Флора Спир

Любовь и честь

ПРОЛОГ

Аббатство Святого Юстина, Англия,

лето Господне 1152

Отцу Эмброузу, аббату Святого Юстина, исполнилось семьдесят три года. Почтенный возраст не притупил остроты его глаз, но суровое лицо бесстрашного когда-то воина с годами смягчилось. В эту пору отец Эмброуз был не столько знаменит своими прошлыми ратными подвигами, сколько великой ученостью и мудростью, добротой и состраданием, любовью к ближним. Он ревностно помогал в беде как братьям аббатства, так и людям светским. В это позднее ноябрьское утро его особенно взволновали жизненные истории, которые собирались поведать ему прибывшие путешественники. Они с нетерпением ждали почтенного аббата в приемной.

Их было трое: двое богато одетых мужчин и девушка, едва достигшая шестнадцати лет. Несколько сопровождавших их слуг и солдат оставались во дворе, чтобы узнать, где, по распоряжению Эмброуза, они смогут провести ночь.

– Вам понадобится моя помощь, – сказал аббат своим гостям, – самим вам не справиться.

– Мы это понимаем, святой отец, но вы присоединитесь к нам лишь в самый критический момент, – ответил атлетического сложения мужчина. – Если мы будем действовать слишком торопливо, все пропало. Замок надежно укреплен, и лобовой атакой его не взять; поэтому мы и просим приютить наших людей до тех пор, пока они нам не понадобятся.

– Они могут здесь остановиться. А как вы, моя дорогая? – Взгляд Эмброуза обратился на юную девушку. – Вы тоже останетесь в аббатстве, пока их замыслы не будут исполнены?

– Это и мои замыслы, отец Эмброуз, – возразила она, но я не могу и не хочу оставаться в стороне. Если понадобится, я отправлюсь в атаку вместе со всеми, переодевшись оруженосцем.

– Ты дочь своего отца, храбрая, умная и, пожалуй, немного самонадеянная, – улыбаясь, заметил Эмброуз. – Я осмелился быть столь откровенным, потому что крестил тебя. Ты оправдала мои самые лучшие надежды – стала такой же прекрасной и сильной духом, как твоя красавица мать.

– Не думал, что вы так игривы, отец мой, – съязвил один из гостей. – Что сказали бы ваши собратья по Святому Юстину, если бы услышали, какие слова восхищения вы преподносите даме?

– Они нисколько не удивились бы, зная, – голубые глаза Эмброуза лукаво заблестели, – что я подолгу жил в разных странах и глубоко усвоил чужеземные обычаи. Несмотря на то, что уже прошло много лет после моего возвращения, так и не отвык от них.

– Что ж, дорогие мои родичи и друзья, – серьезно обратился к пришельцам Эмброуз, – расскажите мне о своих замыслах, – я хочу вам помочь исполнить их. Знаю: существует дама, которая давно нуждается в спасении, и есть люди, оклеветанные в нарушении закона, их невиновность необходимо доказать; вернуть им доброе имя и честь. Я охотно буду содействовать исполнению великодушных дел: любой ценой пытаясь восстановить справедливость и победить зло, чтобы мертвые покоились в мире.

– Ради чести, – поклялся атлет, растроганный словами аббата.

– Ради любви, – промолвил, едва сдерживая волнение, его спутник.

– За любовь и честь, – твердо произнесла юная амазонка.

Часть 1

ДЖОАННА

Англия, лето Господне 1134

ГЛАВА 1

В начале 1134 года барон Рэдалф Бэннингфордский решил, что пришла пора выдать замуж дочь. Джоанне было уже четырнадцать лет – возраст невесты. Друзья говорили барону, что дочь у него красавица, хотя сам Рэдалф не разделял их восторга. Но ведь он редко смотрел на Джоанну. Рэдалф был слишком занят противоборством со своими могущественными соседями, чтобы наблюдать, как расцветает его дочь.

Рэдалф годами успешно лавировал между честолюбивыми интересами своих соседей. Это были могущественные лорды, владеющие огромными поместьями между Англией и Уэльсом. До сих пор с помощью хитрости во взаимоотношениях с сиятельными вельможами и дружбы с королем Генрихом I ему удавалось сохранять свою независимость и целостность родовых владений. Но постепенно времена изменились, и Рэдалф почувствовал себя в опасности. Когда он последний раз был при дворе, то заметил: король Генрих постарел и ослаб. Вряд ли одряхлевший король еще долго проживет… год-два, если Бог даст, три, думал Рэдалф.

Наследницей Генриха была его надменная дочь Матильда. Король приказал своим вассалам присягнуть принцессе, но, несмотря на священность присяги, большинство нормандских лордов не желали, чтобы ими правила женщина. Многие предпочитали видеть на троне племянника Генриха – Стефана. Рэдалф боялся, что после смерти Генриха, пока не появится законный король, настанет пора беззакония и гражданской смуты. В такие тревожные времена ему понадобятся сильные и преданные союзники, чтобы сохранить свои владения от посягательств более влиятельных и алчных лордов.

Барон Рэдалф и сам был алчным, мечтал о присоединении все новых и новых земель. Он жаждал власти. А больше всего на свете он хотел сына-наследника, которого воспитал бы так, как ему заблагорассудится. Он грезил о могучем и умном наследнике, чтобы со спокойной душой, отойдя от земных забот, передать сыну все свое богатство и власть.

У Рэдалфа не было сыновей. Его первая жена родила одну-единственную девочку, Джоанну, и умерла в то святое мгновение, когда дитя появилось на свет. Счастье стать матерью обделило его вторую жену. После нескольких выкидышей она тихо угасала, и жизнь скоро отлетела от нее. А третья жена оказалась бесплодной, несмотря на горячую страсть, с которой Рэдалф предавался любви; но все было тщетно. Ее чрево оставалось пустым.

Дожив до сорока восьми лет, он с грустью понял, что его мечта о наследнике осуществится лишь в том случае, если дочь подарит ему внука.

На востоке с владениями Рэдалфа соседствовало баронство Хафстон, принадлежавшее старому его другу по оружию, который недавно, умер, оставив имение своему единственному сыну Криспину. Юноша был неопытен и несведущ в делах и поэтому, решил барон Рэдалф, охотно согласится с покровительством многоопытного и искушенного в жизни тестя. Брак между Джоанной и молодым лордом Хафстоном послужит к вящей выгоде обеих сторон, думал Рэдалф Бэннингфордский.

Угодливые «друзья» молодого человека вторили барону. Выношенная хитроумным Рэдалфом идея брака между бароном Криспином Хафстонским и леди Джоанной Бэннингфордской была встречена льстивыми приспешниками с редким единодушием. В течение двух последующих месяцев представители обеих сторон встречались, обсуждая условия брачного союза: был определен размер приданого Джоанны, составлен брачный контракт и, наконец, назначен день свадьбы:

Иванов день, 24 июня. Только тогда появился Рэдалф на солнечном балконе, где обитательницы его замка проводили большую часть времени. Барон собирался торжественно объявить своей дочери о том, как великолепно он устроил ее женскую судьбу. Он прибыл в сопровождении своего личного стражника Бэрда, который почти никогда его не покидал.

– Знакомы ли вы с бароном Криспином лично? – спросила у отца Джоанна, услышав неожиданную новость. – Молод он или стар? Красивый или безобразный?

– Какая разница? – последовал равнодушный ответ. – Ты станешь женой того, кого выбрал я.

– Да, отец. – Джоанна знала, что с ее властным родителем лучше не спорить. С раннего детства она боялась его.

– Я не видела твоего отца до дня своей свадьбы, а мы счастливы по сей день, – заметила ее мачеха Роэз, стремясь, как всегда, предотвратить бурный гнев сурового мужа. – Милорд Рэдалф, если вы соблаговолите сказать нам, сколько лет барону Криспину, этого пока будет достаточно. А если вы сообщите мне, сколько гостей будет со стороны жениха, это весьма поможет мне достойно угостить их и приготовить удобные постели. Мне очень хочется, чтобы празднества произвели впечатление своей пышностью и размахом. В противном случае не хотелось бы зря тратить припасы.

– Юноше двадцать один год. Он получил звание рыцаря только на прошлой неделе, – проворчал Рэдалф, недовольный тем, как жена расспрашивала его, хотя в то же время рачительность Роэз ему понравилась. Барон подумал, что у него почти нет причин жаловаться на Роэз, разве что она не родила ему до сих пор сына. Утешением явилась молодость жены: ей было всего восемнадцать. Возможно, она еще даст ему то, чего он жаждет больше всего в жизни. Вспоминая прошлую ночь и то, как умело исполняла она свой супружеский долг, возбуждая его стареющее мужское естество, Рэдалф благосклонно поглядел на нее и скупо улыбнулся. Роэз была лучшей из его жен, и он не терял надежды, что ей удастся зачать от него ребенка. Но он и отец здоровой дочери, которая вполне может быть использована в его азартной игре: приобретении земель и поисках надежного партнера. Он был Доволен собой: женитьба оказалась удачным ходом, и Роэз будет счастлива, планируя неделю свадебных празднеств. Он даже готов расщедриться, чтобы угодить ей.

– Ты можешь сшить новый наряд себе и Джоанне, а также приобрести постельное и столовое белье и другие вещи для дома, оговоренные в брачном договоре, – сказал он Роэз. – А что касается гостей Криспина, я прикинул: придется накормить еще пятнадцать-двадцать молодых лоботрясов. Прибавь к этому еще именитых людей, которых я хочу пригласить. Так что рассчитывай по крайней мере на сотню гостей, включая слуг.

– Так много? – Голос Джоанны дрогнул при мысли об этом. Она уже волновалась, потому что не привыкла к большому обществу. Отец держал ее дома, отказавшись передать на воспитание в другой замок, как это обычно было принято для знатных девушек. И вся эта толпа незнакомых людей, сотня или больше, будет глазеть на нее!

– Я человек известный, – вскипел Рэдалф, загораясь гневом.

– Мы с Джоанной знаем это, господин, – поспешила умиротворить его Роэз. – Просто ни она, ни я не ждали подобного важного известия и поэтому обе очень удивлены. Я полагаю, что Джоанна может быть несколько напугана резкой переменой, которая скоро произойдет в ее жизни.

– Это мы еще посмотрим, – Рэдалф оглядел свою дочь так, словно она была племенной лошадкой, не обращая внимания на рассыпавшиеся золотые локоны и голубые глаза, лишь мельком взглянув на матовую белизну лица, тонкие пальцы и запястья. Его больше привлекли прямые плечи и округлые бедра дочери. Она не была высокой, но, наверное, подрастет еще за те шесть лет, которые ей оставались до двадцати. Несмотря на свою нежную юность, она выглядела как девушка, которая легко родит. Это было ему по нраву.

– Обучи ее всему, что надо знать каждой женщине, – велел он Роэз. – Расскажи ей, как быть приветливой и послушной женой, как угождать в постели желаниям мужа. Когда закончишь свой урок и ближе к дню свадьбы, я сам поговорю с Джоанной, чтобы убедиться: понимает ли она смысл и цель прекрасного союза, предначертанного судьбой.

С этими словами Рэдалф жестом позвал Бэрда и отправился во двор замка, оставив дрожащую от страха дочь на попечение мачехи. Когда дверь за мужчинами закрылась, Роэз раскинула руки, и Джоанна упала в ее объятия.

– Что он имел в виду? – всхлипывала Джоанна, широко открывая голубые глаза. – О, Роэз, я слышала, как служанки говорили о мужчинах, но при моем приближении они всегда замолкали. Имеет это какое-нибудь отношение к месячным кровотечениям, которые начались у меня прошлым летом? Ты тогда сказала, что теперь я достаточно взрослая, чтобы иметь детей. Он ведь этого хочет? Внуков. Но я не знаю, как это делается. – Джоанна разразилась горькими рыданиями. Она стыдилась своего неведения в интимных отношениях с мужчиной. Стать матерью – высокое призвание знатной женщины! Но как?! Этого прелестная девочка еще не знала.

– Твой муж научит тебя – как, – сказала Роэз и попробовала поделикатнее объяснить, что такое физическая близость между мужем и женой.

– Ты хочешь сказать, что я должна буду позволить незнакомому человеку распоряжаться моим телом? – воскликнула Джоанна, глубоко потрясенная услышанным от мачехи. – Я случайно раз или два видела раздетых мужчин и заметила, что они устроены иначе, чем женщины. Это… проникнет в меня? Нет, нет! Я не хочу замуж. Я так и скажу отцу. – Джоанна не владела собой, она была на грани истерики.

– Таков удел любой знатной женщины – выйти замуж по приказу своего отца, – увещевала рыдающую девушку Роэз. Она-то знала, что Рэдалф не позволит разрушить свою тщательно продуманную интригу, и хотела, чтобы Джоанна избежала наказанья, которое ее постигнет, если она откажется выйти замуж. – Это происходит со всеми нами, кроме тех, кто уходит в монастырь. Когда ты окажешься наедине со своим мужем, он сделает именно то, что я описала тебе.

– О, Роэз. – Джоанна побледнела, ее чистые глаза округлились и потемнели от страха. – Девушке, должно быть, очень больно.

– Лишь немножко и только в первый раз. – Роэз притянула голову Джоанны к своему плечу и говорила тихо и мягко, словно убаюкивая. – Это может быть очень приятным, особенно когда мужчина стареет и становится не таким исступленно-ненасытным. Я уже привыкла услаждать любовный пыл Рэдалфа, что происходит почти каждую ночь.

– Но лорду Криспину еще только двадцать один, – прошептала Джоанна. – Пройдет еще много лет, пока он перестанет быть неистовым и ненасытным, оставаясь по ночам в постели с женой.

– Не горюй раньше времени, – сказала Роэз, стараясь хоть чем-то ее утешить. – Может быть, чувственное желание сменит любовь. Я верю, что если мужчина любит избранницу, то его близость с ней превратится в самое прекрасное, о чем мечтает каждая женщина. Ведь именно так задумано Природой.

Той же ночью Джоанна, одна в своей уютной спаленке, лежа на узкой девичьей кровати, думала о незнакомом мужчине, который вскоре завладеет ее телом. У нее не было зеркала, так что она не могла сказать, хороша ли она обнаженная, или нет. Однако, когда она пробежала руками сверху вниз по телу, ощутила, что кожа, как атлас, гладкая. Он, этот незнакомец, который станет ее мужем, положит ли он руки на ее обнаженные груди… вот так… и скользнут ли его руки по ее животу… вот так… к тому чуть выпуклому местечку между бедер, где растут золотые локончики. Сделает ли он это до того, как… и… нет!

– Нет. – Она перевернулась в постели, бросилась ничком, заглушая рыдания, чтобы никто, проходя мимо двери, ее не услышал. Лорд Криспин причинит ей боль. Он будет грубым и эгоистичным, как ее отец и его друзья. Ночь за ночью он будет упиваться ее послушным телом ради своего удовольствия, не думая о ней!

Она редко в своей жизни просила в молитвах хоть что-нибудь для себя. Ее обращения к небу были исполнены мольбы о покое души ее матери или царствия небесного ее покойной мачехе и мертворожденным детям этой страдалицы. Еще она молилась о выздоровлении Роэз, когда та болела, о дожде в засуху или о прощении за невинную девичью шалость. Но в эту ночь, впервые за свои четырнадцать лет, Джоанна пылко молилась за себя.

– Пожалуйста, – обращалась она в темноту, – пусть этот человек, с которым меня обручат, будет добрым и честным, чистым, здоровым и красивым. И пожалуйста… о, пожалуйста… пусть он полюбит меня всем сердцем, всегда будет со мной ласковым и никогда не ударит, не побьет меня и не причинит мне боли, исполняя обязанности супруга. И пусть проживем мы в мире и согласии до последнего вздоха.

Джоанна печалилась, думая о предстоящей свадьбе. Ведь она совсем не знала своего будущего мужа, даже не видела его; не представляла, чего можно от него ждать и сумеет ли она проявить силу воли, чтобы не поддаться отчаянию. Но Джоанна была настолько молода и невинна, что не знала: мольба иногда доходит до небес самым загадочным и непостижимым образом.

ГЛАВА 2

Многие из приглашенных собрались в Бэннингфорде еще до появления жениха, а сам лорд Криспин прибыл во владения Рэдалфа за два дня до свадьбы. С ним приехало совсем немного гостей. Он со своими спутниками вошел в замок, оставив распахнутыми двери, в проем которых ринулись сверкающие солнечные лучи. Но тяжелые двери тут же захлопнулись, и опять воцарился мрак.

Как всегда, в огромном зале было сыро и промозгло, хотя дышалось в нем легко из-за того, что Роэз предусмотрительно распорядилась набросать на пол свежий тростник и душистые травы. Однако ничто не могло привнести тепло и свет в каменный замок с узкими бойницами вместо окон. Не помогали ни факелы, вставленные в кольца вдоль стен, ни яростно ревущий в гигантском очаге огонь, ни многочисленные канделябры, в которых горели массивные восковые свечи.

Эти сияющие канделябры Роэз расставила на длинных столах. Золотистый свет, излучаемый ими, преобразил все вокруг: стали казаться ярче цвета нарядных тканей, заблестели меха, засверкали драгоценные камни и золото на фоне темно-серых стен. Можно было наконец разглядеть в полумраке зала лица гостей.

В этом колеблющемся волшебном свете винно-красный наряд Роэз мерцал тусклым пламенем, а золотое ожерелье вспыхнуло огнем. Синее платье Джоанны из тяжелого шелка оттеняло ее дивные голубые глаза. Простой золотой браслет на левом запястье, единственная память о покойной матери, был бы почти незаметен, если бы она время от времени не притрагивалась к нему дрожащими от волнения пальцами: браслет был для нее чем-то вроде талисмана. Прикосновение к золотому обручу успокаивало возбужденную Джоанну.

Первым из хафстонских гостей прибыл аббат Эмброуз, приходившийся лорду Криспину дядей. Он был братом его покойного отца и до последнего времени его опекуном. Рэдалф и Роэз почтительно встретили святого отца, стоя у входа. Рядом, как всегда, замер охранявший их Бэрд.

Взгляд Джоанны равнодушно скользил по лицам гостей, стремившихся представиться владельцам замка – барону Рэдалфу и его супруге. Ее глаза лихорадочно искали среди нарядной толпы своего нареченного. Понять, который из молодых гостей – он, было почти невозможно. Ее внимание привлекли трое юношей: по богатству и пышности наряда – люди явно знатные. Они, видимо, были знакомы и держались вместе.

Юноши появились на свадьбе, пышущие весельем и здоровьем, самоуверенные, гордые недавно свершившимся посвящением в рыцари. Джоанна во владениях своего отца привыкла к повадкам молодых рыцарей: они двигались уверенной походкой, слегка враскачку, вызывающе поглядывая на старших и окидывая наглыми взглядами каждую встретившуюся хорошенькую служанку. Эти трое были точно такими же. Ничего выдающегося, незнакомого в их облике не было – и Джоанна почувствовала себя увереннее.

Рэдалф, продолжая разговаривать с отцом Эмброузом, проводил его в зал. Роэз шла на шаг сзади них, а телохранитель Бэрд следовал за Рэдалфом… вечная тень. Самый высокий из молодых людей, кивнув Джоанне, поспешил по знаку отца Эмброуза догонять старших. Второй, худощавый, с острыми чертами лица и прямыми черными волосами, лукаво подмигнул Джоанне, которую оскорбила такая развязность незнакомца.

Однако третий юноша заворожил Джоанну. Он был поразительно красив: прямой нос, прекрасной формы подбородок, коротко остриженные темные кудрявые волосы. Его ясные серые глаза пристально смотрели на нее. Мимо них проходили гости, направляясь в сумрак огромного зала, но этот красавец не торопился. Он остановился и заговорил с Джоанной.

Она долго смотрела на него, и постепенно смолк окружающий их шум, исчезли люди… Ей показалось, что они остались вдвоем в какой-то далекой волшебной стране, они не могли оторвать глаз друг от друга. Их сердца и жизни слились воедино. Это были грезы Джоанны. Но она угадала: конечно, о, конечно, это и был ее жених, этот высокий, красивый юноша, чей холодный серебристо-серый взгляд потеплел и смягчился, когда они встретились. Как ей посчастливилось! Она может спокойно выходить за него, потому что ощутила в этом богоподобном юноше родственную душу. Как она это поняла, Джоанна не сумела бы объяснить, но знала, что не ошиблась, и душа ее возликовала…

– Прелестная моя леди. – Губы его изогнулись в улыбке, и Джоанна невольно улыбнулась ему в ответ. Как чутко он поступил, подождав, пока уйдут ее семья и его друзья, чтобы их первые слова были произнесены наедине.

– Милорд. – Она сделала ему реверанс и чуть было не вложила свою руку в его, когда раздался громоподобный голос отца:

– Джоанна, подойти сюда, я представлю тебя твоему нареченному!

Бросив отчаянный взгляд на избранника, Джоанна подчинилась, сама себе удивляясь. Где научилась она этому трепету ресниц, легкой сдержанной улыбке, которую мог заметить только он? Никогда в жизни она ни с кем не кокетничала, а тут все пришло к ней само собой. И теперь она знала, что он наблюдает за ней. Юноша шел по пятам, сопровождая ее, когда она пересекала зал. Джоанна чувствовала его присутствие, и ей представлялось, что она ведет его, а он последует за ней, куда она захочет. Это было удивительное, еще неизведанное ощущение, от которого кружилась голова. Она подняла на отца сияющие глаза, моля, чтобы у нее нашлась смелость поблагодарить его тут же, сейчас же, за мужа, которого он ей выбрал.

Но Роэз смотрела на нее испуганными глазами, а отец хмурился. Вернувшись с облаков мечты на землю, Джоанна содрогнулась, осознав свое заблуждение. Сердце ее упало, замер ликующий танец…

– Дочь, ты забываешь свои обязанности по отношению к нашим гостям, – сурово произнес Рэдалф.

– Без сомнения, это весьма волнующий момент для любой девицы. Следует простить ей растерянность. – Отец Эмброуз казался великодушным, но сейчас Джоанна почувствовала, что аббат не одобряет ее поведение.

Но что именно с ней случилось? Почему стало так трудно дышать? Почему так болезненно бьется сердце? Джоанна не смела даже мельком взглянуть на сероглазого молодого человека. Она стояла опустив глаза, сжав пальцами заветный браслет. Она истово молилась в надежде, что сероглазый рыцарь – ее нареченный. Но чуда не свершилось. Отец представил ее другому..

Рука, которая протянулась к ней и осторожно сжала ее пальцы, была большой, густо поросшей светлыми волосками.

– Миледи Джоанна.

Она со страхом подняла глаза и посмотрела на Криспина, барона Хафстонского. Он прижался губами к ее пальцам, а потом нежно поцеловал в щеку.

У него была приятная внешность, которая понравилась бы любой девушке: высокий, широкоплечий, белокурый и голубоглазый, с добрым румяным лицом. Не встретив сероглазого рыцаря, она была бы рада ему. Но так случилось, что на мгновенье она узрела свою мечту…

– А это мои лучшие друзья, – проговорил Криспин. Показав на стройного черноволосого юношу, он представил его: – Это Пирс, третий сын барона Стоуксбро. Так как ему приходится самому пробивать себе дорогу в этом мире, Пирс собирается стать одним из рыцарей моего дома, поэтому вы с ним вскоре хорошо познакомитесь. А этот кудрявый молодой человек – Элан, наследник барона Уортхэма. Когда мы покинем Бэннингфорд, он отправится на север помогать своему отцу отстаивать Уортхэм от набега шотландцев и диких камбрийцев.

– Так далеко? – Джоанна не в силах была сдержать свое разочарование и отчаянную тоску, охватившую ее. Она заметила, как что-то похожее на слезу блеснуло в глазах Элана. Что это, отклик на боль ее сердца? Лишь бы отец не заметил!

– Именно это я и сказал, когда услышал о дальнем путешествии, – порадовался Криспин, не замечая ее боли. – Но со временем мы с вами уедем еще дальше.

– Почему? – взорвался Рэдалф. – Ведь ваше главное владение Хафстон.

– Это верно, – мягко отозвался Криспин, – но у меня еще есть земли в Нормандии, которые отец давно не посещал. Он умер, так и не увидев их. Они требуют моего внимания. Я возьму вас с собой, Джоанна. Мы уедем в конце этой недели, сразу, как закончатся свадебные пиры. Еще я намерен совершить паломничество в Компостелу. Это в Испании. И вновь хочу, чтобы моя жена была рядом со мной.

– Я никогда еще не выезжала из Бэннингфорда, – сказала любознательная Джоанна, несмотря на всю свою сердечную муку. – Мне кажется, я буду рада посмотреть на мир.

– Счастлив слышать это, – улыбнулся ей Криспин, и невозмутимое лицо его потеплело. – Вы узнаете, что ваш будущий муж – человек набожный. Я собираюсь, когда через несколько лет мы вернемся в Хафстон, построить там новую большую и красивую часовню. Может быть, вы захотите вышить для нее алтарный покров. Мне говорили, что вы искусная швея.

– Через несколько лет? – воскликнул Рэдалф, откровенно встревоженный этими грандиозными замыслами. – А как же ваша жена, сэр? Неужели вы рискнете своим наследником? Ведь у нее может быть выкидыш, если вы подвергнете ее всем опасностям путешествия по морю и тяжелым горным дорогам. Молодожены должны оставаться дома, пока жена не произведет на свет по крайней мере двух сыновей!

– Уверяю вас, лорд Рэдалф, что я буду относиться к леди Джоанне с величайшей заботой, – заверил Криспин. – Я тоже понимаю, как важно иметь здорового наследника.

– Я беру на себя ответственность за то, что о вашей дочери будут хорошо заботиться, – торжественно объявил отец Эмброуз, – поскольку буду путешествовать с молодой четой сначала до Лондона, а затем до самой Нормандии.

– Полагаю, что вы тоже едете в Компостелу? – раздраженно спросил Рэдалф.

– Нет, на Сицилию, – возразил отец Эмброуз. – Я иду по стопам Аделарда Батского, этого блаженной памяти замечательного ученого. Если Бог пошлет мне, как Аделарду, спокойное путешествие, я проведу в Палермо несколько лет в научных трудах.

– Боже мой, – восхитилась Роэз, бросая опасливый взгляд на мужа, – столько путешествий. Как это заманчиво, Джоанна, я хочу обо всем услышать, когда ты вернешься. Рэдалф, дорогой мой, правда ведь, рассказы Джоанны о ее путешествиях будут нам чудесным развлечением, когда мы все вместе соберемся у огня холодными зимними вечерами? Сэр Элан, вы также могли бы навестить нас. Я уверена, что милорд Рэдалф с удовольствием послушает о ваших битвах с шотландцами и… как это вы сказали, катбринцами.

– Камбрийцами, – учтиво поправил ее Элан. Его глаза встретились с глазами Джоанны: теперь они выражали тоску и прощание с несбывшейся мечтой.

– Я не одобряю частые отлучки из родных пределов. – Голос Рэдалфа звучал непримиримо. – За исключением ежегодной сорокадневной службы королю или военной необходимости, барон обязан оставаться дома и охранять свой замок. Я думал, Криспин, что это и твой образ жизни. Странно из-за одной прихоти срываться с места, чтобы отправиться на край света! Особенно когда граф Честерский и его друзья с каждым днем становятся все более могущественными. А что касается других уэльских лордов, кто знает – что случится в будущем году или следующем за ним.

– Именно это говорит мне мой сенешаль[1] в Нормандии относительно моих тамошних владений, – отозвался Криспин, сохраняя неизменное добродушие. – Его тревога, как, думаю, и ваша, следствие того, что король наш стар и болен.

Они продолжали горячо спорить, каждый настаивая на своем. Криспин вежливо, но твердо доказывал необходимость покинуть Хафстон, а Рэдалф с каждой минутой раздражался все больше, потому что никак не мог убедить своего молодого собеседника изменить планы.

Джоанна перестала их слушать. Криспин крепко держал ее под руку, так что она вынуждена была оставаться рядом с ним. Все было готово к полуденному пиру: стояли накрытые белоснежными скатертями верхние столы,[2] украшенные серебрянными чашами и блюдами. Они мягко сияли в мерцании множества свечей. На нижних столах ждали пирующих простые подносы и тарелки, искусно сделанные из ломтей вчерашнего хлеба с выскребленным мякишем. Слуги носили кувшины с вином и сидром и еще высокие серебряные ковши с водой и тазики, а также льняные полотенца, чтобы гости могли вымыть перед едой руки. Джоанна замечала все эти старинные мелочи обряда с невольным любопытством хорошо выученной хозяйки замка. Затем она увидела, как Роэз отдавала распоряжения одному из слуг и как несколько других мужчин-гостей присоединились к обществу ее отца и Криспина. Но главное в ее сознании словно отдалилось от происходящего в зале. В этих далеких от всего окружающего мыслях она пыталась постигнуть: что же случилось с ней этим утром? Если бы ей дали право выбора, Джоанна, ни секунды не задумываясь, взяла в мужья Элана Уортхэмского. Но у нее не было выбора, и она должна подчиниться решению отца. Всю жизнь она была воспитана в повиновении ему. Ослушаться отца представлялось ей святотатством. Джоанна часто видела, как жестоко наказывали тех, кто отваживался нарушить планы Рэдалфа. Нет, она беспрекословно выйдет замуж за Криспина.

По крайней мере, они будут путешествовать. Джоанна давно мечтала о заморских странах, а теперь увидит их воочию. Она переплывет по Узкому морю в Нормандию и проследует путем паломников в загадочную роскошную Испанию, где живут сарацины. Возможно, она даже увидит самих сарацинов, в их легких развевающихся одеждах, верхом на горячих скакунах, или насладится зрелищем сказочных городов Мавритании. Прелести дальних странствий так зачаровали ее, что она почти готова была поверить в то, что хочет выйти за Криспина, пока не заметила, как пристально наблюдает за ней Элан. И тогда сердце ее мучительно сжалось и заманчивые мечты о путешествиях, о новой жизни за воротами Бэннингфордского замка рассыпались в прах.

– Что? Влюбился? – Пирс хлопнул Элана по плечу.

– Разве заметно? – Но не стоило даже пытаться скрывать что-то от Пирса. Глаз у него был острый, а соображал он мгновенно и схватывал самую суть.

– Мне это очевидно, – не задумываясь, ответил Пирс. – Но, кажется, Криспин еще ничего не заметил. Сейчас его душевные силы раздваиваются между невестой и стремлением сохранить самообладание при виде разгневанного барона Рэдалфа.

– Я скрою свои чувства от них обоих. Не буду огорчать ни Криспина, ни Джоанну. Не хочу, чтобы они чувствовали себя несчастными из-за меня.

– На твоем месте я бы остерегался отца леди, – посоветовал хитроумный Пирс. – Мне кажется, он обратил внимание на твой интерес к его дочери.

– Спасибо. – Элан вымученно улыбнулся и, стараясь выглядеть беззаботным, предложил: – Давай-ка есть и пить вино, празднуя грядущую свадьбу Криспина.

– Не пей слишком много – если вино вскружит тебе голову, выдашь ненароком что-нибудь сокровенное.

– Ты не был таким осторожным, пока не стал рыцарем, уважаемый сэр Пирс, – рассмеялся Элан.

– Здесь все происходит не так, как должно бы быть. Есть что-то неестественное в оголтелом стремлении Рэдалфа во что бы то ни стало удержать в Бэннингфорде дочь и будущего зятя. На самом же деле он разозлился из-за нетерпения Криспина поехать в Нормандию и несколько лет не возвращаться домой. Из того, что я пока видел, у меня не сложилось впечатления, что Рэдалф не хочет расставаться с дочерью по причине чрезмерной любви к ней.

– Кто смог бы не любить ее? – К счастью, слова Элана прозвучали так тихо, что никто, кроме Пирса, его не услышал. Он смотрел, как Криспин повел Джоанну за высокий стол. – Какая же она милая и прелестная. Погляди, как грациозно она движется, как сияет ее лицо, когда она улыбается. А ее волосы… Боже мой, эти изумительные золотые волосы!

– Берегись! – Голос Пирса был приглушен, но предостережение звучало ясно и отчетливо – оно сразу привело Элана в чувство.

– Попробую, – откликнулся он, беря Пирса под руку и направляясь с ним к столам. – Я всегда считал, что твои советы разумны. Послушаюсь тебя и сейчас.

Однако последовать благоразумному совету Пирса не удалось. В этот момент Криспин заметил друзей, и по его настоянию были принесены для них удобные сиденья, чтобы поместить обоих за высоким столом среди самых почетных гостей. Пирс оказался рядом с хорошенькой юной дворянкой, а Элан – с Джоанной.

Сначала она не решалась взглянуть на него, боясь, что он увидит, как дрожат ее руки. Она мало ела и лишь крепко сжимала ладонью правой руки браслет на левом запястье, надеясь на помощь своего талисмана. Отведя взгляд, она посмотрела на Криспина, который с удовольствием уплел мясной пирог, затем изрядный кусок жареной говядины, не обращая, казалось, никакого внимания на взволнованное состояние своей невесты.

– Надеюсь, леди Роэз не сердится на изменение мест, – заметил Криспин между двумя глотками. – Я не мог позволить, чтобы мои родственники сидели за нижним столом.

– Я и не знала, что молодые люди с вами в родстве. Я думала, они просто ваши друзья, – простодушно заметила Джоанна.

– Они больше, чем просто друзья. – Криспин приподнял серебряный кубок, чтобы слуга вновь наполнил его, и, отпив изрядно вина, продолжал свойственным ему приподнятым, торжественным тоном – Мы все трое состоим в двоюродном и троюродном родстве. Наши с Пирсом матери были сестрами, а дед Элана и мой были братьями. Разница в возрасте между нами всего несколько месяцев, и так случилось, что воспитывались мы в одном и том же замке. Мы вместе были пажами, потом оруженосцами и столько лет жили бок 6 бок, что сейчас больше похожи на братьев. Я надеюсь, что мы останемся в таких же прекрасных отношениях до конца жизни.

– Молю Бога, чтобы так и случилось, – проговорила Джоанна, давая про себя клятву никогда не делать ничего, способного нарушить эту редкую дружбу. Она запретила себе мечтать и тосковать об Элане. Она будет думать только о Криспине, своем нареченном, который даже при столь кратком знакомстве показался ей человеком серьезным и честным. Будущая жена должна уважать его и обязана хранить ему верность.

Однако во время пира ей волей-неволей пришлось разговаривать с Эланом: было бы глупо, если бы она сторонилась его. Когда Роэз, извинившись, встала из-за стола, чтобы проследить за ходом пиршества и оставила пустое место между Рэдалфом и Криспином, Рэдалф снова обратился к зятю, восхваляя преимущества жизни барона, остающегося дома, где он может легко справляться с неожиданно возникающими трудностями в своих владениях. Хорошо воспитанная Джоанна вступила в разговор с Эланом.

– Криспин – прекрасный человек, – отозвался Элан, восхищенно глядя на нее. – Он окажется преданным и любящим мужем. Будьте и вы так же благосклонны к нему.

– Я собираюсь стать такой женой, о какой он мечтал. – Она гордо вздернула подбородок; лицо ее стало холодным и отрешенным. – И я не буду мешать его необыкновенной дружбе с вами.

– Как странно, что Криспин женится первым из нас, – размышлял вслух Элан, – хотя это мы с Пирсом вечно бегали за девицами, а Криспин был к ним совершенно равнодушен.

Решив, что он нарочно старается рассердить ее, чтобы убедиться в сдержанности девушки, Джоанна ответила сухо и холодно:

– Я не считаю отсутствие ветрености недостатком моего жениха, скорее это достоинство.

– Я и не думал, что вы так мудро отнесетесь к поведению Криспина.

Чуткий Элан сразу ощутил ее тоску и душевное смятение, потому что испытывал то же самое. Ему до боли хотелось прикоснуться к Джоанне или хотя бы сказать ей что-то ласковое, подбодрить ее. Элан был уверен, что только благодаря ее самообладанию никто в огромном зале не заметил вспышку их мгновенного и неодолимого влечения друг к другу. Никто за исключением Пирса и, возможно, отца Эмброуза. Ну и, конечно, ее всевидящего отца. Но после брачной церемонии она будет уже не подвластна Рэдалфу, и гнев барона ее не коснется. Ему хотелось… О Боже, как же он ее хотел! Элан знавал и раньше прелестных женщин и наслаждался благосклонностью лучших из них, даже одной весьма известной высокопоставленной леди. К двоим из них он испытывал нечто похожее на любовь. Но никогда за все свои двадцать два года он не ощущал при встрече с женщиной такого сокрушительного чувства, говорящего, что она и есть вторая половина его души. И с той же ясной божественной верой, словно девушка произнесла это своим певучим голосом, его сердце услышало: Джоанну посетило такое же откровение – они созданы друг для друга. С горечью подумал он, что через день Джоанна будет навсегда принадлежать Криспину, его родственнику и другу.

Слыша громкий голос Рэдалфа, который срывался на крик, по мере того как разгорелся его спор с Криспином, Элан ощутил болезненный озноб, словно предчувствие приближающегося несчастья. Это ощущение заставило его сделать рискованный шаг, зная, что другой возможности выразить то, что переполняло его сердце, может и не представиться.

– Моя милая леди, не знаю, как это случилось, так внезапно и так неотвратимо, но отныне я навсегда предан вам и клянусь, что я ваш слуга до гроба. Если когда-нибудь я вам понадоблюсь, если что-то страшное произойдет в вашей жизни, стоит только послать мне весть, и я прилечу к вам на помощь.

– У меня будет муж, чтобы защитить меня. – Она отвечала резко, чтобы скрыть волнение. Ах, как бы ей хотелось, чтобы он промолчал. Слова его полны соблазна, поддерживая мечты, от которых ей следовало бы избавиться. Признание Элана прозвучало в тот самый момент, когда она поклялась предать забвению прекрасного юношу.

– Я даю это обещание не только вам, но и Криспину, – тихо промолвил Элан. – Он для меня больше, чем родственник, он еще и близкий друг. А после вашей свадьбы и вы станете через него моей дорогой родственницей. Сейчас трудные времена, леди Джоанна. Кто знает, что случится с нами в грядущие годы? У нас в Уортхэме большой гарнизон. Я уже сказал то же самое Криспину, но хочу, чтобы вы тоже знали. Повторяю: если я вам понадоблюсь, сам или со своими воинами, вам стоит только знак подать.

Пир кончился, гости начали расходиться. Днем приглашенных ожидала охота, которая будет длиться на протяжении долгих летних сумерек. Мужчины собирались группами, весело перекликались, назначая друг другу встречи в конюшнях или рощице за стенами замка. Элан встал и поддержал локоть Джоанны, помогая ей подняться из-за стола. С другой стороны Криспин отодвинул стул, продолжая говорить, вернее, слушать ее отца. Глаза Элана были устремлены на Джоанну, и ей следовало бы поблагодарить его за великодушное обещание помощи. Через несколько дней он уедет, уйдет из ее жизни на годы, а может быть, навсегда…

– Я благодарю вас за все, что вы так великодушно предложили мне, – сказала она, подавая ему руку. Он задержал ее чуть дольше, чем следовало, пока ее отец, хмурясь, не оказался рядом.

– Элан пообещал поддержку мне и моему мужу в годину бед, – объяснила ему Джоанна, надеясь предотвратить гнев необузданного Рэдалфа.

– Вооруженная поддержка – дело мужчин и женщин совершенно не касается, – возмутился неукротимый Рэдалф. – Если ему есть что предложить, пусть обращается к своему другу – Криспину.

– Я так и сделал. И обещаю такую же поддержку вам, милорд, – почтительно заверил Элан.

С поклоном он отошел от стола и присоединился к Пирсу, направлявшемуся к выходу.

– Молодой болван, – проворчал Рэдалф, сердито глядя вслед юноше.

– Элан иногда излишне порывист, – пытался защитить друга Криспин, – но он человек чести. На Элана всегда можно положиться, в любом самом опасном деле. Миледи Джоанна, не хотите ли поехать на сегодняшнюю охоту вместе со мной?

– С удовольствием, милорд. – Джоанна приняла предложенную руку и позволила проводить себя в небольшой зал, к подножию лестницы, которая вилась внутрь западной башни, где были расположены ее покои.

– Наденьте ваш охотничий наряд, – предложил Криспин своим серьезным тоном. – А я тоже сниму эти пышные шелка и облекусь в более удобную одежду. Вам нравится охотиться?

– Мне нравится скакать верхом, – ответила Джоанна. – Но у меня нет желания убивать ни в чем не повинных животных. Мне всегда жалко бедных, загнанных в ловушку зверей. – Она виновато замолчала, зная, что после каждой охоты отец бранил ее за то, что при виде трофеев, которыми так гордились стрелки, ей становилось плохо.

– Я вижу, что вы добрая и мягкосердечная леди, – заметил Криспин и, протянув ее руку, положил на свою широкую грудь. – Мне это по душе, так как я и сам не слишком увлекаюсь охотой. Я много видел лордов, которые получают болезненное наслаждение от жестокости охоты. Знаю, что охотиться необходимо… нам нужно добывать мясо, чтобы кормить своих подданных… но никогда я не буду пылать страстью к кровопролитной охоте на зверей.

Он прижал ее руку к своему сердцу так, чтобы она ощутила, как ровно оно бьется. Подняв на него встревоженные глаза, она надеялась испытать к нему хоть малую долю того неодолимого влечения, которое обжигало ее и толкало в объятия Элана. Как произошло, что при одном лишь виде Элана эта сладкая мука охватила ее в одно мгновенье? Как способно человеческое сердце с неумолимой силой рваться на части, не убивая… совсем?

Широко открытыми глазами она смотрела на Криспина, видя и не видя его. Он наклонил голову и коснулся губами ее губ. Они были теплыми и нежными. Это был приятный поцелуй, поцелуй милого брата, или дорогого друга, или близкого родственника. Криспин выпрямился и улыбнулся ей, а она продолжала удивленно смотреть на него, не в силах вымолвить ни слова.

– Я смутил вас? – спросил он. – Прошу прощения, если это так, но ничего предосудительного нет в том, что жених целует свою невесту. А вы гораздо прелестнее, чем я осмеливался надеяться.

– Нет, милорд, – прошептала Джоанна, оставляя его догадываться, хотела ли она сказать, что поцелуй ее смутил или что она не видит в этом ничего плохого.

– Так вы едете охотиться или нет? – требовательно обратился Рэдалф, подходя к ним. Верный Бэрд следовал за ним по пятам. – А поцелуи лучше приберечь до брачной ночи, – вскользь заметил бесцеремонный барон.

Джоанна почувствовала, как краска залила ее лицо. На одно мгновенье она забыла, что Криспин будет с ней делать, когда они поженятся. Она позволила себе, забыв о будущем, отнестись к нему просто как к приятному молодому человеку, с которым могла бы подружиться, но после грубоватых слов отца не могла поднять глаз на Криспина.

– Я сменю платье, – прошептала она и, приподняв тяжелые юбки, взбежала по лестнице в свою крохотную комнату, чтобы остаться одной.

Позже, когда они верхом на лошадях пробирались по лесу, окружавшему замок Бэннингфорд, Криспин снова приблизился к ней, ища поцелуя. Однако на этот раз с ним были Элан и Пирс.

– Я хочу, чтобы вы узнали моих дорогих друзей, как знаю их я, – сказал Криспин. – Я хочу, чтобы вы полюбили их.

Джоанна не могла искренне ответить ему. За восторженными словами Криспина, сказанными с лучшими намерениями, но растревожившими всех (по разным причинам), последовала напряженная тишина, которую прервал Пирс:

– Нас легко полюбить, леди Джоанна. Мы самые очаровательные молодые люди, которых вам доводилось встречать.

Оценив его непринужденный юмор, она рискнула посмотреть ему в лицо и увидела в его глазах редкое понимание, а также искреннее восхищение ею, и у нее отлегло от сердца, несмотря на присутствие Элана…

– Я не сомневаюсь, что скоро буду считать вас обоих братьями, – ответила она, окинув надменным взглядом не только Пирса, но и Элана. Джоанна сделала это намеренно, боясь, что заметят ее особую благосклонность к Элану.

– Любой сочтет великой честью быть с вами в родстве, леди Джоанна, – с чувством произнес Элан, чуть не лишив ее самообладания. Многозначительный намек, может быть, неясный его спутникам, но вполне понятный ей – имел в виду отнюдь не братское родство.

– Рога звучат, – предупредил Пирс. В его глазах, устремленных на Джоанну, затаилась симпатия. – Элан, давай присоединимся к охоте. Криспин, ты берешь свою леди с собой?

– Да, через минуту. – Криспин положил руку на поводья лошади Джоанны. – Вы поезжайте, а я хочу поговорить с моей леди наедине.

Когда друзья исчезли за деревьями, Криспин подъехал вплотную к Джоанне, не отпуская поводьев ее лошади.

– Я рад, что они оба понравились тебе, – сказал он. – Я доволен тем, какая ты милая и простая, и надеюсь, со временем мы станем друг другу ближе и роднее.

– Молюсь Всевышнему, чтобы все так и произошло, – пылко откликнулась Джоанна. – Я буду любить вас и только вас, милорд.

– Если вы не возражаете, я вас снова поцелую, – сказал Криспин. – Боюсь вас обидеть, но я хочу, чтобы вы испытали ласки настоящего мужчины. По-моему, следует начать постепенно; а я сомневаюсь, что вас когда-нибудь целовали до сегодняшнего дня.

– Это правда, милорд. Меня хорошо охраняли. – В надежде стереть в памяти образ прелестного лица Элана, возникший перед ее мысленным взором, она поглядела на красиво очерченный, чувственный рот Криспина. – Я всей душой жажду вашего поцелуя. Если хотите, можете обнять меня.

Он не мог не почувствовать, как сильно она дрожит. Ей казалось, что она сейчас свалится с лошади, так сотрясалась ее хрупкая фигура. Его сильные руки стали ей надежной опорой. Они крепко удерживали ее в седле. Снова его ласковые губы коснулись ее губ, не возбудив страстных желаний, а, напротив, дав ей забвение и покой. И еще благословенное ощущение, что он позаботится о ней и удержит от безумных порывов страсти к Элану. На Криспина она могла положиться. Его рот крепче прижался к ее губам, и под этим нежным давлением они приоткрылись. Дыхание его было чистым и теплым.

Когда они поцеловались, Джоанна подняла руку и коснулась его лица, ощущая разницу между гладкостью чуть выдающихся скул и шершавостью подбородка, покрытого золотистой щетинкой. Она обвела пальцем его губы, но, уловив, как у него перехватило дыхание, убрала руку.

– Простите. Это было слишком смело с моей стороны, но мне захотелось коснуться вас, – призналась она.

– Вы так невинны, дражайшая моя леди, я – счастлив. Надеюсь, что вы тоже.

– О да, милорд! Теперь я знаю, что отец выбрал мне самого лучшего и самого достойного из всех мужчин. Я буду гордиться тем, что я ваша жена.

– Слишком большая гордость греховна, – предостерег он, – но, по-моему, я понимаю, что вы хотите этим сказать, и благодарю вас. А теперь, думаю, нам пора ехать и присоединиться к остальным, иначе ваш подозрительный отец решит, что я так и не дождался брачной ночи.

Джоанна последовала за ним, твердо убежденная, что после такого нежного обхождения она не сможет думать ни о каком другом мужчине. В течение всей охоты она держалась около Криспина. Она была благодарна ему, когда он увел ее от убитого зверя, где Бэрд гордо стоял со своим длинным охотничьим ножом в запятнанной кровью одежде. Он красовался перед сидевшим на коне бароном Рэдалфом, выкрикивавшим ему свои неумеренные похвалы. На обратном пути Криспин ехал рядом с Джоанной так, что за его высокой фигурой и могучим конем она не могла видеть туши убитых животных, которых на особых палках несли в замок, чтобы разделать и приготовить кушанья к завтрашнему пиру.

С особым чувством умиротворения она сидела бок о бок с Криспином за легкой вечерней трапезой из холодного мяса, хлеба и сыра. И он снова отклонял требования ее отца остаться в Хафстоне и забыть о предполагаемом путешествии. Она почти не вслушивалась в слова отца; правая рука ее была продета под локоть Криспина, его ладонь накрывала ее пальцы. Ей начинало нравиться теплое прикосновение его стана к ее нежному телу.

Не обращая внимания на игры и танцы, которые молодые гости затеяли на открытом пространстве, окаймленном пиршественными столами, и даже на песни о любви и странствиях в исполнении знаменитого менестреля, нанятого Роэз, Джоанна оставалась все время с Криспином. Она изучала черты его лица во время его разговоров с отцом Эмброузом и Рэдалфом. Ее будущий муж был могучего сложения, с развитыми мускулами. Джоанна испугалась, что с возрастом он может стать тучным, но она проследит за тем, чтобы избежать этого, умело отучая его от чрезмерной еды и питья. Так поступала Роэз с отцом, но Джоанне подумалось, что ее заботы о Криспине окажутся успешнее, потому что он был мягче по характеру, чем Рэдалф. Он будет добрее со своей женой. Джоанна сделает Криспина счастливым, она поедет с ним, куда угодно, и будет вести его дом так, как он захочет. Когда он улыбнулся ей и глаза его засияли, она улыбнулась в ответ и на мгновенье прижалась щекой к плечу Криспина, наивно представляя себе, как проведет с ним долгую спокойную жизнь в полном согласии.

Когда с разрешения отца Криспин проводил ее в конце вечера до дверей ее комнаты, она приподняла лицо и нежно ответила на его долгий прощальный поцелуй. И не отшатнулась, когда его рука скользнула по ее плечу вниз и на миг остановилась на ее груди. Она не почувствовала ничего, кроме легкого смущения, которое быстро подавила, напомнив себе, что он имеет на это право. Криспин не злоупотреблял этим правом и ни к чему ее не принуждал. Он всего лишь распахнул перед ней дверь в ее комнату, торопливо прошептав «доброй ночи», и удалился. А девушка осталась в смятении, размышляя о противоположных чувствах, которые вызывали в ней столь разные мужчины, как Элан и Криспин. В полной растерянности долго стояла она, будучи не в состоянии сдвинуться с места, и лишь дрожала, обводя взглядом привычную комнату, пока наконец не нашла в себе силы снять платье и забраться в постель.

ГЛАВА 3

Поздним утром дня, предшествовавшего свадьбе, отец невесты и прочие близкие обсуждали условия брачного контракта. Но эта встреча уже не казалась столь необходимой. Приданое Джоанны и условия наследования владений Рэдалфа будущими детьми ее и Криспина были заранее обговорены тщательно и подробно.

– У меня нет сомнений, что вскоре в Англии начнется междоусобица, – поведал Рэдалф Криспину и отцу Эмброузу. Он пригласил жениха Джоанны и почтенного аббата в свои покои, чтобы беседовать без посторонних. Верный Бэрд остался охранять дверь снаружи, чтобы никто не потревожил господ.

– Мы все знаем, что на войне молодые люди подвергаются большой опасности: могут ранить или убить. Криспин, настаиваю, чтобы в случае твоей безвременной смерти именно я стал бы опекуном твоих малолетних детей и управителем земель от их имени. Я хочу, чтобы это было записано в брачном контракте, то есть имело бы всю силу закона.

– Дядя Эмброуз мой ближайший родственник и всегда с рвением отстаивал мои интересы, – возразил Криспин, тепло поглядев на аббата. – Смею надеяться, что он возьмет на себя опекунство над моими детьми, если произойдет, не дай Бог, несчастье.

– Я не оспариваю права отца Эмброуза исполнять эти святые обязанности, – поспешил сказать Рэдалф, – он однажды с честью выполнил свой долг, придя на помощь тебе в тяжелые времена. Но будем честны друг с другом. Почтенный аббат намного старше меня, и поэтому слишком мала надежда, что он доживет до совершеннолетия твоих детей. Кроме того, отец Эмброуз собирается на несколько лет оставить Англию. Я же доказал, что достойно управляю своими землями и замком и сумею, если понадобится, силой защитить Хафстон. И я всегда буду рядом – в Бэннингфорде.

– Тогда есть Элан, мой ближайший родственник после Эмброуза, – отвечал на пылкие притязания Рэдалфа Криспин со свойственной ему сдержанностью. – Он молод, энергичен и добр. Элан будет отличным опекуном моим детям.

– Но ведь ваше родство слишком отдаленное, – не унимался разъяренный Рэдалф. – У вас с Эланом лишь общий прадед, то есть твоим детям он доводится двоюродным прапрадедом, в то время как я буду им дедом, а они прямыми наследниками моих земель. Да и живет Элан на севере, а мои земли граничат с твоими, так что я буду поблизости, чтобы наблюдать за ними. Даже если с тобой случится несчастье, я возьму их в свой дом, чтобы они жили со мной до тех пор, пока не достигнут совершеннолетия.

– То, что вы говорите, верно, и вы очень добры, сэр, что подумали об этом. – Казалось, Криспин серьезно задумался над доводами Рэдалфа.

– Я не мог бы больше сделать для моей собственной плоти и крови, – искренне отозвался на лестные слова Криспина Рэдалф, – но кто лучше меня будет заботиться о благе моих родных внуков?

– Хотя у нас есть согласие короля Генриха на наследование Хафстона, – откликнулся отец Эмброуз, – кто знает, что может случиться, когда умрет король? Вы правы, Рэдалф, понадобится сильная рука, чтобы защитить детей Криспина. Я скажу нотариусам, – пообещал Эмброуз. – Они занесут этот новый пункт в брачный договор, и мы вечером его еще раз обсудим. По-моему, это хорошая мысль, Рэдалф, верный способ защитить ваших внуков.

– Я старался все предусмотреть, – самодовольно заметил Рэдалф.

Несколько позже Криспин рассказал Пирсу об изменениях в брачном контракте.

– Я не понимаю, – озадаченно промолвил Пирс. – Ведь Рэдалф старше, так что более вероятно, что он умрет раньше тебя.

– Он уверен, что, когда не станет короля, начнется война и мне придется в ней участвовать, – ответил Криспин. – В любом случае это всего лишь крайняя мера предосторожности, и дядя Эмброуз согласился на предложение Рэдалфа и даже дополнил его.

– Уверен, что за настойчивостью барона скрывается что-то еще, пока нам неведомое, – настаивал Пирс.

– Мне кажется, Рэдалфу не слишком понравился Элан, – сказал Криспин. – Может быть, он имел в виду исключить Элана как возможного опекуна моих наследников. Но, знаешь ли, доводы его убедительны. Думаю, будет лучше, чтобы за детьми присматривал их дед, который к тому же является ближайшим соседом. Элан же вынужден жить намного дальше от Хафстона из-за своих собственных дел. Эмброуз так же, как и я, понял, что в суждениях Рэдалфа есть смысл.

– Тогда Эмброуз так же наивен и бесхитростен, как и ты, – с грустью заключил Пирс.

Пока отец и будущий муж обсуждали условия брачного договора, Джоанна гуляла в своем укромном, полном зелени и цветов садике около внутренней стены башни. Это был один из самых любимых ее уголков. Воздух там всегда был чистым и легким. Летом сад был наполнен ароматами лилий, роз, лаванды, тмина и других душистых трав. В замке, где главенствовали воины, равнодушные ко всему прекрасному, этот цветущий садик был оазисом красоты и отдохновения. Джоанна проводила в нем много времени, особенно в солнечные дни. Вместе с Роэз они бережно ухаживали за растениями: пропалывая, подрезая, собирая особые травы. Например, сегодня они понадобились повару как приправа к блюдам для свадебного пира.

Джоанна прощалась с любимым садом, цветами и растениями, с которыми провела лучшие часы своего детства и юности. После завтрашних торжеств вряд ли у нее найдется время перед отбытием из Бэннингфорда побыть в этом рукотворном маленьком раю, срезая укроп и розмарин, наполняя изящную корзиночку благоухающей мятой. Ей будет не хватать этого зеленого женственного царства. Пройдет несколько лет, прежде чем она сможет развести такой же в Хафстоне. Она задумалась, есть ли хотя бы отдаленно похожий садик в нормандском поместье Криспина.

Мысль о Криспине в саду, напоенном чувственными запахами роз, лаванды и лилий, заставила ее вернуться к постижению новых, проснувшихся в ней страстных ощущений. Ее влекло к Элану, и это неудержимое влечение пугало юную красавицу и глубоко огорчало. Она снова и снова заклинала себя, что не может мечтать об Элане. Она должна думать только о Криспине, который нравился ей и своей наружностью, и спокойным, уравновешенным характером. Она должна подчиниться воле отца и выйти замуж за Криспина. Рэдалф не позволит ей отказаться от этого брака. Если она попытается воспротивиться, наказание последует немедленно и будет страшным. А если Рэдалф уж очень разгневается, жестоко достанется и Роэз как соучастнице.

За спиной ее стукнула калитка сада, затем послышался скрип гравия. Приближающиеся шаги были тяжелее и тверже, чем у Роэз. Подумав, что это может быть Криспин, который пришел рассказать ей, что его дела с будущим тестем завершены, она с улыбкой обернулась навстречу жениху. Джоанна хотела пригласить его посидеть с ней на каменной скамеечке в уголке и поболтать, пока она работает. Он, наверное, расскажет ей о своем предполагаемом паломничестве в Испанию. Но приветливая улыбка замерла на ее устах и исчезла при виде того, кто нарушил ее уединение. Того, кого она словно вызвала из заповедных глубин своего сердца.

– Миледи, милая Джоанна. – Элан тяжко вздохнул. – Простите меня. Я не должен был сюда приходить. Я сейчас уйду. – Но он не сдвинулся с места. Его глаза встретились с глазами Джоанны и безмолвно говорили ей о его великой любви. Но вслух он не отважился бы произнести их. Она интуитивно поняла, что Элан борется с собой и жаждет остаться, но честь требует, чтобы он удалился.

– Почему вы пришли? – воскликнула она и тут же прикусила губу, жалея, что спросила.

– Вы знаете почему. – «Потому что я не могу оставаться вдали от вас», – Джоанна разгадала это признание, словно оно было произнесено вслух.

– Я не могу… вы не должны… – Она замолчала, пытаясь сдержать подступившие слезы.

– Никогда в жизни я не переступлю запретную черту, – прозвучало в ответ.

Их разделял зеленый кустарник, они стояли и просто глядели друг на друга. Она старалась до мелочей запомнить его лицо и фигуру. Его дивный образ должен навсегда остаться в ее сознании без всякой надежды на забвение. Тела их невольно наклонились вперед, не в силах сдержать натиска неведомой силы, влекущей их друг к другу, и если Элан с огромным напряжением спрятал руки за спину, то Джоанна подняла свою руку и протянула к нему, словно хватаясь за самою жизнь.

– Почему так случилось? – вскричала она, испытывая невообразимые муки, сравнимые только с пытками. – Почему я увидела вас перед тем, как встретиться с ним? Если бы я узнала и полюбила Криспина первого, мы бы сейчас не страдали.

– Вы ошибаетесь, мое сокровище, – проговорил он, делая шаг вперед, – наши чувства предопределены свыше. Это – судьба. Было бы в тысячу раз хуже, если бы мы встретились, когда вы уже поженились и вы были не наивной девочкой, а женщиной, знающей, что такое близость между мужчиной и женщиной. Но я знаю, что не существует преград для нашей страсти. Только ваша невинность и любовь, которую я питаю к Криспину, удерживают меня от безумных поступков. Если бы вы не были непорочной девственницей, я не уверен, что смог бы сдержать бушующую во мне страсть. А теперь… – Он безнадежно махнул рукой и замолк.

– Я понимаю, то, что вы сейчас сказали, нехорошо, даже греховно, – прошептала она. – Ни один мужчина не должен испытывать желания к невесте или жене своего ближнего. Порядочная женщина не может желать никого, кроме мужчины, с которым она соединена узами брака. И все же чувство к вам в моем сердце глубоко, чисто и искренне. – Она истово стукнула себя по груди стиснутым кулачком.

– Верно. – Голос Элана звучал печально. – Я чувствую то же самое.

– Мне нравится Криспин, – убеждала себя Джоанна, словно и не слышала его слов. – Он будет мне добрым и ласковым мужем.

– Обязательно будет, но, однако, Криспин никогда не взволнует вашего сердца, не разбудит вашего божественного тела, как я; но будет вам преданным мужем, надежным покровителем, защитником вас и… ваших детей. – Голос его прервался, задрожал, и Элан умолк.

Джоанна ничего не могла поделать с собой. Слишком юная и неопытная, чтобы понять, что же так влечет ее к Элану, она выронила корзинку с травами и протянула ему обе руки.

– Пожалуйста, – шептала она, – пожалуйста. Он сделал шаг ближе, так близко, что она ощутила жар его тела. Она еле сдерживала рыдание, у нее перехватило горло. Грудь сжали железные тиски. Она не могла смириться с несправедливостью жизни. Джоанна испугалась, что не перенесет этих мук и ее истерзанное сердце остановится…

И вдруг она очутилась в его крепких объятиях, их губы слились в поцелуе. Казалось, ослепительная молния пронзила ее и в ушах зазвучал оглушительный гром. Это походило на благословение небес, высших сил.

До сих пор Элан сдерживал бушевавшие в нем чувства, но в эти мгновения он потерял самообладание. Элан жадно приник к ее рту, пытаясь раскрыть лепестки ее губ. Она отвечала пылко и страстно, прильнув к нему всем своим юным телом.

Ее невинный отклик на овладевшую им неистовую страсть привел его в чувство. Оторвав от нее губы, Элан положил руку ей на плечи, оттолкнув от себя, и придержал, когда она рвалась снова прильнуть к нему.

– Господи Боже! – прошептал он, видя ее заалевшие припухлые губы и полные слез глаза. – Джоанна, что я с вами сделал?

Он заметил, как содрогнулось ее сладостное тело, этот хрупкий драгоценный сосуд, в который он жаждал излить себя.

– Это не ваша вина, – продолжал он. – Вам только четырнадцать лет, и вы наивны, как дитя, а я на семь лет старше. Я должен был понимать, что происходит с нами, и сдержать свой чувственный порыв.

– Я женщина. – Она заплакала. – Завтра в это же время я уже буду замужем, и мой муж старше меня тоже на семь лет.

– Увы, и завтра ночью вы ляжете в постель Криспина, а не в мою. – И когда она задохнулась от жестокой правды, сказанной Эланом, он нанес ей еще один удар. – Завтра ночью я умру от тоски и горького сознания, что никогда не смогу обладать вами. Но сейчас клянусь вам, Джоанна, я больше не коснусь того, что по праву принадлежит Криспину. И вы не найдете меня в Хафстоне, пока не минет много лет и я смогу наконец видеть в вас только доброго друга.

Ни один из них не промолвил больше ни слова. Все было сказано. Он, пятясь, медленно отошел от нее, пока не уперся в калитку. Еще мгновенье он постоял, пожирая ее глазами, а она оставалась поникшая, потерянная, и слезы текли по ее щекам.

– Вы моя единственная любовь. – Эти произнесенные шепотом слова витали в душистом воздухе сада еще долгое время после того, как он ее покинул…

Роэз была единственной спасительницей Джоанны весь длинный день и вечер накануне свадьбы. Она не могла помешать тому, что Джоанне пришлось сидеть рядом с Криспином во время пиршества, затянувшегося с позднего утра почти до вечера. Но как только мужчины начали подниматься из-за стола, Роэз проявила свою власть хозяйки замка.

– Милорд, – обратилась она к Рэдалфу, – свадебное платье Джоанны еще надо кое-где дошить. А потом придет время купать ее и готовить к завтрашнему утру, поэтому я прошу вас разрешить ей и мне не участвовать в охоте и отпустить Джоанну с вечерней трапезы. Ей надо сегодня пораньше лечь спать.

Властность тона и серьезность причин, изложенных Роэз, к счастью, не разгневали Рэдалфа, и он согласился с женой.

– Да, – с обычной грубоватостью заметил он, – Джоанна выглядит слишком бледной и усталой, чтобы понравиться жениху. Дай ей какого-нибудь травяного отвара, чтобы она хорошенько выспалась, потому что не сомневаюсь, завтра ночью ей спать не придется вовсе с таким молодым и сильным мужчиной, как Криспин. А ты, дочь, – он ухватил Джоанну за подбородок и заставил посмотреть на себя, – не забывай, что я тебе сказал. Я надеюсь, что ночью не будет ни слез, ни жеманства, ни дрожи, когда молодой муж приблизится к тебе. Ты сделаешь все, что он захочет, и подаришь мне внука как можно скорее.

Когда женщины покинули зал, Рэдалф и его телохранитель Бэрд направились вслед за гостями, которые спешили взнуздать лошадей, чтобы ехать на охоту.

– Этот парень, Элан, вас не любит, – очень тихо произнес Бэрд. – Он так поглядел на вас, словно хотел заколоть на месте.

– Ты это тоже заметил? – с довольным видом отозвался Рэдалф. – А заметил, Бэрд, как похотливо смотрит он на мою дочь?

– Хорошо, что она так скоро окажется замужем, – размышлял вслух Бэрд. – Через несколько дней празднества закончатся и мы распрощаемся с Эланом из Уортхэма и проводим его туда, откуда он пришел.

– Согласен, – произнес Рэдалф, – туда, откуда пришел. Я рад, что больше его не увижу. Он единственный может нарушить все мои замыслы.

На самом деле свадебные одежды Джоанны были полностью дошиты, это было лишь предлогом, чтобы удалить ее от мужчин. У Роэз хватало жизненной мудрости, и она слишком хорошо знала Джоанну, чтобы понять: ее падчерица глубоко взволнована и ей страшно.

День они провели в комнате Джоанны, лакомясь подслащенным вином с пряностями. После семи лет брака с Рэдалфом Роэз хорошо освоила искусство проникать в сокровенные тайны людей. Ей не понадобилось много времени, чтобы выведать у Джоанны историю ее запретной любви.

– Может быть, то, что ты чувствуешь к Элану, всего лишь протест против того, что неизбежно произойдет завтра ночью, – предположила Роэз. – Если все твои мысли поглощены Эланом, для тебя недоступном, перестань думать и о Криспине, и о том, что предстоит пережить в брачную ночь.

– Но мне очень нравится Криспин, – заупрямилась Джоанна. – Если бы Элан не приехал в Бэннингфорд, я с радостью вышла бы замуж за Криспина, и, думаю, мы были бы до конца жизни счастливы друг с другом. Когда Криспин целует меня, я чувствую себя тепло и уютно, и он мне даже приятен. Но когда меня целует Элан…

– Он тебя поцеловал? – встревожилась Роэз.

– Сегодня утром в моем любимом садике с душистыми травами, – призналась Джоанна. Она была довольна тем, что смогла поделиться с Роэз поступком, тяготившим ее чистую совесть.

– И он осмелился?! – Роэз так ужаснулась смелости юноши, что Джоанна стала бояться, не расскажет ли она обо всем Рэдалфу.

– Это был всего лишь один поцелуй. – Джоанна не могла понять выражения лица Роэз, но тревога, что рассказанное ею станет известно отцу, быстро рассеялась.

– Я не должна была оставлять тебя ни на минуту, – каялась Роэз. – Если Рэдалф об этом узнает…

– Он не узнает, если ты сохранишь мою тайну, – поторопилась сказать Джоанна, уверенная теперь, что Роэз ничего не расскажет. – После этого поцелуя он больше не прикоснулся ко мне. Более того, он поклялся, что больше никогда в жизни не повторится ничего подобного.

– Что ты ощутила, когда он тебя поцеловал? Джоанна никогда не видела свою мачеху в таком состоянии. Она выглядела испуганной, растерянной и встревоженной.

– Это было как вспышка молнии ослепительной красоты, – объяснила Джоанна, вновь переживая незабываемую сладостность этого первого в ее жизни поцелуя. – Словно наши сердца слились воедино и больше никогда не разъединятся.

Роэз поднялась с табурета, на котором сидела, и, подойдя к бойнице, служившей окном, выглянула наружу. К изумлению девушки, она заплакала. Джоанна никогда не видела, чтобы ее уравновешенная мачеха плакала.

– Ради Бога, прости, что расстроила тебя, – воскликнула Джоанна, обнимая Роэз. – Мне не надо было рассказывать тебе об этом.

– Как бы мне хотелось, – мечтательно заговорила Роэз, продолжая глядеть на деревья у подножия башни, – чтобы когда-нибудь появился на этой дороге мужчина, который поцелует меня так, что мое сердце запылает. Чтобы хоть раз ко мне отнеслись с нежностью, чтобы хоть раз… в жизни… почувствовать себя… любимой…

– Чего хочу я, – тихо сказала Джоанна, ничего не скрывая, говоря то, о чем не осмеливалась даже думать, – это чтобы Элан снова так же поцеловал меня, обнял и крепко прижал к себе, как тогда в саду. Но я знаю: теперь это только мечты, которым больше не сбыться.

– Интересно бы знать, кому из нас больше не повезло, – заметила Роэз. – Ты хотя бы сможешь покинуть замок Бэннингфорд. – Она с трудом сдержала слезы и решительно вытерла глаза и щеки. – Нам следует прекратить предаваться этим несбыточным мечтам и снова стать разумными женщинами. Не бойся, я никому не расскажу о твоей тайне. А теперь давай спустимся в купальню. Я велела слугам нагреть большую бочку воды, так что полежим в ней и смоем нашу печаль. Все уехали на охоту, и мы будем совсем одни. А когда закончим купаться, вернемся сюда, и я буду расчесывать твои золотые кудри, пока они не высохнут. Потом я распоряжусь, чтобы тебе принесли ужин в комнату. Мне придется сидеть рядом с Рэдалфом, но тебе в этот вечер разрешается ужинать одной. Так что ты не увидишь ни одного из мужчин, которые так тебя тревожат: ни твоего отца, ни Элана, ни Криспина. Как следует отдохнешь ночью и утром будешь чувствовать себя бодрой и сильной, чтобы одолеть все, полагающееся будущей жене, и стать женщиной.

– Ты так добра ко мне. – Джоанна поцеловала мачеху и смахнула слезы с глаз.

В конце дня, когда служанка собиралась отнести ужин в комнату Джоанны, Роэз сама приготовила ей кувшинчик вина. В него добавила настои трав, которые, она знала, погрузят девушку в глубокий и освежающий сон. Без них Джоанна провела бы бессонную ночь в тревоге и смятении до рассвета. Позже в большом зале, когда Рэдалф стал пенять жене за отсутствие дочери, Роэз шепнула ему о том, что сделала, он одобрил ее.

– Ты умница, Роэз, – сказал он, откидываясь в своем высоком кресле. Протянув огромную мозолистую руку, он похлопал ее по округлому бедру, задрав шелковое платье. Рэдалф не обращал никакого внимания на то, как он на людях грубо ласкает жену. – Да, славная бабенка. Сегодня я буду спать с тобой.

И Роэз улыбнулась ему, как делала всегда, и попыталась выглядеть так, словно его пошлые слова и низменные ласки были настоящей радостью.

ГЛАВА 4

Свадебный наряд Джоанны был выполнен так, чтобы оттенить ее белокурые блестящие волосы и голубоглазую красоту. Нижнее платье с длинными рукавами было сшито из мягкого легкого шелка золотого цвета, такого бледного, что он напоминал зимнее солнечное утро. Поверх него она надела роскошное верхнее платье-пелиссу – одежду, введенную в Англии несколькими годами раньше дочерью короля Генриха Матильдой, вдовой императора Священной Римской империи. Она вернулась ко двору отца и привезла с собой новейшие моды с континента. У доходившего до колен зеленовато-синего шелкового убранства Джоанны были короткие рукавички, края их, как и подол, были расшиты золотом. Тонкая талия была туго перетянута золотым поясом, из-под которого нарядная пелисса расходилась жестким раструбом над мягкой тканью нижнего платья.

Голову Джоанны покрывала прозрачная бледно-розовая вуаль. Литой золотой обруч едва удерживал водопад золотых кудрей, ниспадающих ниже талии.

Роэз, бывшая выше ростом и худее падчерицы, оделась также роскошно. Ее темно-каштановые волосы удачно гармонировали со сверкающей золотой пелиссой и зеленым нижним платьем. Под золотым обручем они были заплетены в косу и, как подобало благородной даме, прикрыты золотой сеткой.

Многие из прибывших на свадьбу женщин были модно и со вкусом одеты, хотя некоторые более старшего возраста леди все еще предпочитали свободные платья и шали в стиле первой жены Генриха. Большинство мужчин облачились в туники и длинные чулки. На всех гостях было надето столько драгоценностей, сколько они могли себе позволить. Туника Криспина была сине-зеленого цвета, почти точно такого же оттенка, как пелисса Джоанны. По словам Роэз, это было счастливым совпадением. Пирс был одет в темно-красную тунику, а Элан – в темно-зеленую. Даже наряд отца Эмброуза отличался великолепием, изобилуя золотом и драгоценными камнями. Вся эта сверкающая толпа, собравшаяся в темноватом зале на самую важную церемонию дня (чтение и подписание брачного договора), являла собой блистательное зрелище роскошных одежд и ярких красок.

Почти весь день своей свадьбы Джоанна провела в каком-то оцепенении и тумане. Она позволила Роэз и служанкам одевать себя и украшать, словно была неживой куклой. Она шла туда, куда ей велели, стояла и садилась, как ей приказывали. Только позднее осознала она, что не испытывала волнения, которого ожидала, зная, что привлечет всеобщее внимание. Она лишь смутно могла припомнить размеренное чтение брачного договора. Отец Эмброуз произносил слова медленно, чтобы приглашенные могли услышать и понять все его условия. Она не помнила, как подписывала свое имя под ним и как подписали его Криспин, Рэдалф и другие свидетели. Точно так же не запечатлелся в ее памяти торжественный момент, когда Рэдалф победоносно поднял этот договор над головой, чтобы все видели самый важный момент, когда она по праву стала женой Криспина. Но до конца своей жизни она могла оживать в памяти покой и тепло, которые ощутила, когда Криспин взял ее за руку и улыбнулся ей и они направились из огромного зала в замковую часовню выслушать мессу и получить благословение святых отцов.

После того как месса закончилась, осталось завершить еще только одно серьезное дело, чтобы брак стал окончательно законным. Но время для этого настанет лишь после долгого пиршества и развлечений. Джоанна сидела за верхним столом, рядом с Криспином, позволив ему держать себя за руку и улыбаясь. И все это время она думала о грядущей ночи и осуществлении супружеских обязанностей, которое и станет завершением свадебного обряда.

По мере того как день медленно близился к концу и подкрадывалась ночь, ее оцепенение постепенно проходило, и она начала сознавать, что происходит вокруг нее. Джоанна заметила Элана и Пирса, разговаривающих с двумя молодыми леди. Обратила внимание на то, что Роэз отдает распоряжения слугам. Услышала даже, как отец делится советами с Криспином.

– Просто подуй ей разок или два в ухо, чтобы она возбудилась, – наставлял Рэдалф своего зятя громче, чем следовало, – и действуй. Мне нужен внук, а тебе наследник.

Когда кто-то из гостей обратился к Рэдалфу и тем отвлек его, Криспин поглядел в ее сторону. Видимо, он заметил смущение Джоанны из-за непристойных слов отца, и его пальцы нежно сжали ее узкую ладонь.

– Все будущие мужья и жены волнуются в свою первую брачную ночь, – сказал он. – Тебе не надо бояться меня, Джоанна. Я постараюсь сделать все, чтобы тебе было хорошо.

– Я не боюсь, милорд. Мне рассказали, что должно произойти. А после Роэз отец прочел мне целое наставление. Я знаю, в чем состоит мой долг. – Она грустно улыбнулась. – Я должна как можно быстрее родить сына, а после него еще столько детей, сколько смогу, чтобы иметь хотя бы одного законного наследника, который доживет до совершеннолетия и получит ваши земли и земли моего отца.

– Этот набор ваших обязанностей звучит так бездушно и сухо, моя прелестная леди. – Ясный, открытый и чистый взгляд Криспина был устремлен на нее, Он говорил тихо, ласковым голосом. – Я часто думал, как трудно должно быть женщине, когда она не может выбрать себе мужа по любви.

– У меня нет возражений против выбора, который сделал мой отец, – кротко ответила она, подумав, что если бы могла выбирать, то провела бы эту ночь не с Криспином, а с его родственником и другом Эланом. Настолько честной Джоанна быть не отважилась, так что выразила свои мысли в словах одобрения, которые, ей казалось, надеялся услышать Криспин. – Я постараюсь быть вам хорошей женой, милорд. Я хочу угождать вам во всем.

– Вы уже делаете это. – Он обнял ее за плечи и осторожно поцеловал в губы.

Гости бурно приветствовали поцелуй Криспина. Она откликнулась жениху с пылкостью невинной девочки.

