноволосой, синеглазой незнакомки, которая в действительности вовсе не была неизвестна ему.

— Я хотел бы познакомиться с Кэтрин Тейлор, — спокойно объяснил он Натали, глаза которой горели любопытством.

— Она и вправду очень талантлива, не так ли?

— Да.

— И очень красива.

— Мне тоже так кажется. Полагаю, после приема я мог бы пригласить пианистку поужинать с нами.

— Но у нее наверняка уже есть планы на сегодняшний вечер.

— Что ж, тогда завтра, — улыбнулся Ален, не собираясь отказываться от своих намерений. Он не забыл, что завтра утром должен лететь в Париж на открытие очередного магазина «Кастиль», но знакомство с Кэтрин было для него гораздо важнее. — Тем более что я хотел бы еще раз послушать ее игру.

— Ах, Ален, вечно ты со своей музыкой! — с легкой иронией воскликнула Натали, потому как прекрасно знала, что обидой от Алена ничего не добьешься и не заставишь изменить принятое решение, да у нее и не было желания досаждать брату. — Bien![15] Но я улетаю в Париж, как и договорено. Ювелиры ждут нас…

— …тебя…

— Они хотели бы встретиться и с тобой.

— Я прилечу послезавтра.

— В субботу?

— В следующем месяце мы предпримем специальное путешествие. D’accord?[16]

— D’accord.

Прием по случаю дебюта Кэтрин Тейлор в Вене проходил в Большом салоне отеля «Империал». Список приглашенных изобиловал именами гостей богатых, известных, знатных и королевских кровей — элитное собрание людей, чья любовь к музыке столь же подлинна, сколь подлинны их сверкающие драгоценности и оригинальны их наряды от лучших модельеров. Они пришли чествовать Кэтрин, потому что эти знатные покровители искусств искренне желали поблагодарить ее за то, как великодушно она дарила миру свой великий талант.

К тому времени, когда Ален и Натали прибыли на прием, Кэтрин уже была плотно окружена своими почитателями. Она улыбалась в ответ на потоки похвалы, принимая каждый комплимент с некоторым удивлением.

«Как настоящая принцесса», — смущенно подумал Ален, наблюдая за грациозной Кэтрин. Она держалась с королевским достоинством, статная и гордая, в длинном бледно-голубом шелковом платье; вьющиеся блестящие локоны ее жгуче-черных густых волос были безупречно уложены на затылке. Законная принцесса острова Радуги, разумеется, не носила драгоценной короны — только потрясающие сапфиры на шее и в ушах.

Ален и Натали терпеливо дожидались своей очереди познакомиться с виртуозной пианисткой. Но когда хозяйка приема, баронесса, заметила их, на ее лице появилось выражение столь неподдельной радости, что, следуя ее зовущему взгляду, брат с сестрой подошли к гостям, окружавшим Кэтрин, и тут же были представлены.

Кэтрин с нескрываемым интересом смотрела на Алена и Натали и думала: «Какая потрясающая пара!»

Он — высокий, смуглый и красивый, чрезвычайно элегантный в черном атласном смокинге, и она — с золотисто-каштановыми волосами, воплощенная грация и красота в облегающем платье из шифона.

— Позвольте представить вам принцессу Натали, — сказала счастливая баронесса.

— Здравствуйте, — тепло улыбнулась Кэтрин, глядя в замечательные карие глаза.

— И принца Алена, — добавила баронесса.

— О-о… — Кэтрин была удивлена. Имя Натали само по себе не вызвало никаких ассоциаций, но в сочетании с именем «Ален» оно, несомненно, пробудило воспоминания. — С острова Радуги?

— Да, — спокойно ответил Ален, хотя сердце его тревожно забилось, как только он увидел неожиданную грусть в прекрасных сапфировых глазах.

То была истинная грусть, а не чувство ущемленного собственника. Было совершенно ясно: остров, бесспорно, что-то значит для Кэтрин Тейлор; что-то, что Ален должен узнать; что-то, что, быть может, не следовало слышать Натали. И до тех пор пока Ален не выяснит, он останется в Вене.

Ален, Натали и Кэтрин немного поговорили о концерте, о Вене, обсудили бесценные гобелены, которыми были украшены стены салона. Наконец, зная, что еще немало гостей терпеливо дожидаются возможности познакомиться со знаменитой пианисткой, Ален спросил, не согласится ли она поужинать с ним завтра вечером.

Ни минуты не сомневаясь, Кэтрин приняла приглашение. Она сразу поняла, что Ален почувствовал ее оживление при упоминании об Иле и что это его обеспокоило, поэтому решила рассказать принцу о Марион и Артуре. И еще она поняла, что сделать это надо в спокойной обстановке, а не среди гостей. На следующий день Кэтрин давала концерт днем, поэтому договорились, что Ален заедет за ней в отель в восемь.

И лишь гораздо позже, в тишине гостиничного номера, у Кэт появилась возможность поразмыслить над тем, что ей предстоит ужин наедине с красивым принцем. За прошедшие полгода она объездила с концертами все уголки Северной Америки и благодаря огромному успеху приглашалась на коктейли и обеды с очень богатыми и очень знаменитыми людьми и стала большим специалистом по части очаровательных изящных улыбок.

Но значило ли это, что Кэтрин превратилась в искушенную лицемерную женщину, ту, какой намеревалась стать, когда впервые смотрела на сияющий ночной Манхэттен? Да, возможно, она и стала такой, по крайней мере внешне. Теперь Кэтрин была довольно смелой: она перестала бояться новых городов и знакомств с новыми людьми — даже самыми красивыми из принцев. Щеки ее более не вспыхивали розовыми пятнами от неожиданного смущения, и откровенная невинность давно исчезла из огромных синих глаз, так что не было больше необходимости скрывать их под волнистой челкой прекрасных черных волос, которые Кэтрин теперь укладывала блестящими локонами на затылке. Но сама Кэтрин, разумеется, знала правду: внешность и поведение на публике создавали лишь иллюзию искушенности.

По-настоящему искушенная женщина не станет любить человека, который не любит ее, не так ли? Нет, совершенно не так. Кэтрин подошла к окну и распустила изящный пучок, позволив волосам каскадом обрушиться на плечи и развеваться от дуновения ночного ветерка; как будто Кэтрин плыла на яхте или гуляла часами после концерта, пытаясь остудить душевные раны, всякий раз открывавшиеся под действием чарующей музыки.

Кэтрин знала, что в действительности не так уж опытна в лицедействе, но все-таки теперь она умела скрывать свою застенчивость и страх под маской изысканного спокойствия и могла невозмутимо поужинать с красавцем принцем. Кэтрин нужно было еще раз встретиться с Аленом и объяснить ему, что она знала Марион и Артура Стерлинг, поэтому она с нетерпением дожидалась этого вечера. И еще по одной, изумлявшей ее причине. Ужин с Аленом неожиданно затмил все долгие одинокие прогулки, ставшие теперь просто необходимыми для Кэтрин после эмоционально изматывающих концертов.

Почему? Потому что поразительно, но она почти мгновенно почувствовала себя с Аленом очень уютно.

Но почему?..

И вдруг поняла; ей было очень удобно, потому что разговор с Кастилем велся по-французски. Баронесса представляла ее на английском языке, Кэт была в этом уверена. Но в какой-то точке разговора они сбились на французский. Кто — Ален или она — первым произнес слово на прекрасном языке любви? Кэтрин не смогла этого припомнить. Но почему принц не заметил ее безупречного французского? Бесспорно, его должно было удивить столь виртуозное владение чужим языком провинциальной девушкой из Канзаса.

Кэтрин предположила, что, возможно, Ален не осознавал этого, так же как до сей минуты не осознавала Кэтрин. Интересно, а он тоже до сих пор находится под впечатлением их удивительно приятной беседы?

Кэтрин слегка нахмурилась — не обеспокоенно, а удивленно, — войдя наследующий день в семь часов вечера в свой элегантный номер. Тяжелые портьеры на окнах закрывали летний закат и виды на расположенный внизу парк. В прежние вечера горничные всегда оставляли портьеры раздвинутыми, и Кэтрин всякий раз, подойдя к окну, любовалась тем, как розовое небо постепенно становилось серым. Сейчас комната была темна и полна теней. Что ж, сегодня вечером у нее не так уж много времени, и шторы все равно пришлось бы опустить, пока Кэтрин будет готовиться к ужину с Аленом.

Она пересекала комнату, направляясь к гардеробу, когда одна из теней ожила и бросилась вперед. Кэтрин почувствовала бесшумное движение, но, прежде чем успела обернуться, чья-то сильная рука плотно зажала ей нос и рот.

Перед тем как провалиться в кромешную тьму, Кэтрин увидела лица людей, которых она любила.

И к которым обратила свои, казалось, последние слова: «Я люблю тебя, мама. Я люблю тебя, папа. Я люблю тебя, Алекса.

Я люблю тебя, Джеймс».

— Кэтрин!

Она была погружена в сон, от которого никак не могла пробудиться. Раздавались голоса, зовущие ее по имени, тревожные голоса, один из которых был более спокойный и неясно знакомый — говоривший с ней на французском.

— Ален, — прошептала Кэтрин, поднимая наконец тяжелые веки.

— Кэтрин, как вы себя чувствуете?

— Кажется, нормально. Что случилось? — задавая вопрос, Кэтрин почувствовала на шее странную горячую влагу и прикоснулась к ней — кровь!

Посмотрев на свои пальцы, Кэтрин увидела многочисленные кровоточащие порезы.

— Вор-взломщик, — ответил начальник службы безопасности отеля; в его голосе зазвучали нотки великого облегчения от того, что Кэтрин Тейлор пришла в себя, и великой досады на происшедшее.

Известная пианистка стала сегодня не единственной жертвой. Взломщик похитил ключи у дежурной по этажу и, пока та искала их, полагая, что по рассеянности просто не положила их на место, проник в несколько номеров. Во всех хозяева отсутствовали, за исключением Кэтрин. Вор похитил деньги, драгоценности и часы. Шеф службы безопасности продолжал свой рассказ по-французски, поскольку на этом языке красивая женщина говорила с принцем.

Вызвавшее кратковременную потерю сознания действие эфира ослабевало, и Кэтрин с поразительной ясностью понимала, что произошло. Вор не ожидал ее появления, а потому, применив эфир и нож, похитил сапфировое ожерелье, которое Кэтрин надела впервые только вчера, — символ любви, которая, в конце концов, вероятно, существовала. Ожерелье исчезло вместе с серьгами — другим символом другой любви. Мочки Кэтрин не пострадали, они не кровоточили и не болели. Грабитель был хорошо знаком с драгоценными украшениями, а потому очень аккуратно отвинтил крепившие серьги золотые шайбочки.

— Я хотел бы немедленно отвезти ее в больницу, — заявил врач отеля. — К счастью, ножевые порезы неглубокие, но их нужно промыть и зашить. И хотя потеря сознания, по всей видимости, вызвана лишь действием эфира, а не ударом по голове, я хотел бы понаблюдать за пострадавшей ночью, в больничных условиях.

— Можно войти?

— Ален? Да, конечно. — Прошло несколько часов с тех пор, как Кэтрин доставили в больницу, несколько часов, в течение которых она была предоставлена бережному и внимательному попечению целой бригады докторов и медсестер. Неужели все это время Ален дожидался в приемном покое?

— Кэтрин, как вы себя чувствуете?

— Прекрасно. Думаю, вовсе не обязательно было проводить целую ночь в больнице, но…

— Лучше подстраховаться.

— Да. Кажется. — Улыбка Кэтрин угасла, когда, проследив за обеспокоенным взглядом Алена, она посмотрела на свои забинтованные руки. — Порезы поверхностные, нервы и сухожилия не задеты, но врач сказал, что пройдет несколько недель, прежде чем я снова смогу играть.

— Вы собираетесь вернуться в Штаты?

— Не уверена. Так далеко я еще не загадывала.

— В таком случае могу я предложить вам провести часть или, смею надеяться, все время вашего выздоровления на Иле?

— На Иле?

— Чарующая красота острова в силах заживить самые глубокие раны. Вы знаете об Иле, Кэтрин? Не все знают о моем острове, но в момент нашего знакомства у меня сложилось такое впечатление, что вы знаете об Иле нечто особенное.

«Что ты знаешь, принцесса Кэтрин, о своем волшебном королевстве радуги?»

— Ничего особенного, Ален. Только то, что я узнала от Марион и Артура Стерлинг.

— О-о, — прошептал Ален. — Каким образом?

— Моя сестра и их сын были очень близки. Прошлым летом я провела уик-энд в доме Марион и Артура в Мэриленде. Они были такими прекрасными людьми.

— Да, это правда. Их смерть — большая трагедия. — Лицо Алена приняло суровое и задумчивое выражение, что не сделало его менее красивым; через минуту он тихо спросил:

— Вы не хотите посетить Иль, потому что это связано с печальным воспоминанием об их трагической смерти?

— Нет, как раз наоборот, Ален. Я очень хотела бы увидеть райское место, которое так полюбили Марион и Артур.

Глава 23

Остров Радуги

Июль 1990 года

— Принц до завтра пробудет в Вене, — ответил личный секретарь звонившему во дворец Джеймсу. Секретарь немедленно настроился на изысканное гостеприимство, обещанное Стерлингу Аленой в его письменном соболезновании. — Но принцесса сейчас находится в резиденции, месье, и она будет очень рада принять вас сегодня.

Прибыв час спустя во дворец, Джеймс был препровожден по выложенному блестящим мрамором внутреннему дворику в гостиную с видом на море. Открывавшийся отсюда вид представлял собой картину, переливающуюся ослепительными оттенками мерцающей голубизны — словно яркое лазурное небо ласкало залитое солнцем сапфировое море.

«Потрясающая красота! — подумал Джеймс, и мысль эта не покидала его на протяжении всех трех дней, которые он провел в прогулках по острову. — Действительно, райское место».

— Месье Стерлинг?

Джеймс перевел взгляд с восхитительного пейзажа на не менее восхитительное сокровище острова — принцессу Натали Кастиль. Она действительно была щедро награждена природой: прекрасные карие, с золотистыми радужками глаза, аристократические черты лица, изящные и чувственные, пышная грива золотисто-каштановых волос, играющая всеми оттенками огненного пламени.

— Ваше высочество.

— Пожалуйста, зовите меня Натали.

— В таком случае меня зовите — Джеймс.

— Мы с братом очень сожалеем по поводу трагедии, которая произошла с вашими родителями, Джеймс. Они были удивительными людьми. — Натали говорила мягко и с чувством. У нее был очень приятный голос, акцент едва заметен — результат великолепного образования; ее английский был безупречен, хотя в силу редкого употребления отличался некоторой официальностью. — Мы с большой радостью ожидали их и вашего приезда на Рождество. Какое счастье, что вас не было с ними на катере!

Натали произнесла последнюю фразу с выражением сочувственным и мудрым, словно знала, что за те ужасные месяцы печали и скорби, прожитые после гибели родителей, Джеймс не раз думал о том, действительно ли ему повезло, что он избежал смерти. После мрачной паузы Натали согнала со своего красивого лица грусть и спросила:

— Вы приехали только что? Мы с Аленом надеемся, что на время своего визита вы остановитесь во дворце.

— Вообще-то я уже несколько дней здесь. У меня прекрасный номер в гостинице.

— Несколько дней назад? И вы провели эти дни исследуя остров?

— Да. Полагаю, что я прошелся по всем его прекрасным маршрутам.

— В поисках следов? — В голосе Натали не было осуждения.

— Следов?

— Наш отец был очень дурной человек, Джеймс. Мы с братом это знаем. Ведь мы жили в жуткой атмосфере его безумства. Мы понимаем, с каким подозрением относятся к нам, как к его детям. Это — тоже часть его наследства. Хотя я и Ален никогда об этом не говорим, но я точно знаю, что мы оба копаемся в собственных душах, боясь обнаружить следы дьявольской натуры Жан-Люка. — Натали с печалью улыбнулась. — Уверена, что мы оба избежали его сумасшествия. Реальным наследством является этот волшебный остров, а не злодейство нашего отца. Мой сводный брат — не террорист, Джеймс. Вы поймете это сразу же, как только познакомитесь с ним. Итак, вы искали следы, но не нашли ничего страшного. А кто-нибудь провел вас по туристическому маршруту?

— Нет.

— В таком случае я с превеликим удовольствием расскажу вам истории, связанные с мистической красотой нашего острова. Ален вернется только завтра после полудня. Если хотите, утром мы сможем выйти на яхте, и вы полюбуетесь островом с моря.

За изысканным ужином во дворце Натали рассказывала Джеймсу легенды и мифы Иля. На следующее утро, выйдя на яхте, уверенно управляемой Джеймсом, Натали поведала грустную историю детства наследников Жан-Люка Кастиль.

— Дворец скорее был похож на осажденную крепость. Повсюду находились до зубов вооруженные охранники — в каждой комнате, за каждой дверью.

— А теперь здесь вообще нет вооруженной охраны.

— Нет. Никаких охранников во дворце и никаких телохранителей у нас с Аленом. Это естественная реакция на детство, в котором было очень мало свободы. Теперь я и брат наслаждаемся полной свободой, хотя мы, разумеется, осторожны, потому что наше состояние делает нас мишенью для похищения с целью выкупа. Мы избегаем слишком часто появляться на людях и если и покидаем Иль, то всегда путешествуем на личных самолетах.

— У вас не один самолет?

— У нас у каждого по самолету, — с сияющей улыбкой призналась Натали. — Мы любим путешествовать вместе, но вот, например, сейчас Ален захотел остаться в Вене, а мне нужно было лететь по делам в Париж. Мы начали поездку на его самолете, но потом вызвали мой.

— Кажется, вы с Аленом большие друзья?

— Да, мы с ним как два солдата на войне. И все же, — задумавшись, прибавила Натали, — хотя у нас с Аленом и было одинаковое детство, жизненный опыт у каждого разный. Брат на шесть лет старше меня. Еще мальчиком его послали учиться в школу царственных особ. Мы почти не общались друг с другом, пока меня тоже не отправили в школу, где на меня смотрели как на дикарку. Моя необузданность и в самом деле выходила за рамки, но тем не менее ее приписывали капризам несостоявшейся принцессы.

— Очередное нарушение естественных свобод?

— Да. Мне кажется, я бунтовала и старалась привлечь к себе внимание. Но никто этого даже не заметил, за исключением (к величайшему моему удивлению) старшего брата — достаточно «правильного» и достаточно «королевского». Мы с Аленом подружились, хотя мое своенравие утихомирилось не сразу. Алену даже приходилось «приезжать на белом коне» и предотвращать мои взбалмошные попытки выйти замуж. Он и сейчас покровительствует мне, хотя я давно повзрослела и полностью избавилась от самодурства.

— Больше нет желания вступать в необдуманный брак?

— О нет! — беззаботно улыбнулась Натали. — Вообще никакого желания вступать в какой бы то ни было брак. Мне всего двадцать шесть, и потому особой спешки нет, но я не уверена, что когда-либо выйду замуж. Мой взгляд на брак весьма скептический. Мать Алена умерла вскоре после его рождения (Жан-Люк запрещал кому-либо даже упоминать ее имя), а отношения моей матери и Жан-Люка были, мягко говоря, неспокойными. Имеется, разумеется, и исторический прецедент: дочери такого тирана, как Генрих VIII, тоже так и не вышли замуж.

— В самом деле. А что же Ален? Он-то собирается жениться?

— Вне всякого сомнения: он обязан стать отцом следующего правителя острова. Но я думаю, что произойдет это очень не скоро. Однажды Ален был помолвлен.

— Да?

— Да. Ее звали Моника. Она работала на французскую разведку — красавица секретный агент, присланный следить за Аленом вскоре после гибели Жан-Люка.

— И…

— Ален об этом узнал, но после того, как влюбился в нее.

— И пришел в ярость, выяснив, кто эта девушка на самом деле?

— В ярость? Нет. Ален никогда не впадает в ярость.

— Значит, вы «приехали на белом коне», чтобы положить конец его глупости?

— О нет! Моника мне очень нравилась. Она была такой милой и действительно любила Алена. Это был бы идеальный брак. Моника рассказала Алену правду, и они решили пожениться, но… — На красивое лицо Натали снова набежало облачко грусти. — Они с Аленом ехали в Монте-Карло. Произошла ужасная автомобильная катастрофа, и Моника погибла.

— А Ален пострадал?

— Нет. Они с Моникой были в разных машинах, хотели вернуть один автомобиль в аэропорт, в Ниццу, а затем вместе поехать в Монако. Автомобиль Алена ехал следом за Моникой, когда произошла авария. Брат стал лишь беспомощным свидетелем жуткой трагедии. — Натали слегка покачала головой при этом горьком воспоминании. — Когда-нибудь он женится, но только чтобы дать острову нового монарха. Я абсолютно уверена: Ален больше никогда никого не полюбит…

— Натали плавает. — Ален указал на белеющую вдали яхту, когда вез Кэтрин с аэродрома во дворец. — Ты когда-нибудь плавала на яхте, Кэтрин?

— Да. — «По крайней мере пробовала, — призналась про себя Кэтрин. — Пробовала с человеком, которого люблю… любила». Она отогнала воспоминание (или оно само отлетело?), потому что стоило Кэтрин обратить свой взор на красоты острова, как она тут же почувствовала удивительную умиротворенность.

— Уверен, тебе понравится, Кэтрин.

Во время дух захватывающей поездки и экскурсии по прекрасному мраморному дворцу она лишь снова и снова шептала, изумляясь увиденному великолепию:

— Ален, о-о, Ален!..

— А вот здесь, Кэтрин, музыкальная комната. Ты сможешь заниматься музыкой, как только твои пальчики начнут заживать.

— C’est magnifique[17].

— Oui. D’accord[18]. Это моя любимая комната во дворце. Здесь, сидя за роялем, ты будешь любоваться радугами. Они возникают совсем близко, можно рукой потрогать, и заполняют все это огромное окно.

— А где пещера? Марион рассказывала, что на острове есть пещера, которая когда-то была полна драгоценных камней — сверкающих осколков радуг.

— Она вон за тем холмом. Если хочешь, я могу сводить тебя туда.

— О да, мне бы очень хотелось.

— Марион рассказала тебе легенду о радугах. А она поведала тебе подлинную историю этих кладов?

— Да. Но сейчас, когда я на этом волшебном острове, Ален, хочется верить только в прекрасную легенду, — тихо ответила Кэтрин.

Мгновение спустя она перевела взгляд на лазурное небо, которое через несколько часов затянется темными грозовыми облаками, потом расплачется теплыми живительными слезами, чтобы улыбнуться сверкающей лазурью, украшенной праздничными лентами радуг.

Видя явное потрясение Кэтрин от Иля — ее Иля, — Ален вспомнил слова Бальзака, которые он сказал тогда Марион Стерлинг: «За каждым большим состоянием стоит преступление». В королевском роду Иль д’Аркансьеля было немало злодеев. Были династии Кастиль древних времен, бравшие в плен небольшие суда, груженные золотом и драгоценными камнями. И был современник — Жан-Люк, бравший в плен надежду, мечту, красоту и мир.

Но теперь, несмотря на то что в жилах Алена не текло ни капли королевской крови, он претендовал на звание величайшего вора из всех Кастилей. Потому что он, самозванец, похитил целиком волшебный остров.

— Ален!

Он радостно улыбнулся голосу Натали, прервавшему его беспокойные размышления. Кэтрин тоже была счастлива снова видеть очаровательную сестру принца. Но как только она обернулась, улыбка ее застыла.

— Джеймс…

— Здравствуй, Кэтрин, — пробормотал он, пораженный не меньше Кэтрин; Натали упоминала о том, что Ален может вернуться из Вены с гостем, но…

Это была его Кэтрин. По-прежнему так красива, так прекрасна, но за те семь месяцев, прошедших после их прощания с любовью, Кэтрин изменилась. Стыдливая невинность исчезла, а в сапфировых глазах застыло тревожное и внимательное выражение, словно она боялась, что кто-то хочет ее обидеть.

«Ах, Кэтрин, я никогда не обижу тебя!» Джеймсу очень хотелось, чтобы Кэтрин увидела это в его глазах, но она отвела взгляд. В конце концов сам Джеймс с неохотой опустил глаза, в которых тут же вспыхнула новая тревога. Белая марлевая повязка на шее Кэтрин была прикрыта блестящим каскадом мягких локонов. Но когда Кэтрин под взглядом Джеймса смущенно наклонила голову, он увидел краешек повязки.

— Что случилось?

— Я… Ах, Джеймс, ты еще не познакомился с Аленом.

Мужчины приветствовали друг друга с вежливой официальностью, и Ален сказал несколько сочувственных слов о Марион и Артуре, после чего разговор зашел о ранах Кэтрин.

— Грабитель забрался в номер Кэтрин и снял с нее украшения, — спокойно объяснил Ален.

— О нет! — прошептала Натали.

— Я почти не пострадала, — заверила Кэтрин. — Бандит использовал эфир, но у него был также и нож, а я, должно быть, сопротивлялась, пока эфир не подействовал. Порезы на шее и пальцах неглубокие, все хорошо заживает, но пройдет несколько недель, прежде чем я возобновлю концертное турне.

— И я надеюсь, проведете эти недели здесь, с нами.

— Спасибо, Натали. Ален тоже сделал мне это великодушное предложение.

Кэтрин согласилась, но «всего на несколько дней», хотя до появления Джеймса уже подумывала провести еще недельку-другую на этом прекрасном острове. Теперь же ее душевный покой был нарушен, и Кэтрин хотела, должна была бежать от этих грустных голубых глаз, смотревших на нее с такой нежной заботой.

— Что было украдено, Кэтрин? — спросила Натали и нахмурилась. — Я надеюсь, не то волшебное ожерелье, что было на вас во время концерта? Я, разумеется, обратила на него внимание. Цвет и качество сапфиров были на редкость исключительны.

— Да. Сапфировое ожерелье похищено и пара сапфировых сережек. — Кэтрин с гордым вызовом взглянула на Стерлинга.

«Да, Джеймс, я все еще носила серьги. Я носила их не из-за глупой надежды на то, что ты вернешься ко мне, но как память о любви, так много для меня значащей… несмотря на то что для тебя это не имеет значения».

— Вы должны позволить нам восполнить украденные драгоценности, — предложила Натали. — Я помню ожерелье и с вашей помощью составлю эскиз. И серьги…

— Благодарю вас, Натали, не надо. — Отказ Кэтрин был вежлив, но тверд. — Я не собираюсь восстанавливать ни то ни другое. И ожерелье, и серьги были символами далеких воспоминаний… и, я думаю, пришло время отпустить эти воспоминания.

— В таком случае вы должны позволить мне создать для вас что-то новое, — предложила Натали. — Символ нового воспоминания — о вашем первом посещении Иля, — созданный из всех цветов радуги.

После обильного ленча в летней столовой дворца хозяева острова удалились в кабинет Алена для краткого, но делового обсуждения поездки Натали в Париж, оставив Кэтрин и Джеймса наедине.

Последовало несколько минут молчания, в течение которых они встретились взглядами, и Кэтрин, не выдержав этой дуэли, подошла к окну. Она попыталась найти успокоение в завораживающей красоте пейзажа, но это было невозможно, потому что мысли ее были о Джеймсе, который встал у нее за спиной.

— Я удалюсь, как только вернутся Натали и Ален, — неизвестно кого успокаивая, сказал Джеймс. — Просто хочу с ними попрощаться.

— Попрощаться? — не поворачивая головы, прошептала Кэт, а сердце ее кричало: «Сколько еще раз мы должны прощаться, Джеймс?»

— Кэтрин?

Она обернулась, потому что привыкла всегда подчиняться его приказам, и встретила в глазах Джеймса такое участие…

— Можно посмотреть? — нежно спросил Джеймс, кивнув на повязку на шее Кэтрин.

Какую же боль приносила Кэтрин его нежность!

«Ах, Джеймс, прошу тебя, уходи!» — хотелось ей крикнуть.

Но Кэтрин понимала, что Джеймс не уйдет, пока она не исполнит его просьбу, и потому потянулась к пластырю на белоснежной коже. Однако ее обычно проворные пальцы, сейчас забинтованные и дрожащие от волнения, не слушались, а потому пластырь осторожно отлепили сильные и нежные пальцы Джеймса, тоже дрожавшие.

Джеймс убедился, что рана, как и сказала Кэтрин, неглубока. Острым тонким лезвием ножа грабитель сделал прямой, почти хирургически точный надрез на правой стороне шеи. Со временем шрам станет почти незаметным, но сейчас он был темно-красным свидетельством недавнего насилия.

Глядя на любимую, Джеймс почувствовал мощный прилив ярости к тому, кто осмелился ранить Кэтрин, и его охватило еще более сильное, но невозможное желание всегда быть рядом с Кэт и всегда защищать ее.

