Фридрих Незнанский

Ярмарка в Сокольниках

ГЛАВНЫЕ ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ТУРЕЦКИЙ, Александр Борисович (Саша, Шурик) — стажер следователя Мосгорпрокуратуры, 25 лет.

СЧАСТЛИВАЯ, Маргарита Николаевна (Рита) — судебно-медицинский эксперт, 28 лет.

МЕРКУЛОВ, Константин Дмитриевич — следователь по особо важным делам Мосгорпрокуратуры, 36 лет.

ПАРХОМЕНКО, Леонид Васильевич — начальник следственной части Мосгорпрокуратуры, 36 лет.

РОМАНОВА, Александра Ивановна (Шура) — начальник 2-го отдела Московского уголовного розыска, подполковник милиции.

ГРЯЗНОВ, Вячеслав (Слава) — инспектор Московского уголовного розыска, капитан милиции.

АНДРОПОВ, Юрий Владимирович — Генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР.

ГЕОРГАДЗЕ, Михаил Порфирьевич — секретарь Президиума Верховного Совета СССР.

ЕМЕЛЬЯНОВ, Сергей Андреевич — инструктор ЦК КПСС, впоследствии — прокурор города Москвы.

РАКИТИН, Виктор Николаевич — ответственный работник Министерства внешней торговли СССР (Внешторга).

РАКИТИНА, Виктория Ипполитовна (Вика) — его жена.

РАКИТИН, Алексей (Леша) — его сын.

ЦАПКО, Ипполит Алексеевич — его тесть, в прошлом — заместитель начальника Главного разведывательного управления Генштаба.

КУПРИЯНОВА, Валерия Сергеевна (Лера, Валя) — солистка балета, любовница Ракитина.

КАССАРИН, Василий Васильевич — начальник Отдела особых расследований Главного управления «Т» Комитета государственной безопасности СССР, генерал-майор госбезопасности, 47 лет.

КАЗАКОВ (КРАМАРЕНКО), Владимир Георгиевич — заместитель директора Елисеевского гастронома, преступник-рецидивист, «король» ипподрома, агент КГБ, 38 лет.

СОЯ-СЕРКО, Алла Александровна — вдова профессора консерватории, тренер по художественной гимнастике.

ВОЛИН, Игорь — тренер спортивного общества «Наука», мастер спорта по самбо.

МАЗЕР, Альберт — коммерсант.

Идет охота на волков, идет охота,

На серых хищников матерых и щенков.

В. Высоцкий

ПРОЛОГ

Поезд из Сан-Морица прибыл в Цюрих почти пустым. Пассажиры быстро растворялись в вокзальной толпе. Один из них — высокий, загорелый, лет сорока с небольшим, уверенно направился к эскалатору, ведущему вниз, в торговый центр под Банхофплатц. Подземное царство бесчисленных магазинов не привлекало его внимания. Быстро, спортивной походкой миновал он длинный переход, вышел наверх с обратной стороны площади на Банхофштрассе и пошел по направлению к Цюрихскому озеру. Метров через триста замедлил шаг, остановился около маленького ресторанчика и незаметно оглянулся, делая вид, что сверяет свои ручные часы с часами на старой церкви на противоположной стороне улицы, которые уже начали отбивать полдень.

Было все спокойно. Загорелый вошел в кафе, занял столик у окна. Во всей его фигуре, в красивом лице чувствовалось напряжение.

Автобус из Брюнау должен был прибыть десять минут назад. К столику подпорхнула молоденькая официантка в национальном костюме альпийского предгорья. Гость заказал кофе. Когда через минуту она принесла подносик с кофейником, он сделал несколько жадных глотков и вдруг увидел того, кого ждал. Толстый старикан в клетчатой куртке, со скоростью, не соответствующей его возрасту и комплекции, почти бежал по Банхофштрассе, удачно избегая столкновений с прохожими. Загорелый почувствовал, что напряжение постепенно покидает его. Он откинулся на сиденье и закурил вторую сигарету. Снова посмотрел на часы, положил деньги на столик и вышел из кафе.

Время было рассчитано с точностью до доли секунды: пройдя два квартала, он почти столкнулся с толстым швейцарцем, который, справившись с массивными вертящимися дверьми Роентген Банка, продолжал свой путь к Цюрихскому озеру. Теряясь в толпе, загорелый шел за ним. Толстяк, выбрав неприметную скамейку в тени приозерного парка, сел и стал ждать.

Приезжий подошел к скамейке окружным путем. Убедившись, что вокруг никого нет, он решительно двинулся к месту встречи.

Увидев загорелого, швейцарец чуть было не вскочил от радости, но сдержался. Ласково сказал на чистом русском языке:

— Здравствуй, Васенька.

Тот, кого назвали «Васенькой», почти покровительственно похлопал старика по руке и улыбнулся. Улыбка до неузнаваемости исказила его красивое лицо: поползли книзу краешки зеленых глаз, обнажились в крысином оскале зубы. Он сделал какое-то неуловимое движение рукой, как бы снимая непрошенную гримасу.

Старик вытащил из-за пазухи небольшой, но тяжелый сверток и протянул его зеленоглазому. «Васенька» замедленными движениями развернул крафтовую бумагу и застыл в удовлетворении, опытным глазом оценивая содержимое: сапфировое колье, кольца с бриллиантами, жемчугом, изумрудами, старинные монеты…

— Это все, Вася. Последний вклад.

Загорелый покивал головой, выбрал из драгоценной груды кольцо с изумрудом, вынул из нагрудного кармана металлическую авторучку и убрал сверток. Зажав авторучку между пальцами, он раскрыл ладонь с изумрудом.

— А это лично вам, Андрей Емельянович, подарок вашей внучке на свадьбу.

Старик нерешительно протянул руку, лицо его вдруг сморщилось, он явно собирался заплакать от признательности, но не успел — загорелый быстро поднес к своему носу платок, как бы намереваясь высморкаться, и в то же мгновение нажал пружинку авторучки…

Через несколько минут он снова растворился в толпе горожан и туристов.

Прохожие обнаружили на скамейке парка труп старика, рука которого была вытянута как бы за подаянием.

Вскрытие установило, что Андрей Емельянович Зотов, художник, 81 года, русского происхождения, скончался от сердечного приступа…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ДЕЖУРНЫЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ, НА ВЫЕЗД!

1

Москва, 17 ноября 1982 года

«Сегодня я увижу Риту!» С этой мыслью я окончательно проснулся и привычным движением включил настольную лампу. За окном было ещё темно, и вставать, естественно, не хотелось. Который же может быть час? И в эту секунду выстрелил дробью стук в дверь. Ирка Фроловская, приходящая племянница одной из моих древних старушек-соседок, проверещала в щёлку: «Шурик, Шурик! Смотри скорей, во что твои джинсы превратились!»

Японский городовой! Совсем о них забыл. Как ошпаренный кот, я выскочил в одних трусах в коридор. Мои «вранглеры», краса и гордость юридического факультета, купленные за полторы сотни у фарцы, лежали в кухне скукуженные на длинной батарее радиатора. О том, чтобы их теперь надеть, не могло быть и речи. Я ужаснулся: не хватало ещё опоздать на своё первое дежурство!

— Утюг есть? — заорал я.

Фроловская притащила из тёткиной комнаты допотопный чугунный утюг, поставила на конфорку и мы долго на пару брызгали на джинсы водой. Потом Ирка пыталась их отгладить. Пока что я наскоро сполоснулся ледяной водой за самодельной занавесочкой в кухонном аппендиксе (удобства в нашей перенаселённой квартире минимальные), побрился, проглотил два холодных крутых яйца, запил их кефиром, втиснулся в джинсы, ещё довольно мокрые в поясе, надел новую красно-чёрную ковбойку. Из зеркала на фоне ярко-розовых обоев на меня смотрел вполне симпатичный шатен, двадцати пяти лет от роду. Я схватил куртку, крикнул Ирке на бегу «спасибо» и почти кубарем скатился с лестницы. Было уже без двадцати десять. Черт с ними, с мокрыми джинсами, розовыми обоями и холодными яйцами! Жизнь — скверная штука. Но сделать её прекрасной и удивительной совсем нетрудно — сейчас я увижу Риту!

Проходным двором я пробежал мимо Филипповской церкви, перемахнул через литую оградку Гоголевского бульвара и на приличной скорости добежал до остановки. Влезть в переполненный троллейбус было, как говорится, делом техники. Поставив ногу на нижнюю ступеньку и ухватившись за хлястик шинели какого-то верзилы-полковника, я полностью отдался в руки двум студенточкам, которые изо всех сил протолкнули меня в глубь троллейбуса тринадцатого маршрута, следующего до Трубной.

Водитель резко затормозил — какой-то забулдыга или столетняя арбатская старушенция перебегали дорогу на красный свет. Пассажиры в проходе дружно покатились вперёд, к кабине водителя. Я не удержался на ногах и плюхнулся на колени пышнотелой даме в лисьей шубе.

— Саша, — кто-то негромко назвал моё имя. Я обернулся. Рядом с пышнотелой сидел не кто ной, как мой шеф и наставник — советник юстиции Константин Дмитриевич Меркулов, следователь по особо важным делам Мосгорпрокуратуры.

— Вы что, не из дома? — спросил я, зная, что он живёт в другом конце Москвы.

— Ваша правда, гражданин начальник, — кивнул Меркулов.

— Откуда же? — спросил я и спохватился: вопрос был некоторым образом бестактным.

Тем не менее Меркулов ответил:

— С Пироговки.

— Из морга? — Я почему-то решил, что следователь Меркулов уже с утра раненского успел побывать на вскрытии в одном из двух моргов, расположенных на Большой Пироговской.

— Слава Богу, нет. Не из морга. Лёля моя опять в больницу легла. Я достал тут по великому блату алтайского мёду. Натуральный мёд, знаешь, при её болячке — первое дело, излечивает лучше всяких антибиотиков.

Дубина стоеросовая! как это я забыл? Дело в том, что мой начальник — личность из ряда вон выходящая, стандартность решений ему чужда, даже в личной жизни. Про Меркулова в прокуратуре ходило много легенд, одной из которых была история его женитьбы. Несколько лет назад старый холостяк Меркулов, которому тогда уже было за тридцать, влюбился как первокурсник. Объектом его любви была тихая женщина Лёля, больная туберкулёзом, да ещё с «грузом» в образе белокурой тоненькой девочки Лидочки. История эта, конечно, смахивала на «Даму с камелиями», но с привкусом соцреализма — Костя не слушал ничьих отговоров.

Теперь Меркулов каждое утро провожает Лидочку в школу и время от времени возит жену в туберкулёзную клинику, свято веря, что наступит счастливый день, когда его Лёля окончательно вылечится.

Троллейбус тем временем подкатил к Никитским Воротам. Салон наполовину освободился: большая часть пассажиров — сотрудники Телеграфного Агентства — высыпали на улицу. Я сел на освободившееся место рядом с Меркуловым. Он молчал. За окном промелькнуло безвкусное здание нового МХАТа. Потом памятник Пушкину, Агентство печати «Новости». Троллейбус подъезжал к Петровке. Мы с Меркуловым сошли с задней площадки и, перейдя дорогу на красный свет, двинулись к ГУВД — Главному управлению Внутренних Дел. Минут через пять мы приступили к служебным обязанностям. Началось моё первое дежурство по городу.

В это утро случилось многое, хотя внешне в Москве все было в полном порядке. Рабочие трудились у станков, повышая производительность труда, к чему их призывал новый генсек товарищ Андропов. Служащие министерств и ведомств ловко обменивались исходящими и входящими циркулярами, внося неразбериху в дело строительства коммунизма. Домашние хозяйки тем временем выстаивали многочасовые очереди, чертыхаясь и браня отсутствие не столь производительности, сколь мяса. Они не догадывались, что эти проблемы, впрочем, как-то связаны между собой. Мы с Меркуловым были далеки от этих будничных забот. Перед нами была поставлена задача борьбы с преступностью, показатели которой росли с неимоверной быстротой, не находя, однако, отражения в печати. «Если мы все же догнали эту хвалёную Америку по производству угля и цемента на душу населения, — думал я, — то кто, позвольте спросить, остановит нас и помешает догнать и перегнать Штаты по числу убийств и ряду других тяжких преступлений? У них вот там в Нью-Йорке пять убийств в сутки, у нас в Москве уже четыре!»

Дежурная часть ГУВД, как бы это поточнее выразиться, — необычное сочетание современной техники и современного солдафонства. Три этажа старинного особняка в Средне-Каретном переулке уставлены новейшим электронно-вычислительным оборудованием, купленным (а по слухам — украденным) в Японии и США. Однако плодами столь дорого (или дёшево) доставшейся нам техники пользуются тупоголовые кретины, согнанные в Дежурную часть за различного рода провинности — пьянство, мелкие поборы, сожительство с чужими жёнами. Это, как правило, бывшие политработники, орудовцы, паспортисты, обэхаэсэсники. Поташев, ответственный дежурный по Москве, некоторое исключение. Мозги у него вроде бы варят. Он вводит Меркулова, а заодно и меня, в курс оперативной обстановки.

— Убийств за прошедшие сутки — пять, — басит он, — самоубийств — девять, изнасилований — семнадцать, грабежей — семьдесят пять, хулиганских проявлений — крупных — двести пять, мелких — две тысячи четыре, подобрано пьяных на улице — пять тысяч двести восемьдесят три человека…

В это время из динамика внутренней радиосети раздался ржавый звук, и кто-то произнёс с сильным татарским акцентом:

— Дижюрная следоватил, на виизд!

Дежурная часть наполнилась дружным солдатским ржанием. Поташев сказал в сердцах:

— Сабиров! Ты что, рехнулся?

Ситуация действительно была юмористическая.

Разговаривая с Поташевым, дежурный следователь Меркулов сидел напротив помощника дежурного по МУРу майора Сабирова, а тот горланил на всю Петровку: «Дижюрная следоватил, на виизд!»

Полковник Поташев выключил тумблер под микрофоном, ответил на очередной телефонный звонок и сказал, обращаясь к Меркулову:

— Звонили из комендатуры Кремля. Придётся ехать на Красную площадь. Там самосожжение. Или попытка… — Он закурил и продолжал. — Самосожженцев… развелось. В этом месяце третий случай. Вы там с ним, парни, не очень-то церемоньтесь. Если ещё живой, заверните в брезент и в Склифосовского. Если концы отдал, везите в Никольское, в новый крематорий, там догорит!

«Хитроумные тактики трудятся у нас в милиции, — отметил я про себя. — На каждый случай у них есть готовый рецепт».

Меркуловская бригада стала собираться в путь-дорогу. И только во дворе, когда мы усаживались в синий «мерседес», подаренный московской милиции обер-полицаем Западного Берлина, длинный и рыжий инспектор МУРа Грязнов сказал с иронией:

— Недокомплект у нас, Константин Дмитрич!

— Чего? — не понял Меркулов, поглощённый проверкой своего Следственного чемодана, хотя мне-то давно уже было ясно, о «недокомплекте» чего или, вернее, кого шла речь.