Однако когда Криспин оторвался от ее губ и Джоанна смогла оглядеться, первым, кого она увидела, был Элан. Он стоял неподалеку от нее около одного из столов, и лицо его было ярко освещено находившимся прямо перед ним канделябром. Губы его были крепко сжаты, лицо исказила душевная боль, глаза полны тоски и желания. Он неотрывно смотрел на нее.

Джоанне хотелось закричать, заплакать от нестерпимой муки, стучать кулаками по столу, излить свои страдания перед всеми. Но ничего этого она не сделала. Она была слишком хорошо вышколена, чтобы дать волю своим чувствам перед отцом и гостями. Все, что она сделала, это повернулась к Криспину и поцеловала его прямо в губы так крепко, как только смогла. Затем, смущенная своей смелостью, уткнулась лицом в его широкое плечо. Раздался смех, все захлопали в ладоши. Она снова почувствовала, как Криспин обнял ее и его большая теплая рука погладила ее волосы.

– Все хорошо, – прошептал он, – моя бедная испуганная девочка. Тебе не будет ни больно, ни стыдно, я обещаю тебе.

– Вы такой хороший и добрый, – проговорила она, жалея, что не способна прийти в его постель с открытым и свободным сердцем.

Обряд брачной ночи шел по привычным законам. Женщины отвели Джоанну в покой, где им с Криспином надлежало начать их совместную жизнь. Там под руководством Роэз они раздели Джоанну и быстро выкупали. Едва они успели закончить, как в дверь постучали. Роэз открыла дверь, и вошли мужчины, толкая перед собой обнаженного Криспина. Отец Эмброуз, все еще облаченный в свои роскошные зеленые с золотом одежды, был среди вошедших. Он наспех благословил брачное ложе и прочел молитву, испрашивая согласия детей соединить свои жизни. Взяв руки Криспина и Джоанны в свои, отец Эмброуз соединил их и велел Криспину поцеловать невесту. Криспин выполнил настояния святого отца лишь отчасти, ухитрившись не коснуться ни единой частицы ее тела, кроме губ.

– Зятек, тебе надо поработать получше, – радостно вскричал Рэдалф, в полном восторге от удачного завершения своих тщательно задуманных авантюр. – Не забудь мой совет.

С шутками, смехом и советами, которые в любое другое время показались бы непристойными, новобрачных уложили в постель и задернули занавески.

Для Элана эта часть свадьбы была самой ужасной за весь долгий несчастный день. Он не мог отвести глаз от обнаженного тела Джоанны, такого девически тонкого, с гладкой кожей и только наливающейся грудью с розовыми уголками, похожими на колокольчики… А ее волосы… этот роскошный струящийся водопад чистого золота, спадавший по спине ниже талии. Этот образ его возлюбленной, впервые увиденной без одежды, останется с Эланом до смерти.

Она увидела, что он смотрит на нее, и вся вспыхнула, но он не отрывал взгляда, пока тяжелый голубой полог не задернули, постепенно скрыв от него это видение. В последний момент глаза Джоанны встретились с его взглядом, и ему показалось, что он увидел в них мольбу, страх и желание чего-то иного, прекрасного, совсем не того, что устроил для нее отец.

Он повторял себе, что он глупец, что любая невинная девушка испытывает страх в первую брачную ночь, особенно если спальня полна постороннего пьяного люда, отпускающего сальные шутки. Он надеялся, что Криспин будет с ней ласков. Элану подумалось, что так оно и будет. Его двоюродный брат не проявлял страсти в отношении с женщинами и, вероятнее всего, не захочет торопить события и принуждать жену силой. Криспин не станет запугивать юную девушку. Его доброе сердце оставалось теперь единственным, за что Элан мог благодарить Бога.

А сам он мог только пожелать им всего доброго и уехать до того, как скажет или сделает что-то, о чем потом все они пожалеют. Остальные гости тоже собирались покинуть Бэннингфорд. Во время многих свадеб гости оставались в брачном покое, продолжая праздновать, пить и есть, пока за пологом постели происходил завершающий акт. Однако небольшие размеры комнат в замке Рэдалфа, к счастью, помешали этому. Не все могли поместиться в брачном покое. Желающие быть свидетелями превращения девушки в женщину застряли в дверях и заполонили лестницу так, что не могли шевельнуться. Проследив, чтобы новобрачную чету уложили в постель, как тому следует быть, гости должны были вернуться в большой зал, где всем хватало места.

Именно тогда Элан покинул празднование: во время суматохи, когда все выбирались из брачного покоя и спускались по забитой людьми лестнице, он просто спрыгнул с открытой стороны ступенек вниз в зал. Потом, прихватив с собой большой кувшин лучшего вина Рэдалфа, он пробрался в конюшню, где уселся на кучу соломы и принялся пить не отрываясь, пока кувшин не опустел. Однако вино не облегчило его терзаний. В пьяном гневе на то, что пить больше нечего, он швырнул кувшин с такой силой, что тот, ударившись о деревянный столб, разбился вдребезги.

Зарывшись поглубже в солому, он охватил голову руками, мечтая избавиться от пленительного образа Джоанны, обнаженной, желанной до боли, и его друга Криспина, тоже обнаженного, застывших в страстном объятии за голубым пологом постели. Эта воображаемая картина привела его в лихорадочное состояние и заставила еще больше желать Джоанну, и желание это становилось с каждой минутой все нестерпимее, терзая не только сердце, но и его молодое страстное тело.

– Ну почему? – стонал он. – О Господи, Джоанна, почему ты не со мной?

– Ты знаешь почему. Криспин владеет пограничным баронством. – Пирс опустился на солому рядом с ним. – Вот, я принес еще кувшин вина. Это единственное, что поможет тебе сегодня. Завтра придумаем что-нибудь еще.

– Ты настоящий друг. Лучший друг на свете, – объявил захмелевший Элан с пьяной торжественностью. Приняв в руки кувшин, он приподнял его, и вино струей полилось ему в горло.

– Тебе утром будет плохо, – заметил Пирс.

– Мне уже сейчас плохо. И я никогда не поправлюсь. Ты же знаешь это, Пирс, старина, так ведь? Никогда. Я буду любить ее, пока не умру.

– Никогда – это слишком долго. – Пирс подхватил кувшин, как раз когда Элан уронил его, и сосуд покатился по соломе. Он принес плащ Элана и еще вина, а затем укрыл спящего и притих, положив руку на плечо Элана. Разделяя страдания друга, Пирс сам отхлебнул несколько раз из кувшина и, завернувшись в плащ, тоже уснул.

В голубом сумраке брачной постели молодые скованно лежали, не касаясь друг друга. За всю свою короткую жизнь Джоанна никогда не чувствовала себя такой смущенной и испуганной.

– Ты сказала, что леди Роэз объяснила тебе, что я должен совершить? – Раздавшийся над ухом голос Криспина заставил ее вздрогнуть.

– Да, – еле слышно отозвалась Джоанна. – Я не буду сопротивляться, милорд. Делайте то, что предназначено вам природой.

– Мне хотелось бы, Джоанна, чтобы тебе тоже было приятно.

Он подвинулся к ней и провел рукой по ее груди. Она вздрогнула от неожиданности соприкосновения обнаженных тел, и Криспин убрал руку.

– Было бы лучше, если бы я мог тебя видеть, – сказал он.

– Я рада, что не можешь, – ответила она. – Мне стало бы стыдно, что ты снова видишь меня без одежды.

– Не надо стыдиться перед мужем, – откликнулся он. – У тебя прелестное тело.

Он снова положил руку ей на грудь, и на этот раз она осталась лежать тихо, позволяя ему гладить ее глянцевитую кожу. Она затаила дыхание, а потом лишь приоткрыла губы, когда его рот нашел их и ласково прижался. Это было совсем не то что поцелуй Элана. От Криспина не исходили тот огонь, та молния, которая ударила ее тогда. Желая усилить его возбуждение и тем самым угодить ему, Джоанна дотронулась кончиком языка до его губ. Он тут же отпрянул, и она почувствовала: Криспин раздражен.

– Где научилась ты подобным непристойностям? – требовательно спросил он. – Так делают только распутные женщины.

– Не знаю, – пролепетала она. – Я как-то слышала разговор служанок. Я думала, тебе это понравится.

– Джоанна, ты скорее угодишь мне, если будешь вести себя как невинная девушка, какая ты есть. Даже после этой брачной ночи будешь всегда вести себя как добродетельная жена. Есть нечто, чего порядочные женщины никогда не допустят в интимных отношениях с мужчиной. Я не выношу похоти.

– Я не знала. – У нее промелькнула мысль, что Элан находил ее порядочной женщиной и все-таки поцеловал ее именно так. Но Элан сказал, что любит ее, а Криспин не произнес ни слова любви.

– Конечно, ты этого не знала. – Криспин снова нежно поцеловал ее в губы. – По своей наивности ты позволила болтовне глупых служанок сбить себя с толку. Подражать черни не пристало жене барона. Я научу тебя всему, что тебе надо знать в интимной жизни.

– Да, милорд. – Усилием воли она изгнала из своего сознания все мысли об Элане и заставила себя думать только о Криспине.

Вскоре она поняла, что ей нечего бояться его. По натуре Криспин был человеком на редкость мягким, скорее созданным для жизни в монастыре, чем для роли воинственного и сильного барона. В обращении с ней он был щепетильно вежлив. Он неоднократно поцеловал ее. Всегда закрытым ртом. Целуя, он гладил ее груди, плечи и руки, пока она не почувствовала какое-то особое новое ощущение в глубине своего женского существа, заставившее ее приникнуть к нему и обнять. Он крепко держал ее одной рукой, а второй гладил по спине, по бедрам и ногам, пока она не начала постанывать и извиваться в его объятиях. Тогда, словно в ответ на ее вскрики, его твердая мужская плоть мгновенно прижалась к ее лону, покрытому золотыми кольцами волос.

Кто-то оставил горящими свечи на столе в брачном покое, так что они находились не в полной темноте, и глаза Джоанны привыкли к полумраку спальни. Она смогла теперь разглядеть фигуру Криспина, когда он приподнялся над ней, и увидела очертания его напрягшегося мужского естества. Она всхлипнула, но не от страха. Настойчивые и нежные его ласки достигли желаемой цели. Он положил обе ладони ей на груди и стал бережно трогать ее соски, отчего томительное, неизведанное ранее чувство, разлившееся в глубине ее тела, стало особенно острым.

Криспин медленно провел ладонями по груди, животу, соскользнул на бедра… Затем он начал разводить ей ноги. Сначала она хотела воспротивиться, но смогла лишь издать слабый беспомощный стон. Помня наставления Роэз, она сама помогла ему изменить свою позу, облегчив ему путь к самому сокровенному. Он стал на колени между ее бедрами, и спустя мгновенье она ощутила, как он проникает в ее заповедное лоно.

– Я постараюсь сделать все как можно бережнее, – обещал он.

– Понимаю. – Она глубоко вздохнула и, готовя себя к боли, положила руки ему на плечи.

Однако пугающее ее заранее ощущение было похоже скорее на растягивание, чем на настоящую боль, и лишь на миг она почувствовала неудобство. Криспин медленно проникал в нее, помедлив лишь один раз, когда она вскрикнула, а затем продолжал свое неуклонное движение. Она была уже возбуждена его длительными ласками, и теперь это ровное непрекращающееся трение стало возбуждать ее все сильнее. Как и обещал, он был с ней нежен, и тяжкая истома внизу живота стала переходить в сладостную жажду принадлежать Криспину. Она запрокинула голову в ожидании неизведанного.

– Тебе больно? – спросил он, не поняв ее смятения.

– Нет, милорд. – Голос ее звучал так, словно она испытывала боль, но это была не боль, а нечто совсем другое, чего она еще не понимала. – Это приятно, – подбадривала она его, желая, чтобы он бесконечно продолжал свое действо.

– Хорошо. – Он поцеловал ее в щеку. – Я надеялся, что так и будет. – Он сделал еще несколько энергичных движений, а затем глубоко вздохнул. После этого он вышел из нее и отодвинулся в сторону. Она все еще продолжала держаться за его плечо, будто пытаясь удержать его в сокровенной глубине своего тела.

– Пожалуйста, милорд, не останавливайся.

– Я должен прерваться на время. И зови меня Криспин. – Обняв Джоанну за плечи, он притянул ее к себе и поцеловал в лоб.

– Это было так сладко и нежно, – сказала она. – Совсем не страшно. Можем мы поскорее снова быть так же близки?

– Обязательно, – посулил он. – Будем предаваться любви каждую ночь, пока я не дам тебе дитя.

– Я надеюсь, после рождения ребенка вы не перестанете услаждать меня, – сказала Джоанна. – Мне кажется, чем чаще мы будем проводить так ночи, тем скорее я стану настоящей опытной женщиной, умеющей удовлетворять желания мужа.

Он ничего не ответил, лишь весело усмехнулся и крепче прижал к себе.

И когда позже, той же ночью, он снова встал на колени между ее ног и потрогал те сокровенные места ее тела, которых не касался, овладев Джоанной в первый раз, она разгорелась еще больше. Поэтому, когда он снова проник в нее, она со всей силой сжала его обеими руками так, что они слились воедино, и это тесное слияние их тел вызвало внезапный и краткий взрыв, сотрясший ее, заставивший сладко заплакать. Он благодарно поцеловал ее и нежно сжал в объятиях.

– Я думаю, – довольно проговорил он, – нам с тобой будет очень хорошо вместе.

– О да, милорд… я хочу сказать, Криспин, – пылко воскликнула она.

Этой ночью она забыла об Элане…

ГЛАВА 5

– Время вставать. – С этими словами Пирс вылил на Элана полное ведро холодной воды.

Элан застонал и перекатился на спину. Затем сел, протирая глаза, и снова опрокинулся на солому, как мертвый.

– Вставай, Элан, уже поздно. Наше отсутствие заметят, и тебе придется отвечать на малоприятные расспросы.

– Я хочу спать. – Элан повернулся на бок и зарылся поглубже в солому.

– Ладно, ладно. В таком случае мне придется попытаться снова привести тебя в чувство. – Пирс поднял ведро и вышел из конюшни, направляясь к каменной поилке для лошадей. Там он наполнил его холодной водой и, вернувшись к Элану, окатил его во второй раз. Но теперь юноша был уже не в таком беспамятстве, как раньше. Он подскочил и заорал во весь голос, проклиная жестокость Пирса. На крик Элана появился один из конюхов.

– Это что еще такое? – рассвирепел конюх. – Не мочите солому, она же сгниет! Вон из моей конюшни, разбойники вы этакие!

– Вашей конюшни? – надменно произнес Пирс. – Мы гости барона Рэдалфа, и мне не нравится, как ты разговариваешь с господами.

– Гости? Как же! – Конюх рассмеялся, ничуть не смущенный отпором Пирса. – Рэдалф держит свои конюшни в порядке, и когда я расскажу ему, что вы натворили, облили всю солому водой, он станет на мою сторону, не сомневайтесь. Ну а теперь… где ваши женщины? Вытаскивайте их из соломы и выметайтесь отсюда. Нечего блудить около лошадей.

– Здесь нет никаких женщин. – Элан поднялся, еле удерживаясь на ногах и беспомощно цепляясь за плечо Пирса. – Я обрек себя на одиночество, – с горечью промолвил юноша.

– В таком случае за свою короткую жизнь вы хоть какую-то мудрость приобрели, – заметил конюх и, видимо смягчившись при виде Элана, жалкого и мокрого, сказал подобревшим голосом: – Если ваши юные лордства будут так добры, что уйдут сейчас же, я с конюшатами уберу испорченную вами солому.

– Я сожалею, что испортил солому. – Пирс решил умиротворить ретивого конюха, чтобы тот не пожаловался на них Рздалфу. И молодой человек вытащил из подвешенного на поясе кошелька монету. – Мой друг вчера вечером плохо себя почувствовал, и ему нужно было тихое местечко, чтобы отдохнуть.

– Небось напился? – смекнул конюх, пряча монету в складках одежды с такой скоростью, что Пирс подумал, не сделал ли тот своим доходом внезапные нападки на людей, ночующих в конюшне. Таких, наверное, хватало, так как в замке уединиться было почти невозможно, а конюшня с ее перегородками и темными уголками служила отличным прибежищем женолюбивым солдатам для их свиданий с хорошенькими служанками или посудомойками. В свое время, будучи оруженосцем, Пирс и сам приводил женщин побаловаться на соломе.

– Мы благодарим вас, сэр, за вашу любезность. – Элан отвесил конюху низкий поклон, и Пирс едва успел подхватить его, прежде чем он упал носом в землю, и снова поставить на ноги.

– По-моему, он до сих пор не протрезвел, – покачал головой конюх. Заметив осколки разбитого Эланом кувшина, он перевел взгляд на целый, который Пирс только что подобрал, и поинтересовался: – Сколько же он выпил?

– Более, чем следовало, – ответил Пирс почти в один голос со словами Элана. – Не столько, сколько хотелось бы.

– А-а, наверное, из-за девки. Это уж точно. – И конюх проводил презрительным взглядом выходивших из конюшни Пирса и Элана.

Остановившись посреди конюшенного двора, Элан заморгал от яркого летнего солнца.

– Пошли, пошли, – подбадривал его Пирс. – Сначала сходим в баню. Уверен, там сейчас полно мужчин в точно таком же виде, как и ты. Затем мы с тобой навестим замкового цирюльника, а уж потом, переодевшись в чистое и как следует откушав, ты почувствуешь себя получше.

– Я не шутил. – Элан шел рядом с Пирсом. – Я действительно покончил с женщинами.

– Это хандра из-за головой боли. Ты не кажешься мне монахом, – пошутил Пирс. – Но, друг мой, если чувство к Джоанне столь глубоко, что ты ощущаешь себя несчастным, значит, она и есть та единственная, от которой ты не отступишься.

Горячая вода и парильня сделали чудеса с головой болью. А после того, как побрился и сменил грязную одежду, Элан почувствовал себя гораздо лучше. Он вошел в большой зал вместе с Пирсом, предвкушая вкусную еду и немного хорошего вина.

Первой, кого он увидел, была Джоанна. Одетая в зеленое платье, с волосами, забранными в золотую сетку, вроде той, которую часто носила Роэз, она улыбалась, ласково заглядывая в глаза Криспину, как влюбленная жена. И Криспин отвечал ей таким же взглядом, в котором уже светился собственнический огонек, отчего ревнивый Элан чуть не потерял самообладание.

– Проклятье! – воскликнул он. – И отчего им понадобилось вставать так рано?

– Утро уже близится к концу, – отозвался Пирс. – Нужно поздравить их. Избежать этого нельзя, так что давай отделаемся побыстрее.

– А вот и вы, – воскликнул, завидев их, Криспин. – Где вы пропадали?

– В конюшне, – ответил Элан, глядя на Криспина, потому что не осмеливался смотреть на Джоанну.

– Нашли место, – рассмеялся Криспин. – И наверное, с девушкой?

– С кувшином, – ответил Пирс, – даже, по правде говоря, с двумя. Второй принес я.

– И как ваши головы? – продолжал посмеиваться Криспин, явно не догадываясь, что произошло с Эланом.

– Моя голова в порядке, – откликнулся Элан, добавив шепотом: – А сердце мое разбито.

Криспин не расслышал его, но Джоанна услыхала. Элан увидел страдающее выражение ее лица, увидел, как побелело оно до восковой бледности, а затем ярко вспыхнуло.

– Поедете с нами охотиться? – предложил безмятежный Криспин, все еще не замечая напряженности между Эланом и Джоанной.

– Поедем, если не проголодаемся до начала охоты, – весело согласился Пирс. Он положил руку Элану на спину и подтолкнул его в сторону от Криспина и Джоанны, туда, где находился стол на козлах, ломившийся под блюдами с сыром и холодным мясом, хлебом для тех, кто пожелал утренней трапезы. Оставив Джоанну, Криспин последовал за ними.

– Я не покинул вас, так и знайте, – проговорил Криспин. – Моя женитьба ничего не изменит в нашей дружбе.

– И не изменит того, что мы кузены, – добавил Пирс, прежде чем Элан успел открыть рот. – Но появление жены неизбежно меняет человека.

– Думаю, к лучшему, – заметил Криспин с величайшей серьезностью. – Джоанна – прелестная, милая, отзывчивая и вовсе не такая робкая, как предполагал. Я счастливый человек начиная с этого утра.

– Вот слова, которые я рад слышать. – К ним подошел Рэдалф. – Доброго вам утра, молодые люди. Криспин, если у тебя есть минута, мне хотелось бы с тобой поговорить. Мне пришло в голову, что, пока ты будешь в Нормандии, я мог бы сделать кое-что от твоего имени в Хафстоне. – Он отвел Криспина в сторону, оставив Элана и Пирса одних.

– Если и есть что-то, что может повлиять на нашу тесную дружбу с Криспином, – заметил Пирс, глядя им вслед, – так это его тесть.

– Странно, как он легко примирился с тем, что Криспин и Джоанна уедут путешествовать, – удивился Элан. – Вчера он еще гневался за эти их причуды.

Они видели, как Криспин и Рэдалф пересекали зал, а Джоанна поспешила подойти к Криспину и, взяв его за руку, подняла на него глаза.

– Я не могу оставаться в Бэннингфорде. – Элан с грохотом опустил на стол свой кубок с вином. – Это меня убивает.

– Ты не можешь уехать прямо сейчас, – возразил Пирс. – Криспин захочет узнать, почему ты переменил свои планы. Ты же обещал оставаться здесь до того, как они с Джоанной уедут.

– Что же ты посоветуешь мне, дорогой и мудрый сэр Пирс? – Привычное шутливое обращение прозвучало совсем не смешно. В голосе Элана была бесконечная усталость, и Пирс понял, что друг в отчаянии. Элан не сможет долго выносить Джоанну, держащуюся за руку Криспина и любовно заглядывающую ему в глаза. Надо было что-то предпринимать.

– Останься лишь на сегодня и завтра, – предложил Пирс. – Это удовлетворит Криспина и не оскорбит Рэдалфа, как было бы в случае нашего поспешного отъезда. Во время охоты легко уклониться от встречи с теми, кого не хочешь видеть, а охота займет большую часть каждого из праздничных дней. А потом мы придумаем что-нибудь. Завтра вечером я заявлю, что хочу сразу приступить к выполнению своих обязанностей в Хафстоне, что мне скучно пить и праздновать. Криспин достаточно хорошо меня знает, чтобы поверить этому. Ты же сошлешься на то, что не хочешь расставаться со мной и проведешь первую ночь своего путешествия домой в моем обществе в Хафстоне. Криспин такое объяснение легко примет и поймет.

– Еще два дня. – Элан покачал головой. – Я не хочу оставаться здесь так долго. Не уверен, что смогу.

– Сделай это ради дружбы, – настаивал Пирс. – Так лучше всего справиться с этой передрягой.

– Ладно, – сдался Элан. – Я снова послушаюсь твоего совета. Но у меня тревожное предчувствие. Я жду несчастья с того момента, как въехал в Бэннингфорд. Пирс, если увидишь, что я пью слишком много, останови меня. Я хочу, чтобы в эти дни у меня была ясная голова.

В последующие годы Элан не раз сожалел о том, что не покинул замок Бэннингфорд на следующий день после свадьбы Криспина. Столько жизней не поломалось бы, если бы он последовал своему предчувствию. Но он остался и тем приговорил себя доигрывать длинную трагедию, которая только начинала разворачиваться.

Он намеренно старался держаться подальше от Криспина и Джоанны, когда они были вместе. С одним Криспином он общался так же легко, как всегда. Элан любил Криспина, как любил Пирса, и у всех троих были общие воспоминания, шутки и привычки еще с тех времен, когда они встретились впервые, одинокие дети-пажи, и выяснили, что связаны родством. Мягкость, вдумчивость и уравновешенность Криспина дополняли хитроумие и настойчивость Пирса, своенравную порывистость Элана… Они никогда не ссорились раньше, и Элан прилагал все силы, чтобы этого не произошло и сейчас. По этой причине он стал молчалив, пил мало и был подчеркнуто вежлив со всеми, включая Рэдалфа и его вечную тень, Бэрда, хотя они оба казались ему отталкивающе противными. Он старался не думать о Джоанне и считал часы до того момента, когда сможет покинуть Бэннингфордский замок.

В то время как Элан пил крайне умеренно, Рэдалф такой воздержанностью не отличался. Довольный тем, что брак Джоанны состоялся и надежно закреплен, он надеялся, что вскоре она произведет на свет желанного наследника. И Рэдалф на радостях пил беспробудно.

– Свадьбы празднуются телом, – заявил он Роэз, сидевшей рядом. – Я сам чувствую себя женихом. – И, словно доказывая правоту своих слов, ухватил ее ладонь и крепко прижал к своему возбужденному мужскому естеству.

– Милорд, ну пожалуйста, оставьте, – возмутилась Роэз. – Что подумают ваши гости?

– Мужчины решат, что я сделаю себе наследника до того, как сподобятся Джоанна с Криспином, – скабрезно ухмыльнулся Рэдалф. – Не будь такой ханжой, жена! Никто не может увидеть, что творится под скатертью.

Расходившийся Рэдалф отпустил руку Роэз, но тут же начал терзать ее груди. Она сидела выпрямившись, глядя прямо перед собой, страстно жалея, что у нее не хватает мужества дать ему пощечину и потребовать уважения к себе, особенно на людях.

Друг Криспина, сэр Пирс, сидел слева от нее, и она не сомневалась, что он заметил грязные выходки Рэдалфа. Мерзкое поведение пьяного барона бросалось в глаза. Только когда к столу подошел Бэрд и начал выяснять у Рэдалфа что-то о ночных дозорных, барон оставил жену в покое. Роэз чувствовала, что лицо ее пылает. Ей казалось, что она умрет от стыда, особенно после того, как заметила, что несколько дам за нижним столом бросают в ее сторону сочувственные взгляды.

– Миледи, – ласково произнес Пирс, – этот соус восхитителен. Скажите, вы сами придумали этот рецепт? – Юноше хотелось сказать расстроенной женщине хоть что-то приятное.

– Я научилась готовить соус у своей матери, – отвечала Роэз. Она оценила благородный жест Пирса. Рискнув взглянуть на него, она вместо жалости, которую боялась прочесть в его глазах, встретила дружескую улыбку.

– Тогда, леди Роэз, надо поздравить с ним вашу матушку – отменную кулинарку, а также ее способную дочь.

– Большую часть того, что подается к столу, стряпают повара, я же только присматриваю за ними, – объяснила она, с легкостью обсуждая близкие ей домашние заботы, – но этот соус я всегда готовлю сама. Когда вы женитесь, сэр Пирс, вам стоит только подать знак, и я тотчас дам вашей жене этот рецепт.

– Вы не только любезны, но и добры, – ответил он и на какое мгновенье коснулся ее локтя, но так, чтобы Рэдалф не мог этого заметить. От этой невинной ласки Роэз чуть не заплакала.

– Пирс, ты не забыл? – крикнул ему Криспин через стол и пустился рассказывать о днях их детства в пажах, а друг стал припоминать забавные подробности.

Роэз откинулась на спинку, чтобы Пирс мог, наклонившись вперед, видеть во время разговора Криспина. Джоанна, сидевшая с другой стороны от Криспина, смеялась, слушая занимательную историю, которую вспоминали друзья. Очень осторожно, чтобы не заметил Рэдалф, Роэз стала пристрастно разглядывать Пирса. Ей понравился облик юноши. У него было длинное узкое, хорошо выбритое лицо. Тем не менее, Роэз показалось, если он отпустит бороду, она будет густой и черной, как и его волнистые волосы. Темно-карие глаза казались почти черными. От Пирса веяло здоровой прелестью молодости.

Она знала, что его ласковый жест ничего не означает. Пирс без всякого умысла проявил к ней внимание как истинный рыцарь, но она и от этой малости почувствовала себя настоящей леди, какой ее и воспитали. А Рэдалф всегда был с ней груб, как со служанкой, даже перед гостями. Сэр Пирс из Стоуксбро всегда будет вежлив и добр с женщиной, даже если не испытывает к ней никаких чувств. Но все равно его благородное обращение с ней согрело сердце Роэз. Эта мимолетная нежность юноши утешала ее одинокую душу до конца пира и позже, когда подошло время охоты.

В тот день во время охоты конь сбросил Криспина наземь. Смеясь над своей неловкостью, он поднялся и снова сел верхом, успокоив своих спутников, что ничего не повредил. Но к вечеру, к моменту возвращения в замок, падение дало себя знать. Пирс и Элан отвели его в спальню и раздели, чтобы осмотреть, насколько серьезны ушибы.

– Вот паршивый ушиб. – Пирс дотронулся до синяка, который проявился поперек груди Криспина. Он нажал на него, проверяя, не сломаны ли ребра. – Не думаю, что ты сломал ребра, но тебе следует приложить к больному месту припарку, лучше из трав. И погреть также локоть и колено, если ты собираешься завтра охотиться снова. Где твой оруженосец? Я пошлю его на кухню за тазом горячей воды.

– Он помогает доставить убитую дичь, – сказал Криспин, пытаясь расправить мышцы плеч. – Ох, как же больно. Чувствую последствия своей лени: несколько дней я не делал серьезных упражнений. Мне опять надо попрактиковаться в умении владеть своим телом.

– У тебя на уме были совсем другие упражнения, – съехидничал Пирс, подбирая с постели шаль и накидывая на голые плечи Криспина.

Это была шаль Джоанны, темно-голубая, под стать ее глазам. Элан видел ее на ней в один из прохладных вечеров. Он отвернулся, чтобы не смотреть, как шаль касается обнаженного тела Криспина.

– Я схожу за водой, – предложил Элан, желая поскорее покинуть эту комнату, которую Криспин делил с Джоанной. Сам воздух ее был напоен запахом розовой воды, которой она умывалась, и пара туфелек валялась около сундука с одеждой, наверное принадлежавшего Джоанне.

Элан почти дошел до кухни, когда встретил Джоанну, идущую с тазом и кувшином, из которого легким облачком поднимался пар. Стараясь казаться равнодушным, он посмотрел в ее настороженные глаза.

– Вы уже слышали, – проговорил он, забирая у нее тяжелый кувшин и поворачивая назад.

– Хотела бы я тоже быть на охоте, чтобы помочь ему, но отец запретил мне ездить верхом. Он боится. – Она замолчала, но, передохнув, не глядя на него, продолжала – Отец боится, что, если я буду скакать на лошади, охотиться, у меня может случиться выкидыш.

– Разве ездить верхом или не ездить не должно быть решением Криспина? – Элан старался не думать о том, что Джоанна, возможно, уже носит ребенка Криспина.

– Криспин подчинился воле отца, – сокрушенно заметила Джоанна.

– И вы тоже послушались Рэдалфа? – Элан сам же ответил на свой вопрос. – Разумеется, послушались. Вы ведь всегда так поступаете. Правда? – Издевательская нотка в его голосе покоробила Джоанну. Она хотела было возразить ему, заметя, что женщинам редко представляется возможность решать что-то самим. Но Элан так и не смог удержаться, чтобы не излить свой гнев на несправедливость судьбы. – Кем, скажите, ради всех святых, Рэдалф себя считает? Почему это он идет наперекор желаниям вашего мужа? Кто вами руководит, Джоанна? Отец или муж?

– Больше всего на свете я хочу сама руководить собой, – заявила она. – Тогда я могла бы сказать вам, деспотичным мужчинам, что женщина думает и что она чувствует на самом деле.

– Деспотичным? – Недоуменно подняв брови, он шутливо посмотрел на нее. – Да, пожалуй, мы должны вам казаться именно такими. Простите меня, Джоанна. Я не хотел вас упрекать, но я немного беспокоюсь о Криспине.

– Отец сказал, что он легко отделался.

– Я думаю не о его физическом состоянии. Весь этот день у меня было какое-то странное предчувствие, когда я думал о Криспине. Увидев, как он падает с коня, я решил, что предчувствие оправдалось. Но мое «ясновидение» оказалось глупостью. Он даже не сильно ушибся. Вот, посмотрите сами. – Открыв дверь в спальню, Элан пропустил ее вперед.

Там уже находились Рэдалф и отец Эмброуз. Оба они осматривали синяки и ссадины Криспина, а Пирс, стоя поодаль, наблюдал за ними. Завидев Джоанну, Криспин шагнул к ней, но Рэдалф остановил его, чтобы несколько раз согнуть и разогнуть ему локоть, проверяя, все ли в порядке с зятем.

– Ох, Криспин, – вскричала Джоанна, – ты ничего себе не повредил?

– Оставь нас, дочка, – приказал Рэдалф. – Мы сами позаботимся о Криспине, а потом позовем тебя.

Окрик отца возмутил Джоанну. Поставив таз около сундука с одеждой, она направилась к двери. Джоанна остановилась и с беспокойством посмотрела на Криспина. Увидев, что она не решается остаться с мужем из-за того, что отец приказал ей уйти, Элан разъярился.

– Господи Боже! – взорвался он. – Криспин – человек, а не племенной жеребец, чтобы ты случал его со своей любимой кобылой. И Джоанна самостоятельная женщина, как бы ты об этом ни думал.

– Элан! – Отец Эмброуз был ошеломлен выходкой юноши.

– По-моему, нам следует уйти, – сказал Пирс, обращаясь к Элану.

– Я остаюсь, – твердо заявил Элан.

– Можешь делать, что хочешь. – Не обращая внимания на вспышку Элана, Рэдалф обратился к Криспину: – Думаю, нам надо перебинтовать тебе ребра. Джоанна, найди Роэз и скажи, чтобы она дала тебе полосы льняного холста, которыми мы пользуемся при перевязках.

– Я знаю, где лежат бинты, отец.

– Тогда исполни, что я велел, неси их сюда. Криспин, сядь на постель и сними чулки, дай мне осмотреть твое колено. Мы не можем допустить, чтобы молодой муж захромал. Джоанна, я велел тебе принести бинты. Не стой столбом, делай, как я сказал. Вижу, от тебя мало проку. Вот оруженосец Криспина. Я лучше пошлю его, раз ты не можешь выполнить простого поручения, нерасторопная девчонка.

Рэдалф отдал распоряжение оруженосцу, затем приветливо обратился к своему телохранителю, появившемуся на пороге комнаты:

– Бэрд, наконец-то ты прибыл. Забери-ка Джоанну отсюда.

Теперь настал черед взбунтоваться Джоанне. Комната была полна мужчин… ее отец, аббат Эмброуз, оруженосец, приведший с собой двоих друзей, соглядатай Бэрд, которого она не выносила, Пирс и, главное, «он», Элан, который глядел на нее глазами, полными такой любви и грусти, что его душевная боль грозила, слившись с ее неутолимой мукой, погубить их обоих. Она так старалась быть хорошей женой Криспину, но тень первой любви стояла между ними. Она видела, что Элан пристально наблюдает за ней. Это было так мучительно. Джоанна не могла больше выносить этой пытки.

– Я не девчонка! – закричала она на отца. – И больше не подчиняюсь твоим приказам. Я теперь замужняя женщина, и это моя спальня, которую я делю со своим мужем. Убирайтесь отсюда все и оставьте нас одних. Я сама позабочусь о Криспине. Я его жена, женщина, с которой он делит ложе. Оставьте нас!

– Дочь! – Дав знак Бэрду помочь ему, Рэдалф с угрожающим видом двинулся к Джоанне. Отец Эмброуз остановил его.

– Леди Джоанна права, – сказал аббат. – Нас здесь слишком много, а Криспин пострадал совсем не серьезно.

– Я рада, что по крайней мере у одного из вас хватает здравого смысла, – съязвила Джоанна, несколько умиротворенная поддержкой отца Эмброуза. – А теперь уходите, все-все.

Она выпроводила мужчин из комнаты, яростно сверкнув глазами на Элана, когда он задержался, чтобы переставить кувшин с горячей водой на сундук. Пирс выходил последним, и она подтолкнула его в спину, чтобы он не медлил, а затем закрыла дверь и заложила засов.

– Какая ты, оказывается, свирепая. – Криспин удивленно наблюдал за «фурией» с ангельским лицом. Она подбежала к нему, осторожно коснулась его ушибов, поцеловала болезненное место на одном из ребер. – Джоанна, дорогая моя, к чему такое неистовое беспокойство? Мои ушибы – пустяки.

– Ты мог погибнуть. – Ее мучило чувство вины из-за непроходящего влечения к Элану и тревога, вызванная его словами о дурном предчувствии, касающемся Криспина. Она прижалась губами к лицу мужа, снова и снова целуя его и не переставая причитать: – Обещай мне быть осторожнее. А теперь позволь помочь тебе. Я налила в этот кувшин раствор из целебных трав, сейчас обмою твои ушибы, и боль утихнет. Я сделаю так, что тебе скоро станет легче. Ох, Криспин, Криспин.

В этот миг, когда она пробегала руками по крепкому телу мужа, ее противоречивые мучительные чувства словно слились воедино: отчаянное томление по объятиям Элана, гнев на властного отца, самовольно выдавшего за ее замуж за Криспина, уязвленное самолюбие из-за того, как он пытался выставить ее из комнаты, когда Криспин страдал и нуждался в ее помощи… Все эти разнородные чувства объединились с нежностью и растущей привязанностью к Криспину. Джоанна ощутила желание отдаться мужу, она хотела его…

– Иди в постель, Криспин, – произнесла она таким соблазнительным тоном, что было ясно: в ней говорит не забота сиделки.

– Как? Сейчас? При свете дня? – Криспин был искренне удивлен, но не рассержен.

– Да, сейчас. – Она поймала его за руку и повлекла к постели.

– Джоанна, так не поступают настоящие леди.

– Мне все равно. Я злюсь, испытываю страх. Я в ужасе от мысли, что с тобой могло случиться несчастье, а меня не было рядом. Я твоя жена и хочу… хочу…

Продолжая держать его за руку, чтобы он не вырвался, она забралась на постель и легла. Свободной рукой Джоанна вздернула юбки до самой талии, обнажив нижнюю часть своего тела, и услышала, как у него перехватило дыхание, почувствовав мгновенный отклик его тела на ее желание предаться любви. Страшась, что его природная застенчивость и чувства приличия могут заставить его подавить желание, она не отпускала его руку. Когда она потянулась к шнурку, стягивавшему на талии его чулки, ей пришлось действовать левой рукой. Это получалось неуклюже, а он ей помогал. Более того, Криспин даже сделал попытку закрепить за собой главенствующую роль в их играх.

– Джоанна, убери свою руку. Я сам скажу тебе, когда и где мы будем… о, Джоанна!..

– Я хочу твоего ребенка, Криспин. Дай мне свое дитя. Хочу чувствовать тебя внутри. – Ярость, страх потери и тоска довели ее до предела чувственности. Не было другого лекарства для жестокой раны, которая разрывала ее сердце. В объятиях Криспина она найдет забвение и радость утоленного желания.

Уравновешенный Криспин не мог дать ей того, что жаждала ее страстная горячая плоть, он не мог быть с ней яростным и ненасытным, пока она не получит ожидаемого наслаждения. Будучи Криспином, а не Эланом, он мог дать ей только нежность, так что и взрыв внутри нее, когда он наступил, был тоже ласковым и тихим и слишком кратким, чтобы утолить бушевавшую в ней отчаянную страсть, похожую на пламя. Когда он наконец свершил то, что предназначено мужчине, она расплакалась от неудовлетворенности и разочарования: бедный Криспин был лишен от природы дара плотской земной любви.

Криспин сел на край постели и покачал головой, глядя на нее. Она не шевелилась, не поправляла одежду, а так и лежала в задранном смятом платье, со сбившейся золотой сеткой на голове.

– Я никогда не мог себе представить, что воспитанная девушка может вести себя так разнузданно, – строго заметил он.

– Не сердись на меня, – молила она. – Когда я услышала, что ты упал с лошади, я так испугалась, что была вне себя от радости, увидев тебя целым и невредимым, отделавшимся легкими ушибами.

– Я не сознавал, что ты испытываешь ко мне такие сильные чувства, – словно извиняясь, сказал он. Криспин положил руку ей на бедро. – Это не оскорбляет тебя?

– Нет, милорд. – Она слегка шевельнула ногами, давая ему возможность передвинуть руку повыше.

– А что, если я сниму чулки и лягу в постель, чтобы ты смогла облить мое колено своим замечательным травяным настоем? И ребра, и локоть, – спросил он.

– Да, милорд. – Его пальцы двигались все выше по шелковистой, особо чувствительной внутренней стороне ее бедра.

– Но твое платье может от этого намокнуть.

– Я сниму его, милорд. И головной убор.

– Так будет… удобнее.

– Да, милорд. – Улыбаясь его торжественному тону, она соскользнула с постели и быстро сняла с себя всю одежду.

– Такое рвение о моем благополучии делает тебе честь, – произнес он, когда она вернулась к нему с отжатой тканью в руке. – Полагаю, тебе следует начать с колена, а дальше делать примочки, идя вверх.

Больше он ничего не сказал, но лежал тихо, позволяя ей сесть рядом и приложить ткань к колену. Когда она наклонилась вперед, ее распустившиеся волосы рассыпались у него по ногам. Он обеими руками отвел их назад и заложил ей за уши. Потом сказал:

– Я никогда не думал, что иметь жену так прекрасно.

– Спасибо, милорд. – Она поднялась, чтобы снова погрузить ткань в таз, и подлила туда горячей воды из кувшина, зная, что он следит за каждым ее движением, а на ней нет и лоскутка одежды. При мысли об этом она покраснела: они вдвоем, обнаженные, при свете дня… Однако это ее возбуждало. Снова приложила она ткань к его колену, и он глубоко вздохнул.

– Не слишком ли горячо? – беспокоилась она. – Руки мне не жгло.

– Это не от припарки, Джоанна.

– Теперь я вижу, что ты серьезно нуждаешься в моей нежной заботе, – откликнулась она, переведя взгляд от колена вверх к тому заповедному месту, которое нетерпеливо подрагивало в Ожидании ее прикосновения.

Не лаская, даже не коснувшись ее и не поцеловав, он подхватил Джоанну и усадил с размаха на себя. Ее глаза распахнулись от изумления. Ей в голову не приходило, что мужчина и женщина могут соединяться подобным образом. Его руки тяжело лежали на бедрах Джоанны, крепко удерживая ее.

– Теперь тебе придется действовать, – сказал он. – Мне слишком больно, чтобы я смог тебе помочь.

– Вы лжете, милорд. – Но тем не менее она задвигалась, сначала неумело, не зная, как сделать то, чего он хочет. Однако ее пылкость возрастала, пока она не воскликнула с радостным удивлением: «Ох, Криспин, Криспин», – и упала ему на грудь, задыхаясь в изнеможении, а он стонал в экстазе сладострастия…

– Я и не подозревал, что ты окажешься такой необыкновенной любовницей, – заметил он, когда они снова мирно лежали рядом, – забавной, страстной и бесконечно милой.

– И я не подозревала, что ты умеешь весело шутить и понимать шутки, – отозвалась она.

– Я скрываю свою любовь к шуткам и розыгрышам от чужих, – ответил он. – Лучшие друзья знают о моем пристрастии. У нас с Эланом и Пирсом было много забавных приключений.

Эланом, который совсем недавно смотрел на нее отчаянным взглядом. «Я не буду думать о нем, – снова мысленно поклялась она. – Мы скоро расстанемся. Он уедет домой. Тогда будет легче».

Вслух же она промолвила:

– Криспин, ты мне так нравишься.

– Смею ли я надеяться, что со временем это перейдет в нечто более сильное? – робко спросил он. – Я хочу, чтобы ты испытывала ко мне глубокое чувство, Джоанна.

– Я уже испытываю его, – ответила она. – И уверена, что совсем скоро оно станет еще сильнее.

– Мне не хотелось бы, чтобы ты сочла меня надоедливым, – сказал он немного погодя, – но не кажется ли тебе, что мы могли бы… еще разок… перед тем, как встанем?

– Конечно, – согласилась она.

Джоанна раскрыла ему объятия, повторяя про себя, что ее брак обязательно будет удачным. Любовь придет потом, когда она лучше его узнает. А пока она довольствовалась чувством неизъяснимой нежности, которое он в ней пробуждал.

Хотя они еще раз предавались любви поздно ночью, когда закончился пиршественный ужин, и еще раз в суматохе утра, из-за чего Криспин опоздал на свидание с Рэдалфом, Джоанна была убеждена, что именно в тот июньский вечер, когда сна пробила броню его природной сдержанности и познала его добрую чуткую душу, именно тогда был зачат их ребенок.

ГЛАВА 6

– Так вы нас покидаете? – Рэдалф не смог заставить себя произнести эту фразу с радушием гостеприимного хозяина. Слова прощания прозвучали фальшиво, в них проскользнули ноты радости. – Мои дорогие юные друзья, почему бы вам не остаться на всю неделю празднования?

Слушая Пирса, объяснявшего ему, почему они не могут остаться дольше, Рэдалф переводил жесткий взгляд с него на Элана.

– Что ж, – сказал Рэдалф, и маска любезности почти соскользнула с лица вероломного барона, – если вы не дорожите обществом драгоценного друга Криспина, тогда вам надо уезжать до того, как закончатся его свадебные торжества. Но не раньше завтрашнего дня. Я надеюсь, вы проведете еще одну ночь под моим кровом.

– Мы так и собирались, – ответил Пирс. Коротко кивнув, Рэдалф отошел от них, приказав своей тени – Бэрду – следовать за ним.

– Я ждал, что он обрадуется нашему отъезду, – заметил Элан, озадаченный настоятельной просьбой Рэдалфа остаться еще на одну ночь. – Не думаю, что он в восторге от нас обоих.

– Его отношение к нам после нынешней ночи не будет иметь никакого значения, – сказал Пирс, но, заметив, как настороженно оглядывает Элан большой зал, спросил: – Что-то неладно?

– Не кажется ли тебе, что сегодня в зале подозрительно темно?

– Просто еще не все свечи и факелы зажжены, – отозвался Пирс, – и кроме того, открыта наружная дверь. Смотри, какой яркий свет устремился в зал. От этого темные углы кажутся еще темнее.

– Возможно. – Но сомнения Элана не рассеялись. – На какое-то мгновение все потемнело. Наверное, это мне почудилось.

– Ты просто устал после сегодняшней утренней охоты. Поздно ложиться, рано вставать, долгие погони за дичью и птицей и еще более длинные пиры – это и великана свалит с ног. Я предпочитаю простую честную, жизнь рыцаря-воина, без пиров и шумных празднеств.

– Особенно во владениях Рэдалфа, – раздраженно проронил Элан.

Они были не единственными гостями, собиравшимися покинуть Бэннингфорд на следующее утро, и Рэдалф лицемерно громко сожалел об отъезде каждого. Двое баронов торопились ко двору начинать свою сорокадневную обязательную службу королю, а третий должен был вернуться домой к свадьбе сына. Чтобы отметить разъезд почетных гостей, Рэдалф приказал Роэз устроить роскошный пир в этот вечер, когда все соберутся последний раз в большом зале его замка.

Элан и Пирс еще раз оказались за верхним столом. Пирса усадили около Роэз, а Элана подальше, между статной дамой и пухленькой леди средних лет, которая, разговаривая, все время клала руку ему на бедро. В другое время такое откровенное заигрывание позабавило бы Элана. Но в этот вечер он думал только об одной женщине. Со своего места он не мог ее видеть: Криспин загораживал обожаемую Джоанну. Он понимал, что не должен даже пытаться говорить с ней наедине, но мечтал снова сказать любимой, что всегда придет на помощь, если когда-нибудь ей это понадобится. Здравый смысл подсказывал ему, что не следует повторять уже раз сказанное, но вещее сердце и растущая безотчетная тревога подсказывали иное.

– Это особое вино. – Служанка наливала рубиновую жидкость обеим леди, опустошив свой кувшин до дна. – А вот еще. – И она потянулась за новым, стоявшим на подносе, который держал Бэрд.

– Я сам налью, – сказал ей Бэрд. – Забери поднос и пустой кувшин на кухню. Я подойду через минуту и принесу еще.

– Бэрд, почему ты выполняешь эту работу? – спросил Элан.

– Это лучшее вино барона Рэдалфа. – Наполнив кубок Элана, Бэрд выпрямился и свободной рукой одернул свою неизменную зеленую тунику. – Рэдалф велел мне позаботиться, чтобы слуги не стащили его для себя и не подсунули дорогим гостям какой-нибудь кислятины.

– Разумная предусмотрительность, – заметила пожилая дама, – если за слугами не глядеть в оба, они все съедят и выпьют.

– Слугам верить нельзя, – подтвердила пухленькая соседка Элана. Положив бесцеремонно руку ему на бедро, она продолжала: – Я знаю леди, у которой украла драгоценности ее доверенная служанка. Можете себе представить? Украла все ее драгоценности прямо из спальни и сбежала с ними.

– Чудовищно, – расстроилась пожилая дама. Забавляясь их дурной манерой вести беседу, Элан медленно потягивал из кубка вино. Вкус его ему не понравился, но он решил допить до конца, чтобы не оскорбить Рэдалфа, оставив на столе почти полный кубок. Рэдалф, казалось, ждал лишь предлога, чтобы начать с ним ссору. Он будет рад покинуть завтра утром замок Бэннингфорд. Фальшь, лицемерие и грубость, царившие во владении Рэдалфа, действовали ему на нервы, а может быть, его подавленное настроение было связано с тоской разлуки. Элан едва мог дождаться рассвета. Наконец пиршество почти закончилось.

Элан увидел, как поднялся из-за стола Криспин и как Пирс проводил его к наружной двери зала. Криспин пошатывался, как будто выпил слишком много. Пирс оглянулся, встретился глазами с Эланом и слегка кивнул, показывая, что нужна его помощь. Элан поставил на стол почти пустой кубок и встал.

– Простите, – обратился он своим соседкам, – но я должен вас покинуть. Кажется, жениху нужна моя помощь.

Он неожиданно почувствовал, что ему трудно выпрямиться, голова закружилась и к горлу подступила тошнота.

– По-моему, вы и сами выпили лишнего, – укоризненно заметила пожилая дама.

– Только два кубка с начала ужина, – возразил Элан.

Путь до двери показался ему неимоверно длинным. Юноша еле шел, преодолевая ужасную слабость. Он не мог задержать на чем-либо взгляд, все плыло перед глазами. Его страшно мутило. Услышав наконец голос Пирса, он, почти теряя сознание, двинулся к другу.

Джоанна видела, как они трое покинули большой зал, и досадливо покачала головой. До чего же глупы эти мужчины. Зачем пить так много, если знаешь, что наутро будешь больным? Или даже нынче ночью, если выпьешь лишнего. Бедный Криспин.

Она оглядела зал. Отец в кои-то веки сидел один и с мрачной сосредоточенностью смотрел в кубок. Неподалеку расположился аббат Эмброуз, оживленно разговаривая с каким-то знатным человеком и его женой. Роэз, как всегда, была вся в заботах, отдавая распоряжения служанкам. Остальные гости наслаждались пиршеством, и никто из них не выглядел пьянее обычного. Пирс тоже был трезв. Странно, что вино так одурманивающе подействовало только на Криспина и Элана. Встав со стула, Джоанна последовала за мужчинами в небольшой зал перед входом, намереваясь помочь им. Она сможет подержать голову Криспина и обтереть ему лицо прохладной влажной тканью, когда его вытошнит.

В зале перед входной дверью никого не было. Даже стражника, который должен был охранять вход, хотя она увидела, как кто-то мелькнул на верхней ступеньке за дверью снаружи и быстро исчез. Наружная дверь была справа от нее, а слева каменная лестница вела вверх в спальные покои западной башни. Под изгибом лестницы в дальнем конце этого маленького зала была дверь, за которой находилась караульная комната. В ней отдыхали между дозорами стражники, стерегущие западную башню, там они оставляли свое тяжелое вооружение, чтобы оно было под рукой, если понадобится. Дверь в эту комнату была приоткрыта.

Для удобства стражников во внешней стене караульной был встроен небольшой туалет. Джоанна решила, что вероятнее всего, Криспин и Элан отправились туда, потому что это было ближайшее место, где можно было избавиться от недомогания. Какой-то звук, донесшийся из-за двери, казалось, подтвердил ее предположение. Она поспешила к двери и, толкнув ее, открыла совсем. Она оказалась посреди комнаты раньше, чем осознала весь ужас зрелища, представшего перед ней.

То, что Пирс только что поспешно выскочил из туалета, было видно по беспорядку в его одежде. Они с Эланом поддерживали Криспина, залитого кровью с головы до ног. На полу валялся длинный охотничий нож. Кровь была на полу и на одежде Элана… кровь была повсюду… алая… ярко-алая… а Криспин был бледен как привидение, голова его беспомощно моталась из стороны в сторону.

– Положи его на пол, – сказал Пирс.

Джоанна оказалась рядом прежде, чем они успели это сделать. Не заботясь, что это погубит ее роскошное шелковое платье, она опустилась на колени в липкую лужу и приподняла тунику Криспина, обнажив смертельную рану. Джоанна не отшатнулась от крови. Она за свою короткую жизнь насмотрелась на кровь: с тех пор, как повзрослела настолько, чтобы помогать Роэз перевязывать раны латников, если они участвовали в боях неподалеку от замка. Но до этих пор никто из близких ей не был ранен так тяжко и безнадежно смертельно.

– Криспин, дорогой мой! – Она заключила его в свои объятия, зная, что ничем уже не сможет ему помочь: рана его была слишком глубока и потеря крови чересчур велика.

Он узнал ее. Глаза его были широко открыты, и он глядел на нее. Губы его шевельнулись.

– Почему? – шептал Криспин. – Он… он… почему?

– Кто это с тобой сделал? – негодовал Пирс, опускаясь на колени рядом с упавшим. – Криспин, скажи нам. Мы проследим, чтобы он был наказан.

– Отец, – произнес Криспин, глядя на Джоанну, а потом на кого-то через плечо Пирса. – Отец…

– Пирс, отодвинься, пожалуйста. – Аббат Эмброуз оказался рядом. – Слава Богу, что я последовал за Джоанной поглядеть, все ли в порядке. Криспин, мальчик мой возлюбленный, ты меня слышишь?

Криспин коротко с хрипом втянул в себя воздух. Когда он выдохнул его, свет у него в глазах погас. Аббат Эмброуз перекрестил его.

– Еще будет время закончить то, что я должен буду сделать для Криспина, – сказал аббат Эмброуз. – Криспин мертв, и я должен прежде всего позаботиться о живых.

Джоанна испустила хриплый душераздирающий стон. Она все еще продолжала держать тело Криспина в своих объятиях. Голова его покоилась у нее на плече, и она укачивала его, как ребенка.

– Тише, дорогая моя. – Аббат Эмброуз опустил руку на ее склоненную голову. – Постарайся сдержать свое неутешное горе, пока я не выясню несколько важных вопросов, связанных с убийством. Джоанна, ты видела, что произошло?

Она не могла говорить, слова застревали в горле. Джоанна словно оцепенела и онемела, сознавая, что Криспин мертв, но еще не в силах была поверить в случившееся. Она от ужаса потеряла дар речи. Но она могла видеть и слышать с необычайной ясностью, и все трагические события до мельчайших подробностей запечатлелись в ее сердце и памяти так глубоко, что она запомнила их навсегда.

– Пирс, скажи мне, ты видел, кто это сделал? – не отступал аббат Эмброуз.

– Я был за ширмой, – ответил Пирс, – когда услышал шум и Элан позвал меня, я выскочил и увидел: он поддерживал обливающегося кровью Криспина.

– Элан? – Аббат Эмброуз обернулся к нему, и Джоанна тоже подняла на него глаза. Голубая туника Элана и чулки промокли от крови Криспина, лицо было бледным и измученным. У него был такой вид, словно он сейчас разрыдается. Аббат Эмброуз положил руку ему на плечо, успокаивая. – Я должен задать тебе только один вопрос, Элан, потому что узнаю этот охотничий нож. Он твой. Ты заколол Криспина?

– Я любил его, – прохрипел Элан. – Меня тошнило… мне и сейчас плохо… голова раскалывается.

– У тебя был с собой охотничий нож, когда ты сидел в большом зале? – Голос аббата Эмброуза звучал непривычно резко.

– Я… я не знаю. – Элан потер лоб, и его окровавленная рука оставила багровый след на бледной коже. – Не могу вспомнить. Может быть, позднее.

– Для тебя может не быть никакого «позднее». – Аббат Эмброуз снова перевел взгляд на Пирса. – А тебя почему не тошнит?

– Не знаю, разве что я съел только кусочек жареного мяса и выпил лишь глоток вина. Оно мне показалось горьким, а поскольку я слишком перепил и переел прошлым вечером, мне утром было очень плохо, и я решил сегодня воздержаться. – Пирс поглядел на Дверь. – А где стражники? Почему сюда никто не заходит?

– Забавный вопрос. – Аббат Эмброуз подошел к двери и закрыл ее.

– Там не было никого на страже. И больше никому не было плохо, – молвила вдруг Джоанна. Все посмотрели на нее с недоумением. Затем Пирс и аббат Эмброуз переглянулись, а Элан упал на колени около бездыханного Криспина.

– Криспин! – скорбно произнес он, гладя лицо мертвого друга.

Джоанна прижала мужа ближе к своей груди.

– Не прикасайся к нему, – воскликнула она.

– Джоанна, пожалуйста…

– Пирс, – сказал аббат Эмброуз, подбирая охотничий нож и плащ, который какой-то нерадивый латник небрежно бросил на скамью. – Я хочу, чтобы ты увез Элана из замка. Уезжайте сейчас же, пока Рэдалф не приказал закрыть ворота.

– Я не могу уехать. – Элан все еще смотрел на Джоанну, которая отвернулась от него.

– Ты должен покинуть замок, и немедленно. – Аббат Эмброуз поднял молодого человека с колен и накинул ему на плечи плащ, прикрывая окровавленную тунику. – Криспин убит твоим ножом. Ты весь в крови. Барон Рэдалф тебя не выносит из-за того, что заметил твое увлечение Джоанной. Он не упустит такого удобного случая, чтобы обвинить тебя в убийстве. Ты должен удалиться немедленно. Мой долг сообщить Рэдалфу о том, что случилось. Я не могу больше откладывать это, в противном случае кто-нибудь обнаружит нас и поднимет тревогу.

– Он прав, Элан. – Умница Пирс понял нависшую над Эланом опасность. Он взял из рук аббата Эмброуза охотничий нож и заткнул себе за пояс. – Рэдалф не даст тебе ни малейшей возможности доказать свою невиновность, Элан. Особенно если ты не в состоянии вспомнить, как это случилось. Проклятье! Если б я не зашел в туалет, может, этой трагедии и не произошло!

– Не вини себя. Я уверен, что никто из вас этого не делал. Я полагаюсь на тебя, Пирс, – сказал аббат Эмброуз. – Увези отсюда Элана живым. Я не буду говорить тебе в присутствии Джоанны, что надо сделать потом, так как Рэдалф может каким-либо способом принудить ее рассказать о их взаимной любви, тогда Элану несдобровать.

– Я понимаю вас, святой отец. Но даже то немногое, что слышала Джоанна, может помешать нам бежать, – заметил проницательный Пирс.

– Я ничего не скажу моему отцу! – Ненависть в голосе Джоанны заставила троих мужчин снова взглянуть на нее. – Я ничего не скажу барону Рэдалфу!

– Джоанна! – Элан потянулся было к ней.

– Ты не в состоянии сдержать свое обещание помогать мне, – продолжала она с едва сдерживаемой яростью. – Исчезни с глаз моих! Спасайся от мести моего отца. Докажи потом свою невиновность, если сможешь. Оставь меня с моим мертвым мужем.

– Я клянусь, – сказал Элан, – что, как только смогу, вернусь обратно. Я вернусь за тобой, Джоанна.

Эти слова она услышала и вспоминала позднее, но больше она ничего не слышала. Горе захлестнуло ее, гроза, затаившаяся в ее душе, разразилась, и слезы, которые она долго сдерживала, полились потоком. Она не знала, когда покинули комнату Пирс и Элан, не чувствовала утешающую руку аббата Эмброуза на своем плече, пока он выжидал, давая юношам больше времени для побега, прежде чем обязан будет объявить об убийстве Криспина. Слишком много случилось непредвиденного и трагического с Джоанной в последние дни, множество раздирающих душу и сердце противоречивых чувств боролись в ее душе. Теперь она не могла думать ни о чем, кроме своего горя и потери Криспина. Она замкнулась в себе, вошла в недоступный постороннему глазу мир, где ни боль, ни потери не могли вывести ее из оцепенения.

Но Джоанна не могла совсем отрешиться от того, что происходило вокруг. Она слышала, как появились в караульной Рэдалф с Бэрдом и группой латников. Она кричала и дралась с отцом и Бэрдом, пытавшимися забрать у нее тело Криспина, и отдала его только в добрые руки аббата Эмброуза. Она слышала, голос Роэз и сознавала, что происходит, когда Бэрд поднял ее с пола и, прижав к своей старой зеленой тунике, отнес наверх, в комнату, которую она делила с Криспином. Роэз сняла с нее промокшее от крови платье, вымыла руки и тело там, где кровь просочилась сквозь ткань. Затем уложила в постель, заботливо укрыла и прислонила к ногам нагретые камни, чтобы унять дрожь, сотрясавшую ее тело. Роэз принесла ей настоянное на травах вино. И тогда Джоанна наконец забылась тяжелым сном.

Внизу в большом зале Рэдалф снова устраивал жизнь своей дочери.

– Я разослал, отряды на поиск этих негодяев, – объявил он аббату Эмброузу. – Когда мы их найдем, Элан и Пирс будут повешены за то, что сделали.

– Вы можете поискать убийцу, не устраивая погоню за невинными юношами, – предложил аббат Эмброуз.

– Зачем? – Рэдалф пристально посмотрел на священника. – Вы знаете еще кого-то, кто желал бы причинить вред моему сыну Криспину? Да, именно так я о нем думаю, как о своем сыне, потому что его славный характер полюбился мне с первой встречи. И моей дочери тоже. Бедную Джоанну сокрушила эта трагедия.

– Я хотел бы повидать ее и сказать, как смогу, слова утешения, – предложил аббат Эмброуз.

– Она сейчас спит. С ней сидит моя жена. Это очень добрая мысль, аббат Эмброуз, но вам не надо беспокоиться. Мы с Роэз позаботимся о Джоанне. Я согласен похоронить его в Хафстоне, как вы желаете. Давайте сделаем это завтра, тогда вы сможете сразу отправиться в свое путешествие на Сицилию.

– Я думаю, теперь мне следует отложить мое паломничество, – возразил аббат Эмброуз. – Со смертью Криспина Хафстон остался без присмотра.

– Но это теперь моя забота, – ответил Рэдалф, – и я рад, что мы записали это в брачном договоре. По смерти Криспина я становлюсь управляющим Хафстона и опекуном его ребенка.

– Ребенка? – изумленно повторил аббат Эмброуз. – У Криспина нет детей.

– Этого мы еще не знаем. Разве не так? Джоанна, возможно, носит его дитя.

– Святые небеса! – Аббат Эмброуз печально вздохнул.

– Брак был осуществлен должным образом, – удовлетворенно продолжал Рэдалф. – Я сам ходил следующим утром посмотреть на окровавленную простыню, после того как Криспин и Джоанна вышли из брачного покоя. И после этого они ведь провели еще несколько ночей и дней вместе.

– Всего лишь два дня и две ночи после первой брачной, – уточнил аббат Эмброуз.

– Ну и что? Этого же вполне достаточно. – Рэдалф улыбнулся при мысли об этом. – Возможно, ребенок Криспина уже живет в чреве моей дочери. Наследник его и моих владений.

Аббат Эмброуз перекрестился и вознес молитву о добром здоровье и благополучии Джоанны.

– Да, святой отец, я позабочусь о ее благополучии, – не унимался Рэдалф. – Джоанна много для меня значит, а с ребенком еще больше. Ну, так что, священник? У вас не слишком счастливый вид. Вы что, хотели забрать Хафстон себе, чтобы отдать потом церкви? Или считаете, что я обманом получил власть над этими землями?

– Я считаю, – ответил аббат Эмброуз, – что вы честны, насколько это вам доступно.

– Что ж, тогда нет никаких сомнений. Вы можете отправляться на Сицилию немедленно после похорон. То есть завтра.

– Прежде чем я уеду, я хотел бы увидеть Джоанну, – настаивал аббат Эмброуз. – Я хочу помолиться вместе с ней о душе Криспина.

– Почему бы нам не подождать до завтра, – предложил Рэдалф, – пока не будем знать, как она себя чувствует?

Однако наутро он сообщил аббату Эмброузу, что Джоанна тяжело больна от потрясения и горя и не способна видеться с кем бы то ни было. Он не счел нужным рассказывать священнику о бурной сцене, разыгравшейся на рассвете между ним и дочерью в присутствии безмолвной Роэз.

– Я буду присутствовать на похоронах Криспина, – объявила Джоанна.

– Ты останешься в этой комнате, пока я не разрешу тебе выйти, – заявил в ответ Рэдалф.

– Я больше не подчиняюсь тебе, – вскрикнула она. – Я замужняя женщина.

– Ты вдова, вернувшаяся под опеку отца, слишком убитая горем, чтобы покидать свои покои, – отвечал Рэдалф.

– Я больше не буду повиноваться тебе! – Она не дрогнула, когда Рэдалф поднял свою тяжелую длань, чтобы ударить дочь. Но, опомнившись, опустил руку.

– Я потратил долгие годы, защищая свои земли от уэльских лордов, – сказал он. – Я не побью тебя, чтобы не рисковать выкидышем, если ты понесла ребенка. Я не буду рисковать счастьем получить законного наследника, который будет защищать мои земли, когда меня не станет.

– Это все, что я для тебя значу. – Она разрывалась между мыслью о том, чтобы родился ребенок Криспина и ненавистью к отцу, равнодушного ко всему, кроме своих корыстных целей. – Я всегда была только средством получить наследника. Не так ли? Просто сосудом, чтобы выносить твоего приемника. Ты ко мне равнодушен. Я не думаю, что ты вообще любишь кого-либо. Ты не способен любить, отец!

– Роэз, – обратился Рэдалф к жене, которая со страхом смотрела и слушала эту ссору, – позови слугу и вели принести в эту комнату все, что понадобится вам с Джоанной на то время, пока я не вернусь из Хафстона.

– Как же так, милорд? – растерянно переспросила Роэз.

– Поступай, как я сказал, женщина! – взревел Рэдалф.

– Но, милорд. Мне сегодня столько надо сделать, – начала возражать Роэз. – У нас много гостей, которых надо кормить и развлекать.

– Те гости, которые еще задержались здесь после вчерашнего убийства, поедут со мной в Хафстон на похороны. Я послал туда человека приказать тамошним слугам приготовить поминки. Когда они закончатся, гости могут отправляться домой или к дьяволу, мне все равно. А ты, моя дорогая и послушная жена, проведешь сегодняшний день в этой комнате с Джоанной. С той стороны двери я поставлю на страже Бэрда, чтобы быть уверенным, что вас не побеспокоят. А теперь зови слугу, потому что я тороплюсь в дорогу.

– Я хочу видеть аббата Эмброуза, – потребовала Джоанна.

– Ты никого не увидишь, кроме меня и Роэз, – прорычал Рэдалф. – И не вздумай склонять Роэз передавать какие-нибудь твои послания. Она знает, каково возражать мне. Ты ведь знаешь, Роэз?

Бросив быстрый взгляд на Джоанну, Роэз кивнула:

– Да, милорд.

– Ты сумасшедший, – сказала Джоанна отцу.

– Я не знаю ни одного человека, который назвал бы меня так, – совершенно спокойно ответил он. – Зато много найдется тех, кто сочтет, что ты обезумела от горя, раз бросаешь такие обвинения. Так что придержи свой язык, бесстыдница.

В конце погребальной службы Рэдалф поднялся сказать слово.

– Я умоляю всех вас, дорогие друзья, – обратился он к собравшимся в крохотной часовне Хафстона, – если кто-нибудь из вас узнает местонахождение двух рыцарей-злодеев, Пирса из Стоуксбро и Элана из Уортхэма, схватите их и держите под стражей и известите об этом меня. Я не допущу, чтобы убийцы Криспина остались безнаказанными. Сегодня утром я отправил послание королю Генриху с просьбой объявить Элана и Пирса вне закона. Я хочу, чтобы их обоих повесили за то, что они сделали. Да, повесили, несмотря на их знатное происхождение! Отрубить голову – слишком легкая казнь для тех, кто убил своего родственника.

А теперь давайте похороним Криспина в усыпальнице под этим алтарем, чтобы он покоился, рядом со своими предками. Я торжественно клянусь, что велю изваять лицо покойного из лучшего мрамора и поставлю на его гробнице. Я также клянусь быть рачительным управляющим владениями Криспина и сохранить их в полном порядке для будущего сына, которого, надеюсь, произведет на свет его вдова в продолжение его рода.

Эта речь вызвала восхищение у всех присутствующих, потому что хотя убийства родственников случались… и даже иногда считались необходимыми в целях самосохранения… но все-таки какие-то отдаленные представления о справедливости у них были, и в это утро Рэдалф явил себя примером всего лучшего, что есть в нормандских баронах. Объявит король Генрих Пирса и Элана вне закона или не объявит, значения не имело. Если любого из них поймают, пощады не будет. А что касается Джоанны, любой из присутствующих здесь мужчин сделал бы то же самое: утверждал, что его дочь может… всего лишь может… родить ребенка, чтобы оправдать захват земель, ранее ему не принадлежавших.

Все гости разъехались, и в замке Бэннингфорд снова наступила тишина. Барон Рэдалф, теперь хозяин вдвое большего количества земель, чем неделей раньше, был абсолютно уверен в своей неколебимой власти, когда предстал перед дочерью и женой в брачном покое, где Джоанна оставалась со смерти Криспина.

– Хватит реветь! – заорал он на Джоанну. – Может, тебе и нравилось заниматься с Криспином любовью, но это всего лишь физическое удовольствие. Ты его почти не знала. Не больше, чем я и Роэз. Прекратишь ты свое нытье?

– Он был добр ко мне. – Джоанна пыталась, как могла, выполнить бездушный приказ отца. – Если бы хватило времени, его доброта и моя благодарность за то, что он не был груб со мной, могли перерасти во взаимное доверие. Мы могли бы глубоко привязаться друг к другу. – Увидев, с каким недоверчивым видом смотрит на нее отец, она замолчала, сознавая, что он не способен понять ее скорби о благородном Криспине.

– Мое самое сокровенное желание, чтобы с тобой было все благополучно, – начал Рэдалф, – поэтому ты останешься в этой комнате до определенного времени.

– Что ты говоришь? – вскричала Джоанна. – Я что, пленница? Если так, то почему? Я не сделала ничего плохого.

– Надеюсь, что нет. Ты останешься здесь под стражей, пока мы не удостоверимся, что ты беременна.

– Но это займет несколько недель, – возразила Роэз. – Я могу понять: ты не хочешь, чтобы она ездила верхом или чрезмерно утомлялась, что может привести к выкидышу. Но, милорд, вы же позволите Джоанне проводить часть дня на верхней площадке башни, где много солнца, как она привыкла. Ее шитье…

– Шить она может и здесь, – сказал непреклонный Рэдалф. – Света здесь хватает.

Это и в самом деле была славная комната, лучший покой для гостей в замке, расположенный высоко в западной башне. Безопасный и уединенный. Так как он находился высоко за пределами полета стрел, лишь чуть ниже уровня собственной спальни барона. И окна были чуть шире узких бойниц, пробитых в толстых каменных стенах нижних этажей. В этой комнате было два окна, находившиеся так близко друг к другу, что образовывали нечто вроде алькова. Под окном в стене была высечена каменная полка, на ней лежали подушки, превращавшие ее в удобное сиденье. Для большего уюта на окнах были приделаны не только деревянные ставни, но весь альков занавешивали тяжелым шерстяным занавесом, который в зимние ночи можно было задергивать, сохраняя в комнате тепло. Вещи, принадлежавшие Криспину, и сундук с его одеждой были убраны по распоряжению Рэдалфа, но вещи Джоанны остались.

– Я не вижу в этой комнате никаких недостатков, – продолжал Рэдалф, поглядывая на две жаровни, в которых зимой жгли уголь для обогрева. – Тут уютно и удобно. Ты должна быть здесь счастлива.

– Я не могу находиться в одной и той же комнате дни и месяцы напролет, – воскликнула Джоанна.

– Именно это ты и сделаешь, – ответил Рэдалф. – Я не могу позволить тебе разговаривать или просто видеться ни с одним мужчиной, кроме меня, пока не узнаю, что ты ждешь ребенка от Криспина. Чтобы не было никаких сомнений в отцовстве.

– А если она не беременна? – спросила Роэз.

– Ну, тогда, – Рэдалф сжимал и разжимал пальцы, словно хотел стиснуть ими стройную шейку дочери, если она окажется бесплодной, – тогда я снова выдам ее замуж, как только кончится траур, за кого-нибудь еще. У меня должен быть наследник. Должен!

– Милорд, это очень жестокое обращение с девушкой, которая всего лишь выполняла ваши желания, – настаивала Роэз.

– Надо ли мне напоминать тебе, что если бы ты родила мне детей, у меня не было бы необходимости так обращаться с Джоанной? – Рэдалф обернулся к Роэз со злорадством человека, любящего унижать того, кто слабее и беззащитнее его. – Это тяжкий порок, делающий жену неполноценной. И если ты окажешься не только бесплодной, но и своевольной, я могу на законном основании расторгнуть брак и отправить тебя в монастырь.

– Но если Джоанна беременна и не будет двигаться, – продолжала Роэз, рискуя своим благополучием ради юной вдовы, – она ослабнет и заболеет и сможет родить лишь хилого ребенка вам в наследники. По-моему, милорд, в ваших интересах разрешить Джоанне прогуливаться каждый день по крепостной стене, иногда посещать сад с травами. Я буду сопровождать ее и прослежу, чтобы она ни с кем не разговаривала.

Рэдалф перевел взгляд с Роэз на дочь. Он был в нерешительности. Слова жены встревожили его. Джоанна затаила дыхание.

– Джоанна может прогуливаться по крепостным стенам вместе с тобой, – наконец смилостивился он, – но только с Бэрдом. Он будет охранять вас обеих. Бэрд уж позаботится, чтобы ни один мужчина не приблизился к Джоанне.

Это было не то, что хотелось бы услышать Джоанне. Никакой радости не будет в прогулках с Бэрдом, которого она терпеть не могла. Но радость хоть небольшой свободы возобладала над отвращением к тюремщику.

– Спасибо, отец, – кротко сказала она, несмотря на гнев, кипевший в ее сердце.

– Бэрд будет также сторожить твою дверь, – продолжал Рэдалф. – Кроме засова внутри, я поставлю тебе на дверь крепкий замок, чтобы лучше уберечь от всяких вторжений. Женщина Бэрда, Лиз, будет убирать твою комнату и приносить тебе еду. Не пытайся подружиться с ней. Бэрд позаботится, чтобы она не передавала от тебя никаких посланий.

– У меня вовсе нет желания разговаривать с Лиз, – отвечала Джоанна. – Она отвратительная женщина.

– И ты не будешь передавать никаких посланий ни от Джоанны, ни к ней, – обратился Рэдалф к жене. – Если дорожишь своей жизнью.

– Я выполню все ваши приказания, милорд.

– Как только снаружи на дверь поставят замок, лишь у меня и у Бэрда будут ключи от этой комнаты, – заметил Рэдалф. – Когда захочешь сюда войти, обратишься ко мне или к нему.

– Да, милорд. – Роэз склонила голову в знак повиновения.

Когда Рэдалф ушел, Джоанна опустилась на сиденье у окна и прислонилась головой к каменной стене.

– Неужели это все, на что мне разрешается смотреть, – воскликнула она. – Только на то, что видно из этих двух узких окошек? Я сойду с ума.

– Не теряй надежды. – Роэз села рядом с ней.

– Спасибо за желание мне помочь, – сказала Джоанна.

– Мне хотелось бы сделать больше. Без тебя моя жизнь была бы совсем грустной: не только без детей, но и без любви. Я сделаю все, что смогу, чтобы облегчить твое заточение, потому что так это и называется – заточение. Я помогла бы тебе бежать, если б сумела. Хотя куда ты можешь убежать, кроме монастыря, я не знаю.

– Не ставь себя под удар ради меня, – предостерегла ее Джоанна и горестно улыбнулась. – Что я буду делать, если отец отошлет тебя? У нас с тобой есть только мы, Роэз.

– Я буду осторожна, – пообещала Роэз. – Я постараюсь каждую ночь угождать ему в постели и предотвращать вспышки гнева.

– Самое забавное будет, если ты после этого забеременеешь, – улыбнулась Джоанна.