— Мне показалось раньше, когда ты описывала происшедшее, что ты не помнишь, как боролась с ножом, — произнес наконец Джеймс.

— Нет, я не помню борьбы, но я наверняка сопротивлялась. — Кэтрин отстранилась от таких мучительно-заботливых рук и прижала пластырь к шее.

— Ты должна быть очень осторожной, — ласково заметил Джеймс.

— Я и так осторожна, Джеймс, — мгновенно возразила Кэтрин, изумившись тому, с какой стремительностью и легкостью солгала.

Конечно же, она вовсе не была осторожной. Кэтрин ночи напролет бродила по темным улицам незнакомых городов, совершенно равнодушная к тому, кто ее окружает и каким опасностям она себя подвергает, полностью погруженная в мысли о том, как освободить свое сердце от воспоминаний о любви к Джеймсу.

— Хорошо. Я рад, — сказал Джеймс, сгорая от желания и понимая, что ему следует уйти как можно скорее — ради себя, ради своего сердца и, что было ясно по мученическому выражению сапфировых глаз, ради Кэтрин. — Ладно. Мне лучше уйти. По пути я отыщу кабинет Алена и попрощаюсь с ними.

— Джеймс… Спасибо, что позвонил и сказал мне об Алексе. Я поехала к ней… Алекса, наверное, тебе обо всем рассказала. — Кэтрин почувствовала новую волну боли, прочтя в виноватом взгляде Джеймса, что он действительно встречался с Алексой и все уже знает. — Как бы там ни было, мы теперь близки, очень близки, и я просто хотела поблагодарить тебя.

— Не за что.

— И еще, Джеймс…

— Да?

— Спасибо, что помог ей. Я должна была быть рядом, но меня не было… а ты был. Мне очень жаль, что я злилась на тебя за это.

Джеймс смотрел на женщину, которую всегда будет любить, и думал: жалеет ли она о другом? Жалеет ли Кэтрин о своем предложении Джеймсу жениться на Алексе? Жалеет ли, что их любовь стала лишь воспоминанием, которое пора забыть? Но вопросы эти являлись вопросами саморазрушения, потому что ответы на них были известны. С первой минуты, когда Кэтрин вновь увидела Джеймса, взгляд ее, казалось, говорил о том, что она устала от него. Ему стало ясно, что она уже далеко, очень далеко от их любви.

«Иначе и быть не могло, — сурово напомнил себе Джеймс. — Мне нечего предложить Кэтрин. И несмотря на то что я никогда не забуду и не хочу забывать, для милой Кэтрин будет лучше, если она сможет забыть нашу любовь».

И он тихо прошептал:

— Прощай, Кэтрин.

— Мне кажется, что Алекса не единственная сестра, у которой были очень близкие отношения с Джеймсом Стерлингом, — спокойно предположил Ален неделю спустя.

Они сидели на скале и любовались великолепными радугами над морем. Ален и Кэтрин приходили сюда каждый день после полудня, когда в лазурном небе еще сияло золотое солнце, но уже собирались грозовые облака. А потом начинался дождь, и они на это время прятались в увитой экзотическими растениями беседке. Молодые люди пережидали дождь посреди бушующей вокруг природной стихии. Как только дождь стихал, они возвращались на скалу, подходили к самому ее краю, чтобы видеть, где в море рождались радуги, противоположный конец которых уходил туда, в покрывавшие остров тропические джунгли, где находилась легендарная пещера с драгоценными камнями.

Каждый день Ален и Кэтрин приходили сюда разделить друг с другом восторг от великолепного зрелища радуг и поделиться тихими словами и нежными улыбками взаимопонимания. В обществе принца Кэтрин чувствовала себя раскованно и в безопасности. Ей казалось, что Ален очень похож на свой остров. Теплый, радушный, наделенный поразительной силой, приносящей исцеление. Здесь, в этом райском уголке, порезы Кэтрин затягивались гораздо быстрее, чем предсказывали ей врачи; к тому же, как ни странно, стало заживать и ее измученное сердце.

Все раны Кэтрин чудесным образом исцелялись благодаря чудодейственной силе прекрасного острова и его прекрасного принца.

И вот теперь ласково и осторожно Ален спрашивал Кэтрин о любви, тайну которой знали только она и Джеймс. Можно ли доверить тайну ее изболевшегося сердца доброму принцу? Кэтрин решила, что можно, и, оторвавшись от пленительного узора из радуг, посмотрела на Алена.

«Я поделюсь этим секретом и, возможно, другими, — подумала Кэтрин. — А как насчет ваших собственных страшных тайн, милый принц? Я знаю, они у вас наверняка есть, и они мучают вас, как бы искусно вы это ни скрывали в глубине ваших темных глаз. Поверите ли вы мне настолько, что расскажете о своих сокровенных секретах? Надеюсь, что так и будет. А тем временем я доверюсь вам».

— Ты прав, Ален, — медленно начала она. — Алекса не единственная сестра, у которой были близкие отношения с Джеймсом. Я сама когда-то очень сильно его любила…

Глава 24

Вашингтон

Сентябрь 1990 года

В Вашингтоне стояли необычно жаркие дни для середины сентября, но по утрам свежий, бодрящий ветерок уже дышал осенью. В душе Роберта, бежавшего трусцой вдоль Потомака и вдыхавшего полной грудью прохладный предрассветный воздух, терпкий аромат уходящего лета пробуждал воспоминания о любви. Предыдущая осень была опалена любовью. Макаллистер встречал с Алексой не одно такое же вот сияющее утро, нежно целуя ее и неохотно прощаясь, как только солнце озаряло хмурое небо.

Разумеется, дело было не во времени года. Любовь Роберта постоянно была с ним. Но сейчас, вдыхая этот воздух осени, Роберт снова почувствовал непреодолимое желание, с которым боролся все лето. Ему необходимо поговорить с Алексой, он хотел, чтобы Алекса снова показала ему ту женщину, коей себя представляла, — женщину, для которой их любовь была всего лишь игрой.

Роберт всем сердцем стремился к той женщине, потому что до сих пор, как он ни старался, как ни гнал от себя образ Алексы, ему виделся только образ любви.

Группе «Пенсильвания-авеню» предстояла длинная ночь съемок, и потому режиссер объявил, что у всех есть целый час на обед и отдых. Прошло только десять минут перерыва, когда в дверь гримерной Алексы постучал менеджер по сцене.

— Тут тебя хочет видеть сенатор Роберт Макаллистер, — восторженно объявил он.

— Сенатор Макаллистер? — удивленно переспросила Алекса.

— Точно! Сдается мне, он впервые у нас в гостях.

«Да, — подумала Алекса, — впервые известный политик посещает съемочную площадку „Пенсильвания-авеню“. Но почему он здесь? Может быть, пришел, чтобы наконец сказать мне правду? Или хочет снова начать с того, на чем мы расстались? Или, напротив, настолько непоколебим и скучен, что захотел немного развлечься?»

Какова бы ни была причина, Алекса не желала видеть Роберта. Слишком поздно выслушивать правду, которую она уже знала. Несмотря на то что когда-то Алекса так жаждала прожить всю жизнь, любя его, пусть даже только бесценными ворованными мгновениями, и несмотря на то что она все еще любит Роберта, но возобновить их отношения? Нет, это невозможно. Когда-то Алекса отдала свое сердце Роберту, и оно было в полной его власти. Но сейчас ее сердце — хрупкое, разбитое, подающее лишь признаки жизни, мучающееся приступами невыносимой боли — снова принадлежало только ей, и Алекса понимала, что должна защитить себя от новых ран.

Но что, если Роберт каким-то образом узнал о Кэти? Что, если его визит как-то связан с судьбой ее дочери? Эта страшная мысль заставила Алексу забыть о собственной боли, которую она испытает, увидев любимого.

— Так сказать сенатору, что ты его примешь?

— Да. Я встречусь с ним.

Прежде чем Роберт постучал в дверь гримерной Алексы, она сумела мобилизовать весь свой актерский талант и вспомнить те далекие времена, предшествовавшие любви, когда взгляд ее еще мог окатить сенатора строгим ледяным пренебрежением в ответ на его надменность.

Но Роберт вовсе не выглядел надменным! Взгляд усталых карих глаз был полон неуверенности и грусти. И изумрудный лед в ее глазах мгновенно растаял от вспыхнувшего в сердце жара, свидетельствовавшего о том, что угольки любви не угасли.

— Здравствуй, Алекса.

— Здравствуй, Роберт.

— Я хотел спросить… Я хотел узнать, не могли бы мы иногда разговаривать?

— О чем, Роберт?

— О нас.

Голос его был нежен, но слова падали словно тяжелые камни, и ноги у Алексы подкосились. Сделав неверный шаг, она опустилась в ближайшее кресло. Но и теперь тяжесть не ушла, развернув перед глазами мерцающий золотой занавес.

«Ах, Роберт, у меня нет сил говорить о нас с тобой. Когда-то я поклялась тебе, что, какой бы ни была правда, ты должен мне ее говорить, как доказательство нашей любви и доверия, но теперь… слишком поздно. Просто видеть тебя — это так больно…»

Роберт подошел к Алексе и отвел с ее лба прядь золотых волос. Этот жест был мучительно знаком им обоим, потому что был для них самым нежным выражением любви, так часто повторявшимся после страстных любовных ласк, когда Роберт хотел снова заглянуть в сияющие счастьем глаза Алексы.

— Алекса…

— Не надо! Прошу тебя. — Алекса подняла голову с гордым вызовом, и взгляд ее упал на прикоснувшуюся к ней руку. — Ты не носишь обручальное кольцо?

Роберт пришел сюда увидеть женщину, которая играла с ним, женщину, которая, если бы и заметила кольцо, никогда не стала бы о нем говорить. Но этой женщины здесь не было. Только Алекса — милая, беззащитная женщина, которую он так отчаянно любил.

— Ах, Алекса, — прошептал Роберт. — Неужели тебя волновало, что я ношу кольцо прошлой осенью? Я даже не думал о нем, дорогая. Мне очень жаль.

— Нет, это меня не волновало, — честно призналась Алекса, глядя в любимые глаза. — Но прошу тебя, Роберт, скажи мне, почему ты сейчас не носишь кольцо?

— Ты знаешь почему, — сказал Роберт, и в душе его затеплился огонек надежды. — Мы с Хилари разводимся. Я говорил тебе об этом в декабре, дорогая, в ту ночь, когда вернулся из Кэмп-Дэвида… в ночь, когда просил выйти за меня замуж.

— Но это была не правда!

«Это не могло быть правдой! — Протест поднялся из самой глубины сердца, разбудив утихшую было боль: сердце Алексы не сможет вынести известие, что она потеряла свою драгоценную дочь, потому что… — Нет!»

— В тот уик-энд ты не был в Кэмп-Дэвиде. Ты был в Далласе, с Хилари, в номере для новобрачных отеля «Мэншн». Роберт, я слышала твой голос!

— Нет, любовь моя. Я был в Кэмп-Дэвиде, пытаясь хоть как-то сосредоточиться на работе, хотя меня переполняла безумная радость оттого, что Хилари согласилась дать мне мирный развод. — Взгляд Роберта смягчился при воспоминании об этой ликующей радости, но в нем, как и в его голосе, появилось твердое выражение, когда Роберт снова заговорил:

— Расскажи мне, что она сделала. — «Расскажи мне, как Хилари разбила нашу волшебную радость».

— Она приехала в Роуз-Клифф в пятницу утром и сказала, что ты сообщил ей о нашей связи и о том, что спал со мной только из желания жестоко отомстить ей за супружескую измену, когда-то имевшую место. Еще сказала, что вы помирились и собираетесь провести уик-энд в Далласе — второй медовый месяц. И я позвонила… — Алекса была не в силах продолжать, потому что гневный взгляд Роберта красноречивее всех слов говорил о том, что все сказанное Хилари было отвратительной ложью.

— Она, наверное, записала мой голос. — Робертом овладела тихая ярость, как только он вспомнил. — Прежде чем я уехал в Кэмп-Дэвид, в моем офисе раздалось несколько телефонных звонков, но всякий раз, когда я брал трубку, ответа не было, хотя трубку и не вешали. — Роберт помолчал, пытаясь подавить растущую ярость, изумляясь ее силе и напору, а ведь ему следовало сейчас сказать теплые, ласковые слова своей любимой. — Наш брак с Хилари никогда не был настоящим браком. Мне следовало сказать тебе об этом, как и о том, что я собираюсь с ней развестись. Но я, как ты уже знаешь, этого не сделал. Я никогда никого не любил, кроме тебя, Алекса. Я никогда, ни одной секунды, дорогая моя, не переставал любить тебя, и мне кажется, я никогда не переставал мечтать, что каким-то образом однажды ты согласишься связать свою жизнь с моей.

Роберт коротко и судорожно вздохнул, увидев, как золотой локон снова упал на печальное лицо Алексы, как только она горестно склонила голову в ответ на его страстные слова любви. Неужели слишком поздно? Неужели она больше его не любит? Неужели Хилари все-таки победила? Роберт был уверен, что видел любовь в прекрасных изумрудных глазах, но теперь… Теперь Алекса, ушла глубоко в себя, и все, что Роберт сейчас мог сделать, это ждать, пока Алекса не объявит ему своего решения.

«Я все еще люблю тебя, Роберт! О-о, как я тебя люблю!» Сердце, так долго наполненное одной лишь болью, теперь рыдало, отчаянно желая снова наполниться любовью, только любовью. Но были и другие чувства, сильные, опасные и разрушительные, требовавшие своего места в нежном сердце Алексы: ярость, ненависть к Хилари, чье жестокое коварство обернулось для Алексы потерей ребенка.

Почувствовав, как ярость и ненависть отчаянно борются за то, чтобы утвердиться в ее измученном сердце, Алекса все же прислушалась к голосу своего израненного сердца, поняла, что оно предупреждает ее. Предупреждает и требует. Требует изгнать эти мстительные чувства, потому что даже вся ярость и ненависть мира не способна ничего изменить: она дала твердое обещание никогда не требовать возврата ей Кэти, и Алекса уже не нарушит своей клятвы.

Разбитое сердце Алексы отчаянно рыдало, моля о нежности и любви, того же хотел и ее разум. Но как может она одолеть разрушительную силу ненависти, охватившей ее? Алекса поняла, что жизнь в любви с Робертом так и останется лишь недостижимой мечтой…

Но тут, совершенно неожиданно, ее согрело далекое воспоминание о любви. Образ двенадцатилетней сестры, честные сапфировые глаза и мягкий голос всплыли в памяти Алексы, и с такой чистотой и яркостью, что она почувствовала, как гнев начинает магическим образом таять. Некоторое время она недоверчиво ждала, страшась, что злые чувства вот-вот вернутся, но этого не произошло. И Алекса наконец взглянула на человека, которого любила.

— Я думаю, нам следует простить Хилари, — спокойно проговорила она, повторяя те же слова, которые Кэт сказала ей много лет назад, и улыбнулась удивленному Роберту. — Такой совет дала мне однажды моя умненькая младшая сестра. Она сказала, что мы должны простить Хилари и пожалеть ее, потому что эта женщина, видимо, очень несчастлива, раз так жестока. Я хочу простить Хилари. Мне это необходимо, Роберт. И мне кажется, Хилари заслуживает сожаления, потому что никогда не узнает счастья, которое есть у нас. Я никогда никого не любила, кроме тебя. Джеймс был и остается моим замечательным другом, и здесь нет ничего, кроме дружбы, с тех пор как я полюбила тебя. Джеймс сопровождал меня в ту ночь на гала-представлении, потому что у меня не было сил находиться там одной, зная, что я увижу тебя с Хилари. Я никогда не переставала любить тебя, Роберт, ни на секунду.

— Ах, Алекса, я люблю тебя! — с чувством прошептал Роберт, беря в ладони ее прекрасное лицо.

Их взгляды встретились. В них светились счастье, любовь и радость победы над мрачными чувствами. Глаза были точным отражением чувств, и Роберт увидел во взгляде Алексы что-то новое, незнакомое, чего в них прежде не было. Когда он впервые посмотрел в глаза любимой, то увидел в них жестокое страдание, но теперь оно было побеждено чувством всепоглощающей любви; и все же где-то очень глубоко в душе Алексы оставались уголки боли и печали.

Милая, великодушная Алекса простила, но не могла забыть. Но когда-нибудь Алекса поделится своим горем, и они вместе исцелят ее печаль силой их любви. Но пока боль не исчезнет из этих любимых зеленых глаз, Роберт никогда не простит Хилари за ту страшную рану, которую она нанесла дорогой Алексе.

— Я люблю тебя.

— Ах, Роберт, я тоже люблю тебя.

Их истосковавшие губы с восторгом встретились, чтобы больше никогда не расставаться. Прошло несколько дивных минут, и Алекса прижалась к Роберту, замерев от счастья в его объятиях, где она и должна была всегда быть — в спокойной безопасности его сильных и нежных рук.

Роберт долго молчал, обнимая Алексу и зная, что теперь они вместе навеки. Наконец, обретя дар речи, он смог поделиться радостью, которая должна стать частью удивительного, непреходящего счастья.

— В июне Бринн и Стивен удочерили девочку. Джеймс тебе говорил?

— Нет. Как это замечательно для них!

— Просто великолепно, — подхватил Роберт, нежно целуя золотистые волосы. — Ах, Алекса, ты только дождись встречи с маленькой Кэти. Этим летом, когда я так невыносимо тосковал по тебе и не знал, как мне выжить, я поехал на уик-энд в Ричмонд, где увидел эту очаровательную малышку.

Сколько любви звучало в теплом голосе Роберта, говорившего о собственном ребенке! Алекса испугалась, что он может заметить охватившую ее дрожь, но отстраняться не стала, боясь выдать себя.

— Я говорил тебе когда-нибудь, родная, что мои обязательства перед обществом стали определеннее и тверже в тот самый момент, как я полюбил тебя?

— Нет, — прошептала Алекса; она не подняла глаз, и очень кстати, потому что взгляд ее мгновенно приобрел совсем иное выражение, как только Роберт продолжил свое признание.

— И после этого я был уверен, что сильнее эти чувства уже быть не могут. Но такое случилось в тот момент, когда я впервые взял на руки Кэти. Она так невинна, она как радостная надежда. Тогда я твердо пообещал, что не пожалею сил, чтобы сделать этот мир спокойным и желанным местом для такого бесценного существа.

«Ах, Роберт, я тоже дала твердое обещание нашей малышке, твоей сестре, своему сердцу и тебе».

Обеденный перерыв закончился слишком быстро. И Роберт, прежде чем покинуть гримерную, пошутил, что, если бы Алексе не надо было возвращаться на съемки, а ему — ехать домой за вещами, они могли бы прямо сегодня, в Роуз-Клиффе, начать новую, совместную жизнь, которая продлится вечность.

Роберту необходимо было забрать вещи и поговорить с Хилари. Он скрыл свой гнев перед Алексой, но при воспоминании о непонятной боли в ее глазах ярость так захлестнула Роберта, что он отказался от своего плана ехать в Арлингтон. Вместо этого он позвонил Хилари. Роберт больше никогда не хотел ее видеть и теперь, обуреваемый гневом, немного побаивался того, что может натворить при встрече с.бывшей женой.

— Хилари, я должен тебе это вручить.

Она едва узнала этот голос. Обычно звучный, богатый интонациями, сейчас он был пуст, леденяще холоден и лишен малейших намеков на теплоту и жалость.

— Я прекрасно знаю на собственном опыте, на какую ложь ты способна и до чего ты тщеславна, эгоистична и порочна. И все-таки я не представлял, до каких пределов коварства ты можешь дойти, чтобы добиться своего.

— Понимаю, я еще не подала на развод, Роберт. Я должна, была… и я подам. Обещаю!

— Нет, Хилари. Я сам подам на развод, и как можно скорее, — ответил Роберт, удивляясь тому, как хладнокровно он сдерживает свое бешенство. — Но позволь мне кое-что тебе пообещать, и поверь, уж я непременно сдержу свое обещание. Как только мы получим развод, как только я наконец освобожусь от тебя, я тут же женюсь на Алексе Тейлор, которую люблю всем сердцем.

— Томпсон! — окликнул Роберт человека, шедшего впереди.

Томпсон Холл обернулся, при виде сенатора приветливая улыбка расплылась на его широком лице. Роберт был яркой звездой на политическом небосклоне, и, как один из стратегов партии, Томпсон намеревался оказывать ему всевозможную помощь. Конечно, Холл прекрасно знал, что Макаллистер не очень-то и нуждается в помощи. Томпсон просто будет поддерживать его на блестящем пути к власти.

— Доброе утро, Роберт!

— Доброе утро. У тебя есть минутка?

— Для тебя? Всегда!

Они направились в офис Роберта, обсуждая какие-то пустяки, пока за ними не закрылась тяжелая дубовая дверь кабинета сенатора. Макаллистер сразу приступил к делу:

— Томпсон, мы с Хилари разводимся. Мой адвокат представит необходимые документы в окружной суд Арлингтона сегодня после обеда. Полагаю, что репортеры не преминут заметить, кто подает на развод, а потому хочу заранее предупредить тебя и службу по связям с общественностью. Сомневаюсь, что это событие вызовет лишь небольшую волну любопытства, а потому считаю, что ответ должен быть приготовлен заранее.

— Ответ? А какой тут может быть ответ?

— Что ты скажешь насчет правды? Мы с Хилари решили развестись почти десять месяцев назад. Мы оставались вместе до конца мая в основном из-за торжеств в честь Сэма и с тех пор живем раздельно.

— Роберт, ты должен хорошо все обдумать и отказаться от развода.

— Что?

— Развод с Хилари очень неразумен с политической точки зрения. Ты уверен, что после этого сможешь достаточно скоро подняться в глазах общественности?

— Я говорю тебе об этом, Томпсон, не потому, что спрашиваю твоего совета, а потому, что хочу дать совет тебе. Брак распался. Страна достаточно развитая, чтобы принять это, если же нет…

— Что, если нет?

— Если нет, то есть множество путей, которыми я мог бы помочь в пропаганде наших общих взглядов на судьбы нации и борьбу за мир.

— Ты шутишь…

— Нисколько. — Решительным жестом Роберт дал понять, что предмет обсуждения закрыт, и непринужденно улыбнулся. — Вероятно, мне следует сказать и еще кое-что сейчас, чтобы дать тебе время прийти в себя, поскольку подобные откровения очень трудно до тебя доходят: сразу же после развода я намерен жениться на Алексе Тейлор.

— Алексе Тейлор? Звезде из «Пенсильвания-авеню»?

— Да. — Роберт помолчал, унимая дрожь в голосе, прежде чем продолжить; он не любил лгать, чем бы ни диктовалась ложь, но в данном случае это было очень важно для Алексы, а потому Роберт с легким сердцем сказал:

— Наши отношения начались летом. Уже после того, как я ушел от Хилари. Мы постарались сохранить наши отношения в тайне и хотим, чтобы так оно и оставалось как можно дольше.

Из кабинета сенатора Томпсон Холл вышел покачиваясь, словно получил смертельный удар. Разумеется, удар был нанесен всей политической партии, но для Томпсона он имел еще и сугубо личный характер. В качестве советника президента США Холл получал бы в свои руки огромную власть, но если карьера Роберта Макаллистера ломалась из-за каких-то неразумных чувств…

Нужно действовать. Томпсон подумал о том, что надо собрать наиболее влиятельных лидеров партии и обсудить ситуацию с Робертом. Уже сам развод с дочерью Сэма Баллинджера достаточно скверная штука, но женитьба на актрисе — это политическое самоубийство! Да, разумеется, Алекса Тейлор знаменита и чрезвычайно популярна. Да, в США уже имелся подобный прецедент, но актеры Рейганы[19] пришли из другой эпохи, из истории Голливуда. И Томпсон даже себе не осмеливался признаться в том, насколько Алекса не подходит на роль жены главы государства.

Он понял, что единственной оставшейся его надеждой была сама невеста. Холл понял, что к ней надо будет подойти очень осторожно, дипломатично, и сделать такую попытку должен именно он — Томпсон Холл…

Алекса как раз собиралась покинуть студию, когда позвонил Томпсон. Она не была с ним знакома, но прекрасно знала о том, какую важную роль играет Холл в партии, так же как знала и о том, что Роберт собирался рассказать ему о своей разводе и их свадьбе. Томпсон попросил о встрече с Алексой наедине, и она ответила, что Роберта допоздна не будет дома, и объяснила, как добраться до Роуз-Клиффа.

— Мисс Тейлор, стране нужен Роберт Макаллистер.

— Я знаю, мистер Холл.

— Надеюсь, что так. Это несколько облегчает мою миссию.

— Вашу миссию? — тревожно переспросила Алекса.

— Я хочу просить вас пересмотреть свои планы выйти замуж за Макаллистера.

— Понимаю. Вы убеждены, что я помешаю политической карьере Роберта?

— Боюсь, что так. Вы актриса, мисс Тейлор. И хотя ваш образ жизни может пленять и очаровывать средних американцев…

— Этот образ жизни неприличен для будущей первой леди? Много секса и наркотиков?

— Алекса, — терпеливо стал объяснять Томпсон, в голосе которого звучала снисходительность, — когда Роберт начнет кампанию за пост президента страны, другая партия не пожалеет никаких средств, чтобы раскопать мельчайшие подробности вашей жизни. Нехорошие парни понимают, что открытие некоторых скандальных подробностей вашего далекого прошлого — фотографии в обнаженном виде, когда вы были начинающей актрисой, эксперименты с наркотиками — это единственный шанс свалить Роберта. Они знают, что не найдут скелетов в платяном шкафу сенатора, поэтому исследуют до мельчайших подробностей вашу жизнь.

— Не найдут скелетов и в моем шкафу, Томпсон, — так же терпеливо ответила Алекса, обращаясь к Холлу по имени и великолепно подражая его снисходительному тону. — Я не употребляю наркотики и никогда ими не баловалась. Мне очень повезло с карьерой: я никогда не шла на компромиссы.

— Значит, любой фрагмент вашей жизни может быть воспроизведен перед народом Америки? Потому что так оно и будет.

— Любой фрагмент. Да.

— Что ж, великолепно, у меня гора с плеч свалилась! — Томпсон широко улыбнулся, но то была улыбка опытного политика, неискренняя, нисколько не смягчившая впечатления от того, что он сказал далее:

— В таком случае вы не будете возражать, если я проведу в отношении вас расследование.

— Вы… что сделаете?

— Проведу расследование. — Улыбка исчезла с лица Томпсона, а в голосе появилась угроза. — О, вы, по всей видимости, возражаете? И это дает мне повод предположить: все-таки что-то можно найти.

— Нет. Однако я возмущена вмешательством в мою личную жизнь и полагаю, Роберт тоже не станет этого терпеть.

— Сенатор будет раздосадован как черт, но он стерпит. К слову сказать, я надеялся, этот разговор останется между нами, но, если вы хотите, чтобы Роберт знал, я без особого труда смогу объяснить причины, вынудившие меня так поступить. Как я уже сказал, мы должны знать заранее, нет ли чего-то такого, о чем вы давно забыли и что, будучи поданным определенным образом, вызовет большой скандал. Зная о таких фактах, мы сможем предотвратить негативные последствия и представить достойную версию истории. Роберт посчитает мои действия преждевременными и придет в ярость оттого, что я предполагаю найти нечто, побуждающее вас пересмотреть свои планы на брак, но он прекрасно понимает, что тщательное изучение вашей биографии будет проведено в любом случае. Таким образом, мисс Тейлор, я изложил свои аргументы в пользу расследования, а каковы ваши доводы против расследования?

— Меня оно раздражает. И только. Так что проверяйте меня.

— Вы расскажете о нашем разговоре Роберту?

— Полагаю, что нет, но при условии: вы первой поставите меня в известность, если откопаете нечто сомнительное.

— Я скажу вам об этом первой, но тоже при условии: если обнаружится нечто, что, по моему мнению, сможет повредить карьере Роберта, вы обещаете серьезно пересмотреть свои планы на брак.

— Мне легко дать такое обещание, мистер Холл, потому что я знаю, что вы ничего не найдете.

— В таком случае я буду первым, кто пожелает вам всего наилучшего в семейной жизни.

— Благодарю вас, — улыбнулась Алекса и тут же полюбопытствовала:

— Сколько времени займет расследование?

— Несколько месяцев. Но к Рождеству оно точно будет завершено.

«Вы действительно хотите найти что-то, не так ли, Томпсон Холл?» — подумала Алекса, слушая удаляющийся шум мотора машины Холла, а затем звук тормозов, когда он вошел в первый опасный поворот на слишком большой скорости.

Каким бы мастером политических игр ни был Холл, но глаза выдали его, когда он обещал первым пожелать счастья, если только не обнаружится ничего существенного. Алекса понимала, что не нравится Холлу и никогда не понравится, но каким-то странным образом увидела в его враждебности пользу для себя. Томпсон будет копаться в прошлом Алексы так, как это делал бы враг: методично выискивая изъяны в ее биографии, ничего не упуская, хватаясь за любую зацепку.