— Я говорю — недокомплект в бригаде, — повторил Грязнов уже серьёзно. — Вы и стажёр здесь. Я тоже. Криминалист Козлов вон бежит. Рэкс с лейтенантом Панюшкиным успели заснуть в «мерседесе». А вот судмедэксперт отсутствует.

Только тут Меркулов обнаружил отсутствие эксперта и несвойственным ему громким голосом заорал:

— Доктор! Где доктор? Мы же не можем ехать без доктора!

Произошла заминка, в процессе которой выяснилось обстоятельство, мне лично давно известное — а именно, какой эксперт должен нынче дежурить по графику. Грязнов даже сбегал наверх для уточнения и через четыре минуты прибежал с вестью — с нами дежурит не кто иной, как Маргарита Николаевна Счастливая, эксперт из Первой Градской больницы. Меркулов откинулся в бордовом кресле и произнёс монолог на тему — ждать ли нам Счастливую или вызывать замену из бюро экспертиз.

— По законам физики, — невесело размышлял он вслух, — этот самосожженец на Красной площади мог уже превратиться в пепел по крайней мере сто раз.

Я волновался, конечно, больше них всех. Никто так не ждал Риту, как я. Единственное, на что меня хватило, это глупо скаламбурить:

— Счастливые часов не наблюдают.

— Делаете успехи, дорогой Александр Борисыч Турецкий, — вдруг подозрительно оживился Меркулов и продолжил: — Девицы, а патологоанатомы в особенности, любят острословов.

Я почувствовал, как у меня огнём вспыхнули уши, но, слава Богу, внимание группы переключилось на дежурного старшину, который метнулся открывать металлические ворота, и во двор Петровки, 38, въехала красная «лада» в экспортном исполнении, что для обыкновенного совслужащего было некоторым образам чересчур. За рулём сидела Рита Счастливая.

При въезде на Красную площадь, у Исторического музея, стоял автобус, набитый милицейским взводом с автоматами Калашникова в руках и в пуленепробиваемых жилетах. Со стороны Спасской башни к мавзолею двигался наряд кремлёвских курсантов, а мы, словно командующие парадом, под малиновый перезвон кремлёвских курантов въезжали на кремлёвскую брусчатку с противоположной стороны. Красная площадь сохраняла ещё следы траура по усопшему Брежневу. Вдоль серых гранитных трибун стояли тысячи, неубранных венков — от братских компартий, от враждебных государств, от народов, борющихся за своё освобождение, от советских союзных республик, которые этого освобождения уже добились, а также от министерств и ведомств.

Минуя венки и размноженные портреты Брежнева, наш «мерседес» подкатил почти к самому мавзолею Ленина и остановился в нерешительности по знаку дежурного капитана у шеренги милиционеров. Один за другим мы вышли из автомобиля.

— Что случилось, капитан? — спросил наш бригадир красномордого дежурного с нарукавной повязкой.

— Сейчас увидишь, — на удивление спокойным голосом сказал дежурный капитан и пошёл впереди нашей цепочки через милицейский кордон.

Я уже мысленно нарисовал себе кошмарную картину — обуглившийся труп на ступеньках мавзолея Ленина. Вместо этого в десяти метрах от входа в мавзолей я увидел раскладушку: обычную такую, защитного цвета, не очень новую. На ней примостился дядька в чёрной телогрейке и в зелено-брезентовой плащ-палатке. Возле него стояла канистра.

Дядька обеими руками придерживал длинный шест. На нем высился транспарант с надписью, сделанной чёрной краской:

«Андропов! Тридцать лет я стою в очереди на квартиру. Хрущёв и Брежнев обещали, но не дали мне жилплощади. Если и ты не дашь, я сейчас подпалю себя на Красной площади. Терять мне нечего. К сему остаюсь рабочий человек Чехарин Иван».

Увиденная картинка удивила не только меня. Рита, по-моему, еле сдерживалась от смеха, а всегда невозмутимый Меркулов, казалось, впал в замешательство.

— Почему он до сих пор здесь? — раздражённо спросил он дежурного капитана.

— А где ж ему быть прикажешь? — с наглецой в голосе ответил тот.

— Как это «где»? — наступал наш бригадир, — да хотя бы вон там!

Меркулов кивнул головой в сторону ГУМа. Напротив него располагалось 117-е отделение милиции, в юрисдикцию которого входили все происшествия, случающиеся на Красной площади.

— Не-е-е! — словно затягивая раздольную русскую песню, протянул капитан, и стало ясно, что он ломает комедию. — Не-е-е, так не пойдёт, дорогой товарищ! Мне, знаешь, на пенсию ещё рановато. Мне служить хочется! Брежнева, слышал, третьего дня похоронили! А какое указание от товарища Андропова Юрия Владимировича поступит — знаешь? Не только ты, сам комендант Кремля генерал-лейтенант Шорников не знает!

Меркулов сказал очень спокойно:

— Ясно. Ясно. — (Я видел, что в нем кипит ярость.) И пошёл к машине, к радиотелефону.

Четверти часа хватило, чтобы решить вопрос тридцатилетней давности: Меркулов связался с Диановым из адмотдела Московского горкома партий. Тот в свою очередь отыскал прибывшего в Кремль мэра Москвы Промыслова, и… Моссовет вынес внеочередное решение о выделении трёхкомнатной квартиры во вновь созданном Брежневском районе семье слесаря-сантехника Ивана Кузьмича Чехарина, 1917 года рождения.

Сложив свою раскладушку и транспарант (канистру с бензином милиция реквизировала), старикан засеменил вслед за довольным собой капитаном к подкатившему «Икарусу», набитому мильтонами в пуленепробиваемых жилетах и с «Калашниковыми» в руках. Скорбный взгляд, которым «диссидент» попрощался с нами, говорил, однако, о том, что этот Чехарин ещё до конца не разобрался, куда его все-таки волокут: действительно ли показать новую квартиру в Брежневском районе или в Бутырку…

2

В одиннадцать сорок пять мы отчалили с Красной площади. Но ехали мы не на Петровку, 38, а по улице Горького к Ленинградскому проспекту. Вой сирены отжимал транспортный поток от нашего «мерседеса» вправо. Меркулов разговаривал по радиотелефону с Петровкой. Вся наша опербригада, включая любопытство Рэкса, нервно поводившего длинными ушами, прислушивалась к беседе Меркулова с Поташевым. Всем было небезынтересно: куда ещё занесёт нас его величество — следственный случай?!

В микрофоне слышался знакомый смешок:

— Ну как? Здорово я вас напугал, хлопцы? Честное пионерское, я сам ничего не знал. Ничего, этим кремлёвским брехунам ещё влетит за искажённую информацию. Я уже доложил генералу, он им ухо прочистит! Сейчас Трушин говорит с замминистра Заботиным, он…

— Забудем, — прервал Поташева Меркулов, — я говорю, забудем про эту хохму, полковник! Чего там ещё стряслось в белокаменной? Куда едем?

— Записывай, — голос дежурного посерьёзнел, — Ленинградский проспект, 145, корпус 5, квартира 93. По сообщению 129 отделения с полчаса назад произошла семейная ссора. Мокридин, шофёр грузовика, на глазах пятилетней дочери… ну, в общем, взрезал живот жене… этим, ну, как его, солдатским кинжальным штыком. Она не дала ему денег на опохмелку…

— Женщина жива? — снова прервал полковника Меркулов.

— Какое там…

— Понятно. А с ним что, с этим — Мокрицыным?

— Мокридиным, — поправил дежурный. — Тоже мёртвый. Когда патруль стал в квартиру ломиться, он этим штыком себе в сердце угодил. И с катушек!

— А что с девочкой?

— Девочку в детприёмник уже увезли, на Даниловскую. Этим роно занимается, не наша забота.

Потом оба, и Поташев, и Меркулов, как и водится на Руси, помолчали, как бы прощаясь с покойником. Первым затянувшееся молчание нарушил Меркулов:

— Так что торопиться не надо, Николай Викторович?

— Торопиться не надо, Константин Дмитриевич.

Старшина-водитель скосил глазом на радиотелефон. Он по-своему понял рекомендацию начальства и, отключив сирену, пристроился в хвост какому-то зелёному «жигуленку». Без помпы и шума, в общем потоке машин мы ехали по широкому Ленинградскому проспекту. Торопиться уже было некуда.

3

Кремлёвские куранты, должно быть, пробили двенадцать, когда он вышел из метро и по широкой аллее направился к парку. Остановившись у табачного киоска в начале пути, он купил «Приму», раскрыл пачку, достал сигарету. Разломил её пополам. Одну половинку спрятал обратно в пачку, другую вставил в коричневый деревянный мундштук. Прикурил от импортной газовой зажигалки. Пока он проделывал эту привычную процедуру, его новенький ярко-рыжий портфель стоял на лавочке, захламлённой афишками, газетами, бутылками. Закурив, он взял портфель и зашагал по аллее к центральным воротам парка «Сокольники».

Сегодня ещё стояла хорошая погода, но завтра, судя по прогнозу, начнётся зима.

У первого контроля он показал пропуск на выставку и сбавил шаг, чтобы утихомирить сердце и привести в порядок сбившееся дыхание. Он волновался, жалел, что не взял с собой валидол.

Подойдя к флагштокам посреди площади, ведущей к главному павильону ярмарки, открывающейся в этот день, он не пошёл ко второму контролю, а отступил назад и присел на зелёную скамейку под чахлыми без листьев деревьями. Его знобило. Не от болезни, от страха. Достав чёрный футляр, извлёк оттуда очки, протёр их бархоткой. Дальнозоркий, он надевал очки только при работе. Сейчас же ему хотелось хоть как-то замаскировать верхнюю часть лица. Он снял свою серую шляпу, протёр платком лоб, снова надел её, надвинув поглубже, стал тщательно тереть платком влажные ладони. Посмотрев на свои японские ручные часы, — было восемнадцать минут первого, — дал себе ещё несколько минут, чтобы окончательно прийти в норму.

Когда часы показали двадцать минут первого, он, щёлкнув квадратными металлическими запорами, достал из портфеля зеленоватую пачку, похожую на колоду карт, переложил её под пальто, в нагрудный карман пиджака, встал и, прихватив свой портфель, направился к главному павильону открывающейся международной ярмарки электронного оборудования. Судя по уверенности в движениях, ему удалось наконец справиться с нервами.

Международная ярмарка электронного оборудования, в которой принимали участие фирмы тридцати трёх стран, открывалась сегодня, в среду. Должна она была открыться ещё в прошлую пятницу, но смерть вождя спутала все планы, и учредители, быстренько согласовав и увязав все вопросы в ЦК, приняли смелое решение — открыть павильоны сразу же после похорон Леонида Ильича. Билеты и пропуска со штампом «12 ноября» были действительны на сегодня, 17 ноября 1982 года.

Перед главным павильоном царило оживление. Одна за другой подъезжали машины послов и иностранных корреспондентов. С минуты на минуту должен был состояться незапланированный визит генсека Юрия Андропова и предсовмина Николая Тихонова.

Тем временем он прохаживался вдоль флагштоков, делая вид, что его глубоко волнуют атрибуты национальных флагов стран-участниц ярмарки. Внимательно наблюдая за приездом иностранных гостей, он даже не заметил, что сам очутился «под колпаком». Ловко маскируясь в многолюдной толпе, за ним наблюдали двое: рослый блондин спортивного вида в куртке с капюшоном и среднего роста брюнет в коротком клетчатом пальто.

В час к главному павильону подкатила длинная машина американского посла, а вслед за нею несколько новеньких лимузинов с американскими корреспондентами.

Он встрепенулся, быстрой походкой направился ко второму контролю. Кто-то резко тронул его за плечо. Он оглянулся. Это был смуглый парень, лейтенант из дивизии Дзержинского. Эта эмвэдэшная воинская часть всегда несёт службу по охране ярмарок и выставок в Сокольниках.

— Молодой человек, вернитесь! — панибратски обратился к нему лейтенант, по возрасту годящийся ему в сыновья.

— Как же так, — нервно сказал он, — у меня же пропуск!

— А у меня инструкция, — лейтенант придерживал его за рукав, — от начальства приказ — пока никого не впускать ни с билетами, ни с пропусками. Видите — не вас одного, никого не впускаю. — Он махнул рукой в сторону толпы, окружающей турникеты. — Идите, гражданин, погуляйте. Пивка выпейте в «Праге». Через полчасика приходите, правительство уедет — я вас всех пропущу.

И молоденький лейтенантик прищурил в ухмылке и без того узкие азиатские глазки.

Хорошо зная наши порядки, он быстро сдался. Не стал спорить и гоношиться, с досадой щёлкнул пальцами и зашагал по аллее в сторону, указанную дзержинцем. Он шёл и думал, что ничего ужасного не случилось. Тот, с кем он назначил встречу на ярмарке, никуда не денется, подождёт. Не сию минуту, но через полчаса он передаст ему вот этот рыжий, пахнущий свежей кожей портфель.

Рослый, спортивного вида блондин в куртке с накинутым на голову капюшоном и брюнет в коротком клетчатом пальто неотступно шли за ним…

Секретно

Ответственному дежурному по ГУВД Мосгорисполкома полковнику Поташеву Н. В.

СЛУЖЕБНАЯ ТЕЛЕФОНОГРАММА

Сегодня, 17 ноября 1982 года, в 14 часов 10 минут милицейско-моторизованным патрулём в составе старшин Глазкова и Чередниченко между главным павильоном международной ярмарки в парке «Сокольники» и пивбаром «Прага» в лесопосадке обнаружен труп неопознанного мужчины 40–50 лет, висящего на осине в петле из проволоки.

Место происшествия оцеплено нарядом милиции и взводом дивизии Дзержинского.

Поскольку труп обнаружен в момент посещения ярмарки товарищем Андроповым, а также посольским корпусом, аккредитованным в Москве, и данный случай носит неясный характер, убедительно прошу выслать на место происшествия оперативно-следственную бригаду МУРа для расследования этого дела.

Замнач Сокольнического РУВД подполковник милиции Г. Братишка

По Сокольническому лесопарку сновали оперативники из районного угрозыска, ведомые своим шефом — маленьким мужичонкой с забавной фамилией Братишка. Но больше всех суетились наши — умный Рэкс и дубоватый Панюшкин. Обнюхав подошвы красноватых туфель с рифлёной резиновой подошвой, в которые был обут потерпевший, Рэкс поволок своего хозяина сначала в сторону бара, потом обратно, на поляну, а затем к павильонам ярмарки.

Минут через пятнадцать оба, собака и человек, вернулись взмыленные. Собака скулила, человек матерился. Ещё через четверть часа Панюшкин протянул Меркулову «акт о применении служебно-розыскной собаки», написанный химическим карандашом на листке в клеточку, из которого следовало, что собака взяла след и вывела проводника через поляну к бару «Прага», где она облаяла пьяного мужчину, сидящего за столиком у дверей. Затем вышла из бара, вернулась к трупу, а от него повела к главному павильону ярмарки, где ввиду большого скопления людей потеряла след.