– Я начинаю думать, что в моем бесплодии виновата не столько я, сколько Рэдалф, – ответила Роэз и, сменив щекотливую тему, поинтересовалась: – А что ты думаешь об Элане? Ты веришь выдумке Рэдалфа, что Криспина убил он?

– Что бы ни заявлял мой отец или кто бы то ни был, – ответила Джоанна, – я сердцем знаю, что Элан не мог совершить убийства.

– Я тоже убеждена в этом, – с чувством подтвердила Роэз. – И сэр Пирс не мог. Но хотелось бы мне знать, кто же подлый убийца.

ГЛАВА 7

Аббат Эмброуз покинул Хафстон рано утром после похорон Криспина. Он путешествовал один. Это было почти безопасно даже в этой части Англии, расположенной вблизи границы с Уэльсом. При короле Генрихе I немного нашлось бы греховодников, осмеливавшихся напасть на священника. Аббат Эмброуз ехал на тихой кобылке и еще вел на поводу двоих лошадей: одну сменную кобылу для себя и одну вьючную, нагруженную его скромными пожитками и огромным для одного человека количеством провизии. Так как он не скрывал, что едет в Лондон, а затем в Гастингс, откуда собирается через Узкое Море добраться до Нормандии, то и выбрал дорогу, идущую в этом направлении. Дорога эта, больше походившая на тропу, петляла по глухим лесным чащобам. Так как день был ясным и теплым, аббат Эмброуз ехал с непокрытой головой, и его свежевыбритая тонзура[3] белела далеко окрест как символ его святости. Однако мысли его были заняты делами совсем не духовными, и, продвигаясь вперед, он снова и снова бросал испытующие взгляды в зеленые заросли по обе стороны дороги. Когда ближе к полудню на пути перед ним возникла высокая фигура, закутанная в темный плащ, он решительно натянул поводья, резко останавливая лошадь.

– Слава Богу, – воскликнул он. – Я боялся разминуться с вами или, хуже того, убедиться, что вас ночью схватили, а мне об этом не дали знать.

– Вам лучше заехать в лес, – сказал Пирс. – Мы с Эланом нашли безопасное местечко на время, пока не решили, что делать дальше.

Взяв под уздцы лошадь аббата Эмброуза, он свел ее с дороги. Две запасные лошади, привязанные к ее седлу, последовали за ней.

– Удивляюсь, как это вам позволили выехать с такими лошадьми из Хафстона, – заметил Пирс, восхищенно глядя на их великолепную стать.

– Я тоже был удивлен настолько, что решил, будто за мной следят, но пока никаких признаков преследования не заметил. – По мере продвижения в чащу аббат Эмброуз легко спрыгнул с лошади, потому что заросли стали слишком густыми. Низкие ветви деревьев и разросшиеся кусты сильно затрудняли езду. – Вы простите меня, если я скажу, что после того, как я отказался от рыцарской присяги ради святых обетов, получаю огромное удовольствие от того, что подо мной снова прекрасная лошадь и что еду на поиски справедливости в такой ясный день.

– Вы их украли? – откровенно спросил Пирс, подозрительно поглядывая на лошадей.

– Разумеется, нет, сын мой, – отозвался священник с озорной искоркой в глазах. – Они дар барона Рэдалфа церкви Святой Матери во искупление его грехов. А-а, Элан, вот ты где. Слава Богу, вне опасности.

– Я не был бы в безопасности без вашей помощи и сообразительности Пирса, – сказал Элан, выходя из своего зеленого укрытия и приближаясь к священнику. – Мы как-то незаметно ускользнули от целой армии поисковиков и собак, которых отправил по нашему следу Рэдалф. Всю первую ночь мы простояли в пруду, по горло в холодной воде, в то время как собаки лаяли и выли слишком близко, чтобы успокаиваться. Но, несмотря на холод и неуверенность в будущем, я благодарю вас обоих за спасение моей жизни.

– Если б мы сумели спасти и жизнь Криспина, – удрученно сказал Пирс, – если б сейчас нас было здесь четверо, а не всего лишь трое.

– Да. Смерть Криспина возмущает меня и мучит до глубины души, – Эмброуз склонил голову и перекрестился. – Я никогда не устану молиться за милую добрую душу моего племянника. Это все, что мы можем сейчас для него сделать.

Они стояли тесно прижавшись друг к другу, еле сдерживая слезы при мысли о навсегда утраченном родном прекрасном человеке, пока Эмброуз читал молитву.

– Препоручим Криспина заботам Всевышнего, – проговорил Эмброуз, – следующей моей святой обязанностью является забота о живых. И мне кажется, один из вас особенно в ней нуждается.

Элан из Уортхэма, которого аббат Эмброуз увидел сейчас на этой полянке, разительно отличался от того открытого и жизнерадостного юноши, который меньше недели назад прибыл в замок Бэннингфорд на свадьбу своего двоюродного брата. Лицо Элана было бледным и осунувшимся, движения напряженными, словно он был готов по малейшему знаку бежать от опасности.

– Ты снова болел? – с тревогой спросил аббат Эмброуз.

– Нет, тошнота быстро прошла. Я беспокоился за вас, – объяснил Элан. – И еще я боялся, что нас с Пирсом схватят до того, как я вспомню все, что случилось той страшной ночью, и сумею доказать, что не убивал Криспина. Ведь Рэдалф говорит именно так, верно? Что это сделал я? Мы знали, что он обвинит в убийстве меня. Дядя Эмброуз, я хочу, чтобы вы убедили Пирса отделиться. Скажите ему, что для него так будет лучше. Меня он не слушает.

– Много прошло лет с тех пор, как ты называл меня дядей, – сказал Эмброуз. – Это слово мило моим ушам, даже если это всего лишь знак уважения. Дорогой мой мальчик, я не могу советовать Пирсу бросить тебя. Что он будет делать? Вернется в Хафстон, где должен был стать рыцарем-ключарем у Криспина? Туда, где теперь распоряжается Рэдалф? Сколько времени, по-твоему, Пирс уцелеет там? Рэдалф будет настаивать… уже настаивает, что Пирс так же виновен, как и ты.

– Это была глупая идея. – Элан крепко потер лицо ладонями. – Я, кажется, до сих пор плохо соображаю.

– Может быть, из-за того, что ты давно ничего не ел, – заметил Эмброуз. – Мальчики мои, разделите-ка со мной дневную трапезу и выслушайте мои добрые советы.

– Согласен, – отозвался Пирс. – Более того, я обещаю последовать всем вашим советам.

– Вот это слова мудреца. – Легкими умелыми движениями человека, бывшего когда-то славным рыцарем и сохранившего до сих пор силу и гибкость, Эмброуз вытащил из чересседельной сумки узелок и бросил его Пирсу. Еще к седлу вьючной лошади был приторочен запечатанный кувшин с вином, который Эмброуз снял и передал Элану. Затем, поддернув свою рясу до бедер, Эмброуз уселся по-турецки на землю.

– Оставь лошадей как есть, – махнул он рукой, когда Пирс двинулся было к ним, чтобы расседлать. – Нам может понадобиться со всей поспешностью покинуть этот очаровательный уголок. Вино можешь пить спокойно, Элан. В нем нет макового настоя.

– Макового настоя? – Элан, задержав кувшин около губ, удивленно посмотрел на священника. – Так это из-за него мне было так плохо?

– По-моему, это наиболее вероятное объяснение, – заметил Эмброуз. – Маковый настой, смешанный с ядовитыми травами, вызывает такие болезненные симптомы, которые мы видели у тебя. Все, из чего приготовляется это питье, легкодоступно. У любой хорошей хозяйки в кладовой набор трав всегда наготове, чтобы давать раненым при сильных болях.

– Но не думаете же вы всерьез, что в отравлении Элана замешана леди Роэз? – забеспокоился Пирс. – Или Джоанна?

– Нет, – решительно возразил Эмброуз. – Я так не думаю. Не имея доказательства ничьей вины, я оставляю выбор преступника вашему воображению. Но готов спорить, Пирс, что если бы ты выпил за едой в ту ночь полный кубок вина, а не один глоток, то обязательно заболел. Но просто рассуждения ничего не стоят без неопровержимых доказательств. Я не сомневаюсь: вас обоих хотели обвинить в смерти Криспина.

– Но кто это сделал? – не унимался подавленный горем Элан.

– Я не знаю, – ответил Эмброуз.

– Но вы же кого-то подозреваете? – настаивал юноша.

– Я не стану называть ничье имя всуе и тем порочить репутацию возможно невинного человека, – покачал головой Эмброуз.

– Но меня же обвинили без доказательств! – воскликнул Элан. – И только небо способно помочь мне оправдаться, потому что я сделать этого не мог: я все еще не помню, что именно произошло той ночью после того, как я вышел из зала.

– Ты и не должен помнить, – вставил Пирс. – Для этого и понадобился маковый настой… чтобы нас лишить памяти.

– А с Джоанной все хорошо? – внезапно спросил Элан.

– Я не видел ее с той ночи. Отец запер ее в брачном покое. – И Эмброуз рассказал своим спутникам все, что знал о бедственном положении Джоанны и о том, как Рэдалф ведет розыски двоих молодых людей, которых во всеуслышание объявил убийцами Криспина.

– Нам надо найти способ вызволить Джоанну. – Элан вскочил, словно тут же собрался в замок Бэннингфорд.

– Об этом и не думай, – испугался Эмброуз. – В одиночку или вдвоем бессмысленно надеяться даже проникнуть в Бэннингфорд. Вас могут поймать, и я не сомневаюсь, что Рэдалф доведет вас пытками до безумия и лжепризнания, а потом повесит на крепостной стене. Сядь, Элан, и слушай. Я хочу, чтобы вы с Пирсом отправились со мной на Сицилию.

– Нет, – запротестовал Элан. – Я не покину Англию. Справедливость должна восторжествовать ради Криспина. Я обязан найти истинного убийцу и обелить свое честное имя. Я должен освободить Джоанну из этой башни.

– Верю, что со временем ты это сделаешь, – воодушевил его Эмброуз. – Но сейчас ты ничего не сможешь добиться, кроме как спасти себя.

– Я не покину Джоанну! – Лицо Элана потемнело от гнева, он крепко сжал кулаки.

– Может, мне тоже надо было добавить в вино макового сиропа, – пошутил Эмброуз.

– Элан, помолчи и послушай почтенного аббата, – попросил Пирс. – У нас, возможно, осталось мало времени до того, как сюда явятся люди Рэдалфа, которых он послал за нами.

Элан покорился Пирсу: он всегда слушал «брата», даже когда другие пытались его убедить.

– Ладно, достопочтенный сэр Пирс, я выслушаю все, что хочет сказать дядя Эмброуз.

– Тогда сядь, – приказал Эмброуз, и Элан подчинился.

– Всем известно, что я еду в Лондон, а потом в Нормандию, – сказал Эмброуз. – А это значит, что люди Рэдалфа, вероятнее всего, будут вести розыски в том же направлении, к югу и востоку, считая, что я попытаюсь помочь вашему побегу.

– Они наверняка так решат, когда узнают, что вы взяли с собой для путешествия трех лошадей, – заметил Пирс.

– Вот именно, – подтвердил Эмброуз. – Это входило в мои намерения: заставить так их подумать. Но пока Рэдалф ищет двух рыцарей и священника, направляющихся в Лондон, трое священников поедут на север, а через день или два повернут на запад в Уэльс. У меня в седельных сумках есть для вас рясы.

– В Уэльс? – переспросил Элан. – Почему в Уэльс?

– Из Уэльса, – объяснил Эмброуз, – легко перебраться в Ирландию.

– Разумная мысль, – восхитился Пирс. – Это запутает Рэдалфа. А если верно то, что я слышал о валлийцах, они не будут ему помогать, даже если он нападет на наш след.

– Пожалуй. – Особого энтузиазма Элан не выказал, но смолчал и стал слушать, что Эмброуз собирался делать дальше.

– Оказавшись в Ирландии, мы легко найдем корабль, направляющийся в Бордо, так как между странами процветает торговля вином. Из Бордо мы отправимся к Нарбонне, а оттуда к Средиземному морю, где сядем на корабль до Сицилии.

– Это долгое путешествие, – возразил Элан. – Оно займет месяцы, особенно если погода будет плохой и морские ветры будут дуть навстречу или придется долго ждать отплытия корабля.

– Тем лучше. – Эмброуз бросил лукавый взгляд на своих спутников. – Тогда у меня во время путешествия будет время продолжить ваше образование. Вам понадобится лучше, чем сейчас, знать латынь, да и некоторое знание греческого не помешает. Потом, разумеется, арабский. Я несколько лет изучал его, готовясь к своему второму путешествию на Сицилию.

– Все это хорошо для ученого человека вроде тебя, но почему я должен пытаться разговаривать словно какой-то язычник? – презрительно проговорил Элан.

– Этот вопрос выдает твое туманное представление о странах, куда мы едем, – ответил Эмброуз. – Кроме этих языков, я научу вас тому, что знаю о замечательном королевстве Сицилия, так что вы сможете найти свое место при дворе короля Роджера. Я хочу, чтобы вы избежали глупых ошибок, которые делал я, оказавшись на Сицилии по пути из Святой Земли домой. Когда я был еще рыцарем, то не ценил знаний и представившейся мне возможности восполнить свое образование. Если бы я подумал тогда о том, как лучше ими воспользоваться… А вот теперь я возвращаюсь в поисках упущенного и хочу, чтобы вы не повторили моей легкомысленной ошибки.

– Если я уеду из Англии с вами, на что еще не согласился, – сказал Элан, – то смогу сопровождать вас лишь до Ирландии, может быть, до Бордо. И только короткое время. Допускаю, что морское путешествие, возможно, прояснит мои мысли и позволит вспомнить, что произошло, когда был убит Криспин. И думаю, что мне, наверное, лучше покинуть на время Англию, пока не стихнут страсти. Но, как только смогу, я вернусь, чтобы доказать свою невиновность и вызволить Джоанну из-под власти ее изверга отца.

– Я надеялся, что доходчиво объяснил, – укоризненно покачал головою Эмброуз, – что Рэдалф позаботится о том, чтобы тебя объявили вне закона. А как только король Генрих подпишет об этом указ, любой человек в Англии сможет убить тебя, не боясь возмездия. Когда умрет твой отец, ты не сможешь наследовать его земли. Они отойдут короне.

–. Значит, я стану безземельным рыцарем вроде Пирса. – Элан пожал плечами, стараясь примириться с правдой, которую до этой минуты отказывался признавать.

– Однако, – продолжал Эмброуз, – в Сицилийском королевстве рыцарь, обладающий умом и ратным опытом, может заработать себе и земли и титул.

– Что не принесет мне никакой пользы в Англии, – отозвался Элан.

– В одном я согласен с Рэдалфом, – сказал Эмброуз, – король Генрих долго не протянет, а когда он умрет, полагаю, здесь начнется хаос. Потому что, как и Рэдалф, убежден, что большая часть английской знати не станет подчиняться правлению женщины. На эту смуту ты только и можешь надеяться: во время таких междоусобиц все эти объявления «вне закона» забываются либо теряют свою силу. Отправляйся со мной на Сицилию, Элан. Заслужи там земли, власть и богатство. И тогда ты сможешь выбрать подходящий момент, чтобы вернуться и потребовать то, что принадлежит тебе по праву.

– Но ведь это займет годы, – возразил Элан. – А как же Джоанна?

– Ты ничего не можешь для нее сделать, – ответил на его вопрос Пирс. Он с нескрываемым восхищением слушал мудрого Эмброуза. – Рэдалф будет держать Джоанну под таким строгим присмотром, что до нее никому не добраться. Он должен держать ее взаперти, изолировать от мира, чтобы без помех закрепить за собой земли Криспина, – если только Джоанна носит его наследника…

– Все это я понимаю. – Элан снова вскочил на ноги. – Не надо мне ничего повторять. Мне невыносимо думать, что они могут сделать с Джоанной.

Мне тошно от вас… от вашей рассудительности. Ни один из вас не знает, что такое любовь, когда сердце разрывается, пересыхает во рту и вы на все пойдете ради нее… на все!

– Ты искренне убежден, что я этого не знаю? – поднял брови Эмброуз. Он продолжал сидеть на голой земле, подтянув до колен рясу, с ломтем хлеба в руке. – А почему, ты думаешь, я снял кольчугу и надел эту грубую одежду священника, если не ради того единственного, кого люблю больше жизни? Ради него я готов отдать жизнь, принять мученическую смерть, если понадобится.

– Жажда возмездия за гибель дорогого человека не то же самое, что беспредельная любовь к женщине, – возражал Элан.

– Может, и нет. – Несмотря на разгорающийся гнев Элана, Эмброуз сохранял спокойствие. – В молодости я любил одну-двух женщин. Я тогда был рыцарем. И хорошо понимаю, что ты теперь чувствуешь и как тяжело тебе рассуждать разумно, когда все мысли в смятении, а тело мучительно жаждет ее прикосновения. Я прошу тебя лишь поразмыслить над тем, что сейчас помочь Джоанне ты не можешь и в бесплодных попытках скорее всего погубишь свою жизнь и причинишь любимой еще больший вред. Если же ты выждешь, все спокойно обдумаешь, тщательно подготовишься, то позднее настанет день, когда ты преуспеешь в том, что сегодня обречено на трагический провал.

– Выжидать? Не могу! – Элан бросился в лес прочь от своих друзей. Пирс сделал было попытку последовать за ним, но Эмброуз остановил его.

– Не держи его, – сказал он. – Дай ему время на размышления. Элан не дурак. Постепенно он придет к единственно правильному решению.

Элан, не глядя вокруг, продирался сквозь заросли и наконец остановился, испытывая желание разрядить гнев и стукнуть кулаком по самому толстому дереву, попавшемуся на пути. Дереву он вреда не причинил, но сильно ободрал и разбил себе руку. Боль от ссадины и ушибов привела его в чувство.

Молодой человек понимал, что Эмброуз прав. Если бы он мог освободить Джоанну и забрать ее с собой в Сицилийское королевство, он сделал бы это и никогда не пожалел об Англии. Но Элан не мог спасти ее, не отдав взамен своей жизни, и знал, что этой напрасной жертвой не поможет своей любви. Чтобы сохранить надежду на то, что когда-нибудь он вызволит Джоанну из рук ее бездушного алчного отца, он должен был срочно покинуть Англию. Он поклялся над телом Криспина, что вернется к Джоанне и выполнит клятву, когда обстоятельства сложатся благоприятно.

Элан снова ударил кулаком по дереву, испытывая почти радость от боли в руках, помогавшей ему забыть о боли в сердце, которая не оставит его до того счастливого мгновения, пока он снова не обнимет Джоанну.

Он скроет ото всех эту изнуряющую боль. Недостойно мужчины так открыто проявлять чувства, а он уже не мальчик. Его переживаний не заметит никто. Он поступит так, как советует Эмброуз: заслужит в Сицилии такие огромные богатства и власть, что Рэдалф по сравнению с ним будет просто ничтожным муравьем. Тогда он вернется, низвергнет Рэдалфа и вернет свою любовь.

– Я вернусь за тобой, моя любовь, – поклялся он, упершись лбом в дерево и прижав к губам окровавленный кулак. – Жди меня, Джоанна. Я вернусь!

ГЛАВА 8

Жаркой августовской ночью, когда Рэдалф уже лег в постель, он узнал, что его самое страстное желание в этой жизни начало сбываться.

– Милорд, – сообщила ему Роэз, – мы с Джоанной уверены, что она носит ребенка. Так как вы уже несколько недель ее не навещали, она поручила мне рассказать вам об этом. – И когда Рэдалф взволнованно посмотрел на нее, забыв снять свою пропотевшую тунику, Роэз продолжала: – Дважды не пришли к Джоанне месячные кровотечения, и ее каждое утро тошнит. Есть и другие приметы, но это самые верные признаки.

Несколько мгновений Рэдалф испытывал настоящее счастье, но немного спустя его начали мучить сомнения, омрачившие радостное известие.

– Но ведь одному Богу известно, будет ли это мальчик, – сказал он, – или у Джоанны не случится выкидыш, или этот ребенок не умрет, только что появившись на свет.

– О, мой дорогой милорд, неужели вы не можете просто надеяться на лучшее? – удивилась Роэз. – У Джоанны так поднялось настроение! Она благодарна Богу, что ей ниспослана грустная радость выразить покойному Криспину эту последнюю дань своей любви. Она с ликованием встретит первенца, будь это хоть сын, хоть дочь.

– Джоанна может утешаться пустяковыми женскими мечтами, ей-то не нужен наследник.

Рэдалф посмотрел на свою хорошенькую темноволосую жену, которая только что улеглась в супружескую постель. Над зеленым одеялом были видны ее бело-розовые плечи и длинная стройная шея. У Рэдалфа часто возникало дикое желание сжать пальцами это изящное горлышко и выдавить из него жизнь в наказание за бесплодие. Но у деспотичного барона хватало здравого смысла понять, что Роэз ему нужна, чтобы вести хозяйство и заботиться о Джоанне до того, пока не родится внук. А там будет видно…

Ну и наконец, все еще оставалась надежда, что Роэз родит ему наследника. Как было бы прекрасно иметь внука и сына! Тогда он сможет успокоиться, что не достанутся его земли этим хитрым уэльским лордам. Мысль заиметь собственного ребенка всегда пробуждала в нем вожделение. Он потянулся к Роэз, стащил с нее одеяло, разглядывая обнаженную жену, с маленькими упругими грудями, тонкой талией и длинными ногами. Он раздвинул ее ноги и опустился меж них на колени: высокий мужчина с широкой костью, светловолосый и голубоглазый, как его дочь. В молодости он был красив, но в пожилом возрасте лицо его стало багровым, а тело располнело от излишеств в еде и неумеренного питья. Постоянная тревога об отсутствии наследника заставляла его нервничать. Обладая Роэз, он спешил, не испытывая ни капли чувства. Он не любил ее, но ему было приятно, перед тем как удовлетворить свое желание, слышать, как она стонет и вздыхает, ожидая завершения супружеского долга. Она никогда ему не отказывала и, верилось, отдавалась с радостью.

В эту минуту он не мог сделать то, чего хотел: грузное тело не подчинялось проснувшемуся желанию, и мужская плоть оставалась вялой и бессильной. Он взял руку Роэз и приложил к сокровенному месту.

– Сделай мое естество твердым, – приказал он. У Роэз было удивительно гибкое тело. Она сумела с широко раскинутыми ногами, между которых стоял на коленях Рэдалф, сесть. Она стала целовать его, надеясь возбудить страсть в этом расплывшемся, лишенном страсти пожилом мужчине.

– Можешь не стараться, – проворчал он, отклоняясь назад, – все это детские забавы.

– Прошлый раз вам это понравилось, милорд. – Она пощекотала одной рукой его соски, в то время как другой гладила его ниже.

Ласковые касания ее умелых пальцев, когда они порхали, забираясь в самые сокровенные места, возбудили Рэдалфа, наконец он ощутил, как твердеет его хилая мужская плоть.

Роэз продолжала колдовать над ним. Она оседлала его бедра, а затем обвила ногами, усаживаясь на него так, что он проник в нее быстро и глубоко, испытывая острое наслаждение. Но он не подумал, что настоящий, полноценный мужчина не позволит своей женщине обрести такую власть в постели. Есть только один способ, которым настоящий мужчина берет женщину: она на спине, а он над ней, вонзая в нее свою плоть. Единственное, что останавливало Рэдалфа, было сомнение в том, сумеет ли он уложить Роэз навзничь, не выходя из ее лона, чтобы не обмякнуть снова. Но когда Роэз стала вращать бедрами, вжимаясь в него с нарастающим пылом, он решил, что стоит рискнуть.

Неуемная женщина продолжала свой возбуждающий танец, но это уже не имело значения, потому что теперь Рэдалф был там, где ему и полагалось… на ней… и, ощущая себя молодым и страстным мужчиной, с ликующим криком завершил предназначенное ему природой. Он сразу обмяк, но ему было уже все равно. Рэдалф только что доказал свою недюжинную мужскую силу. Он ждал, одобрит ли его Роэз.

– Благодарю вас, милорд, – произнесла она, как он ее учил.

– Ты хорошая жена. – Рэдалф похлопал ее по плечу в приливе великодушия после своего мужского подвига. Небольшая похвала – и Роэз будет, как всегда, покорной. Если б только она родила ему сына!

Когда Рэдалф захрапел на своем краю постели, Роэз свернулась клубочком, лицом в другую сторону, чтобы видеть пробивающийся сквозь узкие щели ставен лунный свет. Вот и еще раз благодаря ее собственным усилиям Рэдалф утолил ее желание. Но была в их интимной близости какая-то холодная пустота. Через несколько недель после их супружества Роэз поняла, что она более чувственна, чем ее бесстрастный муж. Она нуждалась в поцелуях, нежности, горячих ласках, на что бездушный Рэдалф не был способен.

В постели с Рэдалфом Роэз чувствовала себя бесконечно одинокой. Она томилась по мужчине, который согреет ее, обласкает все ее молодое трепетное тело, и она отдастся ему, испытывая не только физическое наслаждение, но и любовь. Она неясно представляла себе такого идеального мужчину. Он будет добрым и великодушным, всегда почтительным с ней. Роэз не позволяла себе дать ему имя, потому что этим допустила бы «прелюбодейство в мыслях своих». Но все равно, засыпая, мечтала о ком-то, кто будет относиться к ней с пылкой любовью, которой она жаждала, и знала, что если когда-нибудь такой необыкновенный человек появится, она сделает для него все на свете, даже невозможное.

Этажом ниже хозяйской спальни, в своей комнате Джоанна тоже не могла заснуть. Мысли, которые днем она загоняла вглубь сознания, ночью одолевали ее. Испытывая безнадежную страсть к одному мужчине, она вышла замуж за другого, овдовела через три дня и была посажена отцом под замок. И вот теперь, беременная, видела во всем, что с ней случилось, следствие своего рабского подчинения воли Рэдалфа.

Ее беспрекословное послушание причиняло вред не только ей, но и другим. А главное, послужило причиной смерти Криспина. Она все больше убеждалась в этом… Из-за ее покорности отцу Элан стал изгнанником, бежал с родины. Та же участь постигла ни в чем не повинного Пирса, потому что Рэдалф объявил юношу сообщником Элана.

Она задумалась о том, сообщит ли ей отец, если Элан погибнет, и решила, что обязательно. Тем самым докажет ей, что он, Рэдалф, победил. Но пока она не услышит этой страшной вести от отца, Джоанна будет верить, что ее возлюбленный жив. Каждый день она молилась о благополучии Элана и Пирса.

Ночью, одна, лежа в постели или сидя без сна у окна, она снова и снова переживала чудовищность отцовского поступка, сломавшего ее жизнь. В ее душе постепенно разгорелось мятежное пламя. Она будет очень осторожной, потому что ее долг – защитить ребенка Криспина. Но она найдет способ обмануть коварного Рэдалфа… ради себя, ради своего новорожденного, ради Пирса и более всего ради Элана. Он обещал вернуться за ней. Она снова увидится с ним… непременно. В этом Джоанна не сомневалась. Она будет ждать его.

Если бы Джоанна знала, сколько лет пройдет до того, как Элан снова приедет в замок Бэннингфорд, она, наверное, сдалась и, несмотря на материнский долг, бросилась бы в отчаянье с крепостной стены.

Зачатый в начале лета ребенок Джоанны родился в первый день весны года от Рождества Христова 1135.

В преддверии великого события Рэдалф привез из Честера в Бэннингфорд повитуху, чтобы наблюдать за родами дочери.

Джоанна, только глянув на грязную старуху, умолила Роэз принять у нее ребенка.

– Я ей не доверяю, – шептала Джоанна, – потому что эту развалину выбрал отец. Роэз, ты помогала нескольким женам отцовских рыцарей, так что опыт у тебя есть. Пожалуйста, я хочу, чтобы в комнате при мне была только ты.

– Я не уверена, – начала было Роэз, но Джоанна судорожно схватила ее за руки, в панике, что мерзкая повитуха коснется ее ребенка.

Они гуляли по крепостной стене, как делали ежедневно. Бэрд сопровождал их, держась на один-два шага сзади. Джоанна так раздалась в эти последние дни беременности, что если она хотела подняться по ступенькам наверх, на стену замка, приходилось просить помощи ненавистного ей Бэрда. Для нее было сущей мукой, когда он прикасался к ее руке, но выбора не оставалось. Прогулки были для нее жизненно необходимы, давая возможность двигаться и не терять необходимой связи с внешним миром. По приказу отца никто не смел приближаться или разговаривать с ней, но она могла наблюдать, как обитатели замка занимаются своими делами во внутреннем дворе, как меняется стража на крепостных стенах. Было несколько добрых людей, взявших за обычай улыбаться Джоанне, когда Бэрд не смотрел в их сторону, и тогда она не чувствовала себя узницей, оторванной от продолжающейся жизни вокруг нее.

– Роэз, ты должна мне пообещать, – Джоанна взяла мачеху под руку. – Поклянись, что, когда настанет мне время родить, ты не оставишь меня с этой грязной ведьмой.

– Посмотрю, что удастся сделать, – ответила Роэз, понизив голос, чтобы не услышал Бэрд. – Я заметила, что вчера вечером повитуха сильно напилась. Может, ее удастся подкупить.

– Делай что хочешь, только поскорее, – умоляла Джоанна. – Мне кажется, времени почти не осталось.

Джоанна оказалась права – роды начались через час после ее возвращения с прогулки: бурно сошли воды, и начались сильные схватки, следовавшие одна за другой. Роэз не покидала ее ни на минуту, но повитуха тоже находилась в комнате.

– Пожалуйста, вели ей уйти, – вскричала Джоанна при виде отталкивающего сморщенного лица и беззубой улыбки дряхлой женщины. Роэз выждала, пока боли немного стихнут, и объяснила падчерице:

– Рэдалф настаивает на ее присутствии, так что, Джоанна, ты вынуждена повиноваться. Но я заключила с ней сделку. За большой кувшин вина и несколько прибереженных мною монет она оставит нас в покое и просто будет тихо сидеть в углу. Повитуха велела Лиз принести наверх два ведра кипящей воды и согласилась сразу же отослать Лиз, чтобы мы остались одни.

– Спасибо, я рада, что буду избавлена от присутствия женщины Бэрда. Я знаю, что прошу у тебя, Роэз. Если что-то будет неладно и ребенок родится мертвым или ущербным, отец накажет не только повитуху, но и тебя. И меня тоже. – Едва успев договорить, Джоанна приготовилась к новой сильной схватке.

– Я никогда не оставлю тебя одну. – Роэз взяла руку Джоанны в свои и крепко сжала. – А теперь держись за меня.

– Он не должен идти так быстро, – пролепетала повитуха, ставя на стол свою деревянную чашу для вина и придвигаясь поближе, чтобы взглянуть на Джоанну. – Это первый ребенок, и схватки должны длиться часами, может, даже днями. – Она попыталась положить грязную руку на живот Джоанны, но роженица с отвращением отпрянула:

– Оставь меня в покое. Не прикасайся ко мне.

– Будь по-твоему. Ты еще завопишь о помощи. Скоро.

С этими словами повитуха подошла к двери, чтобы впустить Лиз с водой. Верная условиям сделки с Роэз, она быстро отправила женщину Бэрда восвояси и задвинула засов.

– Больше нас никто не потревожит, – успокоила Роэз Джоанну и, указав повитухе на угол, распорядилась: – Садись и сиди там, пока я тебя не позову.

– Делайте что хотите. Мне все равно, раз хорошо заплатили, – отозвалась она.

Теперь началась самая трудная пора: надо было помочь новой жизни появиться на свет, потому что, как отметила повитуха, Джоанна не прошла через естественные медленные начальные часы родов. Джоанне казалось, что ее чрево так же рвется вытолкнуть ребенка, как она жаждет поскорее взять его в руки. Во все время мучительных схваток и усилий Джоанны с ней была Роэз, держала ее за руку, обтирала лоб, ободряла.

Роэз заставляла ее ходить по комнате, а когда она больше не могла этого делать из-за дрожи и слабости в подгибающихся ногах, мачеха переменила тактику. Роэз велела ей присесть на корточки над соломенным тюфяком и удерживала ее, чтобы Джоанна не упала в то время, как тужилась и тужилась, пока ей не начало казаться, что она сейчас умрет от напряжения. Роэз ни на мгновение не позволяла ей отвлекаться от ее усилий, а ребенок шел так быстро, что хотя Джоанна охала, стонала и даже выругалась раз или два, устав тужиться, она не кричала почти до самого конца, когда ощутила, как что-то горячее и мокрое выскользнуло из ее тела. И тогда это был уже крик торжества, а не боли. Роэз тоже громко закричала, подхватывая ребенка и поднимая его, в то время как Джоанна опустилась на солому. Быстро обтерев новорожденного, Роэз закутала его в мягкую ткань.

Пронзительный вопль вырвался из крохотного ротика, и Роэз перевернула дитя, отвернув уголок ткани, чтобы Джоанна увидела, что это мальчик. Джоанна протянула руки, и Роэз положила в них ребенка. Джоанна прижала его к груди. Ребенок стал тыкаться в нее носиком, и она рассмеялась счастливым смехом впервые почти за целый год.

– Помоги мне снять грязную рубашку, – обратилась она к Роэз. – Мой сын Криспин голоден.

Минуту спустя ребенок с жадностью начал сосать, но вскоре задремал.

– Что ж, – проговорила повитуха, покидая свой угол и подвигаясь поближе в сопровождении облака винных паров. – Ты родила славного сына. Вот что я тебе теперь скажу: позволь мне сообщить барону Рэдалфу об этом, и я сохраню ваш секрет, что вы делали все сами, без моей помощи.

– Я же тебе уже заплатила, – начала было Роэз, но счастливая усталая Джоанна остановила ее:

– Ладно. Пусть она сообщит об этом отцу, и дай ей получить свое вознаграждение. Нам ведь это неважно, лишь бы маленький Криспин был цел и здоров. Но, женщина, дай нам немножко побыть одним, прежде чем ты отправишься вниз в большой зал.

– Это я могу, потому что вы были добры ко мне, не то что некоторые, и дали мне хорошего вина. Ты так быстро родила, девочка, что близкие, собравшиеся внизу, будут ошеломлены. – Повитуха перегнулась через плечо Роэз, глядя, как та ловко смывает кровь с бедер Джоанны. – По крайней мере, разрывов у нее нет. У тебя все быстро заживет, девочка, и ты скоро будешь готова снова принять мужчину.

Налив себе вина, повитуха удалилась в свой угол.

– Меня не интересуют мужчины, кроме одного, – прошептала Джоанна, целуя шелковые беленькие волосики сына. – Какой он светленький!

– Он должен быть таким при обоих золотоволосых родителях, – откликнулась Роэз. – Как печально, что Криспин никогда не увидит сына.

Но Джоанна ее не слышала: она была поглощена своим сокровищем.

* * *

Рэдалф был в восторге. Как только повитуха сообщила ему счастливую весть, он взлетел по ступеням и ворвался в комнату Джоанны.

– Мальчик! – восклицал он. – Наконец-то! Разверни его, Джоанна, дай мне увидеть его своими глазами.

Джоанна сделала, как он велел, и Рэдалф впился глазами в своего наследника. Ребенок сначала вздрогнул от прохладного вечернего воздуха, но потом раскинул ручки и ножки и открыл огромные синие глаза. Бережно, почти что благоговейно Рэдалф протянул толстый палец и на миг коснулся крохотного мужского органа.

– Отлично. Отлично, – проговорил он, потирая руки. – Бэрд говорит, что на одной из моих ферм есть женщина, чей ребенок умер, оставив ее с огромными грудями, полными молока. Я прикажу ей завтра явиться в замок, чтобы стать кормилицей.

– Нет. – Снова закутав своего сына, Джоанна крепко прижала его к себе, словно защищая от притязаний отца. – Я сама буду нянчить и кормить своего маленького Криспина.

– Криспина? Никогда! – Рэдалф яростно посмотрел на нее. – Мой внук будет зваться Вильям, в честь великого завоевателя, даровавшего эти земли моему роду.

– Криспин, – настойчиво повторила Джоанна, отвечая Рэдалфу таким же суровым и решительным взглядом. – Он будет назван в честь своего отца, зверски убитого каким-то мерзавцем.

– Я сказал: Вильям!

Она видела, как он разгневан. Рэдалф всегда легко выходил из себя, но на этот раз у Джоанны было оружие, и ока готова была им воспользоваться. Месяцы заключения изменили ее. Никогда больше отец не запугает ее. Возможно, внешне покажется, что она повинуется ему, но в сердце ее навсегда поселился дух свободы и мятежа.

– Он будет крещен именем Вильям Криспин, – заявила она. – Я соглашаюсь на Вильяма, а ты соглашаешься не приглашать к нему кормилицу. В конце концов, ты же не хочешь, чтобы твой внук рос на молоке крестьянки, когда я могу дать ему благородную пищу? – Она знала гордыню своего отца и рассудила верно. Со все укрепляющимся ощущением силы она следила за тем, как Рэдалф задумался и принял ее доводы.

– Хорошо, – объявил он, как бы удостаивая ее огромной чести. – Можешь сама кормить своего сына.

– И я буду присутствовать при крещении, – сказала она. – Я дала тебе наследника, которого ты желал, и никто не может усомниться в том, чей он сын. Теперь мое незаконное заточение кончилось.

– Ты так считаешь? – Рэдалф прищурился, и губы его скривились в уродливом подобии улыбки. – Возможно, ты еще не поняла, до каких пределов строгости я готов дойти, чтобы защитить мою дочь и моего внука. Ты и ребенок останетесь здесь, в этой комнате, где я могу быть уверен в вашей безопасности.

– Я буду присутствовать при крестинах Вильяма Криспина. – Никогда еще Джоанна не была столь решительно настроена. – Даже Бэрд не сможет мне помешать.

– Бэрд. – Рэдалф остановил на ней долгий взгляд, глаза его были полны холода и жестокости. Джоанна отвечала ему непримиримым взглядом, столь же холодным, пока не увидела, как в глазах его появилось совсем другое выражение. Он рассмеялся, и смех его звучал отталкивающе. Она подумала, что удивила его, и следующие слова подтвердили, что она права, хотя он произнес не то, что она думала: – Поистине в тебе течет моя кровь. Ты должна бы родиться мужчиной, Джоанна, потому что так же упряма, как и я. Ладно. Я делаю тебе лишь одну уступку. Ты можешь присутствовать на крестинах. Но не на пиру в честь рождения наследника. Сразу из часовни ты и ребенок должны возвратиться в эту комнату. Бэрд и Лиз вас проводят.

– Я сама понесу своего сына. – Было какое-то пьянящее ощущение свободы в том, что она могла ставить отцу условия как равная. – Вильям Криспин отправится в часовню и обратно у меня на руках.

– Я выберу ему крестных восприемников, – последовало новое предложение Рэдалфа. Он назвал графа Болсоувера с его женой и настоятеля соседнего аббатства Святого Юстина, известного своей набожностью. У Джоанны не было возражений ни против одного из них, но она притворилась, что обдумывает выбор Рэдалфа, и дала согласие, лишь выдержав долгую паузу.

– Я согласна, чтобы они были крестными, – объявила она. – Теперь еще одно: чтобы Вильям Криспин был здоровым, ему нужно больше свежего воздуха и солнечного света, чем ты дозволял мне. Кроме одного часа на крепостной стене среди дня, я буду выносить его на стену еще раз по утрам, начиная с послезавтрашнего дня.

– Не перегибай палку, – предостерегающе покачал головой Рэдалф, но в ее требований не отказал.

– И Роэз будет мне помогать, как делала все это время, – закончила Джоанна, пряча улыбку, потому что Рэдалф смотрел на нее с нескрываемым уважением.

– Ладно, – сказал он. – Может, твоя плодовитость заразит Роэз. Но больше ничего у меня не проси и, смотри, хорошенько заботься о моем внуке. – И, круто повернувшись, он вышел из комнаты.

– Где ты набралась духа, чтобы настоять на своем, встретить Рэдалфа лицом к лицу, – воскликнула Роэз. – Я поверить не могу, что он поддался твоим условиям.

– Не мне, – откликнулась Джоанна. – Он согласился на все ради внука. И я не добилась того, чего больше всего хотела: не получила свободы. Отец меня никогда не отпустит. Он будет держать меня взаперти, использовать в своих целях и даже не задумается о том, что должен любить и лелеять меня просто потому, что я его родная единственная дочь. И еще потому, что я честная и добропорядочная женщина, которая до последнего времени покорно следовала его указаниям. Именно безропотное дочернее послушание довело до этого позора – комната в башне, откуда не убежишь.

Джоанна не добавила еще кое-что: девять месяцев ее беременности дали ей возможность без помех обдумать события, окружавшие смерть Криспина. По мере того как шли месяцы и отступали ужас и потрясение, она обнаружила, что все отчетливее вспоминает ту ночь, все самые мелкие подробности, пока наконец не вспомнила все. Снова и снова пыталась она понять мотивы убийцы, пока не пришла к собственному выводу. Она теперь знала, кто это сделал и почему, но не могла рассказать Роэз. Она боялась подвергнуть мачеху опасности, если та узнает правду, а Джоанна не хотела, чтобы еще кто-нибудь пострадал из-за нее. Достаточно того, что жизни хороших людей были сломлены.

Глядя на маленького Вильяма Криспина, она задумалась о том, что теперь у нее две причины выжить и выдержать, что бы там ни делал Рэдалф. Во-первых, ее сын, которого страстно любила. Она позаботится о том, чтобы он вырос достойным человеком, другим, нежели ее отец. Может быть, он будет таким же ласковым и вдумчивым, каким был Криспин.

А второй ее целью было добиться возмездия убийце Криспина. Она еще не знала, каким образом этого достигнет и сколько это протянется, но была полна решимости добиться справедливости… И эта решимость поддерживала и закаляла ее.

Через неделю после рождения сына Джоанне минуло пятнадцать лет…

Часть II

ЙОЛАНДА

Сицилия, 1135—1152

ГЛАВА 9

21 марта, в тот самый день, когда родился сын Джоанны, Элан, Пирс и аббат Эмброуз прибыли в Палермо. Путешествие оказалось долгим и во многом мучительным.

Успешно избежав подручных. Рэдалфа, разосланных на их поиски, они пересекли границу Уэльса и направились на запад к Бэнгору, где Эмброуз был знаком с несколькими монахами аббатства Святого Дейниола.

– Там мы сможем несколько дней отдохнуть в безопасности, – сказал он, – пока не сядем на корабль, который доставит нас в Ирландию.

Однако до Бэнгора они так и не добрались. По пути их перехватили и взяли в плен валлийцы, которые отвезли беглецов к Гриффину, вождю местного племени. В деревянном замке за высокой бревенчатой стеной Эмброуз, которому как священнику скорее могли поверить, рассказал краткую историю о том, что произошло в замке Бэннингфорд, отчего они вынуждены были бежать из Англии.

– Ты хорошо говоришь, – сказал в ответ темноволосый жилистый Гриффин, – но как я узнаю, что вы не шпионы, засланные разведать, не готовим ли мы заговоры против злобных нормандцев. Я не могу позволить вам уехать от меня, не проверив вашу легенду. Вы останетесь здесь как мои гости, пока мои люди, которых я отправлю за границу, не разузнают у наших друзей на Болотах свежие новости.

– А когда вы узнаете, что аббат Эмброуз не солгал, что тогда будет с нами? – спросил Элан, раздосадованный задержкой.

– Если вы рассказали правду, – ответил Гриффин, – я отпущу вас и провожу с благословением, потому что не люблю наших восточных соседей. Им бы очень хотелось зажать весь Уэльс такой же удавкой, которой они последние семьдесят лет душат Англию. Но если я узнаю, что вы солгали, на другой же день с восходом солнца ваши головы украсят мои ворота.

– Мы не солгали, – спокойно ответил Эмброуз, прежде чем Элан дал волю кипевшему в нем гневу. Последнее время юноша стал очень вспыльчив.

Больше месяца потребовалось шпионам Гриффина, чтобы удостовериться в правдивости их рассказа. Выслушав своих людей, Гриффин сообщил неспокойным гостям, что Рэдалф все еще продолжает собирать сведения об Элане, Пирсе и аббате Эмброузе.

– Он называет вас конокрадом, – объявил Эмброузу Гриффин. – Рэдалф говорит, что вы въехали в его замок на муле, а покинули с тремя его лучшими лошадьми. Какой позор, святой отец, когда Божий человек совершает такое! – Однако лукавые искорки в его глазах выдавали, насколько забавляет Гриффина эта история и как восхищается он сообразительностью аббата Эмброуза.

– Я собирался подарить этих прекрасных лошадей аббатству Святого Даниила. – Видно было, что Эмброуз вовсе не стыдится содеянного. – Я полагал, что их можно продать, а полученное серебро потратить на еду для бедняков.

– Как вы себе представляете, что произойдет, если станет известно, что простые монахи продают краденых коней? – осведомился Гриффин. – Эти кони, пусть и хорошие, принесут аббатству одни неприятности. Отдайте лучше их мне. Я позабочусь, чтобы их переправили в Южный Уэльс, а затем в Англию, в безопасное место. Даже если их обнаружат и опознают, то это запутает и обескуражит барона Рэдалфа. Ему придется поломать голову, решая, куда вы направились. А что касается аббатства Святого Даниила, то, из уважения к вашему мужеству и остроумию, я подарю им шесть валлийских пони, чтобы они использовали их так, как хотят. Предоставьте все это мне: для меня самое большое удовольствие – дразнить и мучить пограничных с нами баронов!

– Наверное, он украл этих пони, которых собирается отдать аббатству, – проворчал Элан, однако Пирс и Эмброуз приняли предложение Гриффина, так что раздраженный юноша возражать не стал. На самом деле ему было совершенно все равно, что будет делать Гриффин. Сердце его занято было не Уэльсом, а замком Бэннингфорд. Он томился желанием увидеть Джоанну, обнять ее, утешить, сказать ей, что любит ее и будет любить вечно. Он мечтал освободить Джоанну из жестокого плена, в котором держал ее отец.

Но еще Элан знал, что Пирс и Эмброуз правы, подчеркивая каждый раз, когда он заговаривал о своих мечтах и возмездии, что он пока ничего не может сделать – все это кончится его смертью и, весьма вероятно, еще более строгим заточением Джоанны. Каждую ночь перед сном он повторял свою клятву найти способ вернуться к Джоанне. Но после того как Гриффин освободил его и его товарищей и нашел им корабль, отплывавший в Ирландию, Элан отдалялся все дальше от своей любви.

Оказавшись в Ирландии, беглецы дней через десять нашли корабль, следующий в Бордо. Их судно было хрупким, и волны швыряли его как щепку, но Элан с радостью убедился, что, в отличие от Пирса и Эмброуза, не подвержен морской болезни. Когда они приплыли в Бордо, ему вовсе не понадобился отдых на берегу. Не то что его спутникам, измотанным качкой.

После Бордо они продолжили свое путешествие по суше, следуя вдоль реки Гаронны до Ажена, где Эмброуз заболел. Его тяжко рвало, отказывали почки, и Элан сначала поддразнивал его, говоря, что он переел сочных слив, которыми славилась эта местность. Однако, когда на следующий день они с Пирсом тоже свалились, ему стало не до смеха.

В следующие тяжелые недели Элан впервые в жизни всерьез задумался о смерти, о том, что, возможно, не доживет до встречи с Джоанной. Он впал в тихую безысходную тоску. Эта неизбывная тоска, сдержанность и чувство собственного достоинства изменили вспыльчивого, мечтательного Элана: недавний капризный юноша превращался в серьезного мужчину.

Им понадобилось шесть недель, чтобы почувствовать себя в силах продолжить путь. К тому времени октябрь уже близился к концу. Все еще не избавившиеся от слабости, они отправились, делая частые остановки, в Тулузу, оттуда в Каркассон и наконец в Нарбонну. Там измотанный дорогой Эмброуз настоял на продолжительном отдыхе, прежде чем они подвергнутся мукам нового плавания по морю.

Рождество они встретили в Нарбонне и лишь в середине января вновь пустились в путь и сразу же подверглись испытаниям и трудностям, обычным для путешествующих в этих краях. Они уже были в виду Сицилии, когда шторм отогнал их далеко на северо-запад и посадил на мель у берегов Майорки, где им пришлось провести несколько недель в ожидании, пока корабль починят. Наконец в середине марта они вновь приблизились к Сицилии. И опять их бил и швырял один из тех жестоких штормов, которые внезапно разыгрываются в этой части Средиземного моря. Однако на этот, раз им повезло больше. Под проливным дождем капитан обогнул выступающий далеко в море мол и вошел в гавань, где бурные валы и смерчи открытого моря сменили тихие, ласковые волны… К изумлению Элана, пока матросы швартовались у причала, дождь прекратился и сквозь плотные тучи пробилось солнце.

– Это доброе предзнаменование для вас, – сказал Элану капитан, взглянув на небо.

– Надеюсь, – отозвался Элан, не отрывая глаз от сооружений из оранжевого песчаника: огромного возводящегося собора и стройного минарета рядом с золотым куполом устремленной в небо мечети. Все выглядело необычным и волшебно красивым. Улицы около гавани были переполнены людьми в самых причудливых нарядах: норманские рыцари в кольчугах, еврейские купцы в темных одеждах, с курчавыми бородами, мусульмане в плащах и тюрбанах, гладковыбритые греки с темными глазами и горбатыми носами… А все потому, что на острове правил король, образованный и веротерпимый, при котором все религии и народы жили в мире и согласии. Так сказал ему Эмброуз, и теперь Элан наблюдал яркое подтверждение его слов.

На всем протяжении этого, казавшегося бесконечным, путешествия Эмброуз, несмотря на болезнь, продолжал просвещать юношей. Элан даже смог различить несколько арабских слов, донесшихся с причала, и уловил быструю скороговорку греческого. Глубоко вдохнув напоенный запахом экзотических цветов и трав весенний воздух, он посмотрел на запад, на королевский дворец, расположенный вблизи и слегка нависающий над городом.

– Наконец-то! – вздохнул оправившийся от болезни святой отец. У него появились силы, чтобы подняться с опостылевшего соломенного тюфяка. Аббат Эмброуз стал у перил рядом с Эланом, Пирс чуть поодаль. – После столь долгого путешествия, надеюсь, вас не разочаровало первое впечатление от Палермо.

Элан не ответил. Он увлекся зрелищем оживленной толпы на пристани. Яркий блеск солнца заставил Пирса сощуриться, чтобы лучше разглядеть берег.

– Палермо выглядит сухим и пыльным, несмотря на дожди, – заметил наблюдательный Пирс. – Совсем не похож на утопающие во влажной зелени города Англии.

– Здесь вам столько придется повидать и свершить, – ответил Эмброуз, – что некогда будет тосковать по дому.

– Да я вовсе не скучаю по Англии, – возразил Пирс, с любопытством оглядываясь вокруг. – Мне просто все интересно.

То же чувствовал и Элан, но не совсем так. В то время как Пирс изучал Сицилию с восторгом человека, не жалеющего ни о чем оставленном на родине, Элан ощутил, что среди всех красок и ароматов этой чудесной теплой и солнечной земли в его сердце сохранялся нетронутый уголок, где запечатлелись картины, полные прохладной густой зелени, подернутой седым туманом. И украшением родного пейзажа была девушка с волной золотых волос и глазами как драгоценный синий сапфир.

По правде говоря, и на Сицилии не везде сияло ослепительное иссушающее солнце. Они нашли прохладный оазис, где цвели пышно цветы и били фонтаны, где на зеленых листьях сверкали капли воды, принесенной бризом. Но этот райский уголок они обрели позднее. Сначала же, перед тем как путникам позволили побродить по городу в поисках жилья, им пришлось ответить на докучливые расспросы, которым подвергались все, прибывавшие в Палермо.

Они проходили «дознание» в небольшом доме, расположенном около пристани, где причаливали корабли. В нем из-за толстых стен царили прохлада и сумрак, особенно приятный для глаз северян, не привыкших к сицилийскому беспощадному солнцу. Их встретил роскошно одетый муж в белоснежном тюрбане и синем в белую полоску одеянии. Его темная борода была аккуратно подстрижена, а черные глаза светились умом и проницательностью.

– Я Абу Амид ибн Амид, королевский поверенный по сбору сведений. – Изящным мановением руки он пригласил их сесть на скамью, жесткое сиденье которой смягчали толстый ковер и подушки. Перед скамьей на резной деревянной подставке находился медный поднос, а на подносе несколько кувшинов, серебряные кубки, одно блюдо с вялеными фруктами, а второе доверху наполненное печеньем.

Абу Амид уселся напротив своих гостей:

– Позвольте мне предложить вам прохладное питье и сладости, пока мы будем вести беседу.

В кувшинах благоухали фруктовые соки, печенья истекали медом и были щедро посыпаны хрустящим миндалем, а вяленые фрукты, финики и абрикосы оказались настолько сладкими, что у Элана заныли зубы. Однако соки были замечательно вкусны. Он осушил один кубок и принял второй от слуги, бесшумно скользившего по комнате, стараясь ублажить гостей. Когда каждому было предложено угощенье, Абу Амид заговорил, и его гладкие фразы, тщательно выговариваемые на нормандском французском, создали у Элана впечатление, что их повторяли уже много раз.

– Наш великий и славный король Рожер Второй проявляет интерес ко всем видам знаний. Он дал поручение собирать у всех гостей нашей земли географические сведения о тех местах, откуда они прибыли. Из какой страны приехали вы, добрые господа, и как прошло ваше путешествие? Протекало ли оно только на корабле или часть пути вы проделали по суше? Не опишете ли вы мне реки, горы и города, которые проезжали, а также погоду, ветры и ночное небо? – Он продолжал задавать вопрос за вопросом, пока Элан не почувствовал себя опустошенным, словно все их путешествия вытянули у него из памяти, чтобы навсегда запечатлеть на бумаге. Сидевший неподалеку за отдельным столиком секретарь записывал каждое слово красивой арабской вязью.

Они откровенно отвечали на все вопросы Абу Амида, так как скрывать им было нечего. По крайней мере, у Элана создалось впечатление, что королевский поверенный заметил бы, если б они сфальшивили хоть в одном слове. Никогда не бывал допрос таким учтивым и в то же время настойчивым. Через несколько часов они были вознаграждены за свои честные ответы, так что это изменило все их будущее.

– Поскольку вы обладаете знаниями о стране для нас неизвестной, – сказал Абу Амид, – вам следовало бы рассказать о ней королю Рожеру. Однако пока он никого не принимает. Всего месяц назад скончалась наша возлюбленная королева Эльвира, и король уединился, чтобы оплакать свою потерю, потому что королева была светом его очей. Тем не менее есть другой человек, которому будет интересно услышать то, о чем вы можете поведать – о дальних землях и морях. Да-да, вам следует встретиться с эмиром эмиров, Эмиром аль-Бахром, Георгием Антиохийским.

– Эмиром аль-Бахром? Правителем моря? – Этот титул пробудил Элана от сочувственных мыслей о короле, потерявшем любимую женщину.

– Вы говорите на арабском? – удивился Абу Амид.

– Лишь немного, – признался Элан. – Аббат Эмброуз пытался научить нас с Пирсом, но, боюсь, мы оказались неважными учениками.

– Аббат Эмброуз, – глаза Абу Амида, устремленные на священника, заблестели, – эти подробности делают вас еще интереснее. Могу ли я выразить надежду, что вы приехали на Сицилию продолжить свою учебу? – Говоря это, Абу Амид подал знак рукой, и в мгновенье ока на пороге комнаты возникли двое слуг, ожидая распоряжений. Один из этих слуг был тут же отправлен к Георгию Антиохийскому с сообщением о прибытии троих англичан, а второго послали забрать с корабля две небольшие сумки, в которых находилось все имущество путешественников. Еще до конца дня Элан, Пирс и аббат Эмброуз были поселены в роскошных покоях дома Георгия Антиохийского, главного министра королевства, второго, после короля Рожера, в государстве по власти и влиянию.

– Если это не дворец, то, ради всего святого, скажите, в каких волшебных хоромах живет сам король этой страны? – проговорил Пирс. Из широко распахнутых окон открывался чудесный вид на гавань и море. Юноша перевел восхищенный взгляд на обитые шелком стены, затем на сказочную обстановку комнаты. В ней было столько раззолоченной мебели, что у Пирса захватило дух. – Неужели есть дворцы роскошнее этого? – удивлялся скромный путешественник.

– Полагаю, что ты сможешь заслужить подобное же богатство, – заявил Эмброуз. – Другим это удава лось. Говорят, что король Рожер щедр к тем, кто ему верно служит.

– А сколько кораблей в его флоте? – спросил Элан. Взгляд его не отрывался от многочисленных судов и суденышек в гавани. – Неужели они действительно воюют на кораблях, а не используют их для перевозки людей и снаряжения?

– Эти вопросы, – ответил Эмброуз, – вам надо задать нашему хозяину, когда вечером его увидим. А до этого мне следует вознести Господу молитвы, которыми я непозволительно часто пренебрегал во время нашего путешествия.

– Я собираюсь вернуться в гавань, – решительно произнес Элан. – Хочу снова взглянуть на эти прекрасные корабли. Пойдешь со мной, Пирс?

– Пока не избавлюсь совсем от следов морской болезни, предпочитаю держаться как можно дальше от воды, – отчеканил Пирс. – Сад внизу кажется очень привлекательным. Пожалуй, я прогуляюсь в нем и попытаюсь снова привыкнуть к твердой земле.

Они попрощались, и Пирс по наружной лестнице спустился в сад. Вблизи все оказалось еще прелестнее, чем выглядело сверху. Какое-то время он тихо и мирно прогуливался меж искусно посаженных деревьев и кустов. Цветники, которые сулили вскоре заворожить посетителей буйством красок, были полны бутонов. Посыпанные камешками дорожки вели через сад к многочисленным фонтанам, чтобы радовать глаз и слух обликом и мелодичным звуком сверкающего каскада низвергающейся воды.

За прилегающими к дому тщательно ухоженными посадками простирались дикие заросли, которые давали тень и прохладу, защищая от разгорающегося полуденного жара. Пробравшись между двумя тесно растущими кустами, Пирс оказался на еще одной усыпанной камешками дорожке, уходящей вдаль. Юноша проследовал по ней до миниатюрного круглого строения. Стены его представляли собой изящно вырезанную сквозную решетку. Двери не было, ее заменяла открытая стрельчатая арка. Внутри он увидел деревянный столик, узорчатый ковер и на низкой скамье, тоже накрытой ковром, груду подушек. Всю эту сказочную картину озаряло несколько горящих медных фонарей. Из павильона неожиданно донесся низкий раскатистый храп. Подумав, не наткнулся ли он невольно на место тайных свиданий Георгия Антиохийского, Пирс замер на месте. Из павильона снова раздался храп.

– Сэр, не могли бы вы мне помочь? – Слова эти были произнесены на нормандском французском, но с акцентом. Нежный женский голос прозвучал у него за спиной. Пирс круто обернулся к говорившей.

Сперва он решил, что она ему пригрезилась, что это игра его воображения, существо, вызванное к жизни тайным волшебством. Волосы очаровательного создания были покрыты черным шарфом, длинное одеяние, окутывавшее ее от шеи до пят, тоже было черным. И глаза тоже были черными. Казалось, она мгновенно растает в темной зелени, из которой возникла, сольется с ней… Но в эту минуту тот, кто спал в павильоне, снова громко захрапел, и таинственное существо звонко рассмеялось. Пирс увидел, что перед ним юная девушка.

– Вам нужна моя помощь? – спросил он.

– Если можете. – Она схватила его за руки. – Пойдемте со мной. Это недалеко.

Она повела его по тропинке в густую чащу. Девушка опустилась на колени и показала туда, где густо сплелись ветви разросшихся кустов. Пирс стал на колени около нее, теряясь в догадках.

– Вон там, – сказала она. – Раненая птица. Мои руки до нее не дотягиваются, но, по-моему, ваши смогут.

– Вы хотите, чтобы я освободил птицу из этих сетей переплетенных веток и шипов? – спросил он. – Почему бы просто не оставить ее в покое?

– Этого нельзя допустить. – Пирс ощутил себя союзником девушки, пытающейся спасти птицу. – Пожалуйста, сэр, вытащите ее, пока до нее не добрались кошки.

– Кошки, – повторил смущенный Пирс. Толком разглядеть девушку ему не удавалось: лишь бледный овал лица, огромные темные глаза и тонкие изящные кисти рук. Из глубины спутанных лоз послышалось легкое шуршание.

– Ну пожалуйста, – повторила девушка, взгляд ее был доверчив и нежен.

Пирс неохотно сунул в заросли руку, поморщившись, когда шип уколол ее. Его чуткие пальцы сомкнулись на трепещущих мягких перьях. Он ощутил отчаянное биение крохотного сердечка. Стараясь не навредить птичке, он с превеликой осторожностью вытащил ее из чащи.

– О, спасибо! – Девушка вскочила на ноги. – Вы мне поможете ее отнести? Пожалуйста! Постарайтесь ее не шевелить, а просто не разжимайте руку.

– Куда ее отнести? – спросил Пирс.

– Разумеется, обратно в павильон. – Она опять повела его по дорожке. – Положите ее осторожно, вот сюда. На стол.

Пирс сделал, как она хотела. Оглядевшись по сторонам, он увидел виновника храпа. На возвышении, протянувшемся вдоль стен павильона, лежала на шелковых подушках пожилая женщина. Ее голова и грузное тело скрывались под темным одеянием, подобным тому, в которое была облечена юная девушка.

– Ш-ш. – Девушка приложила палец к губам. – Это Лезия, моя няня. Пускай спит.

– Что вы собираетесь делать? – На столике около раненой птицы Пирс увидел несколько узких полосок белой ткани. На возвышении же стояла птичья клетка.

– Я собираюсь перевязать ей крыло, как смогу, – ответила девушка, – и держать в безопасности, пока она не поправится и не сможет снова летать. – Продолжая говорить, она перевязывала пушистый комочек. Птица под ее пальцами сидела тихо, и вскоре перевязка была завершена. Она бережно поместила пичугу в клетку и закрыла дверцу.

– А она выживет? – недоверчиво спросил Пирс, любуясь нежным лицом и прелестными руками девушки.

– Когда оправится от страха, думаю, да, – ответила незнакомка.

– Неужели еще одна раненая птица? – раздался голос проснувшейся няни. С мощным зевком она села на постели и спустила ноги на землю.

– Еще одна? – переспросил Пирс. – И часто она спасает раненых птиц?

– Она всегда была такой, – сказала няня. – Один день это может быть брошенная кошка, второй – птица, или заблудившаяся лошадь, или больная собака, требующая помощи. Клянусь, если бы оказалась раненой ядовитая змея, она попыталась бы вылечить и ее.

– Конечно, попыталась бы, – вызывающе промолвила девушка. – Все это Божьи твари.

– Только не змеи. – Лезия была уже на ногах и гневно посмотрела на Пирса, словно он был этой ядовитой змеей. – Вы, сэр, должны удалиться. Сейчас же!

– Лезия, пожалуйста, – проговорила девушка, темные глаза ее были устремлены на Пирса. – Змея тоже может быть ранена.

– Здесь неподалеку стражники. Мне стоит их лишь позвать, – пригрозила Лезия Пирсу. – Вон! Сейчас же. Уходите.

– Я случайно попал сюда, – оправдывался Пирс, пытаясь смягчить ее гнев. – Я не хотел нарушать ваш покой и приношу за это свои извинения.

– Если вы не хотите плохого, оставьте нас, – приказала Лезия.

Ее горячее стремление защитить девушку не оставляло Пирсу выбора, кроме как поскорее удалиться. Бросив последний взгляд на красавицу, Пирс покинул павильон. Ее прелестный образ запомнился ему. Кто же она, эта сердобольная фея? Он сморщился, вспоминая ее слова. «Раненая тварь». Только не Пирс из Стоуксбро! У него не было ран, которые могла бы излечить эта покровительница немощных зверей.

Вдоль боковой стены здания шла огражденная балюстрадой белокаменная терраса; здесь Георгий Антиохийский любил сидеть вечерами, наблюдая за игрой света на море, любуясь кораблями, входившими в гавань и покидавшими ее. Не было для него зрелища более приятного, чем вид плещущихся волн и голубого купола над ними. Именно здесь, на террасе, когда цвет небес переходил из оранжевого в золотой, и лиловый сумрак медленно спускался на землю, Йоланда снова увидела незнакомца.

Она сидела на маленьком табурете, поставленном около кресла, где отдыхал ее дядя Георгий, подразнивая его, что он тайно мечтает избавиться от всех своих сухопутных званий и снова отправиться в море, когда раздались шаги.

– А вот и наши гости. – Георгий поднялся, чтобы их встретить. Он был высокий статный мужчина, сорока с лишним лет, с рано побелевшими волосами и бородою. Левантийский грек по рождению, он долго воевал в Тунисе с мусульманами, прежде чем принести присягу на верность Рожеру Сицилийскому. Георгий прославился как талантливый флотоводец. Он был непомерно широк в плечах и загораживал от Йоланды вновь прибывших. Девушка сделала шаг в сторону как раз в тот момент, когда человек, которого она ожидала, вошел через стрельчатую арку на террасу.

Он был очень истощен. Она заметила последствия тяжелой болезни: неестественную худобу и бледность. Йоланда не раз встречала гостей Сицилии в таком же состоянии после долгого морского плавания. Но она знала, что отдых и хорошее питание быстро излечат гостя и двух его друзей. Кроме того, им понадобится новая одежда. Было заметно, что они недавно выкупались и подстриглись, но платье их обтрепалось и испачкалось в дороге.

– Моя племянница, леди Йоланда. – Георгий представил девушку.

Терпеливо дожидаясь, пока он представит ее поочередно каждому из гостей, Йоланда с любопытством их разглядывала. Святой отец был лет на десять старше ее дяди, с темно-каштановыми волосами и добрым, располагающим к себе лицом. Человек, которому доверится любой. Элан, стройный печальный красавец, отрешенный от всех окружающих, да и от самой жизни. Она инстинктивно почувствовала, что Элан из Уортхэма останется равнодушным к знаменитым красавицам Палермо.

– Так вот вы кто, моя добрая леди. Как поживает птичка, которую мы спасли? – Сэр Пирс из Стоуксбро взял Йоланду за руку и рассмеялся, когда она попыталась выговорить его полное имя.

– Птичка поживает на редкость хорошо, сэр. Полагаю, что вы тоже неплохо поживаете, – засмеялась она в ответ, любуясь его красотой. Глаза у него были темно-карие, взгляд острый и умный. Он пристально вглядывался в нее. Его прямые волосы были черны, как беззвездная ночь, лицо узкое, нос тонкий с горбинкой, а пунцовый рот так красиво очерчен, что Йоланда еле удержалась, чтобы не коснуться его кончиками своих нежных пальцев. Ее сдержанность объяснялась больше уважением к дяде и боязнью поставить его в неловкое положение перед гостями, но явно противоречила ее собственным устремлениям.

В нормандской Сицилии было очень сильно мусульманское влияние: редкой женщине предоставлялось столько свободы, как Йоланде. Будучи последние десять лет воспитанницей Георгия Антиохийского, она на самом деле не была его племянницей, но слово это так точно соответствовало их отношениям, что со временем оба в него поверили. В доме Георгия было несметное число слуг, исполнявших его приказы и распоряжения Йоланды, а также управляющий, который вел хозяйство. Но в свои семнадцать лет Йоланда воображала себя полновластной хозяйкой владений Георгия Антиохийского. В этот вечер, как бывало часто, если к дяде приходили в гости иностранцы, ей хотелось выступать перед ними в роли важной дамы, сидеть с ними за столом, слушая их рассказы о неведомых странах.

Но беда была в том, что ей никак не удавалось сосредоточиться, особенно когда разговор перешел на флот Сицилии и то, как укрепляет он во время войны сухопутные силы короля Рожера. Это были мужские заботы. Йоланду интересовали люди, а в этот момент один-единственный человек. К счастью, Пирс сидел по левую руку от нее.

– Кажется, вам стратегия морских сражений не так интересна, как вашим друзьям, – обратилась она к нему. Это не было вопросом, скорее утверждением очевидного для нее факта. Йоланда испугалась, что это не совсем удачное начало разговора; но зато она полностью овладела вниманием Пирса.

– Я не слишком жалую корабли, – ответил он. – У меня морская болезнь.

– У меня тоже, – рассмеялась Йоланда. – Хорошо помню мое единственное морское путешествие. Я была совсем маленькой, когда мать привезла меня сюда из Салерно. Мне было так плохо, что она думала, я умру до того, как мы причалим. С того времени нога моя не ступала ни на один корабль.

– Хотелось бы мне сказать то же самое, – горестно вздохнул Пирс, зная, что настанет время, когда ему снова придется оправиться в море. Ему нравился серебристый смех Йоланды и то, что она предпочла его общество, не замечая других мужчин. Он пристрастно разглядывал ее. Теперь девушку было легче рассмотреть: она сняла свой шарф и длинное покрывало, скрывающее ее с головы до ног. На ней было зеленое платье из блестящего муарового шелка, темно-коричневые, с золотистым отливом волосы собраны в высокий узел, перевитый узкими золотыми ленточками. Свободный кончик одной ленточки завивался как раз за ее левым ушком, и Пирс подумал, что, если он дернет за него, все эти хитроумно закрученные ленточки распустятся и волосы рассыпятся по плечам. И наверное, упадут до талии или ниже… Разгоряченный своим разыгравшимся воображением, он посмотрел ей в глаза. Они были такими же темными, как ее волосы, но когда она поворачивалась к свету, в них мерцали агатово-черные искры. Ее глаза были нежными, теплыми, тающими и озаряли выразительное лицо Йоланды с гладким упрямым подбородком.

– Вы сказали, что приехали на Сицилию ребенком, – заметил Пирс, чтобы она не прерывала разговора с ним, пока другие гости обсуждают морские дела. – Ваша мать была сестрой Георгия? Или это отец ваш был его братом?

– О нет, мы вовсе не близкие родственники. «Тео», – она произнесла греческое слово с очаровательным акцентом, – означает не просто «дядя». Это еще и уважительное обращение молодого человека к старшему. А на самом деле мой отчим приходится дальним родственником дяде Георгиосу.

– Значит, вы не гречанка?

– Только приемная. – Губы Йоланды изогнулись в обворожительной улыбке. – Настоящим моим отцом был нормандский барон, владевший землями в Анулии при отце нашего короля Рожера. Он умер до моего рождения. Моя мать принадлежала к знатному венгерскому роду. Я названа в честь нее. – Она рассказывала о своей родословной, надменно вздернув голову, с видом, который ясно показал Пирсу, какое удовольствие доставляет ей такое необычное славное происхождение.

Пирс вгляделся в нее внимательней, заметив редкое сочетание слегка приподнятых уголков глаз и высоких скул, придававших ей несколько восточный вид. Эта женщина никогда не будет выглядеть старой, с годами она станет особенно красива. Глядя на нее, Пирс понял, что хочет видеть ее в пятьдесят, и в шестьдесят лет и старше. Со временем нежная полнота ярких щек уйдет, и черты лица станут изысканней и тоньше.

И вместе с тем он не испытывал внезапного прилива страсти, которую иногда пробуждали в нем другие женщины. То, что почувствовал он к Йоланде в этот первый вечер их знакомства, было скорее началом дружбы. Он был уверен, что Йоланда окажется верным надежным другом. Когда он слушал ее рассуждения и на удивление умные вопросы, ему не казалось странным, что он так платонически воспринимает Йоланду, хотя никогда раньше не подумал бы о дружеских отношениях с женщиной. Только годы спустя он понял, почему ощутил к ней именно такие особенные чувства. Это произошло потому, что он почувствовал в ней родственную душу и ему открылась ее истинная суть.

ГЛАВА 10

Было около полуночи. Полная луна заливала серебристым светом Тирренское море, белым сиянием озаряла наружную террасу дома Георгия Антиохийского. Там, у балюстрады, и нашла Йоланда своего опекуна.

– Снова мечтаешь о кораблях и море? – шутливо поинтересовалась она, беря его под руку.

– Я думал, ты уже удалилась на покой. – Когда она прислонилась головой к его плечу, Георгий нежно поцеловал ее в лоб. – Я должен был догадаться, что перед сном ты захочешь обсудить наших гостей.

– Останутся они в Палермо?

– Думаю, да. Я предложил отцу Эмброузу пользоваться моей библиотекой и представить его здешним греческим и мусульманским ученым. Для латинского аббата он на удивление терпим, совсем не похож на других северян, которых я знал. Что касается Элана, мне этот молодой человек понравился.

– Потому что его интересуют твои корабли? – с лукавым смешком сказала Йоланда.

– Потому что его ум открыт новым идеям, потому что он хочет познать то, чего еще не знает, – черта характера, к сожалению, отсутствующая у большинства нормандских лордов, – мягко возразил Георгий и серьезно заметил: – И конечно, потому что интересуется моими кораблями.

Молчание затянулось, пока Йоланда, зная, что он ждет, чтобы она продолжила беседу, спросила:

– А как тебе сэр Пирс?

– Его не интересуют мои корабли, – сухо отозвался Георгий.

– Ох, дядя Георгиос, я не это имела в виду!

– Я заметил твой интерес к нему, – обронил Георгий и замолчал, ожидая ее объяснений, и не выказал ни удивления, ни разочарования, когда она промолвила:

– Я могла бы полюбить такого человека. Если б я вышла замуж за мужчину, похожего на него, то была бы счастлива всю жизнь.

– Ты, кажется, принимаешь серьезное решение на основании чересчур краткого знакомства, – предостерег он. И когда она не ответила сразу, Георгий заговорил снова: – «Poulaki» моя, дорогая птичка, ты же знаешь, я желаю тебе счастья, потому что если не по крови, то в сердце своем я считаю тебя родной племянницей. Но разве ты не знаешь поговорки: мужчина не ценит того, чего он не завоевал?

– Я слишком хорошо знаю тебя, чтобы счесть эти твои слова экспромтом. Что ты думаешь в самом деле, дядя Георгиос?

– Нормандские лорды в Англии, которые получили землю от Рожера, снова сговариваются друг с другом, – сообщил ей Георгий. – Из всех его вассалов – это самые мятежные. На этот раз они стараются столкнуть Рожера с императором Священной Римской империи, надеясь ослабить Рожера и тем укрепить свою власть. Полагаю, нам придется дать им еще один урок, как уважать своего сюзерена. И это означает, птичка, что если мои шпионы в Италии подтвердят рассказанное ими, то и Элана, и Пирса – обоих ждут великие свершения.

Йоланда подумала о возможности войны. Это ее не испугало. Каждый год-два королю Рожеру приходилось совершать путешествие на материк, чтобы подавить мятеж и либо казнить, либо помиловать его вождей-смутьянов. Она подумала, как несправедливо, что его нормандские подданные, люди, более, чем кто-либо в королевстве, обязанные Рожеру своими землями и богатством, оказывались подлыми предателями. Они постоянно мешали Рожеру создать единое устойчивое королевство, в то время как на Сицилии не христиане – сарацины были самыми его верными подданными, а еретические греческие христиане к ним только примыкали. Георгий объяснял ей, что мирная жизнь существовала на Сицилии потому, что Рожер не вмешивался в вероисповедания человека, пока он оставался верным своему королю, и что со всеми подданными Рожера обращались, уважая их обычаи.

– Ты считаешь, – спросила Йоланда, – что Пирс и Элан заслужат почести, если летом будут сраженья?

– Храбрые, безусловно, заслужат почести, – отвечал Георгий, снова целуя ее в лоб. – А самые удачливые – бесценное сокровище.

На следующий день трое гостей Георгия приняли его приглашение погостить у него.

– Сегодня же начну свои труды, – сказал Георгию Эмброуз. – Я уже посмотрел библиотеку и получил записку от вашего греческого друга, что он посетит меня сегодня днем. – С этими словами аббат удалился в библиотеку, из которой в последующие недели почти не выходил, хотя и не оставался там в одиночестве, потому что его часто навещали многочисленные знакомые Георгия из среды сицилийских ученых. Приходил даже Абу Амид ибн Амид, и они с Эмброузом вскоре сошлись довольно близко.

После того как Эмброуз покинул комнату, Георгий обратился к Элану:

– Если хотите присоединиться ко мне, мы сегодня же начнем ваше морское образование.

– Я ничего другого и не хочу, – ответил Элан, который был рад отвлечься от тяжелых мыслей о Джоанне, заточенной в замке и уверенной, что он легкомысленно ее оставил. – Как будет с Пирсом? Ему не по душе жизнь моряка.

– Думаю, Пирсу стоит присоединиться к окружению короля Рожера, – сказал Георгий. – Но из-за того, что король сейчас в уединении, устроить встречу с ним нелегко. Придется выждать несколько дней. Может быть, Пирс, вы захотите, чтобы тем временем моя племянница Йоланда показала вам город и окрестности Палермо?