Если ее столь тщательно скрываемой тайне суждено быть раскрытой, скрупулезное расследование это сделает. Но если сокровенный секрет останется нераскрытым, Алекса сможет навсегда забыть о своих тревогах. Она будет знать, что Кэти в безопасности и всегда будет в безопасности, так же как и собственная жизнь Алексы и ее любовь к Роберту.

Томпсон сказал, что расследование завершится к Рождеству. Но не поймет ли она еще задолго до Рождества, что должна отказаться от Роберта и их любви? Через три недели они проведут уик-энд в Ричмонде, с Бринн, Стивеном и Кэти. Не почувствует ли в этот уик-энд Алекса, что должна попрощаться с Робертом, чтобы защитить себя от муки всегда быть лишь гостьей в жизни своей любимой дочери?

Глава 25

—Добро пожаловать! — Карие глаза Бринн сияли счастьем. — Мы со Стивеном так рады за вас обоих!

— Спасибо, Бринн. Мне очень повезло, — спокойно ответила Алекса, пытаясь сосредоточиться, но думая только о том, что драгоценная малютка находится совсем рядом.

Алекса сжала кулаки, засунула их поглубже в карманы пальто, держась на расстоянии от Роберта. Пальцы уже предавали Алексу (на гала-представлении!), похолодев и впившись в ладонь спутника, и она знала, что сейчас может произойти то же самое, если только любимый возьмет ее за руку, дрожавшую от радости и страха.

— Это мне повезло, — возразил Роберт.

— Это уж точно, Роберт! — согласилась Бринн с очаровательной сестринской иронией. — И не забывай об этом!

— Не забуду. Никогда, ни на секунду, — добавил он нежно, обращаясь к Алексе. — Но мы горим нетерпением лицезреть твоего мужа и вашу дочку. У меня такое впечатление, что они где-то вместе.

— Естественно. Они в комнате Кэти.

— Как ты вскоре убедишься, Алекса, по всем этим игрушкам, одеялам и подушечкам, определение «комната Кэти» применимо к любой комнате в этом доме, — пояснил Роберт.

— Вполне справедливо, — рассмеялась Бринн. — Но сейчас Кэти находится в своей спальне. Папочка, который не имеет возможности проводить с дочерью напролет каждый день, не сомкнув глаз, играет с ней с самого рассвета. Сейчас он старается убедить дитя, что непродолжительный сон — совсем неплохая идея. Стивен уже довольно давно там, и это означает только одно: доводы его недостаточно убедительны, несмотря на то что Кэти уже совершенно сонная.

— Настолько сонная, что ее большие карие глаза наконец-то сомкнулись, несмотря на нечеловеческое усилие воли продолжить игру, — добавил появившийся в прихожей Стивен. — Я пообещал Кэти, что, как только проснется, она сразу увидит своего дядюшку Роберта и познакомится со своей тетушкой Алексой.

— Со стопроцентной вероятностью можно предположить, что мы со Стивеном до пробуждения Кэти только о ней и будем говорить, — смущенно добавила Бринн.

— В этом нет ничего удивительного, — заметил Роберт.

— Я понимаю, что нет. Но, с другой стороны, нам страшно хочется услышать о вас и ваших планах.

— Наши планы просты и замечательны. Мы с Алексой собираемся провести остаток жизни вместе. И хотим пожениться в День святого Валентина.

— Очень романтично, — улыбнулась Бринн. — И возможно, более благоразумно, чем прежний план жениться сразу же после развода.

— Да, — согласился Роберт, как согласился и две недели назад с доводами Алексы.

Женитьба сразу же после получения развода, по ее словам, могла привлечь к себе общественное внимание, которого они столь тщательно избегали. А в феврале закончатся сезонные съемки «Пенсильвания-авеню», и Алекса сможет все свое время посвятить долгожданной роли жены. Нельзя не учитывать и того, что развод Роберта и Хилари Макаллистер состоится девятнадцатого декабря — в годовщину смерти Марион и Артура Стерлинг.

Мужчины отправились купить вина к ужину. Женщины были на кухне: Бринн раскатывала пирог, а Алекса просто смотрела.

— Как твоя сестра? — час спустя поинтересовалась Бринн.

— У нее все хорошо, — спокойно ответила Алекса, хотя слова «твоя сестра» вызвали в ней теплую волну.

Волна была ласковой, приятной, потому что со времени последнего приезда Кэтрин в Роуз-Клифф они постоянно общались через океан по телефону. Алекса рассказала сестре правду о Роберте, что именно он был ее тайной любовью и отцом ее ребенка; Кэт приняла непростое решение сестры проститься с любовью, сочувствовала и желала, как всегда, Алексе счастья. — Мне кажется, Кэт тоже влюбилась. Думаю, что она полюбила Алена Кастиля.

— Принца острова Радуги? В самом деле?

— Да, правда. Она сейчас в турне по Европе, и насколько я понимаю, Ален не пропускает ни одного концерта Кэтрин, а те редкие дни, когда нет выступлений, они проводят во дворце. — Алекса улыбнулась. — Голос ее звучит совершенно счастливо, и мне кажется, их отношения достаточно серьезны.

— Я помню, как сильно принц понравился Марион и Артуру, с каким восторгом они рассказывали о его галантности и обаянии. Кажется, они находили Алена великолепным.

— Да, я тоже так думаю, — согласилась Алекса и нахмурилась. — Но я сомневаюсь, стоит ли Джеймсу говорить о Кэт и Алене, потому что уверена, любое упоминание об Иле вызовет у него горькие воспоминания о трагедии.

— Так ты ему не сказала?

— Нет, да у меня и не было случая. Несколько месяцев его нет в стране: он ведет какие-то очень важные переговоры в Колумбии. Джеймс даже не знает о нас с Робертом.

— Могут возникнуть проблемы? Вы с Джеймсом…

— Нет, никаких проблем не будет. Мы с Джеймсом очень близкие друзья.

— Как он, Алекса? — неожиданно спросила Бринн. — Мы тоже раньше были близки с Джеймсом, но после смерти Марион и Артура он сильно изменился. Уверена, Роберт сказал тебе, что именно Джеймс устроил нам удочерение Кэти, даже сам привез ее к нам. — Бринн вздохнула. — Он так много сделал для нас со Стивеном. Мне очень хотелось бы помочь Джеймсу. Как думаешь, что бы я могла сделать?

— Не знаю, Бринн. Джеймс всегда был очень замкнутым человеком, а после гибели родителей совсем ушел в себя… — Алекса запнулась на полуслове, услышав самый замечательный звук на свете — звук, который способна услышать только мать, — звук, который услышали и Алекса, и Бринн одновременно.

— Ты тоже?.. — спросила Бринн.

— Кажется, да.

— Даже Стивен не всегда слышит… Я должна подойти к Кэти, пока она не проснулась окончательно и не испугалась.

Бринн уже наполовину сделала узор на вишневом пироге, но бросила это ставшее второстепенным занятие и поспешила вымыть руки, прежде чем отправиться к Кэти.

— Я была бы рада пойти и успокоить ее, — тихо предложила Алекса. — Если только это ее не испугает.

— О, спасибо. Нет, она не испугается. Такое впечатление, что Кэти точно и безошибочно определяет людей, которые ее любят. — И добавила с гордостью и любовью:

— Я совершенно уверена, что ты тоже полюбишь нашу малышку.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Отлично. Тогда я закончу пирог, а ты займешься Кэти. Ее комнатка наверху, вторая дверь налево.

Вернувшись из своих сказочных снов в спокойную и счастливую реальность, Кэти проворковала привет освещавшему ее комнату солнышку. Постояв минуту в дверях, Алекса послушала издаваемые дочкой веселые звуки, потом на ватных ногах подошла к розово-белой кроватке.

«О, да ты очень хорошенькая, да?» — безмолвно спросила она, глядя сквозь пелену слез на улыбающуюся малышку. В красивом личике Кэти Алекса увидела черты Роберта. Роберта и Бринн, и если бы кто-нибудь пригляделся к девочке повнимательнее, он наверняка заметил бы и тонкие черты самой Алексы, хотя сама она этого не видела.

«Такая хорошенькая и такая счастливая!» — подумала Алекса, глядя на улыбающуюся Кэти, в карих любопытных глазах которой сияло беспечное «здравствуй!» новому, смотревшему на нее с любовью лицу. Лицо Алексы, разумеется, было незнакомо Кэти. Даже если бы крошка и могла запомнить лицо, взглянувшее на нее с такой же любовью в первые минуты после ее рождения, в памяти ребенка запечатлелся бы образ с черными волосами и голубыми глазами, но не женщина, которую она видела сейчас.

«Никаких тебе забот, моя дорогая! — пожелала Алекса. — Только счастья, моя маленькая любовь». И, разлепив наконец пересохшие губы, она прошептала:

— Здравствуй, малышка Кэти.

Шепот Алексы был наполнен той же нежностью, с какой она говорила с дочерью сразу же после ее рождения, в те несколько драгоценных мгновений, что они были наедине. При звуках мягкого, ласкового голоса Алексы на лице Кэти появилось выражение замешательства, недоумения, а ее большие удивленные глаза пристальнее вгляделись в склонившееся над ней незнакомое лицо.

«О, неужели это возможно? Неужели она узнала меня?» — поразилась Алекса, и горячие слезы потекли по ее щекам. Она осторожно, очень бережно взяла дочь из кроватки и заключила в свои объятия. Кэти продолжала внимательно изучать лицо Алексы, ее крошечные ручки потянулись к мокрым от слез щекам.

— Ах Кэти, Кэти! — прошептала Алекса, в ее полном любви голосе слышались недоумение, замешательство, а не счастье и не радость.

«Я не должна больше произносить ни слова, — сказала себе Алекса. — Не хочу беспокоить Кэти, смущать ее, печалить — ни на минуту, даже если…»

Значило ли это, что она все же прощается с Робертом и их любовью? До сегодняшнего дня Алекса часто задавалась вопросом, не следует ли ей покинуть любимого, чтобы защитить себя и свою тайну? Теперь она точно знала: в этом нет необходимости. Величайшее счастье видеть Кэти перевешивало тяжесть потери.

С того самого момента когда Алекса узнала о беременности, любое принимаемое решение было направлено на то, чтобы ее ребенок был счастлив. А не лучше ли Кэти никогда больше не слышать голоса Алексы? Не станет ли для Кэти «тетушка Алекса» постоянным источником беспокойства?

Она не произнесла больше ни слова, просто прижала к себе дочурку, целовала ее темные кудряшки и, покачивая, запоминала тепло Кэти, ее запах, ее сладость и боролась со страхом, что подобных мгновений больше никогда не будет.

Так и застала их Бринн. Какое-то время она просто смотрела, радуясь удивительной взаимной нежности двух этих только что узнавших друг друга существ.

«До чего же милая и любящая эта Алекса! — думала Бринн, наблюдая за трогательной сценой и вспоминая доброту Алексы в ту кошмарную августовскую ночь. — Как же повезло Роберту, что он встретил такую женщину! Наконец-то счастье улыбнулось моему любимому брату».

Радость за Роберта и Алексу заставила Бринн невольно вспомнить и о своем. До чего же благословенна судьба! Чудо-Кэти была щедро подаренным счастьем. Но, словно и этого было недостаточно, с Бринн произошло еще одно маленькое чудо: в теле ее затеплилась крошечная новая жизнь.

Бринн никому не сказала об этой новой жизни — только Кэти.

«Ах Кэти, Кэти! У тебя будет младшая сестричка или братик. Как насчет сестрички? Да, я тоже так думаю. И еще я думаю, мое маленькое бесценное чудо, — добавила Бринн, сама удивляясь своей уверенности, — что это дитя появилось во мне благодаря тебе. Может быть, оно чувствует, сколько радости и любви испытываем все мы, потому что у нас есть ты, моя маленькая Кэти?»

Плоду Бринн было два с половиной месяца — ровно столько же, сколько сейчас Кэти: сокровище любви было зачато именно в ночь рождения Кэти, после звонка Джеймса, когда они со Стивеном позабыли от счастья о мерах предосторожности, которые теперь постоянно применяли, дабы не испытывать боль возможной очередной потери. Ребенок уже на шесть недель прожил дольше, чем дети, ранее потерянные Бринн, и доктор был настроен очень оптимистично, но Бринн все же еще ничего не говорила Стивену. И не скажет, пока не убедится окончательно, а это произойдет, возможно, гораздо раньше, чем ее тайна станет заметна.

— Что-то не слышно беспокойного ребенка, — тихо сказала Бринн.

Как только ее голос разбил этот волшебный миг, Алекса, совершенно потерявшая чувство времени, на какое-то мгновение смутилась. Но совсем другая реакция была у Кэти. При звуке голоса Бринн ее карие глазки заблестели, милое личико вспыхнуло, и крошка повернулась точно на этот звук, так хорошо ей знакомый, — звук материнского голоса.

— Она совсем не беспокойная, — возразила Алекса, тут же взяв себя в руки и пристально всматриваясь в Кэти: смутное беспокойство, возникшее при звуках ее голоса, было совершенно забыто.

— Она всегда такая, — сказала Бринн, принимая у Алексы развеселившуюся дочь.

— Ну, как тут моя маленькая девочка? Хорошо поспала? Ах, Кэти, Кэти, посмотри на свои розовенькие щечки! Тебе нужно было как следует отдохнуть, потому что вы с папочкой уж очень долго резвились, да?

Какое-то время она радостно ворковала с Кэти, после чего снова взглянула на Алексу. И тут же на милое лицо Бринн легла тень.

— Алекса, ты плакала?

— Слезы счастья, Бринн. Я так счастлива за тебя и Стивена… и за Кэти.

— Спасибо тебе, — прошептала Бринн, в глазах которой тоже появились слезы. — Я до сих пор не могу поверить в это чудо. Сердце мое замирает при каждом телефонном звонке.

— Но я считала, что удочерение было закрытым. Джеймс наверняка предпринял все меры, чтобы биологическая мать не могла разыскать девочку.

— Да, это так. Но все же…

— Кэти — твоя дочь, Бринн, — со спокойной уверенностью произнесла Алекса и повторила про себя: «Я дала обет любви, и я никогда его не нарушу».

Сейчас она уже говорила своим обычным голосом, а не тем особенным, каким только что беседовала со своей маленькой дочерью, видя на личике Кэти полное умиротворение. Убежденная в том, что ей не придется прощаться с Кэти, скрывая свое волнение, Алекса сказала:

— Она твоя дочь, Бринн.

Джеймс вернулся из Колумбии первого ноября. Единственной интересной весточкой в ожидавшей его почте была записка, доставленная персонально и датированная двумя неделями раньше: «Джеймс, у меня есть прекрасные новости. Позвони мне. С любовью, Алекса». Она не стала раскрывать свои новости по телефону, но через тридцать минут после звонка Джеймса уже стояла на пороге его дома в Инвернессе.

— О, Джеймс, чем я могу тебе помочь? — воскликнула Алекса, увидев друга; он выглядел таким изможденным: красивое лицо осунулось, темно-голубые глаза поблекли.

— Помочь мне?

— Ты столько для меня сделал, и я…

— Алекса, я в полном порядке. Просто чертовски устал. — Джеймс попытался улыбнуться, но у него не получилось, потому что он совсем отвык улыбаться, и честно признался; — Вообще-то переговоры идут довольно успешно. Если все пойдет нормально, нам удастся подписать соглашение до Рождества.

— Ах, отлично! Было бы замечательно, если бы ты приехал сюда на Рождество.

— Итак… выкладывай свои потрясающие новости.

— Мои прекрасные новости заключаются в том, что мы с Робертом собираемся пожениться в День святого Валентина. И хотим, чтобы ты был свидетелем, так же как Кэт и Бринн будут…

— Он знает?

— Нет, Роберту ничего не известно. И я никогда ему не скажу.

— Он должен знать, Алекса.

— Я не могу ему сказать. Думала, что когда-нибудь смогу, но две недели назад мы ездили в Ричмонд навестить Кэти. Роберт так ее любит, а Кэти любит Роберта: такое впечатление, что они оба каким-то образом что-то чувствуют. Но они не знают и никогда не узнают, и только таким образом их любовь навсегда останется радостной и беззаботной. Я слишком люблю Роберта, чтобы сказать ему. Лучше распрощаюсь с ним навеки, нежели причиню такую боль.

Алекса пожала плечами так, будто Джеймс мог не понять, но он ее прекрасно понял: «О да, Алекса, я знаю все о том, что значит слишком любить человека, не желая причинить ему боль или опечалить. Именно поэтому я простился с Кэтрин, которую любил… люблю слишком сильно».

— Ах, Алекса, — вздохнул он.

— Что, Джеймс?

— Я лишь смутно помню времена, когда все казалось ясным и наполненным счастьем. Эта память о таком далеком, что я порой сомневаюсь, существовало ли это время на самом деле?

— Безусловно, существовало и настанет снова. Все к лучшему, Джеймс, — для нас обоих. Так должно быть, — твердо заверила Алекса, и прекрасная мечтательная улыбка предшествовала ее спокойному признанию. — Все будет гораздо лучше к Рождеству.

— Алекса, ты уже второй раз упоминаешь Рождество. Тому есть причина?

— Да, вообще-то несколько причин. Прежде всего ты будешь здесь, вернувшись с триумфом из Колумбии. И Кэт приедет, потому что собирается выступить на традиционном рождественском концерте в Белом доме. И мои родители будут здесь. Я очень хочу, чтобы ты с ними познакомился.

— Мне бы тоже этого хотелось.

— Отлично. Я рада. И Роберт к тому времени разведется. — Алекса счастливо улыбнулась, заставив себя удержать эту сияющую улыбку на лице, сообщая Джеймсу следующую причину:

— И к Рождеству, как бы сильно он ни желал это признать, а возможно, мне он и не признается, Томпсон Холл выяснит, что я абсолютно подхожу такой политической звезде, как Роберт.

— О чем ты?

— Ты ведь знаешь, кто такой Томпсон Холл, да?

— Разумеется.

— Ладно. Он проверяет меня на предмет того, не стану ли я помехой в блестящей карьере мужа. Сначала это меня ужасно разозлило, но потом я поняла: в любом случае, рано или поздно, кто-нибудь займется подобным расследованием, и самым лучшим рождественским подарком для меня будет известие о том, что никто и никогда не узнает о Кэти.

— Но мы уже знаем об этом. Кроме доктора Лоутона, чья врачебная этика не подвергается сомнению, о твоей беременности знают только люди, которые очень сильно тебя любят. То же самое относится к людям, знающим о твоих отношениях с Робертом. — Джеймс внимательно всматривался в изумрудные глаза Алексы и, увидев, что она не выдержала его испытующего взгляда, забеспокоился. — В чем дело, дорогая?

— Хилари знала о нашей связи.

— Что-о?

— Да, это жестокая и коварная Хилари подстроила наш разрыв.

— Она знала о вас до того вечера на гала-представлении?

— Да. Хилари — потрясающая актриса, не правда ли? Возможно, если бы ты держал ее руку в тот вечер, то тоже почувствовал бы лед. — Алекса смягчила тон, пытаясь погасить пылавший в глазах Джеймса гнев. — Конечно, не исключено, что руки Хилари всегда холодны, как ледышки.

— Это же все меняет, Алекса!

— Хилари ничего не знает о ребенке. Она уверена, что наши отношения с Робертом благополучно распались. И ты не хуже меня понимаешь, что в противном случае она бы всю весну околачивалась здесь. Кроме того, Джеймс, если бы Хилари о чем-то и пронюхала, она не стала бы скрывать подобную сенсацию столь долго.

— Ты так думаешь? Ты так быстро забыла о поразительных способностях своего давнего врага? Мне кажется, если исходить из твоих рассказов о Хилари-подростке, вполне правомерно предположить, что она может придержать информацию и нанести точный удар в самый нужный момент. Например, в день вашей свадьбы. Или же, есть шанс, — в день номинации Роберта на президентский пост. А может быть, и в день его инаугурации. Ты уверена, что Хилари, стремясь расстроить ваши с Робертом отношения, остановится перед тем, чтобы разрушить жизнь Бринн, Стивена и Кэти?

— Хилари не знает!

— Ты не можешь в этом быть уверена на сто процентов. Черт возьми, Алекса, ты забыла, почему отдала девочку Бринн и Стивену? С ними жизнь ее будет безопасна, счастлива и ее не коснется скандал или неуверенность, помнишь? Ты хочешь, чтобы о Кэти узнали как о ребенке, стоившем его отцу президентства?

— Нет! Этого никогда не случится, Джеймс. Я не допущу, — тихо и убежденно сказала Алекса. — Если Хилари знает (хотя я убеждена, что она не знает), то не станет хранить молчание. Я действительно знаю Хилари и более чем уверена, что я — единственный человек, которому она по-настоящему желает зла. К тому же я нисколько не сомневаюсь, что величайшим для нее наслаждением будет расстроить наш с Робертом брак. Следовательно, Хилари постарается нанести удар до окончания бракоразводного процесса.

— И?..

— И если она все же отправится к Томпсону, Холл мне сообщит об этом. Мы с ним договорились: как только он откопает что-то существенное, известит меня первой и попытается убедить не выходить замуж за Роберта.

— И?..

— Если Томпсон Холл откроет что-либо, хотя бы отдаленно связанное с Кэти, я распрощаюсь с Робертом.

Джеймс знал, что так оно и будет. Такой же непреклонный взгляд прекрасных изумрудных глаз он уже видел — в день, когда Алекса попросила помочь в удочерении ребенка. Взгляд, красноречиво свидетельствующий о том, что Алекса сдержит свое твердое обещание, несмотря ни на что, пусть даже ценой собственного великого страдания.

Глава 26

Остров Радуги

Декабрь 1990 года

Ален и Кэтрин сидели на своей любимой, нависшей над морем скале и наблюдали, как сверкающие радуги постепенно угасают в розовых зимних сумерках. Как это часто бывало, оба смотрели молча, очарованные совершаемым перед ними волшебством. Но в этот теплый вечер молчание было непривычно напряженным, беспокойным, омраченным тревожным выражением, застывшим на лице Алена.

Менее чем через частный самолет принца умчит ее в Париж, откуда Кэтрин улетит в Вашингтон. Они расставались на десять дней — самая долгая разлука с начала их нежной любви. Кэтрин казалось, что Алена беспокоит именно это надвигающееся расставание, но она также чувствовала, что существует еще какая-то причина такой подавленности Алена. Кэтрин знала, что он обязательно скажет об этой причине, потому что в их любви не существовало тайн друг от друга.

— Ален? — тихо позвала Кэтрин.

— Я хочу, чтобы за время нашей разлуки ты кое над чем подумала.

— Хорошо, — согласилась она, с некоторым удивлением прочтя во взгляде принца неуверенность. — Над чем же? — улыбнулась Кэтрин.

— Я хочу, чтобы за время нашей разлуки ты подумала, согласна ли выйти за меня замуж?

— Ах Ален! — Удивленный взгляд Кэтрин засветился счастьем, прежде чем ответ слетел с ее уст. — Мне не требуется десяти дней на размышление. Да, я выйду за тебя замуж.

— Правда?

— Разумеется, выйду, — повторила Кэтрин, бросаясь в его объятия. — Я люблю тебя, Ален.

— И я люблю тебя, Кэтрин, — прошептал Ален, лаская губами ее шелковистые волосы. — Я люблю тебя и следующие десять дней буду очень по тебе скучать.

— Я тоже буду скучать, — призналась Кэтрин и с улыбкой напомнила:

— Но ты будешь очень занят с друзьями, которых игнорировал все это время.

— А ты прекрасно проведешь время, отправившись с Алексой к своим родителям. — Ален тоже улыбнулся и ласково пообещал:

— И это будет последнее Рождество, которое мы проведем вдали друг от друга.

Обещание звучало нежно и мило, но Кэтрин вдруг почувствовала какое-то ледяное дуновение — словно ожили забытые призраки прошлого: ровно год назад, в то же самое воскресенье в декабре, Джеймс дал Кэтрин точно такое же обещание.

— Да, последнее Рождество в разлуке, — повторила она, все еще содрогаясь от леденящих прикосновений призраков ее первой любви.

Их прекрасная, уединенная любовь с Джеймсом была тайной, и когда она умерла, об этом знали только они двое. Такая таинственность теперь напугала Кэтрин, словно скрываемая любовь была обречена, а Кэт хотелось, чтобы их теплая, нежная любовь с Аленом длилась вечно.

— Могу я сказать Алексе и родителям, что мы решили пожениться?

— Конечно. А я могу сказать Натали? Она так обрадуется! Она уже считает тебя своей сестрой.

— О да, пожалуйста, скажи ей.

— Натали наверняка захочет заняться дизайном твоего обручального кольца.

— Да, конечно, почему бы и нет? — Кэтрин засмеялась. — Натали одаренный дизайнер. Она могла бы придумать потрясающее обручальное кольцо — настоящее произведение искусства, но…

— Но, Кэтрин, кольцо должно быть таким, как ты хочешь. — Ален спокойно ответил на не высказанное беспокойство о том, что дизайн Натали может быть замечательным, но не в их стиле.

— И как хочешь ты.

— Я думал, возможно, это будет букет изумрудов и рубинов.

— Я люблю тебя, — ответила Кэтрин на его легкую иронию.

Букет изумрудов и рубинов, разумеется, будет выглядеть ужасно, но Ален просто предлагал нечто, как можно более далекое от очевидного решения: к изумительным синим глазам Кэтрин более всего подошли бы изумительные синие сапфиры. Кэтрин рассказала Алену о сапфирах, которые она уже получила как символ любви — от матери и от Джеймса, и сейчас поняла, что ирония Алена была деликатным напоминанием, что он никогда не подарит ей камни, которые будут бередить затянувшиеся раны.

— Я тоже люблю тебя, Кэтрин. — И, немного помолчав, признался:

— Вообще-то я уже думал о твоем обручальном кольце.

— И что?

— Мне кажется, бриллиант — простой и элегантный ограненный солитер в тонкой оправе из белого и желтого золота вполне подойдет.

— Ах, Ален, это будет изумительно!

— В конце концов, оставят они меня в покое хотя бы на день? — раздраженно усмехнулась Алекса и, положив трубку, посмотрела на Кэтрин, с которой они до звонка наслаждались завтраком.

— Что за ужасная вещь приключилась? — поинтересовалась Кэтрин.

— Они хотят, чтобы я сегодня работала! Кэт, я вчера вернулась после одиннадцати вечера с твердым обещанием режиссера, что в обмен на поздние съемки вчера сегодня получу выходной.

— Так оно и было. А теперь ты снова им нужна?

— Только до полудня. И кажется, мне следует взять с них письменное обязательство. Теперь режиссер говорит, что, если закончим съемку сцены сегодня, больше на этой неделе я им не понадоблюсь. А это значит, что я буду свободна до конца Рождества.

— Звучит неплохо.

— Звучит очень хорошо, да? Еще лучше было бы послать их подальше. Ну да ладно. Думаю, ты подбросишь меня по пути, а после съемок я доберусь домой на такси.

— Алекса, моя репетиция закончится к полудню. Так что я могу заехать за тобой на студию и подождать.

— Ах нет, Кэт, если не возражаешь, я хотела, чтобы ты встретила Джеймса.

— Джеймса? — удивилась Кэтрин.

— Да. Он позвонил вчера после обеда в студию. Насколько я поняла, он триумфально закончил свои переговоры в Колумбии и сегодня возвращается домой. По расписанию его самолет прибудет в аэропорт в час пятнадцать, и я сказала, что встречу его.

— Ты всегда его встречаешь?

— Нет. Но сегодня — ровно год со дня гибели его родителей, и я подумала… — Алекса пожала плечами. — Я, естественно, не сказала этого Джеймсу и не знаю, будет ли он сегодня больше грустить о них, чем в любой другой день, но…

— Но что?

— По-моему, он не против, чтобы его встретили. Не говоря уже о том, что сейчас Рождество, а он так одинок. Надеюсь, что Джеймс присоединится к нам в рождественский ужин. Может быть, ты и пригласишь его? Кэт, так ты можешь встретить Джеймса? Не возражаешь?

— Нет, конечно, не возражаю.

— Замечательно! Спасибо. Если хочешь, пригласи его на ужин и сегодня. Роберт рассчитывает приехать к шести.

Строя планы своей будущей любви, они говорили о том, как это романтично — встречать друг друга в аэропортах. И пообещали, что никогда не будут разлучаться более чем на неделю; и каждый при этом думал: а не слишком ли долгий срок и неделя?

Кэтрин не видела Джеймса со дня их прощания на Иле, в июле… Сегодня исполнился ровно год с того самого дня, когда прекрасные планы их прекрасной тайной любви начали умирать.