В это время Меркулов, эксперты Счастливая и Козлов и, конечно, я осматривали место происшествия.

Выражаясь языком медиков и юристов, мы увидели типичный случай повешения, которое определяется как удавление, возникшее при затягивании весом собственного тела петли, наложенной на шею. На первый взгляд присутствовали все признаки самоповешения: странгуляционная борозда, узел петли посередине затылка, голова неестественно вывернута в сторону, крупный сизый язык высунут, глаза навыкате. На земле стояли положенные один на другой четыре кирпича, тут же валялась серая шляпа.

Неподалёку от поляны, где был обнаружен труп, как водится, теснились зеваки. Один из старшин, обнаруживший труп, грубовато отгонявший зевак с места происшествия, обратился к Меркулову:

— У меня тут, товарищ следователь, для вас записаны двое: парень и девушка. Говорят, будто видели кое-что, Я их не отпускаю. Держу под наблюдением. Как с ними быть?

— Передайте их капитану, — почти нежно сказал Меркулов и кивнул на Грязнова, — а остальным лучше разойтись. Попросите всех удалиться. Только помягче, пожалуйста. Видите, какая сегодня публика в парке?

Старшина козырнул, а Грязнов, расположившись на пеньке, стал записывать объяснения очевидцев — испуганного парня и нервно хихикающей девицы.

Я почему-то сразу решил, что седого кто-то пришил. Но уверенность моя держалась лишь на интуиции, которая, как известно, ноль без информации.

— Константин Дмитрич, — в это время тихо сказала Рита, — очень даже похоже, что это убийство.

— Посмотрим, посмотрим. Не будем торопиться с выводами, товарищ Рита!

Началась обычная процедура осмотра места происшествия.

Следователь Меркулов исследует ствол, ветки, ползает под деревом. Встаёт, отходит от висельника, расширяя радиус осмотра. Потом подзывает криминалиста Научно-технического отдела Козлова, и они вдвоём рассматривают, а затем фиксируют следы ног, обнаруженные Меркуловым. Козлов фотографирует эти следы по правилам масштабной съёмки. Потом они присаживаются на корточки и осторожно удаляют из обнаруженных следов прутики, травинки, листики. Укрепляют грунт, а иными словами, брызгают на следы из пульверизатора специальным составом — растворенным в ацетоне целлулоидом. Когда эти приготовления заканчиваются, Козлов заливает следы гипсовым раствором. Через двадцать минут гипсовые слепки готовы и уложены сначала в целлофане, а затем в коробку с упаковочной стружкой. Меркулов и Козлов переходят к другой цепочке ног — особенно отчётливо следы видны в густой липкой грязи. Согласно трассологии — наука о следах — по дорожке следов можно судить не только о манере передвижения человека, но и о его росте, поле, возрасте и физическом состоянии…

После канители со следами Козлов ведёт себя как заправский киношник: он то укладывается на землю, то встаёт, приподнимаясь на цыпочки, — запечатляет висельника во всех ракурсах своим «Зенитом». Лишь после этого Меркулов даёт команду, и мы снимаем труп с осины. Проволоку Меркулов тщательно упаковывает в коробку, и Рита приступает к наружному осмотру трупа.

* * *

— Кто будет проводить оперативную работу по этому делу? МУР или районный розыск?

Длинный указательный палец Меркулова упёрся в коричневую папку с неотложными следственными действиями.

— Мы, пожалуй, — вздохнул Братишка, — раз наша территория, значит, мы в ответе. Даже если МУР потом подключится. Скажите, товарищ Меркулов, что здесь — убийство или самоубийство?

— Похоже, убийство. У него хорошо развит цианоз лица. Знаете, о чем я говорю?

Мы с Братишкой недвусмысленно молчим. Слово я, правда, слышал на лекциях по судебной медицине и знаю, что оно означает синюшность. Но это все.

— Цианоз, — начал объяснять Меркулов — то есть фиолетовое окрашивание кожи, это посмертное изменение, возникающее при постепенном закрытии сосудов.

— Ну и что? — не понял Братишка. — А разве в нашем случае не так?

— Если предположить, что он повесился сам, — вмешалась Рита, — при таком классическом положении тела, когда ноги не касаются земли, должно было произойти внезапное, понимаете, внезапное закрытие сосудов шеи, при котором цианоз никогда не образуется. У нашего клиента — отлично выраженный цианоз, с обширными точечными кровоизлияниями в кожу лица и конъюнктиву глаз.

Рита ещё что-то объяснила Братишке про цианоз, но я не слушал. Я просто смотрел на неё. Все нравится мне в этой удивительной женщине. И строгие серые глаза, и высокий лоб, и льняные волосы. Даже низкий, несколько хрипловатый голос, её манера курить и одеваться и на редкость стройная, аристократическая фигура. Я ловлю себя на том, что любуюсь этой красивой женщиной в неположенное время в неположенном месте. Мы стоим кружком, а посередине на спине, раскинув руки, сжатые в кулаки, и согнув в колене правую ногу, лежит мертвец.

По просьбе Меркулова я осмотрел содержимое карманов. Ничего путного не нашёл: расчёска, ключи, пачка метрошных билетов, семьдесят копеек мелочи. Даже записной книжки нет, не говоря уже о деньгах или документах!

Осталась последняя несложная операция и конец осмотру. С Ритиной помощью Козлов начал снимать отпечатки пальцев потерпевшего. Склонившись над телом, криминалист неожиданно поднял вверх свою широкую ладонь. Мы с Меркуловым нагнулись над трупом. Из разжатого правого кулака криминалист извлёк клочок бумаги. При неярком свете уходящего ноябрьского дня я разглядел обрывок американской стодолларовой купюры. Меркулов шумно потянул носом, мне показалось, что у него шевельнулись уши. Даже мне было ясно, что дело принимало крутой оборот.

Меж тем все шло, как положено. Меркулов отдал распоряжение — отвезти труп в морг. Два краснолицых санитара в грязно-серых халатах привычным движением спихнули беднягу на носилки, а носилки, словно пушинку, вбросили в труповозку — микроавтобус с красным крестом. Труповозка, присланная с час назад расторопным Поташевым, стояла все это время на парах, и непросыхающие санитары, эти перевозчики человеческих душ, канючили, чтоб Меркулов поскорее отпустил их «домой», в родной морг, поскольку они с утра «не пимши, не емши». Первому утверждению трудно было поверить.

Подошёл Грязнов, доложил Меркулову:

— Свидетели утверждают, что видели потерпевшего и с ним двоих: высокого, атлетически сложенного блондина и среднего роста брюнета. Первый был одет в куртку с капюшоном, второй — в короткое клетчатое пальто. Говорят, крепкие ребята! Больше о них никто ничего не знает.

Оказалось, что помимо парня с девушкой Грязнов с помощью оперов из Сокольнического УГРО опросил всю округу. Результат — нулевой. Есть, правда, показания старика-билетёра, лейтенанта и ещё одного огольца из его взвода. Но все это скорее относилось к потерпевшему.

— Очевидцы говорят, — продолжал доклад Грязнов, — что этот гражданин все рвался на ярмарку. Сильно нервничал. Перекладывал из руки в руку свой портфель…

— Портфель?! — воскликнул Меркулов. — Какой портфель?

— Толстый. На замках. Жёлтого цвета. Импортный. Скорее всего венгерский, новенький.

Меркулов застыл, как гончая перед броском. Обозначались контуры мотива убийства — преступники охотились за портфелем, в котором должно быть было что-то очень важное, раз они придушили ради него свою жертву.

По науке для того, чтобы раскрыть убийство, следует знать ответы на восемь вопросов. Мы знали пока полный ответ только на первый — место и время наступления смерти: Москва, Сокольники, 17 ноября, 13 часов 30 минут.

— Вечерело. Неожиданно подул резкий холодный ветер. Погода ломалась, как голос у подростка. Я начал прилично замерзать в своей нейлоновой курточке. Меркулов был одет по-зимнему, как старый дед: темно-синяя прокурорская шинель на ватине, каракулевая ушанка с кокардой, утеплённые ботинки.

Оценив ситуацию, Меркулов сказал негромко:

— Вот что, братцы-кролики. Сходите-ка вы в эту «Прагу». Товарищ Братишка вас проводит. Совместите, так сказать, приятное с полезным. Облаянного допросите и сами чего-нибудь перехватите. Будет ли ещё время для обедов, даже Рэкс не знает. Правду я говорю, гражданин Рэкс?

И он потрепал собаку за ухо.

— А вы что, разве не с нами? — спросила Рита. Я закашлялся. Мне показалось, что Рита очень уж кокетливо обращается к Меркулову.

— Я воздержусь, и понятые тоже.

Мы пошли к «Праге», Меркулов остался. Он стал медленно прогуливаться по полянке, так что со стороны могло показаться — военный отставник занят сбором поздних грибов в Сокольническом парке. Лисичек, к примеру.

«Конечно, — думал я, идя со всеми, — Меркулов — опытный следователь. Лучше других знает, первоначальный осмотр — краеугольный камень всех последующих следственных действий. Упустишь мелкую деталь вначале, потом ничего не исправишь, будь ты сам комиссар Мэгрэ или Эркюль Пуаро».

Обед, накрытый для нас в директорском кабинете, прошёл в тёплой, дружеской обстановке. Давненько, признаться, я так хорошо «не сидел»: солянка рыбная, шипящие шпикачки с тушёной капустой, свежее янтарное пиво «праздрой». Между первым и вторым мы с Грязновым допросили Кондратенко, типичного бродягу с трёх вокзалов. Ничегошеньки про гражданина с портфелем он вспомнить не мог. Помнил только, что пил и ел, то есть добирал из тарелок и допивал из кружек. А кто сидел с ним рядом, убей Бог, запамятовал!

Через полчаса мы возвратились. Меркулов все ещё «собирал грибы» — ходил по поляне, сосредоточенно смотря себе под ноги. Понятые — два сотрудника дирекции парка — стояли на тропинке и курили. Наконец Меркулов отвлёкся от своего занятия. Взял из рук Риты пакет с едой. Сел на пенёк и стал жадно есть. Я держал обжигающий руки бумажный стаканчик с его кофе. Когда с кофе было тоже покончено, Меркулов попросил меня сбегать к урне у бара — выбросить мусор. «Аристократ вшивый! — разозлился я. — Не мог запулить этот комок в кусты!»

Когда я вернулся, он уже дымил своим «дымком», сидя на пеньке. Чтоб отомстить за холостой пробег (а может, это все-таки была ревность?), я ехидно спросил:

— Ну что, Константин Дмитрич, нашли полезный гриб или одни поганки попадаются?

Меркулов удивлённо посмотрел на меня немигающим взглядом своих серо-голубых глаз, достал из кармана шинели сверкающую вещицу — на серебряном квадрате малиновой эмалью выведено: «Мастер спорта СССР». Он перевернул значок тыльной стороной — штырь, которым значок крепится к одежде, был сломан. Голосом, лишённым эмоций, Меркулов спросил:

— А вы сами как считаете, следователь Турецкий, это поганка или полезный гриб?

Из духа противоречия я промолчал, хотя находка, конечно, была, по крайней мере, интересной. И кто знает, может, именно этой вещице и суждено будет привести следствие к разгадке?

* * *

— Вы говорите — цианоз! Помимо цианоза на насильственную смерть указывают ещё два факта.

— Какие именно?

— У него на шее не одна борозда, а две.

Милицейский «мерседес» катил по Комсомольской площади, мимо трёх знаменитых московских вокзалов. Проехали Ярославский, похожий на боярский терем. Сквозь дремоту я с трудом улавливал смысл слов.

— Первая — горизонтальная, это от удавления петлёй, — говорит женский голос, — вторая поднимается вверх. Она возникла позже. При повешении.

— Положим, — слышится баритон Меркулова. — Ну, а второй факт? Что вы имели в виду?

— Петлю, — говорит Рита.

Она и Меркулов сидят на переднем сиденье, рядом с шофёром. Я — на заднем, с Козловым, Панюшкиным и Рэксом.

— Петля слишком короткая, чтобы нормальный человек сам мог просунуть в неё свою голову.

— Н-да, пожалуй. Короткая петля делает версию о самоубийстве вообще нереальной.

— А как вы думаете, Константин Дмитрич, — спрашивает Рита, — кто он, этот человек?

Меркулов отвечает не сразу, на мгновение задумывается:

— Внешность, знаете, у него типичная, явный русак. А вот одежда не согласуется. Понимаете, о чем я говорю? Одежда и прежде всего, пардон за подробности, трусы и майка — показатель уровня жизни и принадлежности к определённому классу. Так вот, трусы и майка у этого человека — импортные. Наш советский человек носит что? Ширпотреб. То есть чёрные сатиновые трусы до колен или кальсоны до пят. Этот же отоваривался за границей. Таких прелестных трусов и маек, насколько я разбираюсь в нижнем белье, нет даже в «Берёзке». А валюта откуда? На фарцу не похож — слишком солиден. Остаётся одно — номенклатурный работник. Какой-нибудь ответственный чин из МИДа или Внешторга. Через часок-другой, вот увидите, узнаем о какой-нибудь «драгоценной пропаже». Я дал задание Братишке «прочесать» кадры по крупным ведомствам…

«На фиг сдалось ему это дело, — думаю я. — Нам все равно его не вести. Наше дело сейчас шофёрское — открутил баранку и по домам».

Каждый московский следователь из опытных обязан отдежурить сутки по городу раз в два-три месяца. Расследованием же убийств, как правило, занимаются следователи районных прокуратур, на территории которых совершено конкретное преступление.

Я слышу, как Меркулов бухтит Рите про то, что здесь, мол, неясный клинический случай, будь это обычное убийство на почве ограбления, — денежки и портфель все же у него спёрли, — то уважающие себя бандюги не стали бы носить труп туда-сюда и прикреплять его на осине. К чему им такая шекспировщина? ещё я слышу, как Рита спрашивает, почему того дядьку не пропустили на ярмарку, но ответа уже не слышу, так как вдруг оказываюсь на залитой солнцем танцверанде Сокольников. На мне трусы и майка, а под мышкой у меня мой старый школьный портфель, и все танцующие стараются его у меня вырвать. Тёплый ветер треплет мои лёгкие, хорошо промытые волосы. Сильная боль перерезает мне шею — я оборачиваюсь — это подполковник Братишка в накинутом на голову капюшоне сдавливает мне шею эспандером. Раздаётся автоматная очередь. Танцоры, как подкошенные, один за другим штабелем складываются на дощатом полу. Впереди маячит неясный силуэт женщины. Она подходит ближе, ближе. В руках у неё «калашников». Она улыбается улыбкой Джоконды и жмёт гашетку. Я с ужасом узнаю в ней Риту и падаю мёртвым… Мой уход из жизни сопровождается чьим-то диким смехом.