– Почту за честь, если у меня будет такой очаровательный проводник, – обрадовался Пирс. – Я уверяю леди Йоланду, что буду охранять ее как зеницу ока.

Быстро распознав, что многое сказанное Георгием скрывало второй, истинный смысл, Пирс понял, что ему предоставляется неожиданное право лучше узнать Йоланду. Однако он догадался: его подвергли испытанию, чтобы понять, осмелится ли он, оставшись с девушкой наедине, проявить к ней заметный интерес. Это предположение показалось ему заманчивым и заставило с большим вниманием приглядеться к Йоланде.

В этот первый день она провела Пирса по городу, показав ему все: от похожего на дворец великолепного дома Георгия на западной стороне Палермо до причалов, рынков, неуклюжих нормандских церквей и более изящных мечетей и множество благоухающих садов.

– Никогда раньше не видал такого своеобычного города, – восхищался Пирс. – Он такой разнообразный и богатый… Это я могу сказать, глядя на прекрасные дома, чистоту и покой, царящий на его улицах. За весь день я не видел ни одной прилюдной драки. – Он вспомнил стычки матросов в Бордо и поножовщину в Тулузе.

– Здесь бывают иногда проявления жестокого насилия, – сказала Йоланда, – но их быстро пресекают. Король внимательно следит за безопасностью в городе. Даже в своем уединении он получает ежедневные доклады от министров, отвечающих за порядок в Палермо. Рожер – великий король, вы сами убедитесь в этом, когда встретитесь с ним.

Думая, что на похвалы Рожеру влияет мнение Георгия о короле Сицилии, Пирс ничего не ответил Йоланде.

Вечером того же дня Георгий предложил Элану стать его постоянным помощником. Пространно высказав свою признательность, Элан попросил день-два, чтобы обдумать это почетное предложение. Позже, в отведенных им покоях, Элан и Эмброуз чуть не поссорились из-за того, каким должен быть ответ на этот щедрый жест Георгия.

– Я не могу его принять, – заявил Элан. – Как только станет возможно, я должен вернуться в Англию к Джоанне.

– Элан, Элан, – вздыхал Эмброуз. – Почему ты не посмотришь правде в глаза? Теперь, когда Джоанна вдова, Рэдалф поспешит снова выдать ее замуж. Любой отец поступил бы так же. Он повременит, пока не убедится, что она не ждет ребенка, и сразу же выберет ей другого мужа. А если она носит ребенка Криспина, он всего лишь подождет, пока он родится, прежде чем выдать ее замуж. Пойми Бога ради, Джоанна для тебя потеряна, Элан. Она никогда не была твоей и не будет. И в глубине души ты должен чувствовать это.

– Я этого не хочу знать! Я никогда не перестану любить ее! Никогда!

– Мы пока не можем вернуться в Англию, – заметил Пирс. – Если сделаем это, нас тут же узнают и убьют. Что хорошего принесет это Джоанне? Новые страдания?

– Мы? – Элан растерянно посмотрел на друга.

– Неужели ты думаешь, что я отпущу тебя туда одного? – Пирс положил руку на плечо Элана. – Дядя Эмброуз прав. Во избежание опасности мы должны оставаться вдали от Англии. Так что, пока мы в Сицилии, прими лестное предложение Георгия. Ты же знаешь, тебе нравятся море и красавцы корабли.

Элан отошел от них и встал у окна, глядя на раскинувшуюся вдали гавань. Когда Пирс собрался было последовать за ним, Эмброуз покачал головой. Спустя некоторое время Элан не оборачиваясь произнес:

– Я всегда убеждался, что ты даешь умные советы, добрый старый сэр Пирс. Ты снова прав. – Теперь он обернулся и посмотрел на Эмброуза. – Прошу прощенья, что был непростительно резок с тобой. Знаю: ты желаешь мне только добра. Но ничто, ничто никогда не заставит меня перестать любить Джоанну.

– Я не прошу тебя перестать ее любить, – откликнулся Эмброуз. – Только лишь относиться разумно к своей и ее судьбе.

– Это я могу обещать, – сказал Элан. – Я останусь на службе у Георгия Антиохийского, пока не стану таким могущественным, чтобы жестокий Рэдалф не мог меня осилить.

– Счастлив слышать твое решение, – возликовал Пирс, – потому что и сам собираюсь остаться на Сицилии. С каждым днем мне здесь все больше нравится.

На следующее утро Пирс и Йоланда выехали из города и отправились вдоль берега по дороге, вьющейся между опунций и стройных сосен. На небольшом холме над морем они остановились для полуденной трапезы. Йоланда захватила с собой коврик, чтобы сидеть на траве, и корзинку с едой, такой же пестрой, как обычаи народов, населявших этот край. Они ели привычные хлеб с сыром, но кроме того, холодную смесь овощей с рисом, приправленным мятой и чесноком, которой были заполнены продолговатые лиловые плоды, помещенные в особое керамическое блюдо. Они черпали острую смесь ложками, и Пирс нашел это блюдо необыкновенно вкусным, особенно если запивать его местным красным вином.

– Это блюдо называется «melitzanes yemistes», – ответила Йоланда на вопрос Пирса, что это за неизвестный ему плод. – Дядя Георгий говорит, что арабы привезли «мелитцаны»[4] на Сицилию из Индии.

Закончили трапезу они любимым на Сицилии медово-ореховым печеньем, которое Йоланда обожала, и вялеными фруктами.

– А свежие фрукты вы когда-нибудь кушаете? – поинтересовался Пирс, выбирая себе финик потолще.

– Конечно. – Слизывая мед с пальцев, Йоланда засмеялась и окинула его теплым взглядом темных бархатистых глаз. – Сейчас еще весна, и мы доедаем фрукты, заготовленные в прошлом году. Подождите до лета, когда поспеют новые. Тогда у нас будут свежие абрикосы и персики и сладчайший в мире инжир. А пробовали вы когда-нибудь арбузы? Они такие сладкие, сочные. Райская еда.

Но Пирс был убежден: единственное, что может напомнить ему о райской пище, это губы Йоланды. Как сладко будет поцеловать ее, попробовать вкус меда, капельки которого остались в уголке ее алого рта. Как чудесно будет вдохнуть аромат и сладость вяленых абрикосов, которыми она сейчас лакомилась.

Его удивило и даже потрясло какое-то особенное благоговейное отношение к Йоланде. Когда он был близок с женщинами, которые отдавались ему, Пирс сохранял самообладание даже в самом разгаре чувственной страсти. Он никогда в жизни не влюблялся так, как Элан в Джоанну, и надеялся, что его минует подобное наваждение.

Тоска по утраченной Джоанне убила былую жизнерадостность Элана. Куда только подевались его здравый смысл и веселость молодости?! Даже теперь, когда между ними пролегло полмира, любовь к Джоанне не оставляла Элана, не давая ему спать по ночам, отнимая аппетит и делая его суровым не по годам. Размышляя о горестной участи Элана, Пирс решил, что никогда не станет рабом своей любви. И все же Йоланда была неотразима!..

– Вот какое море люблю я. – Она махнула рукой в сторону сверкающих синих волн. – Больше всего мне нравится, когда оно в отдалении, а я здесь, на земле над ним в полной безопасности.

– Смотрите только, чтобы вас не услышал дядя, – усмехнулся Пирс, вполне разделяя ее чувства.

– А он знает все мои пристрастия и страхи. – Она обернулась к Пирсу, темные глаза ее сверкали, улыбка приоткрыла жемчужные зубки. Густые золотисто-коричневые волосы она заплела в одну толстую косу, которая при каждом движении била по плечам. – Если хотите, можете меня поцеловать.

– Мне бы очень хотелось, – проговорил Пирс, ошеломленный откровенностью девушки. – Но я не вправе этого делать. Вы слишком невинны и простодушны, и я не посмею злоупотреблять доверием вашего уважаемого дяди. Он поручил мне быть спутником и защитником своей племянницы, и я оправдаю его надежды.

– Я и не стыжусь того, что хочу, чтобы вы меня поцеловали. И не пытайтесь заставить меня отказаться от своего желания. – Она капризно выпятила нижнюю губку, то ли рассердившись, то ли сдерживая самолюбивые слезы разочарования.

У Пирса перехватило дыхание. Она была очаровательна: глаза широко открыты, щеки слегка разрумянились, а ее губы!.. Помоги ему небеса! Какие же обольстительные губы! Как может мужчина устоять перед ней? Но прежде чем он успел сделать хоть одно движение, она уже вскочила на ноги, отряхивая юбки.

– Пожалуй, нам стоит вернуться в Палермо, – холодно сказала Йоланда.

– Поэтому вы и привели меня сюда? – лукаво спросил он, ожидая предложенного поцелуя.

– Я надеялась, что вам захочется меня поцеловать без всяких ухищрений с моей стороны, – ответила она с надменностью юности, заставившей его улыбнуться.

– Неужели никто не предостерегал вас, как опасно молодой девушке приводить мужчину в уединенное место и потом делать ему такое соблазнительное предложение? Неужели вы так наивны и не знаете, что потерявший над собою власть мужчина может с вами сделать?

– Но ведь вы мне вреда не причините, – с неколебимой уверенностью ответила она. – Вы же мой друг.

– Да, друг, и именно нашу дружбу я не хочу предавать. Послушайтесь меня, Йоланда.

Он собирался предостеречь ее от опасности, сказать, что ни с каким другим мужчиной она не должна вести себя так откровенно, как сегодня с ним. Но, не успев сообразить, что делает, заключил ее в объятия. Ее руки скользнули вокруг его талии, затем вверх по спине, пока не замерли у него на плечах. Девушка более опытная сразу подняла бы к нему лицо для поцелуя, но Йоланда прижалась щекой к его груди, угнездившись у него под подбородком. Он нежно держал ее, словно сказочную хрупкую птичку, которую, если сожмешь посильнее, погубишь. Он ощутил ее вздох и то, как шевельнулась она, прижимаясь теснее.

Пирс отвел рукой волосы, выбившиеся из ее косы. Щека ее была нежной, гладкой как атлас. Он погладил ее лицо и бережно коснулся пальцами ее губ. Тогда она подняла голову и посмотрела ему в глаза, и Пирс понял: она надеется, что он ее все-таки поцелует.

И он чуть было не сделал этого. Его потрясло осознание того, как же сильно ему хочется прижаться губами к ее губам и ощутить их сладость. Он нагнул голову. Остановило его предупреждение собственного тела. Он стоял обняв ее одной рукой, и рот его замер, не касаясь ее рта, его палец бережно ласкал ее нижнюю губку, пока он не почувствовал, что мужская плоть его твердеет от нахлынувшего желания. Пирс понял, что если поцелует ее, то на этом не остановится. Его острый разум предостерегал его, что он не может позволить себе совратить племянницу человека, обладающего властью. Пирс стоял перед неумолимым выбором: или наказать себя и своих друзей… или же обеспечить им блестящую будущность. Он не мог стать виновником гибели Элана и тем более Эмброуза. Пирсу надо было заботиться о многом, о гораздо большем, чем прелестное тело невинной девушки и желание обладать им.

– Я помогу тебе упаковать посуду, – проговорил он, опуская руки и делая шаг назад. Про себя он иронически заметил: «Ты только что загубил возможный роман с очаровательным созданием, старый сэр Пирс. Сегодня ты захватишь Элана и отправишься с ним к причалам найти себе доступных женщин после долгих месяцев воздержания».

Однако когда он взглянул на Йоланду, которая, стоя на коленях и отвернув от него лицо, собирала в корзинку остатки их трапезы, то убедился в одном, непреложном: если даже он отправится к женщине, занимающейся своим древним ремеслом, образ Йоланды будет стоять у него перед глазами, имя Йоланды прошепчет он в темноте.

– Как? Племянница Георгия не с тобой? – подшучивал над ним Элан. – Она не прячется за углом в надежде соблазнить каким-нибудь новым блюдом, приготовленным только для тебя?

– Для человека, который притворяется, что трудится с рассвета до заката, ты способен заметить такие несущественные подробности в жизни других людей, – иронизировал Пирс.

– Йоланда несущественна? Не думаю. – Элан обнял Пирса за плечо, и так они стояли у окна комнаты (где жили вместе) и глядели на моросящий дождь, не прекращающийся уже третий день.

– Это из-за нее ты хотел прошлой ночью найти бордель? Но шлюха не заменит женщины, которую ты страстно хочешь. Поэтому я и отказался пойти с тобой. Поэтому ты и сам не пошел. – Элан понимающе смотрел на него. – Конечно, если тебе отчаянно хочется этого, Георгий, вероятно, может прислать тебе милую чистую женщину. У них странные обычаи на этом острове. Наверное, это сарацинское влияние.

– Оно здесь весьма ощутимо и вместе с тем вовсе не пагубно. – Эмброуз вошел в комнату как раз вовремя, чтобы услышать последнее замечание Элана. – За исключением разве что невинного зла, оно проявилось в том, что я обнаружил досадные огрехи в сердцах и умах нехристианских ученых, с которыми встречался. А как ты, Элан? Я не видел тебя несколько дней.

– Георгий меня совсем загонял, – ответил Элан. – Но я наслаждаюсь каждой минутой своей деятельности. Надеюсь, что вскоре увижу морское сражение.

– Не желай кровавых столкновений между людьми. – Эмброуз перекрестился. – Я слишком хорошо помню войну и страдания, связанные с ней.

– Поэтому ты оценишь мудрую стратегию последнего сражения Георгия. – Элан пустился в пространное описание стратегических планов своего нового учителя. Затем он покинул друзей, объявив, что ему необходимо кое-что уточнить у Георгия. Пирс и Эмброуз улыбнулись друг другу.

– Я знал это, – сказал Эмброуз с облегчением, которого даже не пытался скрыть, – знал, что как только Элан переключит свои мысли на что-либо, кроме леди Джоанны, он начнет выздоравливать от своей всепоглощающей любви.

– Не думаю, чтобы у Элана восторжествовал разум, – засомневался Пирс – И он никогда не забудет леди Джоанну. Я слишком хорошо его знаю.

ГЛАВА 11

Сообщения, которые Георгий получил о том, что делается во владениях Рожера на материке, вскоре подтвердились. Неугомонные нормандские владельцы вассальных Рожеру земель в южной Италии снова подняли мятеж против своего сюзерена. Хуже того, в попытке обострить разлад и привлечь на свою сторону императора Священной Римской империи, мятежные вельможи заключили договор с северо-итальянским городом Пизой, находившимся под властью императора. Ободренные своими успехами нормандцы осадили Неаполь с суши, а двадцать первого апреля морские подходы к городу были блокированы пизанским флотом.

Эти новости вывели Рожера Сицилийского из траурного оцепенения, в которое он был погружен со дня смерти своей королевы в феврале этого года. Он созвал самых преданных своих советников в королевский дворец; первейшим из них был Георгий Антиохийский. Георгий воспользовался благоприятным случаем, чтобы представить своих гостей королю.

Привыкнув к совершенству дома Георгия, трое англичан были не так сильно поражены восточной роскошью королевского дворца. Дворец Рожера был построен на холме, расположенном в полутора милях к западу от Палермо. Там было тише и прохладнее. Нормандские правители острова, захватив старую сарацинскую крепость, переделали и расширили ее. Пристроили новые дворцы и дворики, разбили сады. Появились многоструйные фонтаны и даже башня, увенчанная медным куполом обсерватории, откуда королевские астрономы каждую ночь вели наблюдения за небом. С внешней стороны эту надежную крепость охраняли триста могучих воинов-атлетов, а в пределах крепостной стены дворец превратился за годы правления покойного отца Рожера и его самого в ослепительную сокровищницу, украшенную золотом, мозаикой, резным деревом и филигранью; узорчатыми коврами и шелковыми гобеленами, изящными вазами и другими редкими изделиями из заморских стран. Покои дворца благоухали ароматами духов и курений, терпкими запахами сандала и пачули. Из цветущих садов доносился тонкий аромат роз и лилий, посаженных в них в изобилии.

Высокий, похожий на соты потолок залы, в которую ввели Георгия и его гостей, был позолочен и расписан клубящимися облаками и птицами необычайных ярких раскрасок. Широкий мозаичный фриз геометрического рисунка шел по верху стен, услаждающий глаз фресками с изображением моря и ветвистых пальм. Около одной из стен бил огромный фонтан, его хрустальные струи сбегали по мраморному желобку на середину зала. В стенах находились ниши, в которых стояли скамьи с шелковыми подушками. Освещалась вся эта феерия косым светом из прилегающего дворика, в котором играл еще один фонтан и расстилался ковер из живых цветов.

Посреди всей этой не поддающейся описанию роскоши в одеянии из сверкающей красной с золотом парчи стоял Рожер Второй, король Сицилии, темноволосый, темнобородый и сероглазый, с удивительно красивым грустным лицом.

После рассказов Йоланды о том, что Рожер, несмотря на печальное уединение, ежедневно выслушивает доклады своих министров, Пирс не удивился, обнаружив, что король знает об англичанах, гостящих у Георгия. Обратившись с самыми теплыми словами приветствия к Эмброузу и разрешив ему пользоваться любыми книгами и рукописями его королевства, Рожер обернулся к молодым людям:

– Георгий говорит, что вы хотели бы поступить ко мне на службу и помочь в борьбе с моими мятежными вассалами.

– Я хотел бы принять предложения Георгия продолжить службу под его началом, – откровенно ответил Элан. Взгляд, которым обменялись Рожер и Георгий, убедил Пирса в том, что будущее назначение Элана было решено еще до того, как он вошел в королевский зал для аудиенций.

– Я не возражаю против вашего решения, – сказал Рожер. Повернувшись затем в Пирсу, он шутливым тоном осведомился: – А какие у вас желания, сэр? Вы тоже хотите стать моряком?

– Нет, милорд, – твердо и честно ответил Пирс. – Я предпочитаю оставаться на земле. Если вы позволите, я буду сражаться на суше рядом с вами или где вы пожелаете. Я хорошо владею мечом, милорд.

– Я знаю много людей, умеющих хорошо драться, – заметил Рожер, – и первыми среди них являются мои непокорные вассалы в южной Италии. Больше всего я ценю то, чего им, увы, не хватает, – верность. Готовы ли вы быть преданным и верным, сэр Пирс? Можете вы присягнуть мне и сдержать свою клятву?

– Могу, милорд, – решительно произнес Пирс, которому Рожер понравился с первого взгляда.

– Я также присягаю вам, – сказал Элан, опускаясь на одно колено и протягивая вперед сомкнутые руки по старому нормандскому обычаю.

Рожер взял руки в свои, и Элан поклялся в верности ему. После этого Рожер проделал то же самое с Пирсом.

– Добро пожаловать в мое королевство, – торжественно произнес Рожер, обнимая их. – Со своей стороны, я клянусь использовать ваши достоинства и хорошо награждать за успехи, а главное – за преданность и верность. Надеюсь, вы не посрамите рыцарской чести.

Мятежные лорды взяли Неаполь, но вскоре оказались в ловушке. Когда армия Рожера появилась у его стен, сицилийский флот развернул пизанские суда обратно, а затем, пятого июня, запер сомкнутыми кораблями Неаполитанский залив. Мятежники приготовились к долгой осаде.

Элан от всей души наслаждался преследованием врага, с восторгом гнал вражеские корабли на север, но блокада казалась ему делом нудным и скучным. Он жаждал ратных подвигов, сражений, исполненных риска.

А на суше Пирсу, находившемуся рядом с Рожером, скучать не приходилось. После долгих лет раздоров со своими могущественными вассалами терпение Рожера истощилось. Начиная с позднего лета и до ранней зимы он приструнил все свои южноитальянские ленные владения, свергая непокорных правителей городов и ставя вместо неугодных своих сыновей во главе наиболее крупных ленов, таких, как Апулия, Бари и Капуя.

– Я навсегда покончу с этими предателями, – объявил он Пирсу, ставшему его доверенным, хоть и младшим, помощником.

– Они легко не сдадутся, потому что надеются получить помощь, – заметил проницательный Пирс. – В последних сообщениях ваших шпионов говорится, что император Лотарь собирается, покинув Германию, перейти Альпы и следующим летом напасть на нас.

– Ну, это мы еще посмотрим, – ухмыльнулся Рожер и хлопнул его по плечу. – Георгий был прав насчет тебя. Ты теперь один из моих верных единомышленников.

– Так и есть милорд, – подтвердил Пирс, подумав про себя, что Йоланда тоже была права: Рожер Сицилийский – славный полководец, умело скрывающий свою нелюбовь к насилию и войнам. А пробыв некоторое время рядом с Рожером, Пирс убедился, какой он прекрасный правитель. Юноша ни разу не пожалел, что присягнул на верность этому выдающемуся человеку.

К середине января и сухопутные, и морские войска устали. По предложению Георгия, Пирсу был дан отпуск, чтобы вернуться в Палермо вместе с ним и Эланом. Несмотря на то что море было зеркально-гладким, Пирсу опять было нестерпимо плохо.

– Клянусь вам, – объявил Пирс своим спутникам, когда они обогнули волнорез гавани Палермо и он набрался сил, чтобы заговорить. – Клянусь, я больше не покину Сицилию, пока Рожер не построит мост через пролив к Мессине.

– Какая смелая идея, – расхохотался Георгий. – Только скажи ему, как осуществить замысел, и, я уверен, он добьется невозможного. А ты заработаешь несметное состояние. Тебе станет лучше, Пирс, когда ты окажешься в своей старой комнате, полежишь в ванне и наденешь чистую одежду.

Вскоре Пирс действительно почувствовал себя вполне здоровым и был рад снова увидеть Эмброуза. Отдыхая, они обменивались новостями, но Пирс знал, что попусту тратит время в ожидании вечера, когда Георгий и его гости соберутся на террасе. Он с нетерпением ждал Йоланду.

Они все встретились в длинной узкой комнате рядом с террасой, ибо с моря дул холодный ветер и шел ледяной дождь. Грустно усмехнувшись про себя, Пирс понял, что ожидал такого же вечера, как те прошлые, когда воздух был напоен теплыми ароматами наступающей весны. Но время года сменилось, и сам он стал старше и суровей. Повидав ужасы войны, Пирс теперь редко смеялся. Дважды был ранен и обзавелся шрамами. Один шрам шел по левой стороне подбородка и был едва заметен – Пирс не успел быстро отразить вражеский удар. Но порез, вернее царапина, зажил хорошо, так что молодой человек редко вспоминал о нем. Второй шрам обезобразил правое бедро – результат колотой раны, которая чудом не загноилась. Другие пострадали гораздо больше. Ему посчастливилось.

Йоланда вошла в комнату после того, как все мужчины собрались. Сначала она подошла к Георгию и расцеловала его в обе щеки.

– Я снова хочу повторить тебе, дядя Георгиос, как счастлива видеть тебя дома целым и невредимым, – сказала она. – И вас, сэр Элан. Добро пожаловать, сэр Пирс, – Йоланда ахнула, увидев у него едва заметный шрам на лице, но быстро успокоилась и протянула ему руку. Пирс сжал ее пальцы и почувствовал, что они подрагивают в его ладони.

За восемь месяцев, прошедших со дня их расставания, Йоланда тоже изменилась. Правда, она не стала ни выше ростом, ни полнее, чем предыдущей весной. И прическа была такой же: узел на макушке, перевитый голубыми ленточками под цвет ее шелкового платья. Золотые с жемчугом филигранные серьги покачивались при каждом движении ее головы. Она смотрела на него спокойным безмятежным взглядом.

Пирс оставил почти еще девочку, открытую, наивную. В его отсутствие она повзрослела, превратилась в очаровательную девушку, внешне невозмутимую и такую далекую. Он раздумывал, является ли ее изменившийся облик лишь маской, скрывающей истинные чувства, или же, пока он пребывал вдалеке, она нашла мужчину посмелее, не отказавшегося поцеловать ее, как сделал он. От этой мысли у него сжалось сердце. Разумеется, это не так: ее слишком хорошо охраняют, чтобы какой-то посторонний женолюб воспользовался ее невинностью. Но ведь когда она была с ним, ее никто не охранял. Он мог сделать с ней все, что захочет. Можно ли быть уверенным, что никто другой не взял то бесценное, от чего он отказался с излишней щепетильностью? Может быть, она теперь любит другого? Не в этом ли причина ее отчужденности? В эту минуту он жаждал лишь одного: чтобы Йоланда посмотрела на него своим теплым тающим взглядом, как в прошлом году.

– Добро пожаловать, барон Пирс Аскольский, – повторила она еще раз. – Поздравляю вас с вашим новым титулом. Я уверена: вы его честно заслужили. – Чуть хрипловатый голос ее звучал ласково. Ее пальцы все еще были сжаты в его руке. – А как морской переход? Укачало?

– Самым ужасным образом. – Возблагодарив небо за лукавые искорки в ее глазах, он взял ее под руку. – Хотите, чтоб я рассказал вам все в подробностях?

– Только не за столом, сэр. Может быть, позднее. – Она снова отдалилась, такая галантная и сдержанная… Должно быть, она полюбила кого-то другого. Тогда почему его это так волнует, раз сам он ее не любит? Природное остроумие покинуло Пирса, и он сказал первое, что пришло в голову:

– Поедете завтра со мной кататься верхом?

– Завтра будет дождь, – ответила она, опустив глаза.

– Тогда послезавтра. Или днем позже, – настаивал он.

– Посмотрим. Иногда зимой дождь идет неделями не переставая.

К обеду подали жареного барашка с пореем и похожим на цветок с множеством лепестков овощем, который Йоланда назвала «ангинарсес»,[5] и отличное красное вино. Закончилась трапеза, как всегда, медово-миндальным печеньем, так любимым Йоландой, вместе с вялеными фруктами и орехами, для тех, кто хотел отведать что-нибудь менее сладкое. Однако из всей этой великолепной еды Пирс едва смог проглотить маленький кусок жаркого.

За столом говорили о войне и ожидаемом летнем вторжении вассалов из Германии, которое возглавит стареющий император Лотарь. У Элана было много интересного, чтобы рассказать о новом столкновении, и часто его мнение совпадало с мнением Георгия.

Эмброуз тоже принял участие в обсуждении, и даже Йоланда вставила несколько слов о бессмысленности войн. Пирс сидел молча и вертел в пальцах ножку кубка, размышляя о том, что же, ради всех святых, с ним творится, почему ему так нехорошо сейчас, когда он наконец снова на твердой земле.

– Дядя Георгиос всегда подробно сообщал мне, что происходит с вами и с Эланом, – говорила между тем Йоланда. – Я знаю, как храбро вы сражались за Рожера и каким незаменимым преданным воином стали для нашего доброго короля. Вас и сэра Элана очень ценят и должны вознаградить.

– Ничего особенного мы не совершили. – Пирса раздражали чрезмерные похвалы, но он тут же выругал себя за неоправданную резкость.

– Я очень огорчилась, увидев ваш шрам, – еле слышно прошептала она. – Судя по всему, это мог быть смертельный удар.

– Вам было бы жаль, если бы я погиб? Он постарался говорить так же тихо, как Йоланда, чтобы не привлечь внимания остальных, но Пирс испытывал сильное напряжение, потому что боялся ее равнодушно ответа.

– Это напрасный вопрос, и вы это прекрасно знаете. – Ее глаза встретились с его взглядом, и на миг он узнал в их теплом тающем блеске прежнюю Йоланду, какой она была в начале их знакомства. – Возможно, – сказала Йоланда, как раз перед тем как Георгий и Эмброуз зачем-то обратилась к ней, – возможно, завтра все же не будет дождя.

Но наутро лил дождь, и Йоланда была недосягаема. Она не вышла из своей комнаты вплоть до вечерней трапезы. Но и тогда оказалось, что поговорить с ней наедине невозможно из-за новых гостей Георгия – группы ученых из Александрии. Разговор за обедом был оживленным и содержательным, но Пирс почти ничего не слышал. Ему было невыносимо сидеть за столом, и, как только позволили приличия, он извинился и стал бродить по дому, окончив свою прогулку на сырой, продуваемой ветром террасе. Там и нашел его Элан.

– Ты избегаешь ее или ожидаешь? – спросил Элан, небрежно облокачиваясь на балюстраду.

– Кого? – голос Пирса прозвучал зло, и он сразу же извинился: – Прости, у меня в эти дни отвратительное настроение.

– Это понятно. Ты устал от сражений. Я тоже, но мне посчастливилось больше. Там, где я был, кровопролития оказалось меньше. Судя по твоей хандре, догадываюсь, что ты давно не имел женщину.

– Думаю, ты тоже, друг мой. – Пирс увидел, как сверкнула в темноте белозубая улыбка Элана. – Кажется, и вправду я становлюсь старым сэром Пирсом. Я несколько раз ощущал желание… ладно, ладно, не смейся, более, чем несколько раз. Особенно когда трусил, в ночь накануне, сражений. Но увидев, какие женщины мне доступны, предпочел помолиться или почистить оружие. Это философия пожилого аскета, а мне только что исполнилось двадцать три.

– Возможно, ты вовсе не постарел, – сказал Элан, – а просто повзрослел.

– Я повзрослел два года назад, в тот день, когда меня посвятили в рыцари, – ответил Пирс тоном, не терпящим каких-либо возражений.

– Ты хочешь ее? – прямо спросил Элан, задев друга за живое. Пирс был в смятении.

– Честно говоря, не знаю, – ответил Пирс. – Ее тела – да. Я готов взять ее сию же секунду. Но что касается остального… Она не та женщина, которой можно попользоваться и бросить, забыть, как всех этих распутных девок, следующих за армией. Йоланда примет в свою жизнь только одного мужчину. Это я понял с первой встречи. Она добрая, милая и умная. И сильная. Я ненавижу слабых, ноющих женщин; и она из тех, которые, если понадобится, защитят замок от набега противников в отсутствие мужа. Йоланда замечательная женщина, достойная восхищения.

– И потом, существует Георгий, – тихо проговорил Элан.

– Я не забываю о преимуществах, которые обретаешь, породнившись с Георгием Антиохийским, – возразил Пирс. – Мне нравится этот человек, и я уважаю его так же, как самого Рожера. Благодаря своему мечу и щедрости Рожера я собрал за последние месяцы немало сокровищ, получил с титулом барона небольшое поместье в Апулии, но все это ничто в сравнении с владениями Георгия. Если я попрошу ее в жены, он может отказать мне. Или может отказаться она.

– «Она». Ты не произнес ее имени. – Голос Элана звучал по-прежнему мягко.

– Йоланда. Йоланда. – Пирс замолчал, словно поручая ветру унести звучание этого имени во дворец Георгия.

– Я хочу ее, это я могу признать, но не убежден, что люблю, и уж конечно, не так, как ты любишь Джоанну. Когда ты будешь возвращаться в Англию, я поеду с тобой, – продолжал Пирс. – Поверь мне. Обелить твое имя – значит обелить и мое. Для меня особенно важно также выяснить, кто настоящий убийца Криспина. Но я не думаю, что Йоланда вынесет столь трудное путешествие. Мне придется оставить ее здесь.

– Мы еще какое-то время не сможем вернуться в Англию, – сказал Элан. – Если б я мог, то хоть завтра на крыльях полетел бы к Джоанне. Но до меня наконец дошла мудрость Эмброуза: мне следует вернуться назад обладателем земель, богатым и с высоким титулом. Может быть, послом Рожера к тому, кто будет королем Англии. Таким образом у меня окажется больше возможностей доказать, что я невиновен в убийстве. Но это займет годы, так что ты должен решить, как поступить с Йоландой. Георгий думает прежде всего о ее интересах и не позволит ей долго оставаться в девицах.

– Знаю. – Пирс смотрел на тяжелые, вздымаемые бурей волны, на душе у него было тяжко. – Ей уже семнадцать лет, а в эти годы девушке давно пора быть замужем. Уверен, у Георгия есть немало претендентов на ее руку.

– Если ты собираешься просить ее руки, то не откладывай, – посоветовал Элан.

– Но хочу ли я жениться на ней? Или нет? Проклятье! – Пирс ударил кулаком по белокаменным перилам. – Никогда не чувствовал я такой неуверенности. Она заслуживает хорошего мужа, который будет заботиться о ней, обращаться с ней почтительно и любить ее.

– А ты не сможешь относиться к ней так, как она того заслуживает? – засомневался Элан. – Ты знаешь какого-то другого человека, кто будет с ней так же добр, как ты? Способен ли ты представить себе ее в объятиях другого мужчины и не ощутить, как замирает сердце и кровь леденеет у тебя в жилах? Способен ли ты смириться с тем, что она будет носить в себе ребенка от другого мужчины?

– Боже праведный! – Пирс обеими руками вцепился в перила и запрокинул лицо к темному, затянутому тучами небу, словно ожидая там найти мудрый ответ.

Они стояли бок о бок на террасе – Элан, надежно защищенный панцирем, в который заключил свое сердце, чтобы уберечь его от прилива новой боли, и Пирс, испытывающий душевную бурю, такую же яростную, как та, что вздымала волны к облакам. Верный Элан положил руку на плечо юноши. И Пирс, не отрывавший взгляда от моря, был благодарен за неизменную дружбу, которая длилась с тех времен, когда оба они были одинокими детьми в чужом замке. В ответ он тоже поднял руку и положил ее на плечо верного Элана.

В арке длинной узкой комнаты, выходящей на террасу, стояла Йоланда и наблюдала за Пирсом и Эланом. Она услышала часть их разговора, но этого было довольно, чтобы утвердиться в том, что Йоланда давно подозревала: она нравилась Пирсу – и только. Она же любила его. Какой юной и непросительно наивной была она, отдав ему свое сердце с первого взгляда. И какой обиженной и брошенной чувствовала она себя, когда он покинул Палермо, так и не сказав, что он к ней чувствует и почему отказался поцеловать. Все лето и осень она лелеяла свою уязвленную гордость и клялась, что, когда он вернется, будет с ним холодной и неприступной. Однако стоило ей увидеть шрам на его лице, натянутую кожу вокруг глаз, горько сжатый рот, и она поняла, что никогда не сможет выполнить своей клятвы – проявить свое мнимое равнодушие к Пирсу.

Как Элан и предполагал, было несколько мужчин, либо уже просивших у Георгия ее руки, либо собиравшихся сделать предложение Йоланде. Если она откажет им всем, Георгий заявит ей: она давно уже должна была выйти замуж и стать матерью, и только его глубокая привязанность к ней позволила Йоланде так долго оставаться в девицах. Так или иначе, но Йоланда не сомневалась, что ее выдадут замуж до начала летней компании. И только от нее зависело, чтобы человек, за которого она выйдет, был тем, кого она любит. Ей оставалась единственная возможность достичь желаемого… Она отдаст Пирсу самое драгоценное. Она подарит ему свою девственность.

Солнце не могло разогнать утреннего холода. После шторма поднялся сильный ветер, вздувая плащи мужчины и женщины, направивших своих коней прочь от побережья подальше в холмы, туда, где теплее и тише.

– Мы слишком далеко забрались, – крикнул Пирс, натягивая поводья. – Георгий ждет нашего возвращения к полудню. Да и мне не хотелось бы объяснять наше затянувшееся отсутствие строгой няне. Лезия была против вашей поездки со мной.

– Не обращайте на Лезию внимания, – сказала Йоланда. – Она шумит и волнуется, что бы я ни делала. Надо дать лошадям немного отдохнуть перед тем, как повернем назад.

Пирс не успел возразить, как Йоланда спешилась. Она нашла маленький ключ с ледяной водой и напоила свою лошадь, а затем уселась на камне под солнечными лучами, выбрав хорошо защищенное от ветра место.

– Идите сюда, Пирс. Здесь тепло. Посидите со мной. Ох, ну идите же сюда. Вы просто нелепо выглядите, сидя на коне с таким суровым видом.

Она услышала, как он, спешившись, что-то прошептал, и прикусила губу, сдерживая нетерпение. Пирс был истинным человеком чести. Однажды, когда они были здесь одни, он отказался даже поцеловать ее. А если теперь он снова откажется принять то бесценное, что она собиралась ему вручить?.. Йоланда оглядела ложбинку на склоне холма, где сидела, замечая голые кусты, пожухлую траву и желтую землю, покрытую кое-где камнями… Это место выбрала она, чтобы отдаться ему… Ее не отталкивала дикость окружающего пейзажа. Раз с ней Пирс, все становится прекрасным.

– Летом здесь будет слишком жарко, – сказала она, когда он опустился на землю рядом с ней, – но сейчас хорошо. Как ты думаешь? Словно маленькая комнатка, укрытая от ветра и холода.

– То, что вы называете холодом, для меня весна, – возразил насмешливо Пирс.

– Намерены говорить со мной только о погоде? – воскликнула Йоланда. Нервы ее были натянуты. Она решила не отступать от задуманного. – Или о сражениях, бывших и будущих, или о кораблях дяди Георгиоса и щедрости Рожера? Пирс, неужели вы совсем не испытываете никаких чувств ко мне?

Он подобрал ноги, обхватил колени руками и молчал, глядя вдаль так долго, что она готова была закричать от обиды и захватывающего дух предвкушения близости с ним. Он должен хотеть ее, хоть немножко. Должен!

– Я честолюбив, – неожиданно признался Пирс.

– Рада слышать это. – Она отрывисто выговаривала слова, желая, чтобы он хоть что-нибудь сказал о них двоих. Но любой разговор был лучше молчания, и она воспользовалась общительностью Пирса. – Я могу помочь вашему продвижению вверх.

– В этом все и дело. – Взгляд его темных глаз скользил по ней: от блестящих золотисто-коричневых волос к нежному утонченному лицу, легкому подъему груди, приоткрытой отброшенным назад плащом, и тонким бледным рукам. – Хорошо ли будет с моей стороны воспользоваться вашим расположением ради моих честолюбивых замыслов? Думаю, нет, Йоланда.

– Прошлой весной я попросила вас поцеловать меня, – ответила она, испугавшись, что он сейчас встанет, сядет на коня и уедет, оставив ее здесь одну. – Теперь же я заявляю вам, что, если вы не поцелуете меня, я поцелую вас сама.

– Другой на моем месте не колебался бы, – прошептал Пирс. – Почему я должен колебаться?

– Вот именно, почему? – настойчиво переспросила она, молясь, чтобы ее слова не рассердили его и он не перестал быть ласковым. – Почему вы так боретесь с тем, чего хотите сами, если знаете, что я хочу того же?

– Потому что я привык думать о последствиях своих поступков до того, как их совершу. – И тут же, махнув рукой на последствия, он, приподняв ее подбородок, взглянул в лицо Йоланды. – Вы прелестны, неотразимы, моя дорогая леди.

– Снова заставите просить себя? – прошептала она. – Или без колебания поцелуете?

Загадочная улыбка засветилась в его глазах.

– Раз уж я зашел так далеко, как же не сделать этого? – сказал он и прижался губами к ее губам.

После всех его колебаний она не знала, чего ей ждать от его поцелуя. И уж совсем не могла себе представить тот огонь страсти, который охватил обоих. Она чувствовала, что руки ее непроизвольно обвили его шею, пальцы запутались в черных волосах Пирса, а его руки крепко обхватили ее и она лежит на спине и ощущает мускулистые бедра Пирса. Ее опалил горячий жар его желания.

Она задохнулась от долгого томительного поцелуя и лишь всхлипывала, испытывая новую, необъяснимую пока что потребность. Она никак не могла прижаться к нему достаточно близко… Ей хотелось слиться с ним, стать частью его…

Он целовал ее шею, его руки легли ей на грудь.

– Пирс, – страстно шептала она и снова тянулась губами к его губам. – Я так долго тебя ждала, так долго. О, Пирс, коснись меня!

Она едва соображала, что говорит, что означает ее стон, но Пирс понимал. Он не думал, что ее когда-нибудь раньше целовал мужчина, и теперь наблюдал, как просыпается в ней желание, как расширились ее зрачки, глаза стали невидящими, а щеки вспыхивали алым румянцем всякий раз, когда рука его гладила ее девичьи груди. Сквозь тонкую шерсть платья он чувствовал, как поднялись ее соски, когда его пальцы задели их. Она пылко прижималась к его груди и приникла округлым бедром к его отвердевшей плоти.

Он мог взять ее. Она откроется ему и он получит свой сладостный непорочный дар. Йоланда, трепеща, лежала под ним, тело девушки жаждало его. Она готова была отдаться.

– Пирс. – Никогда его имя не звучало так нежно. – Пирс, я вся горю. Мне больно. Я не знаю, что происходит… помоги мне. О, Пирс, пожалуйста, пожалуйста, помоги мне.

У него самого все тело ломило, и он понимал, чего она хочет. Он приподнял ее тяжелые шерстяные юбки, и рука его скользнула вдоль гладких ног в тонких чулках, стянутых вверху ленточками подвязок. Рука его двинулась выше по нежным теплым бедрам к темному пушку волос… Ноги ее раскинулись, и в неистовом невинном порыве она предложила ему себя.

Он не мог этого принять. Не мог причинить ей боль, когда она так безоглядно доверяла ему. У него был изрядный опыт близости с женщинами, чтобы умалить их страстный порыв, не посягая на то, что не принадлежало ему по праву. Йоланда приподнялась навстречу ему. Она извивалась в экстазе, как тонкая змейка, ожидая неизведанного доселе наслаждения.

Наблюдая за ней, Пирс чуть не сошел с ума от усилий сдержать свое неодолимое желание. Он еле сдерживался, чтобы не содрать с себя одежды и глубоко не войти в ее лоно. В тот момент он думал о последствиях. Даже тогда, когда Йоланда испытывала незнакомое ощущение пробуждающейся женщины и когда он жаждал проникнуть в нее, взмыв на одной волне блаженства, и дать познать ей великую силу плотской любви…

Но он отказал себе в этом высшем проявлении страсти, стараясь думать лишь о Йоланде, о том, что нужно ей, и нежно, бережно касался ее лона, пока она не спустилась с небес на каменистый склон в его объятия и не затихла, прижавшись лбом к его плечу.

– О, Пирс, как дивно, какое чудо ты сотворил. Я и вообразить не могла… никто мне не говорил… Но как же ты, разве ты не хочешь продолжить? – Она замолчала, залилась румянцем, но затем решительно договорила: – Моя няня, Лезия, объясняла мне, что нужно мужчине, чтобы удовлетворить желание до конца, но ты этого не сделал. Пирс, если ты хочешь меня… я буду счастлива. Но только если это сделаешь ты. Не думаю, что смогу перенести, если другой мужчина лишит меня невинности.

– Перестань! – Он скрипнул зубами, борясь с нечеловеческой силы стремлением овладеть ею. Он понимал, что должен встать и отойти от нее хоть на какое-то расстояние, пока не утихнет отчаянное биение его сердца. Но она льнула к нему, а ему не хотелось отталкивать ее. Она лежала такая нежная и покорная. Дать другому мужчине тронуть ее, касаться самых сокровенных мест пока еще целомудренной девушки! Нет, никогда! Никогда! Он просил ее замолчать, не говорить больше о том, что произошло, и о том, чего он еще не совершил.

– Йоланда, прекрати. Я не могу обесчестить тебя. Мы еще не женаты. Ты не служанка и не девка из таверны, чтобы грубо, по-скотски взять тебя на склоне холма на виду у любого прохожего. То, что я сделал сейчас, – недостойно рыцарской чести. Хотя ты и осталась девственницей, но уже не той целомудренной и наивной девочкой. Мне стыдно, Йоланда. Во всем виноват я.

Высвободившись из ее объятий, он сел на ближайший камень. Она тоже приподнялась, не оправляя смятых юбок, чтобы он видел нежную белую кожу бедер, которую только что гладил. Все еще возбужденная и напуганная тем, что пережила, она долго молча смотрела ему в глаза, пока Пирс не обратился к ней со словами:

– Когда ты станешь моей, мы будем предаваться любви в нашей брачной постели. Только после того, как нас благословит отец Эмброуз, и Георгий, Рожер, а также вся остальная знать Палермо признает нас законными мужем и женой:

– Значит, мы поженимся? – Голос ее прерывался. Теперь, получив от него обещание исполнить то, о чем она страстно мечтала весь прошедший год, Йоланда почувствовала себя такой же испуганной, каким пристыженным и смущенным казался Пирс.

– Я сегодня же попрошу твоей руки у Георгия, – пообещал молодой человек.

– Ты уверен, что хочешь этого? – спросила она, зная, что он ее не любит. Сознание этого заставляло ее страдать, но, любя его, она откровенно сказала то, что находила справедливым: – Раз я все еще девственница, ты не обязан на мне жениться. Я не хочу делать тебя несчастным, Пирс.

– Если я не женюсь на тебе, – грустно усмехнулся он, – то начну обращаться с тобой как с девчонкой из таверны, и тогда возненавижу тебя. Вот это поистине будет для меня несчастьем. – Он протянул ей руку и помог подняться с земли. Однако, как только она оказалась на ногах, тут же отпустил ее руку и коснулся ее лишь для того, чтобы посадить в седло.

– Пирс, – обратила она к нему свое побледневшее лицо, – ты правда ложился с каждой девчонкой из таверны, попадавшейся на твоем пути? – Она старалась казаться равнодушной. Из сплетен, которых Йоланда наслушалась от знакомых замужних молодых женщин, она узнала, что множество мужчин обычно бывают неверны, и жены смиряются с этим. Она была уверена, что не сможет выдержать, если Пирс будет искать и находить удовольствие на стороне, а не в ее постели.

Но, подумалось ей, он должен чувствовать, что происходит в ее сердце: она не смолчит, если он ей изменит.

– Нет, почему же, – ответил он, всматриваясь в ее лицо, – распутные девочки из таверны мне не нужны. Я выбираю только прекрасных порядочных девушек.

Она поняла даже без его высокопарных слов, что, когда они поженятся, он будет ей верен. И поблагодарила небеса за дарованное ей счастье.

– После того как ты возьмешь меня как полагается, в брачной постели, как-нибудь солнечным утром мы опять приедем сюда. И когда я снова буду лежать на земле с юбками вокруг талии и ты коснешься меня так, что я закричу от блаженства, тогда ты не станешь останавливаться, пока не испытаешь то же самое. Тогда я верну тебе все, что ты подарил мне сегодня.

Пирс обнаружил, что Георгий Антиохийский на удивление благодушно отнесся к мысли о замужестве своей племянницы с новоиспеченным, еще ничем не прославившимся бароном. Георгий был обескураживающе откровенен:

– Я обсуждал с Рожером твое будущее. Он уверил меня, что оно будет процветать, пока ты останешься верен ему. Я не страшусь, что твоей жене придется жить скромно. Однако я тревожусь, будет ли Йоланда счастлива. Я соглашаюсь на ваш брак, хотя несколько человек с более высокими титулами и изрядным богатством просили ее руки, потому что она любит только тебя, а я слишком дорожу Йоландой, чтобы воспротивиться тому, чего она так горячо жаждет. До сих пор я разрешал тебе полную свободу в отношениях с Йоландой, потому что верил: ты человек достойный и честный, который не унизит ее. Позволь, однако, предостеречь тебя. Не обмани мое доверие и после брака. Если ты когда-нибудь обидишь Йоланду – ответишь передо мной.

– Поверьте мне, – взмолился Пирс, – я восхищаюсь вашей племянницей и преисполнен к ней глубокого уважения.

– Ты не говоришь о любви. – И когда Пирс хотел было ответить на это замечание, Георгий поднял руку, останавливая его. – Я часто наблюдал, как любовь делает мудрецов глупцами. Я видел, как люди вступали на путь бесчестья, и слышал, как извиняли они свое падение тем, что делали это ради любви. Самые счастливые и удачливые в браке мужчины, которых я знал, не были безумно влюблены в своих жен, но уважали их так, как ты, по всей видимости, уважаешь Йоланду. Позволь мне дать лишь один совет: не подавляй и не губи любовь Йоланды к себе. Это украсит вашу жизнь. Сделает счастливой жену и не даст мне повода жаловаться на тебя.

– Я тоже желаю ей счастья, – сказал Пирс, – потому что отношусь к ней как к дорогому бесценному другу.

– Тогда у меня нет возражений против вашего брака. По правде говоря, – продолжал Георгий с лукавым блеском глаз, – для меня давно пришло время изменить свой уклад жизни. С тех пор как несколько лет назад умерла моя жена, я ради Йоланды придерживался весьма строгих правил. Но известные вольности… сделают мою жизнь интереснее, скажем так…

Во-первых, надо решить насчет няни Йоланды, которую ты, конечно, не захочешь держать в своем доме. Лезия – женщина хорошая и честная, но будет все время вмешиваться в ваши супружеские отношения. В дальнем углу сада есть домик. Я отошлю туда Лезию и несколько старых слуг, чтобы они помогали ей. Они с Йоландой смогут видеться, когда захотят, но лучше будет, если вы начнете свою совместную жизнь с новыми слугами.

– Благодарю вас, – пылко воскликнул Пирс, вызвав у Георгия снисходительную улыбку.

– Теперь о том, где вы будете жить, – продолжал Георгий. – У меня есть небольшое владенье, дом неподалеку отсюда, маленький, но очень уютный. Я отдаю его вам с Йоландой: это мой свадебный подарок. Устройство и убранство его займет у нее все время, пока ты будешь летом в Италии с Рожером. Император Лотарь совершенно не считается с чувствами других; его наглое вторжение сократит твою брачную идиллию. Снова надо будет сражаться, и Рожер рад будет твоему мечу.

ГЛАВА 12

Новости из Нормандии достигли Палермо с неожиданной быстротой, опоздав всего на два месяца. Важность известия придала им крылья. В Руане скончался король Англии Генрих II. Его племянник Стефан сразу же пересек Узкое Море[6] и, прибыв в Англию, объявил себя королем. Знать, в свое время присягнувшая дочери Генриха Матильде, нарушила священную клятву и перешла на сторону Стефана.

– Теперь в Англии начнется война, – сказал, услышав об этом, Элан. – Матильда не отдаст трон без борьбы. И не только потому, что отец завещал его дочери, но и по другой причине: у нее есть сын, который может стать ее наследником. Я должен быть там, в Уортхэме, рядом с отцом. Пирс, мы должны быть там.

– Нам нельзя вернуться, – сказал Пирс. – Пока еще нельзя. Мы только что присягнули Рожеру, и первый наш долг – служить ему. Вместо Англии нам придется отправиться в Италию. Я с Рожером, ты с Георгием.

– Ты, как всегда, прав, сэр Пирс. – И Элан со вздохом подавил свой внезапный порыв. – В отличие от английской знати, дав клятву, я ее не нарушу. Но никогда не оставлю надежду однажды вернуться в Англию и не оставлю своей мечты снова увидеть Джоанну, это совершеннейшее создание природы, с ее золотыми волосами, сапфировыми глазами и тонким прелестным лицом. Все сицилийские красавицы в сравнении с Джоанной – ничто. – Помня о ней, он отказался от предложенной Георгием руки его двоюродной племянницы, заявив, что дал клятву никогда не жениться.

Однако, когда Рожер в награду за верную службу предложил ему жену из знатного рода, Элану пришлось быть откровеннее, чем с Георгием. В интимной беседе Элан рассказал Рожеру о Джоанне, о том, как выдали ее замуж за его друга и родича. Рожер, еще горюющий о смерти королевы Эльвиры, понял чувства Элана.

– Мои советники настаивают, чтобы я снова женился, лучше всего – на византийской принцессе, чтобы создать сильный союз против Священной Римской империи, – доверился Пирсу Рожер. – Но я не хочу никакой другой женщины. Прости меня, Элан. Я не знал о твоей несчастной любви. Кажется, у нас с тобой есть нечто общее. Я не допущу, чтобы меня заставили жениться, и не буду настаивать на твоем браке. Но если в будущем ты свое мнение изменишь, только скажи мне, и я сделаю для тебя все, что смогу, потому что хочу, чтобы ты служил мне.

Когда с этим неотложным делом было покончено, Элан наконец внутренне смирился, пусть неохотно, с необходимостью оставаться пока на Сицилии. Предстоящее не было слишком уж неприятным. Ему еще многому надо было научиться у Георгия, и его пытливый острый ум впитывал высокую культуру, которую поощряли нормандские властители острова. За год пребывания здесь он приобрел прекрасных друзей, среди которых на первом месте были Рожер и Георгий Антиохийский, но также и другие, включая Абу Амид ибн Амида, после их прибытия на Сицилию.

Абу Амид ибн Амид также подружился с Эмброузом, и Элану уже не казалось странным звать араба своим другом и находить удовольствие от его общества.

Временами у него были связи с женщинами. Темные косы и глаза так и не смогли затмить память о красоте, которую он хранил в глубине своего сердца. Элан был здоровым молодым мужчиной, и жизнь аскета его не привлекала. Со своими любовницами он был добр, хорошо им платил, но не жертвовал ни одной сокровенной частицей своего существа, ничем, кроме вожделения и желания удовлетворить свою плоть.

Пирсу, приехавшему на Сицилию с не обремененным любовью сердцем, повезло больше. Долгий разговор с Георгием успокоил его совесть. Он больше не называл себя расчетливым глупцом, а, наоборот, решил пользоваться всеми благами, которые давал ему союз с семьей Георгия Антиохийского. Нескрываемая бурная радость Йоланды доставляла Пирсу огромное удовольствие. Считая, что соблазн для них обоих будет слишком велик, он поклялся себе не оставаться с ней наедине до дня свадьбы. Хотя он мог бы не беспокоиться за ее девственность, так как она была занята сверх меры и времени на любовные свидания у нее просто не было.

– Дядя Георгиос сказал, что свадьба должна состояться через две недели, до начала Великого поста, – сообщила ему Йоланда. – Столько надо сделать… Мне нужны новые платья, белье, так что понадобиться шить и шить; а швея, наверное, не управится вовремя. И я не успею до свадьбы убрать надлежащим образом наш новый дом. Может быть, ты хочешь провести первые дни после свадьбы в чьем-нибудь другом поместье?

– Успокойся, дорогая моя, не волнуйся. – Он поймал в свои ее трепещущие руки и прижал к губам, а потом поцеловал ее губы, быстро, под бдительным взором Лезии и любопытными взглядами слуг, которые последнее время постоянно крутились поблизости. Где обитали все эти женщины, и особенно ее старая няня, когда он оставался наедине с невестой? Неужели их деликатность была следствием особой заботы Йоланды или ее дяди? Впрочем, ему было все равно. Он не любил Йоланду, хотя она ему очень нравилась и он собирался на ней жениться, но что решено, то решено.

Пирс успокоился, зная, что большинство именитых людей вступали в брак, даже не увидев перед свадьбой друг друга в лицо, а брачные договоры составляли их родители. И как же часто происходило, что новобрачные оказывались чуждыми друг другу. Усвоив все эти дикие обычаи, Пирс подумал, что ему-то жаловаться нечего: он свою личную жизнь устроил сам.

– Йоланда, не тревожься о доме. Я обо всем позабочусь.

Что он и сделал, переговорив с Георгием, который, несмотря на многочисленные обязанности при Рожере, казалось, всегда находил время для устранения всех трудностей, возникавших в жизни Йоланды или бесчисленных родственников, проживающих в Палермо. Георгий дал Пирсу своих слуг, чтобы вымыть и вычистить новый дом, а затем объявил, что дарит своей племяннице и ее нареченному брачную постель. Она будет доставлена в их дом за несколько дней до свадьбы.

Успокоившись, что уборка дома обеспечена, Пирс отправился на рынок, где купил круглый стол, выложенный мрамором и разноцветным деревом, а также два глубоких кресла и к ним же голубые шелковые пуховые подушки. Еще он приобрел арабский ковер с пестрым узором всех оттенков красного и синего на кремовом фоне. Отослав покупки в свой новый дом, он направился к ювелиру и выбрал несколько изящных подарков для Йоланды, присовокупив к ним ожерелье из крупных жемчужин и редкие драгоценности из прошлогодней военной добычи. Какими далекими казались эти битвы! Он задвинул воспоминания о былых сражениях в глубь сознания, так что мог радоваться награде за них, не думая об испытанной боли. Хорошо было быть бароном Аскольским, человеком значительным, иметь свой дом и вдоволь золотых монет в карманах, так чтобы приобретать все, что душе угодно. Он преподнес Йоланде жемчуга как свой свадебный дар, сохранив остальные драгоценности для будущего.

Свадьбу Йоланды и Пирса отпраздновали в доме Георгия в присутствии большого стечения гостей. Рожер все еще находился в Италии, но его отсутствие возмещалось его приближенными, помощниками по управлению королевством, первым из которых был эмир эмиров, Георгий Антиохийский. Главным свидетелем Пирса был Элан в ярко-красной тунике и облегающих штанах-чулках. Сам Пирс был одет в голубой шелк с тяжелой золотой цепью на шее и золотыми перстнями на пальцах. За последний год он пристрастился к роскоши сицилийской моды и без сожалений оставил грубые шерстяные одежды своей родины.

Йоланда появилась в большой зале для приемов, где должна была состояться церемония, опираясь на руку Георгия. Прическа ее была более сложной, чем обычно, и перевита узкими серебряными ленточками. Подаренное Пирсом жемчужное ожерелье дважды обвивало ее стройную шею. Две великолепные овальные жемчужины, подарок Георгия, покачивались в ушах. На ней было платье из кремовой с серебром парчи, с широким вырезом и длинными рукавами. Его пышная юбка шуршала, колыхаясь при ходьбе.

Пирс ожидал, что она будет светиться от счастья, однако лицо Йоланды было бледно, а глаза пугливы, как у лани. Пирс хотел заговорить с ней, сказать, чтоб не волновалась, заверить, что всегда будет заботиться о ней и лелеять, но торжественная церемония не давала ему времени остаться с ней наедине.

Брачный договор был длинным. Рожер забрал назад итальянские земли, пожалованные однажды ее покойному отцу, но взамен дал ей владения на Сицилии, чтобы увеличить приданое. До сих пор ими управлял Георгий, но теперь эта обязанность переходила к Пирсу. Подробности договора были сложны, и обязательное оглашение его гостям, которые должны были стать свидетелями, затянулось. Секретарь Георгия монотонно бубнил и бубнил, а Пирс, сидя на своем кресле с высокой спинкой, уголком глаза наблюдал за Йоландой. Он видел, как она вцепилась в подлокотники с такой силой, что ее пальцы побелели. Думая лишь о том, как успокоить ее непроизвольное волнение, Пирс дотянулся через разделяющее их кресла расстояние и накрыл ее руку своей. Она тихо вскрикнула от неожиданности, но так явственно, что секретарь поднял глаза от пергамента. Голос Йоланды заставил стоявшего рядом с секретарем Георгия, подняв брови, посмотреть на племянницу, а отца Эмброуза ободряюще улыбнуться молодой чете.

Йоланда всего этого не заметила. Широко открыв глаза, она смотрела на руку Пирса, наблюдая, как разнимает он ее застывшие пальцы, чтобы согреть и взять их в свои. Она крепко схватилась за него, и он нежно сжал ее ладонь. После этой незаметной ласки она немного успокоилась, и рука ее была твердой, когда она подписывала свое имя на брачном договоре. Не дрогнула Йоланда, когда Пирс, взяв ее под руку, помог опуститься на колено под благословение отца Эмброуза, и во время молитвы о счастье и плодовитости их брака. Когда они поднялись с колен, Пирс слегка обнял ее за плечи и бережно поцеловал в побледневшие губы. Этим церемония завершилась: они стали мужем и женой, и гости начали пробираться вперед, чтобы поздравить молодых.

Начался пир. Вина лились рекой, было много добрых поздравлений, смеха, веселья, музыки, снова поздравлений и пожеланий всех благ земных; проскользнуло лишь несколько непристойных шуток, но на них никто не обратил внимания. Йоланду все время отвлекали от Пирса многочисленные гости, желавшие с ней побеседовать. Воспользовавшись этим, Пирс разыскал Элана и предупредил его:

– Я хочу уйти незаметно отсюда, без принятых обычно шумных проводов, до нашего нового дома и спальни. Я вижу, что Йоланда близка к обмороку от страха, и мне хотелось бы избавить ее от скабрезных напутствий. Я приказал доставить носилки, так что если нам удастся тайком вывести ее наружу, она будет только благодарна.

– Иди к входу и найди носильщиков, – распорядился Элан. – А я позабочусь об Йоланде.

Вскоре Элан появился за углом дома, ведя за собой Йоланду.

– Пирс заявил дяде Георгиосу, что похищает меня, – сказала Йоланда и, поглядев на Элана, заметила: – Мне казалось, что, кроме меня и дяди Георгиоса, никому не известно об этой тайной двери.

– Вы будете поражены, если услышите, сколько я знаю о том, что делается в доме Георгиоса, – улыбнулся Элан и, не обращая внимания на вдруг вспыхнувшую Йоланду, промолвил: – Старый сэр Пирс, ты счастливец. Могу я в последний раз поцеловать эту обольстительную леди, пока она не стала по-настоящему твоей женой?

Йоланда вспыхнула еще ярче при откровенном намеке на то, что вскоре должно было произойти, и когда Пирс приветливо кивнул, подставила Элану щеку.

– Ах нет, – покачал головой юноша, – у меня есть разрешение вашего мужа на большее. – Обняв ее за талию, он легко поцеловал Йоланду в губы, после чего произнес: – Будь счастлива, милая девочка. А теперь я возвращаю вас вашему мужу. Любите крепко друг друга.

– Элан, ты говоришь, как отец Эмброуз, – смеясь, попенял ему Пирс, но Элан так быстро скрылся из глаз, что его торопливый уход заставил Пирса призадуматься: не вспомнил ли он другую свадьбу, на которой не был женихом, хотя должен был быть им.

Пирс проследил, чтобы Йоланда удобно устроилась на носилках, и задернул занавески. По его сигналу слуги подняли носилки и двинулись в путь. Так бок о бок с Пирсом они прошли короткое расстояние до подаренного Георгием дома.

– Я отослал слуг до утра, – сказал Пирс, надежно запирая входную дверь, чтобы избежать нежеланного появления свадебных гостей, решивших еще поразвлечься. – Мебель есть только в главной спальне, но зато она великолепна. Пойдем, я покажу тебе.

Так как Йоланда выглядела еще более испуганной и бледной, чем во время брачной церемонии, Пирс не решился прикоснуться к ней. Вместо этого он с особым почтением пригласил новобрачную подняться в его сопровождении по лестнице. Они прошли через несколько пустых комнат и добрались до самой большой на верхнем этаже. Здесь находилась кровать, подаренная ее дядей, пол застелен ковром, стояли стулья и мозаичный столик, купленные Пирсом. Из незакрытых ставнями окон открывался прекрасный вид на холмы и далекие горы, уходящие в глубь острова.

– Я выбрал для нас эту комнату, чтобы нам не пришлось смотреть на море, от которого нам обоим бывает так плохо, – объяснил Пирс. – С балкона можно любоваться садом.

– Прелестно! – Она крепко сжала руки. – Мне здесь все нравится.

– Тогда почему у тебя такой испуганный вид? – спросил он, приближаясь к ней.

– Я так сильно хотела выйти за тебя замуж, оказаться наедине с тобой в спальне, когда у нас вся жизнь впереди. Я мечтала о той ночи, когда наконец ты сделаешь меня полноценной женщиной. И теперь все это стало не мечтой, а явью, но я боюсь.

– Нет причин бояться. – Он взял ее сомкнутые руки и развел их в стороны, положив себе на пояс, так что ей пришлось приблизиться к нему. – Йоланда, ты же знаешь, что произойдет и как ты возбуждаешься, когда я касаюсь тебя. Мы ведь уже прошли половину пути к обладанию друг другом.

– Но осталась самая трудная часть этого заповеданного пути. – У нее был такой несчастный вид, словно она сейчас заплачет, и в сердце Пирса проснулась жалость. Он знал, чего она хочет от него, но не мог сказать, что любит ее. Он не осмелился лгать ей. Взяв ее лицо в ладони, он начал целовать его, сначала осторожно, ласково, стараясь развеять ее страхи и успокоить.

Когда напряжение оставило ее и она с легким горловым вскриком прильнула к нему, он прижал ее теснее, стал целовать крепче и не выпускал из объятий, пока не почувствовал пылкий отклик ее тела. Он знал, что так случится. Она была слишком страстной, чтобы устоять перед его желанием.

А он желал ее. Нет, он не испытывал яростного порыва страсти… К счастью, не в эту ночь, когда ему следовало быть нежным и неторопливым и не терять разума, чтобы обойтись с ней бережно, как она того заслуживала… Но все же Пирс испытывал сильное желание войти в ее тело, сделать ее навсегда своей.

Несколько мгновений – и он снял с нее платье, туфли и чулки и ее тонкую льняную сорочку, пока наконец она не осталась перед ним в одних жемчугах и с лентами в волосах. Стесняясь, она попыталась прикрыться руками, но он остановил ее, проговорив:

– Дай мне поглядеть на тебя. – Он отвел ее руки от груди и бедер. Маленькая и хрупкая, она показалась бы игрушечной куколкой, если бы не румянец, заливший ее щеки и шею. Плечи у нее были прямыми, гармонировавшими с решительным упрямым подбородком. А груди высокие и круглые, с розовыми кончиками, которые тут же твердели и поднимались, стоило ему прикоснуться пальцем сначала к одному, а затем к другому бутону. Талия у нее была узкой, а бедра… ах, он знал, какие у нее бедра: он прикасался к ним несколько недель тому назад и ласкал там, куда сейчас имел полное право положить свою руку.

Она ничего не говорила, пока он глядел на нее. Только тихо стояла, облизывая язычком пересохшие губы, полная ожиданий.

– Ты все еще одета. – Он коснулся жемчужного ожерелья. – Твоя кожа светится блеском самой жизни, ярче этих жалких побрякушек.

Расстегнув застежку, он снял длинную сияющую нить с ее шеи, затем протянул к ней ладони, чтобы она могла положить в них вынутые из ушей серьги. Он опустил драгоценности на столик, а когда снова повернулся к ней, ее руки уже дергали за ленточки в волосах.

– Нет, позволь мне, – сказал он, отведя ее пальцы. – Я хотел этого с первого вечера нашей встречи.

– Неужели? – Она нагнула голову, позволяя ему тянуть за петельку ленты, вытащить шпильки, пока волосы ее не распустились и не рассыпались до бедер. – Я этого не знала.

– Вот это я и хотел увидеть. – Он стоял с серебряными ленточками, запутавшимися в его пальцах, и неотрывно смотрел на нее. – Боже мой, как ты прекрасна, словно богиня, сошедшая с небес.

Швырнув ленточки на стол, он подхватил ее на руки и, высоко подняв, отнес в постель. Сорвав с себя одежду, он быстро скользнул к ней. Натягивая простыню, он увидел, что она, широко открыв глаза, смотрит на его напрягшуюся мужскую плоть.

– Я видела статуи, но никогда раньше не смотрела на живого мужчину, – сказала она, снова проводя язычком по губам. – Такое сильное напряжение, наверное, очень болезненно для тебя?

– Терпимо, – сухо ответил он. – По крайней мере некоторое время.

– Ты должен научить меня, как мне облегчить твое мученье.

– Я рад, что ты больше не боишься. – Он не мог удержаться от смеха, глядя на то, как она сострадает ему. – Но я не отношусь к твоим больным животным, и это… неудобство… по-особому приятно. Не удивляйся так, дорогая моя. Зная тебя, не сомневаюсь, что ты сумеешь сделать мне приятное. Я даю тебе полную свободу.

Она послушно встала на колени возле него. Ее роскошные волосы закрывали почти всю верхнюю часть тела, за исключением одного плеча и маленькой безупречной груди, проглядывающей сквозь их блестящую темную волну. Пирс прижал ее руку к своему мужскому естеству, предоставляя ей следовать зову своих чувств.

Сначала она была робка, но потом быстро освоилась. Ее пальцы гладили его так же нежно и бережно, как когда-то птичку со сломанным крылышком. Вскоре эти старания так поглотили ее, что она перестала видеть все вокруг. Дыхание ее участилось, и кончик языка был прикушен жемчужными зубками.

– Хватит, – приказал Пирс, зная, что больше не сможет вынести этой сладостной муки.

– Я сделала что-то не так? – растерянно проговорила она, словно очнувшись от сна.

– Нет, именно потому, что ты все делаешь прекрасно, мне так хорошо. Теперь моя очередь доставить тебе удовольствие.

Целовать ее пылающие губы было наслаждением, ее тонкая гладкая кожа отзывалась на его ласки так чутко, как самый требовательный мужчина мог только мечтать. Когда он целовал ее груди, она умиротворенно вздохнула и закрыла глаза.

– Как тогда на холме, – проворковала она, – но без одежды гораздо приятнее.

– Приятнее всего то, что не надо останавливаться, – отозвался он, соскальзывая вниз по ее телу. Право же, сейчас он не мог остановиться… Даже если бы она умоляла его повременить, даже если бы кто-нибудь чужой вошел в спальню и угрожал его жизни. Его железная выдержка изменяла ему. Он мог думать только о нежном податливом теле Йоланды и неукротимом желании обладать им.

Он придвинулся к ней, проникая в нее все глубже и глубже. Преграда непорочности, как он и ожидал, была нетронутой, не нарушенной его предыдущим вторжением. Она оказалась хрупким препятствием, и его неумолимое давление вызвало у Йоланды лишь слабый стон. Он легко преодолел сопротивление плоти и погрузился в ее сладостное трепещущее тепло. Она инстинктивно шевельнула бедрами, втягивая его в себя, и это ощущение было таким восхитительно чувственным, что Пирс подумал: все закончится прямо сейчас, одним жарким порывом. Он отклонился назад, осторожно вышел из нее, предостерегая себя от слишком агрессивных действий. Ему не хотелось ее пугать. Пирс хотел, чтобы она получала удовольствие от их интимной близости. Стиснув зубы, он заставил себя выждать, пока ее руки не обвили его и не заскользили вверх по спине в томительной ласке. Затем он снова бережно вошел в нее и услышал ответный вздох.

– Как это странно и прекрасно, – прошептала она. – Я люблю тебя, Пирс.

Ее нежный голос тронул его. Он уже не мог остановить то, что последовало за ее словами. Это было выше его сил. Сильным толчком он вошел в нее так глубоко, как только мог. И когда она двинулась навстречу, радостно принимая его, он излил в нее все нетерпеливое ожидание этой ночи. Всю невысказанную тоску по утраченной родине, злость и отвращение к войне. Воспоминания о разорванных телах, отсеченных руках и ногах, загубленных молодых жизнях, наконец, мучительное чувство вины за то, что сам он уцелел в этой бойне почти без серьезных ран. Вместе со своим семенем он излил в Йоланду всю сердечную боль, тщательно скрываемое одиночество и тоску жаждущей тепла души. И Йоланда приняла все это, преобразила в нечто несказанное и вернула ему с бесконечной любовью.

Он услышал ее вскрик и почувствовал, что Йоланда в состоянии блаженного экстаза. Спустя мгновенье он сам соскользнул в бездну вне времени и пространства. Мощная волна утоленного желания унесла их с Йоландой в тихую гавань человеческого счастья.

Когда Пирс снова пришел в себя, он лежал рядом с ней и она кончиками пальцев нежно гладила его лицо, вытирая слезы, которые продолжали струиться по его щекам.

– Я и представить себе не мог, каким ты окажешься сокровищем, – прошептал он.

– Я люблю тебя, Пирс. – Эти простые слова растопили его, казалось, недоступное сердце. Он знал, что может доверить этой благородной женщине свои самые сокровенные тайны.

– За исключением Элана, покойного бедняги Криспина и отца Эмброуза, я никогда никого не любил, – признался он. – Я был третьим сыном, обузой для своих родителей, не скрывавших, что предпочитают моих старших братьев. Когда я был маленьким, мать была так холодна со мной, что я рано стал пессимистом и не ждал от женщин искреннего чувства и преданности.

– Ты можешь во всем положиться на меня, – сказала она, и глаза ее блеснули непролившимися слезами, подобными тем, что стояли в его глазах. – Я никогда не предам тебя и всегда буду любить.

– Йоланда, я не уверен, что смогу ответить тебе такой же всепоглощающей любовью. Ты же заслуживаешь ее.

– Я научу тебя любить. Ты не должен ничего говорить, пока не сможешь. Когда ты это скажешь… а со временем, Пирс, ты это скажешь, потому что у тебя нежное сердце… когда ты все же произнесешь эти долгожданные слова, ты должен поверить в них. Никогда не лги мне о том, что чувствуешь. Это единственное обещание, которое, я надеюсь, ты не нарушишь.

– Откуда ты столько знаешь о любви? – полюбопытствовал он, понимая, что обещание, которого она требует, будет труднее выполнить, чем любую из данных им когда-то клятв.

– Возможно, я знаю столько о любви, потому что меня уже любили: моя мама, мой отчим, дядя Георгиос, моя няня Лезия и много других добрых людей. Благодаря их любви я сильнее, чем тебе кажется.

– В то время как я из-за недостатка любви оказался слабее, чем должен бы быть, – признался он. – Сделает ли твоя любовь меня сильнее?

– Моя любовь и любовь наших детей.

– Детей. – Пирс замер, внезапно осознав важность того, что совершил он, женившись, а также великое значение того, что произошло между ними, окончательно скрепив их брак.

Йоланда проявила изрядное мужество, достойно продержалась весь этот долгий день свадьбы и первую брачную ночь. Отвага и любовь помогали ей. В то время как самолюбивый Пирс не решался признаться себе в своих страхах. Его, пугали новые обязанности и ответственность.

– Я тебя не стою, – прошептал он.

– Думаю, что стоишь, – улыбнулась ему Йоланда, его прекрасная жена, с золотисто-коричневыми волосами, разметавшимися по подушке, и любовью, светящейся в темных глазах.

– Никогда не думал, что найду такое счастье, – удивленно произнес он, потрясенный неизведанными чувствами неги и блаженства, переполнявшими его. – Но счастье пришло. Что же мне теперь делать?

– Прими, – ответила она, кладя руки нему на плечи и прижимая его к себе. – И если ты хочешь усилить это дивное состояние поцелуем… или ласками… даже… Да, Пирс… возьми меня опять. Ох, Пирс, я так тебя люблю!

* * *

Император Лотарь отложил свое вторжение в Италию, опасаясь переходить Альпы до наступления лета. В Неаполе все было по-прежнему. Там продолжалась долгая блокада. Отсутствие сколько-нибудь серьезных происшествий, из-за которых Пирса могли бы отозвать в Италию, дало ему возможность провести с Йоландой всю весну и большую часть лета. Устройство их нового дома было завершено с необычайной быстротой, главным образом благодаря дорогим свадебным подаркам.

– Все эти дары упрощают наши хлопоты, хотя мне нравится ходить с тобой за покупками, – говорила Йоланда мужу. – Так приятно выбирать вещи, которые нравятся нам обоим, и ты так умело торгуешься, Пирс. За какую отличную цену ты купил фонтан и как он красив!

Они сидели в саду, который Йоланда за несколько недель превратила из непроходимой чащи сорняков в благоухающий мир цветов и трав. Украшенный яркими изразцами фонтан стоял посередине возрожденного сада.

Пирс довольно улыбнулся, наслаждаясь ароматным воздухом и милым присутствием своей жены. Жизнь была прекрасна. Горе и разрушения, принесенные войной, казались ему далеким страшным сном. Иногда он вспоминал об Элане, который снова, будучи капитаном одного из кораблей, сторожил вход в Неаполитанский залив.

– Милый мой, у нас возникло небольшое затруднение, – пожаловалась Йоланда, нарушив благодушное расположение мужа. – Это касается дяди Эмброуза. Знаешь, он велел мне звать его дядей, как ты и Элан.

– Надеюсь, он не заболел? Мне следовало пойти с тобой, когда ты сегодня навещала Георгия, но у меня было дело в королевском дворце. Полагаю, ты видела не только Георгия, но и Эмброуза. Так что там стряслось и почему ты мне сразу не сказала о неприятном событии?

– Я хотела сначала обдумать, чем мы можем ему помочь, – ответила Йоланда. – Нет, дядя Эмброуз не болен, но что-то его расстроило. Дом Георгиоса просторен, в нем есть где уединиться, но все же дядя оказался в неловком положении, особенно по ночам.

– В чем же заключается эта неловкость? – Пирс не понимал, почему она колеблется, не решаясь объяснить суть дела. – Говори прямо, Йоланда.

– Если я колеблюсь, то лишь потому, что мне самой немного неловко, – призналась она. – На моей памяти дядя Георгиос ничего подобного не делал.

– Не делал чего? – теряя терпение, настаивал Пирс.

– Дядя Георгиос завел двух любовниц, – смущенно ответила Йоланда, – и поселил их в своем доме.