Но когда Джеймс, выйдя из самолета, увидел Кэтрин, ему показалось, что прошедшего года вовсе не было и их радостная, сказочная любовь жива, все еще цветет. Джеймс, разумеется, никак не ожидал встретить Кэт в аэропорту и был совершенно беззащитен в этот момент. Его непокорное сердце откликнулось прежде разума, а в его взгляде, полном нескрываемого желания и любви, отразились мгновенная радость и дерзкие мечты.

И в тот же самый момент, несмотря на строгие предупреждения, данные самой себе перед встречей с Джеймсом, сердце Кэтрин затрепетало от счастья, которое нечаянно выплеснулось и в ее взгляде — зеркальном отражении чувств, читавшихся в глазах Джеймса.

Волшебное мгновение не могло длиться вечно. Быстро, слишком быстро вмешался рассудок, подавляя счастливый зов сердца жестоким напоминанием о реальности. И когда Джеймс подошел к Кэтрин, оба уже знали: их страстному стремлению снова быть вместе не суждено осуществиться, а потому улыбнулись друг другу виновато и очень-очень нежно.

— Здравствуй, Кэтрин, — тихо сказал Джеймс.

— Привет. Алекса сегодня работает.

Вскоре Кэтрин остановила машину у ворот Инвернесса. Она еще не пригласила Джеймса на рождественский ужин со своей семьей, не говоря уже о сегодняшнем ужине с Робертом и Алексой в Роуз-Клиффе. Кроме того, Кэтрин не сообщила Джеймсу новость, которую, несомненно, должна была сказать, пока они наедине.

— Джеймс… Ален предложил мне выйти за него замуж, и… я согласилась.

— Ален? Принц Кастиль?

— Да. — Кэтрин нахмурилась. — Неужели Алекса не говорила тебе, что…

— Нет.

— Мне кажется, ты собираешься пожелать мне всего наилучшего.

— Кэтрин… Ты хорошо его знаешь?

— Я знаю его очень хорошо, Джеймс, — заверила она с благодарной улыбкой за трогательную заботу.

— Ты знаешь о его отце?

— Да, я знаю о Жан-Люке. Я знаю все о его вероломстве и сумасшествии. Но откуда знаешь о нем ты, Джеймс? О нет! — прошептала она, найдя ответ в собственном вопросе. — Ты поэтому был на острове в июле? Ты проверял Алена?

— Нет. Элиот немного рассказал мне об истории Иля, прежде чем я туда поехал, вот и все. — Джеймс был в нерешительности, понимая, что не имеет права совать свой нос в чужие дела.

Но он вдруг с поразительной ясностью вспомнил то, о чем рассказала ему сводная сестра принца в то утро на яхте: «Когда-нибудь Ален женится, чтобы дать Илю нового монарха, но я абсолютно уверена, что он больше никогда никого не полюбит». Немного помолчав, Джеймс продолжил:

— Это Натали рассказала мне об Алене… о том, что ее брат однажды уже был помолвлен.

Как только смысл слов Джеймса дошел до Кэтрин, ее захлестнули неведомые ей прежде приступы гнева и знакомая щемящая грусть. Взбудораженные чувства требовали выхода. Первым заговорило более мощное чувство гнева:

— И о том, что он очень сильно любил Монику? И о том, как она трагически погибла, а Ален в беспомощном ужасе наблюдал ее смерть и затем твердо убедил себя в том, что никогда больше не полюбит? О да, я об этом знаю! — Кэтрин замолчала; гнев исчез так же стремительно, как и появился, в голосе ее зазвучали смущение и тихая печаль:

— Ты не можешь себе представить, Джеймс, что кто-то способен полюбить меня по-настоящему? Только потому, что не можешь…

— Я любил тебя, Кэтрин. Ты это знаешь.

— Мне кажется, я в это верила, — все так же грустно ответила Кэтрин.

Она хотела продолжить, но гнев с новой силой овладел ею — гнев, наполненный мстительностью, отвергающий деликатность и несущий в себе болезненное воспоминание о нанесенной Джеймсом обиде. Он так больно ранил Кэтрин, а теперь она слышала, как сама бросает ему обидные слова — слова, с поразительной легкостью летевшие от сердца к устам:

— Но тогда я была такой наивной, Джеймс. Я действительно ничего не знала о любви, когда мы были вместе. А теперь я знаю правду о любви от Алена. Он знает обо мне все — все, — а мне известны все его тайны. Жизнь Алена была наполнена страшными трагедиями, но в отличие от тебя он не боится рассказать о своих пусть даже самых темных чувствах. Ален верит мне и нашей любви настолько, что может поделиться со мной и радостью, и болью. Ты же хотел делить только радость, Джеймс. И я теперь знаю, что это не настоящая любовь.

— Ах, Кэтрин…

— Будь счастлив за меня, Джеймс! Ты не позволял мне любить тебя, когда нуждался в моей любви, а я так стремилась тебе ее дать, помнишь? Ален любит меня так, как ты никогда не любил. Он не отошлет меня прочь, даже если будет умирать.

— Я любил тебя, Кэтрин, — прошептал Джеймс. — Как ты можешь верить в то, что это было не так?

— Теперь это на самом деле не имеет значения, не так ли?

«Нет! — разрывалось сердце Джеймса. — Нет, имеет! Я любил… я люблю тебя… я всегда буду тебя любить!»

— Да, — спокойно ответил Джеймс, прежде чем выйти из машины. — Кажется, не имеет.

Алекса суетилась на кухне в Роуз-Клиффе, когда Кэтрин вернулась из Инвернесса.

— Ну как он?

— Прекрасно.

— Приедет на ужин?

— Нет. Сегодня нет, и я забыла спросить о Рождестве.

— Кэт, с тобой все в порядке?

— Конечно. Думаю, мне нужно принять горячий душ.

— Конечно, будь как дома. На улице холодает?

— О да. — Кэтрин чувствовала озноб.

Но бившая ее леденящая дрожь никак не была связана с пронизывающим ветром. Дрожь вызывали все те же ледяные призраки, как ей казалось, умершей любви. Спавшие до того, теперь они очнулись и были беспощадно жестоки.

— Сегодня ночью обещали снег. Но он, видимо, начнется не раньше полуночи: в противном случае Роберту будет лучше переночевать здесь.

— Он в любом случае может здесь ночевать, Алекса. Меня это нисколько не стесняет.

«Меня стесняло только то, — подумала Кэтрин, — когда в твоей постели был Джеймс. Джеймс… Джеймс…»

После долгого обжигающего душа Кэтрин надела к ужину шелковое платье. Внешний мир, быть может, и готовился к вьюжной зимней ночи, но в Роуз-Клиффе, как всегда, было тепло и уютно.

— Потрясающий наряд, — восхитилась Алекса и вопросительно улыбнулась, поскольку Кэт пробыла в ее спальне почти час. — Я тут чаи распиваю. Тебе налить?

— Конечно. Я сама. Тебе добавить?

— Да, спасибо.

Кэтрин разлила чай, и сестры, сидя в гостиной, стали молча наблюдать за разворачивающейся в природе драмой. До снега было еще далеко, но грозовые облака уже разбросали свои мрачные серые клочья по быстро темнеющему небу.

Телефонный звонок раздался в тот момент, когда Кэтрин и Алекса только начали обсуждать программу для родителей, которые прилетали завтра рано утром. Джейн и Александр, разумеется, посетят съемочную площадку «Пенсильвания-авеню», Роберт покажет им достопримечательности Капитолийского холма, а после концерта Кэтрин они все пообедают…

— Твой принц или мой? — весело пошутила Алекса, когда их разговор перебил зазвонивший телефон.

— Я отвечу, — сказала Кэтрин, в надежде, что это действительно будет принц: ей сейчас было так необходимо тепло Алена, чтобы растопить ледяные призраки своей первой любви и напомнить о доброй, нежной любви… а не об опасной и сказочной. — Алло?

— Жила-была прекрасная маленькая девочка, которую не хотела ее мать.

— Кто это?

— Если хочешь узнать, что сталось с отвергнутой малышкой, приезжай сейчас же на пристань Мальборо.

— Кто… — снова начала Кэтрин, но осеклась, потому что голос исчез, связь оборвалась.

— Кэт? Кто это? — спросила Алекса, чувствуя, как ее сердце сжимает страх.

Томпсон Холл? Хилари? Вот уже несколько месяцев всякий раз, когда звонил телефон, сердце Алексы проваливалось в мрачную пропасть, и она молча молилась, прежде чем ответить. Так же, казалось Алексе, как это делала теперь Бринн. Если бы безмолвная молитва могла изменить весть, скрывавшуюся за телефонным звонком! Но сегодня Алекса забылась, потому что именно сегодня Роберт наконец получал развод, и, конечно же, к этому дню Алекса уже знала бы, если бы Томпсон что-то обнаружил, и Рождество почти уже настало, и все должно было быть прекрасно…

— Ах Алекса…

Кэт перевела дух и слово в слово передала сестре то, что сказал звонивший. И сначала увидела в глазах Алексы конец надежде, но буквально через мгновение заметила и знакомую решительность.

— Я поеду на пристань.

— Я с тобой. — Кэтрин протянула одно из висевших на антикварной вешалке зимних пальто Алексе, а второе принялась надевать сама.

— Нет, Кэт, — спокойно возразила Алекса. — Прошу тебя, останься здесь. Пожалуйста, останься, позвони Джеймсу и скажи ему о том, что произошло.

— Джеймсу, а не Роберту?

— Нет, не Роберту. Я никогда не говорила ему о ребенке, Кэт. Я не могу ему сказать.

— Потому что это Кэти? — тихо спросила Кэт. — Роберт так много говорил о малышке за ужином в понедельник, а ты никогда даже не упоминала при мне о приемной дочери Бринн, и я еще тогда подумала, что, может быть, это твой ребенок.

— Да, Кэт, это так, — призналась Алекса. — Кэти наша дочка. Я не говорила Роберту. Я не могу. Это так ранит его.

— Но, Алекса…

— Мне надо идти. Прошу тебя, Кэт, останься здесь и позвони Джеймсу.

— А что может сделать Джеймс?

— Не знаю. Но пожалуйста, просто позвони ему. Где ключи от машины?

— У меня в сумочке. Вот. — Кэтрин отдала ключи. — Алекса, увидишь, все будет хорошо.

— Нет, Кэт, — возразила старшая сестра. — Я так не думаю.

Глава 27

Как только Алекса спустилась по ступенькам и пропала в сумерках, Кэтрин набрала номер Инвернесса.

— Джеймс?

— Кэтрин, я…

— Алексе нужна твоя помощь. Ей только что позвонил кто-то, кто знает о ребенке.

— Дай мне с ней поговорить, пожалуйста.

— Ей велели приехать на пристань Мальборо.

— И она…

— Я не могла ее остановить, Джеймс. Она… — Но слова Кэт прервал внезапный, всепоглощающий страх.

Она не помнила услышанного звука, но он должен был прозвучать, потому что, пока мозг пытался расшифровать причину навалившегося безграничного и необъяснимого ужаса, раздался дьявольский грохот.

— Нет! — разорвал тишину ее крик.

— Кэтрин? Что это?

— Что-то… взорвалось. О-о, Джеймс, нет!

— Я еду. Я вызову команду спасения и полицию по телефону из машины. — Джеймс хотел, чтобы Кэтрин дождалась его в Роуз-Клиффе, но знал, что она не сможет. — Кэтрин, дорогая, будь осторожна!

Кэт не была осторожна. Стремительно спустившись по лестнице, она бросилась через парковочную стоянку на продуваемую ветрами дорогу и кратчайшим путем побежала к Алексе.

Но Алексы внизу не было — только страшный столб серо-черного дыма, темнее, чем грозовое зимнее небо, да зловещее пламя, вырывавшееся из горевшей на берегу машины. Кэтрин добежала до края скалы и стала искать путь вниз по отвесной гранитной стене. Бесчувственное тело Алексы лежало на самом краю выступа, всего шестью футами ниже того места, где стояла Кэтрин. Быстро сняв светлое пальто и растянув его на парапете в виде сигнала Джеймсу и команде спасения, Кэт спустилась к сестре.

— Алекса, — прошептала она, склоняясь к лицу, принявшему от потери крови пепельный цвет.

Алекса была без сознания, грудь ее поднималась и опадала короткими, судорожными толчками, пульс тоненькой ниточкой учащенно бился на шее. Кэтрин из осторожности не стала двигать Алексу, но нежно, очень нежно дотронулась своей пылающей щекой до холодной щеки сестры и прошептала:

— Я люблю тебя, Алекса. Помощь уже в пути, так что прошу тебя, держись, изо всех сил держись. Ах, Алекса, я люблю тебя! Пожалуйста, держись. Пожалуйста…

Команда спасения из Мальборо прибыла через пять минут. К приезду Джеймса, покрывшего двадцатиминутный путь от Инвернесса до Роуз-Клиффа за тринадцать минут, резкое падение кровяного давления у Алексы уже поддерживалось питательной смесью и компрессором, шея и спина были зафиксированы, и хирурги травматологического отделения Мемориального госпиталя, оповещенные по рации о возможном внутреннем кровоизлиянии, уже готовили операционный стол и место в палате реанимации.

Кэт все еще стояла на коленях около сестры, стараясь не мешать борющимся за ее жизнь врачам.

Небольшой выступ скалы казался еще меньше от количества спасателей и их оборудования. Джеймс хотел спуститься вниз, чтобы быть рядом с Алексой и Кэтрин, но ему пришлось остаться, поскольку здесь же уже стоял лейтенант полиции, с нетерпением ожидавший приезда Джеймса.

— Это вы звонили?

— Да. Я Джеймс Стерлинг.

— Лейтенант Эд Бейкер. Как вы узнали, что нужно позвонить, мистер Стерлинг?

— Я разговаривал по телефону с ее сестрой Кэтрин, когда она услышала взрыв.

— Там, на выступе, это Кэтрин?

— Да.

— Отлично. Мне нужно с ней поговорить. Я здесь всего пять минут, а у меня уже масса вопросов, связанных с этой аварией.

— Например?

— Например, тот факт, что на дороге нет следов торможения, а следы колес показывают, что машина не поворачивала, улетев прямехонько со скалы.

— То есть?

— То есть не умышленно ли Алекса Тейлор «улетела» со скалы?

— Нет.

— Вы говорите очень уверенно.

— Да, уверен. Я очень хорошо знаю Алексу. Она не станет лишать себя жизни.

«Или станет? — подумал Джеймс. — Не послужил ли звонок сигналом конца — конца для Алексы? Она поклялась, что распрощается с Робертом, если ее секрет будет раскрыт. Не прощание ли это? Прощание с Робертом и Кэти и с собственным страданием? „Смерть за любовь, Джеймс?“ — иронизировала Алекса миллион лет назад, задолго до того, как каждый из них поверил в свою любовь. И теперь, чтобы защитить любимого мужчину и любимую дочь, Алекса решила пожертвовать собственной жизнью? Нет, — решил Джеймс. — Только не это».

— Что ж, отлично. Рад это слышать. Я большой поклонник мисс Тейлор, и мне ненавистна мысль о том, что она была несчастна. И все же это не случайная авария. Что-то заставило ее мчаться, точно черт от ладана, и потерять управление. Может быть, ее сестра знает, в чем тут дело?

— Вероятно, — согласился Джеймс. «Но может быть, — подумал он, — если я смогу поговорить с Кэтрин до вас, она и не скажет вам всей правды». — Лейтенант, могу я сначала поговорить с Кэтрин? Она, наверное, в шоке, и я хотел бы объяснить, почему вы хотите с ней поговорить.

— Действуйте.

В этот момент спасатели встали, готовые перенести Алексу с выступа в ожидающую машину «скорой помощи». Кэтрин тоже поднялась, и, как только она это сделала, лейтенант Бейкер и Джеймс невольно рванулись вперед, чтобы остановить девушку, хотя она и была от них далеко. Движение их было инстинктивным — естественное желание предупредить, поскольку оба видели, как близка она к краю обрыва. Стоя на коленях, Кэтрин была в безопасности, но сейчас, если только она сделает шаг назад, даже на дюйм, чтобы дать место для маневра спасателям, мгновенное и смертельное падение неизбежно.

Но несмотря на то что она не отрывала взгляда от Алексы, Кэтрин, казалось, понимала, как необходима сейчас сестре, и не отступила. Кэтрин застыла на месте, робко спрашивая спасателей, нельзя ли и ей поехать в машине «скорой помощи». Она как во сне услышала отказ, но ее может подвезти офицер полиции.

Джеймс спустился к Кэтрин и увидел в ее растерянном взгляде невыносимое отчаяние. Она выглядела такой потерянной и такой хрупкой. Ее стройное тело, прикрытое лишь тонким шелком, дрожало на зимнем ветру, а сердце ее леденело от потрясения, горя и страха. Джеймс хотел броситься к любимой, но Кэтрин все еще стояла лишь в одном опасном шаге от края бездны, и он побоялся напугать ее, боялся, что, едва увидев его, Кэтрин невольно сделает неверный шаг. И это было возможно.

— Кэтрин, — тихо позвал Джеймс.

Она не отступила. Кэтрин колебалась лишь мгновение, затем упала в руки Джеймса, позволив обнять себя, и прижалась всем своим дрожащим телом к его сильной горячей груди.

— Кэтрин, Кэтрин, — шептал Джеймс в развеваемые ветром шелковистые черные волосы. — С ней будет все хорошо, дорогая.

— Алекса должна жить, Джеймс.

— И она будет. — Это было не обещание, а искреннее пожелание, потому что Джеймс видел смертельную бледность Алексы, прежде чем ее увезла машина «скорой помощи».

Ему не хотелось отпускать Кэтрин, никогда, больше никогда. Но ее трясущемуся телу необходимо было нечто большее, чем теплое отношение, которое мог предложить Джеймс. И еще он помнил, что им необходимо принять важное решение — быстро и вместе. Он неохотно с трудом разжал свои объятия и помог Кэтрин надеть пальто.

Джеймс взял бледное холодное милое лицо Кэтрин в свои теплые ладони, голос его был тих и ласков:

— Дорогая, лейтенант хочет поговорить с тобой о том, что случилось непосредственно перед тем, как Алекса покинула Роуз-Клифф.

Кэтрин на секунду задумалась и вздохнула:

— Понимаю.

Джеймс опасался, что шок и горе лишат Кэтрин способности правильно воспринимать происходящее. Но она все поняла и без лишних объяснений, и Джеймс увидел в этом усилии воли проявление безграничной любви младшей сестры к старшей.

— Я знаю о Кэти. Алекса сказала мне, как раз перед… — Кэтрин справилась с нахлынувшими чувствами и продолжила спокойно:

— Я сохраню ее тайну. Я должна.

— Согласен. После того как ты поговоришь с лейтенантом Бейкером, я отвезу тебя в больницу. По пути мы заедем на пристань Мальборо.

— Да. — Кэтрин кротко и благодарно улыбнулась Джеймсу, надеясь, что, сохраняя сокровенную тайну сестры, уже помогает Алексе.

Лейтенант Бейкер ждал у своей машины. Он сочувственно улыбнулся подошедшим Кэтрин и Джеймсу.

— У меня всего несколько вопросов, мисс Тейлор. Прошу прощения, но они необходимы. По расстоянию, которое пролетел автомобиль, прежде чем приземлиться на берегу, совершенно очевидно, что ваша сестра ехала с очень большой скоростью. Я пытаюсь понять почему. Вы ведь были с ней как раз перед тем, как она покинула коттедж?

— Да.

— Она пила?

— Пила? Нет. Мы с Алексой пили чай.

— Она принимала, вообще принимала какие-нибудь наркотики? Кокаин или что-то в этом роде?

— Нет. Алекса никогда не принимала наркотиков и очень редко пила.

— Вы пили чай, а потом она вдруг сорвалась с места и помчалась… Почему?

— Алексе позвонили как раз перед тем, как она покинула дом, — ответила Кэтрин, понимая, что ей придется дать какое-то объяснение.

— Вы знаете, кто звонил?

— Нет.

— Но звонок расстроил вашу сестру?

— Да.

— Она поехала на встречу с тем, кто звонил?

— Думаю, что так.

— Вы знаете куда?

— Нет.

— А вы не знаете, до этого были звонки? Возможно, одержимый поклонник?

— Я не знаю. Я гостила у сестры всего третий день. Она не упоминала ни о чем, что бы ее беспокоило.

— Но она получила звонок ниоткуда, который расстроил ее и заставил броситься из коттеджа и понестись быстрее ветра на машине так, что… Прошу прощения, мисс Тейлор.

— Неужели действительно так важно, что сказал звонивший?

— Возможно, и нет, — легко согласился лейтенант Бейкер, давая понять, что все его вопросы вызваны простой формальностью. — Я только хотел спросить вас о машине, мисс Тейлор.

— О машине?

— Вы знаете, когда Алекса ездила на ней в последний раз?

— Вчера вечером. Она вернулась из студии около одиннадцати.

— И, насколько вам известно, автомобиль тогда был в полном порядке?

— Да. И сегодня он весь день прекрасно работал.

— Сегодня?

— Да. Я на нем ездила.

— Так, так. В котором часу вы вернулись в коттедж?

— Где-то около трех.

— А звонок раздался?

— В четыре.

— Спасибо. Я знаю, сейчас вы хотите поехать в больницу. Если что-нибудь еще вспомните, вот моя визитная карточка. Пожалуйста, позвоните мне.

Стерлинг не испытывал страха перед тем, кто мог ждать их на пристани Мальборо. Он считал, что это может быть Хилари или Томпсон Холл. Кто бы это ни был, Джеймс надеялся на очень короткий разговор, в котором он заявит, что знает о звонке с целью шантажа.

Однако парковочная площадка у пристани была пуста.

Может быть, Хилари или Томпсон услышали вой сирен на проходившей недалеко дороге и сбежали, сообразив, что звонок, предназначенный лишь для того, чтобы шантажировать Алексу и отговорить ее от брака с Робертом, на самом деле спровоцировал ужасную трагедию? Не исключено. Но пока Джеймс обследовал пустынную парковочную площадку, ему припомнились слова лейтенанта Бейкера.

Эти слова неожиданно приобрели новое значение, которое теперь объясняло мрачное выражение лица полицейского, спросившего, казалось бы, невзначай о машине. Он сказал, что не обнаружил следов торможения, словно Алекса даже не пыталась тормозить, и колеса автомобиля стояли ровно, словно Алекса даже не пыталась повернуть в сторону от смертельного обрыва.

Джеймс предположил следующее: Алекса не тормозила и не сворачивала, поскольку к тому времени, когда она, расстроенная и разгневанная, поняла, что автомобиль вышел из-под ее контроля, все-таки сообразила выпрыгнуть из машины. Это действительно был единственный путь к спасению. Но что, если она пыталась и тормозить, и свернуть, но не могла? Что, если причина, по которой никто здесь не ждал Алексу, заключалась в том, что звонивший знал, что она не доедет до пристани, несясь по продуваемой ветрами зимней дороге? Казалось невероятным — но так оно и было! — проницательный лейтенант Бейкер рассматривал подобную гипотезу с самого начала.

— Мы должны сказать лейтенанту Бейкеру о звонившем, который хотел, чтобы Алекса приехала сюда.

— Почему?

— Потому что полиция должна снять отпечатки пальцев с телефона-автомата. — Говоря это, Джеймс понимал всю бесполезность подобного действия.

Убийца, которому просто нужно было выманить Алексу в смертельную поездку, разумеется, не стал бы звонить отсюда. Снятие отпечатков пальцев не имело смысла, но Стерлинг хотел использовать любой шанс, дабы удостовериться в том, что он ошибается.

— Я считала, что мы решили нежелательным сообщать подробности. Если они найдут звонившего человека, Джеймс, они могут узнать о Кэти.

— Да, но, Кэтрин… — Джеймс вздохнул. — Дорогая, я верю в то, что Алекса была взволнованна и неосторожно вела машину и что происшедшее — лишь ужасная авария.

— Я тоже верю, что это случайность.

— Однако мы не должны исключать того, что звонивший мог испортить ее машину.

— Нет, Джеймс, — выразила Кэтрин слабый протест собственного, обезумевшего от страха сердца: ровно год назад их мир раскололся из-за невыразимо чудовищного преступления; такое не могло повториться, только не это.

— Мне кажется, полиции не обязательно знать, что сказал звонивший, но я думаю, тебе следует сказать лейтенанту, будто ты вспомнила, как Алекса упоминала, что едет сюда, — спокойно и решительно продолжил Джеймс, несмотря на то что единственным его желанием сейчас было обнять Кэтрин и заверить ее в обратном, но он не мог этого сделать, а потому ласково попросил:

— Помоги мне, Кэтрин. Тебе не кажется, что так будет лучше, безопаснее для Алексы, чем если мы…

— Да, наверное, ты прав, — сдалась Кэтрин. — Хорошо. Я согласна.

— Пожалуйста, припомни, кто звонил — мужчина или женщина?

— Это был шепот. — Кэтрин нахмурилась, пытаясь найти зацепку, какое-то впечатление… но у нее ничего не получилось. — Не знаю. Не могу даже предположить.

— Ты никого не заметила, кто бы следовал за тобой после того, как ты оставила меня в Инвернессе?

— Нет, — тихо ответила Кэтрин. — Я ничего не заметила. Я думала только о том, о чем мы… я говорила. Джеймс, прости меня.

— И ты меня прости, Кэтрин.

Глава 28

Комната ожидания расположенного на девятом этаже реанимационного отделения как две капли воды походила на комнату ожидания операционного блока, размещенного на втором этаже. Обе без окон и скудно обставлены видавшими виды пластмассовыми кушетками и кофейными столиками с журналами, за которые часто хватались, но редко читали несчастные посетители. И тем не менее, когда Кэтрин, Роберту и Джеймсу как раз перед полуночью сказали, что они будут продолжать свое бодрствование в такой же комнате, но на девятом этаже, все трое не могли сдержать слез радости: Алекса преодолела свой первый барьер.

— Мы уже закрываемся, — сказал им шеф травматологического отделения, и хотя они не поняли жаргон, на котором говорил врач, однако по усталому, но спокойному выражению лица хирурга им стало ясно, что фраза его означает положительный результат. — Алексе очень повезло. Внутреннее кровотечение было весьма значительным, но нам удалось обследовать повреждения печени и селезенки и установить, что удаления органов не требуется.

Травматолог стал первым из череды врачей, периодически появлявшихся в комнате ожидания на протяжении всей долгой ночи и сообщавших о состоянии Алексы.

— У нее многочисленные переломы ребер, — доложил им в час ночи другой специалист. — Легочная ткань под переломами повреждена, и, значит, мы какое-то время будем держать пострадавшую на искусственном дыхании. Оно обеспечит соответствующую вентиляцию, и поскольку аппарат будет дышать за больную, это позволит ей сохранить свои силы для дальнейшей борьбы.

— Период гипотонии, связанной с потерей крови, в сочетании с травматическими повреждениями мускулатуры вызвал остановку почек, — объяснил в половине четвертого уролог. — Для нас это хорошо известное явление, как следствие опасных повреждений организма. Чаще всего, и мы надеемся, что так будет и с Алексой, почки преодолевают шок и полностью восстанавливают свою функцию. А до того как это произойдет, мы будем поддерживать ее регулированием жидкостного и электролитического баланса и при необходимости оперативным гемодиализом.

— Она до сих пор в коме, — сообщил невропатолог на рассвете, незадолго до того как Кэтрин и Роберт отправились в аэропорт встречать Джейн и Александра. — Я тщательно обследовал пациентку, и сканирование полностью закончено. Признаки внутричерепного кровоизлияния отсутствуют, так же как нет и следов патологического неврологического повреждения.

— Так она очнется? — тихо спросила Кэтрин.

— Да, но не могу сказать, как скоро. И еще. У меня было много пациентов, которые, придя в сознание, вспоминали все, сказанное им, когда они были в коме. Поэтому поговорите с Алексой, скажите ей все, что хотите, чтобы она услышала.

У всех — родителей, сестры, мужчины, который ее любил, и мужчины, который стал ее настоящим другом, — конечно, были слова любви, которые они хотели сказать своей дорогой Алексе; и каждый из них сидел у ее постели и говорил эти важные слова.

Кэтрин сказала Алексе о своей любви и, предполагая, что безмолвное беспамятство Алексы вызвано мучительным волнением, постаралась успокоить ее:

— Мы с Джеймсом решили, что полиции не следует знать, о чем говорил звонивший. Я сказала им, что по телефону говорила ты, а не я. Так что не волнуйся, Алекса, твой заветный секрет сохранен. Джеймс намерен выяснить, где находились вчера в четыре часа вечера Хилари и Томпсон. Никто из них не был на пристани после твоей аварии. Звонок и тайная встреча похожи на жестокий фарс. Как бы там ни было, Джеймс собирается узнать, где Томпсон и Хилари были во время моего телефонного разговора. Он выяснит, ты же знаешь. Джеймс всегда рядом, когда ты в нем нуждаешься.