Я открыл глаза. Рэкс лаял над ухом, узнавая родные места: наш тарантас въезжал во двор родимой Петровки, 38. Приснится же такое…

* * *

Комната за дверью с табличкой «Следователь» тщательно убрана. Графин на столе наполнен свежей водой, у зеркала висит чистое вафельное полотенце. У круглого стола, покрытого зелёной скатертью, две кушетки, два кресла. Дверь, ведущая в смежную комнату, резиденцию судмедэксперта, отворена настежь. Там Рита разговаривает с кем-то по телефону.

— Занята была, Сергей. Кроме того, очень плохо соединяют с Кабулом.

Значит, муж. Сердце у меня упало. Рита никогда не говорит о своём супруге, будто его и не существует. Но, конечно, все знают, что Сергей Иванович Счастливый, генерал-майор Советской Армии, служит сейчас в Афганистане. Однако это никак не влияет на мои отношения с Ритой. Иногда, мне кажется, я ловлю её взгляды — то ли вопросительные, то ли насмешливые. И не могу сам от себя дождаться — когда же я наконец сделаю первый шаг. Вот и сейчас, это звонок из Кабула, и мне остаётся делать вид, что все хорошо и спокойно, мы все просто делаем одно дело и ничего личного между нами нет и быть не может…

Меркулов сидел за круглым, почти обеденным столом и своим бисерным почерком заполнял толстую дерматиновую тетрадь — «Дневник дежурного следователя». На столе стопка таких же коричневых тетрадей, десять штук, по количеству месяцев. Эх, и отличная детективная серия получилась бы, если наши мастера детективного жанра, вроде Семёнова или Адамова, обработали бы все это сюжетное сырьё. Я даже название этому циклу придумал: «Дежурный следователь, на выезд!» Но идея эта, конечно, порочна в своей основе — кто же позволит обнажать язвы нашего социалистического общества? Их нет и быть не может.

Чувствуя себя лишним в этом «театре драмы и комедии», я вышел в коридор, в курилку. Тут всегда интересно. Милицейский демос — шоферня, техслужба, проводники собак — в курсе всех событий. Тут за минуту нового узнаешь больше, чем за месяц из радио- или теленовостей. Слышен стук домино, ядрёный милицейский мат. Кто-то сиплым голосом рассказывал:

— Зашли мы, значить, в подвал бериевского дома, а там скелетов — тьма-тьмущая! Наверное, штук сто, вот-те крест — честное партийное! Эксперт Живодёров говорит: «По всем признакам это бабы». Видать, как Берия какую девчонку использует, так её охрана в подвал — и в расход…

Кто-то уточнил:

— Это точно. Мне сват вчерась в Сандунах рассказывал, будто Берия за своё царство с полтыщи девок испортил. Сват знает, он в 53-м истопником в МГБ на Фуркасовском работал…

Увидев меня, наш мерседесовский шофёр, приземистый белобрысый старшина, сказал:

— Садитесь, следователь, сбацай вместо меня в домино, а я пойду сосну часок, оно, может, ночью не придётся.

Я отказался от столь заманчивого предложения и вышел из курилки. Сиплый заканчивал свою историю про убийства в «замке Берия»:

— Начальства понаперло — тьма: из МВД, из КГБ, из ЦК КПСС. Постояли, помолчали и велели кости понадёжнее закопать. Чтоб никто и никогда не откопал…

Меркулов по-прежнему сидел за столом и задумчиво чертил в дневнике следователя женский профиль с завитками у мочек ушей. Меня он как будто не видел, и я не знал, стоит ли нарушать его уединение. Вдруг из динамика над дверью послышался голос помдежа:

— Товарищ Меркулов, возьми трубочку, начальство из горпрокуратуры разыскивает.

Меркулов взял трубку, это был наш непосредственный шеф, начальник следственной части Пархоменко. Меркулов сидел ко мне в полуоборот, и я обратил внимание на паутинку морщин вокруг его глаз и раннюю седину на висках. Между тем он докладывал:

— Безусловно… Поставил в известность и КГБ, и МУР, и УБХСС… Уверен — через час мы будем все о нем знать… В первую очередь… Вы правы — через валютные отделы КГБ и УБХСС можно выйти на доллары. Но главная загадка — портфель! Не исключаю связи с иностранцами, совсем не исключаю… О, уже на контроле и в ЦК и горкоме. Что-то быстро, я вам скажу, Леонид Васильевич… Да, он мне очень даже помогает. — В этом месте разговора Меркулов неожиданно мне подмигнул. — Очень способный парень и, как говорится, подаёт большие надежды… — Это было явно обо мне. «Подаёт большие надежды» — комплимент малость сомнительный, но я все равно удивился, так как мне казалось, что Меркулов в ужасе от моих следственных талантов.

В кабинет вошёл Грязнов и сказал с татарским акцентом, явно копируя майора Сабирова:

— Дижюрная следоватил, на виизд!

— Ты это, Грязнов, серьёзно или шутишь?

Оказалось, очень даже серьёзно. Ровно в полночь, под звуки гимна Советского Союза, наша бригада в полном составе выехала в гостиницу «Центральная».

5

18 ноября 1982 года,

4 часа утра

— Давайте-ка, братцы-кролики, ещё раз прокрутим все с самого начала, — сказал Меркулов. — Попытаемся найти логическую связь между этими двумя делами. Всем хочется спать — понимаю, но завтра в девять… то есть уже сегодня, мне к руководству на ковёр, докладывать об этих убийствах.

Мы только что вернулись на Петровку из гостиницы «Центральная» и опять сидим за круглым столом в кабинете следователя. Мы — это Меркулов, Козлов, Рита и я. Панюшкин с Рэксом отсутствуют за ненадобностью. Ждём Грязнова — его вызвали к телефону. Наконец Меркулов обращается ко мне:

— Может, ты начнёшь, Александр Борисович?

— Хорошо. — Я откашливаюсь и выкладываю на стол еле видную четвертую копию протокола осмотра, что вёл в гостинице под диктовку Меркулова.

— Итак, все началось вчера поздним вечером. Около двенадцати горничная пятого этажа сказала дежурной администраторше, что в 547-м номере произошло убийство.

Факты, как мне казалось, я излагал сухо и деловито, стараясь подражать нашему начальнику педантичному Лене Пархоменко.

— Молодая, спортивного вида женщина, которую обнаружили мёртвой, в гостинице не проживала. Номер был забронирован постоянно на имя Виктора Николаевича Ракитина. Это узнал капитан Грязнов из картотеки администратора.

Грязнов был лёгок на помине — с озабоченным лицом он вошёл в комнату и, не прерывая меня, сел за стол.

— Горничная не видела, — продолжал я, — как женщина прошла в номер, вероятно, у той были ключи. Проходя по коридору, горничная услышала голоса из номера — быстрый женский, как будто в чем-то оправдывающийся, и настойчивый мужской — он все спрашивал о каких-то дубликатах. Она думала, что там постоялец и не придала этому значения. Через некоторое время, сидя за своим столиком, услышала странный звук, как будто ветром захлопнуло окно. Встревоженная неясным подозрением, горничная побежала к номеру, из которого выскочили двое мужчин. Их лица она рассмотрела плохо: в коридоре было не очень светло, и у одного на голову был накинут капюшон. Этот в капюшоне был атлетического сложения, второй — тоже не дистрофик, но ростом поменьше, брюнет в коротком клетчатом пальто. Лифта они ждать не стали и побежали вниз по лестнице. Успела заметить — брюнет держал в руках зелёную сумку с клапанами из валютной «Берёзки».

Окончательно встревоженная бегством неизвестных, горничная подошла к 547-му номеру и, заметив, что дверь приотворена, вошла внутрь. На широкой двуспальной кровати лежала женщина, именно та, что часто приходила к Ракитину. Женщина не двигалась. Дежурная решила, что ей дурно. Она тронула её, но тотчас отдёрнула руку — на белой кофточке под сердцем расплывалось кровавое пятно.

Я сделал паузу и закурил.

— …Смерть этой женщины наступила от огнестрельного ранения в сердце. Стреляли скорее всего из пистолета с глушителем. Гильзу мы нашли, пуля, по всей вероятности, осталась в теле. Мы произвели осмотр, допросили свидетелей: горничную, администраторшу, швейцара. Последний отчётливо видел убийц, уверенно описал приметы. Приметы точь-в-точь совпадают с теми, что внесены в протокол при беседе в Сокольниках: крупный блондин в куртке с капюшоном и брюнет в коротком клетчатом пальто.

Есть ещё одна интересная деталь. Жилец 547-го номера Ракитин оставил у портье для этой женщины записку, которая из-за обычной гостиничной неразберихи не была передана по назначению. Вот её текст: «Лера! Поехал на встречу с Бигги. Жди меня в номере. Виктор». Мы ещё не знаем её фамилии, но имя «Лера» — скорее всего производное от «Валерия».

Грязнову моя манера пересказа событий, видимо, действовала на нервы. Он все время пытался меня перебить, но Меркулов каждый раз жестом останавливал его. Поэтому я, не обращая внимания на Грязнова, продолжал:

— Швейцару показалось, что этих двоих у подъезда ждала машина — он слышал шум отъезжающего автомобиля, но не уверен, что именно они сели в него. Обстановка в номере свидетельствовала о том, что там был самочинный обыск: стол и кресла перевёрнуты, ящики тумбочек на полу, шкаф нараспашку. Полагаю, что эта женщина и жилец номера находились… в этой… в любовной связи!

Моё глубокое умозаключение всех неожиданно повергло в смех, даже спавший сном праведника Козлов проснулся. Я обиделся.

— Над кем смеётесь? так сказала горничная, а к голосу народа следует прислушаться! Выдвигаю версию — эта «спортсменка» убита людьми её любовника, этого Ракитина, о котором мы пока, правда, тоже ничего не знаем. Поэтому, если отыщется этот гражданин, то убийство будет раскрыто автоматически!

— Не будет! — резко сказал Грязнов, и мы, словно по команде, повернули головы в его сторону. — Я пытаюсь вставить слово, но мне не дают. Только что звонил из Сокольников Братишка, труп опознан. Фамилия убитого — Ракитин. Ракитин Виктор Николаевич, жилец номера, в котором нашли убитой эту женщину!

Наступила пауза. Наконец, Меркулов изрёк:

— Совершенно очевидно, дорогие товарищи юристы и иже с ними, что эти два преступления связаны между собой как по субъекту, так и по субъективной стороне, а говоря человеческим языком — личности преступников и направленности умысла. Предлагаю дела эти объединить и передать в Сокольническую прокуратуру для дальнейшего расследования. Ввиду позднего, вернее, раннего, времени, совещание за круглым столом объявляю закрытым. Отбой…

Мы расходимся по «своим» комнатам и укладываемся спать.

Я ещё, наверное, целый час ворочался на жёстком дерматиновом диване. Сказывалось психическое переутомление. Наконец волны сна начали накатывать на меня одна за другой. В один из этих отливов я успел подумать: «Впереди два свободных дня…»

Больше нас в эту ночь выездами не тревожили.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

СЛЕДСТВЕННАЯ РУТИНА

Совершенно секретно

Генеральному Прокурору Союза ССР

товарищу Рекункову А М

Как Вам известно, нами по личному указанию Генерального секретаря ЦК КПСС товарища Ю. А. Андропова проводится операция под кодовым названием «Экспорт», цель которой — выявление коррупции в системе внешней торговли.

Установлены связи отдельных ответственных сотрудников «Внешторга СССР» с руководителями крупных фирм западных стран Бывший первый замминистра Ю Брежнев, начальник главка В. Павлов, председатель «Технопромэкспорта» Ю. Смеляков и другие систематически получали крупные взятки в советской и иностранной валюте, а также в виде ценностей и антиквариата, а взамен выдавали иностранцам государственные секреты, в основном экономического характера, и предоставляли исключительно льготные условия для подписания контрактов, выгодных для этих фирм, но убыточных для нашей страны. По неполным подсчётам материальный ущерб, нанесённый ими Советскому Союзу, исчисляется в полтора миллиарда американских долларов.

Вчера на территории парка «Сокольники» был обнаружен труп начальника главка «Внешторга СССР» В. Н. Ракитина. По имеющимся у нас сведениям Ракитин был убит на бытовой почве неизвестными преступниками, скорее всего советскими гражданами.

По одной из версий, однако, в портфеле, похищенном у Ракитина, находились секретные документы, что даёт основание для передачи данного дела органам государственной безопасности

Учитывая изложенное, просим изъять из Мосгорпрокуратуры и передать для дальнейшего расследования в Отдел особых расследований КГБ СССР дело по факту убийства В. Н. Ракитина.

Начальник 3 Главного Управления «Т» (научно-технических стратегических исследований) КГБ СССР

генерал-полковник госбезопасности

А. Серебровский

Начальник Отдела особых расследований при 3 Главном Управлении «Т»

генерал-майор госбезопасности

В. Кассарин

Совершенно секретно

Генерал-полковнику госбезопасности

Тов. Серебровскому А. Н.

Генерал-майору госбезопасности тов. Кассарину В. В.

Конституцией и законодательством Прокуратуре СССР предоставлены полномочия по осуществлению высшего надзора за точным и единообразным исполнением законов на всей территории страны, а также расследование всех особо опасных преступлений силами следственного аппарата Прокуратуры СССР с тем, чтобы органы госбезопасности смогли сконцентрировать свои усилия на внешнем фронте.

Исходя из этих требований Политбюро ЦК КПСС и лично Генерального секретаря ЦК КПСС Ю. В. Андропова, данное дело должно быть расследовано моим аппаратом, поскольку, как Вы сами указываете, В. П. Ракитин скорее всего был убит на бытовой почве гражданами СССР, а не иностранцами или западной разведкой. Факт похищения у него портфеля именно с секретными документами ещё не доказан. Однако и это обстоятельство не является основанием для изъятия дела из Прокуратуры СССР. Главное Управление «Т» КГБ СССР может поддерживать контакт со следователем Меркуловым К. Д., которому я поручил расследование вышеуказанного дела. Только в случае выявления причастности к убийству западных спецслужб это дело будет передано Вам.

Генеральный Прокурор Союза ССР

Действительный государственный советник юстиции А. Рекунков

1

18 ноября 1982 года

У нас а квартире испортилась уборная. Засорилась то есть. Извините за выражение, дерьмо переливается через край унитаза, когда наверху, на четвёртом этаже спускают воду. В квартире напряжёнка. Бабки уверены, что унитаз должен чинить я как единственный мужчина в активе. Другой представитель сильного пола ужасающе храпит в угловой комнате после очередного запоя. Я стараюсь, как могу, — звоню уже час в домоуправление, но все сантехники на сегодня вымерли.

В перерывах между звонками пытаюсь читать «Известия». Глубокие соболезнования. Это по случаю смерти Брежнева… Беседа Андропова с Кастро… Растёт производство товаров… Интервью с Ярузельским… Успешные операции повстанческих сил в южных районах Гватемалы… Мрачная статистика или прямая связь — это уже по нашей линии: «Повышение безработицы в США на один процент вызывает дополнительно 318 убийств, утверждают американские социологи». Наши газеты треплются только про разные там штаты и австралии. На совещании говорили, что цифра умышленных убийств за прошлый год подскочила к шестнадцати тысячам, а самоубийств — к тридцати пяти! Но про это, ёжкин конь, ни одной строчки. Как будто у нас преступлений-то и вовсе нет!