– Двоих? Почти в пятьдесят лет? Господи Боже, он доведет себя до изнеможения и станет ненужным Рожеру, – расхохотался Пирс. Однако, увидев возмущенное лицо Йоланды, посерьезнел и кое-что вспомнил. – Когда мы с Георгием говорили о том, что он отдаст нам этот дом, он сказал что-то насчет изменения образа жизни. Так что я не очень удивлен. Он вдовец, Йоланда, и долго его личная жизнь протекала вдали от дома, где жила ты. Теперь, когда он уже не отвечает за молодую девушку, то имеет право на личное счастье. Однако сразу две женщины? – Пирс сделал комичную гримасу, а когда Йоланда игриво хлопнула его по руке, он от души рассмеялся.

– Любовь моя, ну будь же серьезным, – урезонила его Йоланда. – Дядя Эмброуз живет в том же доме. Он не общается с этими женщинами, но знает, что они находятся там и для какой цели. Их присутствие оскорбляет его. Я уверена, что он никогда не пожалуется дяде Георгиосу, и он ничего не сказал мне, но я же видела, как он растерян. Думаю, дядя Эмброуз хотел бы переехать куда-нибудь, наверное, в какое-то монастырское убежище, но это трудно сделать, потому что Рожер не позволяет католической церкви строить на Сицилии большие сооружения.

– И по вполне основательной причине, – сказал Пирс. – Рожер утверждает, что католические священники нетерпимы к другим религиям и что если он даст им разрешение строить на Сицилии монастыри или аббатства, они настоят на том, чтобы все православные греческие церкви были разрушены, а мусор сметен в море. То же самое было бы сделано со всеми мечетями и синагогами, а вместо них поставлены латинские католические церкви. А это будет означать конец мирного королевства Рожера. Если дядя Эмброуз хочет покинуть дом Георгия, то, за исключением католического собора в Кефалу, очень мало мест, где он будет чувствовать себя как дома.

– Это я и хотела с тобой обсудить, – откликнулась Йоланда. – Дяде Эмброузу есть куда переехать. У нас просторный дом. Я не думаю, что почтенный аббат станет возражать против скромных любовных отношений мужа и жены. Как ты считаешь? И еще подумай, Пирс, вот о чем: когда ты вернешься в Италию, а это тебе вскоре предстоит, дядя Эмброуз составит мне компанию. Это будет так чудесно.

– Ты готова пойти на это? Взять его сюда? – переспросил Пирс.

– Что это значит – «взять его сюда»? – возмутилась Йоланда. – Как ты можешь говорить столь пренебрежительно? Дядя Эмброуз часть твоей семьи, а значит, и моей. Как можно сомневаться, «взять» его или нет. Словно он ищет укрытия от преследования! Разумеется, я хочу, чтобы он к нам переехал. Днем ему будет легко пользоваться библиотекой дяди Георгиоса, а ночью ему не придется непрерывно молиться, чтобы не думать о том, что вытворяет на склоне лет дядя Георгиос со своими двумя любовницами. Пирс, прекрати надо мной смеяться!

– Я смеюсь не над тобой. Я смеюсь от чистого удовольствия. Какая ты замечательная женщина! Дядя Эмброуз переедет к нам. Завтра я с ним поговорю. А теперь повтори-ка мне, – попросил он и нежно коснулся ее груди, – что это ты говорила о скромных любовных отношениях мужа и жены?

ГЛАВА 13

Дни становились короче, предвещая конец жаркого сицилийского лета. В Италии не было никаких признаков столь долгого ожидаемого вторжения армии императора Лотаря, но, несмотря на это, пришло время Пирсу возвращаться туда. Да и пора было навестить пожалованное ему владение в Асколи. В последний вечер перед отъездом они с Йоландой ужинали, как обычно, вместе с отцом Эмброузом. Как только трапеза закончилась, Эмброуз извинился и удалился в свою комнату, сказав, что ему надо поработать.

– До чего же милый человек, – Йоланда любовно поглядела ему вслед, – хочет дать нам еще побыть наедине.

– Так давай же возможно лучше используем это время. – Пирс встал из-за стола и протянул ей руку. – Милая моя жена, пора идти в постель.

– Пирс, солнце еще не садилось. – Она бросила чувственный взгляд ниже его пояса. – Какой же ты ненасытный.

– Ты пойдешь со мной или нет?

Он не сомневался в ее согласии, но не знал, как она себя поведет. У Йоланды была очаровательная и соблазнительная манера дразнить его вплоть до того момента, когда они, обнаженные, оказывались в постели. Она падала в его объятия пылко и страстно. Но не всегда они предавались любви в постели. Как-то днем она в нетерпении объявила, что до постели слишком далеко, и, не думая долго, села к нему на колени в саду на скамейке, заметив, что ее пышные юбки прекрасно скроют их интимные утехи. Они помнили одно событие, когда отправились на холмы и она остановила лошадь именно в том месте, где когда-то он отказался обладать ею. Теперь, сказав, что у нее осталось невыполненное обещание, она невозмутимо сняла с себя одежду и, опустившись на плащ, раскрыла ему объятия. Воспоминания об этом полном страсти, пронизанном солнцем дне позволило его возбужденной плоти испытать неслыханное блаженство.

Пирс с каждым днем убеждался, что ему повезло несравненно больше, чем многим молодым мужчинам. Любовь Йоланды оказалась для него целительным волшебным бальзамом, воскресившим его к новой жизни. Странно, но в этот вечер она не стала шутить и поддразнивать его. В ответ на приглашение она просто вложила в его руку свою и бок о бок с ним поднялась по лестнице наверх.

Заходящее солнце заливало спальню, озаряя их обнаженные тела золотистым светом. Солнечные лучи зажгли красноватые огоньки в распущенных волосах Йоланды. Ее пылкость и отзывчивость пленяли Пирса. Но он слишком хорошо знал свою жену, чтобы не заметить: она чем-то озабочена. Йоланда выждала спокойный момент, когда лежала в его объятиях на белоснежных простынях.

– Пирс, я колебалась, стоит ли говорить тебе. Я не хочу, чтобы ты тревожился там, вдали от меня, но убеждена – ты должен знать. Если я хочу, чтобы ты был честен со мной, то и сама не должна иметь от тебя тайн.

– Что ты такое натворила? Купила какой-нибудь кошмарный лишний предмет из обстановки для дома? – сонно пробормотал он, уткнувшись в ее атласную шею. – Или ты пригласила папу римского погостить у нас? Эти неуемные римляне доставляют бедняге кучу хлопот и неприятностей, так что он, наверное, сразу примет твое приглашение. Но как объясним мы его визит Рожеру?

– Пирс, я серьезно.

– Правда?

Его не слишком тревожило, что она собирается сказать. У нее каждый день бывали какие-нибудь новости: то она подобрала бродячую кошку, то привела домой какого-то нищего, чтобы выучить его, как стать слугой, а то пригласила пожить у них растерянного путешественника-иностранца. Пирс уже привык к тому, что он называл заботой о раненых птицах. Любящее сердце, которое так нежно заботилось о нем, сострадало всему живому. Он не мог упрекать ее за эту слабость и не смел ревновать к удивительной щедрости ее души и сердца. Пирс знал, что самой глубокой и страстной любовью она любит только его одного.

– У меня будет ребенок от тебя.

Его затуманенному желанием сознанию понадобилось несколько мгновений, чтобы понять сказанное ею. Когда до него наконец дошло, в чем она только что призналась, он поднял голову, лежавшую у нее на плече, и убрал руки с ее груди.

– Повтори, что ты сказала?

– Почему ты так удивлен? Когда мужчина и женщина каждый день предаются любви, такое должно случиться поздно или рано.

– Ты уверена?

– Неужели ты не заметил, что со дня нашей свадьбы у меня только один раз были месячные? Или ты решил, что все само устроилось для твоего удобства? – Она подшучивала над ним, наблюдая, как ошеломила его неожиданная новость. – А может, ты думаешь, что и грудь у меня увеличилась тоже для твоего удовольствия?

– И ты собиралась разрешить мне сегодня любить себя и, возможно, повредить ребенку?

– Если близость прошлой ночью, или перед этим, или все ночи с того момента, как мы поженились, не повредила ребенку, почему же она повредит сегодня? Только потому, что теперь ты об этом знаешь? – съязвила она.

– Йоланда. – Он бережно взял в ладони ее лицо и заглянул в глаза. – Дорогая моя, каким же счастливым ты меня сделала. Тебе плохо? Как ты себя чувствуешь?

– Вовсе не плохо. По правде говоря, именно поэтому я тебе ничего и не говорила раньше. Я не была уверена в своем состоянии, потому что меня ни разу не тошнило по утрам. Но сегодня я повидалась с Лезией и описала ей, что чувствую. Она сказала мне, что все верно: ребенок родится вскоре после Рождества.

– Я немедленно отправлю посланца к Рожеру. – Пирс сел на постели, готовясь одеться. – Я теперь не могу тебя оставить.

– Не глупи. – Йоланда схватила его за руку, чтобы остановить. – Ты обещал встретить Рожера в Асколи и сделаешь это. Поезжай завтра, Пирс, как и собирался, а потом вернись ко мне на Рождество и оставайся до рождения нашего ребенка. Лезия предупредила меня, что ближе к концу срока настанет пора, когда я буду слишком полной и неуклюжей для любви. Так что ты спокойно можешь пробыть это время в Асколи.

– Я не хочу покидать тебя. – Снова откинувшись на кровать, Пирс оперся на локоть, а другую руку положил на ее округлый живот, касаясь его с благоговейным трепетом. – Здесь лежит наше дитя. Я ведь так хорошо изучил твое тело, я должен был это заметить!

– Пирс. – Она погладила его по щеке и прикоснулась к его губам нежными пальцами. – Люби меня. Сейчас. Люби меня всю ночь напролет, чтобы я помнила твою всепокоряющую мужественность, когда ты уедешь. О, Пирс, после этой ночи столько времени пройдет до того, как мы снова будем вместе. Я буду скучать по тебе.

– Еще не время – прошептал он. – Я же не уехал. Все еще не придя в себя от этой чудесной новости, он притянул ее к себе крепче и прижался к ее губам. Она сразу же приоткрыла свой розовый, похожий на жемчужную раковину рот, пока он не отдался во власть страсти, пламенем пробежавшей между ними. Когда ее пальцы коснулись его мужского естества, он отвел их, и подняв ее руки и бережно заведя ей за голову, придержал.

– Нет, – произнес он, – не трогай меня. Попозже делай со мной, что захочешь, но этот первый раз все очарование любви я приношу тебе. – Не опуская рук из-за головы, он поцеловал по очереди обе ее ладошки, мелкими поцелуями покрыл внутреннюю сторону рук. Он почти добрался до подмышек, когда она воскликнула, вырываясь:

– Пирс, я хочу тебя обнять.

– Оставайся так, – приказал он. – Или мне придется наказать тебя. – Он завершил эту угрозу долгим нежным поцелуем в губы, заставив ее замолчать. Через несколько мгновений он достиг ее плеч, шеи, груди, осыпая поцелуями ее пылающее тело. Извиваясь под его руками, она умоляла его:

– Пирс, позволь мне касаться тебя.

– Позже, – не сдавался Пирс, зная, что, если она тронет его хоть одним пальцем, он взорвется тут же, так как все, что он делал, чтобы возбудить ее, возбуждало и его. В эту благословенную ночь больше, чем во все другие, он хотел, чтобы она получила несказанное наслаждение. Он провел губами вниз по ее животу, бережно лаская ее и теперь уже ясно сознавая, что под ее кожей цвета слоновой кости дышит их дитя. Они любили друг друга, сознавая, что между ними происходит нечто прекрасное и священное и что это угодно небесам.

– Ненаглядная, драгоценная моя, – шептал он, переполненный нежностью, зная, что его слова относятся и к матери, и к будущему ребенку.

Он спустился ниже в своем поклонении ее несравненному телу, и бедра ее медленно разомкнулись. Он целовал ее продолговатые колени, потом поцелуями осыпал нежную внутреннюю сторону бедра и поросли темных кудрей, закрывавших вход в рай для мужчины.

– Пожалуйста, ну пожалуйста. – Она тянулась навстречу ему. Глаза ее были закрыты, губы трепетали от ожидания, а на лице застыло выражение блаженства. Пирсу передалось это ощущение. Его тело не могло больше ждать. Оно стало литым, как сталь для клинков. Никогда еще не испытывал он такого жгучего желания; если он будет сдерживаться, то лишь навредит себе и близкой к состоянию экстаза Йоланде.

Пока он размышлял, Йоланда уже испытывала миг наивысшего блаженства, дарованного Женщине и Мужчине. Пирс уловил этот миг, чтобы проникнуть в ее лоно. Глаза ее широко распахнулись от мощи его сладостного вторжения. И в это мгновение Пирс признался в том, что зрело уже давно.

– Я… люблю… тебя, – простонал он. И выговорить эти слова было для него даже физически больно. Произнести во второй раз оказалось легче: – Йоланда, я люблю тебя.

– О, Пирс. – Она готова была зарыдать, услышав слова, о которых так мечтала и молилась.

Оба они не могли произнести ни звука. Вал страсти и упоения унес их за пределы будней в царство разделенной человеческой любви. За всю свою жизнь Пирс ничего подобного не испытывал. Это был дар Йоланды, ее великого сердца, несущего радость и счастье.

– Я очень люблю тебя, – повторил он ей на следующее утро. – Я давно должен был сказать тебе это. Задолго до прошлой ночи. Ты мое сердце и моя жизнь. Если с тобой что-то случится, я умру.

– Постараюсь быть осторожной. Буду делать все, что велит мне повитуха. – Она откинулась на подушки, наблюдая, как Пирс аппетитно потягивается, собираясь вставать. – Неужели ты должен ехать так скоро? Может, мы успеем в последний раз предаться любви, забыв обо всем на свете?

– Даже если бы еще было время, – улыбнулся он, глядя сверху вниз на нее, – сомневаюсь, что у меня хватило бы на это сил. После минувшей ночи я совершенно опустошен. Ты, моя дорогая жена, обладаешь на редкость пылким и своеобразным воображением. – Он замолчал, вспоминая что-то очень интимное, исходящее от Йоланды.

– Это ты вымотал меня, – возразила Йоланда, уютно устроившись в его объятиях. – Я никогда не переставала надеяться, что ты полюбишь меня. Знать, что это произошло!.. Это сделало нашу прошлую ночь незабываемо прекрасной. Ты был просто великолепен, настоящий лев. – Она провела по нему рукой вниз, и, к своему изумлению, Пирс почувствовал, что плоть его твердеет.

– Вот видишь, – прошептала она. – Это все-таки возможно. Тебя нужно было лишь немного возбудить.

– Йоланда… – Но губы ее нашли его рот, заставив замереть слова предосторожности. Пирс не смог устоять. Желание разыгралось с новой силой. Ее нежные теплые груди скользили по его могучей груди, возбуждая все больше и больше. Он опять проник в ее заповедное лоно, отдавая возлюбленной жене всю огненную страсть своей цветущей молодости. Ее прелестное лицо светилось. Она принадлежала ему – и это было восхитительно!

– Я люблю тебя, – шептал он снова и снова, и признания Пирса звучали над ними как заклинание, как дыхание самой жизни. – О, Йоланда, я люблю тебя, люблю тебя…

Ребенок Йоланды родился на Крещение. Дочка, такая же изящная, хрупкая и очаровательная, как ее мать, с шапочкой гладких черных волосиков, как у отца.

– Тебе следовало назвать ее Эпифанией в честь Крещения Христова, – сказал Георгий Антиохийский, поспешивший приехать к ним сразу, как только узнал, что у Йоланды начались роды. Он провел в ожидании всю ночь бок о бок с Пирсом и Эланом. – Раз уже ты попросил меня быть крестным, отцом, я должен участвовать в выборе имени.

– И я должен, если я тоже буду крестным отцом, – ревниво заявил Элан, глядя на крошечное существо, уютно лежавшее на руках матери. Он слегка коснулся пальцем ее маленькой ручки, и она открылась и закрылась, словно розовая морская звездочка. – Как ты хочешь зваться, малышка?

– Элан, ты мог бы назвать ее Марией в честь Пресвятой Богородицы, – предложил отец Эмброуз.

– Мы с Йоландой думали назвать ее Самирой, – сказал Пирс.

– Но разве это не мусульманское имя? – покачал головой Эмброуз. – Хотя, думаю, оно подойдет для ребенка, родившегося на Сицилии. С условием, что у нее будет еще и христианское имя.

– Я доставлю удовольствие всем вам. – Йоланда была так же бледна, как простыня, и под глазами у нее были темные круги после долгого испытания. Но улыбка ослепительно сверкала, и лицо светилось счастьем. Пирс несколько раз говорил ей, что ему неважно, если их первый ребенок будет девочкой. Пирс так любил ее, что она не сомневалась: у них будут еще дети, дочери и сыновья, которые наполнят их дом радостью и смехом. Улыбаясь окружавшим ее постель мужчинам, она подняла ребенка так, чтобы они смогли увидеть миниатюрное личико. – Добрые господа, разрешите мне представить вам Эпифанию-Марию-Самиру.

– Какое длинное имя для такой маленькой девочки, – улыбнулся в ответ Элан.

– Но хорошее. Йоланда выучилась дипломатии у меня, – доверительно сообщил Георгий отцу Эмброузу.

Эпифания-Мария-Самира была крещена на следующий день отцом Эмброузом. Георгий и Элан были восприемниками, а крестными матерями три знатные женщины, жены высокопоставленных чиновников Палермо. По окончании празднования родители тут же забыли ее длинное имя и стали звать свою дочь просто Самирой. Она была веселым, общительным ребенком, и вскоре и Георгий, и Элан, и все домашние обожали ее.

– У нее нормандские глаза, – говорил Элан шесть месяцев спустя. – Йоланда, ты заметила, как изменился их цвет: из голубых в прелестный серо-зеленый? Как могло это случиться, если у тебя и у Пирса темные глаза?

– Если бы ты не проводил столько времени в море, то давно уже слышал бы споры об этом, – ответила Йоланда. – Мой отец был нормандским бароном, и мать часто рассказывала мне о его красивых серо-зеленых глазах. Мы сделали вывод, что Самира унаследовала цвет глаз от него.

– По-моему, она унаследовала и его нормандскую цепкость, – засмеялся Элан. – Смотри, как она ухватилась за мой палец и не отпускает. Я верю, что она помнит меня с последнего раза, четыре месяца назад.

– Тебе надо иметь своих детей, Элан, – сказала Йоланда, сидя рядом с ним на садовой скамье, пока он пытался высвободить палец из сжатых пальчиков Самиры. Она пристально посмотрела на него. – Ты должен жениться. Я знаю несколько прекрасных девушек из хороших семей.

– Нет! – Элан позволил Самире затащить его палец в рот и начать сосать. Его негодующий взгляд впился в глаза Йоланды. – Я не возьму в жены сицилианку. Это чудесное дитя будет моей дочерью. Вы с Пирсом мне как брат и сестра. Вы единственная семья, которая мне нужна.

На радость любящим родителям Самира росла здоровой и сообразительной. К несчастью, после первого ребенка последующие беременности Йоланды оканчивались выкидышами или мертворожденными детьми. Ее неспособность подарить Пирсу сильных сыновей стала огромной печалью для Йоланды, хотя муж никогда не обмолвился, что винит ее. Наоборот, они еще больше сближались после каждой потери, и любовь их не уменьшалась.

Жизнь их текла по заведенному порядку: Пирс каждый год уезжал на какое-то время с Рожером в Италию. Он не просил Йоланду сопровождать его, потому что императоры Священной Римской империи с отвратительным постоянством снова и снова нападали на южноитальянские земли. Да и неприязнь Йоланды к морю и морской болезни была ему хорошо известна. Она никогда не видела его владений в Асколи и вассальных земель Рожера.

Пирс не страдал от того, что Йоланда оставалась дома. Обстановка в Палермо была куда роскошней, чем в Италии. Кроме того, ему было приятно представлять себе, как его жена ведет хозяйство, ухаживает за садом, а Самира спит рядом в колыбели или, когда она стала постарше, играет около матери. Эту картину он вызывал перед своим мысленным взором, если ему было одиноко или он готовился к битве. Сознание того, что близкие в безопасности, успокаивало его, а желание вернуться к ним побуждало на большее мужество и отвагу, чем бы отличился Пирс, будь он холост. Он заслужил новые высокие титулы, и Рожер наградил его за преданность еще более обширными землями.

Элан тоже многого достиг во время блистательного царствования Рожера. Теперь у него был титул эмира и земли в Италии, а также владения на Сицилии в Трапани и около Таормины. Благодаря связям Георгия он вложил деньги в дела с несколькими греческими купцами, плававшими с товарищами по Средиземноморью. И Элан и Пирс стали настолько богаты, что их состояние превзошло самые смелые мечты молодых людей.

Пробыв на Сицилии почти десять лет, восемь из которых он прожил с Пирсом и Йоландой, занимаясь наукой и будучи их домашним священником, отец Эмброуз собрался в Англию. Его туда позвали высшие духовные чины.

– Меня избрали возглавить аббатство Святого Юстина, в котором я жил перед тем, как уехать сюда, – объяснил Эмброуз друзьям. – Подозреваю, что выбор пал на мою скромную персону только потому, что я долго пробыл вдалеке и не участвовал в склоках, раздиравших аббатство в последние годы. Оказывается, даже монахи и священники не в силах уберечь себя от соблазна не вмешиваться в недостойные ссоры правителей. Мы ведь наслышаны о гражданской войне, разразившейся в Англии. Аббатство Святого Юстина – не тот пост, которого бы я желал, но чувствую, что обязан сделать все от меня зависящее, чтобы принести мир в этот Божий дом.

– Я уверена: вам это удастся, – сказала Йоланда, – но как мы справимся здесь без вас? Какой другой священник так будет радоваться нашим радостям и горевать вместе с нами в наших печалях? Дорогой дядя Эмброуз, кто будет выслушивать мои исповеди?

– Я знаю одного или двух священников, прибывших, как я когда-то, а Палермо изучать греческий и арабский, – успокоил ее Эмброуз. – Я до отъезда найду уважаемого святого отца, чтобы он заботился о вашей духовной жизни.

– Аббатство Святого Юстина, – задумчиво произнес Элан. – Оно ведь неподалеку от замка Бэннингфорд.

– Вообще-то оно ближе к Хафстону, – сказал Эмброуз. – Я обязательно по приезде пошлю вам известие о том, что поделывают наши старые друзья.

– И наши враги, – добавил Элан.

Эмброуз покинул Сицилию ранней весной лета Господня 1144. Однако лишь два года спустя первое его письмо из Англии дошло до Элана. В нем говорилось:

«Я прибыл благополучно к Рождеству, но застал аббатство в печальном запустении, так что праздновать не пришлось. На пути сюда я увидел, как разорена Англия этой ужасной войной между Стефаном и Матильдой. Все деревни в округе постоянно уничтожались, так что теперь у селян нет никакого желания снова все восстанавливать. Крестьяне боятся сеять, потому что воюющие армии крадут рожь и пшеницу до того, как их уберут с полей, оставляя крестьян голодать. Я все время молюсь о мире.

Барон Рэдалф все еще правит в Бэннингфорде и также в Хафстоне. Я выяснил, что леди, чье имя навсегда хранит твое сердце, остается до сих пор в башне, заточенная в своей комнате по приказу отца. Большего мне узнать не удалось, потому что, хотя земли Рэдалфа расположены не слишком далеко от Святого Юстина, но полностью изолированы и тем самым недоступны для соседей. Рэдалф почти не принимает гостей, жена его никогда не покидает замка. Люди, живущие на его землях, с чужаками не разговаривают. Каким-то образом, несмотря на все ужасы войны и перемены власти, Рэдалфу удалось сохранить свою независимость и, пожалуй, стать даже сильнее, укрепившись как на своих землях, так и на граничащих с ними, принадлежавших ранее Криспину».

Эмброуз заканчивал письмо прочувствованной молитвой о благополучии своих друзей в Палермо, особенно Элана, Пирса, Йоланды, Самиры и Георгия Антиохийского.

Не желая отягощать Пирса своими заботами, Элан не показал ему это письмо и не вспоминал Англию. Йоланда поправилась, разродившись очередным мертворожденным ребенком, и Пирс был очень встревожен состоянием ее здоровья. Да он и сам болел: воспалилась рана, полученная в сражении.

В это лето, находясь в море, Элан часто думал о возвращении в Англию. Джоанна, заключенная отцом в башню, взывала к любимому чуть ли не с другого края света. В его памяти образ ее слегка потускнел за годы, прошедшие со времени их последней встречи, но он собирался выполнить свою клятву и вернуться к возлюбленной. Элан набрался отваги и предложил Рожеру отправить его с посольской миссией в Англию.

– С какой целью? – осведомился Рожер. – Разве может король Англии поддерживать меня в моих постоянных битвах со Священной Римской империей? Или с византийцами, которым так хотелось бы убрать меня с Сицилии? Нет, друг мой, твои соотечественники ничем не могут мне в этом помочь, так что нет нужды в посольстве к властителю этой несчастной страны. Однако, если ты готов выполнить одно щепетильное задание, я пошлю тебя в Рим переговорить с папой, в чьей поддержке я очень нуждаюсь.

Так еще раз возвращение в Англию было отложено. Шли годы, и, верный своей присяге Рожеру, Элан плавал с его флотом под командованием Георгия в Италию, на Корфу, даже на Греческий полуостров. Кампании проходили успешно. Его награды и богатство накапливались. Будучи дома, в Палермо, он часто навещал Пирса и Йоланду. Самира звала его дядя Элан. Если бы не гнетущее чувство вины и любовь к узнице Рэдалфа Джоанне, он мог бы чувствовать себя почти счастливым.

Постепенно все в королевстве Рожера начало меняться. Поддавшись настойчивым уговорам своих советников, Рожер решил снова жениться.

– Тебе тоже надо подумать о браке, – сказал он Элану. – Ты, знаешь ли, не молодеешь, а мужчина не должен прожить свою жизнь в одиночестве. Никто никогда не займет в моем сердце место Эльвиры, но Сибилла Бургундская – женщина хорошая, и я буду с ней счастлив. Элан, ты должен, как я, жениться ради здоровой спокойной жизни, окруженной любовью жены и детей.

Но Элан не мог смириться с браком без любви и все чаще жалел о том, что клятва верности Рожеру удерживает его на Сицилии.

Женившись, Рожер больше, чем раньше, проводил времени в Палермо. Георгий также оставался дома. Оба старели, Георгий недомогал особенно часто, страдая от камней в почках и какой-то болезни, которая постепенно подтачивала его жизненные силы. Йоланда выхаживала Георгия во время частых болезней и оставалась в его доме иногда по нескольку дней.

В пасхальное воскресенье лета Господня 1154 в кафедральном соборе Палермо Рожер короновал своего старшего сына Вильяма соправителем Сицилии. Это был верный признак того, что старый воин понимал, как слабо его здоровье. На этом торжественном событии присутствовали вся знать королевства, а также многие из иностранных сиятельных гостей.

Вскоре после коронации и сопровождающих ее торжеств Георгий Антиохийский серьезно заболел. Долгие дни проводила Йоланда у его постели, но ни ее постоянная забота, ни искусство врачей не смогли его спасти. Георгий продержался с тяжкими муками до ранней осени и умер, когда старый год близился к концу. Похоронили великого Эмира аль-Бахра дождливым и ветреным декабрьским днем. Стоявшая между Пирсом и Эланом, Йоланда не переставала дрожать от горя и сознания невосполнимой потери.

– Тебе не надо было приходить на кладбище, – попенял ей Пирс. – Ты промокла и замерзла.

– Разумеется, я должна была прийти сюда, – отозвалась Йоланда. – А теперь мне надо позаботиться о поминках в его доме. Я принимала гостей дяди Георгиоса всю свою юность. Сегодня я приму их в последний раз.

Когда она отошла от мужа поговорить с членом Королевского совета, Пирс и Элан обменялись тревожными взглядами.

– Я позабочусь о том, чтобы Йоланда не забеременела снова, – тихо сказал Пирс. – Есть много способов любви, чтобы избежать этого. После недавнего случая я не хочу больше подвергать ее такой опасности. Но я не могу помешать ей заботиться о тех, кого она любит. Это в ее доброй натуре проявлять заботу о других, и она доводит себя этим до изнеможения, как было с Георгием.

– Быть может, теперь, когда Георгия нет на свете, ты сможешь заставить ее отдохнуть, – предложил Элан.

Но беспокойство Пирса было не напрасным. Незадолго до Рождества, утомленная долгими часами бдений у постели Георгия, Йоланда заболела. Ей становилось все хуже и хуже.

– Я объяснил Рожеру, почему ты не, был при дворе, – сказал Элан ранним утром нового года. – Он понял, что ты не хочешь оставлять Йоланду. Как она сегодня?

– Не лучше. – Они находились в личной комнате Пирса, которую Йоланда обставила сама. Там стоял большой письменный стол с удобными креслами с множеством мягких подушек. Вдоль одной стены шли полки, на которых расположились свернутые свитки, карты Южной Италии и Сицилии, и несколько книг в дорогих кожаных переплетах. Два высоких окна выходили в сад. Пирс крепко потер ладонями лицо. – С ней сейчас Самира. Мы там находимся по очереди, так что Йоланда никогда не бывает одна. Боже мой, Элан, что я буду делать, если она… Нет, я не могу даже думать об этом. Не могу. Йоланде станет лучше! Когда придет весна, когда снова солнце согреет землю, мы поедем на холмы, будем есть медово-миндальное печенье, смеяться и предаваться любви. Как делали всегда.

Элан ничего не мог ответить ему в утешение. Нет таких волшебных слов, которые можно бы было сказать человеку, теряющему любимую женщину. Но их соединяла крепкая мужская дружба. В молчаливом сочувствии Элан положил руку на плечо Пирса, и так они недвижно стояли в грустном раздумье.

– Папа. – В дверях появилась Самира. – Мама спрашивает тебя.

– Прости, Элан. – Пирс мгновенно исчез из комнаты.

– Дядя Элан, – подошла к нему Самира. Ее ясное юное личико было встревожено. Голос звучал надтреснуто. Элан увидел, как повзрослела девочка. – Я думаю, что вам тоже надо пойти к маме. Она любит вас, как брата.

– Ей хуже?

– Я послала за священником… Он сейчас с ней. – Губы Самиры дрогнули, она пошатнулась, и Элан обнял ее. Девочка прислонилась к нему, и он ощутил происходившую в ней внутреннюю борьбу – стремление силой воли подавить рвущиеся наружу слезы. Через какое-то время Самира расправила плечи и попыталась улыбнуться ему. – Пойдемте со мной, дядя Элан. Пожалуйста. Она захочет, чтобы вы там были, и папе вы будете нужны.

Они застали Пирса сидевшим на постели, он обнял жену, чтобы ей было легче дышать. За эти годы Элан видел достаточно смертей, чтобы понять по белому как мел лицу Йоланды и лихорадочно блестящим глазам, что конец близится. В углу перед висевшим на стене распятием замер на коленях в молитве священник.

– Элан, друг дорогой. – Задыхающийся голос Йоланды был еле слышен, движения пальцев едва заметны. Элан взял ее за руку и поцеловал в холодную щеку.

– Я здесь, – проговорил он. – Я останусь с тобой и Пирсом столько, сколько ты захочешь.

– Не… не уходи, – прошептала Йоланда.

Но он посторонился, давая место Самире, которая села на противоположной стороне постели и взяла мать за руку. Элан стал в ногах, где Йоланда могла его видеть. И здесь он ждал, а дыхание Йоланды становилось все более затрудненным, поверхностным и мучительным. Пирс шептал ей слова любви и не переставая гладил лицо, в то время как Самира держала руку матери у теплой щеки, словно пытаясь влить свою юную жизнь в умирающую женщину.

Элан молился, как не молился никогда раньше, хотя и не только за жизнь Йоланды. Он ясно видел, что это конец и ничего нельзя поделать, чтобы ее спасти. Он молился за Самиру, которая была ему почти что дочерью. Он молился за душу Йоланды, которая, если Бог судит по благородству, любви, доброте сердца, должна была бы сразу после смерти оказаться в раю. Но жарче всего он молился за Пирса, за то, чтобы его дорогому другу и родственнику хватило сил и мужества.

Пробило полночь, когда Йоланда долго и мучительно вздохнула.

– Пирс, – ясно выговорила она. – Я так люблю тебя.

Йоланда вздохнула еще раз, прислонилась головкой к плечу Пирса и закрыла глаза.

В комнате наступила тишина, все прислушивались, ожидая следующего ее вздоха. Его не было… и не было… Элан стиснул кулаки, задержал сам дыхание.

– Нет! – произнес Пирс, крепче прижимая жену к себе. – Нет!

– Она покинула нас, сын мой, – тихо произнес священник, приближаясь к постели. – Пора послать за ее прислужницами, чтобы они обмыли ее и все подготовили к похоронам.

– Элан. – Глаза Пирса казались темными бездонными озерами муки. – Забери всех отсюда. Дай мне побыть несколько мгновений с ней наедине.

– Но, сын мой… – начал было священник. Он замолчал, когда Элан крепко взял его за руку.

– Делайте, как он просит, – велел Элан. – Подождите снаружи. Ты тоже, Самира.

Элан попытался помочь Самире встать с кровати, но сразу же понял, что она слишком потрясена, чтобы двинуться. Он обнял ее и поднял на руки, как ребенка, каким она, в сущности, и была. Он отнес ее в соседнюю комнату, где девочка, цепляясь за него, расплакалась горькими детскими слезами, громко и безутешно, пока не заснула, прислонившись к нему. Тогда он передал ее служанкам, которые унесли ее в спальню. А он остался ждать дальше, мучительно переживая зловещую тишину в комнате, где оставался Пирс. Прошел еще час, прежде чем Пирс вышел оттуда, бледный, с сухими глазами, какой-то одеревеневший.

Он спокойно отдал распоряжения о похоронах, отказавшись от помощи Элана и Самиры. С печальным достоинством, не проронив ни единой слезы, он вел себя и в последующие дни до самых похорон Йоланды. Когда же все похоронные обряды закончились и прощавшиеся покинули его дом, он заперся в своей комнате и, заявив, что хочет соблюсти ритуал тихого траура, отказался видеть кого бы то ни было.

Зная, как они с Йоландой любили друг друга, большинство друзей Пирса подчинились его желанию и оставили его в покое. Элан несколько раз появлялся в доме, только чтобы в очередной раз услышать, что Пирс никого не хочет видеть. После ряда отказов он перестал стучаться в дверь дома, бывшего ему раньше почти родным. Он решил, что даст Пирсу еще немного времени, а затем настоит на встрече с ним.

Спустя шесть недель после смерти Йоланды, дождливой февральской ночью, Элан находился дома, читая доставленные ему днем документы. Он ждал их и был удивлен, что они не пришли раньше. После смерти Георгия Антиохийского Рожер назначил главой сицилийского флота Филипа из Медии. Филип был отличным претендентом на должность нового Эмира аль-Бахра: честный и умный человек, один из самых талантливых министров Рожера. Элан от всей души одобрил решение Рожера. Не мог Элан и оспаривать желание Филипа иметь своих людей в качестве помощников и высших командиров. На месте Филипа он хотел бы того же. И поэтому в тот дождливый вечер Элан в третий раз перечитывал со смешанными чувствами документ, посылавший его в почетную отставку. Слова письма не были оскорбительными, в них не было никакого намека на то, что он должен отправиться в изгнание. Элан по-прежнему владел всеми своими землями, наградами и титулами, за исключением тех, что относились к его должности в сицилийском флоте. Он больше не был его частью.

«Итак, в возрасте тридцати восьми лет, когда большинство людей находятся на вершине успеха, я утратил свое призвание, – с горечью подумал Элан, зная, что для него богатство и титулы ничего не значат без любимого дела, которое семнадцать лет заполняло каждую минуту. Больше никогда не сядет он с Рожером и другими капитанами, чтобы спланировать стратегию битвы, не будет объяснять младшему офицеру, какие припасы и в каком количестве должны быть в корабельных кладовых. Не будет больше шагать взад и вперед по палубе, разглядывая горизонт в поисках вражеского паруса. Не будет больше звездных ночей на море и сводящих все существо судорогой ужаса сражений. И побед тоже не будет. – Я теперь старик!»

На стене его комнаты было небольшое зеркало. Элан подошел к нему и стал вглядываться в отражение красивого мужчины с загорелым лицом, морщинками вокруг серых глаз и вьющимися темными волосами, которые на висках уже начали серебриться. В его тщательно подстриженных бородке и усах тоже пробивалась седина.

– Старик, – повторил он себе, – у которого есть награды и богатство, но нет настоящего дома.

– Милорд. – Услышав голос своего личного секретаря, Элан отвернулся от зеркала. – Милорд, у дверей стоит женщина, которая настаивает на встрече с вами. Она так плотно закутана, что я не сумел разглядеть, молодая она или старая. Я не могу сказать, говорит ли она правду, утверждая, что является дочерью барона Асколи. С ней нет слуг, так что, возможно, она лжет.

– Я быстро выясню, кто она такая. – Подобрав свиток, Элан заново скрутил его. – Приведите ее ко мне.

Фигура, которую через несколько минут ввел в комнату слуга, была маленькая и с ног до головы закутана в длинный плащ с капюшоном. Сердце Элана дрогнуло: он узнал этот плащ.

– Самира, – сказал он, – почему ты надела плащ своей матери? И, что тревожнее, почему ты явилась в мой дом без сопровождения служанки?

– Потому что не хочу, чтобы кто-либо, кроме вас, знал, где я, – ответила Самира, снимая плащ и отряхивая с него капли дождя, прежде чем положить на скамью. – Особенно не хочу, чтобы отец узнал, что я приходила сюда. Вы должны пообещать мне, что ничего ему не расскажете.

– Думаю, если Пирс узнает, что ты приходила в мой дом одна и так поздно ночью, меня не спасет даже наша дружба. – Элан произнес свою отповедь суровым голосом, стремясь, чтобы она поняла легкомысленность своего поступка.

– У меня очень серьезная причина прийти сюда, – возразила Самира. – Разве вы не предложите мне какого-нибудь вина? – Она подошла к свече, при которой читал Элан. Ее черные волосы, гладкие и блестящие, были заплетены в тугую косу, доходившую до тонкой талии. Кожа цвета густых сливок оттеняла чуть розоватый румянец щек, а серо-зеленые глаза, окаймленные темными ресницами, смотрели проницательно и холодно.

Месяц назад ей исполнилось пятнадцать лет, она была редкой, но еще не расцветшей красавицей. Посмотрев мельком на свиток, брошенный Эланом на маленький столик, она постучала по пергаменту Тонким пальчиком:

– Дадите вина, дядя Элан? Я замерзла.

– Так тебе и надо, раз пришла одна в глубокую ночь. – Но все-таки он налил ей вина в изящный серебряный кубок, и она сделала несколько глотков, словно на самом деле верила, что это ее согреет. – Ну, дитя? Почему ты здесь?

– Я не дитя, – сказала она с достоинством.

– Для меня ты была и есть дитя. И будешь всегда. А теперь, если ты не хочешь, чтобы я положил тебя через колено и отшлепал, объясни, в чем дело. Затем я провожу тебя домой.

– Дядя Элан, – Самира поставила кубок около свитка, – мне нужна ваша помощь.

– Для чего?

– Для моего отца. После смерти мамы он заперся в своей комнате и почти не выходит из нее.

– Я знаю. Он даже меня не захотел видеть. Я пытался его уговорить, но он отказывается. – Элан испытывал чувство вины: надо было действовать настойчивей.

– Отец сидит целый день за письменным столом и смотрит в окно на мамин сад, словно он в полном цвету, – рассказывала Самира. – А ночью поднимается наверх в спальню, но не думаю, чтобы спать. Утром он не выглядит как человек, отдохнувший за ночь.

– Он очень любил твою мать. Возможно, ему нужно много времени, чтобы прийти в себя после ее смерти.

– Вы думаете, я не тоскую по маме? Целыми неделями я плакала и засыпала в слезах. Но потом я начала осознавать: она бы не хотела, чтоб я потеряла вкус к жизни и проводила дни и ночи в печали. Теперь я исполняю ее обязанности по дому. Каждый день хожу в церковь. Езжу верхом, навещаю друзей. Даже когда у меня плохое настроение, я заставляю себя делать все это, потому что так поступала бы мама и потому что с каждым днем преодолевать боль утраты становится легче. Но папа не делает никаких усилий побороть свою грусть, – сокрушалась Самира. – Он больше не похож на моего любящего отца. Он не разговаривает со мной. Я боюсь, что он угаснет, как свеча, так и не смирившись со смертью мамы. Дядя Элан, я не вынесу потери обоих родителей. Не вынесу!

– Лучшее лекарство от любого самого сильного горя – работа, – убежденно сказал Элан, зная это по собственному опыту. – Возможно, если Пирс снова станет помощником Рожера, это его исцелит и разбитое сердце оживет. Я могу поговорить с Рожером и попросить его дать Пирсу сложное задание. Насколько мне известно, в районе Асколи предполагается сражение. Ратное дело должно встряхнуть его.

– Не смейте предлагать подобное Рожеру! Или папе, – ужаснулась Самира. – Если отец примет участие в битве в таком безутешном состоянии, он сознательно пойдет на смерть. Пожалуйста, дядя Элан. Неужели вы не можете ничего придумать, чтобы он освободился от убивающей его печали? Что-то, волнующее его воображение, бросающее вызов судьбе. Отправьте его подальше от Сицилии. Необходимо занять его мысли и найти применение его способностям.

– У тебя и в самом деле разумные и увлекательные замыслы, моя умница. – Рука Элана лежала на свитке Филипа из Медии. – Твоя просьба оказалась своевременной: мне тоже нужно отвлечься.

– У вас есть какая-то спасительная идея? – Самира поглядела на него с такой детской верой, что Элан не удержался от улыбки.

– Есть, – ответил он. – Но прежде чем назвать ее, мне нужно все как следует обдумать. Самира, не будешь ли ты так добра и не пригласишь ли меня завтра поужинать?

– Конечно. – Самира воспрянула духом, в ее глазах засветилась надежда. – Мы всегда вам рады. Не думаю, правда, что папа согласится поужинать. Он даже избегает садиться со мной за стол.

– Он поест после того, как услышит, что я хочу ему сказать, – пообещал Элан.

ГЛАВА 14

– Никогда не думал, Пирс, что ты окажешься трусом. Но так и произошло.

С самым мрачным выражением, какое только он мог придать своему лицу, воинственным шагом, глядя на который его подчиненные со страхом ждали, что будет, Элан вошел в комнату Пирса. В руке он держал свернутый и перевязанный пергаментный свиток. Самира последовала за ним и сначала с надеждой, а потом с тревогой услышала, как Элан разговаривает с ее отцом.

– Ты что, собираешься вечно сидеть взаперти, как смертник? – Обогнув край письменного стола, Элан встал так, чтобы заслонить вид на сад Йоланды. – Рожер сказал мне, что ты прислал ему письмо, в котором отказался от всех постов, которые он тебе дал. Ради этого ты так старался все эти годы? Для того, чтобы потом бросить все, как безвольное ничтожество? Ты думаешь, Йоланда не пришла бы в ужас, узнав, как ты низко пал?!

– О, папа, скажи, что это не так! – Самира бросилась к отцу и обвила руками его шею. – Мама так гордилась тобой, твоим умом и трудолюбием: приехав на Сицилию с пустыми руками, ты сумел столького добиться. Она была бы безмерно разочарована, увидев, кем ты стал, ее любимый, уважаемый муж.

– Правильнее сказать, Йоланде было бы сегодня стыдно, – ледяным голосом продолжал Элан.

Должны же, наконец, эти обидные слова задеть самолюбие Пирса, вывести его из оцепенения и неестественного равнодушия ко всему. В любой момент он оставит кресло, размечтался Элан, и, схватив из угла меч, заставит его повторить, что он жалкий трус, если хватит храбрости.

– Вы оба ничего не понимаете. – Стряхнув с себя руки Самиры, Пирс поднялся и снова с каким-то болезненным упоением продолжал смотреть в сад, словно видел в нем дорогую тень Йоланды.

– Неужели? – Элан снова шагнул вперед, загораживая окно. – А ты не забыл, почему мы покинули Англию?

– Это совсем другое. Джоанна не умерла. И, насколько нам известно, жива до сих пор. – Пирс снова попытался подойти к окну, но Элан стоял твердо, не двигаясь с места.

– Кто такая Джоанна? – спросила Самира. Никто из мужчин ей не ответил.

– В течение восемнадцати лет Джоанна была так же потеряна для меня, как Йоланда для тебя сейчас, – проговорил Элан хриплым от напряжения голосом. – Но я не отторгнул жизнь от своего порога, не бросил друзей и не заперся в комнате, как помешанный.

– Насколько мне известно, ты в день свадьбы напился до смерти, – напомнил Пирс, и Самира увидела в его глазах первый за долгое время проблеск жизни.

Оставив попытки добраться до окна, Пирс уселся на край стола, переводя вопрошающий взгляд с Элана на Самиру:

– Чего ты от меня хочешь, Элан?

– Мне нужна твоя помощь.

– Для чего? – в голосе Пирса звучали усталость и скука. Самира поняла, что он ждет известия о каком-то поручении Рожера.

– Прочти это. – И Элан протянул Пирсу перевязанный лентой свиток, который все это время держал в руках.

Пирс взял его, распустил ленту и стал читать. Пока внимание его было поглощено пергаментом, Элан поглядел на Самиру и осторожно подмигнул ей.

– Итак, – сказал Пирс, небрежно роняя свиток на стол. – Рожер отказывается снять с меня титулы и дает мне лишь временную отставку. До тех пор, пока дела мои не наладятся. Но дела мои не наладятся никогда. Моя жизнь кончилась.

– Что ж, пусть так, но не кончилась моя! – вознегодовал Элан. – Я не хочу проводить остаток лет, глядя в сад или на море, постепенно старея и превращаясь в развалину. И ты не должен так поступать. Этот пергамент, который я выжал с большими усилиями из Рожера, означает, что у тебя есть время, а значит, и возможность помочь мне. И, Богом клянусь, я требую у тебя помощи!

– Какой помощи? В чем? – безучастно произнес Пирс.

– Вернуться в Англию и раскрыть страшную тайну, которая была забыта слишком надолго, – ответил Элан. – Обелить, наконец, мое имя от обвинения в убийстве, которое все еще висит надо мной.

– Убийстве? – воскликнула Самира. – О, дядя Элан, не может быть!

– Спасибо за доверие ко мне, дитя. – Поверх склоненной головы Пирса Элан нежно улыбнулся ей и лукаво подмигнул: – А знаешь ли ты, что твой отец был назван моим сообщником?

– Нет! Только не папа! Я об этом ничего не знала! Кто мог так подумать?.. – Самира оборвала фразу и усмехнулась, глядя на Элана. – Разумеется, я понимаю. Честь требует, чтобы вы оба доказали свою невиновность. Это будет трудно, и понадобится много сил, особенно после стольких лет отсутствия, но уклоняться от долга нельзя! Вы же оба рыцари, а не торговцы персиками!

– Вот именно. – Элан улыбнулся ей в ответ. – Ну, Пирс, что ты мне ответишь?

– Поехать в Англию? – К радости Самиры, Пирс, казалось, всерьез задумался над этим. – Изнурительный путь морем из Сицилии в Прованс? Господи, как же я ненавижу морскую болезнь!

Преисполненная надежды при виде слабого интереса, проявленного Пирсом к просьбе Элана, Самира поспешила к дверям, подзывая слуг, которым велела дожидаться снаружи ее распоряжений.

– Просто ставьте все на стол, – сказала она, убирая письмо от Рожера. – Папа сейчас им не пользуется.

– Что это ты делаешь? – удивился Пирс.

– Я пригласила дядю Элана поесть с нами, – объявила ему Самира. – Раз ты отказываешься выходить из этой комнаты, мы подадим ему ужин сюда.

– Я говорю о морской болезни, а ты велишь слугам внести еду? – Пирс с отвращением поглядел на подносы с фруктами, корзиночку с хлебом, блюдо жареных цыплят и кувшины с вином, разместившиеся на письменном столе.

– Можешь не есть, если не хочешь, папа, – рассердилась Самира, – но не заставляй голодать гостя. Дядя Элан, могу я предложить вам кусочек цыпленка?

– Я разрежу его сам. – Элан махнул рукой, отсылая слуг. – Самира, налей-ка вина. – Он быстро отрезал кусочек цыплячьей грудки. Затем, бросив взгляд на Пирса, добравшегося наконец до окна и теперь стоявшего спиной к комнате, Элан отрезал ножки с бедрышками и отложил на край блюда.

– Если я ничего не забыл, – обратился он к Самире, – мы с тобой предпочитаем грудку.

– Спасибо, дядя Элан. Расскажите мне побольше о вашей предполагаемой поездке в Англию.

– Да, Элан, расскажи побольше. – Просьба Пирса была пронизана сарказмом, но он отвернулся от окна, когда Элан снова заговорил.

– У нас не будет лучшего времени для этой поездки, чем сейчас, – начал Элан, объясняя больше Пирсу, чем Самире. – После смерти Георгия и назначения командующим флотом Филипа из Медии я отставлен от должности помощника Эмира аль-Бахра. Филип вежлив со мной, и, думаю, что если я выскажу дельное соображение по поводу морских дел, он меня выслушает. Но, очевидно, он считает меня слишком старым, чтобы быть ему полезным. Говорил я тебе, что нахожусь теперь официально в отставке от флота?

– Ты вовсе не стар, – нахмурился Пирс.

– Это относится и к тебе, потому что мы одногодки, – пожал плечами Элан, и блеск его глаз подсказал Самире, что Пирс угодил в тщательно расставленную ловушку.

– Филип должен бы ценить твой опыт, а не отправлять тебя в отставку. – Пирс больше не выглядел ни скучающим, ни безучастным. Он не поглядел на соблазнительную еду с момента, когда слуги поставили блюда на стол, не смотрел на нее и сейчас. Глаза его были устремлены на Элана, но он мимоходом схватил ножку цыпленка и откусил кусок. – Мужчина твоего возраста или моего вовсе не бесполезен. Мы так же сильны, как и раньше.

Когда Пирс заходил по комнате, продолжая грызть цыплячью ножку, Элан улыбнулся Самире и кивнул, словно считая, что Пирс уже принял решение.

– Знаешь, Элан, в последнее время в Палермо произошло слишком много перемен и большинство – к худшему. Раньше я виделся с Рожером каждый день, – Пирс замолчал и глубоко вздохнул, – до того, как заболела Йоланда. Я заметил, что Рожер сильно изменился после прошлогоднего приступа мозговой горячки, когда неделю он не мог говорить и двигать правой стороной тела. Бывали дни, когда он обращался с лучшими друзьями, как с врагами. Он не всегда добр и к королеве Сибилле, и к своему собственному сыну. А теперь он, в сущности, освободил нас с тобой от клятвы оставаться здесь и служить ему. – Пирс снова откусил кусочек цыпленка. – Вкусно. Мне всегда больше нравились ножка и бедрышко. – Остановившись у стола, он налил себе в чашу вина. – Да, Элан, возможно, нам лучше будет покинуть на какое-то время Сицилию. Я обдумаю твое предложение.

– И думать не надо, папа, – вмешалась Самира, обрадованная донельзя тем, что отец ест и разговаривает, как раньше. – Я уверена, что путешествие – это как раз то, что тебе нужно. Отправляемся, как только найдем корабль. Как же это будет здорово! Я дождаться не могу, так хочется увидеть Англию.

Пирс и Элан посмотрели на нее.

– Ты в Англию не поедешь, – объявил Пирс, швыряя дочиста обглоданную цыплячью косточку на блюдо. – Если я и решу ехать, ты останешься в Италии, в монастыре, на время моего отсутствия.

– Никогда. Я убегу оттуда и последую за вами.

– Самира, – вмешался Элан, – морское путешествие будет долгим и, возможно, опасным. Путешествие по суше едва ли легче и тоже небезопасно. Мы не можем подвергнуть тебя непосильным юной девушке тяготам.

– А если вы решите остаться в Англии? Я что, тогда никогда вас не увижу? – испугалась Самира. – И проведу всю свою жизнь в мрачном монастыре, потому что вы обо мне позабудете?

– Я могу до отъезда выдать тебя замуж, – пригрозил Пирс, отламывая кусочек хлеба. Чувствовалось, что добровольный отшельник изрядно проголодался.

– Ага! Значит, ты все-таки едешь! Я знала, что дядя Элан убедит тебя вернуться к жизни. Но помяни мои слова, папа: пока я не встречу человека, которого полюблю так, как мама любила тебя, я замуж не выйду. А если попытаешься принудить меня, я встану перед собравшимися гостями и объявлю, что ты обвиняешься в убийстве в другой стране. Это заставит любую семью отказаться от мысли женить на мне своего сына.

Глядя на потрясенного ее угрозами Пирса, который стоял с недоеденным куском хлеба, Элан решил воззвать к его чувству юмора. Кроме того, доводы возмутившейся Самиры показались ему убедительными.

– Пирс, я много раз предупреждал вас с Йоландой, что вы слишком избаловали эту девицу. – Элан покачал головой, в то время как Пирс продолжал ошеломленно смотреть на взбунтовавшуюся дочь. Элан. расхохотался: – Ты всегда можешь взять ее с собой в Англию и отдать в монастырь там.

– Мы ее избаловали? – воскликнул Пирс, обидевшись на шутливый тон Элана. – А ты с твоими бесконечными подарками и поблажками? А Георгий? Это из-за вас у меня теперь такая непокорная дочь!

– Самая любящая дочь на свете, – возразила Самира. – Дочь, которая последует за своим отцом куда угодно, даже в эту холодную и темную северную страну. Точно так же, как это сделала бы моя мать.

– Этого ты не можешь отрицать, Пирс, – заметил Элан. – Йоланда отправилась бы с тобой даже через море, несмотря на весь свой страх воды. Ты это прекрасно знаешь. Мы не можем оставить здесь Самиру. Если у Рожера случится очередное затмение рассудка и он по какой-то причине решит оскорбить тебя или унизить, никакой монастырь в Италии Самиру не спасет. Она должна ехать с нами. Более того, отправляться нам следует не задерживаясь.

– Я буду вам хорошей помощницей, – пообещала Самира. – И нигде не задержу. Я окажусь выносливой путешественницей. Посмотришь, папа.

– Элан, – нахмурился Пирс, качая головой, – неужели ты искренне поддерживаешь капризы моей дочери?

– Да. – Элан твердо посмотрел прямо ему в глаза. – Мы не можем знать, что случится на Сицилии в наше отсутствие. Нас, возможно, несколько лет здесь не будет. Самире будет лучше и безопаснее с нами.

– Покинуть все это… Все, что осталось от Йоланды… – Пирс окинул взглядом комнату. – Не думаю, что смогу так поступить.

– Я поручаю все свои дела в Палермо и заботу о моем доме знакомому греческому купцу, родственнику Георгия, – сказал Элан. – Я полностью доверяю этому человеку. Если хочешь, он сделает то же самое для тебя. Таким образом, дом этот в целости и сохранности будет ждать возвращения своего хозяина. Твоими землями в Италии, как и моими, прекрасно управляют назначенные нами сенешали, так что об этом нам тревожиться не надо.

– А мама, – проговорила Самира, – маму ты не покинешь. Она останется в твоем сердце и в моем, куда бы мы ни отправились.

Они покинули Палермо с утренним приливом три недели спустя.

– Дядя Элан, как мне благодарить вас за все, что вы сделали? – Самира схватила его за руку, когда они гуляли по палубе. Морской ветер развевал ее голубой плащ, глаза возбужденно сверкали. – Папе сейчас намного лучше. Вся эта суматоха с укладкой вещей, решения, которые надо было принимать немедленно и в которых он должен участвовать, конечно, помогли ему прийти в себя. Но начали все это вы. Папа снова ожил.

– Не жди от него слишком многого. И слишком скоро, – предостерег ее Элан. Глаза его были устремлены на одинокую фигуру у поручней. Лицо Пирса было обращено к Палермо. – Пирс долго учился любить Йоланду. И так же долго придется ему учиться жить без нее.

– Но первый шаг он уже сделал, – ответила Самира. – И я тоже. И вы, дядя Элан. Мы все сделали первые шаги навстречу новой жизни и приключениям.

ЧАСТЬ III

РОЭЗ

Англия, 1152—1153

ГЛАВА 15

Холодная декабрьская вьюга завывала за стенами замка Бэннингфорд. Сильным порывом ветра отшвырнуло ставню, прикрывавшую одно из окон западной башни. Ледяной ветер забарабанил по подушкам на выступе под незастекленным окном. Джоанна поспешила закрыть ставню, но вдруг остановилась, положив руку на засов. Из своего высокого окна она могла видеть часть дороги, шедшей по другую сторону рва. Строители замка хитро придумали: приближавшиеся к замку по дороге сначала упирались в сплошную высокую западную стену, а затем должны были двигаться почти половину окружности крепости до подъемного моста вдоль восточной стены. Каждое движение подъезжавших к замку находилось под наблюдением стражников, и днем и ночью карауливших наверху.

Замок был построен в форме четырехугольника, с башнями по углам и только двумя воротами в наружных стенах. К главному входу вел подъемный мост над широким глубоким рвом. Те, кто попадал внутрь этим путем, пробирались под портиком и потом по узкому кривому проходу в наружной стене, толщина которой составляла двадцать четыре фута. Через равные промежутки вокруг этого похожего на туннель сооружения в потолке были расположены металлические решетки, через которые на головы непрошеных гостей проливалось горящее масло. Второе отверстие в стенах было скорее выходом, чем входом.

Это была потайная дверь-калитка около западной башни, где со своей семьей жил владелец замка, предназначенная для немедленного бегства в случае опасности. Никогда за всю историю Бэннингфорда такой необходимости не возникало, и скрытая в стене дверь отворялась, только когда начальник стражи осматривал ее петли, чтобы удостовериться, что они хорошо смазаны и не заржавели.

Один раз во время войны Стефана и Матильды Бэннингфорд был осажден. Но не взят. Джоанна была уверена, что взять замок никому не по силам. Она слишком хорошо знала устойчивость и надежность его высоких и мощных стен. Не было в ее жизни дня, когда она бы не ощущала давящей тяжести мрачных камней, державших ее в плену этой тюрьмы ее мечтаний и надежд. Освободить ее может только смерть – в этом Джоанна уже не сомневалась.

Услышав принесенный ветром звук, пленница печально улыбнулась, узнав голос сына. Она наклонила голову набок, чтобы лучше расслышать. Но этому любимому голосу вторил другой, который был ей так же дорог.

– Джоанна, закрой ставню. Я не выношу холода. У меня пальцы побелели. – Роэз обхватила себя руками и засунула пальцы под мышки, чтобы согреть. – Ну, дорогая, пожалуйста.

– Там на дороге отряд путешественников.

Здесь, высоко в башне, узкие бойницы нижних уровней сменялись узкими парными окнами комнаты, расположенной прямо над господской спальней. Джоанна высунулась в окно, стараясь получше разглядеть незнакомцев.

– Их шестеро. По-моему, четверо мужчин и две женщины. Путники так закутались от ветра, что трудно рассмотреть. Наверное, они обезумели, если ищут тут убежища.

– Пожалуйста, будь добра, отойди ты от этого окна! – Роэз стояла около жаровни с древесным углем так близко, насколько было возможно, чтобы не опалить одежду. – Джоанна, мы обе с тобой замерзнем!

– Они достигли южной башни, где дорога поворачивает. Больше ничего не видно. – Джоанна задвинула засов на ставне и, дрожа, подошла к жаровне. – Бедняги! В такой день оправиться путешествовать!

– В Бэннингфорде они не найдут ни теплоты, ни уюта, – с горечью заметила Роэз. – Бэрд отошлет их прочь.

– Мне это совершенно не нравится, – посетовал Пирс Элану. – Не следовало брать Самиру сюда. Это слишком опасно для нее. Я должен был настоять, чтобы она осталась в аббатстве Святого Юстина. С дядей Эмброузом она была бы в полной безопасности.

– То, что нам предстоит, необычайно важно и для меня, папа, – возразила услышавшая его Самира. – Мы уже договорились: я должна отвлечь все внимание этих «тюремщиков» на себя, чтобы вас с дядей Эланом в Бэннингфорде не узнали.

– Вряд ли нас кто-нибудь узнает через столько лет, – грустно промолвил Пирс, все еще не смирившись с рискованной ролью, которую должна была сыграть Самира. – С прорезавшимися морщинами и бородами… И потом, нас здесь никто не ждет. Рэдалф, может, и забыл про нас совсем.

– Не вздумай в это поверить, – предостерег его Элан. – Самира, не забудь наши новые имена. Твой отец – Спирос, а я Люкас. Ошибка в именах может нам дорого обойтись.

– Не забуду, стражник Люкас, – блеснула улыбкой Самира, затем поглядела на замок Бэннингфорд. – Господи, ну и мрачное же место. – Она крепко натянула поводья, остановив лошадь на краю рва, где кончалась дорога. Ее спутники тоже остановились: Пирс и Элан по бокам, остальные выстроились сзади. Самира сдвинула назад капюшон, чтобы наблюдающие за ними солдаты смогли разглядеть, что перед ними – женщина. Она гордо восседала на лошади, подавив невольную дрожь и не обращая внимания на то, что ветер выдернул из толстой косы блестящие черные прядки и швыряет их ей в лицо. На стене с другой стороны рва появилась фигура в кольчуге и шлеме, и низкий мужской голос проревел грозный окрик караульных:

– Кто идет?

– Я леди Самира Аскольская. – Они договорились не упоминать Сицилию из осторожности, если слух о жизни Элана или Пирса в Италии дошел до Англии, а главное, до ушей Рэдалфа. – Я воспользовалась правом путника просить пищи и крова на время непогоды. Прошу вас, добрый сэр, опустите мост и впустите нас.

– Убирайтесь!

– Мы устали и очень замерзли, – умоляла Самира. – Поблизости нет другого подходящего места, где мы могли бы укрыться на ночь.

– Это ваша забота, а не моя.

Однако в этот момент рядом с солдатом на стене возникла еще одна фигура – более высокий мужчина с непокрытой головой. Его светлые волосы развевал сильный ветер. Этот добрый человек перегнулся через парапет и стал разглядывать отряд внизу, пересчитывая их.

– Опустить подъемный мост! – приказал звучным молодым голосом высокий мужчина, и его слова четко и ясно донеслись до ушей Самиры.

– Но, милорд… – возразил стражник.

– Неужели вы позволите даме замерзнуть насмерть? Опустите мост. Немедленно! – Более мягким тоном он крикнул Самире: – Я встречу вас во внешнем дворике, миледи, и провожу в большой зал. – И тут же исчез из вида, а подъемный мост стал опускаться.

– Вот видишь, папа, тебе оказалась нужна моя помощь. Будь вы сами по себе, вам бы никогда не попасть в Бэннингфорд так легко. – Самира поскакала вперед к деревянному помосту, но Пирс обогнал дочь и преградил ей путь.

– Первым поеду я, – сказал он. – Все время держись между мной и Эланом. Это не будет выглядеть странным, ведь мы же твои телохранители.

Им едва хватало места, чтобы пробираться гуськом по длинному узкому ходу, который сначала поворачивал налево, а затем направо, пока в конце концов они не въехали во двор замка. Здесь высокие крепостные стены хотя бы защищали от ветра, но ледяной дождь и мокрый снег продолжали падать на них. Около лестницы, которая вела к караульной дорожке наверху стены, стоял белокурый молодой человек, по чьему приказу путников впустили сюда. Он сразу подошел к ним, приветливо улыбаясь и протягивая руку.

– Господи Иисусе! – вырвалось у Элана.

– Святые небеса! – прошептал Пирс в то же мгновенье.

Если бы в этот момент на них напали, никто из мужчин не смог бы оказать Самире никакой помощи. И Элан и Пирс замерли на своих конях и ошеломленно глядели на приближающегося юношу-призрака. Он был копией давно убитого незабвенного Криспина. Перед ними возник, словно вновь воскресший, их друг, юный белокурый красавец Криспин.

– Добро пожаловать в замок Бэннингфорд, леди Самира. – Молодой человек взялся за повод ее лошади. – Я лорд Вильям Криспин и ваш покорнейший слуга, миледи. Мы не привыкли к гостям, но я позабочусь, чтобы было сделано все возможное для вашего удобства.

– Я благодарю вас, сэр. Вы барон этого замка? – Самира прекрасно знала, что это не так, но ее делом было приковать всеобщее внимание к себе. Она одарила молодого человека самой ослепительной своей улыбкой и осталась сидеть на лошади, так что была хорошо видна всем солдатам во дворе и на крепостных стенах.

– Здесь правит мой дед, барон Рэдалф, – ответил Вильям Криспин. – Его сейчас нет дома. Позвольте мне проводить вас в большой зал.

Все еще держа руку на поводьях лошади Самиры, Вильям Криспин повел их наискось через двор ко второй каменной стене.

– Как надежно вы защищены, – изумилась девушка, нагибая голову, чтобы проехать по низкому ломаному переходу в стене. – По-моему, никакая армия не сможет захватить Бэннингфорд.

– Он был построен для ведения войн, – сказал Вильям Криспин. – Возможно, вы знаете более роскошные, но я родился в Бэннингфорде, здесь живет моя мать, так что для меня это родной дом.

– Ваша мать? – Они уже выбрались из узкого прохода и въехали во внутренний большой двор, и Самира могла держаться свободно, но она не осмеливалась оглянуться ни на Элана, ни на Пирса. Глаза ее были прикованы к лицу Вильяма Криспина. Когда он протянул к ней руки, она положила свои ему на плечи и позволила снять себя с седла. Он был сильным, и в его руках она почувствовала себя невесомым лепестком цветка, слетающего на землю. Боже мой, как же он был прекрасен! Его белокурая, голубоглазая красота так отличалась от облика смуглых и черноволосых мужчин Сицилии. Самира затаила дыхание, любуясь юношей, а его руки еще лежали у нее на талии, и лицо ее было обращено вверх, к его лицу. Она услышала, как откашлялся отец, и тотчас вспомнила свои дипломатические обязанности. – Я жду встречи с вашей матушкой, милорд.

– Это невозможно, милая леди. – Лицо Вильяма Криспина изменилось, стало сдержанным и холодным. – Моя мать отказывается видеться с кем-либо, кроме ближайших членов семьи. Но моя бабушка, ее мачеха, здесь, так что необходимые приличия будут соблюдены и вы не окажетесь единственной женщиной среди нас.

Вильям Криспин подал ей руку, и Самира протянула ему кончики своих нежных пальцев. Учтивым жестом свободной руки он пригласил путницу в западную башню и повел за собой. И сразу же они были остановлены массивной фигурой самого высокого, самого мощного и самого безобразного человека, которого Самира когда-либо видела. Из-под темно-каштановой с проседью челки на нее свирепо глядели острые карие глаза. Нос мужчины выглядел так, словно был не раз сломан, выдубленное непогодой лицо пересекали несколько глубоких и длинных шрамов.

– Бэрд, – произнес Вильям Криспин, – у нас гостья.

– Гостья?! – недоумевал Бэрд, хмурясь так, что его звероподобное лицо пошло морщинами, сделав урода еще безобразней. – Рэдалф не давал мне никаких распоряжений насчет гостей.

– Леди – путешественница, нуждающаяся в убежище, – объяснил Вильям Криспин. – Мы не можем ей отказать во временном убежище.

– Я отказал бы. – Бэрд не двигался с места.

– Но ведь это не твой замок, не так ли? – Вильям Криспин сурово поднял брови и надменно смотрел на Бэрда, пока тот не отодвинулся в сторону, позволяя молодому человеку провести Самиру к входу в башню.

– Кто эти люди? – потребовал ответа негодующий Бэрд, разглядывая спешивающихся спутников Самиры.

– Это мои слуги, – ответила Самира. – Двое рыцарей, мои личные телохранители, их два оруженосца и моя служанка. Неужели четверо мужчин и две женщины представляют угрозу для такой крепости, как Бэннингфорд?

– Барон Рэдалф запретил принимать гостей, – не унимался Бэрд.

– Я беру на себя ответ перед отцом за то, что леди Самиру пустили в Бэннингфорд, – резко ответил Вильям Криспин.

– Ну ладно, – сказал обозленный Бэрд. – Это гнев на вашу голову, не на мою. Вы сами объясните присутствие в замке этой незнакомки Рэдалфу, когда он вернется. А как поступить с другими людьми? Где их разместить? Эй, вы, к конюшням не сюда, – заорал он на одного из оруженосцев.

– Слуги совсем не понимают вашего языка. Правда, телохранители немножко говорят на французском нормандском, – объяснила Самира, как ей было велено заранее. – Моя служанка будет спать в комнате со мной. А телохранители – у двери моей спальни, снаружи, как всегда. Оруженосцы готовы спать в конюшне с лошадьми, если вы будете так добры и покажете им, куда идти.

На самом деле каждый член их отряда прекрасно говорил на нормандском французском, но в Бэннингфорде об этом никто не должен был знать. Они надеялись, что таким образом обитатели замка будут не стесняясь разговаривать в присутствии слуг, а Самира, Элан и Пирс смогут беседовать с хозяевами и задавать им свои вопросы.

Приезд чужаков в замок, куда никогда никого не пускали, привело к тому, что все слуги и солдаты сбежались поглядеть на прекрасную молодую девушку, которую провожали в большой зал. Распространившаяся шепотком новость заставила леди Роэз спуститься с верхнего уровня западной башни.

– Уилл, – воскликнула она, торопясь навстречу молодому человеку и Самире, – дорогой мой мальчик, что ты делаешь?

– Только то, чему меня учили, когда воспитывали в замке Болсоувер, – сказал Вильям Криспин. – Я проявляю уважение и гостеприимство даме, которая чуть не погибла на морозе. Бэннингфорд должен наконец стать более гостеприимным и открытым замком, а не оставаться военной крепостью.

– Гостеприимным? О, Уилл, ты слишком долго был вдали от дома, – покачала головой Роэз, – и совсем мало прожил в Бэннингфорде, чтобы понять, чего в таких случаях требует Рэдалф.

– Я так и сказал молодому барону. – Бэрд последовал за Самирой и ее спутниками в большой зал. – Но он отказался меня слушать.

– Если мое присутствие неудобно для вас, – высокомерно сказала Самира, – мы тут же уедем и проведем эту ледяную ночь в лесу.

– Так-то будет лучше, – заявил Бэрд, который десять лет назад был возведен в чин капитана и очень дорожил своими обязанностями главы охраны замка. – Мы должны выполнять приказы барона Рэдалфа.

– Но как же мы можем теперь просить их уехать? – разволновалась Роэз. Она потерла свои замерзшие пальцы. – Слишком холодно, чтобы выпроваживать кого бы то ни было из дома.

– Вы никуда не уедете отсюда, – объявил Самире Вильям Криспин. – Роэз, я хочу, чтобы для нашей гостьи была приготовлена маленькая комната в западной башне.

– В западной башне? – Роэз казалась испуганной. – Но, несомненно, в замке найдется комната получше?

– Вовсе нет, – возразил молодой лорд. – Комната, принадлежавшая моей матери, когда она была девочкой, явится как раз достойным покоем для нашей знатной гостьи. И еще, Роэз, я хочу, чтобы к вечерней трапезе были поданы горячее мясо, свежий хлеб и вино с пряностями. И постели чистую скатерть на высокий стол. Я хочу, чтобы ты сидела с нами, составляя компанию леди Самире.

– Но, Уилл, ты же знаешь, я всегда ем с… – Роэз оборвала свою речь и с отчаяньем оглянулась по сторонам.

– Бэрд, разве тебе нечего делать на внешней стене? – осведомился Вильям Криспин.

– Да, милорд, но сначала я пришлю свою женщину прислуживать вашим гостям.

– Нет нужды беспокоить Лиз, – ледяным тоном заявила Роэз. – Я сама позабочусь о том, чтобы леди Самире было удобно. Ты ведь знаешь, что на меня можно положиться, Бэрд.

– Надеюсь, ради самой Лиз, – грубо ответил Бэрд и, бросив злобный взгляд на Самиру, вышел из зала с неизменной секирой. Однако он пренебрег распоряжениями Роэз и сразу же разыскал свою женщину. К тому времени как Самира и Роэз добрались до предназначенной гостье комнаты в западной башне, Лиз уже находилась там и распоряжалась уборкой.

Лиз была коренастой женщиной, пожалуй, даже хорошенькой, но сильно расплывшейся. Ее тонкий рот, вытянутый в ниточку, и неприветливый вид красноречиво говорили: это существо никого не одарит хотя бы подобием улыбки.

– Нам понадобится жаровня, Лиз, – сказала Роэз. – В этой комнате слишком холодно, чтобы наша гостья чувствовала себя уютно.

– Зимой следует забывать об уюте, – кисло ответила Лиз. – Самое лучшее, на что может надеяться нежданный гость, это на отдельную комнату и чистые простыни.

– Боюсь, я причиняю вам неудобства, – возразила Самира, переводя взгляд с узкой кровати на бойницу, через которую проникали воздух и узкая полоса дневного света. В комнате пахло сыростью и пылью. Она явно много лет была нежилой.

– Вовсе нет. – Роэз с отвращением сморщила нос при виде кучи пыли, которую служанка по указанию Лиз выметала за дверь. – Просто мой муж не советует своим друзьям посещать его в замке. Он предпочитает видеться с ними при дворе, куда ездит каждый год.

– Возможно, когда кончится эта ужасная война, к вам чаще будут наведываться гости, – ободрила Роэз Самира.

– Не думаю. – Вид у Роэз был грустный. Заметив выражение ее лица, Самира дождалась, пока Лиз и служанка ушли. И тогда снова обратилась к Роэз:

– Вам, наверное, очень одиноко, если здесь живете только вы и мать лорда Вильяма Криспина. – Когда же Роэз ничего не ответила, а молча подошла к кровати и начала взбивать перину, Самира спросила: – Она очень тяжело больна?

– Почему вы так решили? – Видно было, что Роэз изумил этот вопрос. Даже, пожалуй, испугал. Самире стало жалко ее и немного стыдно, что приходилось лукавить, чтобы получить нужные сведения. Но это было необходимо, и, подавив чувство симпатии к этой милой и грустной женщине, она продолжила свои дипломатические вопросы.

– Лорд Вильям Криспин сказал, что его мать видится только с семьей, – объяснила Самира, – вот я и предположила, что, должно быть, она больна. Я довольно искусна в лечении. Может быть, я могла бы ей помочь?

– У Джоанны отличное здоровье. Но она предпочитает уединенную жизнь.

– Но где в замке можно найти укромное место, скрытое от посторонних глаз? – воскликнула, смеясь, Самира. – Всюду солдаты, толпы слуг, даже хозяйка и хозяин почти все время проводят на людях… О, я хорошо знаю жизнь, леди Роэз, и с трудом могу представить себе, что кто-то сумеет обрести покой в стенах замка.

– А в Асколи есть замки вроде Бэннингфорда? – Роэз смотрела на Самиру с каким-то особым вниманием.

– Асколи сам по себе очень похож на Бэннингфорд. – Самира там никогда не бывала, но Пирс так часто описывал ей свое владение, что она могла легко притвориться, что знает его. – Там во всем замке нет ни одного уголка, где можно побыть одному, разве что иногда в часовне. – Но Роэз все еще продолжала глядеть на Самиру, пока наконец девушка не ощутила тревогу.

– Если уединение требуется, его всегда можно найти, – проговорила Роэз так тихо, что Самире пришлось приблизиться к ней, чтобы расслышать. – В комнате прямо над этой живет дама, которой для полного одиночества достаточно замка на двери.

– Вы хотите сказать, что ночью в хозяйском покое вы можете чувствовать себя в совершенном уединении? – продолжала выуживать сведения Самира.

– Спальня барона находится на два этажа выше этой комнаты, – ответила Роэз тем же тихим голосом. – Между господским покоем и этой комнатой есть еще одна.

Самира догадалась, что по какой-то особой причине Роэз намеренно рассказывает ей то, что интересовало девушку. Она задала бы еще несколько вопросов, но их разговор прервала Лиз, которая вернулась, сопровождая служанку, нагруженную жаровней и ведерком с древесным углем. За ними шла еще одна женщина с простынями, за ней следовали служанка Самиры, Йена, и, наконец, Элан и Пирс с ее дорожными сумками.

Роэз дождалась, пока приготовят постель и жаровня начнет согревать комнату. Она внимательно разглядывала Самиру и маленькую темноволосую служанку. Особенно пристально вглядывалась она в двух бородатых телохранителей, которые старательно размещали сумки, ящички и корзины хозяйки.

– Если вы действительно решили спать у дверей леди Самиры, – обратилась Роэз к одному из них, по имени Спирос, – я велю принести вам соломенные матрасы.