Не сдерживая слез, Роберт смотрел на свою любимую Алексу. Сейчас она выглядела как бесчувственная фарфоровая марионетка из-за присоединенных к ее телу многочисленных капельниц и проводов монитора — нитей, которые должны были вернуть Алексу к жизни. Как же хотелось Роберту подхватить на руки это изломанное тело и унести Алексу прочь… в их романтичный Роуз-Клифф…

Но Роберт не мог этого сделать… не сейчас. Он мог лишь держать ее безжизненную руку, прикасаться своей горячей щекой к ее холодной щеке и говорить:

— Моя дорогая, любимая, прошли почти сутки. Почки твои уже восстановили свою работу, легкие под сломанными ребрами работают гораздо лучше, чем можно было надеяться. Все хорошо и быстро заживает. Тебе только нужно очнуться, Алекса, вот и все.

Роберт помолчал, борясь с охватившим его страхом и не желая, чтобы Алекса слышала его страх, — только уверенную любовь. Собравшись с духом, он наконец продолжил:

— Я только что говорил с Бринн. Она шлет тебе свою любовь, я уже сказал, что, учитывая твое сказочно быстрое выздоровление, мы, очень даже возможно, проведем вместе с ними Новый год, как и планировали. Бринн настаивает на том, что в любом случае навестит тебя. Они выедут завтра утром, если дороги совсем не заметет.

«А ты к тому времени очнешься, ведь так, моя дорогая?» — взмолился про себя Роберт, снова замолчав из-за предательски задрожавшего голоса. Он боролся с чувствами, вызванными воспоминанием о разговоре с Бринн, ее любви к Алексе и уверенности в том, что с ней все будет хорошо, и оптимистических надеждах, которые Бринн хотела бы разделить с братом.

— Сестра просила рассказать тебе, что Кэти восхищена яркими огнями Рождества, особенно мигающими лампочками на елке. Бринн говорит, что сделала уже тысячу фотографий, так что мы сможем здесь посмотреть на Кэти. Я говорил тебе, дорогая, как мне понравились твои родители? Знаю, что говорил, тысячу раз говорил, но, если ты вдруг раньше не слышала, повторю, что они просто замечательные, моя дорогая. Какими же чудесными бабушкой и дедушкой будут они для наших детей! Ах, Алекса, Алекса, думай о нашей любви, думай о нашей жизни, думай о наших детях…

«У нас есть ребенок, Роберт! У нас есть чудесная маленькая девочка, которая восторгается мигающими рождественскими огнями». Алекса неожиданно открыла глаза, и вместе с полностью вернувшимся сознанием с поразительной остротой вернулись все ощущения, бывшие прежде лишь смутной частью мира грез, в котором она пребывала. Алекса мгновенно ощутила огонь в груди и жгучую боль в каждой клеточке тела. Но Алекса не обратила внимания на огонь и решительно приказала телу еще немного потерпеть боль, потому что здесь был Роберт.

А потом для бесконечно любимых, полных слез, карих глаз Алекса в своем кошмаре нашла слабую, но прекрасную улыбку.

— Она пришла в себя, — взволнованно сообщил всем Роберт, врываясь через десять минут в комнату ожидания.

— Пришла в себя? — переспросила Джейн Тейлор.

— Ах, Роберт…

— Алекса очнулась, хотя мне кажется, что она вот-вот готова уснуть.

— Как думаешь, она тебя узнала? — хрипло прошептал Александр Тейлор.

— О да, уверен, что узнала, — ответил Роберт.

На любящем лице Роберта не отразилось ни нетерпения, ни растерянности. Он почувствовал неладное с самой первой минуты, когда после долгой разлуки снова встретился с Алексой, увидев в ее глазах глубоко спрятанную боль. Роберт надеялся, что его любовь и забота помогут изгнать эту мучительную грусть, и за несколько прошедших месяцев случались прекрасные, потрясающие мгновения, когда изумрудные глаза сияли чистой радостью. И все же очень быстро горькая печаль снова возвращалась.

Он осторожно, очень деликатно пытался расспросить Алексу о том, что ее так беспокоит, и она всегда утверждала, что все замечательно. Но у Роберта было явное доказательство: любовь, ее любовь — такая же отчаянная и тайная, как прежде, — такая, словно Алекса до сих пор не верила в то, что теперь их счастье продлится вечно.

«Но я должен подтолкнуть ее к признанию! — Эта мучительная мысль после аварии снова и снова стучала в мозгу Роберта. — Если бы я знал, может быть, она никогда бы не отправилась в эту роковую поездку? Неужели моя дорогая Алекса едва не погибла, пытаясь уберечь от меня свою сокровенную тайну?»

— Прошу прощения, — сказал санитар, останавливаясь в дверях комнаты ожидания. — Там междугородный звонок для Кэтрин Тейлор. Телефон находится в комнате медсестер.

— О, благодарю вас.

Кэтрин знала: это — Ален. По дороге в комнату медсестер она поняла, что прошло почти минута в минуту двадцать четыре часа с тех пор, как она бросилась к зазвонившему в Роуз-Клиффе телефону, надеясь услышать голос Алена. Тогда Кэтрин нуждалась в тепле его голоса, который должен был растопить лед злых, ранящих слов, брошенных ею Джеймсу.

Но вчера днем звонивший оказался шепчущим предвестником трагедии…

Однако со времени зловещего звонка Кэтрин и Джеймса снова успела связать нить их любви к Алексе и сокровенная тайна, которую они вместе хранили ради Алексы. Жестокие и ранящие слова Кэтрин были давно забыты, не исключено, что и прощены, и все-таки даже сейчас ледяные призраки сковывали душу, потому что Кэтрин вдруг поняла: ей ужасно трудно быть рядом с Джеймсом и… так далеко.

И теперь, спустя сутки, Кэтрин все еще нуждалась в нежности Алена, возможно, еще больше, чем вчера.

— Ален?

— Oui, Кэтрин. Как она, cherie, как Алекса?

— О, Ален, ей лучше. Алекса была в коме, но несколько минут назад она пришла в сознание.

— Я так рад, дорогая. И мне очень жаль, что я не был с тобой. Я только что услышал эту новость. Ты пыталась позвонить мне?

— Нет. Номер твоего домашнего телефона, как и всех других, которые ты мне дал, остался в Роуз-Клиффе, а я все это время нахожусь в больнице. Я знала, что ты позвонишь, как только узнаешь.

— Это Натали узнала. Она только что позвонила мне.

— Вы разве не вместе?

— Нет. Она позавчера уехала по делам в Женеву, а я решил остаться еще на день в Париже.Днем был в Версале, и, хотя я уверен, что радио и телевидение передавали об аварии, в которую попала Алекса, я весь вечер провел за чтением и пвтпками дозвониться тебе. Теперь я понимаю, почему твой телефон не отвечал. Мне так жаль, дорогая, что все это время я не был с тобой, но я очень скоро буду, и Натали тоже собирается приехать.

— Ах нет, Ален, тебе не нужно приезжать.

— Кэтрин, я хочу быть с тобой.

Но звонок Алена не растопил ледяных призраков. На самом деле он только разбудил холодящие воспоминания о другой любви — воспоминания о трагедии, когда Кэтрин отчаянно хотела быть рядом с Джеймсом, любить его, помочь ему, — но Джеймс не позволил ей этого сделать. Не так ли поступает и она с Аленом? Нет, ничего подобного. Наоборот.

— Я хотела бы, чтобы ты был со мной, Ален, если сестре не станет лучше, — честно призналась Кэтрин. — Но ей лучше. С ней все будет хорошо.

— Мы с Кэт пили чай и обсуждали программу для мамы с папой, когда раздался телефонный звонок. — Алекса прищурила свои прекрасные глаза, словно припоминая каждую деталь того дня. — Я сказала что-то вроде «Твой принц или мой?» и…

— И… — подбодрил лейтенант Бейкер.

— И… темнота. Это была безмолвная тьма, и такая черная. Но потом она постепенно стала сереть, потом наполнилась знакомыми голосами, зовущими меня. Я хотела ответить, заверить, что все хорошо, но это было так тяжело сделать. — Алекса чуть не заплакала при болезненном воспоминании о том, как она слышала любимые голоса, в ответ которым хотелось закричать: «Да, я слышу вас, я люблю вас. Я люблю вас!» — но сил не хватало даже открыть глаза; Алекса отогнала воспоминание и улыбнулась. — А потом я очнулась.

— Вы не помните, что сказал звонивший?

— Нет. Память моя обрывается как раз на том месте, когда я взяла телефонную трубку.

— И вы совсем не помните аварию?

— Нет. Лейтенант, мне очень жаль. Я ничего не помню с того самого момента, как спросила: «Твой принц или мой?» Ничего. Я хочу вспомнить, но не могу.

Алекса не могла вспомнить и, по словам наблюдавшего ее невропатолога, никогда не вспомнит.

— Это называется ретроградная амнезия, — объяснил врач. — Она означает потерю памяти на события и тому, что им предшествовало. Очень распространенное явление после тяжелых черепных травм.

— А она когда-нибудь вспомнит эти потерянные минуты?

— Нет. Никогда не вспомнит.

Ретроградная амнезия пострадавшей означала, что полицейское расследование будет закрыто, так как аварию классифицируют как несчастный случай. Автомобиль был разрушен настолько, что не оставалось никакой надежды найти в нем свидетельства постороннего вмешательства. Не было ни улик, ни воспоминаний Алексы о каком-либо механическом повреждении, следовательно, не было основании для возбуждения дела. Дела? Лейтенант Бейкер вновь задался этим вопросом, подписывая последнюю страницу отчета. Какое дело? Кому, черт возьми, понадобилось убийство известной актрисы Алексы Тейлор?

Ретроградная амнезия означала и то, что Алекса должна узнать о телефонном разговоре, который не могла вспомнить. Кэтрин и Джеймс решили рассказать ей об этом вместе, пока Роберт отлучился на несколько часов в свой офис, а Джейн и Александр отдыхали в ближайшем отеле.

— Алекса, мы с Джеймсом знаем, что сказал звонивший.

— Я тоже знаю, Кэт.

— Ты помнишь?

— Да. Я помню звонок. И помню, как ты говорила мне, когда я была в коме, что ты сказала полиции. Спасибо тебе. Спасибо вам обоим.

— Не за что.

— Алекса, а ты помнишь аварию? — спросил Джеймс.

Она слегка покачала головой, все еще расстроенная тем, что, несмотря на упорные попытки припомнить какие-то детали, эти существенно важные моменты оставались закрытыми для ее памяти.

— То, что я сказала лейтенанту Бейкеру о темноте, — правда, но тьма эта навалилась несколькими минутами позже, после того, как я покинула коттедж. Джеймс, ты выяснил, кто звонил?

— Нет. Я только узнал, что звонили не Томпсон и не Хилари.

— Не может быть!..

— Да. Я сам говорил с Томпсоном. Он очень удивился моему визиту и почувствовал себя, кажется, довольно неуютно, узнав, что мне известно о его расследовании. Но Томпсон сказал, что проверку закончил еще несколько недель назад и не обнаружил ничего существенного.

Вспоминая о своей встрече с Томпсоном, Джеймс понял, что память его подтверждает сложившееся тогда впечатление: Томпсон Холл говорит правду. Он, несомненно, застал Холла врасплох, и даже в эти первые минуты было видно, что лидер партии очень расстроен отсутствием фактов, которые помогли бы отменить брак Роберта и Алексы — ни малейшего признака вины или обмана.

— Я верю ему, Алекса. И у него на время звонка железное алиби: Томпсон был в это время с Робертом.

— Та-ак. Значит, это Хилари.

— И не она. Хилари сейчас в Далласе: по всей видимости, наслаждается ролью брошенной жены или сколачивает себе на этом капитал. Как бы то ни было, поскольку я не хотел покидать Вашингтон, то созвонился с человеком, которого мне порекомендовал Элиот, и попросил его проверить Хилари. Выходит так, что в день аварии она действительно была на курорте Уиллоус. Отсутствие телефонов в номерах является частью оздоровительной программы, обеспечивающей полнейший покой. Есть только один аппарат в главном офисе, но установлено, что Хилари не пользовалась им все три дня своего отдыха. — Джеймс помолчал. — Персонально она не звонила в четыре часа в среду. Но это не означает, что Хилари не могла нанять кого-нибудь сделать это, и это не означает, что она не наняла кого-нибудь испортить твою машину.

— Никто не портил мою машину, Джеймс! Я ехала слишком быстро и потеряла управление. К счастью, в последний момент я успела выпрыгнуть.

— Но ты же этого не помнишь.

— Нет, но так оно и было. Я совершенно в этом уверена. Никто из моих знакомых не способен на убийство, Джеймс, — прошептала Алекса, от души желая, чтобы ее словам поверили, сама желая этому поверить, потому что допустить обратное было слишком ужасно. — Даже Хилари, — добавила она дрожащими губами. — К тому же Хилари могла очень легко достичь того, к чему стремилась, стоило только дать мне знать, что ей известно о ребенке. Если бы она узнала, то лично сообщила бы мне, демонстрируя свою окончательную победу. — Алекса тихо вздохнула и помолчала. — Но кто-то знает. По-моему, важно другое: не кто, а что он знает. И что бы это ни было, этого достаточно…

Слыша покорность в голосе Алексы, не представлявшей своей жизни без Роберта, видя беспомощность и отчаяние в ее глазах, Кэтрин поняла, что сестра все еще думает о том, чтобы распрощаться со своей любовью.

— Алекса, ты должна сказать Роберту! — Голос Кэтрин был, как всегда, тих, но в нем послышалась неожиданная твердость. — Он должен знать.

— Ах, Кэт, как я ему скажу? Правда принесет ему столько горя, столько боли. Я слишком люблю Роберта.

— Но как ты не видишь, Алекса, что это не правильно? Да, правда принесет Роберту боль, но не больше той, которой ты сама живешь каждый день, каждую минуту. И, может быть, если вы с Робертом разделите эту печаль, боль станет меньше для вас обоих.

Кэтрин вздохнула, почувствовав на себе напряженный взгляд темно-голубых глаз: «Ты можешь не верить, Джеймс, но я в это верю!» Она перевела дыхание, не смея встретиться взглядом с Джеймсом.

— Роберт так тебя любит, Алекса. Я знаю, тебе хочется защитить его, потому что ты его любишь, но разве это не ужасно несправедливо по отношению к Роберту и твоей любви? Может быть, и не всякая любовь, — уже спокойнее добавила Кэт, — достаточно сильна, чтобы делить как радости, так и печали, но у вас с Робертом именно такая любовь.

Слушая негромкие, страстные слова Кэтрин, Алекса почувствовала в себе пробуждение чего-то чудесного, прекрасного. Быть может, надежды?

— Моя мудрая младшая сестренка, — прошептала она.

— Я вовсе не мудрая, Алекса.

— А я именно так считаю. Ты всегда такой была. Ты права, Кэт. Я действительно должна довериться Роберту. — «Должна, — подумала Алекса, — но смогу ли? Да, смогу и скажу», — поклялась она своим полным надежды, любящим сердцем и скрепила эту клятву словами:

— Я скажу Роберту сегодня вечером, пока ты будешь в Белом доме. Джеймс, а ты собираешься на концерт Кэт?

Вопрос огорошил потерявшегося в воспоминаниях Джеймса, но он быстро взял себя в руки и ответил с беззаботной улыбкой:

— Нет. У меня, если честно, уйма дел. Элиот хочет, чтобы я представил ему неофициальный отчет о моем впечатлении от переговоров и их участниках, так что я должен заняться этим, пока события еще свежи в памяти.

«К тому же, — подумал Джеймс, — Кэтрин не приглашала меня на концерт. Хотя сейчас это было бы вполне безопасно, правда, любимая? Теперь уже нет риска, что ты оборвешь игру и сойдешь со сцены, чтобы остаться со мной навсегда?»

И не заглядывая в любимые сапфировые глаза, Джеймс знал горькие ответы на свои вопросы. Да, это будет вполне безопасно. У Кэтрин теперь есть новое чувство, которому она так доверяет, чувство более глубокое, более сильное, чем их потерянная волшебная любовь.

Глава 29

После ухода Джеймса и Кэтрин она отказалась от всех назначенных на день обезболивающих. Частые уколы пьянили и погружали стремящийся к выздоровлению организм в постоянное сонное состояние, а Алексе необходимо было иметь ясную голову. Для признания Роберту.

День стал клониться к закату, и действие обезболивающего препарата иссякло. Алекса почувствовала, что в груди ее разгорается нестерпимо жгучее пламя, тлевшее до того слабыми угольками.

Теперь боль во всем теле ничто не заглушало, и Алекса полностью пришла в себя, несмотря на то что отчаянная борьба с болью отнимала все ее силы.

Она была в полном сознании, когда пришел Роберт. Заботливая медсестра привела в порядок ее роскошные волосы, золотым ореолом окружавшие прекрасное бледное лицо Алексы.

— Здравствуй, дорогая. — Роберт нежно поцеловал ее в губы.

— Здравствуй, — прошептала Алекса, мечтая о том, чтобы поцелуй длился вечность. — Роберт…

— Что, любовь моя?

— Я знаю, о чем был звонок.

— Скажи мне, дорогая, — попросил Роберт и, увидев в глазах любимой страх, мягко заверил:

— Что бы это ни было, Алекса, наши чувства сильнее.

«Ах, Роберт, если бы это было так!» Она медленно перевела дыхание и дождалась, пока не утихнет резкая боль в груди, затем прямо посмотрела в глаза любимому и очень медленно произнесла:

— Звонок был о прекрасной маленькой девочке, от которой отказалась мать.

— Алекса…

— О самой красивой девочке в мире… о нашей дочери, Роберт. Кэти — наш ребенок.

— О-о, нет!.. — То был протяжный, исполненный нечеловеческой муки стон. — Алекса…

Слезы застилали Алексе глаза, и она чувствовала, как боль ее исстрадавшейся души заглушила боль физическую.

«Ах, Роберт, как это ранило тебя! Мне надо было расстаться с тобой, моя любовь, и ничего не говорить. — Горе Роберта внезапно родило в душе Алексы новый страх. — А вдруг я напрасно причинила тебе эту боль? Что, если мы в конце концов расстанемся, потому что такую правду ты не в состоянии ни понять, ни простить?»

— Ах, Роберт, мне так жаль… — в смятении прошептала она, видя его отрешенный взгляд. — Я решилась на это, потому что считала, так будет лучше для Кэти, для ее счастья. И она счастлива, Роберт… и так любима.

Услышав в голосе Алексы безнадежность, он подавил обуревавшие его чувства и взглянул на измученную женщину, которую любил всем своим сердцем. Увидев все ее отчаяние и страх, Роберт ласково подтвердил:

— Да, Алекса, она живет в большой любви. Кэти — самая любимая девчушка в мире.

— Девчушка твоей сестры, Роберт?

Он понимал, что означает этот вопрос. Алекса умоляла его оставить эту тайну между ними, умоляла преодолеть невыносимую боль и горечь этой потери силой их любви.

«Нет! — разрывалось его сердце. — Кэти наш ребенок, наша драгоценная девчушка. Мы любим ее. Как только я взял ее на руки и все это время я чувствовал необычную радость, которую нельзя выразить словами. И, моя дорогая, когда ты вынашивала Кэти, ты жила в своем, особенном мире, принадлежащем только вам двоим. Ах, Алекса, но ведь Кэти — наша девчушка!»

Протест возник мгновенно и мощно. Но в любящем сердце Роберта жили и другие голоса. Настал черед заговорить и им, напоминая Роберту о его большой любви к Бринн, сочувствии ей и данном обете всегда защищать сестру. Вместе с нежными голосами возникли и образы Бринн, Стивена и Кэти — все такие радостные, счастливые, любящие. Но голос сердца не мог заставить Роберта отказаться от своей дочери.

Однако тут же возник другой голос, тихий, спокойный, говоривший о самой пламенной любви Роберта — любви к Алексе. Она сделала очень трудный выбор, выбор любви ради Кэти, ради Бринн и даже — сейчас Роберт это понял — ради него самого. Алекса жила в нестерпимой пытке своего решения каждый день, каждую секунду, укрывая, защищая их всех. И вот теперь его любимая Алекса просила разделить с ней эту мучительную Тайну. И Роберт понял, что пойдет на это ради Алексы и что никогда, ни на мгновение не даст усомниться любимой в верности принятого ею решения любви.

— Девчушка моей сестры Бринн, — отозвался он наконец дрожащим голосом. — Я люблю тебя, Алекса. Я тебя люблю.

Роберт очень осторожно, очень бережно обнял ее, и Алекса прильнула к нему измученным, искалеченным телом. Она вдруг почувствовала, как физическая боль ушла… как смолкли и стоны души, усмиренные любовью Роберта.

— Роберт? Алекса?

В первый момент ее мягкий голос показался просто частью образов, беспорядочно проносившихся в воображении Роберта и Алексы, которые, не разжимая объятий, клялись не нарушать обещание любви. Но через секунду оба поняли, что тихий знакомый голос новое не часть бесплотного образа. Он был реален.

— Бринн? — прошептал Роберт, открывая глаза и видя поверх золотистых волос Алексы виновато улыбающуюся свою сестру.

— Я помешала?..

— Нет, — мгновенно разуверила ее Алекса, которая пришла в себя гораздо быстрее Роберта, поскольку давно уже жила со своей тайной.

И еще Алекса понимала: сейчас, как никогда, все должно выглядеть совершенно естественно; нормально то, что они с Робертом вовсе не рассматривают как помеху появление любимой ими обоими Бринн, заставшей их обнимающимися. Особенно если учесть, что Бринн проделала путь из Ричмонда, потому что сама тоже искренне любила их.

— Ты уверена? Стивену удалось освободиться пораньше, и вот…

— Входи, — подхватил Роберт, пытаясь говорить как можно спокойнее, но очень сомневаясь, что ему это удается, поскольку стук его мятущегося сердца грохотал в висках.

— Что ж… Алекса, как ты себя чувствуешь?

— Все хорошо, Бринн. — «Все будет хорошо», — подумала про себя Алекса.

До настоящего момента она силой воли заставляла свое израненное тело поправиться. Но только сейчас Алекса поняла, что в процессе выздоровления главная роль принадлежала душе. А на душе стало спокойнее. Теперь Алекса быстро поправится и скоро будет дома, с Робертом.

— Замечательно. Я так рада. — Бринн поняла, что появилась некстати. Может быть, разговор между Робертом и Алексой как-то связан с тем, с чем пришла сюда Бринн? В любое другое время она бы деликатно удалилась, но Бринн должна была сообщить нечто очень важное лично Алексе: ради собственного сердца и ради сердца Алексы она должна была сказать об этом именно сегодня. А потому с непривычной для нее дерзкой улыбкой обратилась к брату:

— Могу я поговорить с Алексой наедине? Очень недолго, а?

При обычных обстоятельствах Роберт не преминул бы съязвить по поводу «девчоночьих секретов». Но он не мог чувствовать себя «обычно» — не сейчас… еще нет. Роберт был даже рад возможности хоть немного побыть одному, зная при этом, что с Алексой все в порядке, о чем ему говорил взгляд прекрасных любящих глаз.

— Хорошо. — Роберт кивнул на портфель, который принес с собой, чтобы хоть немного поработать во время долгого сна Алексы и в то же время быть рядом с ней. — У меня куча бумаг. Я буду в комнате ожидания.

Как только он вышел, Бринн сняла просторное зимнее пальто, и Алекса сразу же увидела…

— Бринн! — прошептала изумленная Алекса. — Да, здесь растет маленькая девочка, очень здоровая и очень живая девочка. — Бринн невольно провела по животу, взгляд ее карих глаз сиял почти неземной радостью. — Я уже на седьмом месяце, и врачи говорят, что все идет замечательно.

— На седьмом? — нахмурилась Алекса, припоминая, когда в последний раз видела свою будущую золовку.

Это было меньше месяца назад, в День благодарения. У Алексы сохранилось немало радостных воспоминаний о том праздничном уик-энде в Ричмонде, и Алекса очень хорошо помнила, как сияла тогда Бринн, как пылали ее щеки, хотя фигура по-прежнему оставалась стройной.

— Кажется, у меня такое строение таза, при котором ребенок может развиваться, но внешне это почти не заметно, до последней стадии беременности.

Алекса понимающе улыбнулась, стараясь скрыть боль воспоминания: «У меня было то же самое».

Бринн сделала несколько шагов к окну и обратно, затем села на стул рядом с кроватью Алексы и не торопясь начала свой рассказ:

— Она была зачата в ту самую ночь, когда родилась Кэти, вскоре после звонка Джеймса, сообщившего о ее рождении. — Щеки Бринн слегка порозовели при этом весьма интимном признании, но оно было необходимой частью того, о чем Бринн собиралась сказать. — Мы со Стивеном решили никогда больше не пытаться, но та ночь стала предвосхищением нашего счастья, я полагаю, знамением чудесного появления Кэти. А потом Джеймс привез ее, и радость и любовь, пришедшие с малышкой в наш дом, сделали возможным то, что во мне зародилась и расцвела новая крошечная жизнь. Я действительно верю в это, Алекса. Я действительно верю, что эта здоровая девочка, это чудо во мне, появилась благодаря чуду Кэти. — Бринн глубоко вздохнула, готовя свое сердце к тому, что собиралась наконец произнести. — Благодаря Кэти и благодаря тебе, Алекса. Ведь она — твоя дочь, да?

Появившиеся в глазах Алексы слезы прежде всех слов утвердительно ответили на этот вопрос. Казалось, в палате было слышно, как бьется сердце каждой женщины. Наконец Алекса кивнула, глядя прямо в глаза Бринн, тоже наполнившиеся слезами, и через несколько мгновений прошептала:

— Как ты узнала?

— Я не знала, не была уверена до настоящей минуты. И не догадывалась, по крайней мере осознанно, пока с тобой не произошла авария. Роберт рассказал мне о загадочном звонке, который тебя так взвинтил, а также о своих собственных страхах, что у тебя от него есть какая-то тайна, в которой ты не признаешься. Все это каким-то образом соединилось у меня в одну цепочку, и вдруг всплыл твой образ и Кэти, когда я смотрела на тебя с малышкой на руках, но ты даже не замечала моего присутствия. Я знаю, ты старалась спрятать свои чувства, и, если бы не авария, не известно, когда бы я поняла, да и поняла бы вообще. — Бринн замолчала.

Несмотря на то что они со Стивеном уже тысячу раз все обсудили и пришли к согласию, даже несмотря на то что любящее сердце Бринн хотело этого, произнести необходимые слова ей было очень трудно. Но сострадание победило, и она наконец выдохнула:

— Теперь я точно знаю, Алекса. И мы со Стивеном хотим, чтобы Кэти была с тобой.

— О-о, Бринн, — простонала измученная Алекса, не веря своему счастью.

— Роберт любит Кэти, — продолжала золовка, желая высказать все приготовленные слова, чтобы убедить плачущую Алексу, хотя глаза последней говорили о том, что убеждать ее не нужно. — Для него совершенно не важно, кто отец Кэти. Он любит ее, как собственную дочь.

— Роберт и есть отец Кэти, — прошептала Алекса.

Бринн растерялась. С помощью Стивена она тщательно готовилась к разговору с Алексой, а затем и с братом… И такого поворота, конечно, не ожидала. Как и все, Бринн была уверена, что их любовь началась только этим летом, после ухода Роберта от Хилари, то есть через два месяца после рождения Кэти. Теперь же, когда Бринн узнала новые обстоятельства, сердце и глаза ее наполнили слезы не только сострадания, но и радости за брата.

— А он знает?

— Я сказала ему как раз перед твоим приходом.

— И вы решили никогда не говорить мне об этом? — тихо спросила Бринн, уже зная ответ.

И в последовавшие минуты взаимопонимания без слов, глядя друг на друга сквозь пелену непросыхающих слез, обе женщины осознали цену тех жертв, которые были готовы принести друг другу и тем тайнам любви, которые намеревались друг от друга хранить. В эти мгновения одна счастливая женщина поняла, что Алекса и Роберт твердо решили никогда не говорить ей правду о Кэти; а другая счастливая женщина поняла, что если бы Бринн когда-нибудь догадалась о ее правде — даже если бы не была награждена зревшим сейчас в ней чудом, — все равно обязательно пришла бы к Алексе…

— Я люблю тебя, — прошептала наконец Алекса. — Как я тебе благодарна!

— Я тоже тебя люблю и тоже тебе очень благодарна, — тихо ответила Бринн, затем поднялась и решительно заявила:

— Почему бы мне не позвать Роберта? Нам следует наконец составить общие планы.

Она нашла брата одиноко сидевшим в комнате ожидания без окон. Роберт, разумеется, даже не открыл свой портфель. Он сидел, обхватив голову руками, и казалось, окаменел.