Я положил газету на кухонный стол, мы её выписываем всей квартирой в складчину. Следовательно, порядок такой: прочитал — передай другому.

Неожиданно в квартиру вваливается что-то вроде комиссии, шествие замыкает дядя Гриша — туалетный работник, как он сам себя величает. Во главе комиссии — красноносая баба из ЖЭКа. Она сразу же приказывает всем стоять по стойке «смирно» и начинает форменный допрос. Тема — что и когда мы бросали в унитаз. При этом она выразительно взглядывает на меня чаще, чем на других, хотя к засорению я не имею ни малейшего отношения — меня сутки не было дома.

Бабки-соседки встали в кружочек, сложив полные ручки под грудями, и выдают различные версии. Я в конце концов разозлился и заорал на красноносую, что, мол, искать виновных можно потом, а то говно сейчас протечёт на второй этаж.

— Выбирайте выражения, молодой человек, а ещё следователь! — завизжала баба. Я ей пояснил, что называю вещи своими именами. Оказалось, это называется фекальными водами. Век живи, век учись…

В это время со второго этажа все-таки привалили жильцы: фекальные воды начали капать на их газовые плиты.

Под общий шум мне удалось ретироваться в свою комнатёнку. Что говорить, мои жилищные условия оставляют желать лучшего. Но я люблю Старый Арбат и мирюсь с переизбытком неудобств и соседей. Старушки-соседки томятся в ожидании переселения в рай, а я — в новый дом. Но обе наши очереди что-то безнадёжно затянулись.

Конечно, мне неплохо жилось на Ленинском проспекте. Но два года назад моя мамочка вышла замуж за деловаря Сатина, директора какого-то торгового треста, и они тут же выпроводили меня из дома, организовав каким-то хитрым путём вот эту келью, тёмную и неказистую, напоминающую то ли товарный вагон, то ли камеру в Пресненской пересыльной тюрьме.

Делать было совершенно нечего. То есть можно было заняться чем угодно — пойти в кино, позвонить какой-нибудь знакомой девчонке… Не хотелось. Я сел на диван и уставился на розовую стену. На душе было одиноко. Последнее время чувство одиночества все чаще посещает меня. Это в двадцать пять! Дело не в квартире. Не думаю, что я был бы счастлив, ну, скажем, в роскошном особняке в «Заветах Ильича», где живут члены Политбюро. Даже на улицах Москвы я ощущаю своё одиночество. Пожалуй, один человек — одна женщина — мог бы сделать меня счастливее. Но это уже из области фантастики…

Очень хотелось есть. Но есть тоже было нечего. В кухне все ещё шла унитазная баталия. Пойти что ли в какое-нибудь арбатское кафешко, съесть омлет с сыром и выпить кофе по-турецки? Я надел синий блейзер и даже повязал галстук. С брюками у меня было хуже, но ничего — джинсы тоже сойдут. Зазвонил телефон. Не думаю, что это мне — кто будет звонить служивому человеку в будний день?

— Алекс, вам телефонируют! — застучала костяшками в дверь Полина Васильевна, воспитанница давно ушедшего в небытие пансиона благородных девиц.

Звонил Меркулов. Ему, видите ли, показалось, что мне хочется приехать в прокуратуру, причём немедленно. Вот тебе и кофе по-турецки, товарищ Турецкий.

Под пронизывающим юго-восточным ветром и моросящим дождём, смешанным со снегом, я шёл к новой станции метро «Арбатская» и, наперекор стихии, ощущал себя бодрым и сильным. Чувство одиночества отступало на задний план, дух поиска захватывал передовые позиции.

* * *

В вестибюле прокуратуры я стряхнул с себя капельки дождя, вдохнул аппетитный запах жареных пирожков, исходящий из столовой, расположенной в полуподвале. Устоять было невозможно — я быстро спустился в столовую, купил два пирожка: один — с капустой — проглотил тут же, не отходя от кассы, другой — с мясом — дожевал, пока поднимался по лестнице на третий этаж. Тронул ручку дверей кабинета Меркулова.

— Полковник, не стройте из себя целку! — донёсся из-за двери чей-то разъярённый голос.

Ну что ж, вполне интригующее начало. Я нерешительно шагнул в кабинет. По кабинету, словно цапля по берегу озера, выхаживал полковник госбезопасности. На диване, развалившись, сидел плотный генерал с эмблемой внутренних войск в петлицах шинели. Это его голос звучал негодованием в верхнем регистре. Меркулов неопределённо махнул мне рукой — мол, располагайся, где сможешь. Сказав «здрасте», я уселся на подоконнике. Генерал глянул на меня, как на мебель, и продолжал орать:

— Как это вам ничего не известно о решении вашего начальства перекрыть доступ на ярмарку, вашу мать? Мои дзержинцы действовали правильно, согласно инструкции!

Значит, этот краснолицый генерал и есть командир знаменитой эмвэдэшной дивизии имени Дзержинского.

— Не знаю, товарищ генерал, по какой инструкции действовали ваши болваны, но операцию по поимке Ракитина они провалили, — полковник помолчал и добавил, — вашу мать.

Генерал покраснел ещё больше и, вскочив с дивана, как петух, налетел на полковника, выкрикивая при этом исключительно непечатные слова. Полковник, хотя и занял оборонительную позицию, матерился в ответ с не меньшим усердием. Я корчился на своём подоконнике от еле сдерживаемого смеха. Ну и дела, товарищи из органов явно вышли из берегов. Где же хвалёная чекистская выдержка?

Меркулов уныло переводил взгляд с одного на другого, левой рукой подперев голову, а правой играя металлической крышечкой от письменного прибора. Наконец ему, видимо, это здорово надоело — он с силой хлопнул крышечкой о мраморную подставку:

— Успокойтесь, товарищи командиры! Картина мне ясна. Вы, товарищ Павлов, — обратился он к кагэбисту, — вели своего американца, ничего не зная о Ракитине. А вы, товарищ Флягин, выполняли инструкцию, полученную от определённой службы КГБ, и на час задержали доступ зрителей в павильоны, не так ли? Теперь американец, возможно профессиональный шпион, спокойно уплывает завтра к своим капиталистическим акулам; портфель, которого он дожидался, исчез; Ракитин убит, его дама сердца тоже; убийцы спокойно разгуливают по Москве, если ещё не укатили на заслуженный отдых в Гагры или… Ниццу. Так что операцию по обезвреживанию врага, товарищ полковник, выражаясь языком чекистов, вы просрали.

Ух, как полковник взвился при этих словах! А Меркулов, как будто бы потеряв интерес ко всей этой истории, стал копаться в ящике стола, выуживая оттуда различные бумажки. В комнате воцарилась напряжённая тишина. Наконец он нашёл бланки протокола допроса свидетелей и раздал их чекистам, коротко бросив при этом:

— Запишите свои показания.

Генерал и полковник, словно школьники, склонились над столом. Писали они долго, я как дурак все сидел на подоконнике, а Меркулов чистил стол.

Откровенно говоря, я не совсем понимал, что происходит. Что за американский шпион? При чем здесь «наши» убийства? Ведь дело Меркулов передал в прокуратуру Сокольнического района по территориальности? И тут я заметил, что в кабинете моего начальника произошла некоторая пертурбация: столик с графином переехал в дальний угол, а ненавистный мне фикус занял центральное положение у окна. Я даже присвистнул вслух от своей догадки, чем чрезвычайно испугал товарищей из органов. Дело в том, что у Меркулова начинается реформаторский зуд, как только он получает в своё производство новое серьёзное дело. Очередная перестановка в кабинете явно свидетельствовала, что Меркулову (и, естественно, мне) предстояло расследовать дело о двойном убийстве — Ракитина и его подруги.

Самодопрашиваемые, наконец, закончили свою писанину, шлёпнули листки на стол перед Меркуловым и, отдав нам честь, чеканя шаг, вышли из кабинета. В ту же секунду заверещал селектор, и голос секретарши городского прокурора произнёс:

— Следователь Меркулов, вы просили засекретить дело Ракитина? Вас ожидают прокурор Москвы товарищ Мальков и начальник отдела по надзору за органами безопасности товарищ Фунтов!

Меркулов провёл по микрофону селектора несколько раз карандашом, что на его языке означало — сейчас буду. Он пробежал глазами показания, одно сунул в папку, а второе кинул на мой стол и быстро вышел из кабинета. Потом так же быстро вошёл обратно, вытащил из пишущей машинки лист, бросил одну из его копий на мой стол, сделал носом и пальцами движение — «пока, мол, я у Малькова буду заниматься глупостями, займись делом» и на этот раз ушёл надолго.

Я быстро прочитал машинописный текст:

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

(о соединении уголовных дел)

Следователь по особо важным делам Мосгорпрокуратуры Меркулов, рассмотрев материалы уголовных дел, возбуждённых по факту убийства гражданина Ракитина и неустановленной следствием женщины, руководствуясь ст. 26 УПК РСФСР, —

ПОСТАНОВИЛ:

1. Принимаю во внимание указание Генерального прокурора СССР, поручившего лично мне расследование убийств, — принять оба дела к своему производству, засекретить их, присвоив гриф «сов. секретно» и вести следствие по спецправилам расследования секретных дел.

2. Ввиду того, что оба преступления связаны между собою, — соединить их в одном производстве.

3. Поскольку расследование вышеуказанных преступлений представляет значительную сложность, создать следственную бригаду в составе К. Д. Меркулов (бригадир), В. С. Грязнов (сотрудник МУРа) и А. Б. Турецкий (стажёр следователя).

Следователь по особо важным делам

Советник юстиции К. Меркулов

Вот тебе и территориальность! Значит, Меркулова вызвал к себе Генеральный прокурор Рекунков, с утра пораньше. Но обычно прокуроры и следователи не торопятся принимать к расследованию нераскрытые убийства. Это дело нашей милиции — Московского уголовного розыска — искать убийц, прокуратура же собирает доказательства, изобличает преступников и направляет дело в суд. Дело пахло керосином, если её сиятельство партия взяла это дело на контроль. Да, кстати, что там написал этот полковник из КГБ?

«Я являюсь начальником 3 отдела УКГБ по гор. Москве и Московской области. Наше подразделение занимается иностранцами, устанавливающими контакты с москвичами.

В гостинице „Белград“ в течение трёх недель проживал приехавший для сбора материала о жизни советского общества американский журналист Збигнев Подгурский (друзья зовут его Бигги). С момента его приземления мой отдел вёл и разрабатывал его маршрут. Сам того не зная, Подгурский делал то, что хотели мы: встречался с людьми, которым мы подкладывали информацию для его книги, обедал за столиком с микрофоном, спал с „нашей“ женщиной. Она и сообщила мне, что 17 ноября у Подгурского встреча на ярмарке в Сокольниках.

Мы не знали человека, вступившего в контакт с американцем, поэтому мы шли от Подгурского. Мы решили проследить за этой встречей, но не придавали ей большого значения — многие московские фарцовщики пытаются сбыть свой товар иностранцам, и лучшего места для этой цели, чем сокольническая ярмарка, не сыскать.

Мы бы все выяснили, если бы этот человек дошёл до Подгурского, но они не встретились. Лишь сегодня мы узнали, что этим человеком был ответственный сотрудник Внешторга Ракитин. Конечно, тут скрыта загадка — почему такой человек, как Ракитин, пошёл на встречу с Подгурским? Непредвиденное обстоятельство спутало наши карты: мы ждали этого человека внутри, то есть на ярмарке, и не знали, что КГБ Центра отдаст внезапное указание руководству дивизии Дзержинского — задержать на час доступ людей на ярмарку. Это обстоятельство привело к тому, что мы не только упустили Ракитина и его портфель, но и как бы допустили его убийство.

Завтра, 19 ноября, Подгурский покидает пределы СССР. Мы договорились об этом с МИДом. Пока же мы следим за каждым его шагом: помимо микрофонов и телекамер в его номере, мы установили инфракрасные фотоаппараты, которые фиксируют любое его действие даже в полной темноте.

Протокол записан собственноручно.

Павлов».

Что-то не нравилось мне в этом объяснении. Не нравилось — и все. Хотя и смахивало на боевик. В голове вертелось пять тысяч вопросов. Но я знал, что Меркулов терпеть не может детской игры в почемучки. Так было и на этот раз. Он вернулся в кабинет, безмолвно дал мне подписать допуск и стал напяливать на себя пальто.

— Едем в морг на опознание.

— А… — я было раскрыл рот, толком не зная, что спросить, и потому замолк на полуслове.

Меркулов засмеялся:

— Вот именно, Саша, «а». Оставим все вопросы открытыми. — Меркулов вытащил свой «Дымок», присел на край стола, закурил. — Похоже, товарищ Турецкий, мы вляпались с вами в хорошее дерьмецо.

— Повторите, Константин Дмитрич, слово не понял! — весело сказал я.

2

Первая Градская больница расположена в самом начале Ленинского проспекта, между Нескучным садом и Министерством высшего образования, морг занимает в ней полуподвальное помещение в шестом корпусе. Когда подходишь к корпусу, не замечаешь никаких особых примет, если не считать трёх фургонов-труповозок в глубине двора. Иногда можно увидеть катафалк — чёрный автобус, увозящий покойника в мир иной. Задние дверцы всех этих спецмашин сейчас открыты: при каждом удобном случае служащие стараются выветрить неистребимый трупный запах.

Несмотря на плохую погоду, во дворе нас ждали. У дверей с табличкой «Посторонним вход воспрещён» стояли двое — женщина лет за сорок и парень лет восемнадцати. Я понял — Ракитины. Они были удивительно похожи друг на друга — высокие, светлоглазые. Ракитина была, видно, в молодости красивой бабой, она и сейчас была ещё ничего, только засушенная какая-то, а обильная косметика не могла скрыть глубоких морщин. Чёрная шляпка с вуалеткой, хотя и подчёркивала элегантность всего костюма, усугубляла старомодность её облика. Ракитина сделала шаг нам навстречу:

— Здравствуй, Костя! Смотри, я сразу тебя узнала, а ведь столько лет прошло! Господи, вот ведь где пришлось свидеться!

— Здравствуйте, Виктория Ипполитовна, Вика! — Меркулов поцеловал протянутую для приветствия руку.

Это что за новости? Откуда он её знает? А мне ведь ничего не сказал!

— Неужели, Костя, это правда, Витя убит? Как только ты позвонил, мы с Лешей сюда бросились. Машина нас ждёт на Ленинском проспекте. — Ракитина говорила несколько манерно. — Пойдёмте скорей, я должна на него посмотреть! — и она кивнула в сторону морга.

Сын взял её под руку, с нежностью заглянул в лицо. Меркулов смерил их долгим взглядом, сказал сочувственно:

— А вы выдержите, Виктория Ипполитовна?

Вместо Ракитиной ответил её сын:

— Мама выдержит! Мама все выдержит!