– Солдаты привыкли ко всему, – вмешалась Лиз, – они и на полу поспят.

– Можете теперь идти, Лиз, – сказала Роэз. – И забери с собой остальных слуг.

– Вы будете нужны на кухне. – Лиз нагло смотрела на Роэз и не двигалась со своего места у двери. Кивком головы она приказала слугам, принесшим жаровню и простыни, удалиться. – Я подожду вас, леди Роэз, чтобы вместе пойти на кухню.

– Разумеется. – Роэз, вздохнув, поглядела на гостей. – Если вам что-нибудь понадобится, леди Самира, дайте знать не смущаясь. Я прикажу, чтобы вам принесли горячей воды, и вы сможете выкупаться.

Благодарю вас. – Как ни старалась, Самира не могла придумать никакого предлога, чтобы задержать Роэз в комнате, избавившись в то же время от Лиз.

– А вы, добрые сэры, – Роэз поглядела на Элана – Люкаса и Пирса – Спироса. – Вам нужно что-нибудь еще?

– Ничего, миледи, – произнес «Люкас» с сильным греческим акцентом. Кивнув Роэз, он пересек комнату и стал глядеть через узкую бойницу наружу.

– Мне бы хотелось выкупаться, – сказал «Спирос» с тем же акцентом. – Мы долго ехали, и я немного пострадал от жесткого седла. Есть у вас баня, леди Роэз? – Он притворился, что с трудом выговаривает ее имя.

– Это рядом с кухней, – ответила она. – Там вы найдете горячую воду, которой можете пользоваться.

– Тогда я поскорее отправлюсь туда. Спасибо, леди Роэз.

Удивляясь тому, как осторожно они разговаривают друг с другом, Самира заметила, что отец ее улыбается Роэз и что глаза Роэз потеплели, а губы начали изгибаться в ответной улыбке. Но тут же их прервал резкий голос Лиз:

– Леди Роэз, вы идете?

– Да. – Роэз оторвала взгляд от лица Пирса. – Леди Самира, я увижусь с вами за вечерней трапезой.

Пирс последовал за ними к двери, чтобы придержать ее, когда они будут выходить, и удостовериться: Роэз с Лиз уже находятся далеко и не слышат ничего из того, что говорится в комнате Самиры.

– Ты думаешь, что сумеешь что-нибудь у нее разузнать? – обратился Элан к Пирсу, как только дверь закрылась.

– Сделаю, что смогу, – ответил Пирс. – И Бэрд и Лиз совсем не считаются с Роэз, – наверное, это заслуга Рэдалфа. Любую знатную женщину такая наглость не может не возмущать. Да и насколько я помню, Рэдалф совсем не похож на любящего мужа. Чувствую, что Роэз готова с радостью поделиться своими переживаниями, если почувствует наше дружеское участие.

– По-моему, она одинока и очень хочет кому-то излить душу, – сказала Самира, – она охотно стала отвечать на мои вопросы, я едва успевала их задавать. – И девушка подробно рассказала все, что поведала ей Роэз.

– Так что Джоанна прямо надо мной? – Элан посмотрел на потолок. – Через бойницу мне, конечно, не пролезть, слишком она узка, да и по наружной стене башни подняться почти невозможно. Но думаю, что смогу одолеть несколько ступенек и через мгновенье оказаться около ее двери.

– Ты не успеешь и шага ступить, как тебя убьют, – перебил его Пирс. – Разве ты не заметил стражника как раз на следующем марше лестницы, ведущей наверх? Рэдалф не хочет рисковать. Больше всего он боится, что Джоанна сбежит. Или, на худой конец, что к ней проникнет кто-то посторонний.

– Почему? – заинтересовалась Самира.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурился Элан.

– Почему Рэдалф держит свою дочь восемнадцать лет под замком? – допытывалась Самира.

– Ума не приложу, – признался Элан. – На мой взгляд, в этом нет никакого смысла.

– Если вспомнить то, что я когда-то знал о бароне, – попробовал прояснить таинственное заключение дочери Рэдалфа Пирс, – то держать Джоанну взаперти вначале имело смысл. Рэдалф мог бояться того, что тот, кто убил Криспина, попытается убить и ее. Его страх за дочь мог усилиться подозрением, что она носит под сердцем ребенка Криспина. Так оно и оказалось. Никто, увидев Вильяма Криспина, не усомнится в том, чей он сын.

– Когда я увидел его, то сначала решил, что это призрак Криспина, – признался Элан. – Я чуть не назвал его Криспином. Слава Богу, во время остановился. Пирс, это многое меняет в наших планах. Мы не можем поставить под удар сына Криспина.

– Конечно нет, – подтвердил Пирс.

– Вы, мужчины, никак не хотите уяснить главного, – рассердилась Самира. – Я могу понять, почему Рэдалф держал свою дочь под охраной до рождения сына, ну, может быть, еще немного времени потом. Но Вильям Криспин говорил о том, что воспитывался в другом замке. А это означает, что он покинул Бэннингфорд в семилетнем возрасте. Значит, к этому времени Рэдалф, должно быть, решил, что его внук вне опасности, иначе он никогда бы не позволил ему уехать. Но тогда можно полагать, что и Джоанна может не бояться убийцы. И тем не менее она все равно остается в этой комнате. Я снова задаю вам вопрос: почему?

– А вот вам еще несколько вопросов, – продолжала проницательная Самира, когда никто не посмел ее прервать. – Почему хозяйка замка позволяет своим слугам так грубо обращаться с собой? Почему она боится? И почему так неожиданно стала рассказывать мне, совершенно незнакомой гостье, где находится Джоанна?..

– Если бы ты знала Рэдалфа, – сказал ей Пирс, – ты бы не спрашивала, почему Роэз так себя ведет. Дай-ка мы устроим тебя поудобнее в этой тесной и холодной комнате. Потом ты будешь купаться, переоденешься и сделаешь все необходимое, чтобы очаровать вечером молодого Вильяма Криспина. Ты должна заставить его рассказать все, что он знает об убийстве отца и затворничестве матери. Самира, дело твоей чести завоевать доверие сына нашего друга. Элан будет охранять твою дверь, а я тем временем схожу в баню; надеюсь что-нибудь разузнать там. Баня хорошо развязывает языки.

– Нам надо додуматься поскорее, как мне попасть в комнату Джоанны. После того как я увижу ее и поговорю с ней, нам необходимо сразу же разработать план, как спасти Джоанну, не подвергая опасности… и сына ее тоже.

– Его нельзя подвергать опасности, – вскричала Самира. – Какие бы несчастья, не дай Бог, ни приключились с нами, нельзя, чтобы они принесли вред Вильяму Криспину. Если с ним что-нибудь случится в то время, как мы будем в Бэннингфорде, любые доказательства вашей невиновности будут бессмысленны.

ГЛАВА 16

Баня представляла собой маленький домик, скорее даже сарай, пристроенный между кухней замка и прачечной. Из-за ее удобного местоположения, укрывавшего баньку от ветров и огня, пылающего под котлами с водой, там всегда было тепло и влажно. Колеблющийся свет, исходивший от расставленных повсюду масляных светильников, придавал комнате какой-то таинственный вид. Деревянная кадка с водой выглядела как огромный полукруглый водоем, края которого были покрыты полосами грубого полотна, чтобы уберечь купающихся от заноз. На деревянной полке стояла чаша с полужидким мылом, а рядом с ней кучка аккуратно сложенных грубых и жестких тряпочек для мытья.

Полотенец не было. Решив поискать сначала в прачечной, а потом на кухне, чем бы вытереться после мытья, Пирс шагнул из перегретой бани в темноту и холод внутреннего дворика. День клонился к закату, и солнце уже село, но Пирс обнаружил, что память его не подвела. В свое прошлое посещение Бэннингфорда он несколько раз был в бане, так что ему было легко найти дверь в прачечную. Едва он успел протянуть руку, чтобы ее открыть, как дверь распахнулась, и на пороге появилась женщина с грудой сложенной ткани на руках.

– Вот, сэр Спирос, – произнесла Роэз. – Я принесла полотенца, которые вам понадобятся.

Он не стал говорить ей, что она легко могла послать в баню служанку с полотенцами. Вместо этого он с интересом наблюдал, как она подняла позванивающее на поясе кольцо с ключами, выбрала нужный и заперла дверь в прачечную.

– А это необходимо? – спросил он, не забывая говорить с греческим акцентом. – Кто захочет украсть полотенца или одежду? Такие ворованные вещи легко можно найти.

– Я делаю это не из страха пропажи белья или одежды, – ответила Роэз. – Однажды Рэдалф обнаружил здесь солдата со служанкой, которые пачкали простыни, предназначенные для его постели. Он велел их обоих высечь, а я с тех пор держу у себя ключ от прачечной.

– Я вижу на вашем поясе целое собрание ключей, – заметил Пирс с нарочитой небрежностью. – У вас здесь ключи от всех дверей в замке?

– О нет, – покачала головой Роэз. – Есть такие ключи, которые носит с собой только милорд Рэдалф. Когда его нет дома, они находятся у Бэрда. Это ключи от наружных ворот, оборонительных укреплений, оружейной и темниц.

– Но ключи от внутренних помещений замка, винных подвалов, кладовых с едой, покоев западной башни доверяются вам, не правда ли? – заметил как бы между прочим Пирс.

– Почему вы об этом спрашиваете?

– Интересуюсь английскими обычаями, миледи.

– Нет, это нечто большее, чем любознательность. – В полумраке лицо ее трудно было разглядеть. – Кто-то идет. Теперь полотенца у вас есть, а я должна вернуться на кухню. Лиз будет волноваться, где я.

Пирс услышал приближающиеся шаги. По звуку ему показалось, что идут двое мужчин. Они дружески болтали. Чувствуя, что Роэз многое известно и ее можно уговорить поделиться своими знаниями, Пирс решил, что не должен задерживаться здесь. Кроме того, по ряду причин было опасно, чтобы Роэз видели за беседой с чужим мужчиной.

Он сделал единственное, что мог придумать: толкнув Роэз к стенке прачечной, он накинул на нее свой плащ, скрыв знакомое прислуге платье. А когда она вскрикнула, испугавшись и приготовилась сопротивляться, Пирс приник губами к ее губам и тем заставил ее замолчать. Если повезет, прохожие, которые почти поравнялись с ними, решат, что это один из стражников балуется со служанкой, и пройдут мимо, оставив Пирса и Роэз в покое.

За одиннадцать месяцев, прошедших со смерти Йоланды, Пирс не касался женщины. Он избегал этого, и теперь ему не хотелось целовать Роэз. Но поцелуй казался верным способом заставить ее молчать. Он крепко держал ее, прислоняя к стенке, и делал это осторожно, понимая, что она не может справиться с сильным мужчиной. У Роэз была свободна только одна рука, чтобы отбиваться от него, потому что вторая была занята грудой чистых льняных полотенец. Она могла бы дать ему пощечину, но не сделала этого. Роэз тихо стояла, позволяя ему прижиматься губами к своему рту. Затем очень медленно она приоткрыла губы.

Пирс ощутил первый слабый проблеск былого волнения. Он почувствовал, как ее пальцы запутались в его волосах. Опомнившись, она немного отодвинулась, и он сразу отпустил ее. Занятые разговором мужчины, как он и думал, прошли мимо, не обратив внимания на обнимающуюся парочку и не замедляя шага.

– Прошу прощенья, – прошептал Пирс, забыв об акценте, – я подумал, что вам не захочется, чтобы вас обнаружили здесь, наедине со мной.

– А вам не пришло в голову, что если нас увидят целующимися, это будет гораздо опаснее, чем если бы нас застали просто за беседой? – Слова эти должны были бы звучать сердито. Но вместо этого она произносила их как-то мечтательно, и это убедило Пирса в том, что она готова рассказать ему все, ничего не скрывая.

– Роэз, у меня есть несколько вопросов. Ты мне ответишь на них?

Она заколебалась, и он почувствовал, что ей страшно. И все-таки она согласилась. Они стояли так близко, что ее лоб упирался в его подбородок. Прежде чем она могла передумать, он открыл дверь в баню и втолкнул ее внутрь.

Холодный зимний ветер взвихрил теплый пар клубами, пронизанными тусклым желтым светом масляных светильников. Роэз положила чистые полотенца на полку рядом с мылом и тряпками для мытья. Затем она взяла один из светильников и поднесла к лицу Пирса, чтобы лучше его рассмотреть. Она двигала лампу то так, то этак, и Пирс начал беспокоиться.

– Поставь лампу, – тихо сказал он.

– Не поставлю. – Роэз снова переместила лампу, на этот раз так, чтобы свет падал прямо ему на лицо. Он почувствовал, как у нее перехватило дыхание, и увидел, как дрогнула ее рука. Желтый свет заметался, потом замер. К великому его облегчению, она не закричала.

– Сэр Пирс. Это вы?

Он не ответил, надеясь, что она примет простое сходство за свою ошибку.

– А мужчина с вами, которого зовут Люкас, – это сэр Элан?

Пирс молчал. Он выжидал, не сомневаясь, что она сейчас поднимет тревогу, и соображая, хватит ли у него духа убить ее до того, как она это сделает. Но он понял, что никогда не осмелится убить женщину.

– Леди Самира очень похожа на вас, – сказала Роэз. – У нее ваши волосы и добрый взгляд. Ее настойчивые вопросы пробудили во мне подозрения, но вас выдали глаза, сэр Пирс. Прошло столько лет, а я все еще помню их.

– Леди Роэз, – дальше он не продолжал. Она подняла правую руку и провела пальцами по щеке Пирса, бороде, губам. Кончиками пальцев она обвела его красиво очерченный рот. Ее яркие губы были полуоткрыты.

– Никто и никогда не целовал меня так сладко и так бережно, – благодарно проронила она, убирая руку с его лица. – Вы намеревались соблазнить меня, чтобы я предала Рэдалфа?

– Я всего лишь хотел защитить вас от проходивших мимо мужчин, чтобы они не узнали жену Рэдалфа и не доложили Бэрду, что вы со мной беседовали. Леди Роэз, я должен просить вас не раскрывать никому моего присутствия в Бэннингфорде.

– Почему вы вернулись?

– Искать правосудия и возмездия.

– У Рэдалфа? – Она горько рассмеялась. – От него вы правосудия не дождетесь никогда.

– Знаете ли вы что-нибудь о той ночи, когда был убит Криспин? – спросил Пирс.

– Только что Рэдалф его не убивал, потому что сидел в это время за верхним столом. Его оттуда позвали в зал перед входом и сообщили, что на Криспина было совершено нападение, – ответила Роэз. – Я никогда не верила в то, что вы или сэр Элан имеете отношение к смерти мужа Джоанны, хотя никаких доказательств вашей невиновности у меня нет. Больше мне ничего о той страшной ночи неизвестно, хотя, думаю, Джоанна знает, что случилось на самом деле.

– Почему вы так решили?

– Потому что она не желает об этом даже слышать. Сначала она плакала при каждом упоминании об убийстве Криспина, и это казалось вполне естественным. Но после того, как родился Вильям Криспин, слезы прекратились; однако когда бы ни возникал вопрос о смерти ее мужа, она замирала и отказывалась говорить. И снова казалось таким правдоподобным, что печаль с рождением ребенка затаилась в самой глубине ее сознания. Ей хочется забыть об этой ужасной ночи и думать только о будущем. Ведь Джоанна еще молода! Сэр Пирс, по-моему, вы здесь не только для того, чтобы добиться справедливости, но прежде всего, чтобы освободить Джоанну из ее заключения.

– А если и так, вы нам поможете? – с надеждой спросил Пирс.

Роэз пристально поглядела на него, подняв лампу повыше, чтобы она осветила не только лицо Пирса, но и ее тоже. По ее глазам, по выражению лица он видел, какая происходит в ней внутренняя борьба, и понял, когда она приняла для себя смертельно опасное решение. Роэз с трудом вздохнула, сжала губы и кивнула.

– Было время, когда я была искренне предана Рэдалфу, – начала свой рассказ Роэз. – Я была так воспитана, что должна полностью подчиняться мужчине, который будет моим мужем. И верила, что если смогу стать такой женой, какую хочет Рэдалф, он меня полюбит. Я думала, что, если подарю ему сына, он привяжется ко мне и будет по-доброму обращаться со мной. Поэтому я позволяла ему подвергать меня таким унижениям в интимной жизни, какие не в состоянии описать. Теперь же я знаю, что муж никогда меня не полюбит… Нет, даже если я рожу ему десяток сыновей. Рэдалф не знает, что такое любить.

– Мне жаль, что вы так несчастны, – сказал Пирс. Совесть мучила его, что он пользуется ею для получения нужных ему сведений и соблазняет изменить мужу. Если Рэдалф узнает, что она делает, Роэз может расстаться с жизнью…

– Мужчины часто недобры со своими женами, – продолжала Роэз. – В этом нет ничего удивительного. Но даже самый безжалостный человек привязан к своим детям. Рэдалф был зверски жесток к Джоанне. Она не заслужила, чтобы ее заточили в этой полутемной комнате в башне и чтобы так бессмысленно и бесплодно проходили ее жизнь и молодость. Скорее ради Джоанны, а не ради себя я помогу вам, сэр Пирс. С чего мне начать?

– Не говорить Джоанне, что мы здесь.

– Не говорить? Но я должна! Подумайте, какую надежду в ней пробудит эта радостная весть! Знать, что существует на свете кто-то, пытающийся ее спасти.

– Именно поэтому вы и не должны ей ничего говорить, – отвечал Пирс. – Дайте ей хотя бы луч надежды, и она станет выглядеть счастливей и разговаривать уверенней. А перемена в настроении выдаст ее. И нас. Кого она видит каждый день?

– Меня, Лиз и Бэрда, – ответила Роэз. – Рэдалфа, когда он здесь. И конечно, своего сына. В хорошую погоду ей разрешается гулять на крепостной стене в течение часа, пока в большом зале проходит полуденная трапеза. Так что стражники, стоящие на часах, видят ее, хотя она никогда ни с кем не разговаривает.

– Она выходит из своей комнаты? – обрадовался Пирс.

– Когда большинство обитателей замка находятся в главном зале, – сказала Роэз, но ее последующие слова разбили надежду Пирса на возможно легкое и скорое освобождение Джоанны. – Нас в Бэннингфорде редко посещают гости, но когда это происходит, Рэдалф запрещает Джоанне покидать свою комнату. Да я и не думаю, что цепной пес Бэрд позволит ей выходить, пока вы здесь.

– Значит, нам надо искать другой путь, чтобы Элан смог добраться до нее.

– Только не по лестнице, – предупредила Роэз.

– Знаю. Мы видели стражника, охраняющего вход к ней. Конечно, его можно убрать, но он скорее всего поднимет тревогу. Тогда на нас накинется вся стража замка, а Джоанна так и останется в заточении.

– Ее дверь закрыта на замок и тяжелый деревянный засов, – сообщила Роэз. – Был бы сэр Элан птицей, он мог бы влететь к своей любви в окно. Оно достаточно широкое, чтобы в него мог пролезть человек. Сэр Пирс, теперь я должна вас покинуть. Я слишком долго отсутствовала, а если коварная Лиз заподозрит что-то неладное, она тут же доложит Бэрду. Я могу справиться с подозрениями Лиз, но Бэрда – это дикое животное – я боюсь.

Пирса вдруг озарило, что Роэз так же нуждается в спасении, как Джоанна, но вслух этого не сказал. Однако он сделал другое, нечто совершенно непростительное, и вовсе не только для того, чтобы побудить Роэз помочь им с Эланом. Он взял ее лицо в ладони и, склонив голову, снова поцеловал. Очень нежно и осторожно… Это был долгий томительный поцелуй.

– Тогда идите, – прошептал он. – Я не хочу навлекать на вас гнев приспешников Рэдалфа. Мы еще поговорим, Роэз.

– Я сделаю все, что только смогу, – сказала она, и глаза ее светились мягким светом. Затем она исчезла вместе с ворвавшейся струей холодного ночного воздуха, а Пирс стоял и смотрел ей вслед.

– Это твоя вина, Йоланда, – прошептал он. – Ты научила меня откликаться на зов доброго и любящего сердца. Но я почему-то уверен: ты не укоряла бы меня за то, что я поцеловал Роэз, стараясь уберечь от гнева Рэдалфа… и за второй раз, когда мне захотелось снова ощутить ее нежные губы…

Выкупавшись и нарядившись к вечерней трапезе, Самира послала свою служанку Нену на кухню послушать и вызнать все возможное, притворяясь, что не понимает ни единого сказанного слова. Когда Нена ушла, Самира зазвала в комнату Элана.

– Я тут кое-что придумала, – объявила она.

– Я заметил, что ты увлечена авантюрными планами, – шутливо обронил Элан, – в этом похожа на своего изобретательного отца. Что на этот раз осенило тебя, моя девочка?

– Мне не хочется, чтобы вы меня называли девочкой. – Но Самиру слишком занимала новая идея, чтобы сердиться по пустякам. – Дядя Элан, я все старалась понять, почему барон Рэдалф так долго держит свою дочь в заточении.

– И к какому выводу ты пришла? – Сначала Элана забавляла серьезность Самиры, но, послушав ее, он перестал снисходительно улыбаться.

– Приходило ли вам когда-нибудь в голову, что потрясение от смерти мужа привело к тому, что Джоанна навсегда повредилась в уме? – спросила Самира. – Возможно, Рэдалфу пришлось запереть ее, чтобы защитить от себя самой. Может быть, он ее держит взаперти, боясь, что она сделает какой-нибудь безумный поступок?

– Тебя с детства окружала любовь, Самира. Ты никогда не встречала человека вроде Рэдалфа. Какова бы ни была причина того, что он заточил Джоанну в ее комнате, я уверен в одном: это не из любви к дочери.

– И все-таки… – Самира замолчала, так как в комнату вошел Пирс. Она ласково улыбнулась ему и, подождав, пока он закроет за собой дверь, продолжала: – Дядя Элан, вы не знаете, с чем столкнетесь, когда наконец попадете в покои Джоанны. Вам следует приготовиться к неожиданностям, – например, встретитесь с женщиной, которая вас не узнает даже после того, как вы объяснитесь. Или с женщиной, которая не только не узнает вас, а начнет звать на помощь и кричать, что вы убийца; может даже оказаться, что она привязана к кровати, чтобы не поранила себя. Вам следует подумать о печальной вероятности того, что Джоанна сошла с ума.

– Хотя должен признаться, что предположение Самиры не такое уж фантастическое, – обратился Пирс к Элану, – могу сообщить тебе, что у Роэз есть более приятное объяснение… Хотя называть это объяснение «приятным» вряд ли возможно.

– Буду очень рад услышать мнение Роэз, – отозвался Элан, – потому что предположения Самиры представляются мне весьма тревожными. Что же говорит об этом Роэз?

– Она думает, что Джоанна знает тайну, которую Рэдалф тщательно скрывает.

Элан только присвистнул в ответ на такое утверждение. Обдумав слова Пирса, он сказал:

– Если Роэз права, это означает, что Рэдалф замешан в смерти Криспина. Знаю, что Эмброуз всегда считал это вполне вероятным, но у него не было очевидных доказательств.

– Роэз настаивает, что сам Рэдалф совершить убийства не мог, потому что сидел на своем месте хозяина, на виду у всех гостей до того самого момента, как его вызвали из зала после гибели Криспина.

– Рэдалф мог приказать кому-нибудь из своих подданных убить вашего друга, – резонно заметила Самира.

– Чуть раньше ты задавала мне вопрос, почему Джоанну заточили на столько лет, – обернулся к ней Элан. – Теперь я спрошу: зачем… зачем Рэдалфу было желать смерти Криспина, если главной его целью этого брака было заполучить сильного здорового мужчину, от которого бы Джоанна родила ему внуков, будущих наследников? Барону не было смысла уничтожать Криспина.

– Весь последний час я думал о брачном договоре, – вмешался Пирс. – Криспин упомянул мне о том, что в последнюю минуту Рэдалф попросил о каком-то изменении, но я не могу вспомнить точно, что это за изменение. Помню только, что Криспин сказал, будто отец Эмброуз его одобрил. После моего разговора с Криспином столько всего случилось и так быстро, что у меня эта подробность вылетела из головы.

– Возможно, дядя Эмброуз вспомнит, о чем идет речь. – Уже через день после встречи с аббатом Святого Юстина Самира стала звать аббата так, как называли его отец и Элан. Они провели в аббатстве несколько дней, отдыхая после долгого путешествия и обсуждая свои планы с Эмброузом. Самире он очень понравился. – А вдруг у него даже есть копия брачного договора. Возможно, его отдали в аббатство Святого Юстина на хранение.

– Ты умна почти так же, как твой отец, – одобрительно заметил Элан. – Обязательно спросим об этом Эмброуза, когда в следующий раз его увидим.

– Что бы вы делали без меня. – Серо-зеленые глаза Самиры искрились лукавством.

– Я бы спокойнее спал, зная, что ты находишься в безопасности, – вздохнул отец.

– Что ж, дорогой «Спирос» и дорогой «Люкас», милые мои телохранители, – Самира поклонилась каждому отдельно, – мы не должны заставлять лорда Вильяма Криспина ждать на устроенном вечером в нашу честь пире. Думаю, простые обитатели замка порадуются гостям. Что-то подсказывает мне, что обычно на ужин у них черствый хлеб и заплесневелый сыр.

– Не болтай, Самира, подожди. – Элан жестом остановил ее, чтобы она не уходила. – Пирс, сказала тебе Роэз что-нибудь о том, как попасть в комнату Джоанны?

– Она предложила тебе влететь в окно, которое в ее комнате настолько широкое, что может протиснуться человек, – Пирс говорил серьезно. – Я решил, что это удачная мысль.

– Влететь? – воскликнула Самира. – Что это значит? Люди не могут летать. – Она запнулась, с удивлением глядя на ухмыляющегося Элана.

– Умница, Пирс, – с чувством произнес Элан. – А Роэз поможет нам в этом?

– Она носит на поясе большинство ключей от внутренних помещений замка, – ответил Пирс. – Осталось лишь убедить ее отдать некий заветный ключ мне.

– Что вы имеете в виду? – недоумевала Самира.

– Очень простое: влезть по наружной стене. – Элан все еще улыбался Пирсу.

– Влезть по стене? – недоумевала Самира. – Дядя Элан, для этого вам понадобится выйти из замка, обойти его наполовину вдоль стены до западной башни и… переплыть ров. Об этом и думать нечего. Вы замерзнете в холодной воде или потом на ветру. А как вы собираетесь взобраться по стене без особых приспособлений или помощи изнутри башни? Кроме того, в любом случае караульные на крепостной стене быстро вас заметят.

– Может, и нет, если я полезу в безлунную или ненастную ночь, – возразил Элан. – А что касается помощи изнутри, то ее обеспечите ты, твой отец и Роэз.

– Тебя могут убить?

– Убить могут нас всех, – раздался трезвый голос Пирса. – Поэтому я и не хотел, чтобы ты ехала сюда с нами. И чем скорее мы закончим дело, ради которого приехали, и покинем замок Бэннингфорд, тем больше вероятность того, что мы уцелеем. Так вот, если Роэз права и Джоанна знает, кто убил Криспина, то одному из нас надо с ней поговорить, и лучше всего подойдет для этой цели Элан.

– Вам придется выбраться из замка так, чтобы никто не заметил. – Самира с тревогой смотрела на Элана.

– Этого легко достичь, если я выйду через заднюю калитку, – успокоил ее Элан.

– Я начинаю догадываться. – Самира гордилась своей сообразительностью. – Это и есть тот ключ, который вы хотите иметь? Ведь так, папа? Но он хранится у Роэз, или его держит при себе Бэрд?

– Когда замок подвергается нападению, – объяснил Пирс, – долг капитана оказывать сопротивление врагу на наружных стенах, и поэтому он находится вдали от внутреннего дворика. Кажется вполне разумным предположить, что ключ от потаенной калитки хранится у хозяйки замка, Роэз, чтобы она могла быстро вывести в безопасное место членов семьи, если атакующие ворвутся во внутренний двор.

– А доверит ли Рэдалф этот ключ Роэз? – засомневалась Самира. – По-моему, он человек крайне подозрительный. Доверяет ли он до такой степени своей жене?

– А вот это вопрос интересный, – задумался Элан. – Пирс, тебе лучше узнать точный ответ нынче же ночью. Нам необходим этот ключ. Без него мне придется выбираться из замка через главные ворота. И если даже стражники не заметят, как я выйду, то, будьте уверены, на мое отсутствие скоро обратят внимание и учинят тебе и Самире настоящий допрос, и весьма болезненный. Если ты понимаешь, что я имею в виду.

– Прекрасно понимаю. – Пирс поглядел на свою красавицу дочь и представил себе, как Бэрд ее допрашивает. – Я заполучу у Роэз этот ключ сегодня же.

ГЛАВА 17

За исключением двух лужиц света вокруг серебряных канделябров, которые Роэз поставила на каждом конце верхнего стола, в большом зале царил гнетущий сумрак. Его прорезали редкие цветные пятна: чернокудрая красота Самиры, оттененная яркой синевой ее платья, глубокого винного цвета наряд Роэз, зеленая туника молодого Вильяма Криспина. Они были самыми яркими фигурами за верхним столом, потому что Элан и Пирс оделись в простые темные туники, подходившие к их скромному званию телохранителей Самиры, а Бэрд не потрудился сменить свою испачканную и пыльную хламиду. Слуги и солдаты одеты были в повседневное платье. В отличие от верхнего стола зал почти не освещался: лишь редкие дымные факелы торчали в кольцах вдоль стен.

Элан, проживший столько лет в солнечном и теплом Средиземноморье, привык к итальянским домам, открытым воздуху и свету, так что теперь с трудом приспосабливался к пронизывающей сырости сумрачного английского замка. А этот замок хранил еще терзающие сердце воспоминания. Оглядывая зал, Элан мысленно видел его таким, каким он был во время последней его трапезы за столом Рэдалфа, когда Джоанна принадлежала Криспину, и его сердце разрывалось от нестерпимой боли. Все же Элан не мог полностью погрузиться в то навсегда ушедшее время любви и надежд. Он слишком изменился, слишком многое пережил, чтобы желать возвращения своей пылкой юности. Да и не смог бы отрешиться от нерадостного унылого настоящего, сулящего ему холодное одиночество.

– Этот роскошный пир устроен не по распоряжению Рэдалфа. Я не вижу необходимости для подобной ерунды вроде серебряных подсвечников или вот этого глупого обряда, – проворчал Бэрд, отсылая прочь слугу, поднесшего ему серебряные тазик и кувшин, чтобы вымыть руки. – У меня нет желания благоухать, как цветок. Я – воин, а не баба.

– Это всего лишь знак гостеприимства, – ответил Вильям Криспин, – когда хозяин заботится о своих гостях со всей присущей ему учтивостью. Тебе, Бэрд, следовало бы сменить не подобающую торжеству одежду.

– Я не благородный лорд, – возразил Бэрд, – а всего лишь капитан охраны, и у меня много забот. Леди Роэз, я буду благодарен вам, если вы велите вашим ленивым слугам поторопиться с моей едой. Мне надо идти заниматься делом, а не возиться со всякими глупостями вроде умывания рук.

Решив, что лучший ответ на дремучее хамство Бэрда – не обращать на него внимания, Вильям Криспин наклонился вперед, чтобы заговорить с Эланом, сидевшим по правую руку от него между Самирой и Бэрдом.

– Сэр Люкас, леди Самира рассказала мне, что вы входите в число солдат ее отца в Асколи и что вы знаменитый воин. Мне хотелось бы услышать рассказ о сражениях, в которых вы участвовали.

– Мне тоже, – буркнул Бэрд. – По крайней мере, это будет интересно послушать. Расскажите нам, где вы воевали и каким оружием пользуются в дальних странах.

Не зная, насколько Бэрд и Вильям Криспин осведомлены о войнах в Италии, Элан говорил осторожно, не вдаваясь в подробности, упоминая только о самом распространенном оружии. Рассказывая, он ощущал, что Бэрд не перестает наблюдать за ним, и стал тревожиться, не узнал ли его верный соглядатай барона или же просто подумал, что где-то встречал раньше.

– Моего деда ваши рассказы очень бы заинтересовали, – заметил Вильям Криспин, когда Элан кончил говорить. – Как жалко, что вы завтра нас покидаете, до возвращения барона Рэдалфа.

– Когда путешествуешь, хватит и ночи, чтобы сделать привал, – пробурчал Бэрд, поднося к губам чашу с вином. – Что мне особенно хотелось бы знать, так это зачем вы вообще сюда приехали. Почему вы решили остановиться в Бэннингфорде? – Глаза его над краем чаши вызывающе смотрели на Элана.

– Это из-за меня, – вмешалась Самира, не дав Элану открыть рот. – Я так жутко замерзла и так устала, что мои добрые слуги побоялись, что я заболею, если не передохну.

– Мне так и сказали. – Бэрд замолчал, продолжая подозрительно наблюдать за непрошеными гостями. Сидевший рядом с ним Элан крепче сжал рукоятку своего ножа, которым резал мясо. Если понадобится, он может стать надежным оружием. Как собака, вцепившаяся в кость, Бэрд снова вернулся к своему дознанию. Он учуял в появлении чужестранцев что-то неладное.

– А почему вы ехали мимо Бэннингфорда? Что здесь такого привлекательного?

– Простите меня за прямоту, но ничего особенно привлекательного в этом замке нет, – отвечала Самира, обольстительно улыбнувшись сначала Вильяму Криспину, а потом Бэрду. – Просто он оказался у нас на пути.

– На пути куда? – не отставал дотошный Бэрд, и Элан встревожился, не забыла ли Самира придуманную ими историю.

Но он должен был знать, что она слишком уверена в себе, чтобы растеряться и сказать нечто неубедительное.

– Моя покойная бабушка была шотландской принцессой, – гордо объявила она, – потомком священной памяти короля Дункана. Перед своей смертью в Асколи, где она прожила много лет, будучи замужем за моим дедушкой, эта благородная дама заставила меня поклясться, что я совершу паломничество на могилу короля Дункана в Айоне. Вот что привело нас в Англию. Мы совершаем святое паломничество. – Самира произнесла эти последние слова таким пылко-набожным тоном, что Вильям Криспин поглядел на нее с почтительным восхищением, и даже во всем сомневающийся Бэрд одобрительно кивнул. Но не прекратил своего допроса. Хватка у него была воистину бульдожья.

– Меня удивляет, что вы по дороге останавливаетесь не в церковных приютах, а в замках, – сказал Бэрд.

– Вообще-то, – откликнулся Элан, поняв, что настала пора ему вмешаться, – мы именно это и делаем: как раз собирались провести эту ночь в аббатстве Святого Юстина.

– Вот и надо было ехать туда, – схамил Бэрд. – Это недалеко.

– Я не мог рисковать здоровьем миледи, раз она плохо себя чувствовала.

– Чепуха!

Элана не удивило, что такой дикарь, как Бэрд, презирает их, заботящихся о здоровье женщин, которых он и за людей не считал. Увлекшись едой, Бэрд наконец угомонился и перестал вести свое дознание. Элан услышал, как Самира тихо беседует с Вильямом Криспином: юноша просил, чтобы она обращалась к нему по имени, так, как зовут Уилла все его друзья.

– Только моя мать почему-то упрямо зовет меня Вильям Криспин, – заметил он.

Зная настойчивость Самиры, Элан не сомневался: она сделает все возможное, чтобы выведать у молодого лорда, что ему известно и может стать полезным для осуществления их дерзкого замысла. Элан не прерывал беседы молодых людей, а лишь внимательно слушал, и вскоре ему стало ясно, что юный Уилл верил совсем в другое объяснение давних трагических событий, ничего общего не имеющее с воспоминаниями Элана.

– Я знаю лишь одно, – отвечал Уилл на осторожные вопросы Самиры, – что мой отец злодейски убит человеком, который называл себя его другом, а сам был влюблен в мою мать.

– О Боже, – ужаснулась Самира. – Каким страшным потрясением должна была стать потеря мужа для вашей матушки.

– Отец скончался на руках моей матери, – сказал Уилл. – Потом она замкнулась в своей печали и больше не покидала отведенных ей покоев. Джоанна очень любила мужа. По-моему, она и сейчас его любит. Когда я посещаю мать, то часто нахожу ее молящейся, и уверен, что она молит Господа за упокой его невинной души.

Элан не мог дальше слушать Уилла – так ему стало тяжело. Кто рассказал сыну Криспина эту лживую историю – узнать было невозможно, хотя подозрения падали со всей очевидностью на вероломного и хитрого Рэдалфа. Оставалось только надеяться, что Джоанна не верит в эту ложь. Тогда почему же она скрывает правду от сына, если только знает ее?

«Так много вопросов, – думал он. – Почему, почему, почему? У кого есть на них ответы? У Джоанны? У Рэдалфа? У Бэрда? Узнал ли меня Бэрд? И если узнал, хватит ли у него выдержки это до поры скрыть?»

Вильям Криспин, Бэрд и Роэз не сомневались, что их гости покинут Бэннингфорд на следующий день. Носами гости, успешно проникнув в замок, собирались остаться еще на второй день и ночь, надеясь к тому времени разведать все, что им нужно, а самое главное – узнать, кто является настоящим убийцей Криспина. А в завершение всего освободить из заточения Джоанну. Поиски истины должны были начаться с Джоанны.

Элан поднял свой кубок с вином, но тут же поставил его на стол, не пригубив. Предстоявшая ему рискованная ночная вылазка потребует твердых рук и ясной головы. Если Элана постигнет неудача, то его спутники к утру могут оказаться мертвыми. Если же повезет, он увидит Джоанну еще до рассвета. Но при условии, что Роэз под влиянием Пирса передаст им ключ от потаенной калитки.

– Сэр Спирос, – спросила Роэз, не забывая называть Пирса чужим именем, – есть ли нечто такое, что я могла бы сделать, дабы ваше пребывание в Бэннингфорде стало более приятным?

– Только одно небольшое одолжение, – ответил Пирс. – Однако я не уверен, что мне стоит просить вас о нем.

– Как я уже говорила раньше, я сделаю все, что смогу, лишь бы вам помочь. – Роэз еле шептала, и Пирс понимал, как жена Рэдалфа напугана. Она пригубила вино. – Скажите мне, что вам от меня потребуется, прежде чем Лиз, или Бэрд, или кто-нибудь еще нас прервет.

– Мне нужен, – так же тихо произнес Пирс, – ключ от задней калитки.

Услышав просьбу, она побледнела, но ничего не сказала, лишь подняла свой кубок к губам и до дна осушила его. Приободрившись, она заговорила обычным голосом, так что все могли ее слышать:

– Приношу вам мои извинения, сэр Спирос. Мне необходимо кое-что проверить на кухне. Я тотчас вернусь.

Она поднялась из-за стола, и, казалось, никто вокруг не придал значения ее уходу. Пирс ждал, не сомневаясь, что может ей доверять, и все же на всякий случай моля Бога, чтобы она не выдала их Бэрду. Он не мог прикоснуться к еде, пока Роэз не вернулась.

Спустя несколько минут, показавшихся Пирсу вечностью, она незаметно скользнула на свое место и улыбнулась в ответ на вопросительный взгляд Уилла.

– Иногда Лиз забывает вовремя подать пудинг, – вскользь заметила она. – Сегодня все готово ко времени. Его подадут следующим блюдом, Уилл. Я знаю, как ты любишь это лакомство.

После того как Уилл поблагодарил ее и снова повернулся к Самире, Роэз незаметно сунула левую руку под стол. Пирс почувствовал, как она уперлась в его бедро, и когда он тоже опустил руку вниз, Роэз вложила в нее маленький металлический предмет.

– За столом я не могла снять с пояса связку ключей, – объяснила она. – Кто-нибудь да заметил бы.

– Благодарю вас. – И он спрятал ключ в прикрепленный к поясу кошелек.

– Вам следует знать, что у Бэрда есть второй ключ, – прошептала она. – Он пользуется им, когда проверяет эту калитку. Последний осмотр был два дня назад, так что теперь ее петли заново смазаны маслом и не заскрипят.

– Спасибо за эти бесценные сведения, Роэз!

– Пожалуйста, будьте осторожны. – Она говорила, устремив глаза на Лиз, которая как раз обносила стол большим продолговатым пудингом на серебряном подносе.

– Ключом буду пользоваться не я, – ответил Пирс. – Но все равно, спасибо за подвиг, иначе нельзя назвать вам самоотверженный поступок.

– Право же, сэр Спирос, – продолжала Роэз, когда Лиз с пудингом приблизилась к ним, – если вы и дальше намерены благодарить меня за такой незатейливый ужин, мне нечего будет вам ответить. Лиз, подай сэру Спиросу хороший кусок пудинга. Его рецепт, говорят, пришел к нам из Ломбардии, так что, возможно, сэр, вы пробовали это кушание.

Пудинг представлял собой смесь рубленых слив, фиников и вяленого инжира, запеченную в хрустящем тесте со взбитыми сливками и белками, в которую были добавлены корица и апельсиновая цедра. Пирс едал в Италии то же самое блюдо, но более легкое и нежное.

– Отлично. – Он улыбнулся Лиз. Она ответила ему холодным жестким взглядом и понесла остатки пудинга на нижние столы.

Из-за того, что зимой темнеет рано, обитатели замка удалялись на покой почти сразу после еды. Так что было еще далеко до полуночи, когда в комнате Самиры собрались Элан, Пирс и Нена, служанка девушки.

– Вот ключ от задней калитки. – Пирс передал его Элану. – Смотри не потеряй. Его надо вернуть Роэз до того, как кто-нибудь из охраны замка заметит пропажу.

– Если, как ты говоришь, у Бэрда есть второй, не страшно задержать наш ключ еще на один день, – заметил Элан. Он велел Самире продеть его сквозь кожаный шнурок и повесить ему на шею. После этой предосторожности он взглянул на служанку. – Нена, ты разговаривала с нашими оруженосцами?

– Да, сэр. Они узнали, что в такую холодную погоду караульные обходят стены не так часто, как обычно. Когда Бэрд появляется, караульные делают вид, что очень заняты службой, но когда его нет, они больше находятся в теплом помещении.

– Сегодня за ужином Бэрд много пил, – заметил Элан, натягивая свободную черную тунику поверх той, что уже была на нем. – Будем надеяться, что он крепко заснет и не будет часто будить караульных.

– Судомойки дразнили Лиз, – покраснела Нена. – Они говорили, что когда Бэрд напивается, он хочет свою женщину. Вид у Лиз был совсем нерадостный.

– Будем надеяться, что ее прелести надолго займут бдительного Бэрда, – сказал Пирс. – Ты готов, Элан?

– Мне нужен только мой нож. – Элан засунул его за пояс.

– Дядя Элан… – Самира во время этих приготовлений была какой-то рассеянной. Она протянула руку, чтобы задержать Элана. – Ты слышал, что говорил мне сегодня вечером Уилл? Он свято верит: его мать любила лорда Криспина. Как можем мы разбить сердце сына, сказав ему правду? И что он подумает о нас, когда все кончится?

– Он прекрасный молодой человек, – перебил ее Элан. – Я тоже не хочу разочаровывать его. Почему бы нам не предоставить самой Джоанне решать, что следует рассказать ее сыну?

– Полагаю, это будет лучше всего, – согласилась Самира.

– Элан, ради Бога, давай поторапливайся и поскорей закончи свое важное дело, – вмешался Пирс. – Каждая минута, которую мы тратим здесь, увеличивает риск, что нас обнаружат. А если это случится, доказать свою невиновность мы не сможем. Нам надо получить необходимые сведения и сразу же покинуть Бэннингфорд.

– Знаю, старина сэр Пирс, – хлопнул его по плечу Элан. – Твоя обязанность сегодня потруднее моей: лежать всю ночь под дверью у Самиры и притворяться спящим, когда ты предпочел бы действовать вместе со мной. Я понимаю, насколько все зависит от того, чего мне удастся добиться в ближайшие несколько часов. Обещаю тебе: я не подведу.

– Дядя Элан, где веревка, которую мы с Неной должны тебе спустить? – забеспокоилась Самира.

– Здесь. – Элан открыл чересседельную сумку. Вместе с сумкой Пирса она была брошена с заведомой небрежностью в угол комнаты. Ухмыльнувшись Самире и Нене в надежде немного их развеселить, Элан вытащил веревку и показал им, что на конце ее прикреплен металлический крюк с четырьмя лапами.

– Я боялся, что мне придется спать на стальных когтях и притворяться, что это мягкая подушка, – посмеялся Элан. – Вам придется дать мне немного времени, чтобы я успел добраться до выступа под этой бойницей. Представляйте себе, как я, крадучись, спускаюсь по лестнице в зал перед дверью, затем во внутренний двор. Возможно, я остановлюсь перекинуться несколькими словами с кем-нибудь, кто меня заметит, а может, зайду в конюшню посмотреть, как себя чувствуют наши оруженосцы. Я очень постараюсь незаметно отпереть заднюю калитку и прошмыгнуть за стену. Потом сойду с насыпи между стеной и рвом. На цыпочках, потому что там слишком узко, я подберусь к нужной стороне башни. Когда я окажусь там, то несказанно обрадуюсь, если благословенная веревка будет ждать меня.

– Судя по твоим словам, все так легко получается… – Самира с сомнением поглядела на свернутую бечеву и крюк с зубцами. – У подножия башни едва хватит места поставить ступню, а сама стена отвесная и гладкая, как доска.

– Это будет легко, не сомневайся, – уверял ее Элан. – Я взлечу на небо, чтобы увидеть свою любовь. Все, что от вас требуется, леди, это свесить веревку из бойницы. Делайте это медленно, чтобы она не запуталась и не зацепилась. Просто дайте ей свободно спуститься вниз.

– Бойница такая узкая, а стена такая толстая, – возразила Нена. – Мы не сможем просунуть в нее головы, чтобы посмотреть, как спускаем веревку.

– Ты все равно не разглядишь ее, глупышка, – покачала головой Самира. – Ночь темная, все небо в тучах.

– Если ты не сможешь разглядеть веревку, Нена, – улыбнулся Элан, – то ведь и караульные на стене не увидят. А я ее найду, потому что знаю, что она там будет. А теперь, Самира, помните, что вы двое должны удерживать крюк, пока веревка не спустится до конца. Он слишком велик и в бойницу не пролезет, но нам и важно, чтобы он не загремел, когда его железные лапы ударятся о стену или оставят на ней отметину. Отбитые осколки камня около бойницы могут вызвать подозрения у тех, кто охраняет замок.

– Понимаю, дядя Элан.

– Как только веревка спустится, – продолжал Элан, – наступит самое трудное испытание. Вам надо быть начеку и постараться не заснуть, пока я не спущусь вниз после разговора с Джоанной.

– Я вообще не лягу спать, – пообещала Самира.

– И я тоже, – сказала Нена.

– Когда доберусь до земли и вернусь к заветной калитке, я дважды дерну за веревку. Тогда вы должны втянуть ее наверх и снова спрятать в мою чересседельную сумку. После этого можете ложиться спать. Утром я расскажу вам, что произошло.

– Береги себя. – Самира поцеловала его в щеку. – Я буду за тебя молиться.

– Все будет хорошо, – пообещал Элан.

Лезть по веревке мешал холод, кожаные перчатки Элана совсем не согревали пальцев. Он легко карабкался наверх, потому что всегда был подвижным, лазил на мачты разных кораблей и перепрыгивал, раскачиваясь на канате, с корабля на корабль. Еще ему приходилось влезать на стены нескольких замков в Италии и Греции. Он был уверен, что доберется до окна Джоанны, если только его не заметит стража на стенах и руки его не окоченеют настолько, что откажутся ему повиноваться.

Добравшись до бойницы, выходившей в комнату Самиры, он почувствовал, как затаились женщины внутри, прислушиваясь к малейшему его шороху. Он не стал тратить дыхание и энергию на то, чтобы окликнуть их. Самая трудная часть пути еще ожидала его впереди, и ему нужно было сохранять силы, потому что холод сковывал тело и мешал проворно двигаться. Просунув правую руку в бойницу и надежно удерживаясь там, он выгнулся назад, стараясь получше рассмотреть окно пленницы.

Когда семьдесят лет назад замок был только построен, стена его была совершенно гладкой, но жара и холод, дождь и снег сделали свое дело, и теперь на его ровной поверхности образовались шероховатости. Их было недостаточно, чтобы наверх мог вскарабкаться атакующий отряд, но один решительный и целеустремленный человек способен забраться на вершину башни или к окну, находившемуся сейчас в десяти футах над головой Элана и четырех футах левее его настоящего положения. Ощупывая стену левой рукой, он нашел желанную трещину, где могла уместиться его ступня, и выбоину для руки несколько выше него. Вытащив руку из бойницы, он начал подтягиваться вверх.

Когда он добрался до двойного окна комнаты Джоанны, оно оказалось плотно закрытым ставнями. Повиснув на пальцах, едва не соскальзывая ступнями из неглубокой щели в стене, Элан впервые с ужасом подумал, что его план может сорваться.

– Нет, – простонал он. – Я не сдамся. Она там, всего в нескольких футах от меня.

Он видел отблески слабого света по краям ставен, что подсказывало ему – Джоанна еще не спит. Из комнаты не доносилось ни звука, – значит, подумал Элан, Джоанна одна. Выбора не было: он решил рискнуть и окликнуть ее.

– Джоанна! – Он молился, чтобы караульные на стене грели руки над жаровней в дальней башне, расположенной с подветренной стороны. – Джоанна!

Он услышал легкий шум в комнате. Засов отодвинулся, и одна из ставен открылась. Он закинул руки, уцепившись за подоконник, и, просунув их в окно по локоть, повис, переводя дыхание перед тем, как перекинуться в комнату.

– Кто вы? – Он узнал бы ее голос через тысячу миль. Его нежное мелодичное звучание Элан не забывал никогда. Сейчас в голосе Джоанны слышались изумление и легкий испуг. – Как вы добрались до моего окна?

– Любовь моя, это я, Элан. Через минуту я расскажу тебе, как я сюда добрался. Только пусти меня внутрь.

– Элан? Это правда ты?

– Да, благодарю тебя, Господи! – Он перевалился через подоконник и, споткнувшись на примыкавшее к нему сиденье, неуклюже свалился на пол к ее ногам. – Джоанна, любовь моя!

– Ах ты, низкий предатель и трус!

Он не заметил, чем она его ударила, но понял, что, наверное, кувшином с вином, потому что липкая жидкость полилась ему на голову, на плечи и лицо, застилая глаза. Облизнув губы, он ощутил вкус корицы, гвоздики и меда, которым вином было подслащено.

– Джоанна, в чем дело?

– Негодяй! Ты бросил меня… бросил! И это после того, как пообещал прийти мне на помощь, если понадобится! – кричала она в исступлении. – Лжец! Подлый лжец!

Он молниеносно вскочил на ноги, накрыл ей одной рукой рот, а второй схватил за волосы. Кувшин с вином выпал у нее из рук на пол с громким стуком. Прежде чем Джоанна успела что-то сделать или как-то защититься от него, Элан бросил ее на кровать. А так как он продолжал зажимать ей рот, то свалился прямо на нее, и его тяжесть мешала ей дышать. Она лежала под ним, и ее яркие голубые глаза сверкали яростным гневом, который скопился за годы разлуки.

– Мне надо поговорить с тобой. – Элан был взбешен. – Если я уберу руку, не закричишь снова?

Вместо ответа она его укусила, глубоко вонзив зубы в край ладони с выражением злорадного удовольствия. Совершенно инстинктивно Элан вырвал руку и занес над ней, готовый ударить. Джоанна снова открыла рот, чтобы закричать изо всех сил, но в ее сдавленных легких почти не осталось воздуха.

– Леди Джоанна? – раздался грубый мужской голос из-за двери. – Леди Джоанна, у вас что-то неладно? Мне послышался какой-то шум.

Джоанна набрала в грудь остатки воздуха. По выражению ее лица Элан понял, что она собирается позвать на помощь. Рука его болела от глубокого укуса. Он не собирался жертвовать второй рукой, и было очевидно, что, если он попытается поцеловать ее, чтобы она молчала, она укусит его в губу. Он оставит кровавый след на стене западной башни, когда будет спускаться на землю… разве до спуска она не велит стражникам изрубить его на кусочки!

– Леди Джоанна? – снова окликнул ее стражник.

– Он меня убьет, – тихо произнес Элан.

– Я полюбуюсь на это, – издевательским голосом процедила она.

– Сделай это, и ты никогда не выйдешь из этой комнаты, – ответил он. – Отошли стражника, и у тебя появится слабая надежда освободиться из заточения.

– Леди Джоанна, если вы сейчас же мне не ответите, я пойду возьму у Бэрда ключ. – Дверь тряслась от ударов, которыми ее осыпал караульный.

– Ничего не случилось, – крикнула Джоанна. – Я споткнулась, когда закрывала ставни на засов, и так больно ударила голень, что сразу не могла вам ответить.

– Я знаю, что мне не полагается разговаривать с вами, но я тревожусь. Может, позвать к вам леди Роэз?

– Нет нужды беспокоить ее, – отвечала Джоанна. – Это только ушиб. К утру все пройдет.

– Как хотите. – Они услышали его удаляющиеся шаги: стражник спустился на пять или шесть ступенек вниз по лестнице.

«Что он делает? Присматривает еще и за дверьми комнаты Самиры?» – подумал Элан.

Это предположение подкрепилось сонным голосом Пирса, задавшего вопрос «в чем дело?», и шутливым ответом стражника. Элан пылко молился, чтобы Пирс не вдавался в подробности и снова притворился спящим, не пытаясь прийти к нему на помощь.

– Слезь с меня, ты, грубиян! – приказала Джоанна.

– Еще рано.

Не слыша более никаких переговоров Пирса со стражником, Элан немного успокоился. Он с особым трепетным чувством ощутил под собой тело Джоанны. Ее комната обогревалась жаровнями, стоявшими по обе стороны постели, а после его бурного появления открытая ставня захлопнулась и почти заслонила окно, остановив приток холодного воздуха. Пальцы Элана согрелись, и он снова почувствовал свои замерзшие нос и щеки, а где-то внутри шевельнулся знакомый отклик на близость Джоанны. Она тоже ощутила близость когда-то любимого Элана.

– Ты – мерзкий человек, – выплескивала свою боль измученная женщина, из последних сил стараясь освободиться от него. – Как же я тебя ненавижу!

– Когда-то ты любила меня, – напомнил он, – а я все еще люблю тебя, не переставал любить и не перестану.

– Не любишь. Если бы любил, давно освободил бы меня.

– Это было невозможно. Я был далеко от Англии. Он увидел, как сверкнули синим огнем ее глаза и как она открыла рот, чтобы опять закричать. На этот раз он рискнул и прижался губами к ее губам, слившись в поцелуе, которого жаждал все годы вынужденного изгнания.

Она боролась с ним. Драла его за волосы, колотила острыми кулачками по спине, брыкалась, пока он не сомкнул свои бедра, обхватив бока Джоанны и не давая ей даже пошевельнуться.

Элан не обращал внимания ни на ее приглушенные крики возмущения, ни на отчаянные стоны. Он целовал губы, которые грезились ему во сне, под ним билось прелестное тело, по которому он томился столько лет. Джоанна, единственная возлюбленная, наконец-то была в его объятиях, и он долго-долго не выпускал ее из рук.

– Ну, теперь насытился? – холодно спросила она.

– Ты всегда останешься желанной, и насытиться чудом, как ты, невозможно. Это был всего лишь поцелуй. А я хочу тебя всю, все, что ты можешь мне дать.

– Если ты хочешь меня, тебе придется применить немалую силу. – Джоанна была непреклонна.

– Если бы это было так, ты бы сейчас же позвала стражника.

– О, я еще позову стражника, – пообещала она, – но только после того, как выслушаю твои лживые объяснения, почему ты оставил меня гнить здесь, после того как поклялся, что вернешься и спасешь меня. – И она снова начала вырываться.

– Прекрати, Джоанна, – пригрозил он. – Я больше не юноша, а карабкаться по стене башни было тяжко и смертельно опасно.

– Как жаль, что ты не свалился и не сломал себе шею, – нарочито зло проронила она, стараясь выдернуть из его цепких пальцев свои тонкие запястья.

– Джоанна, которую я знал когда-то, никогда не вымолвила бы таких жестоких слов.

– Я очень изменилась, милорд, – чуть не со слезами сказала она. – Неужели тебе не пришло в голову взять меня с собой, когда ты бежал отсюда?

– А ты бы отправилась со мной? – спросил он, начиная злиться на ее несправедливые упреки. – Или осталась бы рыдать над бедным Криспином?

– Он был намного лучше тебя, Элан. Ты оставил меня во власти жестокого самодура отца. Криспин же дал мне сына.

– Я встретил его. Сходство поразительное.

– Ты равнодушно бросил меня. – Голос ее дрогнул и прервался. – Трусливо сбежал и не вернулся ко мне.

– Теперь я здесь, Джоанна. Я никогда не переставал любить тебя, думать о тебе. Но я должен был выждать, надеясь остаться в живых. Я долго и терпеливо ждал благоприятных условий, чтобы вернуться за тобой, поверь же мне!

– Восемнадцать лет! Долго же ты выжидал, мой дорогой рыцарь чести!

Жесткая ирония в ее голосе резанула по его натянутым нервам. Не так представлял он себе их встречу после столь долгой разлуки. Он глядел на молодую женщину, лежащую так тихо, что он заподозрил, не придумывает ли она какой-нибудь каверзы. Она, наверное, ищет способ подозвать стражника к двери. Продолжая держать ее руки заломленными за голову, он передвинулся на постели и вытянулся во весь рост на ней: бедро к бедру, грудь к груди, так что вся она, нежная, округлая и бесконечно желанная, вся оказалась под ним.

Я мечтал о твоих губах каждый день все эти восемнадцать лет, – проговорил он, бесконечно нежно целуя ее. На этот раз она не сопротивлялась и не билась. Она лежала отрешенная и тихая, позволяя его нетерпеливым губам ласкать ее рот.

– Джоанна, – шептал он. – Любовь моя, бесценная.

– Я тебя ненавижу, – твердила она. – Не пытайся обладать мною. Хочу ненавидеть тебя, как раньше. Это дает мне силу.

Он не внимал ее просьбам и обидным словам. Он целовал Джоанну до тех пор, пока она не начала отвечать, а он не осмелился отпустить ее запястья, и тогда ее руки скользнули ему за спину и обняли теснее и крепче. Он продолжал целовать, пока ее губы не раскрылись в жаркой истоме…

– Ты поцеловал меня так же в саду трав, и я думала, что мое сердце остановится от неизведанного ранее блаженства.

– Джоанна, – шептал он, с трудом отрываясь от нее и садясь на постели. – Я с радостью провел бы здесь ночь, предаваясь любви с тобой, но я пришел не за этим.

– Тогда почему ты здесь? – спросила она с прежней холодностью.

– Мне надо многое тебе рассказать и многое у тебя спросить. Будешь слушать?

– Буду, но только потому, что ты сказал, что у меня появится возможность получить свободу. – Она поднялась с постели и оправила юбки. Бросив на него странный, немного удивленный взгляд, она улыбнулась уголком рта. – Хорошенько подумай, Элан. Ты вправду хочешь освободить меня? Я уже не та невинная кроткая девочка, которую ты знал когда-то. То, что я перенесла, изменило меня, сделало суровой и непримиримой, не слишком доверчивой к людям.

– Я заметил перемену, – грустно промолвил Элан, потирая шишки на затылке и глядя на валяющийся из-под вина кувшин.

– Ты тоже изменился. – Она не сводила с него глаз. – Отрастил бороду, и на висках седина, и плечи у тебя стали такими широкими, что непонятно, как ты пролез в окно.

– Это было нелегко, – признался он.

– Обратно будешь выбираться тем же путем? – В ее глазах мелькнула тень улыбки.

– Если доживу. – Элан пытался шутить.

Но Джоанна была печальна. Она села рядом с ним на кровать и обреченно сложила руки на коленях, собираясь внимать ему:

– Говори, что ты хотел мне сказать, Элан. Я выслушаю все не перебивая.

Он поведал Джоанне обо всем, что случилось с тех пор, как они с Пирсом бежали из Бэннингфорда, оставив мертвого Криспина на руках его молодой жены. Он описал ей их жизнь на Сицилии на службе у короля Рожера, женитьбу Пирса, рождение дочери и смерть жены; его решительный отказ от брака из-за любви к Джоанне. Закончил же он описанием их возвращения в Англию. Элан сказал, что они с Пирсом не теряют надежды разыскать убийцу Криспина.

– Значит, у Пирса есть дочь? – спросила Джоанна, когда он закончил свою повесть. – Меня удивляет, что он взял ее с собой, подвергнув такой опасности.

– Она смелая и сообразительная девушка, – улыбнулся Элан при мысли о Самире. – Не думаю, что отец смог бы помешать ей ехать с нами.

– Если тебе верить, ты так и не обзавелся семьей. Но какие-то близкие женщины существовали же?

– Несколько. Но ни одна из них не была тобой.

– Что ж, мне не надо доказывать мою верность умершему мужу, – в ее голосе звучала горечь, – или чистоту моей влюбленности в юношу, однажды разбудившего во мне женщину. Мне не дано было даже согрешить после гибели Криспина. И, по правде говоря, это удручает меня. Я могла бы иметь еще детей. Мне так этого хотелось. Дети… – Голос ее печально замер.

– Мне очень жаль. – Он сжал ладонью ее пальцы.

– Я кажусь тебе гораздо старше?

– Ты кажешься совсем молодой. У тебя нет седины, всего лишь несколько морщинок вокруг глаз, и кожа такая же нежная и гладкая, как и была.

– Роэз тоже так говорит, но я хотела услышать это от тебя. Полагаю, это оттого, что я, в общем-то, не жила, а существовала. Я как комарик в янтаре, застывший на века. – Она убрала его руку со своей и снова сложила руки на коленях. – Ты говорил, что должен меня о чем-то спросить. Скажи: чего ты от меня хочешь?

Огорченный ее холодностью, он отозвался не сразу.

– Ты говорил, что готов освободить меня из отцовского плена, – напомнила она.

– Чтобы доказать, что я не виновен в смерти Криспина, – наконец выговорил он, – и Пирс не виновен в пособничестве мне, необходимо раскрыть настоящего убийцу.

– Понимаю. – Голос ее звучал неестественно безучастно.

– Возникает неумолимый вопрос: почему твой отец столько лет держит тебя в этой комнате?

– Это-то для меня не загадка, – ответила она.

– Ты знаешь, кто убил Криспина?

– О да. Я знала с самого начала. Трудность же состояла в том, что кое-что я забыла. Полагаю, это из-за того, что была слишком потрясена видом Криспина, залитого кровью. А потом он умер у меня на руках. Когда переживешь такую трагедию, любые подробности кажутся неважными, и часть этой страшной ночи выпала у меня из памяти. – Она встала и прошлась по комнате. – Но пребывание столько лет в заточении дало мне время, чтобы многое вспомнить и продумать.

– Расскажи мне все, – потребовал он.

– Сначала ты должен дать мне клятву исполнить все, о чем попрошу.

– Джоанна, я отдам тебе все, что хочешь. – Он подошел к ней, взял ее руки в свои и прижал к груди, против сердца. – Я люблю тебя. Я никого больше никогда не любил.

К его огорчению, она отняла у него свои руки и сложила их крестом на своей груди так же, как раньше складывала на коленях. Элан подумал, не делает ли она так, чтобы они не дрожали. В своем теплом платье, с волосами, затянутыми в тугую косу, она выглядела монахиней, строгой и неприступной. Он ощутил холодок в сердце, начиная понимать, как сильно отличается она от той девочки, которую он знал когда-то.

– Я хочу справедливости, – проговорила она.

– Ты ее получишь.

– Более того, я хочу мести.

– Джоанна…

– Прекрасного доброго человека лишили жизни, – продолжала она, словно он и не прерывал ее. – Мой сын остался без отца, а я… я потеряла восемнадцать лет жизни. Моя молодость прошла. Все, кем я могла бы стать, все, что я могла бы увидеть или сделать за эти годы, было у меня отнято. Я хочу видеть наказание виновных.

– Я даю тебе в этом слово.

– Ты не понимаешь. Я хочу принимать в этом участие. Я не намерена сидеть здесь одна, терпеливо ожидая, пока кто-то будет искать убийцу моего мужа. Вы должны раскрыть мне свои тайные планы, или я не расскажу то важное, что знаю.

– Молчание не освободит тебя из заточения, – напомнил ей Элан.

– Еще час назад я думала, что только смерть откроет двери моей темницы, – ответила она. – Если вы не сделаете того, что я хочу, для меня ничего не изменится. Ну, так как, милорд, помогать мне вам или вы с рассветом покинете Бэннингфорд и никогда сюда не вернетесь?

– Твои сила воли и мужество пристыдили меня, – признался Элан. – Ведь ты не смягчишься, не так ли?

– Нет. – Она встретилась с его глазами хорошо знакомым ему твердым взглядом. Он часто замечал его у людей накануне битвы. Отказать ей он не мог.

– Хорошо, – ответил Элан и добавил: – Джоанна, времени осталось мало: мне надо спуститься по веревке и пройти через калитку до рассвета.

– Понимаю.

– Хотелось бы, чтобы ты была не такой безразличной, – заметил он.

– Такой, как когда ты вошел в мою комнату? – Она скупо улыбнулась. – Возможно, после того, как я освобожу свое сердце и мысли от воспоминаний об этом злодейском убийстве, от негодования, которое столько лет копилось и взывало к мести, возможно, тогда я найду в своей душе место для нежных чувств. Но сначала я расскажу тебе эту мрачную историю, как я ее теперь знаю. Вот что произошло тогда.

Ей потребовалось немалое время, чтобы все поведать Элану. Он не прерывал ее, но иногда задавал вопросы, заставляя повторять некоторые существенные подробности.

– Боже мой! – воскликнул он, когда она закончила. – Я не сомневаюсь, что ты права во всем, но как же это чудовищно! Как тупо и дико!

– Это все результат безумия, – убежденно промолвила Джоанна. – Рассказывая тебе все это, я поняла: надо действовать, и немедленно. Иначе мой сын неизбежно будет вовлечен в этот кошмар. Я рада, что ты вернулся, Элан.

– К несчастью, сейчас я должен тебя покинуть, – сказал он, – я и так непростительно задержался.

– Ты пообещал, что я буду участвовать в исполнении ваших замыслов, – напомнила она.

– Будешь. Если только появится хоть малейшая возможность, я вернусь нынче же вечером. Не будешь ли ты так добра оставить для меня незапертой ставню?

– Не только это. Я даже дам тебе вино в кубке, а не прямо из кувшина, – сказала она, и уголки ее губ приподнялись в лукавой улыбке.

– Надеюсь, что скоро я снова услышу твой смех, – прошептал он, коснувшись ее лица. Он подошел к нише окна и замер, оперевшись коленом на подушки подоконного сиденья. – Если что-то помешает мне вернуться к тебе этим же путем, мы сделаем попытку добраться до тебя по лестнице. Если кто-то тебе не знакомый откроет твою дверь и скажет «Элан прислал меня», иди с этим человеком без страха.

– Стражника, который сегодня охраняет мою дверь, зовут Оуэн, – сказала она. – Это человек Бэрда, но, думаю, он мне сочувствует. Он единственный из всех солдат, кто осмеливается нарушить запрет и разговаривает со мной. Оуэн может оказаться вам полезным.

– Приятно знать, что среди этих людей есть кто-то, кому небезразлично, что с тобой происходит, – заметил Элан. – Но я должен спешить. Прости.

– Не забывай, Элан: ты обещал, что я стану частью твоего замысла. Ты дал слово.

– Ты часть всего, что я делаю, – схватив ее в объятья, он страстно ее поцеловал. – До вечера, любовь моя.

– Держись за мои руки, – сказала она. – Я помогу тебе перелезть через подоконник.

Было слишком темно, чтобы она могла рассмотреть, как спускается Элан, но, высунувшись из окна, она подождала, пока прямо под ней, от глубокого рва, не раздался крик птицы. Только тогда она закрыла ставни, сняла платье и легла спать.

Бэрд находился во внутреннем дворе, делая ранний обход оборонительных сооружений замка, когда услышал, как распахнулась задняя калитка. Он пробрался поближе, прижимаясь к стене. Заношенный плащ темного цвета делал его почти невидимым на фоне серого камня стен. Он только что спокойно спустился вниз после осмотра крепостных парапетов, зная, что вражеское вторжение замку не грозит. Думая поймать кого-то из блудливых слуг или солдат, возвращающихся после ночных похождений, он вглядывался в предрассветную тьму.

Бэрд едва сдержал удивленный окрик, когда узнал иностранного телохранителя, Люкаса, в человеке, закрывшем за собою калитку и направившемся к западной башне. Когда он проходил мимо, Бэрд уловил запах вина и пряностей.

– Какого черта он тут делал и как ухитрился выманить ключ у Роэз? – сам с собой рассуждал обескураженный Бэрд. – И где за этими стенами мог он раздобыть вина, которым от него несет? Он что, брал его с собой? Встретился с кем-то и вместе распил? Не с Роэз, потому что она крепко спит в хозяйской спальне, и если бы она вышла оттуда, мне бы сразу сообщили. А что, если кто-то из врагов собирается захватить Бэннингфорд? Проклятье! Я знал, что глупый мальчишка не должен был пускать этих чужаков в замок. Хорошо, что я сразу же после их приезда послал за Рэдалфом.

ГЛАВА 18

Вскоре после рассвета пошел дождь с мокрым снегом. Ледяная влага пронизывала насквозь смельчаков, отважившихся выйти из дому в такую непогоду. В своей комнате западной башни Джоанна вглядывалась в зловещий сумрак за окном и содрогнулась при одной мысли, какой чудовищной опасности подвергался бесстрашный Элан, карабкаясь к ней по отвесной стене.

– Доброе утро. – Появилась Роэз. По пятам за ней шла Лиз с подносом: она принесла завтрак. Обе остановились, заметив на полу почти высохшую лужу вина, и сморщили носы. – Что здесь случилось?

– Я споткнулась и уронила кувшин, а в этой комнате нет ничего, чем можно было бы убрать это безобразие. – Джоанна хмуро поглядела на Лиз. – Найди кого-нибудь вымыть пол. И еще мне нужны чистые простыни: вино попало и на постель.

– Позже я пришлю женщину убрать здесь. – Лиз почти швырнула поднос на столик. – Вам следует быть поосторожнее. – Подав Джоанне завтрак, Лиз остановилась около двери и скрестила руки на пышной груди.

Можешь идти, – обратилась к ней Роэз.

– Нет, не могу, – возразила Лиз. – Бэрд велел мне нынче утром не оставлять вас наедине с Джоанной и передать ему все, что вы друг другу скажете.

– Я для тебя леди, не забывай, – презрительно оборвала ее Джоанна. – Будь повежливей впредь, служанка. Какое право имеет Бэрд требовать, чтобы ты доносила о моих разговорах?

Чтобы потом доложить о них вашему отцу, – нагло ответила Лиз, и тень подозрения мелькнула в ее злом взгляде.

– Не могу понять, почему твой муж вообразил, что сегодня наша беседа с Роэз будет особенно интересна лорду Рэдалфу? – насмешливо спросила Джоанна. Прекрасно понимая, что о малейших новых оттенках ее поведения будет доложено, она под маской надменного равнодушия старалась скрыть свой страх. Джоанна боялась, что ищейка Бэрд разведает о появлении Элана в Бэннингфорде.

– Мнительный Бэрд наверняка вообразил, что меня можно уговорить передавать тайные послания к тебе и от тебя, – пожала плечами Роэз. – У нас в замке сейчас гостят посторонние.

– Бэрд не дурак, – вмешалась Лиз. – В большом зале языческая принцесса морочит голову вашему сыну.

– Она не язычница. – В комнату матери вошел молодой Уилл. – Лиз, я запрещаю тебе говорить в таком оскорбительном тоне о леди Самире. А теперь оставь нас, я хочу побеседовать наедине со своей матерью.

– Бэрд сказал, что я должна оставаться здесь. – Лиз и не думала двигаться с места.

– Бэрд не является хозяином замка Бэннингфорд, – напомнил ей Уилл. – До возвращения деда распоряжаюсь здесь я. Пойди прочь!

Вид у молодого лорда был таким воинственным, что наглой Лиз ничего не оставалось, как уйти.

– Какое отвращение вызывает у меня эта женщина, – брезгливо сказала Джоанна. – Вечно она подслушивает, подсматривает, как будто у меня есть какие-то секреты от Рэдалфа.

– Полагаю, что дедушка держит эту «достойную» парочку потому, что Бэрд особенно предан ему, – объяснил матери Уилл. – Дед говорит, что преданность – великое дело. Однако мне хотелось бы, чтоб он дал тебе другую служанку.

– Забудь об этой ничтожной шпионке Лиз. Расскажи мне лучше о твоих гостях, – попросила его Джоанна. – Садись, Вильям Криспин. Ты уже завтракал? Вот хлеб, сыр и холодная птица. Роэз, налей себе немного вина.

Обе женщины присели на край постели и стали есть и пить, а Уилл, устроившись на подоконное сиденье, развлекал их описанием красоты Самиры.

– Я был уверен, что повидал красивых женщин, пока воспитывался в замке Болсоувер, – рассказывал Уилл, – но ни одной из них не сравниться с красотой леди Самиры. Волосы ее темны, как ночное небо, глаза серо-зеленые, как лесная чаща в туманное утро. А ее умение вести беседу! Она блестяще образованна и столько всего повидала!.. Она видела страны, которые я только мечтаю посетить. Мама, мне хотелось бы, чтоб ты нарушила свой обет ни с кем не встречаться и позволила Самире прийти к тебе в гости. Или, еще лучше, чтобы ты спустилась в большой зал к трапезе и поговорила с ней. Я так хочу, чтобы ты познакомилась с этой прелестной леди.

– Не могу. – Джоанна вскочила с постели. – Вильям Криспин, не настаивай. Ты же знаешь: я никогда ни с кем не вижусь, кроме тебя, Роэз и твоего деда.

– А еще Бэрда и Лиз, хотя ты их терпеть не можешь, – язвительно заметил Уилл. – И женщиной, которая у тебя убирает.

– Ты не понимаешь, чего от меня требуешь!

– Я понимаю, почему после смерти отца ты уединилась в своей комнате, – ответил Уилл.

– Неужели? – В голосе Джоанны звучала горечь. – Откуда ты можешь знать о моих чувствах за много месяцев до твоего рождения?

– Мама, пришла пора перестать печалиться о моем отце. Ты столького в жизни лишаешься из-за своего добровольного затворничества. Настало время вернуться в мир. Ты же не пленница. Дедушка говорит, что стражник у твоих дверей поставлен по твоей просьбе, чтобы не пускать к тебе людей, которых ты сама не хочешь видеть.

– Роэз, помоги мне! – Джоанна стояла ломая руки, и казалось, вот-вот расплачется. – Скажи ему, что я не вправе покинуть эту комнату.

Уилл, пожалуйста, прекрати мучить мать. – Роэз умоляюще протянула вперед руки, словно пытаясь оградить Джоанну. – Не допрашивай ее. Позволь ей поступать так, как она считает необходимым.

– Но она неправа, – настаивал Уилл. – Ей вовсе не надо оставаться в этой комнате. Я как-то спросил об этом дедушку, и он сказал, что это зависит только от нее. Мама, тебе не надо спускаться в большой зал, если это тебя пугает. Комната леди Самиры как раз под твоей. Боюсь, что сегодня она ее не покинет: телохранители сообщили, что она больна, но ты можешь встретиться с ней у себя.

– Самира больна? – воскликнула Джоанна, стараясь представить себе, что же на самом деле происходит в комнате девушки. – Чем она больна, Роэз? Ты была у нее?

– Небольшая простуда, не стоит особенно беспокоиться, – ответила Роэз, странно посмотрев на Джоанну. – Ее телохранители слишком с ней носятся и настаивают, что Самира не может ехать в такую плохую погоду. По-моему, они перенесли отъезд на завтра.

– Я надеюсь уговорить их остаться, – объявил Вильям Криспин. – Хочу, чтобы леди Самира встретилась еще и с дедушкой.

– Почему? – ужаснулась Джоанна.

– А потому, – сообщил ей сын, – что хочу попросить дедушку устроить мой брак с ней. Я мечтаю жениться на леди Самире.

– О, святые милосердные небеса! – Джоанну захлестнуло предчувствие неизбежной трагедии, и она бессильно опустилась на подоконное сиденье рядом с сыном. – Он никогда этого не допустит.

– Потому что ее приданое останется в заморских странах, а не в Англии? – Наблюдая, как растревожилась Джоанна, Уилл рассмеялся. – Какие пустяки. Другие рыцари часто женятся на иностранных леди.