— Роберт…

Он отрешенно посмотрел на Бринн, но взгляд его моментально стал изумленно-сосредоточенным: Роберт заметил беременность сестры.

Бринн смотрела на брата, посвятившего всю свою жизнь заботе о ней и до сих пор ее защищавшего, и нежно, с любовью сказала:

— У меня будет девочка… двоюродная сестричка Кэти.

И впервые в жизни она увидела в глазах брата слезы. Даже будучи еще маленьким мальчиком, Роберт никогда при ней не плакал, отважно оберегая сестру от всех горестей. Но сейчас Роберт не прятал слез, и, когда брат с сестрой бросились друг другу в объятия, Бринн прошептала:

— Ах, Роберт, какими добрыми кузинами будут наши дочери!

После концерта в Белом доме Джейн, Александр и Кэтрин Тейлор вернулись в гостиницу, расположенную напротив Мемориального госпиталя. Кэт была в номере родителей ровно столько времени, сколько понадобилось отцу позвонить в больницу и убедиться в том, что Алекса чувствует себя хорошо. Младшая дочь поцеловала родителей и пожелала им спокойной ночи.

Но Кэтрин не пошла в свой номер. Вместо этого она, все в той же концертной длинной бархатной юбке и кремовой блузке под зимним пальто, вышла на холодный полночный воздух и пересекла дорогу, направляясь в госпиталь. Алексу уже перевели в отделение для выздоравливающих, где расписание визитов соблюдалось не так строго. Вечерние часы посещения, разумеется, давно закончились, но ведь сегодня Рождество.

Дверь была открыта. Прежде чем заглянуть в палату, Кэтрин слегка перевела дух, надеясь застать сестру мирно спящей, но счастливая Алекса, охваченная будоражащим воспоминанием о том, что сегодня произошло, еще не спала. Сердце Кэтрин от печали и сострадания сжалось при виде бодрствующей сестры, полусидевшей в многочисленных подушках и отрешенно смотревшей на полуночную тьму за окном. Однако, подойдя ближе, Кэтрин увидела на лице Алексы нежную, мечтательную, умиротворенную улыбку.

— Алекса?

— Привет, я так рада, что ты пришла! Я хотела попросить, чтобы мне принесли телефон, и позвонить тебе и сказать, что Кэти возвращается домой, к нам…

— Какое счастье, Алекса!..

И, задыхаясь от радости и обливаясь слезами, она рассказала Кэтрин всю историю, совершенно игнорируя, как делала это уже многие часы, огонь, жгущий ее грудь при каждом вдохе.

— Бринн, Стивен и Кэти остановились в той же гостинице, что и вы, и они будут рады, если ты навестишь свою племянницу.

— В самом деле? А ты уверена, что они действительно не расстроены?

— Конечно, это был трудный шаг и для Бринн, и для Стивена, но они были так великодушны, так добры. Они собираются остаться здесь до моей выписки, и мы — Кэти, Роберт и я — начнем нашу семейную жизнь в Роуз-Клиффе.

Их совместная жизнь начнется в Роуз-Клиффе, но когда-нибудь Макаллистер переберутся в дом побольше; правда, они никогда не будут жить в Белом доме. Но Роберт заверил Алексу, что это совершенно не важно, главное — это она и Кэти. Даже оставив общественный пост, Роберт никогда не откажется от служения обществу, так же как от обязательств обеспечить радостную и мирную жизнь своей жене и дочери.

Алекса улыбнулась при этом милом воспоминании, и глаза ее вспыхнули новым светом, когда она рассказывала Кэт заключительную часть их планов.

— Мы с Робертом поженимся, как только все будет улажено, но определенно еще до твоего с родителями отъезда.

— Я могу пробыть в Вашингтоне до двадцать шестого, Алекса, и, несмотря на то что у папы в это время концерты с симфоническим оркестром, я уверена, он сможет с кем-нибудь поменяться, и…

— Ах нет, Кэт! К двадцать шестому, в крайнем случае к двадцать седьмому я намерена выписаться. Именно об этом я информировала свой организм, когда ты пришла. — Алекса рассмеялась, вспомнив безмолвные распоряжения и веселые команды, выданные ею своей плоти. Она должна поправиться в рекордные сроки: ради своей дочери и мужа. — А когда я выйду из больницы и мы — Кэти, Роберт и я — будем в Роуз-Клиффе…

— Вы станете семьей из трех человек! — так же весело закончила ее мысль Кэтрин. — И это все, что вы хотите и в чем нуждаетесь.

— Да, — тихо ответила Алекса, благодарная Кэт за понимание. — Думаю, нам надо будет какое-то время пожить вместе, вдали от всех.

— Мне тоже так кажется. Хорошо, мы уедем, как и намечено, двадцать шестого, но я вернусь, как только вы будете готовы к приему гостей, и я знаю, что мама и папа, будут считать дни… — Она запнулась, неожиданно увидев в глазах сестры тревогу.

— Ах, Кэт, я так боюсь говорить им о дочке.

— Почему? — Кэтрин спрашивала не об обоснованности страха, но была изумлена, потрясена тем обстоятельством, что он вообще существует. — Боишься, Алекса? Почему?

— Потому что я знаю, они так разочаруются во мне за то, что я отказалась от Кэти.

— Нет, Алекса, не разочаруются! Они поймут, почему ты вынуждена была так поступить. Я знаю, они поймут.

Алекса слегка покачала головой, поскольку уже убедила себя, что ей предстоит в очередной раз огорчить родителей, которых она так любила, несмотря на уверенность, читавшуюся во взгляде младшей сестры. Ох уж эти сапфировые глаза! Как бы Алексе хотелось поверить им именно сейчас!

«Но сейчас, Кэт, — печально подумала Алекса, — я знаю, что ты не права».

— Кэт, ты не могла бы сказать им за меня? — вдруг попросила Алекса, тихо, неуверенно, отчаявшись; она знала о великой любви и близости родителей и Кэт. — Может быть, если ты объяснишь им, мама и папа поймут? Ты знаешь обстоятельства, вынудившие меня решиться на это, и скажешь, что я знаю о твоем удочерении. Расскажи им обо всем. И о том, как мы теперь с тобой близки…

— Хорошо, Алекса, я им скажу.

Кэтрин знала, что Алекса не права. Их любящие родители вовсе не разочаровались бы. Но, слушая робкую просьбу сестры, Кэтрин задумалась: а права ли она сама? Она хотела поделиться бы этой грустью с Алексой, всей своей грустью, но…

— Мы только что познакомились со своей очаровательной внучкой, — сообщила на следующее утро счастливая Джейн, входя в палату дочери.

— Она очень милая, — добавил Александр, едва сдерживая чувства.

Несмотря на то что Алекса не заметила на лицах родителей и тени разочарования, она тихо прошептала:

— Простите меня…

— Простить, моя дорогая? За что? — удивленно спросила Джейн, хотя и успела немного подготовиться к такому признанию; они ни на секунду не расстроились, а только опечалились из-за того страдания в одиночестве, которое пришлось выносить Алексе все это время. — За что, Алекса? — ласково повторила Джейн.

— Я думала, вы разочаруетесь во мне за то, что я отказалась от дочери.

— Нет, дорогая. Мы понимаем. Это было мужественное решение, рожденное большой любовью. — Джейн нежно прикоснулась к золотистым волосам дочери, так же как она сделала это в тот далекий день, пытаясь рассеять предубеждение Алексы к ее сестричке. — Мы никогда не разочаровывались в тебе, Алекса.

— Да, я так огорчила вас, когда впервые увидев Кэт, не захотела признать ее своей сестрой. Разве вы забыли?

— Алекса, мы никогда не забудем такое, — честно ответил Александр. — Но мы нисколько не разочаровались в тебе, дорогая. Нас поразило тогда, с какой уверенностью ты заявила, что Кэт — не твоя сестра. Я думаю, мы с мамой просто очень испугались: а вдруг то, что мы посчитали величайшим чудом, обернется величайшей ошибкой?

— Мы потеряли частичку тебя в тот день, Алекса, — прибавила Джейн. — Ты всегда была нашим счастьем, смелой золотоволосой девчушкой, а потом… — Джейн горько вздохнула.

В тот день они что-то потеряли в своей драгоценной дочурке. И как отчаянно Джейн и Александр ни пытались, никогда уже за все эти долгие годы любви к Алексе они не смогли восстановить разорванную ниточку взаимопонимания. Глядя в изумрудные глаза Алексы, так похожие на ее собственные, Джейн ласково прошептала:

— Мы очень тебя любим, доченька. Ты никогда не разочаровывала нас, никогда и не могла.

Алекса слушала это доброе утешение и страстно желала поверить родителям. Но она очень ясно помнила и тот день. Тогда было разочарование, и Алекса это понимала. Но теперь она спрашивала: не было ли это ее разочарование в себе, в собственных, таящихся и неожиданно открытых в своем сердце уродливых монстров? Да, возможно, так и было. Существовали отвратительные призраки, скрывавшиеся в темных уголках ее души; но теперь все эти монстры умерли, побежденные любовью.

— Это было действительно чудо. Я так сильно люблю свою младшую сестру. — У Алексы перехватило дыхание. — И… мама, папа… вас я тоже очень люблю.

Слезы застилали их глаза, и какое-то время ни Джейн, ни Александр не в силах были говорить, потому что видели во взгляде любимой дочери неизмеримую радость от сознания того, что она любит и любила по-настоящему, всем сердцем, без условий, навсегда. Наконец, наконец-то Алекса, которую они потеряли, нашлась! Они так давно не видели этот волшебный взгляд, полный счастья и чистой веры… так долго… с того самого дня…

— Сейчас ты выглядишь точно так же, как выглядела в то майское утро, когда мы ехали на выставку в Канзас-Сити, — начала Джейн, но не смогла продолжать, и Александр ласково закончил мысль жены:

— Ты выглядишь точно так, как выглядела, объявляя, с присущей тебе уже тогда категоричностью, что ни о каком братике не может быть и речи, потому что ты собираешься иметь только сестричку.

Глава 30

Свадьба Роберта и Алексы состоялась в Рождество. На брачную церемонию, разумеется, приглашали и Джеймса, но ему было легче остаться в стороне. Рождество он провел в одиночестве, в Инвернессе, до темноты плавая на яхте. Он проплавал и весь следующий день, а потом работал до поздней ночи, заканчивая подробные заметки о прошедших переговорах, которые и представил двадцать седьмого декабря в восемь утра.

— Не ожидал такой оперативности, — удивился Элиот, — Это может означать только то, что с Алексой все в порядке.

— Все прекрасно. Вообще-то сегодня она собирается домой.

— Семья ее все еще здесь?

— Нет. Родители поехали в Топику, а сестра — на Иль.

— На Иль… — озабоченно пробормотал Элиот.

Лицо друга приняло выражение, которое Джеймсу уже довелось как-то видеть — когда Элиот рассказывал о прекрасном острове-рае, — и, выждав минуту, Стерлинг предположил:

— У тебя что-то связано с островом?

— Да, связано, — признался Элиот.

Он не раз уже думал о том, что когда-нибудь расскажет свою историю Стерлингу: быть может, в качестве ненавязчивого предупреждения, потому что видел, как с каждым днем Джеймс становится все больше похожим на него самого. Возможно, сейчас и пришел срок.

— Это очень старая история. Если быть точным, ей тридцать два года. Именно тогда произошли события, благодаря которым я стал таким, каким ты знаешь меня сегодня. В то время я закончил колледж, получил двухгодичную стипендию на изучение философии в Оксфорде и строил планы об идиллической жизни профессора в каком-нибудь старейшем университете. Летом я поехал отдыхать на Иль, где встретил и полюбил первую жену Жан-Люка, который находился тогда в изгнании. Женевьева сбежала от него и нашла пристанище на Иле, потому что знала: только туда Жан-Люк не сможет за ней последовать.

— И она получила убежище?

— О да! Александр и его жена Изабелла приютили Женевьеву. — Элиот улыбнулся доброму воспоминанию о любимых людях. — Точнее, приютили нас обоих. Мы с Женевьевой провели на острове только три недели, но знали, что будем вместе до конца наших дней. Мне необходимо было вернуться в Англию, а Женевьева с помощью Александра должна была разорвать брак с Жан-Люком и приехать ко мне. Но вскоре после моего отъезда Женевьева узнала, что уже беременна от Жан-Люка — наследником, которого тот так безумно хотел, и решила родить ему наследника в обмен на свою свободу.

Элиот тяжело вздохнул. Вздох его был наполнен горечью и сожалением.

— Я был тогда очень наивным. Даже Александр понимал, что Жан-Люк — это дьявол во плоти. Но и он не мог знать истинного вероломства своего младшего братца. Моя Женевьева стала первой жертвой этого монстра.

— Он убил Женевьеву? — спросил Джеймс, понимая наконец, что именно эта ужасная смерть превратила Элиота из благочинного добродушного университетского профессора в хладнокровного разведчика — точно так же, как страшная смерть родителей Джеймса трагически и бесповоротно изменила его собственную жизнь, погубила его любовь.

— Убийство не было доказано, хотя и нет ни малейших сомнений в этом. Месяц спустя после того, как Женевьева дала жизнь Алену, ее застрелили под Ниццей, в двадцати километрах от виллы Жан-Люка. Мальчик был с Женевьевой, и меня постоянно мучил вопрос; не пыталась ли она бежать, взяв с собой сына, потому что поняла, как страшно будет ребенку жить с таким чудовищем?

— Элиот, мне так жаль.

— Мне тоже. — Он задумчиво посмотрел на Джеймса, понимая, что не следует объяснять очевидного: Джеймс встал на ту же опасную тропу одиночества.

Конечно, это был путь благородный, путь вызова злу, но путь, начавшийся с отказа от человеческой любви во имя общечеловеческой, неизбежно вел к замкнутой жизни без любви вообще. Джеймс это знал, и не было необходимости растолковывать ему подобную истину. Помолчав минуту, Элиот улыбнулся и, предполагая, что возвращается к более счастливой теме, с любопытством спросил:

— Кэтрин дает на острове концерт?

— Нет. Кэтрин любит Алена, — ответил Джеймс почти виновато. «Алена… человека, из-за которого, возможно, твоя возлюбленная Женевьева поплатилась жизнью». — Они собираются пожениться.

Джеймс ожидал, что его друг вздрогнет от боли, осознав горькую иронию судьбы. Однако увидел на суровом лице Элиота ласковую, одобрительную улыбку.

— Кажется, то, что нужно.

— То, что нужно? — изумленно переспросил Джеймс.

Было ясно, что по какой-то причине Элиот находит такой брак весьма удачным — именно таким, видимо, должен был считать его и Джеймс: с принцем Кэтрин, безусловно, нашла свое счастье, а Джеймс всегда хотел для любимой только счастья. Но все же он сердцем чувствовал: здесь что-то не так.

— То, что нужно, Элиот? Почему?

— Потому что Кэтрин поразительно похожа на Изабеллу Кастиль.

— Изабеллу? Жену Александра? — спросил Джеймс. Неожиданно его охватила какая-то зловещая тревога, которая еще не успела дойти до его сознания, но, несомненно, была вызвана страхом и самыми дурными предчувствиями.

— Да.

— Я помню, ты рассказывал, что Жан-Люк стал монархом, потому что у Александра не было детей, — стараясь сохранять спокойствие, сказал Джеймс, хотя его ясный ум уже расшифровывал все более тревожные предчувствия. — Когда это произошло? Когда этот злодей занял трон? Ты знаешь?

— Я знаю все, что касается Жан-Люка Кастиля, — ответил Элиот. — Он короновался седьмого января шестьдесят восьмого года. Тебе это что-то говорит?

Джеймс ответил не сразу. Он не мог. У него просто в голове не укладывалось, но все сходилось, и если это правда…

— Кэтрин родилась в том же году, пятью месяцами позже, в мае. Мать ее была блондинкой, и у нее были такие же, как у Кэтрин, ярко-синие глаза. Она сказала Джейн Тейлор, которой отдала свою новорожденную дочь, что ребенку очень опасно оставаться с матерью, и предложила бархатный кошелек с драгоценными камнями, который Джейн не взяла, но согласилась вручить Кэтрин в день ее совершеннолетия ожерелье из сапфиров. У Джейн сложилось впечатление, что отец девочки умер, так как эта женщина просила, чтобы второе имя Кэтрин было Александра. Джейн почему-то уверена: именно так звали отца ребенка.

Элиот слушал Джеймса, и выражение его лица менялось: от вежливо-скептического до тревожного, задумчивого и очень заинтересованного. Как только Джеймс замолчал, Арчер взял со стола маленький ключ, открыл им средний ящик и достал большой конверт, в котором хранились единственные материальные воспоминания о любви, так жестоко у него отнятой, — несколько писем и фотографий.

Элиот берег их как лишнее напоминание о том, почему выбрал себе именно такую профессию, но, по правде говоря, он уже много лет не заглядывал в конверт. Семь лет, если быть точным. Конверт был открыт в последний раз и закрыт в тот самый день, когда стало известно о смерти Жан-Люка. Элиот знал, что в конверте должна быть одна маленькая черно-белая фотография Изабеллы, но совершенно забыл о портрете из журнала «Лайф». Увидев эту замечательную фотографию принцессы, Элиот понял, что память вовсе не сыграла с ним злую шутку — сходство с Кэтрин Тейлор было поразительным.

— Это Изабелла. Фото сделано в Монако, в день бракосочетания принца Ренье и принцессы Грейс.

— Господи, да ведь это же Кэтрин! — прошептал Джеймс. — И… ожерелье — то самое, которое ей вручили в день совершеннолетия. О Боже!

— Что?

— Этим летом, когда Кэтрин выступала в Вене, ее ожерелье — это ожерелье — похитили. То была не единственная кража в отеле, но другие, вероятно, сделаны для того, чтобы отвести подозрения.

— Отвести подозрения от кого?

— От принца. Элиот, мы должны связаться с Кэтрин немедленно. Она в опасности. Как дочь Александра, она — а не Ален — законная наследница Иля, ведь так?

— Да, но мы же знаем, что у Александра и Изабеллы никогда не было детей.

— Ты что, не слушал? У них был ребенок! Изабелла родила его после смерти Александра и вынуждена была отдать дочь, потому что знала: Жан-Люк никогда не позволит отнять у него трон.

— Я сейчас же позвоню и выясню, так ли это. Но нет причин предполагать, что Ален знает правду.

— Но Ален точно знает. Кэтрин говорила мне, что принц знает о ней все. — До чего же ясно его измученное сердце запомнило слова Кэтрин: «Ален знает обо мне все, Джеймс, все, и я тоже знаю все его секреты». — И еще Кэтрин верила в то, что Ален совершенно с ней искренен, а в действительности он просто очаровал ее ложью. В конце концов, Кэт — двоюродная сестра Алена, а он ни слова ей об этом не сказал.

— Ты рисуешь его портрет как исчадие ада, Джеймс.

— Точно такое же, как и его отец. Не забывай, что Ален — сын Жан-Люка, сын человека, убившего женщину, которую ты любил. И ты слеп к дьявольской натуре Алена только потому, что он — сын Женевьевы.

— Возможно, — после короткой паузы согласился Элиот. — Я намеренно оставался далеко в стороне от расследования, предоставив другим сотрудникам анализировать обнаруженные факты без какого-либо влияния с моей стороны. Допускаю, я всегда таил надежду, что в сыне Женевьевы будет больше ее божественных черт, чем дьявольских Жан-Люка. До сих пор так и оказывалось.

— До настоящего момента.

Элиот не ответил. Он набрал несколько цифр, которые знал на память, — международный номер Интерпола. После краткого разговора и непродолжительного ожидания, пока на другом конце провода работал компьютер, Элиот получил номер телефона в замке в Луара-Вэлли.

Двое детей и пятеро внуков Луи-Филиппа каждый год отмечали Рождество вместе с ним и Изабеллой в их замке. Внуки проводили здесь свои каникулы, носясь по обширному имению, наполняя веселым смехом обычно тихие залы. Но в этот час все дети были на кухне, помогая своим матерям и Изабелле готовить ужин.

Луи-Филипп ответил на международный звонок в своем кабинете. Конечно, жена рассказывала ему о Женевьеве и Элиоте, поэтому Луи сразу же вызвал Изабеллу с кухни, сообщив жене, кто звонит, только когда они подошли к кабинету.

— Элиот Арчер? — тихо переспросила Изабелла. Сколько же прошло времени? Изабелла могла ответить не задумываясь: Элиот звонил ей в конце декабря, вскоре после смерти Александра — звонок сочувствия, доброй памяти и любви. Тогда Изабелла чуть было не сказала ему о своей беременности. Наверное, следовало сказать и попросить помочь ей скрыться, но разве могла Изабелла представить, что Жан-Люк начнет преследование сразу же после смерти родного брата? И вот Арчер снова звонит, ровно день в день, двадцать два года спустя.

— Здравствуй, Изабелла. Я должен у тебя кое о чем спросить. Я спрошу прямо, и если ты ответишь «нет», мы поболтаем на другие темы.

— Какой вопрос, Элиот?

— Изабелла, мне нужно знать, была ли у вас с Александром дочь?

— Ах, Элиот, — так горестно выдохнула Изабелла, что и без слов все стало ясно. — Ты нашел ее? У нее все хорошо? Девочке ничего не угрожает? Элиот!

— Изабелла, ты отдала ее женщине в Канзас-Сити? Ты оставила дочери сапфировое ожерелье?

— Да! Да! Элиот, где она? Прошу тебя, скажи!

— Она очень милая. Твоя дочь очень похожа на тебя. С ней все в порядке, Изабелла, — спокойно ответил Элиот.

Но была ли Кэтрин в безопасности? Теперь Элиот этого не знал, но он сделает все, что в его силах, чтобы убедиться в этом.

— Элиот, я должна ее увидеть.

— Увидишь. Я перезвоню тебе через час.

Повесив трубку, Элиот с тихим и изумленным вздохом произнес:

— Хорошенькое дело! Кэтрин — принцесса острова Радуги. Даже не знаю, что теперь следует предпринять.

— Черт возьми, убрать ее подальше от Алена!

— Насколько нам известно, Ален не сделал ничего плохого. Кража ожерелья в ночь, когда и у других постояльцев отеля были похищены драгоценности, не дает повода подозревать именно его. И, Джеймс, в женитьбе на двоюродной сестре тоже нет никакого преступления, даже если предположить, будто у принца что-то еще на уме.

— Он знает.

— У нас нет свидетельств причастности Алена к каким бы то ни было преступлениям, поэтому и нет причины полагать, что Кэтрин грозит опасность. — Договаривая эту фразу, Арчер вспомнил еще об одном призраке из прошлого Иля.

— Элиот, тебя что-то тревожит?

— Я подумал о том, как чуть не погибла сестра Кэтрин.

— Почему?

— Из допросов, которые я просмотрел, у меня сложилось впечатление, что лейтенант Бейкер подозревал здесь нечто более серьезное, чем случайная авария.

— Он рассматривал подобную возможность, так как ничто не указывало на то, что Алекса пыталась затормозить. Расследование зашло в тупик, поскольку автомобиль сгорел полностью, а Алекса не могла вспомнить минуты, непосредственно предшествовавшие катастрофе. А что, Элиот?

— Я подумал об агенте французской спецслужбы по имени Моника.

— О женщине, посланной проверить Алена и влюбившейся в него?

— Да. Но я не помню, чтобы говорил тебе о ней.

— Мне рассказала Натали.

— И о том, как погибла Моника?

— Автомобильная катастрофа, — прошептал Джеймс, чувствуя, как его охватывает липкий, животный страх.

— Моника была великолепным водителем, отлично знавшим крутые виражи на Ривьере. Так и осталось загадкой, как она могла в тот день не справиться с управлением. Ален ехал вслед за Моникой на своей машине, и все произошло у него на глазах. Принц Кастиль сказал, что Моника даже не пыталась тормозить или свернуть в сторону, когда ее машина сорвалась в пропасть. Казалось, девушка заснула за рулем. Машина разбилась вдребезги, и полиции ничего не осталось, как констатировать несчастный случай.

— На звонок в Роуз-Клифф ответила не Алекса, а Кэтрин, — охрипшим голосом произнес Джеймс. — Сообщение о прекрасной маленькой девочке, от которой отказалась мать, могло предназначаться и старшей сестре и младшей, к тому же в тот день на машине Алексы ездила Кэтрин. Ален Кастиль — убийца. Элиот, это он убил Монику и пытался убить Кэтрин.

«А теперь моя любимая рядом с ним на другом краю света, — с безнадежным ужасом подсказал Джеймсу рассудок. — Ты ни за что не должен был ее отпускать. Ты должен был сказать Кэтрин, что любишь ее. Ты должен был спросить ее, не сможете ли вы попытаться снова…»

— Хорошо, — сказал Элиот спокойно, хотя сердце его от гнева готово было вырваться из груди. — Закажи нам билеты на ближайший «конкорд». Потом позвони Изабелле и договорись с ней о встрече в Ницце, но не говори, что целью нашего неожиданного вояжа является Иль. Я не хочу, чтобы несчастная мать примчалась туда раньше нас. В данный момент Ален подозревается в покушении на убийство. Это значит, что я могу — и немедленно это сделаю — выслать на место группу агентов, которые присмотрят за ним и Кэтрин. Ален — всего лишь подозреваемый, Джеймс, у нас нет никаких доказательств, что преступления были подготовлены им, и мы не можем действовать открыто, пока не раздобудем улики. Ален Кастиль, как и любой свободный человек, обладает презумпцией невиновности, и так будет до тех пор, пока мы не докажем его вину.

— Понимаю. Ты хочешь добыть доказательства и собираешься выяснить, находился ли принц в Вашингтоне в день аварии Алексы.

— Я собираюсь прямо сейчас задействовать людей для работы над этим. Но если в тот день Ален был в Европе, нам останется лишь деликатное «дело» невиновного человека, считающего себя законным монархом Иля, уже потерявшего одну любовь и по немыслимому стечению обстоятельств полюбившего свою двоюродную сестру.

— Не думаю, что мы должны миндальничать с этим Кастилем. Я совершенно уверен, что он знает все. Элиот, ты обещаешь мне, что Кэтрин будет в полной безопасности?

— На острове у нас есть свои люди, и я попытаюсь связаться с кем-нибудь во дворце.

Это не было обещанием. Просто эта все, что он мог сделать. Арчер надеялся, что за то время, которое потребуется на выяснение местонахождения Алена в день роковой аварии, с Кэтрин ничего страшного не произойдет.

По ласковому, но твердому настоянию Изабеллы Луи-Филипп остался в замке с детьми и внуками.

— Я верну свою дочь, — сказала она мужу, хотя на самом деле ее желания не заходили так далеко.

Если только ей удастся увидеть свою девочку, пусть даже издалека, — уже одно это будет замечательно. А если она сможет подойти ближе и, заглянув в глаза дочери, увидеть в них радость — доказательство того, что у ее ребенка сложилась счастливая жизнь, — значит, мечта всей ее жизни сбылась.

Здравый рассудок Изабеллы не позволял ей даже думать о большем, но любящее сердце отважно надеялось. Что, если они смогут встретиться, поговорить и обнять друг друга? Что, если в один прекрасный момент Изабелла увидит любовь в глазах, в которых боялась увидеть только ненависть к себе, родившуюся в тот самый день, когда Кэтрин открыли правду?

В полночь Изабелла встретилась в Ницце с Элиотом и познакомилась с Джеймсом Стерлингом, и вера в осуществление заветной мечты крепла в ней с каждой минутой. Этот красивый молодой человек, несомненно, любивший ее дочь, собирался помочь Изабелле.

Только после того как они разместились в комфортабельных номерах отеля «Ле Бижу», Элиот н Джеймс рассказали ей о возможной опасности. Изабелла, разумеется, сразу поняла всю серьезность положения. В конце концов, она знала Жан-Люка и, несмотря на надежду Элиота, что Ален избежал дурной наследственности, считала такое несчастье вполне возможным. Конечно, она не забыла маленького мальчика во дворце, спасшего ей жизнь. Но… Изабелла все понимала и с королевским достоинством скрывала леденящий душу страх.

Звонок, которого они так отчаянно ждали, наконец раздался. И поверг их в изумление.

— Ален провел тот день в Версале, а вечером никуда не отлучался из своего номера в отеле «Ритц». Он не старался попадаться на глаза, но принца достаточно хорошо знают в Европе, особенно во Франции, так что его видели многие независимые свидетели. В этом не остается никаких сомнений, — сказал Элиот, кладя трубку и отвечая на скептический взгляд Джеймса. — Ален не был в Вашингтоне, когда произошла авария с Алексой.

Стерлинг и Арчер понимали, что Ален мог нанять убийцу, как часто делал Жан-Люк. Но теперь это могло навсегда остаться нераскрытой тайной.