И мы пошли по гулкому больничному коридору, который вывел нас в анатомический зал. Несмотря на конец дня, за сепарационными столами работали патологоанатомы. Один из них — двухметровый лысоватый блондин, больше похожий на метателя молота, чем на врача, отделился от стола и, как был — в окровавленном фартуке и резиновых перчатках, — подошёл к нам.

— Завморгом доцент Живодёров! — представился он. — Чем могу?

Я стал лихорадочно вспоминать, где это я совсем недавно слышал эту фамилию, на удивление «гармонирующую» с профессией патологоанатома? А-а, этот «сиплый» вчера в милицейской курилке рассказывал, что эксперт Живодёров осматривал скелеты в «замке Берия»…

Живодёров между тем, сощурив близорукие глаза, сказал:

— Костя! Сколько лет, сколько зим! Извини, брат, не признал сразу — богатым будешь!

Он, по-моему, собирался потрепаться с Меркуловым о минувших днях, но тот, кивнув на Ракитиных, перебил и спросил официально:

— Олег Всеволодович, покажи-ка нам мужчину из Сокольников, он числится за Счастливой.

Живодёров нисколько не обиделся и повёл нас за собой. Наша похоронная процессия перешла в соседний зал. Там на цинковых столах лежали трупы, прикрытые ветхими, списанными простынями с чёрным клеймом «1-я Гр.». Столов было двадцать или больше. Я покосился на Ракитину — она держалась молодцом. Дойдя до середины второго ряда, Живодёров безошибочно сориентировался и, взявшись за угол простыни, плавным движением отвернул её. Без кровинки в лице Ракитины неотрывно смотрели на покойника. Не шелохнувшись, Виктория Ипполитовна прошептала посиневшими губами:

— Это он…

Глаза её были сухими.

Живодёров пропустил вперёд молодого Ракитина, тот сделал несколько шагов и стал медленно опускаться на пол.

— Саша! — почти закричал Меркулов, стараясь удержать длинное беспомощное тело парня. — Отведи их в ординаторскую, пусть придут в себя.

3

Ракитины жили в знаменитой высотке на Площади Восстания. Этот и ещё шесть небоскрёбов были построены по личному указанию товарища Сталина на семи холмах Москвы и по замыслу диктатора должны были увековечить его эпоху.

Семья Ракитиных занимала огромную пятикомнатную квартиру, оформленную по последнему слову жилищной техники. «Ничего себе живут! — подумал я. — Такую хату только в кино показывать!»

— Вы не обидитесь, если я вас приму на кухне? Мы и в лучшем времени любили здесь посидеть, посудачить.

— Для москвичей кухонный разговор — первое дело, — успокоил её Меркулов.

— Только у нас правило — в квартире не курить, вы уж меня извините, — Виктория Ипполитовна даже чуть-чуть закокетничала, Лёша же посмотрел на неё с укоризной.

Ну, я вам скажу, это была кухня! Я таких гарнитуров даже на выставках заграничной мебели не видел! Овальный стол из чёрного дерева, покрытый красным стеклом, окружали шесть того же дерева стульев с красными бархатными сидениями. Огромный холодильный шкаф красного цвета, чёрные кафельные стены. Хитро инкрустированные бесчисленные шкафчики для разной утвари. Меркулов осторожно отодвинул стул, я храбро последовал его примеру.

Пока Виктория Ипполитовна ставила на стол атрибуты чаепития, они с Меркуловым вспоминали милые подробности из их стародавней дачной жизни. Меркуловская семья жила в посёлке старых большевиков в Кратово по соседству с Воеводиными, родителями Вики. Дед её был последним из могикан ленинской гвардии. Он умер лет пять назад, и его именем названа одна из старо-арбатских улиц…

— Значит, Костя, ты в прокуратуре служишь? А мы все, признаться, думали, что ты в деда. Станешь, как и он, академиком, по аэродинамике или физике. А ещё говорят — гены! Вот у вас в семье одни технари, только ты гуманитарный окончил. И в высоком чине? — Ракитина указала на две крупные звезды в бархатной петличке Меркулова.

— Советник юстиции. Что-то вроде подполковника, — Меркулов сказал это немного пренебрежительно.

— Что ж, это порядочно для твоих-то лет.

Ракитина отпила чаю. Воцарилось неловкое молчание.

— Да, в самом деле, Костя, — встрепенулась Виктория Ипполитовна, — о чем это мы? «Бурьяном заросли дороги юных лет…»

Ну и железная баба! Моя маман на её месте давно бы в обмороке валялась, а эта стихи декламирует!

— Константин Дмитриевич, могу я вам задать один вопрос? — наконец-то мы услышали Лёшин голос.

— Ты можешь, Алексей, задать нам столько вопросов, сколько хочешь. Но боюсь, дорогой, что ответов у нас нет. Пока нет.

— Значит, вы не знаете, кто убил отца?

— Нет, не знаю. Не знаю — кто, не знаю — почему.

Молодой Ракитин тоже был немножко старомоден — вежливый, воспитанный, не по годам серьёзный. Но мне он нравился. Во всяком случае гораздо больше, чем его мамаша. Лёша прокашлялся и спросил снова:

— Если я вам смогу быть полезен — (мне показалось, что он сейчас скажет «милостивый государь»), — если я вам могу быть, чем-нибудь полезен, Константин Дмитриевич…

— Мы будем иметь это в виду, Алексей. Держи связь вот с Сашей, Александром Борисовичем Турецким, то есть запиши номер телефона.

Лёша сказал:

— О-кей, — и достал из кармана записную книжку и «паркер». При этом он от волнения, что ли, опрокинул чашку с чаем на скатерть.

Ракитина зашипела:

— Безрукий! Помощник какой выискался! Иди в свою комнату и сидим там, если вести себя не умеешь.

Лёша встал из-за стола и, на ходу дописывая номер телефона, сказал:

— Извините. Я пойду. Всего хорошего. — Заглянув матери в лицо, добавил: — Успокойся, мама.

Виктория Ипполитовна была прежней — сдержанной и надменной.

— Вика, может быть, вы расскажете нам немного о Викторе Николаевиче, о его работе, знакомствах, интересах. Знаете ведь, как бывает, незначительная с виду деталь может подсказать, что и где искать…

Ракитина сидела в кресле, сухая, строгая. Высокий гофрированный воротник белой блузки придавал ей сходство с английской королевой.

— Ну что ж, Костя, — она немного задержалась с ответом, — тогда я начну с самого начала, а вам судить, вам со стороны виднее.

Виктория Ипполитовна поставила локти на стол, подложила кисти рук под подбородок:

— Представьте себе, молодой человек, семью старых большевиков. — (Ага, понял я, она выбрала себе зрителя, так же, как театральный актёр предназначает игру одному человеку, когда хочет, чтоб его понял весь зал. Функцию последнего, впрочем, выполнял Меркулов.) — Мой дедушка, герой труда, член партии с дореволюционным стажем. Бабка работала в секретариате Крупской. Отец всю жизнь служил в военной разведке, был заместителем начальника ГРУ, сейчас он в отставке. По настоянию мамы я стала преподавателем английского языка. Я — доцент МИМО. Двадцать два года назад я познакомилась с Виктором Ракитиным. Он был моим студентом, и, надо сказать, очень способным. Потом стал моим мужем, тоже поначалу довольно послушным. Виктор из простой семьи, откуда-то из-под Майкопа. Поэтому на семейном совете решили — этот молодой человек — воск, из которого мы вылепим, что пожелаем. Одним словом, мы решили сделать ему карьеру… Сообща… Не просто карьеру, а большую карьеру… Вы понимаете, о чем я говорю?

Я не очень понял, но чтоб не уронить свой авторитет, кивнул — кому-кому, а мне-то уж все давно понятно!

— Для этого у Ракитина были все данные — из рабочей семьи, раз, в биографии ни пятнышка, два, и, конечно, наши связи, три. У Виктора две специальности, он металлург и внешнеторговец. Сам академик Бардин говорил папе, что у Виктора толковая голова. Он легко защитился, имел труды по бокситам, золоту, алмазам! И во Внешторге, куда его устроил папа, он быстро пошёл вверх. Поначалу Виктор многого добился. Его сделали начальником объединения. Потом начальником Главка, ввели в состав коллегии Министерства. А потом… потом что-то сломалось… — Тон Ракитиной немного смягчился, не было первоначальной навязчивой театральности в голосе и манере говорить. Прижав кончики пальцев к вискам и смотря в одну точку, она без подъёмов и спусков, словно для записи на плёнку, продолжила своё повествование.

Итак, Ракитина метили в заместители министра. Потом этот вопрос сняли с повестки дня, так как решили направить его в Вашингтон — советским торгпредом. Виктория Ипполитовна до ужаса была рада — кому ж из советских людей не хочется побывать в Америке, да ещё с её английским. Однако это назначение не состоялось, неизвестно почему. От огорчения она слегла даже в больницу — у неё начались эти приступы, которые теперь повторяются чаще и чаще. Виктор отмалчивался или давал невразумительные ответы на её вопросы. Тогда Виктория обратилась к папе, а тот к своему приятелю — начальнику управления кадров Внешторга, бывшему комитетскому генералу. И то, что удалось узнать семье Воеводиных о Ракитине, привело их в ужас.

Формально к Ракитину прицепились за какое-то «алмазное» дело. Но на самом деле вопрос был значительно глубже. Он не соглашался с какими-то планами или директивами, исходящими непосредственно из ЦК и Политбюро, выступал на разных совещаниях, вплоть до ЦК и Совмина, и как «упрямый осел» отстаивал свою точку зрения о необходимости коренной перестройки внешнеторговых организаций за границей, призывал к сохранности, а не к разбазариванию народного достояния и прочее. У него даже нашлись последователи в академии наук и стратегических институтах, планирующих по заданию ЦК и КГБ всю внешнеторговую работу.

Все это было действительно интересно послушать, но с моей точки зрения не имело ни малейшего отношения к убийству, да ещё таким допотопным способом. Ну, подался, положим, Ракитин в инакомыслящие, так у нас для этой цели психушки ещё имеются. Но чтоб человека к осине проволокой за это прикручивать — никогда не поверю.

— Наверху решили, — Виктория Ипполитовна указала длинным накрашенным ногтем в потолок, — что это — ревизионизм, и Вите приписали политическую близорукость и даже приклеили ярлык — знаете, как у нас это бывает — «Антипартийного националиста»! После такого разноса Витина карьера, конечно, полетела под откос, а могло быть ещё хуже, если бы не папины связи.

Виктория Ипполитовна вдруг резко встала из-за стола и с неожиданной тоской в голосе сказала:

— Что-то мы не по-русски, мужики, сидим. Давайте за упокой Витиной души выпьем!

Она достала откуда-то с верхней полки буфета фарфоровую запечатанную бутылку рябиновой настойки на коньяке, редкость в наши дни необыкновенную.

— Мы эту «Рябину» с Витей купили в день нашей регистрации. Решили, разопьём в день серебряной свадьбы.

Ракитина разлила коньяк по хрустальным рюмкам и, сказав: «Пусть земля ему будет пухом!» — первая залпом выпила. Потом тут же налила себе вторую и так же быстро отправила её в рот. Она расстегнула высокий ворот своей шуршащей блузки и села обратно в кресло. Посидела, помолчала. Потом поднялась опять.

— Извините меня, пойду переоденусь, очень уж тяжко в этой сбруе.

Мы сидели молча. Потом мой начальник взял бутылку в руку, вопросительно взглянул на меня и, не дожидаясь согласия, налил нам ещё по рюмке.

— За успех безнадёжного дела! — я пытался казаться весёлым и находчивым.

— Можно и так, — ответил Меркулов задумчиво и звякнул своей рюмкой о мою.

Когда Ракитина вернулась в кухню, я её сразу даже не узнал: в чем-то длинном, с шалью на плечах; светлые волосы растрепались прядями по лбу. Она подошла к столу, налила себе ещё рюмку. Перед нами была русская баба, пьяная от вина и горя. Уже не обращаясь ни к кому, а просто жалуясь на судьбу, срывающимся от слез голосом она закончила монолог:

— Я ему всю жизнь посвятила, все думала — наступит наш звёздный час, а он так нас всех подвёл! Ведь я говорила: «Витя, забудь о государстве, все это красивые слова! Детский лепет! Оглянись — о каком народе ты говоришь? Где он? Разве эти люди в вонючих телогрейках, которые в провонявших электричках едут в Москву за продуктами, и есть твой народ? Так ты этому „народу“ не нужен! Ты о себе подумай! О себе не хочешь — о сыне подумай!» А он… А он все свое талдычил — «исходя из интересов России…» Вот и дождался благодарности! Доперестраивался, пока не придушили!

Ракитина нетвердой походкой подошла к буфету, достала пачку «Марлборо», закурила, жадно и глубоко затягиваясь. Бросила сигареты на стол, сказала отрывисто — «Курите!» Мы облегченно вздохнули. Я закурил, конечно, американские, а Меркулов полез за своим «Дымком».

Я мысленно прокручивал рассказ Виктории Ипполитовны и не находил в нем никаких ключей. Кроме того, по-видимому, Ракитиной не было известно про Подгурского. А, может, было? Но Меркулов, безусловно, понимал ситуацию не хуже меня, однако вопросов не задавал.

— Да что это я вам здесь плету? При чем тут все это? — Виктория вдруг заревела в голос. Слезы смыли остатки косметики с ее лица, оставив синие пятна вокруг глаз. — Из-за бабы его убили, из-за бабы!

Я даже поперхнулся дымом от неожиданности. А Меркулов весь напрягся, взял Ракитину за руку и настойчиво так спросил:

— Из-за какой бабы, Вика?

— Это у него надо было спросить! Из-за какой? Да мне эти его шлюхи вот здесь сидят! А им разве Виктор был нужен? Его деньги и подарки из-за границы! Сучку свою с кем-то не поделил — вот и все! Мне за свою жизнь цветка не купил, а этой балерине корзины роз посылал!

— Какой балерине, Вика? Успокойтесь, Виктория Ипполитовна. Какой балерине? — Меркулов все держал руку Ракитиной и тихо, но упорно настаивал на ответе.

Но я видел, что это дохлый номер. Виктория впала в невменяемое состояние, она твердила одно и то же:

— Корзины роз, а мне ни цветка, ни букетика, а ей — корзины…

Из своей комнаты выглянул встревоженный Леша. Меркулов поманил его указательным пальцем:

— Попробуй успокоить мать, Алексей. Ей-Богу, ей сейчас несладко.

— Не беспокойтесь, Константин Дмитриевич. Мама у меня все выдержит, — опять сказал Леша, как и тогда, в морге. — Давайте, я вас провожу.