– У деда на тебя есть вполне определенные виды, – предостерегла его Роэз. – А Рэдалф не любит, чтобы его намерениям препятствовали.

– Все равно я собираюсь поговорить с ним, когда он приедет домой, – заупрямился влюбленный Уилл. – Не сомневаюсь: я сумею уговорить его разрешить мне единственное, что составит мое счастье.

– Он никогда не меняет своих решений, – напомнила Джоанна. – Вильям Криспин, умоляю тебя, не проси его.

– Да не пугайся ты так. – Уилл обнял ее за плечи. – Мама, мне жаль, что я тебя расстроил. Возможно, ты и права и тебе стоит оставаться там, где ты чувствуешь себя в безопасности. Мне очевидно, что одна мысль выйти из своего убежища и предстать перед миром нарушила твой покой. Но, может быть, ты согласишься принять леди Самиру здесь наедине до того, как она покинет Бэннингфорд?

Я обдумаю это. – Джоанна знала, что свое обещание ей придется нарушить. И речи не могло быть о том, чтобы незнакомых гостей пропустить в ее темницу.

Я уверен: когда ты встретишься с Самирой, то поймешь, почему я хочу на ней жениться. – Уилл поцеловал мать. – Оставляю тебя с Роэз. Я зашел только поздороваться. До встречи, мама.

– Уилл по своей наивности верит, что здесь я в безопасности, – промолвила Джоанна, когда он ушел. – Бедный мой сын! – Она устало откинула голову на каменный косяк окна. – Для меня нет безопасного места. А теперь и для него. Роэз, мне столько надо тебе рассказать.

– В чем дело, Лиз? – Предостерегающий голос Роэз оборвал Джоанну на полуслове, не дав сказать ей то, что она хотела.

– Раз молодой хозяин ушел, я вернулась, чтобы исполнить приказание Бэрда, – объявила Лиз. – И останусь здесь, пока вы будете находиться в этой комнате, леди Роэз.

– В таком случае, Джоанна, поговорим позднее, – сказала Роэз. – Мы все равно собирались всего лишь обсудить сегодняшнее меню, а также красоту и ум прелестной гостьи, так что наши разговоры, когда их со всем усердием перескажут Бэрду, только утомят его. А мы не хотим этого, не так ли? Пошли, Лиз, позаботимся о делах на кухне.

Роэз оставила свою падчерицу в почти невменяемом состоянии досады и страха, от которых она готова была кричать, биться головой об стену. Джоанна хотела, чтобы ее дорогой сын женился на любимой девушке, но она твердо знала, что Рэдалф никогда не допустит, чтобы мальчик женился не на той, которую он выберет ему сам. Не говоря внуку, Рэдалф уехал из Бэннингфорда как раз для того, чтобы устроить его брак с девушкой, чье приданое включало в себя обширные земли, часть из которых граничила с принадлежавшим Вильяму Криспину баронством Хафстон. Джоанне была невыносима мысль о возможном скандале: что будет, когда ее сын скажет деду, что собирается жениться на другой?

Единственной ее надеждой был Элан. Если они сумеют разоблачить убийцу Криспина и она наконец освободится из своего заточения, то сможет помешать козням Рэдалфа. Если Самира была такой необыкновенной, как говорили и Вильям Криспин и Элан, Джоанна с радостью благословит этот брак любящих сердец.

А пока ей придется ждать Элана. Он обещал вернуться нынче ночью. В последний раз она поверит в его обещание помочь, но теперь не из воскресшей девичьей любви: Элан, чья рыцарская честь затронута, жаждет раскрыть правду о гибели Криспина.

Долгий день тянулся невыносимо. Джоанна металась по комнате, отсчитывая шагами бесконечные минуты. Нервы ее были натянуты как струны, и когда явились Лиз со служанкой, чтобы переменить постельное белье и смыть с пола винные пятна, она не могла спокойно с ними разговаривать, грубо покрикивала.

После полудня небо прояснилось и выглянуло солнце. Не обращая внимания на холод, Джоанна широко распахнула ставни и высунулась из окна, чтобы посмотреть, в каком состоянии находится наружная стена башни после вчерашнего снега с дождем. С облегчением увидела она, что ветер содрал весь лед, который мог сгладить поверхность камня и сделать ее скользкой. Элан сможет снова взобраться к ней.

– Что это вы делаете? – В комнату вошел Бэрд. За ним следовала Лиз с дневной трапезой Джоанны.

– Погода прояснилась, – ответила Джоанна. – Я хочу прогуляться, как обычно.

– Нет, пока в замке посторонние, нельзя, – ответил Бэрд. – Вы знаете правила. Не просите того, чего я не могу позволить.

– Вы мерзкий человек. – Джоанна снова, в который раз за эти годы, удивилась сама себе, как это ей удавалось сдерживаться и не высказывать свою накопившуюся ненависть к ее тюремщику Бэрду.

– Ну-ну, леди Джоанна, – злобно ухмыльнулся Бэрд, – обращайтесь со мной учтиво. Вы же знаете, кто я.

– Вот именно – знаю. Я прекрасно знаю, кто вы и на что способны.

– Что ж тут удивительного? – Бэрд был невозмутим. – Я капитан охраны замка во все времена и хозяин его в отсутствие лорда Рэдалфа. Напомните об этом вашему сыну, леди Джоанна. Он, кажется, переоценивает свои силенки.

– Оставьте Вильяма Криспина в покое! – взвилась Джоанна. Троньте хоть волосок на его голове – и мой отец четвертует вас… после дыбы.

– Если только Рэдалф не велит сделать это сначала с молодым Уиллом, когда услышит, что мальчик решил жениться на чужачке. – И Бэрд зашелся от злорадного смеха, наполнившего ужасом сердце Джоанны.

Вон отсюда, ты, ведьма-наушница! – прикрикнула она на Лиз. – Убирайтесь отсюда оба!

– Да, пойдем, Лиз. – Тяжелый кулак Бэрда опустился Лиз на плечо, подталкивая к двери. – Леди Джоанна, кажется, заболела: у нее приступ безумия. А мне не хочется, чтобы она тебя покалечила. Так ведь? – Бэрд, толкая Лиз перед собой, вышел из комнаты и запер дверь, оставив Джоанну в такой ярости, что она была готова выброситься в окно.

Была только середина дня. Еще долгие часы приходилось вытерпеть до появления Элана. Она поела принесенный Лиз хлеб с мясом и остатки пудинга. Затем снова стала ходить по комнате взад-вперед, а потом бросилась на постель и уснула. Когда она проснулась, солнце уже садилось. Вернулась Лиз, к счастью, без Бэрда, и принесла теплой воды, чтобы Джоанна могла вымыться. Лиз не разговаривала с ней, но это Джоанну не беспокоило. Когда служанка наконец удалилась, захватив по пути грязные тарелки, Джоанна с нетерпением стала ждать.

Рэдалф вернулся, когда стемнело. Вместе с Бэрдом, который находился при нем с того момента, как барон появился в воротах замка, Рэдалф уверенными шагами вошел в большой зал, прямо к верхнему столу, где сидел Уилл, разговаривая с Пирсом и Роэз.

– Что это я услышал о тебе, молодой человек? – заорал он на Уилла. – В такие опасные времена ты приглашаешь в замок гостей, когда меня нет?

– Дедушка, это всего лишь леди, совершающая паломничество, с двумя телохранителями, – ответил Уилл, голос его звучал спокойно, особенно в сравнении с беснующимся Рэдалфом. – Какую опасность могут представить несколько гостей?

– Где эта леди? – Рэдалф сверлил глазами Пирса, который спокойно смотрел на высокого тяжеловесного мужчину с багровым лицом и холодными голубыми глазами. – Отвечай мне, незнакомец!

– Леди Самира больна, – с сильным греческим акцентом отвечал Пирс. – По-моему, мы воспользуемся вашим гостеприимством еще на одну ночь, сэр. Надеемся, что, отдохнув целый день, наша леди сможет завтра ехать. Благодарю вас за отличное вино, сэр. – С этими словами Пирс изящным, несколько женственным движением поднял чашу, приветствуя Рэдалфа, на лице которого тут же выразилось отвращение.

– Ну и дела! Он даже и на мужчину не похож. – Рэдалф обернулся к Бэрду. – И ради этого ты вызвал меня домой, когда я не успел еще завершить дело? Где их оруженосцы?

– На конюшне, – ответил Бэрд.

– Пошли кого-нибудь караулить их. Проследи, чтобы они всю ночь оставались там. И поставь лучшего своего человека сторожить башенную лестницу. Эти предосторожности предотвратят любые неприятности, исходящие от наших гостей, – распорядился Рэдалф, с презрением глядя на человека, изысканно попивающего вино с особой врожденной грацией, по мнению барона, не свойственной мужчине.

– Да, милорд. – И Бэрд отправился отдавать распоряжения.

– Роэз, я хочу есть и пить, – прогремел Рэдалф. – Не здесь. В моей комнате. Я не слезал с коня весь день и слишком устал, чтобы весь вечер смотреть на таких кривляк, как этот шут. – И он жестом указал на Пирса, который при этих словах снова изящным движением поднял кубок.

– Я сейчас же этим займусь. – И Роэз поднялась из-за стола.

– А я, добрый сэр, пойду осведомлюсь о здоровье моей госпожи, – объявил Пирс Рэдалфу, – будет ли она завтра в состоянии отправиться в путь. Это так обременительно, когда сопровождаешь леди, а они подвержены недомоганиям. Должен ли я потом зайти в ваши покои, дорогой сэр, и сообщить вам о ее намерениях?

– Держитесь подальше от моих покоев, – пригрозил Рэдалф. – Передадите Роэз о намерениях вашей хворой леди. Она же сообщит мне. И смотрите, оставайтесь ночью там, где и должны быть. Мои люди будут держать всю вашу сомнительную компанию под особым присмотром.

– Дорогой сэр, уверяю вас: нам нечего скрывать. – Пирс обворожительно улыбнулся Рэдалфу, чего разгневанный барон предпочел не заметить.

Если вы говорите правду, мы все прекрасно выспимся… а я завтра накажу Бэрда за то, что он отозвал меня с очень важных переговоров, – пообещал Рэдалф и, перестав обращать внимание на Пирса, занялся своим внуком. – Уилл, отправляйся в постель. Я завтра серьезно поговорю с тобой. Несколько ударов березовой розгой прибавят тебе ума. Когда я приказываю, что никого не следует пускать в Бэннингфорд без моего разрешения, требую, чтобы мои распоряжения исполнялись неукоснительно.

– Да, дедушка. – Темный румянец, вспыхнувший на лице Уилла, показывал, как тяжело воспринял он унизительное обращение с ним Рэдалфа, но, будучи хорошо воспитан, не стал спорить с дедом в присутствии Пирса.

– Гражданская война в Англии еще не закончилась, – продолжал Рэдалф. – И с обоих враждующих сторон много всяческих ухищрений. За последние годы потребовались вся моя сообразительность и изворотливость, чтобы сохранить свои земли, и я не хочу, чтобы они пропали из-за того, что ты не смог устоять перед улыбкой какой-то не внушающей доверия девицы-чужеземки.

Это было обычной учтивостью, дедушка, пригласить замерзших и усталых путников отдохнуть в нашем доме, – возразил Вильям Криспин.

– Иди спать! – еле сдерживая гнев, приказал Рэдалф. – К дьяволу сопливую учтивость. Ты слишком мягок, мальчик мой. Завтра я начну учить тебя, как должен вести себя настоящий мужчина. Мне надо было давно сделать это.

К тому времени Пирс уже высоко поднялся на лестницу, ведущую в башню, и окончания разговора не слышал. Элана он нашел на страже у комнаты Самиры.

– Что, черт побери, происходит? – потребовал он объяснений у Пирса.

– Заходи, и я расскажу тебе, – произнес Пирс, распахивая дверь. – Элан, думаю, тебе надо отложить твою вылазку к Джоанне.

– Если я сегодня не взберусь к ее окну, она решит, что я во второй раз покинул ее, – горячо возразил Элан.

– И мы не должны задерживаться здесь еще на день, – продолжал Пирс. – Теперь, когда вернулся Рэдалф, это рискованно. Он способен узнать нас в любую минуту.

– Я могу отвлечь его, так что он вас и не заметит, – предложила Самира. – Я хочу сделать что-нибудь полезное, кроме нудного сидения взаперти, притворяясь больной.

– Ты увидишься с ним, когда будешь прощаться. А до тех пор держись от него подальше, – предостерег Пирс свою неугомонную дочь. Как отец он был крайне встревожен.

– Элан, если ты решил и сегодня лезть на башню, иди до того, как Бэрд усилит караул, и берегись, не приближайся к конюшне.

Спустя короткое время Пирс вернулся в большой зал в поисках Роэз.

– Немедленно отнести наверх горячую воду и еду. – Роэз отдавала распоряжение двум слугам. – Скажите лорду Рэдалфу, что я скоро присоединюсь к нему. Слушаю вас, сэр Спирос. У вас есть сообщение для милорда… от вашей леди? – Она сделала шаг к нему, чтобы Пирс смог говорить тише.

– Можете вы так занять Рэдалфа, чтобы он не услышал никаких необычных звуков? – спросил Пирс, ненавидя себя за то, что заставлял делать эту хорошую женщину. При мысли о ней в постели в Рэдалфом ему становилось дурно.

– Если вы просите меня о том, о чем я догадалась, – сказала Роэз, глядя прямо ему в глаза, – я должна вас разочаровать: прошло почти пятнадцать лет с тех пор, как Рэдалф проявлял ко мне хоть какой-то интерес. Он слишком много пьет, и вино делает его неспособным к любовным забавам. Возможно, что это его мужское бессилие связано с действием трав, которые я подбавляю в его вино. Понимаете ли, ему нравится вкус такого вина, кроме того, травы наладили ему сон. То вино, которое я только что отослала в его комнату, щедро сдобрено травами. Рэдалф крепко проспит всю ночь. Я останусь с ним в хозяйской спальне и громко крикну, если он выйдет оттуда, чтобы предупредить всех вас.

Сюда идут, – вполголоса сказала Роэз и добавила погромче: – Я передам лорду Рэдалфу слова вашей леди, сэр Спирос. Утром мы попрощаемся с ней. Доброй ночи вам, сэр. Доброй ночи. Бэрд.

– Доброй ночи, леди Роэз. – Бэрд с задумчивым видом следил за ней, пока она не исчезла за поворотом лестницы, и обернулся к Пирсу. – А куда вы сейчас направитесь, сэр Спирос?

– Спать у двери моей госпожи. Сегодня ночью моя очередь караулить, – ответил Пирс.

– А где ваш друг Люкас?

– Мне кажется, что он направился в баню, а затем должен пойти в конюшню посмотреть, как ведут себя оруженосцы.

– Смотрите оставайтесь там, где вам полагается быть, – приказал Бэрд. – И я имею в виду вас всех.

Когда Элан вскарабкался по стене, Джоанна уже ждала у окна. Она схватила его за руку и помогла перебраться через подоконник в комнату.

– Что бы ты ни собирался предпринять, – проговорила она, прежде чем он успел обратиться к ней, – делай это быстро. Мой сын собирается жениться на Самире.

Вот это приятная новость. – Элан отряхнул колени и одернул тунику. – Кстати, сегодня вечером вернулся твой отец.

– Тогда зачем ты пришел ко мне? – в ужасе воскликнула она. – Ты должен бежать. Вам всем надо немедленно покинуть Бэннингфорд, пока он не обнаружил, кто вы такие.

Мы ничего не можем предпринять, пока не откроются ворота замка, а это будет только завтра утром, – пояснил Элан. – Как я понимаю происходящее, Роэз попытается до тех пор одурманить Рэдалфа вином с пряностями. А это дает нам время побыть вместе.

– Вы и Роэз вовлекли в эту историю? Помоги ей небо! – Джоанна с трудом передохнула, сдерживая охвативший ее страх. – А, ладно, может, это и к лучшему, если бы смогли добиться окончания этого многолетнего обмана… А теперь, Элан, расскажи мне, что ты собираешься делать.

– Когда я покидал тебя утром, Джоанна, ты обещала встретить меня кубком вина.

– Я помню свои слова. – И она налила ему вина. Приняв из ее рук кубок, он накрыл ладонью ее руку и замер, вглядываясь в сапфировые глаза.

– Джоанна, любовь моя…

– Пей свое вино, милорд.

– Я не был уверен, какая встреча ждет меня вечером, – признался Элан. – Ты была так равнодушна в прошлый раз.

– В моем распоряжении оказалось целых восемнадцать лет, чтобы научиться владеть собой, – ответила она. – Каждый день из этих бесконечно долгих лет я скрывала мои истинные чувства. Даже от Роэз. Особенно от Роэз.

– Она знает, кто убил Криспина? – оживился Элан, потягивая вино и продолжая внимательно наблюдать за ней. Он стремился найти хоть одно уязвимое место в ее холодной сдержанности, которой защитила она как броней свое сердце и душу и которая казалась такой естественной, словно всегда была главной чертой ее характера.

– Я не могла поставить Роэз под удар, рассказав ей правду, – отвечала Джоанна. – Если б она все узнала, то рано или поздно непременно раскрыла тайну и была бы тут же убита.

– Я рассказал обо всем Пирсу и Самире, – признался он, ставя кубок на стол. – В случае, если со мной что-то произойдет, мне хотелось, чтобы кто-нибудь еще знал правду о случившемся в Бэннингфорде.

– Вполне разумное соображение, Элан.

– Сейчас я не собираюсь быть разумным, – заявил Элан. – Что бы ни случилось завтра, но ближайшие несколько часов принадлежат только нам, а мы друг другу.

– Друг другу? – Она слегка попятилась от него.

– Я хотел тебя с самого первого момента, как увидел, – сказал он, сокращая расстояние между ними, которое она пыталась увеличить. – Было время, когда ты тоже хотела меня.

– А если это время давно прошло? – Она снова попятилась.

– Я в это не верю. – Элан следовал за каждым ее шагом.

– Прежде чем ты приблизишься ко мне… – Джоанна продолжала отступать, и голос ее звучал все отчаяннее, но мере того как он кружил с ней по комнате. – Прежде чем ты вымолвишь слова, о которых потом пожалеешь, я должна тебе признаться, что мне вовсе не была неприятна близость с Криспином в постели. По правде говоря, оказалось несколько памятных ночей, доставивших мне наслаждение.

– Я счастлив слышать это. Криспин заслужил лучшую из женщин, какой ты была… и есть. То, что произошло между вами, случилось давным-давно. Глупо ревновать тебя к покойному мужу, Криспину, который был мне так дорог. Джоанна, я тоже должен тебе кое в чем признаться. Я ненавидел твоего отца тогда и продолжаю ненавидеть его сейчас за то, что он отдал тебя Криспину. В ту пору я так страстно хотел тебя, что думал, сойду с ума от желания обладать тобою. Я мог бы убить Рэдалфа за то, что он только по своей воле устроил твой брак с Криспином. Но никогда во мне не было ненависти к Криспину, и никогда я не перестану скорбеть о его смерти от рук убийцы, которого поклялся найти.

Элан вплотную приблизился к Джоанне. Она уперлась спиной в каменную стену, и больше идти ей было некуда. Элан приник к ней всем телом. Он положил руки на стену с обеих сторон от ее златокудрой головы.

– Нет, не надо, Элан. – Голос ее дрогнул. – Может быть, в другой раз.

– Нет, этот раз настал. – Голос Элана прозвучал торжественно-непреклонно.

– Я могла противостоять злу и жестокости. – Прошептала она, закрывая глаза, чтобы не смотреть в его лицо, оказавшееся совсем рядом. – Но любовь приводит меня в мистический ужас. Однажды вспыхнувшее чувство к тебе чуть не погубило меня. Оно и сейчас может оказаться пагубным.

– Ты думаешь, что я не боюсь? – недоумевал он. – После стольких лет мечтаний и томления по тебе твое присутствие, похожее на чудо, бросает меня в дрожь. Единственное на свете, чего я боюсь, – это если ты скажешь, что любовь прошла и ты меня не хочешь. Вот это самое страшное, чего я не смогу перенести.

– Элан…

– Позволь мне любить тебя. Если несколько часов любви – это все, что нам отпущено судьбой, то и это великое счастье. Дай мне познать тебя, ощутить, что ты моя.

Она не отвечала. Он чувствовал ее трепет, слышал ее тихое прерывистое дыхание, видел, как вздрагивает ее нижняя губка. Весь день он провел в муках ожидания, вспоминая острое, захватывающее дух ощущение, когда ее нежное тело оказалось в его объятиях. Безумное желание обладать ею погнало его опять на смертельный риск – карабкаться по отвесной стене башни, хотя разум подсказывал ему, что следует остаться с Пирсом под дверью комнаты Самиры.

– Нам надо подождать, – молила она. – Здесь так тревожно. Кто-нибудь может войти.

– Я не могу больше ждать. Ни минуты.

Он прижался к ней своей отвердевшей плотью ласково, но настойчиво. Она вспыхнула, напряглась и попыталась оттолкнуть его. Его губы коснулись ее шеи, щеки, жадно ища ее рот, словно погибающий от жажды путник в пустыне.

– Пожалуйста, – упрашивала она. – Не надо. Что, если в дверь войдет Лиз или мой отец.

Он не внимал ее мольбам, и когда ее слабые порывы освободиться из его сильных рук оказались безуспешными, она перестала сопротивляться. Он покрывал поцелуями лоб, веки, уголок алого рта…

– Элан. – Ее руки обвились вокруг него, ее губы раскрылись навстречу его поцелую… Но вдруг она отпрянула от него. – Прошло много лет. С тех пор столько всего случилось, дорогой мой.

– Знаю, знаю. – Он завернул вверх ее платье и нижнюю юбку. – Это все неважно. Важны только наша любовь и близость.

Она тихо заплакала, когда его рука, погладив ее бедро, скользнула вниз… Он ждал, пока слезы ее не высохли, и она подняла свои отяжелевшие веки. Ее единственные в мире сапфировые глаза засияли, и страх исчез. Лицо озарилось таким лучезарным светом, что у него останавливалось сердце.

– Ты прав, существует только наша любовь, выдержавшая самые тяжкие испытания, восемнадцать лет разлуки – целую жизнь.

Его захлестнула такая волна желания, что он чуть не взял ее прямо у стены. Элан с трудом сдержался, но руки его отчаянно дрожали.

– Помоги мне, – прошептал он и тихо засмеялся своей почти мальчишеской робости. Поколебавшись, она помогла ему раздеть себя. Теперь настал черед посмеяться, когда она обнаружила, что на нем две туники.

– Я должен был оставаться теплым ради тебя, – прошептал он, с трудом избавляясь от второй туники. – А плащ только путался бы под руками.

– Путался? Когда? – шутливо переспросила она и поглядела на него с таким игривым видом, за которым, он был уверен, Джоанна скрывала свою нервозность. Он был уверен в этом, потому что его самого не переставало трясти.

Элан так безумно желал ее и вместе с тем хотел доставить ей наслаждение, что ему было страшно. Он боялся не справиться, потерять самообладание.

Наконец-то, обнаженные, они стояли друг перед другом, двое любовников, пожилых, в соответствии с настоящим, и вместе с тем почти не тронутых временем. Волосы и борода у него отсвечивали серебром, но широкие плечи и руки были такими же сильными и мускулистыми, как в юности. Его твердый живот был плоским, бедра и икры мощными и крепкими.

Материнство округлило фигуру Джоанны, и ростом она стала выше, чем в четырнадцать лет. Теперь Джоанна казалась почти такой же высокой, как Элан. Груди ее стали женственнее, чем когда она была подростком; но и теперь они умещались в ладонях Элана. Он обвел изящный изгиб ее тела от груди к тонкой талии и ниже по гладкой округлости живота к бедрам. С долгим глубоким вздохом она обвила его шею руками и прильнула к нему.

Несказанное чудо держать ее, обнаженную, в своих объятиях обожгло Элана, заставило его оцепенеть, пока Джоанна не откинула голову, чтобы поглядеть на него. Она улыбалась ему медленной соблазнительной улыбкой.

– Элан, – позвала она хриплым шепотом, – отнеси меня в постель.

Он поднял ее на руки и положил на чистые простыни. Она притянула к себе его голову.

– Целуй меня, Элан. Целуй без конца, чтобы восполнить годы мечтаний, казавшихся несбыточными.

– С радостью. – Он не переставал целовать ее губы, осыпал Джоанну быстрыми легкими поцелуями, от белого высокого лба до маленьких пальцев ног. Он касался самых сокровенных уголков ее тела, до которых не дотрагивалась ни одна живая душа. Взяв ее руки, он приложил их к своему мужскому естеству, показывая, как доставить ему наслаждение, а тем самым и себе тоже. Его удивило, насколько она была чиста и невинна. Но он еще больше поразился ее пылкости.

– Элан, – прошептала она, когда он опустился на колени. – Иди ко мне.

Боясь причинить ей боль из-за долгих лет воздержания, он старался быть особенно бережным с Джоанной. Элан столько лет мечтал обладать ею, что теперь, когда мечта сбылась, он хотел, чтобы все было исполнено любви. Он проник в нее осторожно, благоговейно погружаясь в ее лоно.

– Элан? – Ее мелодичный, но сейчас чуть хрипловатый голос выражал блаженство, которое и было вознаграждением за долгие годы разлуки и холодного, убивающего сердце и душу одиночества.

Глядя в ее сияющие счастливые глаза, Элан почувствовал, что Джоанна любит его с той же неизменной страстью, как в дни их далекой юности. Они улыбнулись друг другу, их сердца и тела наконец-то соединились. Они нежно поцеловались, пораженные чудом обретения друг друга.

А затем она вновь выгнулась ему навстречу, и он потерял способность сдерживать переполнявшую его кипящую страсть. Он взял ее жестко, с яростной отчаянной силой. И она отвечала ему с той же безоглядной пылкой страстью.

Он испытывал волшебное нескончаемое наслаждение, оно длилось и длилось. Она таяла под ним, вскрикивая, задыхаясь от счастья в рыданиях, пока Элан не зарыдал тоже. Потом, когда они лежали в изнеможении на влажных простынях, он взмолился, чтобы Роэз положила Рэдалфу в вино побольше снотворных трав и он крепко проспал до утра, и чтобы стражник на лестнице тоже заснул, и чтоб никто из них не услышал песнь великой любви, доносящейся оттуда, где вообще не должно быть никого, кроме безмолвной пленницы Джоанны.

– Бэрд, – тихонько позвал Оуэн, командир стражников, – тебе лучше прийти поскорее.

– Что там неладно? – Бэрд пинком оттолкнул дремавшую Лиз и поднялся с матраса, на котором спал вместе с ней. С молниеносной быстротой он схватил свой меч и пристегнул к поясу. – На нас что, напали?

– Не думаю, – ответил Оуэн. – Происходит нечто странное, а вы приказывали докладывать вам, если заметим что-либо необычное. Сэр, кто-то спускается вниз по западной башне.

– Вниз? Ну, Богом клянусь!.. – Бэрд помчался к внутреннему двору. Оуэн следовал за ним по пятам. – Что вы предприняли?

– Я поставил еще одного стражника на западную стену, другого на северную, чтобы выяснить, куда направится лазутчик. А другие в это время смотрят, нет ли признаков готовящегося вражеского нападения.

– Отлично. Разбуди вторую смену, но тихо. Враг не должен догадываться, что мы его обнаружили. – Предоставив Оуэну исполнять его приказы, Бэрд поднялся по внешним ступеням на западную стену. Найдя караульного, которого Оуэн поставил наблюдать за башней, капитан тихо спросил: – Где он?

– Который лезет? Вот он. – Солдат жестом показал где. – Одна стрела – и его нет.

– Ну конечно. И заставит замолчать, – проворчал Бэрд, вглядываясь в темноту. – Рэдалф захочет получить важные сведения, а не мертвое тело. Не выпускай его из виду и дай мне сразу знать, если он пойдет не к северной стене, а в сторону.

– Вы считаете, что он войдет внутрь через заднюю калитку? – спросил караульный.

– Почему бы нет? Он оттуда и вышел. Вторую ночь подряд. – Бэрд изучал очертания западной башни, хотя знал их наизусть. – Он мог выбраться только из двух окон! Спальни лорда и комнаты леди Джоанны.

– Может быть, он убил кого-нибудь из них! – ужаснулся охранник.

– Молчи, дурак. – Бэрд съездил ему по уху. – Если он убил кого-то, поздно воскрешать покойника. Все, что мы можем, это поймать убийцу. Если это на самом деле так. Оставайся на посту и сообщай мне о его поведении, когда он достигнет земли.

Бэрд вернулся во внутренний двор, где толпились сонные стражники, которых он велел созвать.

– Хороши бы вы были при внезапном нападении, – рявкнул Бэрд. – Подтянитесь и постройтесь в два ряда по обе стороны калитки. И тихо!

Пока стража выполняла его приказ, Бэрд взбежал по ступенькам на северную стену.

– Ничего нового, – ответил ему стоящий там стражник, – но подождите, взгляните туда!

– Вижу. – Бэрд перегнулся через парапет, вглядываясь туда, куда тыкал пальцем воин: человек пробирался вдоль основания стены. – Следи за ним. Не упускай из виду. Сразу сообщи мне, если он не войдет в калитку.

К этому времени уже почти рассвело, и Бэрд заметил, что стражники на западной стене отчаянно машут ему руками. Махнув в ответ, он дал им понять, что видит. Бэрд снова спустился во внутренний дворик и стал напротив калитки.

– Не двигаться и молчать, как мертвые, пока я не дам сигнала, – приказал он своим людям, зная, что ни один из них не осмелится ослушаться.

Первые лучи зимнего солнца только начинали золотить крышу западной стены, когда задняя калитка бесшумно распахнулась. Однако внизу во дворике было еще темно, и человек прошел через узкий проем прежде, чем заметил поджидающих его солдат.

– Я был прав: ты – шпион, – возликовал Бэрд. – При звуке его голоса Элан замер на месте. – Оуэн, отведи нашего гостя в большой зал, а я разбужу Рэдалфа, и, Богом клянусь, Люкас, если я узнаю, что ты убил его во сне, я у тебя вырву с корнем мужской орган и отсеку руки и ноги, прежде чем дам умереть. И то же самое будет с твоими друзьями.

ГЛАВА 19

Когда Роэз спустилась в большой зал, она застала там Пирса и Элана с охранявшим их верным помощником Бэрда Оуэном. Капитан встретил ее у входа в зал.

– Где Рэдалф? – потребовал ответа разъяренный Бэрд. – Бог свидетель, если ты причинила ему какой-то вред… – Ярость мешала ему говорить, он хрипел, как взбесившийся пес.

– Никакого вреда я не могла причинить Рэдалфу. – Роэз будто молнией сразило. Мгновенный взгляд на гостей, ставших пленниками, подсказал ей, что необходимо протянуть время. Любым способом надо отвлечь Бэрда от немедленного осуществления его коварных замыслов, чтобы дать возможность Пирсу и Элану придумать план побега. Роэз с видом заговорщика улыбнулась Бэрду и другим стражникам.

Войдя в зал, она оживленно стала рассказывать Бэрду о минувшей ночи. – Ты же знаешь, как бывает, когда мужчина возвращается домой к жене после долгого отсутствия. Мы не спали далеко за полночь и, боюсь, оба выпили лишнего. Когда я покидала комнату, Рэдалф еще крепко спал, – заметила Роэз, намекая на бурно проведенные часы с мужем. Она устало повела плечами, чувственно потянулась и медленно зевнула, давая понять, что не выспалась.

– Не волнуйся, Бэрд, – проговорила она. – Рэдалф встанет, когда ему захочется. Он и так вставал несколько раз с момента своего приезда.

Солдаты расхохотались, и даже Бэрда позабавила откровенность Роэз. Однако ужас на лице Пирса испугал и удивил Роэз. Неужели после их доверительного разговора прошлой ночью он не понял, что Роэз притворяется!

– Приятной была ночь или нет, – настаивал Бэрд, – нам Рэдалф нужен сейчас же, чтобы судить этих шпионов-обманщиков и определить им жестокое наказание.

– Наказание? – вскричала Роэз. В страшной тревоге за Пирса, она забыла про свою роль утомленной любовью жены. – Убейте меня, но какой вред могли причинить нам эти добрые люди?

– Во-первых, – прорычал Бэрд, указывая на Элана, – этот пройдоха дважды ночами забирался на башню.

– Что-то случилось, Бэрд? – В зал вошел Уилл. Увидев Пирса и Элана под стражей, он удивился: – Бэрд, ты посмел запретить этим достойным людям покинуть замок, как они и обещали?

– О, почему же? Они могут его покинуть: тела на телеге, а головы на пиках над воротами. – Бэрд вскинулся на Элана. – Отвечай, как ты достал ключ от калитки!

– Я украл его у тебя, растяпа, – рассмеялся ему в лицо Элан.

– Врешь! – захлебнулся от злости и унижения Бэрд. – Ключ у меня в связке. Ты украл его у Роэз или она сама его тебе дала. А это значит только одно – жена предала своего господина.

Услышав приговор Бэрда, Роэз помертвела. Она знала, что судьба ее висит на том же тончайшем волоске, что и жизнь Пирса и Элана. Если Рэдалф поверит в обвинения Бэрда, он не колеблясь изуверски расправится с ней. Но она свято верила: Элан постарается отвести от нее чудовищное подозрение.

– Может, это была Роэз, – ухмыльнулся Элан, глядя в насупленную физиономию Бэрда, – а может, и твоя прелестная Лиз. Ты уверен, Бэрд, что ключ все время оставался при тебе? Способен ты поручиться, что твоя жена не предательница?

Пока Бэрд ошеломленно смотрел на издевающегося Элана, Роэз решила, что пришла пора действовать. Моля Бога, чтобы никто не заметил, она вернулась к входу в зал. Там, вдали от Бэрда и стражи, она торопливо отцепила с пояса ключ и, вернувшись обратно, ловко поймала Уилла за руку и сунула ему злополучный ключ в ладонь.

– Никто не знает, что он у меня есть, – волнуясь, прошептала она. – Это второй ключ от комнаты твоей матери. Скажи ей, что она обязана спуститься в большой зал, от этого зависит судьба всех нас.

– Мама не пойдет, – возразил юноша. – Ты же прекрасно знаешь, что она никогда не покидает своей комнаты.

– Если ты захочешь, чтобы леди Самира дожила до заката, – разозлилась Роэз, – делай, как я приказываю. Освободи леди Джоанну. Торопись, Уилл, и не давай Рэдалфу или кому-то из его приспешников остановить тебя.

– Оуэн! – распорядился Бэрд, оторвав свой полный ненависти взгляд от насмешливого лица Элана. – Следи за леди Роэз. Она не должна покидать зал. А ты, Гарт, найди Лиз и приведи сюда, чтобы я мог узнать от нее правду. Я сам разбужу Рэдалфа, и дай Бог мне найти его в добром здравии. – С этими словами разъяренный Бэрд удалился.

– Леди Роэз, – Оуэн обратился к ней гораздо вежливее, чем капитан, – я должен просить вас присоединиться к пленникам, чтобы мне было легче наблюдать.

– Разумеется. – Роэз покорно встала рядом с Пирсом. – Добрый вам день, сэр Спирос. Я сожалею об этом досадном недоразумении, но верю, что весь этот кошмар благополучно разрешится и вы сможете спокойно продолжить свой путь.

– Пожалуйста, замолчите, леди Роэз, – сказал Оуэн. – Разговаривать запрещено.

Но Оуэн не мог запретить Пирсу смотреть на нее, и то, что Роэз увидела в его нежном взгляде, придало ей храбрости. Она улыбнулась ему так, словно внезапный плен не имел для них ни малейшего значения. Минутой позже, окинув взглядом большой зал, она облегченно заметила, что Уилл внял ее просьбе: его в зале не оказалось.

Поднимаясь вверх по башенной лестнице, Уилл услышал, как двумя этажами выше Рэдалф сыплет проклятьями, требуя от Бэрда ответа, зачем потревожили его в такую рань, хотя к этому времени утро уже разгорелось вовсю. Внезапно вниз по ступеням застучали тяжелые мужские сапоги. Не желая, чтобы его увидели, Уилл толкнул ближайшую дверь. Она сразу распахнулась, и он очутился в комнате Самиры.

Служанка Нена прижалась к дальней стене, с поднятыми ко рту руками, будто стремясь заглушить вопль безумного страха. Решительная Самира открыла ему дверь сама, словно знала, что это Уилл.

– Где Спирос и Люкас? – спросила она слегка дрожащим голосом. – Если отвратительный палач Бэрд причинил отцу и моим друзьям хоть какой-нибудь вред, он мне за это сполна ответит. Этот сторожевой пес вообще не имел права забирать Спироса.

– Ваши люди внизу, в безопасности, – ответил Уилл. Он был восхищен ее выдержкой и храбростью. В том, что ей грозит опасность, он не сомневался, только не знал почему. Уилл собирался было узнать у нее, что происходит. Почему задержали ее телохранителей? Но в этот момент услышал, как мимо ее двери прошли Рэдалф и Бэрд. Уилл, Самира и Нена застыли на месте, пока шаги не стихли в отдалении.

Когда мужчины миновали их дверь, Уилл успокоился, с наслаждением вдыхая воздух, напоенный ароматом духом Самиры, смеси южных цветов и дурманящим запахом пряностей, напоминающих о неизведанном им мире. Окинув взглядом комнату, он заметил, что девушка одевалась в большой спешке. Одеяло было отброшено в сторону, повсюду раскидана одежда, а в одном из углов свалены в большую кучу седельные сумки. Одна из них неестественно выпяченным боком привлекла внимание Уилла. Он подошел к углу и вытащил оттуда странный металлический предмет и замер с ним в руках, сердце его сжалось. Всякая надежда на будущее с Самирой покинула юношу. В руках его оказалось доказательство того, что Бэрд прав в своих тяжких обвинениях против человека, называвшего себя Люкасом.

– Ты привезла это сюда? – спросил он, поднимая четырехлапый крюк с привязанной к нему очень длинной веревкой. Он потянул за веревку, и она частично размоталась. – Боже правый, здесь хватит длины, чтобы спуститься с башни на землю. В этой сумке больше ни для чего нет места. Как ты могла, Самира?

– Ты пока ничего не понимаешь, Уилл, – спокойно ответила она.

– Понимаю – ты расскажешь мне, что это твои слуги привезли веревку в замок, оставили в твоей комнате, а потом воспользовались ею, и все без твоего ведома?

– Я знала о крюке и веревке, – возразила она, – но у нас была веская и благородная причина так поступить. Это – дело рыцарской чести, Уилл!

– Кто ты на самом деле? Зачем появилась в Бэннингфорде? Ты лишь притворялась, что я тебе нравлюсь? – Задать этот вопрос было ему всего труднее, и Уилл не был уверен, что хочет услышать ее ответ.

– Я не притворялась, – ответила Самира.

– Тогда я хочу услышать твое искреннее объяснение.

– Позже я расскажу тебе все, – пообещала она. – Уилл, сейчас самое главное как можно скорее освободить твою мать. Она единственная, кто может спасти меня и этих отважных людей, которых Бэрд схватил и сейчас держит под стражей в зале.

– Роэз тоже сказала нечто подобное. Но моя мать не пленница. – Уилл поднял руку и поглядел на ключ, словно ожидая от него ответа. – Или это не так?

Снизу раздался громкий крик, за ним шум множества голосов. Уилл мгновенно сунул веревку и крюк обратно в седельную сумку и отпихнул ее подальше к стене, чтобы она не бросалась в глаза.

– Нет смысла зря рисковать, – резонно заметил юноша. На сердце у него потеплело от благодарного взгляда прелестной Самиры.

– Я с нетерпением буду ждать твоего рассказа, который, надеюсь, развеет мои мучительные сомнения.

Голоса внизу становились все громче. Уилл шире приоткрыл дверь, чтобы лучше расслышать, о чем шла речь.

– Что вы здесь делаете? – раздался голос Рэдалфа, и хотя по тону было ясно, что он раздражен, особенного гнева барон не выражал.

Прижимаясь к стене там, где находились ступеньки, Уилл смог немного спуститься вниз, но так искусно, что остался незамеченным ни стражнику у материнской двери, этажом выше комнаты Самиры, ни людям в зале, прямо под ним. Самира осторожно пробиралась вплотную за Уиллом. Он махнул ей рукой, приказывая вернуться в свою комнату, но она покачала головой, приложив палец к губам. Затем Самира тронула его за плечо и указала вниз, в зал.

Там стояли Рэдалф со своими солдатами, а также не менее полудюжины монахов в черных рясах с капюшонами. Еще больше монахов толпилось в дверях, ведущих из внутреннего дворика. Один из монахов, с большим золотым крестом на груди, отбросив капюшон, открыл свою окаймленную седыми волосами тонзуру и доброе морщинистое лицо. Он говорил на редкость сильным и звонким для столь пожилого человека голосом.

– Мы здесь проездом в Личфилд, – объяснял почтенный глава неожиданно появившихся монахов, – и поскольку в такую плохую погоду темнеет рано, мы вынуждены просить у вас ночлега. Рэдалф, ты не можешь отказать Божьему человеку, который к тому же является старым твоим знакомым и который, пусть короткое время, но был когда-то твоим родственником по зятю.

– Мы с тобой никогда не были друзьями, Эмброуз, – произнес Рэдалф. – Ты когда-то украл у меня трех лучших коней.

– Да, друзьями мы не были, – согласился Эмброуз, – но долг за взятых коней давно выплачен. Вспомни, Рэдалф, ведь это я благословил плодоносный брак твоей дочери с моим племянником. Брак, принесший тебе внука и наследника. А что же я вижу теперь, там, в глубине зала, как не других моих родичей, окруженных, словно пленники, твоей стражей. Что это значит, Рэдалф?

– Твоих родичей?!

Эмброуз уверенно прошествовал мимо ошеломленного Рэдалфа в зал, и люди барона не сделали даже попытки его остановить. И никто не посмел преградить путь монахам, которые последовали за аббатом через маленькое пространство у двери в большой зал.

– Их двадцать человек, – прошептал пересчитавший монахов Уилл.

– Верно, и вовремя, – радостно промолвила Самира, ввергнув Уилла в полную растерянность.

Уилл, подождав, пока дед со всеми вновь прибывшими скрылись в дверях большого зала, быстро взбежал по лестнице вверх, где находилась комната матери. Он тоном приказа обратился к стражнику, мощному парню с тупым грубым лицом:

– Мой дед Рэдалф послал меня за леди Джоанной. Он велел привести ее в большой зал.

– Нет, – всполошился стражник. – У меня есть приказ от Бэрда не пускать никого ни в эту комнату, ни из нее до тех пор, пока я лично не получу распоряжения от него или барона Рэдалфа.

– А кто, по-твоему, еще мог дать мне этот ключ, который я держу в руке, если не Рэдалф или Бэрд по приказу его господина? – потребовал ответа Уилл, показывая ключ, врученный ему Роэз. – Ты осмеливаешься, простой слуга, не подчиняться лорду?

– Я не уверен, правду ли вы говорите, милорд. Не знаю, как поступить. – Стражник колебался, хмурясь и качая в смятении головой, с трудом пытаясь сообразить, не обманывают ли его.

– Но, добрый сэр, – не растерялась Самира, – вы же будете сами сопровождать нас в зал.

Стражник тупо смотрел на нее, но девушка лишь обворожительно улыбалась ему.

– Что ж, раз я по-прежнему буду охранять леди Джоанну, то все окажется в порядке, – наконец проговорил он, не сводя глаз с улыбающейся Самиры.

– Ну разумеется, – подбодрила его хитроумная девушка. – То, что будет происходить в зале, обещает быть захватывающе интересным. Вам ведь не хочется пропустить необычные события?

– Посторонись, – приказал Уилл. – И дай мне отпереть дверь.

Он молил Бога, чтобы смирившемуся Аргусу не пришли в голову еще какие-нибудь сомнения, например, сбегать вниз и узнать у самого Рэдалфа, действительно ли он изменил свое непоколебимое распоряжение, неукоснительно соблюдавшееся столько лет. Уилл подумал, что лучше всего будет вести себя невозмутимо, словно ему дано важное поручение и он знает суть происходящего.

– Я же сказал, посторонись!

Стражник с неохотой повиновался, и через мгновение запретная дверь была открыта. Джоанна стояла посреди комнаты в темно-синем шерстяном платье, распущенные волосы золотой волной ниспадали на спину, в руке она держала гребень. Леди посмотрела на сына и молодую девушку рядом с ним.

– Вы Самира? – спросила она, словно и не удивляясь их появлению.

– Да, это я, миледи. У меня для вас важные новости.

– Мама, – прервал ее Уилл, – Роэз распорядилась позвать тебя в зал. Там внизу происходит нечто страшное. Самира и ее друзья в большой опасности. Ты знаешь монаха по имени Эмброуз?

– Эмброуз здесь?!

– Миледи, – проговорила Самира, – мне велено сказать вам: «Меня послал Элан».

– Элан? – Уилл недоуменно взглянул на Самиру. – Может, кто-нибудь объяснит мне, ради всего святого, что здесь происходит?

– Или пришел конец моему заточению, – сказала Джоанна. Она пригладила волосы и отшвырнула гребень, – или же конец всем нам. И Эмброуз здесь, как и обещал Элан. Он не подвел меня, теперь я помогу ему. Пойдемте, Уилл, Самира. Не будем заставлять их ждать.

– Ты хочешь сказать, что готова спуститься в большой зал? – воскликнул Уилл.

– Дорогой мой сын, – Джоанна погладила его по щеке, затем положила руку ему на плечо: – Не отрицаю, там нас ждет опасность; но я тебе обещаю, что еще до конца этого дня ты получишь ответы на все свои вопросы. Так пошли?

Она не стала дожидаться его ответа. Дверь ее темницы была открыта нараспашку, и стражник почтительно отступил в сторону, чтобы она могла пройти. С высоко поднятой головой Джоанна вышла впереди молодых людей из опостылевшей темницы и спустилась вниз…

…в большой зал как раз в тот момент, когда Рэдалф громко провозглашал, что Элан виновен в убийстве Криспина. Рэдалф увидел дочь и внука, как только они вошли. При виде Джоанны брови его полезли вверх, но он не преградил ей дорогу: пусть услышат, как он разоблачает беглых преступников – Элана и Пирса.

– Однажды вы сбежали от моего возмездия, – объявил Рэдалф Элану. – Но второй раз вам это не удастся. Я повешу вас и вашего сообщника на стене замка.

– Дедушка! – Уилл, оставив Джоанну с Самирой, поспешил к Рэдалфу. – Я слышал последние слова твоего обвинения. Неужели это так? Неужели сэр Люкас и сэр Спирос убили моего отца?

– Лживые имена лживых людей, – гремел Рэдалф. – Из собственных уст святого отца я услышал признание, что они его родичи, и тогда я тоже узнал их. Да, Уилл, это Элан из Уортхэма и Пирс из Стоуксбро вернулись на место своего преступления.

– Дедушка. – Юношеское лицо Уилла побледнело, губы твердо сжались. Он протянул к Рэдалфу правую руку. – Дай мне свой меч. Это мое право… нет, более чем право, это мой долг казнить нелюдей, которые убили моего отца. Разреши мне это, дедушка. Не передавай их во власть Бэрду. Возмездие должен совершить я, сын славного рыцаря Криспина.

– Итак, ты воистину мой наследник. – Рэдалф сверкающим от гордости взглядом окинул Уилла. – За те несколько недель, которые прошли со времени твоего возвращения из замка, где ты воспитывался, я начал страшиться, что мой внук стал слишком мягким. Да, дорогой мальчик, ты требуешь права мести, которое поистине принадлежит только тебе. Смело действуй, Уилл! Пусть свершится наконец правосудие. Коли убийцу в брюхо, как когда-то он заколол твоего отца. Стража! Крепко держите подлых убийц. Настал час казни. – И, бросив торжествующий взгляд на Джоанну, Рэдалф вытащил свой меч и вложил его в правую руку Уилла.

Двое солдат схватили Элана, заломили ему руки за спину и держали так, что он не мог шевельнуться. Двое других точно так же крепко держали Пирса.

– Я считал вас друзьями. – Уилл приблизился к ним и поднял меч Рэдалфа. – С открытой душой я пригласил вас в свой дом и оказал гостеприимство. Вы сидели за моим столом и ели вкусные блюда, которыми я вас угощал. Лжецы! Убийцы! Воры! Вы украли у меня жизнь моего отца до того, как я родился на свет. – Он направил меч на Элана и приготовился колоть.

– Нет! – Вопль Джоанны взорвал тишину зала. Она кинулась к Элану, закрывая его своим телом. – Если хочешь убить его, убей сначала меня!

Солдаты были так ошеломлены внезапным поступком Джоанны, что почти отпустили своих жертв. Элан высвободил руки и, крепко обняв Джоанну, спрятал ее за своей мощной спиной.

В тот же самый момент Пирс так же освободился от потрясенных стражников, державших его, и, когда его правая рука вырвалась из цепких рук, Роэз вложила в нее меч.

– Никто не видел, как я его подняла, – шепнула она. – Пусти его в ход.

– Он мне понадобится. – Пирс двинулся туда, где посреди зала одиноко замерла Самира. Рэдалф тоже шагнул к ней, протягивая вперед руку, чтобы схватить ее за запястье. Самира, увидев, что он приближается, отпрянула в сторону, и в ту же минуту Пирс встал между ними.

– Только пальцем коснись моей дочери – и ты умрешь, – произнес он низким угрожающим голосом.

– Дочери? – воскликнули Уилл и Роэз.

– Это правда, – сказала Самира. Не обращая внимания на солдат, чьи вынутые из ножен мечи были направлены на нее и Пирса, она продолжала: – Я, дочь Пирса, барона Аскольского, этот титул мой отец заслужил своим мужеством в сраженьях. А теперь пришло время сказать всю правду. Дядя Эмброуз, убеди лорда Рэдалфа позволить тем, кто хочет раскрыть всю правду, сделать это.

– Только не я, – отвечал отец Эмброуз, приближаясь к ней. – Я не касался оружия с тех пор, как стал аббатом, но думаю, что эти воины скорее убедят Рэдалфа, чем служитель церкви.

– Какие еще воины? – взбесился Рэдалф, оглядываясь по сторонам. – Я не вижу здесь воинов, кроме дюжины моих, а они тебя не будут слушаться, жалкий поп.

Эмброуз лишь слегка кивнул головой, и монахи, которые пришли с ним, скинули свои рясы, под которыми оказались кольчуги и мечи. Когда Рэдалф, круто повернувшись на каблуках, рванулся к выходу звать подкрепление, он понял, что несколько пришельцев, став спина к спине, не позволят ни единой душе покинуть большой зал или войти в него.

Люди Рэдалфа растерянно оглядывались кругом, безмолвно ожидая приказа. Бэрд стоял одиноко и, положив руку на меч, следил глазами за Рэдалфом.

– Дьявольщина! Что это значит? – заорал Рэдалф на Эмброуза.

– Это мои воины, – ответил Элан, – воины Элана, эмира Трапанийского, первого помощника эмира эмиров королевства Сицилии. – Он продолжал перечислять список своих титулов и почетных званий. В зале становилось все тише, по мере того как находившиеся в нем начинали понимать, что имеют дело не просто с мошенником, объявленным «вне закона». Покончив со своими титулами. Элан сообщил и все титулы Пирса. Завершив и это, он, обняв за плечи Джоанну, направился через весь зал туда, где посередине стояли Пирс и Самира.

– Мама? – Уилл кинулся к матери, и она, протянув ему руку, прижала сына к своей груди.

– Оставайся со мной и молчи, – приказала она. Рэдалф, однако, молчать не стал. Он начал бушевать.

– Схватите их! – бесновался он. – Этот человек покалечит мою дочь. Остановите его, я приказываю!

Ни один человек из Бэннингфорда не двинулся. Отчасти потому, что Бэрд молчал, а еще потому, что люди Элана стояли с мечами наготове. Во время этой неразберихи в зал привели Лиз, и теперь она стояла сзади Бэрда, наблюдавшего за происходящим, прислушиваясь ко всему с чуткостью дикого зверя, увидевшего добычу и приготовившегося ее схватить.

– Садитесь на свое кресло лорда, барон Рэдалф, – издевательски произнес Элан. – Эмброуз, позвольте начать диспут.

– Тут нечего обсуждать, – взбунтовался Рэдалф, не двигаясь с места. – Эти люди преступники, королевским указом они объявлены вне закона. Любому дозволяется их убить.

– Ты лжешь! – Джоанна вырвалась из объятий Элана и отпустила руку Уилла, чтобы встать лицом к лицу с отцом. Глаза ее сверкали гневом, накопившимся за восемнадцать лет лжи и заточения, но голос звучал твердо. – Элан не убивал Криспина, а Пирс не был пособником в этом убийстве. И ты это знаешь! Ты всегда это знал.

– Мама! – воскликнул Уилл, приближаясь к ней. – Ты переволновалась. Дай мне отвести тебя в твою комнату, а мы, мужчины, проследим за тем, чтобы справедливость восторжествовала.

– Я никогда больше ногой не ступлю в эту комнату-тюрьму, – объявила Джоанна. – Я скорее умру, чем вернусь туда. И никакая справедливость не восторжествует в этом зале без моих показаний. Вильям Криспин, тебе лгали всю жизнь, лгали обо мне, о твоем отце, об этих двух достойных людях, которых сейчас здесь ложно обвиняют. Меня принудили оставаться в этой комнате угрозами расправиться с тобой и Роэз, если когда-нибудь скажу хоть слово правды. Потому что я знаю, как был убит твой отец, кем и почему.

– Роэз, немедленно уведи безумицу, – приказал Рэдалф. – Моя дочь сошла с ума, несчастное создание. Поэтому я и охранял ее все эти годы.

– Я не сошла с ума, – возмутилась Джоанна, – хотя было время, когда мне казалось, что теряю рассудок.

– Пусть леди Джоанна поведает нам то, что собиралась, – вмешался Эмброуз, предупреждая новую ложь Рэдалфа. – У меня есть личные мотивы узнать правду о тех событиях, о которых она расскажет. Это ведь моего племянника убили. Я хочу услышать исповедь Джоанны.

– Она не скажет ничего заслуживающего доверия, – завизжал Рэдалф.

– Я сам решу – верить леди Джоанне или нет после того, как выслушаю ее, – твердо сказал Эмброуз. – Рэдалф, если вы не хотите садиться, сяду я. Я, согласитесь, старше вас, и кости мои ноют. – Он подошел к верхнему столу и опустился на стул, который обычно занимала Роэз. Его независимое поведение заставило всех в зале стать лицом к возвышению, так что само собой получилось, что Эмброуз занял положение судьи, в то время как те, кто стоял ступенькой ниже, выглядели теперь просителями.

– Рэдалф, я приглашаю тебя присоединиться ко мне. – В душе Эмброуз глумился над низверженным негодяем.

– Я останусь там, где стою, – издевательским тоном ответил Рэдалф. – Я не выношу самонадеянных претензий отцов церкви всех судить.

– Это заметно. – Эмброуз чуть улыбнулся. – Можете говорить, леди Джоанна, и я надеюсь, что никто не станет вас перебивать, пока вы не кончите свою повесть об известных вам злодеяниях.

Джоанна сделала несколько шагов к возвышению, пока не оказалась в полосе света, который отбрасывали факелы, вставленные в кольца на стене. Ее темное платье сливалось с сумраком зала, поэтому освещенное синеглазое лицо и воздушные золотые волосы сияли, делая Джоанну похожей на ангела. Ее светлый облик вызывал особое доверие к тому, что она говорила. Чувствуя это, она излагала события спокойно и четко.

– Сначала я была слишком потрясена и убита горем, чтобы понять преступный смысл того, что увидела в страшную ночь, когда был убит Криспин, – рассказывала Джоанна. – Позже я была вынуждена подчиниться приказу отца не покидать своей комнаты. Когда я узнала, что ношу дитя Криспина, то сочла за лучшее не сопротивляться. Уже до твоего рождения, Вильям Криспин, я любила свое дитя так сильно, что не могла рисковать, боясь, что тебе могут причинить какой-нибудь вред. Элан и Пирс уже уехали, исчезли и по настоянию моего отца были объявлены вне закона. К той поре я убедилась: что бы я ни сказала о той трагической ночи, мне не поверят. Я поняла, что могу надеяться только на себя.

– За месяц, прошедший до рождения моего сына, – продолжала Джоанна, обращаясь теперь прямо к Эмброузу, – у меня было время прийти в себя от потрясения и все хорошо обдумать. Я начала вспоминать обрывки разговоров, мелкие подробности, соотносить их между собой. К моменту рождения Вильяма Криспина я уже знала, кто убийца моего мужа. Все эти годы я жила с этим камнем в сердце.

Джоанна на мгновение замолчала, оглянулась вокруг на лица стоявших в зале дорогих родственников, друзей, незнакомцев и ее возлюбленного Элана. Затем она снова устремила так много говорящий взгляд на отца Эмброуза.

– Для тех, кого не было в Бэннингфорде во время моей свадьбы, позвольте мне сказать, что отец устроил мой брак с Криспином из Хафстона, потому что это супружество объединило бы наши земли и в надежде, что Криспин станет надежным союзником в гражданской войне, которую предвидел отец после смерти короля Генриха. И в этом решении отец проявил мудрость, ибо гражданская война вскоре началась. (Она не закончилась до сих пор.) Но больше всего от брака с Криспином отец хотел наследника, который бы владел объединенными землями.

Однако у Криспина были еще земли в Нормандии, и в первый же свой вечер в Бэннингфорде он объявил, что, как только закончатся свадебные торжества, он повезет меня туда на несколько лет. Еще он говорил о паломничестве в Компостелу, которое на долгое время задержит его вне Англии.

– Вот это горячее желание Криспина уехать из Англии и стало главной причиной его смерти, – объявила Джоанна. – Мой отец не мог допустить малейшего нарушения своих тщательно продуманных и выношенных корыстных планов: завести надежного партнера на землях, граничащих с Бэннингфордом, и заполучить внука, чьим воспитанием он мог бы руководить.

– Какой дальновидный барон не захотел бы того же? – фыркнул Рэдалф. – Этот бред безумной женщины не убедит даже младенца.

– Неужели? – Джоанна обратила на него тяжелый холодный взгляд. – Отец Эмброуз, помните ли вы, как вероломно условия моего брачного договора были изменены в день свадьбы?

– Это событие я помню очень ясно, – ответил Эмброуз. – Я тоже засомневался в добросовестности брачного договора, хотя, к несчастью, только после того, как Элан и Пирс уехали из аббатства Святого Юстина в Бэннингфорд. Я велел принести мне этот договор из подземного хранилища, где находятся важнейшие документы. Вчера я заново перечитал свадебный договор Криспина и Джоанны. Согласно ему, в случае смерти Криспина Рэдалф становится опекуном его земель и хранит их для детей от этого брака. Что Рэдалф и сделал: он управлял объединенными землями со дня смерти Криспина, и он же стал опекуном сына Криспина.

– В этом договоре еще говорилось, что также в случае моей смерти Криспин должен был управлять моими землями, – заметил спокойно Рэдалф, еще не подозревавший, что его ждет.

– Все так, – согласилась Джоанна. – Но эта часть договора не имела для тебя никакого значения, потому что Криспин уже объявил о своем окончательном решении покинуть Англию, и тогда ты задумал убить его.

– Это бессмысленная ложь! – истерично закричал Рэдалф.

– Ты дал ему провести со мной несколько ночей, надеясь, что ребенок будет зачат, – невозмутимо продолжала Джоанна, не обратив внимания на вопли Рэдалфа. – Но ты не мог отпустить меня из-под своей власти, потому что я была твоей единственной надеждой, женщиной, способной родить тебе наследника.

– Когда Криспин был убит, – негодовал Рэдалф, – я был за столом на своем хозяйском кресле, на виду у всех гостей. Отец Эмброуз, вы же тоже сидели за верхним столом и видели меня.

– Я и не говорю, что ты сам это сделал, – возразила Джоанна. – Я сказала, что ты задумал его убить.

– Расскажи им, – торопил ее Элан. – Расскажи всем, кто убил твоего мужа.

– Это сделал Бэрд, – заявила Джоанна.

– Вы лжете, леди, – рассмеялся Бэрд, – я разносил вино гостям Рэдалфа по его особому распоряжению, потому что это был слишком дорогой напиток, чтобы доверять его простым слугам. Все бывшие в тот вечер в зале видели меня.

– Ты на самом деле разносил вино, – подтвердила Джоанна, – держал поднос, пока Лиз разливала вино в кубки. Большинству гостей она наливала из одного кувшина, но был еще и второй кувшин, в котором было вино, разбавленное настоем ядовитых трав и маковым отваром, который Лиз украла из лекарственной кладовой Роэз. Ты сам наполнял кубки Криспина, Элана и Пирса.

– Вранье, – снова рассмеялся Бэрд. – Не было никакого вина с маковым отваром. Рэдалф, я боюсь, что вы правы. Эта бедная женщина сошла с ума. С вашего разрешения я отведу ее в комнату на башне.

– И по дороге туда сбросишь меня с лестницы, чтобы я сломала себе шею и замолчала навсегда? А затем объявишь, что сделала это сама в состоянии безумия? – иронизировала Джоанна. – Мне потребовалось много времени, Бэрд, чтобы вспомнить, как свершилось преступление. Теперь не перебивай меня. Выпив разбавленное настоями вино, Криспин и Элан почувствовали себя плохо и кинулись в зал перед дверью и потом в укромное место. Пирс отправился с Криспином, чтобы ему помочь. Когда я последовала за ними, то увидела, как кто-то выходил из двери малого зала во внутренний дворик. Это был ты, Бэрд, с окровавленными руками и в запачканной кровью тунике. Однако когда ты потом вернулся в зал с отцом и понес меня в мою комнату, на тебе была твоя старая коричневая туника. Потрясение от смерти Криспина на месяцы изгнало эти бесценные воспоминания об истинном убийце из моей памяти.

– Бэрд?! – Рэдалф обернулся к своему капитану. – Неужели это правда? Это был ты? И все это время я доверял тебе. Как ты мог меня предать, изменник и убийца!

– То, что я совершил, было сделано по вашему строжайшему приказу, – проскрежетал Бэрд. Дико оглянувшись по сторонам, он заметил Лиз, стоявшую позади него. Он схватил ее за волосы и потащил на середину зала. – Скажи им, Лиз. Скажи им, что приказал Рэдалф в тот день.

– Отпусти меня, – рыдала Лиз. Бэрд швырнул ее на каменный пол и поднял ногу в огромном тяжелом сапоге, собираясь посильнее ударить жену.

– Прекрати сейчас же! – Эмброуз почти не повысил голоса, но он прозвучал громче рыданий Лиз и проклятий Бэрда. – Встань, глупая женщина, и. расскажи нам, что ты знаешь.

– Бэрд говорит правду, – промолвила Лиз, поднимаясь на ноги. – Рэдалф распорядился, чтобы подмешанное вино было подано лишь этим троим молодым людям. Он хотел, чтобы убийство выглядело обычной ссорой подвыпивших юношей. Увлечение сэра Элана леди Джоанной было замечено многими свадебными гостями и слугами. Так что молодого человека легко было бы обвинить в убийстве из-за ревности.

– Снова ложь, – твердо заявил Рэдалф, – если эти двое моих бесчестных слуг сговорились по какой-то причине убить моего зятя, я велю их тотчас же повесить. Более того, я принесу свои извинения Элану и Пирсу и прослежу за тем, чтобы указ о том, что они объявлены вне закона, был отменен.

– Я не собираюсь умирать за ваши преступления, Рэдалф. – В руке Бэрда оказался его меч, и он, оскалившись, бросился к своему хозяину. – Я беспрекословно исполнял все, что вы мне приказывали, но убить человека без вашего приказа я бы не посмел. Вы задумали убить Криспина, потому что он настаивал на путешествии в Нормандию и не желал отказываться от этого намерения. Вы решили покончить с ним, не будучи даже уверены, что Джоанна зачала от мужа. Вы не хотели, чтобы с так нужным вам брюхом ее увезли из Бэннингфорда и вы лишились власти над дочерью. Это вы держали ее все эти годы в башне, угрожая убить мальчишку и Роэз, если дочь осмелится рассказать кому-нибудь о страшной тайне. И это вы убеждали юного Уилла и всех, кто об этом спрашивал, что Джоанна сама уединилась в башне от неутолимой тоски по Криспину.

– Заткнись, болван! – завопил Рэдалф. – Молчать!

– А зачем мне теперь молчать? – прорычал Бэрд, оскалив зубы, как загнанный зверь. – Наконец люди узнали правду. Ты уже приговорен, Рэдалф, так же, как и я. Но я-то хранил тебе верность, надеясь, что ты меня вознаградишь, а ты меня предал, чтобы спасти свою шкуру. Я отрекаюсь от тебя. Ты мне больше не лорд!

Проговорив эти последние слова, Бэрд поднял свой меч и так быстро подбежал к барону, что никто не успел его остановить, и, сделав резкий выпад, пронзил Рэдалфа. Владелец Бэннингфорда согнулся пополам и рухнул на пол, судорожно схватившись за живот.

В первое мгновение никто не шелохнулся. Бэрд стоял сжав в руке меч, с которого капала кровь, и глядел на своего умирающего лорда.

– Отец! – Джоанна опустилась на колени и обхватила его руками, как когда-то держала тело Криспина.

– Джоанна, оставь его, – умолял Элан, пытаясь ее поднять.

– Не могу. Несмотря на то что совершил Рэдалф, он мой отец, – отвечала она, но голос ее был спокоен, а глаза оставались сухими. – Я должна подержать его в объятиях, пока он не умрет.

– Милорд. – Роэз опустилась на колени с другого бока умирающего барона и взяла безжизненную руку. – Рэдалф, скажи мне что-нибудь.

Рэдалф открыл глаза и поглядел сначала на дочь, потом на жену.

– Проклятые бабы, – прошептал он и испустил дух.

ГЛАВА 20

В зале стояла полная тишина. Джоанна медленно опустила тело отца на каменный пол. Она встала и подняла обессилевшую Роэз. Сзади них за верхним столом неподвижно сидел Эмброуз, хотя его долгом было сотворить отходные молитвы над телом Рэдалфа. Только у Бэрда хватило смекалки воспользоваться всеобщим замешательством.

– А теперь. – Бэрд указал на Уилла кровавым мечом, – вы все будете плясать под мою дудку. Оуэн, Гарт, хватайте мальчишку.

– Нет, – произнес Оуэн. – Раз Рэдалфа больше нет, молодой Уилл теперь наш новый барон. И мы будем слушаться только его приказов.

– Ты смеешь перечить мне, своему командиру? Тогда я сам это сделаю. – В мгновение ока Бэрд выбил меч Рэдалфа из руки Уилла и схватил юношу за горло. – Если хоть один смельчак приблизится, он умрет.

Выполнил бы Бэрд свою угрозу или нет, никто не узнал, потому что Лиз подобрала меч Рэдалфа и кинулась к нему. Впервые взявшись за такое тяжелое оружие, она сумела лишь неуклюже резануть Бэрда по руке. Серьезного увечья это ему не причинило, но все-таки она ранила его настолько сильно, чтобы Бэрд выронил меч и отпустил Уилла.

В суматохе, которая началась вслед за этим, Бэрд упал, сраженный мечами воинов Элана. Лиз уронила на пол меч Рэдалфа и как во сне пошла прочь от тела Бэрда не останавливаясь, пока не достигла верхнего стола. Там она остановилась и поглядела прямо в глаза Эмброузу.

– Делайте со мной, что хотите, – проговорила Лиз. – Это уже не важно. Сегодня я отомстила и за себя.

Ты оказалась достойной женщиной, – ответил ей Эмброуз. – Я благодарю тебя за то, что ты сделала. Твое своевременное нападение на Бэрда было храбрым поступком. Он легко мог тебя убить, и уверен, задушил бы и молодого Уилла.

– Храбрым поступком? Нет, я не храбрая. – Лиз горько усмехнулась и продолжала тихим, но гневным голосом: – Разве, глядя на меня, можно подумать, что я побочная дочь знатного рода и при жизни моего отца меня лелеяли и баловали? И очень любили. Рэдалф заполучил меня в плен после взятия отцовского замка, а когда обесчестил меня, отдал Бэрду. С того самого дня я жила в вечном страхе. Каждый раз, когда Бэрд обладал мною, вернее насиловал, то угрожал расправой, если я посмею сопротивляться. Все, что я совершала, помогая ему и Рэдалфу в их грязных делах, вынуждено страхом.

– Мне очень жаль, леди Джоанна и леди Роэз, – обратилась Лиз к дочери и жене Рэдалфа, которые подошли к верхнему столу, – но я боялась за свою жизнь. Я заранее знала, что Рэдалф и Бэрд продумали убийство барона Криспина, но у меня не хватило смелости рассказать какому-нибудь влиятельному человеку, который мог бы им помешать. И я была слишком запугана, чтобы открыть тайну позже, и снова моя трусость принесла большое горе достойным людям.

Но что бы я ни делала для Бэрда, этого всегда было мало. Его жестокость ко мне превратилась в манию. С каждым годом моя ненависть к нему разрасталась все больше и больше, но я была в надежной ловушке, пока не приехали эти странники. – Лиз указала на Пирса и Элана. – С их появлением я начала понимать, зачем они в Бэннингфорде, но не выдала их ни Бэрду, ни Рэдалфу. Это из-за того, что я промолчала, они сейчас живы и правда наконец открылась.

– Это из-за того, что ты ничего не сделала еще тогда, много лет назад, когда я был вынужден бежать из Англии, – возмутился Элан, подошедший к Джоанне и Роэз. – Благодаря твоему молчанию, которым ты столь гордишься, мы с Пирсом были объявлены вне закона. Одно твое слово спасло бы нас. Но ты предпочла смолчать.

– Кто поверил бы служанке, которую Бэрд и Рэдалф назвали клеветницей и предательницей? – вскричала Лиз. – Если бы я осмелилась сказать хотя бы единое словечко, намекавшее на правду, любой из них убил бы меня на месте и вам бы это пользы не принесло. Но вам ведь не понять, в каком я была безысходном положении! Никто из вас не знает, что значит жить в постоянном страхе столько лет.

– Я знаю, – откликнулась Роэз. – Бывали времена, когда я готова была вонзить кинжал в Рэдалфа, если б сумела преодолеть свой нечеловеческий страх перед этим чудовищем. И я с радостью убила бы наушника Бэрда за его подлые и жестокие поступки.

– Пожалуйста, – обратилась Роэз к Эмброузу. – Пожалуйста, не судите Лиз строго. Помните, что это она помешала Бэрду задушить Уилла.

– Это не дело церкви. И не отцу Эмброузу, а мне судить Лиз. – Эти слова произнес молодой Уилл, и все взоры обратились к нему. – Я наследник Бэннингфорда и Хафстона и ваш новый барон. Но кажется, только один Оуэн понял, кем теперь я стал.

– Уилл, она спасла тебе жизнь! – Роэз не дрогнула под суровым взглядом юноши, которого знала с минуты его рождения.

Только теперь стало ясно, что никто из близких не знал Уилла так хорошо, как им казалось.

– Леди Роэз, – глухо произнес Уилл, – если вы не чувствуете искреннего горя, то проявите по крайней мере уважение к вашему покойному мужу. Немедленно позаботьтесь о теле убитого. Он будет похоронен завтра утром, после всенощного бдения в часовне. Я уверен, что отец Эмброуз сочтет за честь совершить отпевание.

– Но как же быть с Лиз, – не успокаивалась Роэз, положив руку на плечо служанки, словно желая защитить ее.

– Заберите Лиз с собой. Я решу ее судьбу позднее, – пообещал юный барон. – Я не забуду просьбу, леди Роэз. А что касается вашей персоны, я ожидаю не позднее чем через час увидеть жену покойного деда в полном трауре.

– Оуэн, вы новый капитан охраны замка, – объявил он. – Гарт, вы займете место его помощника. Отрядите шесть человек охраны перенести тело моего деда, куда скажет Роэз, и найдите искусного столяра, чтобы приготовил гроб. Освободите зал от остальных воинов. Найдите место в конюшнях для лошадей воинов, прибывших с нашими гостями, и удобные места для ночлега самих гостей. И проследите, чтобы хорошенько вымыли пол в зале.

– Да, милорд, – обратившись к своим подчиненным, Оуэн начал отдавать приказания. Зал быстро опустел. В нем остались только Элан, Пирс, Эмброуз, Самира, Джоанна и сам Уилл.

Элан и Пирс стояли, тихо разговаривая с отцом Эмброузом, и наблюдали за Уиллом, стоявшим рядом с матерью и дочерью Пирса.

– Мальчик прекрасно держится, хотя Уиллу только весной исполнится восемнадцать, – сказал Эмброуз. – Сомневаюсь, что ему понравится то, что я сейчас скажу, но юноше понадобится опекун до тех пор, пока он не повзрослеет настолько, чтобы его посвятили в рыцари.

– Многих юношей посвящали в рыцари до того, как им исполнился двадцать один год, – заметил Элан. – А то, как вел себя Уилл в течение последнего часа, говорит мне, что он истинный сын своего отца и будет хорошим бароном и здесь, и в Хафстоне.

– Я был когда-то опекуном Криспина, – напомнил им Эмброуз. – Но в те дни ваш покорный слуга был моложе. Снова эту почетную миссию я не возьму на себя без чьей-нибудь помощи.

– А есть в Бэннингфорде достойный барон или рыцарь, который мог бы жить вместе с Уиллом и направлять его до совершеннолетия? – спросил Элан.

– По правде говоря, выбор есть, – ответил Эмброуз. – Так как Уилл теперь наследует два баронства, разумеется с утверждения этих титулов королем Стефаном, я думаю, что прекрасные люди, которых я имею в виду, будут Уиллу очень полезны. Что вы скажете на это, мои друзья?

– Мы? – воскликнул Пирс. – Нет, это невозможно!

– У меня на ближайшее будущее совсем другие планы, – промолвил Элан, не отрывая глаз от Джоанны. – Она вытерпела столько страданий в своем заточении! Я собираюсь увезти ее из мрачного английского замка и холодной зимы туда, где она будет купаться в солнечных лучах до конца своих дней.

– Я вспоминаю время, когда у нас были серьезные затруднения и я вам помог. – Эмброуз помрачнел. – Я всего лишь прошу вас вернуть долг за мои добрые деяния.

– Дядя Эмброуз, ты совсем потерял совесть, – благодушно рассмеялся Пирс.

– Удивительно, не правда ли? Но если бы вам довелось возглавить нищее аббатство, вы тоже быстро научились бы выживать, с горечью выпрашивая милости и пожертвования у любого, кто наделен чувством сострадания. Не следует забывать, – продолжал Эмброуз, – хотя свершившееся сегодня возмездие снимает с вас обвинение в убийстве, но все необходимо оформить по закону. Кто-то должен отправиться ко двору короля Стефана и представить ему вашу петицию об отмене указа, объявившего вас вне закона. Позволю себе заметить, что святой отец, являющийся также уважаемым аббатом, будет для улаживания этих серьезных дел самым лучшим из адвокатов.

– Особенно если он склонен к взяткам, – подмигнул Элан Пирсу. – Нет, этот безгрешный человек ведет себя просто возмутительно.

– Я и говорю, он совсем потерял совесть. – В глазах насмешника Пирса зажглись лукавые огоньки. – Подумать только, аббат добровольно совершает доброе дело, что вполне естественно для его сана, а затем, восемнадцать лет спустя, пытается заставить тех, кому он помог, расплачиваться за то, что является его долгом.

– Как я понимаю, – обратился Элан к Пирсу, – он предлагает нам почетное звание опекунов юного барона.

– Я буду часто вас навещать в Бэннингфорде, – пообещал Эмброуз, – так что ваши новые обязанности не будут слишком обременительны.

– Аббат будет давать нам советы по защите замка, – продолжал шутить Пирс, обращаясь к Элану.

– О защите замков я знаю столько же, сколько и вы, – парировал находчивый Эмброуз. – Должен признаться, что бывают времена, особенно если меня вызывают разбираться в ссорах между братьями аббатства или когда нехватка съестных запасов для голодных селян тяжким грузом лежит у меня на сердце, я страстно тоскую по тем далеким дням, когда был простым рыцарем.

– Ты никогда не был простым рыцарем, – возразил Элан.

– Я жду серьезного ответа. – Эмброуз перевел взгляд с Пирса на его друга. – Согласны временно пожертвовать светскими развлечениями ради Криспина? Ради Уилла? Ради меня?

– Мы в большом долгу перед Криспином, – сказал Элан, печально глядя на Джоанну.

– А я перед тобой еще в большем долгу. – И Пирс положил руку на плечо Эмброуза.