Джеймс хотел немедленно отправиться к Кэтрин.

— Итак, теперь это — лишь деликатное «дело», да? Уверен, что знаю, как с ним разобраться.

— Ты идешь во дворец прямо сейчас?

— Сам знаешь, что иду. — Джеймс холодно посмотрел на Элиота, потом, обернувшись, ласково улыбнулся Изабелле:

— Я собираюсь сказать Кэтрин, что вы здесь, Изабелла. Я хочу привести ее сюда.

— Ах, Джеймс. Спасибо вам.

— Джеймс, почему бы тебе не подождать еще немного? — предложил Элиот.

— Мне показалось, ты говорил, что Ален чист.

— Да, но есть еще кое-что, что я должен проверить. Мне потребуется на это час.

— С нетерпением буду ждать возможности обо всем услышать, когда приведу сюда живую и невредимую Кэтрин.

Элиот даже не улыбнулся. Последние подозрительные детали были самыми неестественными.

— Только будь осторожен, Джеймс.

— Ты же сказал, что нет никакой опасности…

Кэтрин закончила играть «Большую фантазию» Шопена и нежно улыбнулась Алену.

— Magnifique[20], Кэтрин.

— Merci[21]. — Она опустила крышку рояля и подошла к Алену, стоявшему у окна. Кэтрин почувствовала его нервное напряжение и тихо позвала:

— Ален?

— Кэтрин, есть нечто, что ты должна обо мне знать.

— Хорошо, — ответила Кэтрин, слегка удивившись тому, что, несмотря на все их искренние признания, существовала еще какая-то тайна, и, вероятно, очень важная, если Ален до сих пор не открыл ее, что это, разумеется, не имеет никакого значения, но все же… — Расскажи мне.

— Мы можем прогуляться к пещере, — «в которой столетия назад преступники из династии Кастиль прятали свои награбленные сокровища и где ты узнаешь о величайшем в мире воре», — если хочешь, пойдем прямо сейчас.

— Прекрасно. Я только поменяю туфли и надену свитер, — улыбнулась Кэтрин и, прежде чем покинуть взволнованного Алена, нежно поцеловала его в губы. — Подожди меня здесь. Я скоро вернусь.

Глава 31

Войдя в свои апартаменты, располагавшиеся в левом крыле дворца, Кэтрин нахмурилась. Кто-то задвинул на окнах портьеры, и сейчас в светлой нарядной комнате царил полумрак. Кэтрин мгновенно почувствовала страх, и в сознании неожиданно всплыл темный гостиничный номер в Вене.

Кэтрин прогнала неприятное воспоминание и прошла в розовую спальню. Портрет мгновенно бросился ей в глаза: его изящная резная золотая рама была прислонена к кровати, но магическое обаяние портрета, как и его многозначительность, дошло до Кэтрин не сразу. Сначала Кэтрин увидела лишь очень красивую женщину, не сообразив даже, что это — зеркальное отражение ее, Кэтрин, лица, только обрамленного не черными, а золотистыми локонами. Понимание этого лишь забрезжило, когда она вдруг увидела ужас.

Красота и ужас так далеки друг от друга… как резня в раю… как насилие на свадьбе… как мина на катере под Рождество… как летящая со скалы машина…

Горло прекрасной женщины на портрете было распорото. Свежие сверкающие ярко-красные капли — краска? или кровь? — минуя нарисованные сапфиры, скатывались по холсту на настоящее ожерелье — ее ожерелье, лежавшее вместе с сапфировыми серьгами на мягком розовом ковре под портретом.

— Нет! — слетел с губ Кэтрин протест, и приглушенный мучительный стон вырвался еще до того, как она успела постичь смысл увиденного.

Кэтрин не постигла его, пока нет, но интуиция подсказывала, что именно в этом кошмаре кроется правда, которую она так хотела знать. Но здесь таилась и другая правда, та, которая оторвет Кэтрин от любимого.

— Мне показалось, ты кричала! — В комнату ворвалась Натали; проследив за полным ужаса взглядом Кэтрин, она увидела портрет и тихо взмолилась:

— О-о нет…

— Натали? Что все это значит? Ты знаешь?

— О да, Кэтрин. Я знаю. Это значит, что наш любимый Ален сошел с ума, — грустно прошептала Натали.

Она ласково обняла Кэтрин за плечи, отвела от искалеченного портрета и заставила сесть в обитое бархатом кресло.

— Присядь на минутку, у нас, кажется, есть немного времени, чтобы я тебе рассказала. Ты ведь ничего не знаешь о своей настоящей матери и о том, как ты связана с островом?

— Нет, — ответила потрясенная Кэтрин.

— Женщина на портрете — твоя мать.

— Моя мать? — тихо повторила Кэтрин и попыталась встать, чтобы броситься к портрету, но Натали осторожно, хотя и твердо удержала ее.

— Нет, Кэтрин, пожалуйста, не смотри больше на этот портрет. Обещаю тебе: когда все кончится, я найду тебе более удачные портреты твоей матери.

— Натали, кто она? Кто она? И кто я?

— Ее зовут Изабелла. Она была замужем за моим дядей Александром. Ты — их дочь Кэтрин, то есть наша двоюродная сестра. — Натали немного помолчала, прежде чем сказать самое важное:

— Что делает тебя, а не Алена, законной правительницей Иля.

«Нет!» — вскричало в ответ ее сердце, прежде чем Кэтрин поняла угрожающий смысл услышанного. Если Натали знает об этом, значит, и Ален… Нет, этого не может быть! Он бы сказал. Наконец, терзаясь страхом, она спросила:

— Ален знает?

— Да, разумеется, — с легким вздохом сочувствия ответила Натали. — Я понимаю, как тебе трудно, как ты потрясена, и мне очень жаль, Кэтрин, что я вынуждена тебе рассказать все сразу и в такой спешке. Но я должна. У нас так мало времени. Хорошо?

— Да, — заставила себя согласиться Кэтрин, хотя с каждой секундой она все больше и больше убеждалась в том, что не хочет знать этой правды. Но она должна. Кэтрин глубоко вздохнула и решительно добавила:

— Хорошо. Расскажи.

— Иль — это навязчивая идея Алена. Он любит свой остров больше всего на свете. Принц сделал так много, чтобы защитить этот рай. Наш отец изуродовал остров, превратив его в убежище для преступников и террористов, а не в дивный уголок для поэтов и влюбленных, каковым он должен быть. Сын возненавидел за это отца. Вот почему, когда у Алена не стало сил терпеть такое осквернение, он убил Жан-Люка.

— Нет! — воскликнула Кэтрин, пытаясь защитить любимого человека.

Но кого она любила? Где он? Существует ли вообще этот нежный, любящий мужчина? Минуту назад Кэтрин стало известно, что Ален предал их любовь, в которой так много значило взаимное доверие. Предал тем, что утаил от нее самую важную тайну из всех. А теперь Натали, серьезный взгляд которой был полон скорби, сообщает, что Ален — убийца. Ее Ален, человек, которому она поверила, не мог быть убийцей. Но теперь Кэтрин поняла, что существует другой Ален, которого она не знала.

— Убил отца?

— Да, — печально подтвердила Натали. — Ален убил отца… и хотя я уверена, что это было неумышленно, поскольку вторая жена редко сопровождала Жан-Люка в его поездках, Ален убил и мою мать. В отличие от нашего отца Ален не получает удовольствия от преступления. Все убийства он совершал по необходимости: только чтобы никто не мешал процветать Илю под его добрым правлением.

— Все убийства? — в ужасе спросила Кэтрин, начиная верить чудовищным фактам.

— Ален вынужден был убить и Монику. Он очень ее любил, так же как, я знаю, он искренне любит тебя. — Натали вздохнула. — Но я подозреваю, Ален испугался того, что Моника узнает, кто заказал убийство Жан-Люка. Брат очень боится потерять остров, и этот страх гораздо сильнее страха лишиться собственной жизни. Он боится потерять Иль, и потому, моя дражайшая кузина, Ален пытался убить тебя в Роуз-Клиффе. Ах, Кэтрин, мне так жаль! Мне следовало бы догадаться, когда Ален так упорно настаивал на моей поездке в Женеву, а сам оставался еще на день в Париже. — Натали слегка покачала головой и заставила себя сделать признание:

— Я немного ослеплена своей любовью к брату. Ты сама знаешь, сколько в Алене нежности и доброты. Но поверь, не его вина в том, что он проклят страдать за безумие нашего отца! Я знала о помешательстве Алена и покрывала его, молясь, что когда-нибудь это пройдет. Но теперь все совершенно ясно, и доказательство тому — портрет и сапфиры. Ален собирается убить тебя, и боюсь, что он уже мог убить и Изабеллу.

— О-о, нет! — прошелестел слабый шепот отчаяния.

— Я не знаю, убил ли он ее, Кэтрин, — продолжала Натали. — Просто изрезанный холст наталкивает меня на эту мысль. Но я обещаю, как только все будет позади, если Изабелла жива, мы с тобой отыщем ее. А теперь, кузина, ты должна покинуть Иль, и как можно скорее.

— Мы обе должны его покинуть, Натали, — сказала Кэтрин неожиданно для себя решительно и спокойно.

Теперь она приняла жестокую правду. Вынуждена была принять. Доказательства были здесь, в этой нарядной спальне. И еще одно доказательство эхом звучало в ее голове: шепот в телефонной трубке о прекрасной девочке, от которой отказалась мать, предназначался не Алексе, а Кэтрин, потому что Ален узнал ее голос.

— Нет, дорогая, я должна остаться с Аленом. Несмотря на то что его безумие сейчас усилилось, я совершенно убеждена, что мой брат не причинит мне вреда. Уверена, что смогу с ним справиться. Возможно, открытое проявление сумасшествия — отчаянная попытка самого Алена наконец справиться со своим недугом. Если бы он мог оказаться в психиатрической клинике, где бы видел цветы, море, слушал музыку!.. Ладно, не знаю, насколько это возможно, но, Кэтрин, прошу тебя, постарайся простить Алена. Мой брат не виноват в своем безумстве.

— В таком случае я тоже останусь. Мы справимся с Аленом вместе.

— Нет, тебе здесь опасно. Ты должна немедленно уехать. Позже, когда станет спокойнее, ты можешь вернуться и заявить свои права на принадлежащий тебе Иль. И если ты только позволишь, я тоже останусь во дворце, и мы будем кузинами и, надеюсь, станем подругами. — Чуть заметная улыбка коснулась губ Натали, но тут же лицо ее приняло сосредоточенное и решительное выражение. — Ты должна немедленно уехать, Кэтрин! Возьми катер. Управлять им очень просто. Держи курс на север — там есть компас, рядом со штурвалом, — и ты попадешь в Ниццу. Подожди здесь, пока я принесу ключи. Запри за мной дверь и открой только тогда, когда убедишься, что это я. Bien?

— Oui, Natalie, bien. Merci.

Ей следовало ждать Натали в гостиной, но, как только щелкнул замок, Кэтрин вернулась в спальню и встала перед портретом своей матери.

— Прошу тебя, останься жива, — прошептала Кэтрин. — Пожалуйста, останься жива, чтобы я могла сказать тебе: «Я понимаю твой поступок, и я люблю тебя».

Кэтрин смотрела в синие глаза на портрете — улыбающиеся, радостные, полные надежды глаза. И когда лицо матери на портрете расплылось в неясное пятно из-за собственных слез, застилавших взор Кэтрин, она опустилась на колени и бережно подняла забрызганные красными чернилами (а не кровью!) драгоценности. Кэтрин завернула ожерелье и серьги в носовой платок и положила в карман.

Пока Кэтрин ждала в затемненной гостиной, ей снова вспомнился темный номер венской гостиницы и ножевые порезы — неглубокие, неопасные. Почему Ален не убил ее? Какое зловещее безумие заставило его играть с Кэтрин? Заманивать в свое королевство, с тем чтобы завлечь в паутину вероломства и обмана? Кэтрин выжила в тот вечер только потому, что Ален позволил ей выжить. Но что, если на этот раз ей не повезет? Что, если в следующее мгновение тень безумца выскочит из темноты и нож полоснет глубже, нанося теперь уже смертельную рану?

Если она умрет сегодня, здесь, остались ли слова любви, которые Кэтрин должна была сказать любимым людям и не сказала? «Мамочка и папочка, я люблю вас» — эти слова Кэтрин бесконечно повторяла весь этот год, и она снова позвонит родителям, как только доберется до Ниццы, и снова скажет им о своей любви. А если не доберется до Ниццы? Кэтрин знала: если она умрет, все слова любви к Джейн и Александру ею сказаны. И Алекса тоже знает о ее бесконечной любви. И все-таки как бы хотелось еще раз поговорить со старшей сестрой…

Кэтрин улыбнулась, представив себе их будущий разговор. Сначала Кэтрин скажет, что это она, а не Алекса должна была отправиться в ту смертельную поездку на пристань. «Вздор!» — воскликнет сестра, отмахиваясь от надоедливости Кэтрин милой улыбкой и изящным жестом руки. Потом Кэтрин ей все расскажет и терпеливо дождется, когда вспыхнут изумрудные глаза Алексы и она заявит: «Я всегда знала, что ты принцесса, Кэт!» На что Кэтрин ответит очень ласково:

«Да, Алекса, но разве я уже не говорила тебе, что всегда хотела только одного — быть твоей сестрой?»

У них обязательно состоится этот разговор, но даже если Кэтрин и не удастся бежать с острова, она знает, что Алексе уже известна вся правда о ее любви.

Если Кэтрин умрет сейчас, сегодня, останется только один любимый ею человек, которому искренние слова любви не были высказаны.

«Я должна жить. Я должна жить для того, чтобы посмотреть в его голубые глаза, полные такой радостной надежды в тот день, в аэропорту, и сказать о своей любви, которая все еще жива и будет жить вечно… Я выживу, чтобы сказать Джеймсу, как сильно я его люблю!»

— Джеймс Стерлинг? — с удивлением переспросил Ален, когда ему доложили, кто дожидается в мраморном вестибюле ответа на свою просьбу поговорить с принцем. — Да, конечно, я приму его. Пожалуйста, проводите.

Аленом овладели страх и тревога. Существовала только одна причин», по которой Джеймс мог здесь появиться, — Кэтрин. Может быть, он приехал сказать Кэтрин, что все еще любит ее? А если так, то не уйдет ли она с Джеймсом?

«Нет, — уверенно ответил себе Ален. — Кэтрин меня не оставит».

— Здравствуйте, Ален.

— Здравствуйте, Джеймс.

— Я пришел пригласить Кэтрин и, разумеется, вас поужинать сегодня вечером в гостинице со мной и матерью Кэтрин.

— Джейн здесь? В гостинице? Я не понимаю.

— Не Джейн, а… Изабелла. — Джеймс увидел в глазах принца удивление, но не смущение, а потому продолжил с едва сдерживаемым гневом:

— Вы знали. Какой же вы негодяй!

— Да, Джеймс, я знал, — сдержанно ответил хозяин острова, но в голосе его звучала не ярость, а грусть.

— И вы утаили правду от Кэт, не так ли?

— Я хотел рассказать ей обо всем сегодня вечером, Джеймс.

— Какое поразительное совпадение! Я, разумеется, вам ни на йоту не верю, но это не имеет значения. Теперь мне известна правда, и будьте уверены, что Кэтрин тоже ее узнает.

— Вы не знаете правды, Джеймс.

— В самом деле? Хотите, Ален, я скажу вам, что я знаю? Вы с Кэтрин — двоюродные брат и сестра. Я знаю, что она — законная правительница Иля. И я знаю, что вы — самозванец.

— Отчасти вы правы, Джеймс, а отчасти — нет, — вздохнул Ален, понимая, что должен сказать Джеймсу все — это был единственно возможный путь убедить его уйти. — Кэтрин действительно законная правительница острова, а я действительно самозванец. Но в чем вы заблуждаетесь, так это в том, что мы с Кэтрин — брат и сестра. Это не так. Кэтрин — дочь Александра, но я не сын Жан-Люка. Я не из рода Кастиль. Я даже не дальний родственник Кэтрин.

— А кто же вы?

— Сам не знаю. Я только знаю факты. У меня группа крови «АВ». У моей матери кровь была группы «В», а это значит, что у моего отца должна быть группа «А» или «АВ». И у Жан-Люка, и у Александра группа крови «О». Я самый настоящий принц-самозванец, Джеймс, но это не имеет никакого отношения к моей любви и любви Кэтрин. Я уверен, что она будет меня любить и согласится выйти за меня замуж даже после того, как узнает правду.

«Да, — подумал Джеймс, — великодушная Кэтрин способна услышать правду и простить вас всех».

Но есть еще и другая правда, которую она должна услышать.

— Мне кажется, вы не понимаете, Джеймс, способность Кэтрин любить, — в ответ на помрачневшее выражение лица Джеймса спокойно продолжал Ален. — Когда-то она очень сильно вас любила, но вы не поверили в ее любовь, как поверил я. Вы очень обидели Кэтрин, гораздо больше, чем вы сами себе представляете.

— Я знаю, что обидел ее. Я сделал это во имя любви, но теперь понимаю, до чего глупо это было. И я все еще люблю ее. Я все еще хочу вернуть нашу любовь. Кэтрин об этом еще не знает, но, после того как вы расскажете ей правду о себе, я хочу, чтобы она услышала и мое признание.

— Да будет так, — ответил Ален. — Выбор… остается за Кэтрин.

— И я выбираю Алена, — объявила Кэтрин, входя в музыкальную залу.

Кратчайший путь из ее комнаты к воротам дворца лежал через коридор, в который выходила музыкальная зала. Кэтрин могла проскочить быстро и незаметно для Алена, но ее бесшумный, легкий бег резко оборвался, как только она услышала голос Джеймса. Последнюю свою фразу он произносил, когда Кэтрин уже входила в комнату: «Я все еще люблю ее. Я все еще хочу вернуть нашу любовь. Кэтрин об этом не знает…»

«А теперь я знаю, Джеймс, и я тоже этого хочу. Но сейчас я должна притвориться, будто наша любовь ничего для меня не значит», — решила Кэтрин.

— Я выбираю Алена, — тихо повторила она, глядя в карие глаза безумца и не решаясь взглянуть в голубые глаза человека, которого любила, и боясь, что он поймет тайну ее сердца.

Подходя к Алену, Кэтрин увидела на его лице не безумие, а любовь. Любовь, надежду и тихую грусть. С такой же тихой грустью Кэтрин подумала: «Знает ли Ален о своем безумии?» И поняла, что знает. Это выше его сил — демон, с которым Ален не мог совладать, и, возможно, как предположила Натали, он просто хочет положить конец своим страданиям.

«Они почти закончились, — молча пообещала Кэтрин, ласково улыбаясь Алену. — Они почти закончились».

— Ален, я думаю, нам с Джеймсом нужно несколько минут. Я хотела бы объяснить ему наедине, какие чувства мы питаем друг к другу. Ты не подождешь здесь, пока мы пройдемся до бухты и обратно?

— Прошу тебя, Кэтрин, не уходи с Джеймсом, — прошептал Ален с таким отчаянием, что сердце Кэтрин сжалось от боли.

— Только до бухты и обратно, Ален.

— Кэтрин, я должен тебе что-то сказать.

— Да, я знаю. Я очень скоро вернусь и выслушаю тебя.

— Ты должна услышать это от меня, Кэтрин, пожалуйста, пусть Джеймс сейчас уйдет. Ты встретишься с ним позже, если тебе это так необходимо.

Кэтрин увидела в глазах Алена внезапное волнение и испугалась, что провоцирует его на какой-нибудь бредовый поступок.

— Хорошо, Ален. Я останусь. — «Джеймс сейчас уйдет, — решила Кэт, ѕ а позже, когда мы с Натали поможем тебе, я объяснюсь с ним». — Я останусь.

— Нет, Кэтрин, ты уйдешь. — Спокойный, но категоричный приказ принадлежал Натали. — Вы с Джеймсом возьмете катер и сейчас же уедете.

Натали стояла в дверях музыкальной залы. Она успела переодеться в длинное белое платье и украсить свои пышные каштановые волосы белыми цветами.

«Совсем как невеста, — подумалось Кэтрин. — Это она, наверное, создала успокаивающий, умиротворяющий образ для Алена».

Но, как и на прекрасном портрете, было в этом прекрасном образе что-то тревожащее, какой-то неожиданный ужас. Это «что-то» оказалось пистолетом, который чернел у Натали в изящной белой маленькой ручке. Красота и насилие… полувоин-полуневеста.

— Джеймс может сейчас уйти, Натали, — тихо ответила Кэтрин. — Я останусь с тобой, чтобы помочь Алену.

— Помочь мне? — удивился Ален, переводя обеспокоенный взгляд с мощного полуавтоматического пистолета на Кэтрин. — В какой помощи я нуждаюсь, дорогая?

— Ален, я знаю, что ты сделал, — ласково ответила Кэтрин. — Натали все мне рассказала. Ты не виноват. Это все безумие, которое ты унаследовал от Жан-Люка. Ты так сильно любишь Иль… Я все знаю, Ален, и я все понимаю.

— Что ты знаешь, Кэтрин?

— Знает, что она потерянная принцесса, — спокойно пояснила Натали.

— Я понятия не имел, что тебе известно о ее существовании, Натали. — Ален снова перевел взгляд на сестру и ее пистолет.

— Конечно же, я знала! Я сотни раз слышала историю, которую рассказывал тебе Жан-Люк.

— В таком случае, разве не замечательно, Натали, что мы нашли свою двоюродную сестру? — мягко спросил Ален, подходя к Натали — всего на несколько шагов, достаточных для того, чтобы встать между пистолетом и Кэтрин.

Пистолет из арсенала Жан-Люка, догадался Ален; значит, Натали спрятала его перед тем, как Ален распорядился уничтожить все оружие, находившееся на острове. Что еще Натали спасла из отцовской империи террора? Другие пистолеты? Гранаты? Пластиковые бомбы?

— Замечательно? О нет, Ален, это вовсе не замечательно. Иль — твой! Я отдала тебе его, потому что знала, как ты его любишь. Кэтрин не может владеть островом, и она не может владеть тобой.

— Ты отдала мне Иль, Натали? Каким образом?

— Избавив тебя от Жан-Люка.

Натали сделала свое заявление с детской гордостью, в ее сумасшедших глазах неожиданно появилось выражение наивное и просящее — как у ребенка, ожидающего заслуженной награды в ответ на подарок, сделанный им. Но награды за убийство собственного отца от Алена не последовало, и Натали пояснила, пользуясь простой и страшной логикой сумасшедшего человека:

— Я понимала, что, пока жив Жан-Люк, ты будешь оставаться вдали от Иля и от меня. Это я подарила тебе остров, Ален, и хотела бы подарить себя, но понимала, что, поскольку у нас один отец, ты никогда не притронешься ко мне. Хотя и без этого все было прекрасно! — Голос разочарованного ребенка состарился, мгновенно превратившись в голос кокетливой любовницы, и в глазах Натали вспыхнул злобный огонь ревности. — Почему этого было недостаточно для тебя? Зачем ты влюбился в Монику?

— Ах Натали! — прошептал Ален, наконец поняв, насколько был слеп, не видя безумия Натали, стоившего жизни женщине, которую он так сильно любил.

Ален совершенно не замечал фатальную одержимость Натали, а ведь должен был это понять! В детстве он сам был постоянным свидетелем одержимости, которую испытывал Жан-Люк к Изабелле. Господи, Натали унаследовала от Жан-Люка его коварство и шарм, так же как и безумие, но он, Ален, этого не видел.

— Моника должна была умереть, — заявила Натали просто и без тени раскаяния, но с легким раздражением на то, что Ален удивляется смерти, которая была столь очевидно необходима. — Помнишь, как после ее смерти все стало хорошо? Мы снова были вместе, и никто не вторгался в наше уединение.

— Я помню, — спокойно ответил Ален: он действительно не забыл, как бесконечно долго длилось его безмерное горе, с трудом поддаваясь лечению даже волшебными целительными силами острова.

— Но этим не кончилось. Ты был неугомонен. Тебе нужны были поездки, чтобы снова слушать свою драгоценную музыку, и ты даже начал приглашать в наш дом гостей. — Натали тихо вздохнула, словно давно отвергнутая жена, и ее глаза превратились в щелочки, когда она сварливо заметила:

— Да, да, тебе не следовало приглашать Стерлингов к нам на Рождество.

— О Боже! — выдохнул Ален.

Он хотел повернуться к Джеймсу, но не решился отвести взгляд от Натали или повернуться спиной к ней, ведь ее палец впился в спусковой крючок смертельного оружия. Ален не сводил глаз с Натали, которая теперь торжествующе улыбалась, вспоминая, как ловко она предотвратила рождественский визит Артура и Марион Стерлинг. Ален лишь прошептал Джеймсу голосом, полным горечи и вины, словно был виноват в безумии Натали:

— Мне очень жаль.

— Ален. — Теперь Натали умоляла, как отчаявшаяся влюбленная. — Я люблю тебя. Все, что я сделала, — ради тебя. Разве ты не понимаешь?

— Да, Натали, я понимаю.

— Тогда пусть Джеймс и Кэтрин уедут. Пусть они возьмут катер и оставят нас здесь. Одних. Прошу тебя, Ален!

— Хорошо, — согласился он и затем, почти мгновенно передумав, ласково предложил:

— Но у меня есть идея получше, cherie. Почему бы нам с тобой не взять катер?

— О да! Почему не нам, Ален? — порывисто откликнулась Натали. — Ключи у Кэтрин.

Ален взял у Кэтрин ключи. С языка чуть не сорвались слова, очень важные слова, которые он должен был сказать, но произносить их вслух было слишком опасно, а потому Ален лишь взглядом выразил Кэтрин всю свою любовь.

«Я люблю тебя, принцесса. Ты всегда должна этому верить. Будь счастлива, моя бесценная любовь».

Он улыбнулся дрожащими губами, навсегда прощаясь с любимой. Затем посмотрел на Джеймса, готового прикрыть собой Кэтрин в случае, если сумасшествие Натали толкнет ее на непоправимый шаг, и попросил:

— Будь добр, расскажи Кэтрин о том, что я тебе сказал. Все это правда, Джеймс, каждое слово, и я хочу, чтобы она знала.

— Да, Ален, я расскажу, — твердо пообещал Джеймс.

— Спасибо тебе, — поблагодарил Ален и направился к Натали.

Подойдя к ней, Ален протянул руки навстречу, надеясь, что Натали отдаст ему смертельное оружие, но та лишь схватила Алена под локоть, продолжая крепко держать пистолет в правой руке. Ален подумал было, не удастся ли ему выхватить у Натали оружие, но тут же решил, что это слишком опасно. Да это и не столь уж важно. Главное — увести Натали от любимой Кэтрин… навсегда.

Они вышли через балконную дверь в парк, и скоро их можно было увидеть в окно, на мраморной дорожке, ведущей к бухте. Когда Джеймс убедился, что они отошли на достаточное расстояние, его страх, что Натали все еще может причинить вред Кэтрин, растаял, но тут же возникла новая неясная тревога. Что происходит? Какая-то бессмыслица! Конечно, Джеймс не верит в их бегство, хотя катер быстроходный, с мощным двигателем, по последнему слову техники, но что-то здесь было не так…

И тут Джеймс понял! Катер унесет Натали и Алена туда, где скорость не имеет никакого значения, куда Натали намеревалась отправить Кэтрин… куда Натали и сама, по своему безумию, так стремилась, потому что там ее возлюбленный Ален будет с ней… вечно.

— О Боже!

— Что, Джеймс?

— Я должен их остановить.

Времени на объяснения не было. Джеймс стремительно выскочил и побежал по мраморной дорожке парка. Кэтрин бросилась было за ним, но в дверях застыла, остановленная шумом, который произвела ворвавшаяся в комнату группа вооруженных до зубов людей во главе с Элиотом Арчером.

— Элиот! Это — Натали! Она…

— Знаю. Я только что получил сообщение: в прошлую среду она была в Вашингтоне. Где она?

— Внизу, в бухте. Ален убедил ее пойти с ним, но там что-то еще…

Джеймс это только что понял и побежал.

— Катер заминирован, — прошептал Элиот.

— О нет!..

— Ален, не надо! — крикнул Джеймс, добежав до причала.

— Ничего не поделаешь, Джеймс. Позволь нам уйти. Прошу тебя.

Джеймс мгновенно просчитал, что у него нет выбора. Натали все еще не убрала пистолет, в глазах ее вспыхнула ярость на досадное вмешательство Джеймса. Он замер на месте. Натали решительно бросилась к тому, что, как думал Джеймс, несло в себе смерть.

Она вставила ключ зажигания и повернула его; но это движение не повлекло за собой взрыв. Мина была присоединена к чему-то еще, понял Джеймс, как и на катере, на котором плыли его родители. Взрыв вызывает нечто, что срабатывает во время движения. Возможно, рычаг переключения скоростей?