Мы оделись и, тихо прикрыв за собой дверь с позолоченной табличкой «В. Н. Ракитин», вышли из квартиры. Из-за двери все ещё слышался ослабевающий голос Виктории Ипполитовны:

— Слышишь, Лешка, ни цветочка…

4

В сгустившихся сумерках моросил противный дождь. Мы вышли из ракитинского небоскреба, обогнули витрину гастронома. За толстым стеклом сверкали глазурью гигантские окорока, таращили глазки тетерева, осетр с акулу величиной величаво взирал с огромного блюда. Очень противно было смотреть на всю эту несъедобную бутафорию, когда в магазинах не достать селедочного хвоста.

Мы спустились по ступенькам к тротуару и пошли к троллейбусной остановке на Садовое кольцо.

Внезапно Меркулов остановился и вытащил из кармана шинели какой-то бумажный комок, расправил его, сделав несколько шагов к фонарю. Это был листок, вырванный из школьной тетради. Крупным, детским почерком было написано: «Ее зовут Валерия Куприянова». Меркулов остолбенело смотрел на меня. Я сказал:

— Леша.

Меркулов поискал глазами телефон и, обнаружив его на углу Садового кольца возле будочки чистильщика обуви, быстро направился туда:

— Соедините меня с Романовой… Шура? Привет, снова Меркулов. Еду к тебе. Со стажером. Пока выясни все о Валерии Куприяновой. Она балерина. Как найдешь, вези к себе на Петровку.

Начальник второго отдела МУРа Шура Романова встретила нас как дорогих гостей — с ходу заставила выпить «по капельке» — тонкому двухсотпятидесятиграммовому стакану водки и закусить ириской. Меркулов принял стакан шутя, только кадык заходил на шее. Я принимал свою «капельку» в три приема, со стоном и позывами возврата, перепугав этим Шуру насмерть. Она бросилась к сейфу за НЗ — неприкосновенным запасом нежинских огурчиков в нераспечатанной банке, предназначенных для закуса одному лишь начальнику МУРа.

Подполковник милиции Александра Ивановна Романова — вылитая императрица Екатерина Вторая, только в милицейской форме: невысокая, ширококостная, с волевым подбородком и удивительно молодыми васильковыми глазами. Она единственная женщина в Москве — начальник отдела уголовного розыска. Ей и поручено разыскать убийц по нашему делу.

— Не пойму я этого Ракитина — зачем ему спонадобилось встречаться с американцем у всех на виду — на ярмарке? — говорит Шура певуче, с заметным южным акцентом, к месту и не к месту пересыпая речь беззлобным матюжком. — Во-первых, он, как сотрудник Внешторга, был допущен к разной официальщине, к приемам там, банкетам. Он запросто мог встретиться с этим Подгурским и в ресторане, мало ли где… Чего его на ярмарку потянуло?

— Он не хуже нас с тобой, Шура, понимал, — пожал плечами Меркулов, — что во всех этих злачных местах ведется слежка и прослушивание разговоров. Не мне тебе рассказывать, что по Москве вмонтировано до ста тысяч подслушивающих устройств — и в квартирах, и в официальных помещениях, даже в сортирах. А там, в Сокольниках, на природе за всеми не уследишь, ни ног, ни ушей не хватит. Толпа — лучшее место для шпиона! Но — шпион ли Ракитин? В КГБ мне ответили, что данными о его шпионской деятельности они не располагают.

— Слышь, Костя! А ты у чекистов шукал, чего конкретно эта шалава говорит? Ну та, которую они американцу подложили…

Ну, Шура! Не моргнув глазом, такое загнуть может!..

Меркулов поднял на Романову смеющиеся глаза:

— «Шукал», товарищ подполковник! «Шалава» сказала «хозяину», что о сути ничего не знала, знала только — будет встреча. «Колонуть» на это своего «фраера» она не смогла. Так они отвечают…

— … «Они отвечают», — передразнила Меркулова Шура, — а ты кто? Следователь или… Ты что, сам ее допросить не мог?

Меркулов засмеялся:

— А сама-то ты, Шура, рассекретишь хоть одного своего агента? То-то… Мне в ее допросе отказали.

— Ему отказали! Мне черта откажут! Я эту блядину так заловлю на какой-нибудь компре, вытащу из-под какого-нибудь чернозадого — она у меня, сука, сама расхомутается! — чувствовалось, что Шура здорово надралась.

Время шло. Глаза у меня прямо слипались от выпитого. Никаких сведений о балерине Валерии Куприяновой не поступало. Меркулов с Романовой между тем продолжали в том же духе, подводили итоги первых шагов в расследовании, ругали КГБ.

— Э-эх, не сидеть бы нам сейчас с вами здесь в полночь, если бы эти дети и внуки Дзержинского не были бы такими засранцами, — резюмировала Шура.

— Нет, правда, Константин, — и она кинула себе в рот ириску, — мои ребятишки делают подобную работенку намного профессиональней, чем хваленые чекисты! И причем за полцены! — Без паузы она добавила: — Чего ты там стоишь, входи, Артур.

Я повернул голову — в дверях стоял высоченный, косая сажень в плечах, красавец-брюнет лет тридцати двух в костюме с иголочки.

— Мой зам — Артур Андреевич Красниковский, — представила вошедшего Романова. — А где ж твоя балерина?

— Дело в том, что она пропала, — начал Красниковский, — не явилась на утреннюю репетицию «Золотого века». На вечерний спектакль «Айболита» тоже не пришла, пришлось экстренную замену произвести — пригласили девочку из балетной школы Большого театра, роль Варвары уж больно дефицитная, никто кроме Куприяновой не исполняет… — и Артур вытащил из нагрудного кармана красочный театральный буклет — недельную программу МОЗТК — Московской Объединенной Зрелищно-Театральной Конторы.

Я вскочил со стула. У меня даже хмель прошел, когда я увидел на обложке нашу «спортсменку», убитую в гостинице «Центральная» прошедшей ночью. На снимке известного театрального фотографа Шапиро Куприянова была ещё вполне живой — со смешными буклями, в цветном переднике и со шваброй в руках…

— Что и требовалось доказать, — устало произнес Меркулов. — Завтра проведешь опознание, — сказал он, обращаясь ко мне, — будем считать это твоим вторым днем отгула.

5

19 ноября 1982 года

«Следователи прокуратуры! Как правило, вам приходится заниматься сложными делами. Но знайте, путь к ИСТИНЕ часто лежит не только через тугой узел тщательно Замаскированных преступлений…» Мы, молодые следователя, сидим в темном зале Мосгорпрокуратуры и смотрим учебные фильмы Центрнаучфильма. У меня немножко побаливает голова и муторно в желудке от вчерашних Шуриных «капелек». Назидательный дикторский голос продолжает: «Путь к ИСТИНЕ лежит сквозь чащу хитросплетений так называемых мелочей, непростительных промахов и трагических ошибок…» Все это, конечно, ежу понятно. Рядом со мной сидит Танечка Зернова, хорошенькая дочка управделами Совмина, и строит мне глазки. Я делаю вид, что не замечаю ее усилий, тем более, что сзади меня занял место мой князь Меркулов, которому поручено руководить просмотром этой бузы.

Две первые новеллы, по которым снят фильм, документальные. Третья новелла — игровой фильм, и, хотя играют какие-то второразрядные актеры, сделан он здорово. Смешно. На экране возникает сберкасса на Плющихе. Низенький плотный милиционер, стоя на посту, задумчиво и усердно ковыряет в широком носу. Доковырять ему не дают — камера выхватывает две фигуры в масках; выстрел — милиционер падает. Затем — внутренний зал сберкассы. Крупным планом сварочный аппарат, которым труженики в масках вскрывают сейфы. Пачки денег исчезают в холщовых мешках. Закончив «дело», довольные преступники выходят на улицу, вскакивают в поджидающее их такси и вихрем уносятся в сторону Бородинского моста… Появляется другая группа людей — следователи в сопровождении многочисленных экспертов, понятых, собак, милиционеров и начальников этих милиционеров. Все дружно заметают следы, оставленные преступниками: топчутся у дверей, разбрасывают всюду свои окурки и совершают другие криминалистические промахи. Особенно старается один следователь, явно подыгрывающий под Чарли Чаплина. Вот он осматривает сейф и держится при этом за его ручку именно в том месте, где четко проступает чернильный отпечаток чьего-то пальца, находит на полу перчатку и двумя пальцами брезгливо отправляет ее в мусорную корзину…

Какая-то неясная тревога закрадывается мне под куртку. А может, это просто неполадки с желудком? Но я уже почти знаю, что это…

Следователь на экране продолжал «трудиться», отдавая уборщице авоську с арбузом, найденную на окне, а я уже пробирался к выходу. Хорошенькое у меня, видно, было выражение лица, если Танечка вскрикнула на весь зал:

— Что с тобой, Турецкий? Тебе плохо?

Матерь Божия! Плохо, да ещё как! Да этот «Чарли Чаплин» просто гениальный Шерлок Холмс, по сравнению с вами, кретин лейб-гвардии дебильного полка Александр Турецкий! Покрывшись испариной, я пулей пронесся по коридору, съехал вниз по перилам, выскочил на улицу и стал, растопырив руки, как бабочек, ловить такси. Окрутив меня ледяной водой, возле остановился черный красавец ЗИЛ, и лоснящаяся физиономия спросила:

— Тебе куда, малый? Если в больницу, то не повезу!

«Левак» доставил меня за трояк в гостиницу «Центральная». По дороге он пытался оправдать повышенный тариф — мол, начальники теперь их подзажали, не дают сшибить монету, как раньше… Я его не слушал.

На ходу доставая алое удостоверение, я побежал искать дежурного администратора гостиницы. Этого желтоволосого франта примерно моих лет я нашел в буфете на втором этаже за чашечкой кофе. Осипшим от волнения голосом я объяснил, что мне необходимо произвести повторный осмотр 547-го номера, где позавчера был найден труп женщины. Только что, мол, выяснилось, но это строго между нами, она была знаменитой балериной! Ша! Давайте ключи, понятых и шагом марш за мной!

Желтоволосый понял все с полуслова — не первый день в контакте с органами. Взял связку ключей, крикнул на бегу «Митрофанова, вперед!» и, перепрыгивая через две ступеньки, помчался вверх по лестнице. Я и миниатюрная, как статуэточка, Митрофанова понеслись за ним по этажам, словно стая гончих, забыв почему-то о наличии лифта.

Увидев нас, дежурная по пятому этажу изменилась в лице и попыталась создать непроходимую оборону. Франт-администратор отстранил ее, повернул ключом в замке, и мы буквально вломились в номер.

Первое, что мы увидели, и что заставило нас застыть на месте от изумления, было чья-то голая задница. Я даже забыл на мгновенье, зачем пришел. «Задница» вскочила с пола и обернулась хорошеньким испуганным существом лет пятнадцати. Другое испуганное существо — с черными усами, в габардиновом пиджаке, при орденах и медалях и, пардон, спущенных брюках, — замерло в неестественной позе в кресле у окна, обнажая миру могучие достоинства мужской красоты.

Кто-то по-поросячьи завизжал (я не сразу осознал, что это был администратор), дежурная заревела в голос, а невозмутимая Митрофанова стала звонить в милицию.

Но мне было уже не до этой катавасии — я увидел это — черную лакированную записную книжечку, мирно покоящуюся на черном лакированном подлокотнике второго кресла в углу комнаты, там, где я ее оставил в ночь, выезжая для осмотра места убийства «спортсменки». Тогда я обнаружил эту злополучную книжечку между сиденьем и спинкой дивана. Как она туда попала — одному Богу было известно, но факт тот, что преступники ее не нашли. Потом я положил эту штуку рядом с собой, на ручку кресла, намереваясь внести ее в протокол, и… начисто о ней забыл… Стараясь держать книжку за ребро, чтобы не оставить своих отпечатков, я осторожно перелистал листочки цвета слоновой кости. В книжке была одна-единственная запись, на букву «Л» — «Леся — 15 р». Ну это была детская шарада, решение которой не только не составляло труда (балерина или одолжила какой-то Лесе, вероятно, Олесе, или взяла у той взаймы 15 рублей), но и ничего не давало для следствия. Зато на первой странице было выведено: Куприянова В. С., Сретенский пр, д. 13, кв. 15, тел. 211.44.85.

У меня с собой не было протокольного бланка; я подошел к столику дежурной и вырвал лист из какого-то журнала. Занятый своими «раскопками», я и не заметил, что комната наполнилась милицейскими чинами разных рангов. Мои понятые были отвлечены более интересным для них событием в 547-м номере, и мне пришлось ждать, пока они разделаются с милицейским протоколом, который гласил:

«Жургаев Эргаш, завотделом агитации и пропаганды Ферганского обкома партии Узбекистана, прибывший в служебную командировку в Москву на совещание в ЦК КПСС по вопросам идеологии, вел себя аморально и совершил мелкое хулиганство, а именно: дав 50 руб. в виде взятки дежурной по этажу Силкиной А. М., привел в предоставленный ему на час номер случайно встреченную у Центрального Телеграфа несовершеннолетнюю Майю Розову, 15 лет, ученицу 8 класса 185-й школы столицы, и, пообещав подарить ей бирюзовое колечко (стоимостью 15 руб.), совершил с нею половой акт в извращенной форме, но был изобличен и схвачен на месте правонарушения бдительной администрацией гостиницы „Центральная“…»

Насчет «бдительности» и «мелкого хулиганства» они явно загнули: за развращение малолетних полагается шесть лет тюрьмы. Но мне этот ферганский пропагандист был до фени.

Я вышел из здания и медленно побрел по улице Горького к Пушкинской площади. Я не пропускал ни одной телефонной будки — старался дозвониться до Меркулова, но тот как в воду канул. На опознание Куприяновой я не поехал — не знал, кому я должен был показывать труп. Обычно в морг возят отца, мать, мужа потерпевшей, а я даже не знал, живы ли ее родители и где теперь искать ее прежнего мужа. Я постоял перед телефоном-автоматом в вестибюле метро и нерешительно набрал Ритин номер.

— Да, — голос у нее равнодушный и спокойный. Я молчал. Рита резко сказала:

— Идиотство. — И так же резко повесила трубку.

Конечно, идиотство. Да и весь день был идиотский. Из-за этой записной книжки был потерян целый день, а может быть, и два. Если бы не забыл книжку, то мы знали бы имя балерины уже в первый день, и кто знает, как бы все повернулось. Мне не терпелось покаяться в своих грехах перед Меркуловым. Естественно, я не ожидал от своего начальника приза за столь «блистательное» участие в осмотре места происшествия. Но в конечном результате, думалось мне, книжка не имеет никакой доказательственной ценности: подумаешь, одна-единственная, ничего не значащая запись!

Я позвонил на Петровку. Так, на всякий сличай.

— Эй, прокуратура-молодое дарование! — тенор Грязнова сорвался до дисканта. — Где вы там развлекаетесь? Два часа не могу ни до кого дозвониться! Мы тут, можно сказать, ваше дело раскрутили, а вы там загораете!..

«Дарование средних лет» ещё долго поливало прокурорских, а потом вдруг неожиданно предложило:

— Слушай, Сашок, жрать так охота — у меня есть подкожная двадцаточка, подваливай в «Нарву», я тебе все по порядку доложу. Как надзирающему прокурору…

6

Один день капитан Грязнов отсыпался, сегодня он уже шастал по нашим делам: с утра отправился на Смоленскую во Внешторг.