– Благодарю тебя, Господи, и всех Твоих святых за то, что есть на свете честные люди, – вознес мольбу счастливый Эмброуз.

В нескольких шагах от старших мужчин, обсуждавших важные дела, Самира приблизилась к новому барону и протянула к нему руки.

– Уилл, когда я увидела, что Бэрд схватил тебя, я смертельно испугалась.

Однако, вместо того чтобы приветливо улыбнуться ей, Уилл отшатнулся, гневно сверкнув глазами.

– Раз уж я пытаюсь быть честным, – произнес он, – скажу, что терпеть не могу лживости в других. С момента появления в Бэннингфорде ты лгала мне. Ложью оказались твои россказни, и лживы были умолчания.

– Но ведь теперь ты знаешь, почему я так поступала, и должен понять, что такое поведение было необходимо, чтобы потом восторжествовала правда, скрывавшаяся столько лет. У всех нас была святая благородная цель. Даже Господь не карает за ложь во спасение.

– Я презираю лживость, особенно в женщинах, – упрямился Уилл.

– А как еще могут женщины справиться с мужчинами, как не обманом и хитростью. Ведь с мужчинами так трудно сладить, – оправдывалась Самира. Сдержав раздражение, вызванное его упрямством, она призналась: – Уилл, ты спрашивал меня, притворялась ли я, говоря, что ты мне нравишься. Я не кривила душой. Ты очень привлекателен.

– Вильям Криспин, – обратилась к нему Джоанна. – Я тоже лгала каждый раз, когда тебя видела, в течение всей твоей жизни до сегодняшнего дня. Я делала это, чтобы уберечь любимого сына.

– Я был единственным наследником Рэдалфа, – с душевной болью отвечал Уилл. – Он никогда не сделал бы мне плохого.

– Не сделал бы… после того, как понял, что ты вырастешь здоровым и крепким и тобой может гордиться любой барон. Признаю, что кое-какие моральные принципы у моего отца были. Он не убил меня… по крайней мере, пока я могла еще быть ему полезной. Но с годами он все больше наслаждался своей властью надо мной, ему по-садистски нравилось грозить мне, что тебе причинят вред или Роэз, если мы не будем покорными рабынями. Уилл, я пытаюсь лишь доказать, что лгала тебе по тем же причинам, что и Самира. И все это делалось для твоего же блага. Подумай о том, что я тебе сказала, и не суди Самиру так сурово.

– Уже дважды в течение часа меня просят быть не слишком строгим. Мама, я отвечу тебе теми же словами, что и Роэз: я обдумаю твою просьбу. А теперь приношу свои извинения. У меня есть обязанности. – И Уилл отошел от них, направляясь к Эмброузу с его друзьями. Самира готова была последовать за ним, но Джоанна остановила ее.

– Дай ему день-два привыкнуть к тому, что он новый барон, – мудро посоветовала она. – Он не глуп и вскоре поймет, что мы желали ему только добра.

– Может быть, вы и правы, – слегка успокоившись, Самира улыбнулась Джоанне. – Дядя Элан так много рассказывал мне о вас. На пути в Англию он поведал мне, что случилось, когда он впервые увидел дочь Рэдалфа. Я всегда считала Элана замечательным человеком, и если он никогда не переставал любить вас, значит, вы тоже замечательная женщина. Я надеюсь, что мы подружимся.

– Уверена, что так и будет. – Джоанна даже не обмолвилась ей о ранее высказанном намерении сына жениться на девушке. Увидев Самиру в первый раз, она одобрила выбор Вильяма Криспина и решила, что пора обучать будущую невестку быть хозяйкой замка.

– Роэз до конца дня будет занята подготовкой похорон Рэдалфа, – сказала она. – Разве не печально, что я не могу даже думать о нем как о родном отце? Я от рождения была лишена отцовской любви. Он теперь просто покойный барон, и вместо горя дочери я чувствую только облегчение, что его больше нет на свете. Самира, мне понадобится твоя помощь. Я не знаю всех этих слуг, за исключением Лиз и одной поломойки, а раз у нас будут гости, предстоит много сделать. Нужно приготовить комнаты для Элана и Пирса, так как больше им не понадобится спать у твоих дверей. И мне нужна новая комната: прежняя – это тюрьма. Покои лорда Рэдалфа должны быть вымыты, вычищены и подготовлены для Вильяма Криспина. Роэз тоже понадобится другая комната; еще нам надо подобрать спальню для отца Эмброуза, не говоря уже о воинах Элана. И всех их надо хорошо накормить. – Продолжая перечислять неотложные дела, она уводила Самиру из зала в сторону кухни.

Пирс нагнал Роэз в тот момент, когда она покидала часовню, где лежало в гробу тело Рэдалфа с одной высокой свечкой в головах и второй – в ногах. Пирс взял Роэз за руку и отвел в сторону.

– Я должен кое-что у вас выяснить, – сказал он ей. – Правда, что вы говорили Бэрду или нет? Вы спали прошлой ночью с Рэдалфом?

– Нет. – Серые глаза Роэз смотрели открыто, и лишь легкая грусть в них напоминала о событиях этого дня. – Правду я сказала вам вчера, сэр Пирс. Уже много лет Рэдалф был не способен выполнять свой супружеский долг. А то, что я сказала Бэрду, было просто слабой попыткой удержать его, чтобы он не вызвал в зал Рэдалфа. Я надеялась дать вам и сэру Элану время придумать, как убежать из Бэннингфорда. Но моя попытка провалилась. Не очень-то я опытна в таких хитроумных делах.

– В этом вы ошибаетесь, миледи. – Пирс вздохнул с облегчением. – Вы изумительно хороши.

– А разве имеет какое-нибудь значение, спала я с моим покойным мужем или нет? – не без волнения поинтересовалась она, внимательно наблюдая за выражением его лица.

– Имеет, и очень большое, – ответил Пирс. – Хотя почему это так, я не могу понять. Я с вами едва знаком. Мне бы это должно быть безразлично.

– Но ведь мы старые друзья, – сказала она. – Я заметила вас еще на свадьбе Джоанны. Поэтому и узнала так быстро, когда вы снова вернулись. Я не могла забыть ваших черных глаз и то, как учтивы вы были со мной, в то время как Рэдалф всегда был непростительно груб.

– Роэз. – Он легко провел рукой по ее щеке, и она повернула лицо, уткнувшись Пирсу в ладонь и наслаждаясь прикосновением к ее телу.

– Мне бы очень хотелось услышать правдивую историю ваших странствий после того, как вы покинули Англию. Могу себе представить, какая бы это была длинная и увлекательная повесть и, наверное, очень романтичная. Вы мне расскажите об этом?

– Нынче вечером мне вовсе не хочется разговаривать. – Он ласково обвел пальцем ее капризную нижнюю губку. Пирс понизил голос до чуть различимого шепота, но все-таки Роэз уловила изумление в его словах. – Однажды любовь посетила меня, но я почти два года отказывался признавать ее. Теперь я стал старше и мудрее. Мне известно, как коротка жизнь. Больше я не буду так слеп.

– Я никогда не получала от мужчины самых малых проявлений любви, – призналась Роэз. – Не изведала ни нежности, ни доброты, пока ты не поцеловал меня в тот первый вечер.

– Тогда это не был поцелуй любви.

– Это я почувствовала, но даже тот первый поцелуй был для меня откровением.

– А если бы я сейчас поцеловал тебя? – прошептал он. – Теперь я страстно хотел бы этого. – К его удивлению, она испуганно попятилась.

– Не здесь, – проговорила она. – Не преданное земле тело покойного Рэдалфа еще лежит в часовне. И не на той постели, где я так бесстрастно проводила ночи с Рэдалфом. Джоанна выразила желание посетить гробницу Криспина, а затем покинуть Бэннингфорд. Когда мы будем в Хафстоне, милорд, барон Аскольский, я уверена, что почувствую… – Она замолчала, подыскивая нужное слово. – Я почувствую себя… готовой отдать вам свою любовь.

– Я буду терпелив, – пообещал Пирс, – хотя это и нелегко.

– Неужели, милорд? Как лестно! – Она одарила его счастливой улыбкой, бросающей вызов ее мрачному вдовьему облачению. Однако Роэз быстро погасила улыбку, потому что появился Уилл, провожавший мать в часовню молиться над гробом Рэдалфа. За ними следовал Элан. Как ни пело сердце Роэз от внезапно обретенной свободы, освобождения от жестокого ига Рэдалфа, обычаи следовало соблюдать; она знала, как важно это для Уилла. На юношу в этот день свалилось слишком многое, и она сделает все возможное, чтобы смягчить траурную церемонию. Ей придется в присутствии Уилла скрывать свои чувства к Пирсу.

– Милорд барон, – обратилась Роэз к Пирсу. – Соблаговолите ли вы присоединиться к нам в часовне или предпочтете не появляться там?

– Я пойду с вами, – ответил Пирс. – Рэдалфу понадобится много молитв, все, какие мы только можем вознести Господу, чтобы он простил непомерные грехи этого человека.

– Это очень великодушно с вашей стороны, сэр, – Уилл приостановился у двери в часовню, – если помнить, как вы пострадали по вине деда.

– Мои воспоминания остались в прошлом. И если продолжать гневаться, это лишь отравит мне душу. Настало время прощать. – Пирс предложил руку Роэз. Так вместе они вошли в часовню вслед за Уиллом, Джоанной и Эланом.

* * *

В течение второй половины этого дня и вечера Роэз держалась на почтительном расстоянии от Пирса. Все свое внимание она сосредоточила на Уилле, который распоряжался и принимал решения, словно был гораздо старше своего возраста. Чуткая Роэз заметила, что он почти ничего не ел ни за полуденной трапезой, ни вечером, а потом вообще исчез из зала задолго до того, как остальные обитатели Бэннингфорда стали готовиться ко сну. Роэз догадалась, что она знает, куда он мог пойти.

Как и ожидала, она нашла его в прежней комнате Джоанны. Он открыл ставни и, став коленями на подоконное сиденье, всматривался в темноту. Келья пленницы была освещена лишь светом звезд и бледным сиянием месяца. Роэз приблизилась к Уиллу и молча встала сзади него. Легким кивком он дал понять, что ощутил ее присутствие.

– Я верил, что она никогда не выходит отсюда по собственной воле, – наконец произнес он. – Каким жестоким был дед, если позволил ей созерцать только этот клочок мира, только то, что видно из этих двух узких окон-бойниц.

– Он еще позволял ей прогуливаться по крепостным стенам. В ясную погоду, – уточнила Роэз, усаживаясь рядом.

– Под стражей. Чтобы она не смогла ни с кем заговорить, – с горечью отозвался Уилл, – и только после того, как ты настояла на этой милости. Как жутко было ей сознавать, что после каждой прогулки она обязана вернуться сюда. Подумать только, я ведь восхищался Рэдалфом и хотел походить на него.

– Ты покинул Бэннингфорд, когда тебе едва исполнилось семь лет, – напомнила ему Роэз. – В конце концов, ты видел его, только когда он гостил у графа Босоувера или когда вы встречались при дворе. Я уверена, что во время этих кратких свиданий Рэдалф был весьма обаятельным. Он умел быть таким. Поэтому ты никак не мог распознать его истинную сущность.

– Я уже дома семь недель, – не согласился Уилл. – Мне всегда говорили, что я не глуп, почему же не понял истинного плачевного положения моей матери?

– Потому что все мы содействовали притворству Рэдалфа, – возразила ему Роэз. – Мы не давали тебе повода усомниться в благородстве деда.

– Ты тоже жила в страхе. – Уилл слегка подвинулся и уселся поудобнее. В слабом свете месяца Роэз едва различала его лицо. – Каким же чудовищем был этот человек.

– По-моему, его сделало таким неистовое желание иметь наследника, – предположила Роэз. – Возможно, он чересчур долго и настойчиво хотел сына и надежда иссякла. Кто может теперь сказать, что было у него на уме? Одно несомненно: после того как убили твоего отца, Рэдалф пошел на все, чтобы скрыть это преступление и обеспечить свою безраздельную власть над землями, которые заполучил столь богопротивным образом. Слава небесам! – теперь весь этот кошмар кончился и все мы начинаем жизнь заново. Ты прекрасно держался сегодня, Уилл. Криспин гордился бы таким сыном.

– Я так мало знаю о Криспине. Все, что вы мне о нем говорили, сводилось к одному: отец был хорошим и честным человеком.

– Он и был таким. По-моему, ты очень на него похож. – Внезапно ее осенило, и Роэз, наклонившись к Уиллу, нежно коснулась его руки. – Если ты хочешь больше узнать об отце, спроси его лучших друзей и родственников. Поговори с Пирсом и Эланом.

– Моими новыми опекунами? – В голосе Уилла прорвалось раздражение из-за этого, как ему казалось, унизительного предложения Эмброуза. – Я вполне способен сам управлять своими поместьями.

– Несомненно, можешь, если судить по сегодняшнему дню, – согласилась Роэз. – Но, Уилл, это ведь всего на несколько месяцев. Пирс считает, что тебя посвятят в рыцари на восемнадцатилетие. И наверное, к тому времени король Стефан подтвердит твое баронство. Используй это время на то, чтобы сблизиться с друзьями отца. Тебе ведь они понравились с первого дня.

– Я так и сделаю.

– Это черта мудрого человека – меняться вместе с новыми обстоятельствами. – Услышав его тихий смех в ответ па ее советы, Роэз решилась задать вопрос, который мучил ее весь день. – Ты уже решил, как поступить с Лиз? Если не знаешь, у меня есть одно соображение.

– Какое же? – Имя Лиз уже не вызывало у него раздражения, он скорее спрашивал шутливо, чем зло, и ободренная этим Роэз стала рассказывать о жене Бэрда.

– Я всегда удивлялась тому, что Лиз, про которую мне говорили, представляя, что это простая рабыня, так хорошо знает хозяйство замка. Теперь я знаю почему. Ее воспитывали как будущую владелицу поместья. Лиз рассказывала, что отец устроил ее брак с одним из своих рыцарей. Став его женой, она бы заботилась о порядке в родовом замке. Но ее жених и отец были убиты в какой-то баронской междоусобице задолго до того, как я вышла замуж за Рэдалфа. С того дня несчастная женщина жила в постоянном страхе. Она поведала мне об изощренных издевательствах, которым подвергал ее Бэрд. Я даже не буду называть их, настолько это чудовищно. Своим зверским обращением Бэрд сломил ее дух. Если ты накажешь Лиз, она больше никогда не воспрянет. Но если ты сделаешь ее полезной людям, со временем она обреет уважение к себе.

– Как этого добиться? – спросил юный барон.

– Я хочу, чтобы ты сделал ее управительницей хозяйства замка. Если Лиз будет вести домашние дела, а Оуэн отвечать за охрану, Бэннингфорд окажется в надежных руках, и ты сможешь спокойно жить здесь или в Хафстоне. Где пожелаешь.

– Что?! – воскликнул Уилл. – Ты ожидаешь, что я соглашусь с таким высоким положением этой ничтожной женщины после ее мелочных и ничтожных придирок к моей матери? И по отношению к тебе она никогда не вела себя уважительно!

– То, как вела себя Лиз со мной и Джоанной, зависело от Бэрда и в какой-то степени от Рэдалфа. Мы все трое были жертвами Рэдалфа. Джоанна и я теперь свободны. Я прошу тебя освободить и Лиз.

– Освободить Лиз, – мягко произнес Уилл. – А моя мать хочет, чтобы я простил Самире ее вероломство. Никогда не пойму я женщин.

– Всему свое время, – успокоила юношу Роэз. – Тебе еще и восемнадцати нет.

Сидя в своем темном углу, Уилл рассмеялся.

Смех закончился всхлипыванием, подозрительно похожим на рыдание. Роэз ласково прижала юношу к своему плечу.

– Я боюсь, – прошептал он, и это прозвучало по-детски, ведь, в сущности, он и был мальчишкой. – Мой мир в одночасье перевернулся вверх дном. Все, что я знал о своей семье, оказалось ложью. А теперь на мне лежит огромная ответственность, столько жизней зависит от меня… и так будет до конца дней. Как избежать ошибок, Роэз? Как находить правильные решения?

– Ты будешь не одинок, – сказал она. – Пирс, Элан, Самира, твоя мать и я будем помогать тебе. И хоть я знала твоего отца лишь несколько дней, но мне кажется, что он на твоем месте задавал бы те же вопросы. По-моему, он так же задумывался над трудными вопросами жизни.

– Когда я был маленьким, ты всегда знала, как успокоить меня, чтобы я почувствовал себя лучше. Я рад, что хоть одно в нашем замке не изменилось с этого печального утра. – Уилл выпрямился и улыбнулся. Когда он заговорил снова, голос его звучал твердо. Это был не растерянный юнец, а истинный хозяин Бэннингфорда. – Спасибо, Роэз. Я знал, что ты дашь мне хороший совет. Я последую ему. Всем твоим советам.

Склеп замка Хафстон был сложен из серого камня и безо всякой затейливой резьбы. Низкие округлые арки переходили в потолок, который был основанием, расположенным прямо над склепом часовни.

Приехавшие из Бэннингфорда остановились на ступенях, ожидая, чтобы слуги с факелами прошли вперед и осветили внутренность гробницы.

– Здесь похоронено пять хафстонских баронов, – сказал Эмброуз, спускаясь первым. – Мои предки лежат по левую руку от того места, где ты стоишь, Джоанна. Вот надгробие моего отца, а это – моего старшего брата. – Он положил руку на гладкий камень. – Моего дорогого брата, бывшего отцом Криспина. А это гробница Криспина.

Они стали вокруг нее, глядя на мраморное изображение молодого человека в латах и шлеме.

– Криспин, – Джоанна опустилась на колени. – Мой отец никогда не разрешал мне приходить сюда. Он не позволил мне даже присутствовать на твоих похоронах.

– Теперь ты здесь, дорогая моя. – Роэз стала на колени рядом с падчерицей.

Тогда и все остальные: Элан, Пирс, Уилл и Самира – последовали их примеру. Отец Эмброуз громко молился за упокоение души Криспина, за утешение душ и мирную жизнь его вдовы и сына, за тех невинных людей, кто были оклеветаны как убийцы Криспина, но через много лет оправданы. Наконец, Эмброуз молился о Божьем снисхождении к тем, кто отнял жизнь у Криспина и кто теперь предстал перед вечным судом. Когда Эмброуз закончил и двинулся к лестнице, Джоанна задержалась у надгробия мужа. Пальцы ее легко коснулись холодного лица статуи.

– Совсем не похоже на того Криспина, которого я знала, – проговорила она.

– Не похоже, – согласился Элан, – Вероятно, скульптор ни разу не видел Криспина ни живым, ни мертвым. Но я каждый раз вижу друга, когда гляжу на Уилла, его сына.

– И я тоже, – сказал Джоанна. – Ты знал Криспина лучше, чем я, Элан. Скажи мне: он очень огорчился бы тем, что мы любим друг друга?

– У Криспина была щедрая душа, и там, на небесах, она радуется за наше счастье.

– Надеюсь. Но я боюсь совершить какой-нибудь недостойный поступок, запятнавший бы его светлую память или огорчивший его сына.

– Душа Криспина была бы счастливее, – промолвил Элан, – если бы мы стали мужем и женой. И если, как я начинаю подозревать, сын Криспина похож на отца, так же благороден, то лучше бы нам объявить о помолвке до того, как Уилл узнает о нашей интимной близости. Ни при каких обстоятельствах не хотел бы я встретиться с этим молодым человеком, держа меч в руке.

– А что плохого в нашей близости? – вскричала Джоанна. – Я отдалась тебе с великой радостью. И ты это прекрасно знаешь.

Элан положил руку на мраморное плечо статуи Криспина знакомым жестом, которым, Джоанна помнила, он клал руку на плечо живого Криспина и на плечо Пирса. Вторую руку он протянул Джоанне, и она с благодарностью приняла ее.

– Криспин, – произнес Элан. – Я даю здесь, у твоего гроба, торжественную клятву, что буду любить и защищать Джоанну всей своей жизнью. Все, что имею, принадлежит ей. Спи спокойно, старый друг, дорогой брат. Твоя смерть отомщена, твой убийца мертв, твоя вдова освобождена, твой сын вступил во владение всем наследством, и тебя все вспоминают с искренней любовью.

Они оглянулись на звук шагов и увидели Пирса, который стоял рядом с ними. Он шагнул к ним и положил руку на плечо Элана.

– Я все слышал, – сказал он. – Я свидетель твоей клятвы перед Богом, Криспином и всем светом.

Так стояли они в молчании. Рука Элана лежала на бронзовом плече Криспина дружески просто и привычно… и точно так же лежала рука Пирса на плече Элана, а руку Джоанны крепко сжал Элан. Когда они наконец покинули склеп, куда проникал лишь слабый свет из часовни наверху, в усыпальнице воцарилась тишина. Но когда они направились к лестнице, легкое дуновенье ветра пронеслось над ними и гробницей Криспина как прощальный вздох.

ГЛАВА 21

В конце вечерней трапезы Уилл сообщил присутствующим, что решил остаться в Хафстоне на неопределенное время.

– Наша жизнь в Бэннингфорде была отравлена Рэдалфом, – сказал он Джоанне. – Из-за этого я пока не хочу там жить. Давайте качнем все заново на новом месте.

– Замечательная мысль, – подхватил Элан.

– Я счастлив, что вы ее одобряете. – Уилл еще не вполне освоился с тем, что у него теперь два опекуна, поэтому ответ его на искренние слова Элана был несколько ироничен.

– Завтра я уезжаю, – нарушил возникшую неловкость Эмброуз, – и забираю с собой двух твоих воинов, если ты, конечно, не возражаешь, Элан. Я отправляюсь прямо ко двору и сделаю все от меня зависящее, но не жди от короля Стефана быстрого ответа. Судя по тому, что я о нем слышал, он никогда не принимает решение, если его можно отложить хотя бы на день.

– Граф Болсоувер говаривал, – вмешался Уилл, – что если бы Стефан осмеливался принимать твердые решения и выполнять их, эта долгая гражданская война кончилась бы десять лет назад.

– Полагаю, что граф не далек от истины, – согласился Эмброуз. – Но по крайней мере сейчас в Англии относительно спокойно. Матильда и ее сын Генрих вернулись в Анжу; нет ни битв, ни осад, так что, возможно, Стефан выслушает меня со вниманием. Спасибо, Уилл, что ты напомнил мне о графе Болсоувере. Я поговорю с ними тоже и, так как он хорошо тебя знает, думаю, он замолвит словечко, чтобы сына Криспина и внука Рэдалфа поскорее утвердили в наследстве.

Теперь что касается тебя, Элан. Раз уж мы согласились не скрывать, что истинным виновником смерти Криспина был Рэдалф, а слухи разносятся быстро, не думаю, что вам следует опасаться за свою жизнь.

– Я также разослал сообщение, что Пирс и Элан находятся под моей защитой, – сказал Уилл. – Никто не осмелится причинить им вред, раз наследник Бэннингфорда и Хафстона отвечает за их безопасность.

– Спасибо, Уилл, – с чувством ответил Элан. – Это такой же великодушный жест, какой сделал бы твой отец.

– Он поступил бы так же? – Уилл перевел взгляд с Элана на Пирса с горячим желанием больше узнать о своем отце. – Мне очень хочется, чтобы вы рассказали все, что помните о благородном рыцаре Криспине.

– Это займет много времени, – предупредил Элан, подумав, что, пожалуй, стоит начать эту историю с того дня, как повстречались три одиноких юных пажа и сразу же, по-детски, решили стать друзьями. – А может, лучше начать с какой-нибудь забавной их проделки?

– Может быть, – одобрил друга Пирс, – мы будем каждый вечер за ужином вспоминать о Криспине, сдабривая рассказ мясом и вином. И если днем какой-то случай напомнит о нем, мы будем вспоминать об этом на прогулке.

– Хорошо, – обрадовался Уилл, впервые с приезда в Хафстон восторженно глядя на Пирса и Элана. – Я буду очень вам признателен.

Элан догадался, что задумал Пирс. Он хотел, чтобы Уилл и возлюбленный Джоанны лучше узнали друг друга. Постепенно, во время бесед о человеке, дорогом для всех троих.

Элан и Джоанна еще не рассказали Уиллу, что собираются пожениться. Едва они с Пирсом вышли из склепа, где поклялись в верности, как тут же чуть не поссорились из-за настойчивой просьбы Джоанны подождать с объявлением о помолвке.

– Уилл считает себя слишком взрослым, чтобы над ним были опекуны, – сказала она. – По-моему, он все еще верит, что я продолжаю любить Криспина как живого. Пусть мальчик привыкнет к тебе, Элан. Я хочу, чтобы он полюбил и зауважал тебя. Я уверена, это произойдет очень быстро. Тогда мы скажем ему о нашей помолвке, и он с легкостью воспримет эту чудесную новость.

– Я не нуждаюсь в том, чтобы кто-то принимал или не принимал того, что я люблю, – самолюбиво возразил Элан. – С мальчика довольно лжи и умалчиваний. Я убежден, что мы должны ему все, не откладывая, рассказать. Пусть сам Уилл решит, как отнестись к нашему желанию пожениться. Лучше, если он узнает обо всем сейчас, когда у него в жизни столько изменилось и появились новые обязанности и ответственность. Наша помолвка отвлечет его от утомительных серьезных дел, займет его сердце и душу.

– Я не хочу его расстраивать! – воскликнула Джоанна. – Не сейчас, когда он так разочаровался в своем деде, узнав о его злодеяниях. Мы подождем, пока я не буду готова рассказать ему о нашей любви, или я вовсе не выйду за тебя замуж.

Испуганный ее неожиданной угрозой, Элан согласился подождать с объявлением о помолвке.

– Но в другом ждать не намерен, – заявил он, не обращая внимания на стоявшего рядом Пирса. – Ты моя единственная любовь, и мы провели врозь долгие годы. Так что позаботься, чтобы у тебя была отдельная комната, потому что я собираюсь навещать тебя каждую ночь.

– Элан, пожалуйста, потише. – Джоанна покраснела. Шея, лицо и даже уши стали у нее пунцовыми.

– Мы помолвлены, у нас есть свидетель наших обетов, так что нет ничего плохого в том, что мы будет спать вместе, – настаивал Элан. – Ты теперь принадлежишь мне, и я больше не смирюсь с нашей разлукой.

– Что подумает о нас Пирс? – вскричала Джоанна.

– Только одно: рад видеть вас счастливыми, – улыбнулся Пирс им обоим. – Извините меня, но мне необходимо серьезно поговорить с дочерью.

– Ну что, миледи, – сказал Элан, когда они остались одни, – позаботишься, чтобы у тебя была отдельная комната? Пока Уилл не женится, ты хозяйка этого замка. Как разместишь ты своих гостей?

Они стояли на верху ведущей в склеп лестницы, которая выходила на свет Божий как раз за алтарем часовни. Глубоко задумавшаяся Джоанна обошла алтарь и спустилась на две ступеньки вниз, прежде чем остановилась, чтобы ответить на его вопрос.

– Я размещу их так, чтобы всем было удобно, – сказала она, и глаза ее лукаво блеснули. – А это, по-видимому, означает, что мне придется поместить Роэз поближе к Пирсу. Может быть, дать вам с ним одну комнату на двоих, раз ни ты, ни он не собираетесь спать в своей постели.

– Пирс и Роэз? Ты, наверное, шутишь.

– Возможно, какое-то время Пирс поспит в своей комнате. Роэз ведет себя со всей благопристойностью только что овдовевшей леди, но думаю, что это делается главным образом ради Уилла, и ручаюсь, долго не продлится. – Было видно, что Джоанну это несказанно забавляет. – Разве ты не обратил внимания на то, как нравится Пирсу моя мачеха?

– Он так любил свою жену! – возмутился Элан.

– Но ведь это не значит, что он никогда больше не полюбит? Элан, я хочу, чтобы ты рассказал мне о жене Пирса. Был ли он добр к ней?

– Он клялся, что женится на ней не по любви, но она, как женщина, нравится ему, – ответил Элан. – И было время, когда он советовался со мной, стоит ли вступать в этот брак. Пирс чересчур скептичен, чтобы верить в свое собственное счастье и даже благополучие. Он постоянно сомневается в побудительных причинах своих поступков. Я думаю, что он, сам того не сознавая, любил Йоланду, когда они только что поженились, но, возможно, из-за глупой мужской гордыни не мог признаться в этом самому себе, не говоря уже о ней. Но после рождения Самиры никаких сомнений в его глубоких чувствах, которые он испытывал к жене, не осталось. Каждому, кто их видел, было ясно, что они любят друг друга. Когда Йоланда умерла, Пирс был в таком отчаянии, что Самира боялась за его жизнь и умоляла меня придумать какой-нибудь способ вернуть ему желание жить. Я уговорил его на время покинуть Италию, с тем чтобы вернуть себе доброе имя на родине. Мои старания увенчались успехом и привели к нашему возвращению в Англию.

– А будет он хорошо обращаться с Роэз?

– Не сомневаюсь. Но Пирс так страстно любил Йоланду, что не знаю, сможет ли он так же полюбить Роэз, чтоб она обрела счастье в браке с ним.

– Элан, я не знаю, благословен ты или проклят, что наделен даром любить только одну женщину, – размышляла Джоанна. – Некоторые способны часто влюбляться. Мне очень нравился Криспин, хотя это было несравненно более слабое чувство, чем то, которое я испытывала к тебе. Существуют разные виды любви. Есть люди, которые женятся по нескольку раз и прекрасно живут в каждом новом браке. Может быть, Пирс один из них. Кто знает? – Сапфировые глаза смотрели на Элана с неизъяснимой нежностью. – Но если большая любовь открыла так долго молчавшее сердце, оно уже не может оставаться равнодушным. Если Пирс так сильно любил свою жену, он полюбит и Роэз. Со смертью Йоланды потребность в любви в нем не угасла.

Хафстон был больше замка Бэннингфорд, поэтому не составило труда дать каждому из шести гостей отдельные, хоть и маленькие, комнаты. Так как со смерти матери Криспина, тридцать с лишком лет назад, тут не жила ни одна женщина, в замке не хватало уюта.

– Здесь столько надо делать, – обратилась Джоанна к своим спутницам, осматривавшим с нею вместе запущенные спальни и пустые кладовые. – Мне понадобится помощь вас обеих, чтобы превратить это унылое сооружение в ухоженный замок, где хотелось бы жить.

Роэз обладала многолетним опытом, а Самиру очень хорошо выучила мать, так что под руководством Джоанны они уже на другой день по приезде сделали многое. Вскоре в замке все кипело. Комнаты истово мыли и чистили. Из деревни были вызваны мастерицы, чтобы помочь с шитьем занавесок, покрывал и кроватных пологов. Старое постельное белье чинили и стирали, из залежалых подушек и вышитых покрышек выбивали пыль, а затем долго проветривали на зимнем солнце.

Мужчины тем временем перестраивали управление хозяйством и охраной баронств Рэдалфа, заменяя большинство его приспешников на людей по выбору Уилла. Когда же погода была подходящей, мужчины и женщины выезжали вместе на охоту, чтобы раздобыть свежей дичи, потому что на кухне были запасы только солонины и вяленого мяса. Длинные зимние вечера были полны интересных бесед и смеха. Постепенно Уилл оттаивал и все лучше относился к Элану и Пирсу.

– Ну, теперь. Уилл знает почти все, что знаем мы о Криспине, – как-то вечером сказал Элан Джоанне. Они сидели за верхним столом, и он посмотрел в сторону Пирса, который беседовал с Уиллом, а Самира и Роэз их слушали.

– И почти все о тебе с Пирсом, – добавила Джоанна, – потому что, спрашивая об отце, он обязательно задает вопрос о вас.

– Я это заметил. Любовь моя, теперь, когда он лучше узнал меня, я думаю, нам следует сообщить о том, что мы собираемся пожениться.

– Еще нет, – покачала головой Джоанна. – Подожди до Двенадцатой ночи.[7]

– Хотя признаюсь, что испытываю безумное возбуждение каждый раз, когда ночью пробираюсь в твою спальню, – ответил Элан. – И все же я предпочел бы предаваться любви с тобой не тайком, а как твой законный муж.

– Ждать осталось недолго. Через три дня Рождество, – пыталась успокоить возлюбленного Джоанна.

– После того как я терпеливо переношу муки ожидания, ты, наверное, думаешь, что я буду весьма покладистым мужем, – поддразнил ее Элан. Поймав руку Джоанны, он запечатлел по нежному поцелую на каждом ее пальчике. – Если понадобится, я буду ждать тебя, Джоанна, до конца света. Но, пожалуйста, умоляю, давай скажем твоему сыну до светопреставления, чтобы не оказаться глубокими стариками, непригодными для супружеских утех.

Святой день Рождества они провели тихо. Уилл настоял, что в этом траурном году бурное веселье – грешно. Но слугам, солдатам и селянам они не могли отказать в праздничных увеселениях. Они ведь почти не знали барона Рэдалфа, и у них не было причин грустить о его смерти. С Рождества и до Двенадцатой ночи каждый полдень был пир, а развлечения продолжались далеко за полночь. Были приглашены все, кто жил в Хафстоне или поблизости от него. Когда у ворот замка появлялся странствующий менестрель и предлагал песни, музыку и рассказы о чудесах, которые он видел, за еду и ночлег, Джоанна тут же приглашала его. Для тех, кто любил развлечения погрубее, не было конца разнообразным поединкам между воинами Пирса и Элана и теми, кто охранял замок.

На третью ночь после Рождества, когда все слушали песни менестреля, Пирс потянул Роэз из зала в темный уголок.

– Что вы делаете, сэр? – недоумевала она. – Что это вы держите? Здесь слишком темно, чтобы рассмотреть.

– Ягодка омелы. – Он зажал ее двумя пальцами.

– По-моему, ею уже пользовались, – заметила Роэз. – Я видела недавно, как вы целовали одну из посудомоек.

– Это она меня поймала, – смеясь, отвечал он. – Я здесь ни при чем и, боюсь, очень разочаровал ее тем, что принял плод омелы без восторга. Эта же ягодка, леди, чиста и свежа, как падающий за окном снег, и за нее я требую поцелуя. – Он обнял ее, но она уперлась руками ему в грудь, не подпуская ближе.

– Вы хотите сказать, сэр Пирс, что настало время? – голос ее звучал испуганно, как у юной девушки.

– Роэз, ничего я так не хочу сию минуту, как поцеловать тебя.

– Это не значит, что вы всерьез решили предаться со мною любви? Вы много выпили?

– Я не Рэдалф! – рассердился Пирс и повернулся к ней спиной. – С нашего приезда в Хафстон вы держитесь на расстоянии, и я начинаю думать, что Роэз ко мне равнодушна.

– Это не так. – Она затихла, потом стала лицом к лицу с ним. – Пирс, я не знаю, как держаться с человеком, проявляющим ко мне такую доброту, кто не говорит мне сальностей в присутствии других.

– Я тоже могу при случае сказать непристойность, но не на людях. – Он взял в ладони ее лицо. – Могу я поцеловать тебя, Роэз? Ты хочешь, чтобы я сделал это?

– Только если это не просто развлечение, милорд. – Она положила руки ему на грудь и замерла в ожидании. Пирс склонил голову и прижался ртом к ее губам. Это был бережный поцелуй, но полный обещания. Когда он оторвался от нее, Роэз вздохнула, сожалея, что поцелуй не длился вечно.

– Если тебе хочется, – мягко произнес он, – я могу найти еще одну нетронутую ягодку омелы.

– В этом нет нужды. – Она скользнула руками вверх по его груди, обвила ими шею. Он ласково обнял ее. Роэз ощутила тепло его сильного тела. На этот раз, когда их губы слились, Роэз почувствовала, что никогда ее так пылко и страстно не целовали. Она ощущала где-то в самой глубине своего существа нечто неизведанное и прекрасное, волновавшее ее сердце и душу. Положив руки ей на бедра, Пирс крепко прижал Роэз к себе. Ей было все равно, она его не боялась и хотела, чтобы он продолжал свои ласки.

– Пойдем со мной, – прошептал он. – Пойдем наверх.

– Я не знаю, как мне туда добраться, – смутилась она. – Разве что полечу. Мне кажется, я могу взлететь.

– Я помогу тебе. – Еще один краткий поцелуй, и он, обняв ее за талию, повлек за собой. Бок о бок взбежали они по ступеням так быстро, что никто не успел бы увидеть их. Роэз казалось, что ее ноги вовсе не касаются земли.

Они вошли в ее комнату. С бьющимся сердцем она увидела, что Пирс закрыл дверь на щеколду. Наверное, он почувствовал, как у нее перехватило дыхание при этом его движении. Пирс мгновенно приблизился к ней, осторожно приподнял подбородок, чтобы она не могла отвести глаз от его горящего взора.

– Обещаю, что не сделаю тебе больно, – произнес он.

– Я не боюсь. С тобой я ничего не боюсь.

Он помог ей снять одежду и распустить прямые темно-каштановые волосы. Роэз стояла перед ним обнаженная и прекрасная в своей первозданной наготе. Пирс чуть отступил, стараясь получше рассмотреть ее, и довольная улыбка смягчила острые черты его узкого строгого лица.

– Ты прелестна, – восхитился он.

Она не сказала ему, как Рэдалф вечно жаловался, что она слишком худа и грудь у нее слишком маленькая.

Взволнованный Пирс целовал ее груди и плечи, ласкал ее, шептал, что кожа ее нежна, как шелка с Востока. Он бережно опустил ее на кровать и снова коснулся ее груди. Она затрепетала от желания отдаться ему.

Когда он разделся и опустился на колени рядом с ней, Роэз широко раскрыла объятия и привлекла его к себе с нежностью и томлением, дотоле неизведанными. Она закрыла глаза, когда почувствовала, как осторожно он проник в ее лоно.

– Не опускай глаз, Роэз. – Она послушалась его нежной просьбы и увидела, что он смотрит на нее как на чудо. Все ее страхи исчезли, и она благодарно улыбнулась. Однако улыбка застыла у нее на устах, когда он покинул вдруг ее лоно. Она испугалась. Рэдалф проделывал подобное с ней бесконечно, часто оставляя ее несчастной и больной.

– Не уходи. Пожалуйста, не оставляй меня, о, Пирс!

– Я ухожу лишь для того, чтобы вернуться, – прошептал он и снова проник в нее. Он повторил это движение несколько раз, а она разгоралась все больше и больше, и тихие вскрики ее наполнились сладостной истомой.

– Не дразни меня, – молила она, все еще не решаясь поверить в то, что он не оставит ее неутоленной.

– Я дразню себя тоже, – признался он, – и пришло время завершить начатое… – С этими словами Пирс еще глубже проник в нее, и это движение превратило ее стон в крик необъяснимого восторга. Роэз осознала, что именно этого упоительного наслаждения ждала она всю свою жизнь, этой нарастающей уверенности, что сейчас произойдет чудо, которое только Пирс мог ей подарить.

– Роэз, – заклинал он. – Милая Роэз.

Слова окончились стоном, и Пирс напрягся, как натянутая струна. Она понимала, что с ним происходит. У нее перехватило дыхание, сердце почти перестало биться. Волна сладострастного восторга захлестнула ее. Спустя мгновенье Роэз сделала открытие, что была права, воображая, как сладостно предаваться любви с человеком страстным, бережным и щедрым, не думающим только о себе. Любить друг друга, как они с Пирсом, оказалось поистине самым прекрасным чувством, дарованным людям Природой.

ГЛАВА 22

Полуденная трапеза подходила к концу, когда Пирс и Роэз рука об руку вошли в большой зал и направились к верхнему столу. Они поднялись на возвышение. Счастливое лицо Пирса и робкая улыбка Роэз, их сияющие глаза не оставляли сомнений в том, что произошло между ними. Изысканно учтивым жестом Пирс отставил стул, чтобы Роэз могла сесть. Все присутствующие в зале смотрели на них.

– Милорды и леди, – объявил Пирс, – я имею честь сообщить вам, что леди Роэз согласилась стать моей женой.

– Нет, я этого не допущу! – Среди шума радостных возгласов, хлопанья в ладоши раздался суровый голос Уилла. – Роэз, ты не можешь так поступить. Месяца не прошло, как умер дед.

– Уилл, мне очень жаль, если такая светлая весть тебя огорчила, – ответила ему Роэз, – но ты знаешь так же хорошо, как и я, что вдовы с большим состоянием часто быстро выходят замуж.

– Но у тебя нет состояния, – возразил Уилл.

– Нет благодаря Рэдалфу. Он женился на мне из-за тех земель, которые я принесла ему в приданое, и позаботился, чтобы, как только брак был закреплен, они перешли в его полную собственность. Получив малую вдовью долю, я после смерти Рэдалфа осталась нищей.

– Ты всегда можешь жить в моем доме, – сказал Уилл. – Тебе не надо выходить замуж ради куска хлеба.

– Уилл, ты добрый, и я благодарю тебя за то, что ты заботишься о моей судьбе. Я хочу выйти замуж за Пирса, потому что поместий, из-за которых мужчины вечно готовы ссориться, у меня нет и я вольна поступать так, как заблагорассудится.

– Мы собираемся дождаться возвращения отца Эмброуза, – добавил Пирс. – Я хочу, чтобы он благословил наш брак.

– Но это слишком скоро, – возразил Уилл. – Вы едва знаете друг друга. У нас нет убедительных доказательств, что Элан и Пирс являются известными лордами на Сицилии, как они утверждают.

– Эмброуз знает нас с Эланом с тех пор, как мы были детьми, – ответил Пирс, – он клятвенно подтвердит, что мы говорим правду. Ты усомнишься в клятве аббата, Уилл?

– Очень сомневаюсь в необходимости подобной спешки. Я не одобряю этого брака. – Не тронули Уилла и спокойные уверения Пирса, что он будет достойным мужем Роэз. Точно так же его не убедили и настояния Роэз, что она знала Пирса еще до рождения Уилла и он нравился ей с тех пор и что брак с Рэдалфом не принес ей счастья, а если вспомнить о том преступлении, которое он совершил, грустить о его смерти она не в состоянии.

– Ты слишком стара, чтобы выходить замуж, – заявил ей юный барон в отчаянной попытке доказать свою правоту. Единственное, в чем он преуспел, – это в прекращении спора, но не так, как он надеялся. Роэз добродушно рассмеялась, а плечи Пирса затряслись от смеха.

– Я должна честно тебе сказать, – выговорила наконец Роэз между приступами хохота, – что сию минуту чувствую себя шестнадцатилетней и такой же счастливой, как впервые полюбившая девушка. Что, по правде говоря, и произошло. – Она взяла Пирса за руку и улыбнулась, глядя ему в глаза с таким обожанием, что Уилл оттолкнул свой стул и встал.

– Это отвратительно, – объявил он и, покинув возвышение, направился прочь из зала с лицом, горящим от бессильного негодования.

– Ну как же он похож на своего отца, – заметил Элан.

– Если ты помнишь, Пирс, Криспин тоже бывал чертовски упрям.

– Он нас не остановит, – ответил Пирс, обнимая Роэз за плечи, словно охраняя ее.

– Мне очень приятно видеть тебя снова счастливым, старый сэр Пирс, – проговорил Элан. Обернувшись к Джоанне, он предложил: – Почему бы нам, когда Уилл вернется в зал, не рассказать и о нашем решении и покончить раз и навсегда со всеми неприятными надуманными сложностями?

– Разумеется, нет, – вскричала Джоанна. – Как ты можешь это предлагать? Пусть стерпится с помолвкой Роэз и Пирса, прежде чем мы расстроим его еще более невероятными новостями.

– Невероятными?! – Элану давно надоело терпеть и скрывать свою любовь к Джоанне от ее пуританина сына. На этот раз его охватил безудержный гнев. – Уверяю тебя, что, став бароном, Уилл будет получать немало плохих новостей. Объявление о том, что его мать собирается замуж за человека, который любит ее большую часть своей жизни, не должно огорчать сына, желающего добра своей матери, которая столько выстрадала. Вот когда во время осады под стенами замка обнаружен подкоп, или подвластные нам деревни ограблены и сожжены, посевы уничтожены, а верные слуги перевешаны врагами, или когда жена умирает при родах, или любимое дитя убито… Это плохие новости. Говорю тебе, давай скажем ему теперь и покончим с этим. Когда он в конце концов узнает всю правду, он не поблагодарит тебя за то, что ты ее от него так долго скрывала.

– Не смей мне приказывать! – возмутилась Джоанна. – Я больше не покорная девочка, которую ты знал когда-то. Я столько лет была покорной, что мне этого хватит на две жизни. Я буду сама решать, что, когда и как рассказать моему сыну. Я, а не ты, и никто другой! – И прежде чем Элан опомнился, она выскочила из-за стола и удалилась. Элан последовал за ней, их торопливый уход почти не вызвал интереса у веселящихся людей, которые в этот момент завороженно наблюдали за попытками жонглера бросать в воздух и ловить пылающие факелы, не поджигая ни себя, ни зрителей.

– Надеюсь, она не за Уиллом отправилась, – заметила Роэз. – Самира побежала за ним вслед, как только он удрал из-за стола. Я искренне надеюсь, что ей удастся привести, его в чувства до того, как это сделает мать.

– Как ты думаешь, будем мы когда-нибудь так ссориться? – Пирс уселся поудобнее и придвинул тарелку нарезанной оленины в соусе к Роэз.

– Возможно, – сказала она, – если у нас будет сын и мы разойдемся во взглядах на его воспитание.

– Сын! Какое это счастье! – Пирс наколол ломтик оленины на кончик ножа и предложил Роэз. Она откусила половинку, и Пирс отправил оставшийся кусочек себе в рот, а затем наклонился и слизнул мясной сок с ее губ.

– Что ж, по крайней мере ты не помчалась за своим драгоценным сыночком, чтобы утешить его. – Элан рывком распахнул дверь в комнату Джоанны и со стуком захлопнул ее за собой.

– Уходи. Я не хочу тебя сейчас видеть.

– Джоанна, ты ведешь себя неразумно. Уилл волевой юноша, который быстро взрослеет. Он примет правду, когда ему объяснят ее. Вспомни, как мудро воспринял он трагические события в Бэннингфорде.

– Не хочу ничего слышать. – Джоанна нервно ходила по комнате, но места для ее метаний не хватало. Ее комната с Хафстоне была в два раза меньше, чем в Бэннингфорде. Дойдя до кровати, она снова вернулась к Элану.

– Я думаю, что это ты не можешь до конца осознать то, что произошло. – Сощурив глаза, Элан следил за ее резкими движениями. – Это должно быть очень трудно – после стольких лет вдруг оказаться совершенно свободной.

– Вовсе не трудно. Это чудесно. Знаешь ли ты, каково мне было в течение этих лет, Элан? – Она замолчала, прерывисто дыша и глядя на него отрешенными глазами. Вместо его лица она видела свою темницу в нескольких милях отсюда, в Бэннингфорде, домашнюю тюрьму, которую она не могла покинуть, разве что на час-два, и то по разрешению отца, ненавистный мир, заключенный в четырех стенах и двух узких окнах-бойницах. – Все решалось за меня: когда мне прогуливаться по крепостной стене, что я должна сказать своему сыну и как долго он может у меня оставаться. Каждая мелочь моей жизни решалась не мной, а кем-то другим… кем-то, кто должен был бы заботиться обо мне, любить меня… но не делал этого. Ты когда-нибудь задумывался, как я выжила и не сошла с ума? Я расскажу тебе, Элан. Я дала клятву, что если меня когда-нибудь освободят, я никогда-никогда никому не позволю принимать за меня решения. Даже тебе.

– Все равно Уиллу надо все рассказать, – настаивал Элан. – Если ты прождешь еще, ты снова начнешь ему лгать, а от этого он еще больше разозлится, когда наконец узнает правду. Возможно, он воспримет это легче от другого мужчины. Завтра утром я заведу с ним беседу о намерениях Пирса и Роэз и во время разговора скажу ему, что надо будет праздновать две свадьбы, потому что я хочу жениться на тебе как можно скорее.

– Нет. Ты не сделаешь этого. Я не позволю тебе огорчать Вильяма Криспина, когда он так переживает из-за того, что совершил его дед. Ты меня словно не слышал, Элан. Ты пытаешься сделать со мной то же, что делал Рэдалф. Ты пытаешься управлять мной. Это решение принимать мне. Мне! Почему ты не хочешь этого понять? – Взгляд ее блуждал, она еле сдерживала слезы.

Элан понял, что значит этот дикий взгляд, и насторожился. Когда она набросилась на него как разъяренная тигрица, он был готов к этому. Схватив ее за руки, он повалил ее навзничь на постель и прижал своим телом к матрасу. Ее истерический плач он заглушил крепким долгим поцелуем.

– Ты меня теперь изнасилуешь? – иступлено кричала она. Элан начал понимать, что эту Джоанну никогда не удастся подчинить полностью. И осознание этого подействовало на него возбуждающе.

– Я никогда не стану тебя насиловать, – прошептал он, касаясь губами ее шеи. – Однако я заставлю тебя так меня захотеть, чтобы ты умоляла меня овладеть тобой. – Его пальцы уже вытаскивали шпильки из ее волос, отпуская на волю золотую волну и расправляя их шелк по подушке.

– Я очень сердита на тебя, – тихо проговорила укрощенная Джоанна, не пытаясь оттолкнуть его.

– Ну и хорошо, я тоже на тебя сердит. И мы оба все еще сердиты на Рэдалфа. – Он замолчал и поглядел в ее тревожные глаза. – Неудержимый гнев легко переходит в страсть. Дай твоему гневу и твоей страсти обрушиться на меня. Нет, не пытайся меня оттолкнуть, я не позволю тебе, Джоанна, отказаться от меня. И если ты будешь честна сама с собой, то признаешься, что хочешь принадлежать мне.

Говоря это, он срывал с нее и с себя одежду. Она не сопротивлялась, но и не помогала ему. Когда он закончил, то опустился на постель рядом с ней. Почувствовав, что он горит от желания, сна изумленно раскрыла глаза.

– Правда? – спросил он, кладя руку ей на грудь. – Ты помнишь последний раз, когда мы были вместе? Ведь так? И самый первый раз, когда мы предавались Любви… Какое это было волшебство!

– Элан, пожалуйста, не огорчай Вильяма Криспина… – Он поцелуем прервал то, что она собиралась сказать. Руки его творили таинство с ее телом, поцелуй был глубок и долог, и еще до того, как он оторвался от ее губ, она стонала: «Элан, Элан».

– Ну скажи, – молил он, – скажи, что ты меня хочешь.

– Я хочу тебя, Элан!

Но Элан медлил. Он подождет, пока она не зайдется в экстазе, а сам он будет на гребне взрыва от желания овладеть ею. Тогда, и только тогда он проникнет в нее и даст ей неслыханное наслаждение. Ласкать ее, предаваться с ней любви было его постоянной грезой в далекой Италии на протяжении долгих бессонных и одиноких ночей. На этот раз он сделает все, чтобы осуществить его страстные, выстраданные мечты.

– Я хочу чувствовать тебя всего сразу, всей кожей. Пожалуйста, Элан, – стонала томимая желанием возлюбленная.

Какие бы демоны ни терзали ее после долгого заточения, как бы ни изменилась она по сравнению с наивной четырнадцатилетней девочкой, которую он желал тогда, она все равно была Джоанной, и он любил ее всем сердцем, но навсегда распростился с мыслью подчинить новую Джоанну своей власти.

Она схватила его за плечи и притянула вплотную к себе. Он плавно проник в нее и замер…

– Ты был прав, – шептала она, – Я все еще сердита на тебя, просто в ярости, и я так тебя хочу… так сильно…

Элан старался сохранить самообладание. Каждая клеточка его возбужденного тела отзывалась на прикосновение ее кожи. Это было какое-то невероятное запредельное ощущение.

– Я люблю тебя, – повторяла она вновь и вновь, и, окрыленный этими дорогими признаниями, он поплыл вместе с ней в едином порыве, который длился и длился, пока он не очнулся слабый, опустошенный, неспособный шевельнуться. Элан не знал, сколько прошло времени, прежде чем он смог собраться с силами и перевернуться на бок, продолжая удерживать ее в объятиях. Чуть позднее она проговорила:

– Ты должен пообещать мне, что ничего не скажешь Вильяму Криспину, пока я не решу, что пора. Если ты меня любишь, если хочешь жениться на мне, тогда ты признаешь, что только я, я одна буду решать, когда сообщить моему сыну о нашей помолвке. Если ты самозабвенно любишь, то постараешься понять, как важно для меня самой устраивать свою жизнь так, как я захочу.

– Неужели это навсегда? – с тревогой спросил он. – Неужели ты постоянно будешь настаивать, чтобы все делалось так, как хочется тебе?

– Может, не каждый раз, когда мы будем не согласны друг с другом, но, уверена, довольно часто, чтобы сердить тебя. – Она коснулась нежными пальцами его лица. – Если бы мы поженились тогда, когда я была несмышленой четырнадцатилетней девчонкой, возможно, я стала бы покорной женой, растворившейся в своем муже, игрушкой, а не личностью. Но ведь я тебе несколько раз говорила, что я уже не та девочка. Если ты хочешь в жены меня, то должен научиться иметь дело с независимой сильной женщиной, которой я стала.

– Как ты можешь настаивать на таких отношениях между мужем и женой? Я так долго тебя ждал! – вздохнул Элан, размышляя, кто же кого победил в их страстном поединке характеров. Затем в глазах его заиграла радость, когда он представил себе, какое захватывающее, полное неожиданностей будущее их ждет. – В одном я твердо уверен: тосковать мы не будем. Даже когда станем старыми и слабыми, ты все равно сумеешь меня удивить и восхитить, моя дорогая и единственная любовь.

Самира нашла Уилла на сторожевой дорожке, идущей по верху крепостной стены замка. Он стоял и смотрел на вьюжное серое небо. Дул ветер, нагоняя метель.

– Вот твой плащ, – сказала она, протягивая ему теплое одеяние. – Ты замерзнешь без него. – Когда он не принял плащ из ее рук, она, встав на цыпочки, попыталась накинуть его ему на плечи.

– Ты знала о замыслах Пирса и моей мачехи? – спросил он, не глядя на нее.

– Сегодня утром Роэз позвала меня в свою комнату. Они с отцом сказали мне, что поженятся. – Самира замолчала, кусая губы, затем договорила все до конца: – Уилл, они провели прошлую ночь вместе.

– Что ты хочешь, чтобы я сказал на это? – угрюмо произнес Уилл. – Ты думаешь, что их интимная связь убедит меня согласиться на этот брак? Роэз – бабушка! Это просто позор!

– Ничего подобного, Уилл! Ведь ты не родной ее внук, – усмехнулась Самира. – Роэз всего на несколько лет старше твоей матери Джоанны. Но я понимаю, что ты чувствуешь, Уилл. Я тоже сначала была потрясена этим известием.

– Неужели мы не сможем помешать их браку?

– Разве только запереть Роэз, как запер твой дед Джоанну. Не думаю, однако, что ты способен на такую жестокость. Позволь также предупредить тебя, что, если ты попытаешься навредить отцу, тебе придется иметь дело со мной, не говоря уже о дяде Элане и его друзьях. – Самира надеялась, что Уилл останется равнодушным к ее совсем нешуточной угрозе, но все же спросила его: – Неужели так ужасно, что Роэз будет счастлива? Ты ведь любишь ее?

– Думаю, что обязан согласиться с их решением, – проговорил Уилл после долгого молчания.

– Убеждена, что это будет мудрым и добрым поступком, сэр!

Уилл оторвал взгляд от серых клубящихся облаков и посмотрел на стоящую рядом девушку.

– Элан сказал, что Пирс очень умен. Думаю, что ты унаследовала отцовский ум.

– Отец говорит, что я больше похожа на мою мать. Ты еще не простил мне, что я обманула тебя при первой встрече? – спросила она. – Если бы ты согласился выслушать меня, я могла бы все объяснить, и, возможно, ты бы понял, почему я не возражаю против решения отца жениться снова.

– Я уже знаю больше, чем мне хотелось бы, о событиях в Бэннингфорде. – Он дал ей понять, что их разговор закончен.

Уилл повернулся к ней плечом, как бы прощаясь. Но Самира не могла этого допустить.

– Ты не все знаешь, что должен бы узнать, о серьезных причинах нашего возвращения. Видишь ли, Уилл, все это началось со смерти моей матери. Я тогда испугалась, что отец не перенесет этой потери, так сильно он горевал по любимой жене. – Самира подробно рассказала, почему они снова оказались в Англии, пропустив только историю любви Элана к Джоанне. Эту часть их приключений должен рассказать ему Элан, а не она.

Сначала Уилл, казалось, безразлично слушал ее, и Самира не знала, доходит ли до него смысл рассказа, но вскоре он отвлекся от созерцания падающего снега. Облокотившись на каменный парапет, не замечая холода, ветра и снега, Уилл слушал девушку с возрастающим живым интересом, время от времени задавая вопросы. Особенно его интересовали подробности ее жизни на Сицилии и приключения Пирса и Элана в бытность их на службе у короля Рожера. В конце концов молодых людей так захватили эти воспоминания, что они ничего не замечали вокруг.

– Господи, уже почти стемнело, – воскликнул Уилл, когда Самира окончила свою повесть.

– Ты весь покрыт снегом. – Она стряхнула снежинки с его плеч.

– И ты тоже, у тебя снег на волосах.

Рука его скользнула от ее макушки вниз к плечу, потом обвилась вокруг шеи, отряхивая с нее падающий снег. Самира и Уилл вдруг притихли. Ее рука лежала у него на плече, а его пальцы обхватили толстую темную косу, спускающуюся вдоль спины.

– Мне стыдно, что я сердился на тебя. Я должен был выслушать все, что ты пыталась рассказать, прежде чем несправедливо обвинять тебя во лжи.

– А я очень жалею, что во время исполнения нашего замысла мне пришлось обманывать тебя, – сетовала Самира. – До того, как мы встретились, никто из нас не знал, что на тебя можно положиться. – В быстро сгущающихся сумерках она едва различала его лицо и белокурые волосы, покрытые снегом. Она убрала руку с его плеча, собираясь отряхнуть снег с волос Уилла, но он перехватил руку и сжал ее нежные пальцы.

– Твоя рука как лед, Самира, ты, должно быть, совсем замерзла.

– Мне все равно, лишь бы ты мне верил.

– Я верю. Каждому слову. А теперь пойдем внутрь и давай-ка найдем огонь, выпьем горячего вина со специями и еще поболтаем.

На утро после Двенадцатой ночи, когда обитатели Хафстонского замка с трудом отрывали от подушек больные головы, хватались за живот и клялись, что больше никогда не будут столько есть и пить, даже на следующую Двенадцатую ночь… одинокий всадник с королевским стягом подъехал к воротам замка. Его сразу впустили и привели в большой зал, где гонца встретили Элан и Уилл.

– Я послан королем Стефаном, – объявил прибывший. – Сын Матильды, Генрих Анжуйский, вернулся в Англию с армией. Король Стефан призывает верных дворян собрать отряды и присоединиться к нему. Наш король полон решимости разгромить молодого Генриха и тем положить конец этой долгой войне раз и навсегда.

– Нам надо ехать, – сказал Уилл Элану. – Граф Болсоувер любил говорить, что при всех своих недостатках Стефан – наш помазанный король и мы обязаны хранить ему верность. Мы должны защитить его от сына Матильды.

– У меня не было возможности присягнуть ему, – ответил Элан. – Но я все равно отправлюсь с тобой и поведу моих воинов, чтобы они дрались рядом с твоими.

– Я знал, что ты именно так и поступишь. – Уилл протянул руку, и Элан пожал ее, особенно ценя, что гордый юноша предлагал ему свою дружбу.

– Что происходит? – В зал вошел Пирс. Когда ему рассказали, неожиданную новость, он повел себя так же, как Элан. – Из тех людей, что с нами, моих лишь несколько человек, но мы все отправимся с тобой, Уилл.

Они срочно посовещались и отправили в Бэннингфорд приказ Оуэну прислать воинов к условленному месту. Оуэн также должен был укрепить Бэннингфорд на случай вражеской осады. Такие же распоряжения были отданы главе охраны в Хафстоне. Усталого гонца хорошо накормили, и он помчался дальше, в другие замки передать королевский призыв «к оружию!»

К тому времени все в Хафстоне уже знали о войне, и дамы были глубоко огорчены.

– Вильям Криспин, мне хотелось бы, чтобы ты не ездил, – сказала Джоанна, – зная твое горе и ответственность, которая обрушилась на твою голову. Ты нужен здесь.

– Мы уезжаем на рассвете, верхом, я возглавлю отряд своих воинов, – объявил ей сын. – Прости меня, мама, но я не могу больше говорить с тобой. Времени нет.

От Элана Джоанна не добилась ничего утешительного. Он не прислушался к ее доводам, доказав их неубедительность.

– Пойми, Джоанна, если мы присоединимся к Стефану и поддержим его, он будет чувствовать себя обязанным отменить указ о том, что мы «вне закона». Пирс согласен со мной, что только поддержка Стефана поможет пересмотреть наше дело.

– Ты клялся, что мы больше никогда не расстанемся, – воскликнула она, в отчаянии от страха за него и за сына.

– Я делаю это для нас. Ради моей чести, чтобы ты не выходила замуж за «отъявленного преступника». Джоанна, я не хочу покидать тебя, но я должен. Прошу тебя, будь стойкой.

– Постараюсь, Элан, – ответила она, страдальчески улыбаясь. – Если я хочу, чтобы ты уважал мои решения, я должна уважать и твои. Поезжай, любимый мой, я каждую минуту буду молиться за вас, пока вы не вернетесь.

– Какая ты отважная и как же я тебя люблю! Я отправлюсь сражаться ради любви и чести, – поклялся он. – Я зря не пролью крови, только если иного выхода не будет.

Он прижал ее к сердцу, и когда целовал ее, она про себя пообещала провести остаток ночи, думая о том, что он для нее смысл жизни. И любить его она будет до конца дней своих.

Роэз не протестовала вовсе. Она слишком хорошо узнала мужественный характер Пирса, чтобы помешать ему исполнить свой долг.

– Я буду скучать по тебе каждую ночь и каждый день, – поклялась она.

– Подумай о наших счастливых встречах. – Он как-то особенно нежно поцеловал ее. – Если я не вернусь, то знай: ты преобразила мою жизнь и вернула мне былую радость. Я завещаю тебе, если погибну, мое поместье на Сицилии. Пергамент у Самиры. Я хочу, чтобы ты проводила мою дочь домой, если не смогу сделать это сам. Обещаешь мне это, Роэз?

– Обещаю! Но больше всего хочу видеть тебя в моих объятиях.

– Я тоже. Бог милостив. Ты дорога мне, Роэз. Ты стоишь долгого путешествия в Англию, всех опасностей, которые нас подстерегали.

Самира знала, что у нее нет права давать советы Уиллу, тем более заставить изменить отношение к помолвке матери. И если Роэз и Джоанна могли попрощаться наедине, Самире оставалось довольствоваться несколькими торопливыми словами во внутреннем дворике. Обняв на прощанье Пирса и Элана, она подала руку Уиллу, который взял ее в свои и долго стоял, глядя на нее сверху вниз, словно хотел что-то сказать и не мог. В отличие от старших мужчин он не надел кольчуги. Уилл еще не был посвящен в рыцари, и титул его пока не был высочайше утвержден, поэтому у него имелся только меч оруженосца на перевязи, застегнутой поверх его синей шерстяной туники. Темный плащ он перекинул через руку.

– Спаси и сохрани вас Господь, милорд, – прошептала Самира.

– И тебя, миледи. – Он сжал ее руки.

Самира привстала на цыпочки, чтобы поцеловать его в щеку. Уилл успел повернуть голову, так что ее губы коснулись его губ… на мгновение оба застыли.

– Миледи, я выиграю любую битву ради вас, – поклялся Уилл. Он отпустил ее руки, накинул плащ на плечи и вскочил на коня. Подняв на прощание руку, Уилл направил лошадь к воротам замка.

Самира не могла вынести отъезда дорогих ей мужчин. Она кинулась в дом, торопясь уединиться в своей комнате, чтобы выплакаться в одиночестве, а не на глазах у посторонних.

ГЛАВА 23

Мужчины возвратились лишь в конце марта. С ними приехал Эмброуз, он и сообщил, что длившаяся почти двадцать лет гражданская война закончилась. Аббат объявил об этом, когда все уселись за стол отпраздновать их возвращение.

– Армии Стефана и Генриха стояли друг против друга по обе стороны Темзы у Уоллинфорда, – рассказывал Эмброуз. – В этот день был жестокий мороз, глубокий снег покрывал землю, река почти вся замерзла. Поистине ужасное время и пагубное место для битвы. Несколько знатных приближенных Стефана и духовных лиц направились к нему и заявили, что война губит страну. Изнурительное напряжение из-за долгих междоусобиц подорвало здоровье Стефана, поэтому, я думаю, он и сам жаждал мира, но достойным путем.

Депутация встретилась с Генрихом, и стороны пришли к соглашению. Матильда не будет королевой, отчего вздохнули с облегчением многие знатные люди, не желавшие, чтобы ими правила женщина. Вместо этого королем до конца жизни остается Стефан, а Генрих, сын Матильды, наследует Англию после его смерти. Обсуждались и другие не терпящие промедления проекты, но вопрос о королевской преемственности был самым важным. Так закончилась длительная война без кровопролитной битвы.

– Как это обидно! – воскликнула Самира. – После скольких лет бессмысленной войны, бесчисленных жертв, сожженных деревень и замков. После того, как прекрасная страна была превращена в руины, правители наконец пришли к соглашению! Почему же их разум не восторжествовал еще двадцать лет назад?!

– Потому что обстоятельства с годами меняются, – ответил Эмброуз. – Сын Стефана за это время умер, и покойному все равно, что после него придет Генрих и наследует королевство. И в те ранние годы Матильда еще была энергичной и властной. Она настойчиво боролась за то, чтобы стать королевой, как обещал ей отец. Теперь же ее сын превратился в незаурядного человека, который сумеет мудро править страной, так что, возможно, и она будет довольна, узнав о мирном соглашении их королевских величеств, Стефана и Генриха. Сегодня многострадальная Англия ликует.

– У нас есть и личные причины для ликования, – проговорил Пирс. – Благодаря усилиям дяди Эмброуза Элан и я – свободные люди в своей родной стране.

– Но безземельные, – сокрушенно заметил Эмброуз. – К несчастью, когда умер отец Элана, Уортхэм перешел короне, так как преступник не может их наследовать. Стефан отдал землю и титул много лет назад одному из своих приближенных и теперь отказался забрать их у него назад.

– Меня эти земли не интересуют, – сказал Элан. – Я лишь хотел обелить свое имя и Пирса, а также раскрыть и наказать убийцу Криспина. Это мы сделали. А что до Уортхэма? Я не видел его с семи лет и едва помню. Из-за отца мне жаль, что титул ушел из нашего дома, но титулы, заслуженные мной на Сицилии, значат для меня гораздо больше.

– А я был младшим сыном, так что и земель, чтобы их терять, у меня не было, – сказал Пирс. – Я тоже рад, что честь моя восстановлена и больше ничего от английского короля мне не надо. Я всегда буду благодарен тебе, дядя Эмброуз, за то, что ты сделал для нас с Эланом.

– Уилл официально утвержден бароном Хафстона и Бэннингфорда, – сообщил Эмброуз Джоанне. – Стефан сам посвятил твоего сына в рыцари.

– Знаю, что и за это нам надо благодарить вас, – сказала Джоанна. – Вильям Криспин сильно изменился за время своего отсутствия. Он и вырос, и возмужал.

– Все эти месяцы пребывания с Эланом и Пирсом, а потом при дворе были очень для него полезны, – согласился Эмброуз. – Теперь Уилл – мужчина и больше не нуждается в опекунах.

– Мужчина? Да, так и есть. – Джоанна с гордостью взглянула на сына. – Вильям Криспин, я хочу тебе кое-что сообщить. Я выхожу замуж за Элана.

За верхним столом наступило внезапное молчание. Все взгляды обратились к Джоанне.

– Я жду твоего ответа, сын. – Джоанна с волнением смотрела на Уилла.

– Мама, я уже знаю об этом, – произнес он.

– Кто тебе сказал?

– Я молод, но не слеп, – пожал плечами Уилл. – Я заметил, как вы с Эланом смотрели друг на друга. А потом однажды вечером за ужином, когда мы пили и разговаривали, я потребовал у Элана объяснений. И он рассказал мне историю своей долгой верной любви. Еще он сказал, что готов жениться на тебе, как только ты дашь свое согласие.

– Момент оказался подходящим, – усмехнулся Элан.

– Мне жаль, что ты не сочла возможным сама рассказать мне об этом, – огорчился Уилл, – но Элан объяснил мне, что тебе требовалось время, чтобы рассказать историю вашей любви и желания соединить ваши жизни, но так, чтобы не ранить меня.

– Мой верный рыцарь – большой фантазер. – Джоанна покосилась на Элана. – Я вспоминаю лишь один свой поступок, относящийся к солидному кувшину. Уверяю тебя, милорд Элан, что я всегда готова повторить это омовение вином.

Роэз громко рассмеялась. Пирс посмотрел на нее, ожидая объяснений, но она продолжала неудержимо хохотать.

– Ох, вы, мужчины. – Она захлебывалась смехом и вытирала слезы. – Вы считаете себя такими умными и прозорливыми. Вы ведь хотели удивить Джоанну, что давно все знаете? Но у нее есть для вас сюрприз, которого, смею верить, никто из вас не ожидал. – И она снова зашлась от смеха.

Самира тоже тихонько засмеялась, глаза ее сверкали, она зажимала рот рукой, чтобы заглушить смех. Тогда засмеялась и Джоанна.

Удивленные их поведением мужчины растерянно переглянулись. Ну и странные создания эти женщины!

– Джоанна, хватит. Объясни, в чем дело, – не выдержал Элан.

– Не приказывай мне, – отвечала Джоанна. – Я тебе уже не раз говорила, что больше не намерена подчиняться приказаниям, от кого бы они ни исходили, но если ты вежливо попросишь меня объяснить, я, пожалуй, расскажу тебе, в чем дело.

Элан широко и по-доброму улыбнулся:

– Очень хорошо, дорогая миледи, не будете ли вы так любезны раскрыть свой необыкновенный секрет?

– С удовольствием, милорд. Я счастлива слышать, что мой сын не возражает против нашего брака, потому что тебе придется жениться на мне как можно скорее. Я ношу твоего ребенка.

– Ребенка? – Элан недоверчиво смотрел на Джоанну. – Ребенка! Джоанна, любовь моя!

– Мы с Роэз прикидывали и так и эдак – все сходится. По-нашему убеждению, это случилось в первый же раз, когда мы предавались любви. Ты очень вовремя залез на крепостную стену, милорд, – заметила Джоанна с лукавой усмешкой.

– Мама! – остановил ее Уилл. – Пожалуйста, говори потише. Ты не обязана оповещать весь замок о своем состоянии.

– Ты не думаешь, – обратился он к Самире, сидевшей по другую руку, – что в их возрасте они могли бы проявить больше выдержки?

– Я думаю, что все это замечательно, – возразила Самира и укоризненно посмотрела в Глаза Уилла.

Сидевший рядом с Самирой Пирс наклонился к Роэз и, затаив дыхание, спросил:

– А как с тобой? Ты не последовала примеру Джоанны?

– Нет, милорд. С сожалением сообщаю вам, пока не могу вас обрадовать.

– В таком случае, – обещал Пирс, – я сделаю все, чтобы исправить это положение.

– Очень надеюсь, милорд, – прошелестела Роза. – Ох, как же я надеюсь, что ваши усилия увенчаются успехом.

Звездной весенней ночью, когда в замке все стихло, Элан нежился в объятиях Джоанны. Она любовалась его лицом. Свет единственной масляной лампы озарил женщину, порозовевшую и счастливую после близости с любимым. Элан, приподнявшись на локте, наблюдал за ней.

– Моя работа в Англии сделана, – сказал он.

– Что ты хочешь сказать, милорд? – Легкая морщинка легла между ее бровей.

– Не тревожься, – отвечал он, целуя кончик ее носа. – Я вспоминаю юную девушку, которая с сияющими глазами говорила о путешествиях в другие страны. Я теперь знаю тебя настолько, Джоанна, что не осмелюсь приказывать, поэтому я тебя спрошу. Поедешь со мной на Сицилию?

– Я всегда хотела повидать свет, – обрадовалась она. – Я убеждала себя не огорчаться долгой разлукой с родиной, выходя замуж за Криспина, потому что он собирался взять меня с собой в Нормандию и Компостелу. Помнишь это?

– Помню. Твой отец очень рассердился.

– Хорошо, что весь этот кошмар в прошлом. Возьми меня с собой на Сицилию, Элан. Я хочу увидеть, как сверкает солнце над бирюзовым морем. Я хочу потрогать руками стволы пальм, поесть фиников и побеседовать с сарацинскими лордами.

– Мне придется воевать с сарацинскими лордами, – поддразнивал он ее. – Они же могут похитить тебя для своих гаремов.

– Нет, только не меня. Я скоро растолстею. И вообще, я слишком стара для услаждения пылких южан. Мне ведь почти тридцать три.

– Но совсем не стара для меня, – прошептал он, – и для любви.

– О нет, для любви не стара. – Оторвавшись от его губ, она спросила – А можно мне будет надеть сапфировое шелковое платье и длинные золотые серьги?

– Я просто задыхаюсь при мысли о тебе с распущенными волосами в шелковом одеянии, надетом на голое тело, – проговорил Элан. – Ты можешь иметь все, что захочешь. Я уже говорил тебе раньше: я очень богатый человек. А теперь, дражайшая моя, не прерывай меня. Предадимся любви…

ЭПИЛОГ

Леди Самира из Палермо и барон Вильям Криспин из Хафстона и Бэннингфорда поженились в начале апреля лета Господня 1153. Поскольку унаследованные им от отца земли в Нормандии много лет находились без присмотра, юный барон решил сразу после свадьбы поехать туда, осмотреть и навести порядок в своих владениях.

– Я хочу, чтобы вы поехали со мной, – сказал он Элану и Пирсу. – Я очень ценю ваши советы, а раз вы настаиваете на возвращении в свои владения, то сможете отдохнуть в Нормандии после морского переезда из Англии.

– Спасибо, – откликнулся Элан. – Мы собираемся ехать медленно, чтобы не утомлять Джоанну.

– Это я должен вас благодарить, – ответил ему Уилл. – Вы освободили не только мою мать, но и меня, и благодаря вам я узнал своего отца. Я счастлив, что мы стали друзьями.

– Вы с Самирой всегда будете желанными гостями в моем доме, – проговорил Элан.

– Пирс сказал мне то же самое. Наше прощанье не будет окончательным, я в этом уверен, – улыбнулся Уилл.

На первой неделе сентября Джоанна родила дочку, которую они назвали Элинор, в честь матери Джоанны. Двумя неделями позже Джоанна и Элан, Пирс и Роэз покинули Нормандию. Впереди их ждала Сицилия.

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Король Сицилии Рожер 11 скончался в 1154 году. Ему наследовал его сын Вильям I. Со Смертью Рожера закончились славные дни блестящего, хотя и краткого периода в трагической судьбе этого цветущего острова. Относительно мирное правление нормандцев на Сицилии продолжалось еще около сорока лет. 25 декабря 1194 года император Генрих IV Гогенштауфен, муж дочери Рожера Констанции, был коронован в палермском кафедральном соборе королем Сицилии. Так императоры Священной Римской империи наконец овладели, желанным островом, которого добивались так долго. Их правление оказалось роковым для терпимого и просвещенного содружества греческого православия, римского католичества, ислама и иудаизма, которое с таким старанием создавали и поддерживались нормандские короли Сицилии.

Титул Георгия Антиохийского – Эмир аль-Бахр, что означает на арабском «правитель или командир на море» перешел в современные языки: так появилось слово АДМИРАЛ.

Примечания

1

Управляющий поместьем в средние века.

2

Верхний, или высокий, стол в средневековом замке располагался в большом зале на возвышении. За ним сидели знатные люди. Ниже стояли столы для слуг и остальных незнатных домочадцев и гостей.

3

Выбритая макушка головы у католических священников.

4

Баклажаны.

5

Артишок.

6

Современный пролив Па-де-Кале.

7

Двенадцатая ночь – канун крещения Христова.

Content

Флора Спир
Любовь и честь

ПРОЛОГ Аббатство Святого Юстина, Англия, лето Господне 1152

Часть 1 ДЖОАННА Англия, лето Господне 1134

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

Часть II ЙОЛАНДА Сицилия, 1135—1152

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ЧАСТЬ III РОЭЗ Англия, 1152—1153

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ЭПИЛОГ

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Примечания