Ален отвязал канаты и посмотрел на Натали. Она стояла, протянув к нему руки: изящное приглашение невесты слиться с ней в вечной любви, теперь сверкающий взгляд Натали был полон абсолютного безумия. Ален двинулся к ней с королевским величием — монарх, принимающий на себя всю вину, готовый пожертвовать собственной жизнью ради того, чтобы положить конец сумасшедшей одержимости Натали.

Как только катер отчалил, Джеймс прыгнул на корму. Ален обернулся, взглянув на него с грустным удивлением. Натали же смотрела на Алена в совершенном восторге, но как только он попробовал столкнуть Джеймса в воду, Натали схватилась за рычаг скоростей и двинула его вперед — еще ближе к вечности.

Катер дернулся от внезапного ускорения и… взорвался, вспыхнув огромным костром над бирюзовым морем. Красно-оранжевые языки взметнулись в небо, а над пламенем, подобно грозовым тучам — предвестникам появления радуг над островом, взметнулись клубы пепла и дыма.

В море и в небе царил огненный хаос. Появились радуги.

Они тысячами вспыхивали и гасли в волнах, отравленных бензином, окружая место взрыва… страшные радуги острова, принадлежащего династии Кастиль.

Глава 32

Задыхаясь, Джеймс вынырнул на поверхность, но нестерпимо болевшие легкие вдохнули вместо свежего морского воздуха лишь гарь и горячий дым. Как только его глаза стали различать предметы, возникло жуткое видение: невеста, плывущая среди бензиновых радуг и обгоревших цветов, прежде украшавших ее прекрасные каштановые волосы. Джеймс сразу понял, что безумная Натали мертва. Выражение ее лица теперь было такое невинное, такое умиротворенное, словно Натали наконец обрела покой, навсегда избавившись от своей кошмарной одержимости.

Джеймс не видел Алена, и тот не отвечал на его отчаянные призывы. Стерлинг, разумеется, слышал голоса, доносившиеся с причала, но он хотел услышать только один голос — человека, решившего отдать свою жизнь ради спасения любимой Кэтрин. И который отдал свою жизнь, как с горечью решил Джеймс, но продолжал звать и звать Алена.

Потом Джеймс увидел это — красное пятно, гораздо более темное, чем плавающие радуги; темное-темное красное пятно распадалось на небольшие бусины в жирном блеске разлившегося бензина. Кровь. Чья? Натали? Или Алена?

Джеймс нырнул с горячей, удушливой поверхности в прохладную голубую глубину моря. Вода окрасилась кровью, хлеставшей из раны Алена. Джеймс обхватил его бесчувственное тело, потащил наверх и вдруг услышал судорожное биение молодого сердца. Сердце Алена билось неровно, но продолжало бороться за жизнь; и все-таки каждый его удар оставлял все меньше и меньше надежды на спасение, поскольку с каждым таким ударом Ален терял все больше крови, поглощаемой морской водой.

Джеймс вынырнул на поверхность и сильные, тренированные руки тут же приняли у него Алена. Спасатели несли Алена сквозь маслянистые радуги к берегу, а Джеймс медленно плыл за ними. Следом, на мрачном расстоянии, другие парни несли в воде тело невесты в белом атласном наряде.

Элиот прибыл во дворец с командой спецназа и вызвал дублирующую медицинскую группу, как только понял, что катер заминирован. Королевский врач, доктора и медсестры из клиники, расположенной рядом с гостиницей, уже ждали на причале и занялись Аленом сразу, как только его вытащили из воды. Врач встретил и подоспевшего Джеймса.

— Я в порядке, — быстро заверил его Джеймс и очень удивился, проследив за обеспокоенным взглядом доктора, что и сам не на шутку ранен.

Некоторые из многочисленных порезов были достаточно глубокими, кроме того, на теле имелись и ожоги. Джеймс наконец-то почувствовал, что раны болят, и болят нестерпимо, от попавшего в них бензина и соленой морской воды. И тем не менее он повторил:

— Я в порядке.

— О да, разумеется, вы будете в порядке, — согласился доктор, — но только после того, как я тщательно промою и забинтую ваши раны, иначе бензин будет разъедать открытую ткань. Я хочу немедленно доставить вас в клинику.

— Хорошо. Благодарю вас. Дайте мне одну минутку.

Джеймс должен был поговорить с Кэтрин. Она стояла рядом с Элиотом, и Джеймс подошел к ним.

— Я в полном порядке, — заверил он их и быстро оглянулся, не помешает ли ему кто-нибудь говорить открыто. Все на причале были сейчас заняты тем, что отчаянно пытались спасти жизнь принцу. — Со мной все хорошо, Кэтрин, но Ален очень серьезно ранен. Ему нужна твоя помощь. — И, заметив в глазах Кэтрин смятение, добавил:

— Послушай меня. Ален не собирался тебя обманывать. Он не твой двоюродный брат. Он вообще не твой родственник.

— Не родственник?

— Нет. Его отец не Жан-Люк. Сегодня вечером Ален собирался тебе обо всем рассказать. Он боялся этого разговора, но опасения его диктовались страхом потерять тебя, а не остров. — Джеймс замолчал, увидев, что его слова только усилили смущение и смятение Кэтрин; тогда он сказал ей правду, которую Кэтрин уже знала:

— Ален очень любит тебя. Кэтрин?

— Что?

— Как только Ален понял, что катер заминирован, он не дал нам с тобой сесть в катер, а пошел сам, зная, что погибнет, но ты будешь спасена. Для него это было самым главным. Ты понимаешь, Кэтрин? Ты понимаешь, что он сделал?

— Да, Джеймс, — тихо ответила Кэтрин человеку, который, казалось, совершенно забыл о своем героизме. — Я понимаю, что оба вы сделали.

Взгляд Кэтрин, открытый, любящий, встретил взгляд Джеймса, и на какой-то чудесный миг он снова позволил себе потеряться в этом дивном сиянии любви, но…

— Ты нужна Алену, — прошептал Джеймс, разбивая волшебную магию чар. — Он любит тебя и, быть может, умирает. Ему нужна твоя любовь.

— Да, — спокойно ответила Кэтрин.

Она все понимала, но хотела знать, осознает ли Джеймс смысл собственных слов и помнит ли, что было время, когда погибали его сердце и душа, но он отказался от Кэтрин, хотя так отчаянно нуждался в ее любви. Сейчас она, разумеется, пойдет к Алену и будет рядом столько, сколько потребуется, но совсем недавно произнесенные Джеймсом слова продолжали песней звучать в душе Кэтрин: «Я все еще люблю ее. Я все еще хочу вернуть нашу любовь».

Теперь же Кэтрин не видела в глазах Джеймса подтверждения этого желания. Не произнес ли Джеймс слова о своей любви лишь для того, чтобы увести Кэтрин от человека, которого считал сумасшедшим? Не были ли слова Джеймса такой же ложью, как ложь самой Кэтрин, заявившей, что она выбирает Алена? Сейчас это не имело значения, потому что Кэтрин должна быть с Аленой, но чуть позже она узнает правду. Она снова увидится с Джеймсом, должна увидеться, потому что Кэтрин страстно хотела выполнить то, о чем молила Господа, дожидаясь Натали в полутемной комнате: «Я выживу, чтобы сказать Джеймсу, как сильно я его люблю». Кэтрин твердо пообещала обязательно — несмотря ни на что — признаться в этом Джеймсу.

Он посмотрел, как Кэтрин прошла по причалу и одним тихо произнесенным словом заставила раздвинуться стену людей вокруг пострадавшего, как, склонившись над Аленой, стала гладить его лицо и шептать слова надежды и успокоения.

Джеймс постарался взять себя в руки и подошел к Арчеру. Он стоял на краю причала, устремив взгляд в горящее море.

— Ты был прав, Элиот. Мотивы убийства моих родителей были чисто личные. Натали убила их, так как была очень раздражена тем, что они не дадут ей провести Рождество наедине с Аленой. Натали убила и своих собственных родителей, и Монику, и пыталась убить Кэтрин. И знаешь, что я чувствую, став свидетелем смерти Натали? Ничего. Ни капли облегчения.

Джеймс помолчал, собираясь с мыслями: «Мне даже немного жаль ее. Разве не странно? И если бы мне удалось вырвать у Натали пистолет, я бы никогда не направил оружие против нее, никогда. Ты оказался совершенно прав, Элиот, говоря о пустоте и бессмысленности мщения». Джеймс уже хотел сказать об этом своему другу, но, взглянув на его лицо, обращенное к морю, неожиданно увидел во взгляде профессионального агента ФБР какое-то новое светлое чувство.

— Элиот, с тобой все в порядке?

— Я все думаю о том, что ты сказал сейчас Кэтрин. Ты сказал, что отцом Алена был не Жан-Люк?

— О-о, Элиот… — только и смог тихо выдохнуть Джеймс.

Это последнее откровение в цепи потрясающих открытий, сделанных им за этот день, наконец дошло до измученного Джеймса. Только теперь он очень осторожно рассказал Элиоту все, что знал: у Алена группа крови «АВ», у Женевьевы группа крови была «В», а у Жан-Люка — «О».

— А моя группа крови — «АВ». — На глазах железного Элиота выступили слезы, и он прошептал:

— Ален — мой сын.

«Я должен быть с ним. Я должен обнять сына и сказать ему о своей любви. Успеть… успеть, пока Ален…» Но Элиот не мог опуститься рядом с Аленом на колени и нежно обнять его голову, как это сделала Кэтрин.

Арчер Элиот был при исполнении обязанностей, и сейчас надо срочно решать вопрос об отправке на материк раненого Алена, который находился в критическом состоянии. Помимо многочисленных ран и ожогов — как и у Джеймса, не смертельных, — у Алена была одна рана, которая могла убить его очень быстро: короткий, но очень глубокий порез на бедре, задевший большую артерию. Сейчас кровотечение остановлено, однако врачи опасались ослабить очень крепко стягивающую повязку, поскольку потеря даже капли крови могла стоить Алену жизни.

Срочная операция на сосудах не могла быть проведена в условиях местной клиники, и Элиот принял решение отправить раненого в Ниццу. Ален полетит на собственном самолете в сопровождении только необходимого медицинского персонала: без Кэтрин, последние минуты непрерывно говорившей Алену о неумирающей любви, и без Элиота, который, вполне вероятно, так никогда и не сможет обнять своего сына. Элиоту оставалось только смотреть на безжизненное лицо сына и осторожно касаться его холодной, ослабевшей руки.

Арчер попросил Изабеллу оставаться в гостинице, но, едва услышав взрыв и увидев в окно столб дыма и огня над морем, она бросилась к берегу. Однако к причалу никого не допускали, пока там находился Ален. Когда же его понесли, толпа плотной процессией двинулась вслед за своим любимым принцем. Вокруг стало тихо и пусто, лишь потрескивали догоравшие обломки катера, и Изабелла наконец увидела… На подкашивающихся ногах она медленно направилась к дочери.

Кэтрин стояла в одиночестве на краю причала и, ожидая появления гидроплана, отрешенно смотрела вдаль. У нее не было причин отрывать взгляд от моря… но некая мощная магическая сила заставила ее это сделать.

Обернувшись, Кэтрин увидела ее… прекрасную женщину с того истерзанного портрета. На какое-то мгновение у Кэтрин перехватило дыхание от боли, вызванной горькой мыслью о том, что это только мираж — чудесный, но жестокий обман, вызванный ее собственным воображением. Но жестокая ложь — «Боюсь, что Изабелла тоже мертва» — принадлежала Натали, так легко и зло сказавшей это о женщине, которая могла украсть у нее Алена.

И все-таки то был не мираж. Кэтрин поняла это по охватившей ее всепоглощающей радости. Перед ней стояла живая женщина, сапфировые глаза которой плакали, смеялись и надеялись на то, что ребенок, которого она любила настолько, что ради его спасения смогла с ним расстаться, сейчас подойдет…

Кэтрин сделала первый неуверенный шаг, первый неуверенный шаг сделала и ее мать. Через мгновение они уже были так близко друг от друга, что дрожащие руки Изабеллы прикоснулись к мокрому от слез лицу Кэтрин. И она улыбнулась все той же любящей улыбкой матери, какой улыбалась своей малышке много лет назад. И вот драгоценное дитя снова было в ее объятиях. Изабелла нежно прижала к себе дочь и тихо прошептала:

— Кэтрин Александра…

Они снова были вместе, только малышка Изабеллы стала взрослой женщиной.

Кэтрин заговорила по-французски — на прекрасном языке, на котором Изабелла столько раз неустанно клялась своей крошке о своей любви:

— Матап…

Кэтрин так хотелось, чтобы Изабелла поскорее узнала обо всем сразу, а главное, что жизнь ее дочери действительно была наполнена счастьем и любовью, что Бог услышал ее молитвы. Но сейчас на это не было ни сил, ни слов, а потому Кэтрин прошептала самое убедительное и самое желанное признание из всех — то самое обещание любви, которое дала ей Изабелла, выгравировав его на золоте:

— Je taimerai t’oujours.

В Ницце хирурги успешно прооперировали раненую ногу, а дать Алену столь необходимую кровь нашлось более чем достаточно добровольцев. Гематологи, исследовав кровь Элиота Арчера, нашли ее редкой и чудесной удачей — группа «АВ» была та же, что и у принца.

Элиот отдал свою «идеально подходящую» кровь, так же как и Изабелла, которая тоже не задумываясь дала свою кровь для Алена. И теперь впервые в жизни принц Ален сможет уверенно говорить, что в его жилах течет и королевская кровь династии Кастиль, а значит, и кровь Кэтрин Кастиль-Тейлор.

Артерия была зашита, объем и давление крови восстановлено, но еще почти тридцать шесть часов Ален находился в бреду. Все это время рядом с ним была Кэтрин. Она сидела у его постели и пыталась поймать взгляд широко открытых, но невидящих глаз и старалась понять, что за кошмарные образы терзают мозг Алена.

Элиот не приближался к сыну во время этого страшного бреда. Ведь Ален не знал его, и тот не хотел тревожить больного. Но наступали короткие моменты, когда Ален засыпал, и тогда Элиот был у его постели, бережно стирая пот со лба сына, словно чудовища прошлого даже во сне не оставляли его.

— Изабелла, как ты думаешь, Женевьева знала, что Ален мой сын?

С принцем в это время занимались врачи, и они — Элиот, Кэтрин и Изабелла — отдыхали в комнате ожидания.

— О нет, Элиот, полагаю, что нет. Она узнала о своей беременности очень скоро после твоего отъезда, и, думаю, ей казалось невероятным, что ребенок может быть твоим.

— Но Ален был с Женевьевой, когда ее убили.

— Да. Полагаю, что и ты не раз задумывался над тем, почему Женевьева пыталась бежать, взяв с собой сына. Она могла руководствоваться и тем, что нельзя оставлять мальчика сумасшедшему Жан-Люку. Единственное, в чем можно быть полностью уверенным, так это в том, что Жан-Люк так и не узнал правду.

— Да. Иначе он ни за что не оставил бы Алена в живых.

Кэтрин молча слушала тихий разговор матери, наконец нашедшей свою дочь, и отца, неожиданно обретшего сына. Кэтрин нечего было прибавить к прекрасным воспоминаниям Изабеллы и Элиота о прежнем Иле, далеких временах… но она могла и должна была сказать о будущем острова. И когда беседа закончилась, а комната погрузилась в тишину, Кэтрин решительно произнесла:

— Никто и никогда не должен узнать правду об Алене.

— О чем ты говоришь, Кэтрин?

— Никто и никогда не должен узнать правду об Алене и обо мне.

Всего несколько слов, но таких благородных… королевское повеление… первое и последнее королевское распоряжение принцессы Кэтрин Кастиль. Но тут же ее лицо озарила нежная, милая, робкая улыбка обыкновенной девушки из Канзас-Сити Кэтрин Тейлор. Она снова превратилась просто в любящую дочь, с надеждой спросив у Изабеллы:

— А мой отец это одобрил бы?

— О да, моя дорогая! — Изабелла ласково отвела прядь волос со лба Кэтрин, словно эта прекрасная молодая женщина все еще была маленькой девочкой.

Кэтрин не уклонилась от любящего прикосновения, как это порой делают взрослые дочери. Глаза ее сияли радостью. Минуту помолчав, Изабелла продолжила:

— Никаких сомнений. Конечно, он одобрил бы твой шаг. Потому что больше всего на свете твой отец верил в любовь. Александр был убежден, что это чувство связывает людей гораздо крепче, чем кровные узы. — Изабелла улыбнулась, привлекла к себе дочь и прошептала:

— Ах, Кэтрин, папа так бы тобой гордился!

— Здравствуй, Кэтрин.

— Ален, ты вернулся к нам! — радостно прошептала Кэтрин. — Здравствуй.

Она нежно поцеловала Алена в щеку и внимательно вгляделась в его бледное лицо. В темных глазах девушка увидела то, что так хорошо понимала: Ален искал, пытался вспомнить. Кэтрин знала, что он вспомнит все, кроме событий, происшедших после взрыва. Но быть может, забудет кое-что из случившегося прежде? Кэтрин подумала, что так было бы, наверное, лучше всего. Тогда она сможет очень осторожно рассказать Алену правду о Натали, но скрыть некоторые детали того, что произошло в музыкальной зале, когда так ужасно раскрылись ее страшное безумие и роковая одержимость принцем.

— Ален…

— Я помню, как Джеймс прыгнул на катер. Я повернулся и хотел столкнуть его в воду, но… слишком поздно. — Ален на мгновение прикрыл глаза, словно пытаясь избавиться от следующего видения, но оно существовало и всегда будет существовать — закрывай или не закрывай глаза. — Ах, Кэтрин, я так ясно помню лицо Натали! Глаза ее были широко открыты, в них бушевала ярость, и в то же время они были полны любви ко мне. Улыбка Натали была такой торжествующей, как у маленькой девочки, мечта которой наконец сбылась. Что произошло потом?

— Натали погибла при взрыве, Ален. Она умерла мгновенно.

Ален кивнул. Его бледное лицо выражало не только печаль и горечь, но и успокоение: в смерти Натали нашла свое спасение.

— А Джеймс? — вдруг спросил Ален.

— Джеймс в полном порядке.

— О, слава Богу! Он здесь?

— Нет. Вчера поздно вечером Джеймс вернулся в Вашингтон.

— Кэтрин, он рассказал тебе правду обо мне?

— Да. Джеймс сказал, что мы с тобой не двоюродные брат и сестра, и что ты хотел открыться мне в тот вечер, и… — «И что ты очень сильно любишь меня».

— Кэтрин…

— Я полагаю, люди, которым нужно знать о том, что твой отец не Жан-Люк, уже знают об этом, то же самое касается и людей, которым известна правда обо мне.

— О чем ты говоришь?

— О том, что Иль — твой и всегда будет твоим.

— Ах Кэтрин, нет!

— Да, Ален, да! — Кэтрин улыбнулась, глядя в неверящие, но полные надежды глаза Алена. — Ты — принц и правитель острова Радуги. Это справедливо, Ален. Моя мама Изабелла говорит, что мой отец Александр Кастиль горячо одобрил бы такое решение.

Ален всматривался в любимые синие глаза и видел в них искреннюю убежденность в том, что принцесса поступает справедливо и она счастлива.

— Кэтрин, — прошептал Ален, — спасибо тебе.

— Ну что ты…

Они провели чудесные минуты: пальцы их переплелись, в глазах стояли слезы, дрожащие улыбки были исполнены нежности.

Кэтрин подарила ему Иль — бесценное сокровище, второй величайший подарок из тех, что могла сделать Кэтрин. Ален без слов понял, что первое бесценное сокровище — сама Кэтрин, ее любовь — отдано другому. Ален понял это в тот момент, когда Джеймс сказал, что все еще любит Кэтрин. И теперь, вновь обретя дар речи, принц отчаянно подыскивал слова, которые могли бы облегчить милой Кэтрин прощание с ним.

— Джеймс рассказал тебе о моей правде, Кэтрин, а сказал ли он о своей?

— Нет.

«Мы не говорили с ним с той самой минуты, как после взрыва Джеймс послал меня к тебе, потому что ты умирал и нуждался в моей любви. И когда он звонит в больницу, то справляется о твоем состоянии только у Элиота Арчера».

— Но ты же слышала признание Джеймса как раз перед тем, как вошла в музыкальную залу.

— Да, но я не уверена, что он действительно имел в виду…

— Ах Кэтрин, — ласково уверил ее Ален, — именно это он и имел в виду. Я видел глаза Джеймса, когда он говорил о своей любви. Джеймс очень тебя любит.

— Я должна это выяснить, Ален. — Кэтрин нерешительно пожала плечами.

— И ты убедишься, что Джеймс любит тебя всем сердцем. Да и как может быть иначе? Кэтрин, я знаю, что и ты любишь Джеймса. Помнишь, ты сама мне рассказала все о своей любви?

— Да. — «Рассказала тебе, Ален, потому что ты такой добрый, и сердечный, и нежный, и…» — Я люблю тебя, Ален.

— Я это знаю и тоже люблю тебя. А теперь иди, дорогая. Я в полном порядке.

«О да, у тебя все будет хорошо, — подумала Кэтрин. — Ты не самозваный принц Иля, и твоей будущей любви не будет угрожать безумие Натали. Все грозовые тучи рассеялись, Ален, и прошел самый живительный дождь, и теперь в твоей жизни будут только самые прекрасные радуги надежды и любви». Кэтрин улыбнулась, представив себе счастье Алена, о котором он сейчас узнает. Еще одно откровение…

— Я пойду, дорогой. — И нежно поцеловала его в щеку. — За дверью ждет кто-то, кто очень хочет с тобой повидаться. Не волнуйся. Все замечательно!

— Здравствуй, Ален. Меня зовут Элиот Арчер.

— Месье Арчер, — поздоровался Ален, в его карих глазах застыло вежливое удивление. — Наконец-то мы встретились. Я, разумеется, слышал о вас и знаю, что многие годы вы неустанно следили за мной в поисках угрозы, исходящей от острова.

— Ален…

— Я был возмущен вашими подозрениями, месье Арчер, но вы оказались правы в своих опасениях.

— Ален, я здесь не для того, чтобы обсуждать свою работу, — тихо, но твердо произнес Элиот. — Я здесь для того, чтобы поговорить с тобой о своей любви.

— О любви? — еще тише переспросил Ален, увидев, как заблестели карие глаза посетителя; неужели от слез?

— Да. О любви. Я хочу рассказать тебе о твоей матери, Ален, и о твоем отце…

— Мама? — удивилась Кэтрин, уставившись на авиабилет, который ей только что вручила Изабелла.

— На сегодняшний «конкорд» до Вашингтона.

— Но я собиралась поехать с тобой в замок, чтобы познакомиться с Луи-Филиппом, его детьми и внуками.

— Полагаю, гораздо важнее для тебя сейчас поехать в Вашингтон. Разве Джеймс не говорил Элиоту, что несколько следующих месяцев проведет на яхте в Карибском море? Ведь когда-то вы именно такое плавание вдвоем и планировали.

— Но мы так мало были вместе, мама!

— Кэтрин, у нас впереди целая жизнь. Теперь, когда ты нашлась, я никогда тебя больше не потеряю, — пообещала Изабелла. — Мы с Луи-Филиппом обязательно приедем в Топику в феврале.

— Ах, как славно! Я так рада!

— Я тоже, — нежно улыбнулась Изабелла, представив себе счастливое семейство, собравшееся в День святого Валентина на праздничное торжество.

Свадьба Алексы уже состоялась, но это будет веселое празднество, главной участницей которого станет только любовь. Приехав в Топику, Изабелла постарается еще раз поблагодарить Джейн за их драгоценную малышку. Она уже пыталась сделать это два дня назад по телефону, но обе не смогли толком говорить от душивших их слез. И тем не менее Изабелла надеялась, что Джейн поняла ее, потому что с самого начала между ними установилась самая надежная связь — единение материнских сердец.

Изабелла взглянула на дочь и с ласковой настойчивостью повторила:

— В феврале мы будем в Топике. Так что, дорогая моя, немедленно отправляйся к Джеймсу. Лети к самому прекрасному мужчине на свете, который так сильно тебя любит.

Глава 33

Имение Инвернесс, Мэриленд

Декабрь 1990 года

Кэтрин приехала в Инвернесс за час до сумерек. С бледно-серого неба падал снег, но зимний ветер, казалось, затаил свое дыхание, и чистый, белый мир был полон покоя. Взглянув на темный, угрюмый дом, Кэтрин поняла, что Джеймса там нет, и, испугавшись, что он уже отплыл, бросилась через сад по тропинке, ведущей к нависающей над заливом скале.

Подбежав к самому краю, Кэтрин увидела, что «Ночной ветер» еще на якоре: слегка покачиваясь, он стоял у причала, а в каюте его горел веселый золотой огонек. Джеймс скорее всего был там, готовя яхту к длительному зимнему плаванию.

Глядя вниз, Кэтрин вспомнила, как она в первый раз спускалась со скалы к заливу. В ту теплую августовскую ночь разум ее тревожно повторял: «Ты не сумеешь этого сделать! Ты сможешь спуститься по ступеням, но подняться по трем лестничным пролетам тебе не под силу!»

Однако Кэтрин все же пошла с Джеймсом, потому что должна была это сделать.

Так же, как должна пойти к нему сейчас.

Но сейчас, несмотря на то что ее стройному, сильному телу не составляло никакого труда подняться по крутой лестнице, сердце ее храбро подсказывало: «Тебе не надо будет возвращаться. Джеймс захочет, чтобы ты осталась».

В ту августовскую ночь Кэтрин Александра Тейлор очень мало знала о том, какая она на самом деле. Теперь же, в этот декабрьский вечер, она знала о себе все — всю правду. А пришедшая к ней любовь открыла Кэт еще одну очень важную истину: «Когда я с тобой, Джеймс, я — та, какой хотела бы быть».

Шею Джеймса укутывал шарф, связанный Кэтрин, — еще одно напоминание о той лунной ночи, когда они любили друг друга.

Джеймса согревал подарок любви, который Кэт вручила ему год назад, а Кэтрин носила его подарок любви — сверкающие сапфировые серьги, которые обещала надевать на концерты и для поцелуев… и для занятий любовью с Джеймсом.

— Кэтрин… — Ошеломленный, он не мог скрыть своего счастья. — Ты здесь…

— Да. — Глаза Кэтрин светились такой надеждой, таким счастьем и такой любовью!

Она пришла для того, чтобы сказать… но первым заговорил Джеймс, потому что его сердце тоже стремилось поведать всю правду.

— Дорогая, я был не прав! Я не хотел отвергать нашу любовь, но тогда был убежден, что надо поступить именно таким образом и что так будет лучше. Но лучше не стало, — тихо признался Джеймс. — По крайней мере мне, любовь моя.

— Мне тоже не стало лучше, Джеймс.

— Ах, Кэтрин, мне так жаль, что я обидел тебя. Ведь мне было нужно только одно: вечно любить тебя! — Дрожащими руками Джеймс прикоснулся к щекам Кэтрин, и зимний ветерок, словно благословляя их нежнейший поцелуй, распушил смоляные волосы Кэт, открывая сапфировые серьги — символ их любви, похищенный и вновь обретенный. — Я люблю тебя, Кэтрин. Я люблю тебя всем сердцем.

— О, Джеймс, я тоже тебя люблю.

Как только Джеймс снова обнял свою возлюбленную, душа его возликовала. А Кэтрин в объятиях Джеймса впервые ощутила всю полноту чудесного дара любви, перед которым отступал даже волшебный дар пианистки.

В этот снежный вечер на берегу темного залива в их сердцах расцвели сказочные радуги страстной и нежной любви. Джеймс и Кэтрин открыли для себя чарующую и самую прекрасную музыку на свете…

Примечания

1

Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя (фр.).

2

Я всегда буду тебя любить (фр.).

3

Остров Радуги — вымышленное островное государство в Средиземном море.

4

Дорогая (фр.).

5

Фаворит королевы Елизаветы.

6

Я? (фр.)

7

Скала роз (англ.).

8

Игра слов: Cat (англ.) — Кэт — женское имя (уменьшительное от Catherine — Кэтрин) и cat (англ.) — кошка.

9

Алло. Здравствуйте (фр.).

10

Большое спасибо (фр.).

11

Разумеется. Минутку, пожалуйста (фр.).

12

Не хотите ли (фр.).

13

Да (фр.).

14

В таком случае — да, благодарю (фр.).

15

Хорошо! (фр.)

16

Договорились? (фр.)

17

Просто замечательно (фр).

18

Да. Согласен (фр).

19

Имеется в виду Рональд Рейган, 40-й президент США (1981-1989).

20

Прекрасно (фр.).

21

Благодарю (фр.).

Content

Кэтрин Стоун
Радуга

Пролог

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Примечания