В управлении кадров Министерства внешней торговли СССР инспектора МУРа приняли демократично, без этих штучек: «зайдите завтра, у нас коллегия» или «посидите с пару часиков, мы принимаем делегацию Бангладеш!». Отложив все дела, начальник кадров, кагэбэшный генерал в отставке Рябенький пригласил нежданного гостя в кабинет и заперся с ним на целые полчаса.

Они хлобыстнули по рюмашке «Арарата» в экспортном исполнении, и Грязнов узнал следующее: Ракитин был хорошим работником, но он в чем-то здорово подвел свое начальство, и уже стоял вопрос о его увольнении. Но уволить его было трудно, так как он многие годы работал не только для ГРУ — военной разведки, но и для Управления «Т», которое в КГБ сейчас занимается разработкой стратегических проблем…

Рябенький хитрил, чего-то не договаривал, ссылаясь на секретность, но в конце концов выдал Грязнову выписку из заседания коллегии Министерства, из которой явствовало, что начальнику главка Ракитину В. Н. недавно был объявлен строгий выговор с последним предупреждением.

— Я хотел пробиться к Патоличеву, — оправдывался Грязнов, — но разве к министру проберешься? Помощники даже разговаривать не пожелали: с утра у него японские журналисты, в обед президент фирмы «Армко Стил», а к вечеру вызов в международный отдел ЦК.

И Грязнов виновато пожал плечами. Что ни говори, а интеллигентную работу нельзя поручать милиции. Вот оперативную — дело другое. Как бы в подтверждение этого умозаключения Грязнов рассказал мне, как он провел вторую половину дня.

…На два часа у капитана Грязнова была назначена встреча с майором Красниковским. К этому времени Артур знал почти все о владельце значка номер 10569 «Мастер спорта СССР», найденного Меркуловым в Сокольниках. Для этого Славе пришлось побывать на скатертном в Спорткомитете и в МГУ на Ленинских горах. Брать Игоря Волина, тренера ДСО «Наука», надлежало тихо, без спешки. А это означало, что «рыбку» следовало поводить, чтоб не спугнуть и не дать подготовить ложную версию.

…День Игоря Волина — руководителя секции самбо спортклуба Московского университета, был всегда рационально организован. Утром его «волга» несется на Центральный рынок за свежими продуктами. Часикам к двенадцати он ненадолго заглядывает в МГУ, где его помощники тренируют самбистов из студенческого спортклуба. Там он задерживается от силы на час-полтора. Днем его можно видеть на улице Ферсмана, в магазине «Березка», а вечером в клубе нумизматов на Шаболовке. Одним словом, жизнь быстротекущая, заведенная как часовой механизм, ему уже не повиновалась…

На улице Ферсмана стояло довольно много машин, но «волги» черного цвета с вмятиной на правом крыле там ещё не было. Красниковский и Грязнов приняли решение ждать. Они были уверены в агенте, который сообщил, что черная «волга» с вмятиной на правом крыле должна обязательно появиться. А пока сотрудники МУРа угрюмо наблюдали, как грузный гаишный капитан распоряжается на перекрестке. Пятница — бурный торговый день. Представители привилегированного слоя: дипломаты, высшие сановники министерств, технари, бывающие за границей, а также граждане, получившие наследство от зарубежных родственников, то и дело подъезжают в «валютку», торгующую, как известно, не на советские рубли, а только на валюту, в своих «волгах», «москвичах» и «жигулях», купленных на ту же валюту в магазине у Лужнецкого моста.

В три тридцать подъехала черная «волга»: вмятина на правом крыле. Из «волги» вышли двое. Один щупловатый, рыжий, одетый в кожаный пиджак и джинсы.

В этом месте рассказа Грязнов вдруг заливисто раскатился смехом:

— Не, Сашок, ей-Богу, я сам рыжий, видел рыжих, но такого увидел в первый раз, у него даже глаза рыжие! — довольный капитан отрезал себе шашлычка по-карски и продолжал.

Другой, высокий, плотный блондин явно спортивного склада. Несмотря на плюс пять, он уже в дубленке, в пыжиковой шапке. Они направились к дверям «Березки», и Артур Красниковский, руководивший операцией, негромко сказал: «А вот этот, в дубленке, нам и нужен!»

Посовещались. Грязнов подошел к гаишному капитану — нужна была его помощь.

Щуплый и высокий отсутствовали минут двадцать. Наконец вышли. Шли к машине не торопясь, без покупок. У высокого было спокойное лицо. Такой на вид уверенный в себе человек, что сразу и не решишься подойти. Им дали возможность сесть. Хлопнула дверца, и тут же возник капитан ГАИ. Высокий блондин нехотя вышел из «волги». Он был по-прежнему невозмутим. Капитан стал тупо изучать права — с водительскими правами у блондина все было в порядке. В этот момент подошел Грязнов. Так было условлено. Высокий блондин повернул бычью шею и уперся взглядом в муровское удостоверение — квадратно-красную книжку с оттиском герба страны. Оглянулся. Позади стоял плечистый Красниковский, в прошлом полутяж — бронзовый призер страны по боксу.

— Не волнуйся, коллега! — сказал боксер.

— А я и не волнуюсь! — ответил самбист.

— По приметам ваша машина похожа на ту, что значится в розыске, — объяснил Грязнов. — Придется осмотреть, а для этого съездить на Петровку.

— Осмотреть можно и здесь, — отпарировал невозмутимый блондин.

— Нам там удобнее, — не согласился майор Красниковский. Волин (это был он, Красниковский сверил по фотографии) молчал, задумавшись. Посмотрел искоса на всех троих, кивнул:

— Это, надеюсь, не надолго?

— Нет-нет, не надолго! — успокоили его разом все трое: гаишный капитан и двое муровцев. Трое вооруженных людей чуть побаивались этого крепкого самбиста: черт его знает, что он может выкинуть — все же мастер спорта! — вдруг окажет сопротивление, а кругом столько прохожих!

На Петровке, возле подъезда МУРа, Волин сам открыл у «волги» капот. Его попросили открыть и багажник. Он помедлил, но открыл. В глаза ударило ярко-зеленым и красным: несколько тугих упаковок с платками, по пятьдесят в каждой. «Это что?» — «Подарки родственникам». — «Не много ли родственников?.. А „дипломат“ ваш?» — «Мой». — «Не забудьте». Поднялись с понятыми на четвертый этаж — оформлять протокол. Романова предложила показать содержимое «дипломата». Волин медлил. Наконец решился — щелкнув замками, открыл крышку. Там лежали пачки денег, чеки для магазина «Березка» и… импортный пистолет с глушителем.

— Одним словом, учись работать, следователь! — сказал самодовольно Грязнов, заканчивая свой рассказ об успехах Второго отдела МУРа. Он закурил свою «Беломорину», выпустил длинную синюю струйку дыма, стряхнул пепел в чашечку из-под кофе и хмыкнул:

— Ну как, старик, неплохую операцию мы с Ариком провернули, неправда?

На веранде заиграл небольшой оркестр. Я кивнул головой, подтверждая — да, операцию вы, ребята, сварганили неплохо. Одна мысль, однако, мешала радоваться успехам Второго отдела: «Неужели Волин, мой университетский тренер по самбо — убийца?»

Я туже затянул свой галстук и спросил Грязнова:

— А где он теперь, тренер Волин?

Грязнов посмотрел на меня, как будто его заморозили, потом сказал медленно:

— Ты что? Его знаешь?

Я пожал плечами:

— Немного, в спортклубе встречались. Так где он?

— Волин там, где ему и надлежит быть. Во Внутренней тюрьме у нас на Петровке…

— А щуплый? — спросил я с интересом.

— Щуплый оказался случайным попутчиком. Его Волин лишь «подбросил» до «Березки». Щуплого мы отпустил и…

И Грязнов небрежным жестом кинул свою «подкожную» двадцатовку на блюдечко, где уже лежал счет.

7

20 ноября 1982 года

— …Мне тогда было лет тринадцать. Мать поставила варить гречневую кашу и предупредила — через полчаса снимешь и поставишь под подушку. А сама ушла на работу. Это было во время зимних каникул. Через несколько минут прибежал за мной одноклассник — идем «Карнавальную ночь» смотреть! Я, конечно, в ту же секунду забыл о существовании каши. — Меркулов затянулся своим, «Дымком» и продолжал. — Сидим мы в кинозале и смотрим «Новости дня». Нам не очень интересно — мы болтаем и шумим, зал-то полупустой. Вдруг я слышу, как диктор торжественно так произнес: «…а также Маршал Советского Союза Гречко!» Представляешь, как я испугался — сгорела, наверно, моя гречка! И правда, сгорела, — засмеялся Меркулов, — хорошо, что пожара не было. А ты говоришь — Чарли Чаплин, записная книжка. Это все, брат, мелочи.

Мы хохочем, но я вижу, как Меркулов поглядывает на часы — ждет результатов комплексной экспертизы по злополучной куприяновской книжечке, которую я всучил вчера Славе Грязнову для передачи в научно-технический отдел.

У нас «черная суббота», сегодня выходной, но мы ишачим. Составляем план расследования дела. Я склонился над своим довольно обшарпанным столом, Меркулов — над своим, сверкающим лаком.

Я впервые занимаюсь такой работой — студенческие семинары и прокурорская практика в счет не идут, все это была игра или халтура. Я метнул взгляд на Меркулова — он делает вид, что не замечает, как я сдрейфил, знай себе заполняет сводный месячный график-календарь. Время от времени он набирает какой-то телефонный номер — явно жене в больницу, но нарывается на частые гудки. В перерыве между этим занятием и составлением графика шеф открывает средний ящик письменного стола и пытается завести какие-то старые часы-луковицу, чем ужасно раздражает меня. По-моему, часы эти годятся только на помойку — стекло треснуло, а корпус, когда Меркулов его встряхивает, скрежещет, как ржавое железо.

Раскрыв широкую линованную тетрадь, изготовленную в типографии Прокуратуры СССР и озаглавленную «План расследования дела», в разделе «Возможные версии» пишу:

Версия первая: Ракитин и Куприянова убиты на почве ревности:

а) возможно наемными убийцами, подосланными женой Ракитина,

б) каким-либо мужчиной, ревновавшим Куприянову к Ракитину.

Версия вторая: Ракитин и Куприянова убиты с целью сокрытия другого или других особо опасных преступлений — людьми, опасавшимися, что потерпевшие раскроют их преступления.

Версия третья: Ракитин и Куприянова убиты с целью завладения ценностями — советской и американской валютой, неизвестными предметами, а также, возможно, записями, имеющими секретный характер…

А как у нас с доказательствами по каждой версии? И тут я в полном тупике. Дело в том, что доказательства у нас, надо прямо сказать, не подтверждают ни одной из моих версий и даже находятся с ними в полном противоречии. Я беру отдельный листок бумаги и начинаю чертить что-то вроде генеалогического древа: в крупных квадратиках я обозначаю номера версий, от них веду линии к другим квадратикам — поменьше — субъектам преступления, то есть лицам, их совершившим, и прямоугольничкам — имеющимся у нас доказательствам. Получается страшная картина: квадратики повисают в воздухе, а прямоугольнички образуют между собой замкнутый круг.

Меркулов мельком взглядывает на мое творчество:

— Занимаетесь программированием в свободное от работы время, товарищ Турецкий?

Меркулов потянул мою «блок-схему» к себе и довольно долго ее изучал. Я даже взмок от напряжения.

— Все правильно. Все правильно, Саша, — совершенно неожиданно для меня сказал он. — А логики нет и быть не может, потому что сами эти убийства — неправильные.

У Меркулова иногда бывают вот такие выражения, совсем вроде не по науке. Но я знаю, что он имеет в виду. На основании имеющегося у нас материала, этих двоих убивать вообще не следовало — «не было резону». Меркулов положил локти на стол и соединил ладони, как в молитве. У моего начальника этот жест означал крайнюю серьезность происходящего.

— Давай-ка, Александр Борисыч, не делая глубоких умозаключений, попробуем рассказать друг другу, что произошло.

…Виктор Николаевич Ракитин, начальник Главка Внешторга, работавший также на Главное разведывательное управление Генштаба Минобороны и стратегическое управление Комитета государственной безопасности, приходит в парк Сокольники, где в это время открывается ярмарка электронного оборудования, для встречи с американским журналистом Збигневом Подгурским. Он имеет при себе портфель (с секретными бумагами? ценностями? американской валютой?). Цель встречи неясна. Профессиональным шпионом Ракитин как будто бы не был — слишком уж большой оплошностью с его стороны было оставить у портье гостиницы записку для Валерии с именем американца. За Ракитиным следуют двое (следят? страхуют? преследуют?). Ему не удается встретиться с Подгурским, и через некоторое время его находят убитым жестоким способом. Портфель исчез. Вечером в гостинице «Центральная» убита балерина Куприянова, с которой, по всей вероятности, Ракитин находился в любовной связи. Убийцы ищут дубликаты чего-то, возможно, того, что было в портфеле. Арестован некто Волин, владелец значка «Мастер спорта», найденного на месте преступления. В багажнике его машины обнаружен пистолет с глушителем. В МУРе уверены, что Волин — один из убийц.

Меркулову же явно не нравится такое простое решение, остается ждать результатов различных экспертиз, вскрытий, допросов.

— Вот что, Саша. Не густо у нас с тобой получилось. Ерунда получилась, честно говоря. — Костя придавил в пепельнице окурок пальцем и тут же закурил другую сигарету. — Нам нужны контакты. Волина пока отдадим МУРу на откуп со всей остальной шантрапой. Нам нужны контакты, особенно Валерии…

Я понял, что Меркулов старается постигнуть логику преступников — те от Ракитина шли к Куприяновой. Значит, от балерины они пойдут (или уже пошли) по ее связям. Я где-то прочитал, что у преступника сто дорог, и он волен выбрать любую. А у следователя — только одна, та, которой прошел преступник. И мы с Меркуловым должны были нащупать эту одну-единственную тропу…

В дверь деликатно постучали, и в кабинет вошел капитан Вячеслав Грязнов. Он сиял, как олимпийский рубль: отутюженная серая шинель гладко облегала его долговязую фигуру, а узкие капитанские погоны отливали серебром.

— Товарищ стажер, разрешите обратиться к товарищу следователю! — шутковал Грязнов. — По указанию начальника МУРа прибыл в ваше наиполнейшее распоряжение!

Меркулов как типично штатский человек неуклюже приставил открытую ладонь к «пустой голове» и ухмыльнулся. Военного приветствия у него явно не получилось, он понял это сам и махнул рукой. Жест этот означал — чего уж там, Слава, проходи без церемоний, чувствуй себя у нас в прокуратуре, как дома, то есть, как в МУРе…

Грязнов намек понял буквально, снял шинель и бесцеремонно развалился в кресле напротив своего нового шефа.

— Ваши часики, Константин Дмитрич?

У меня возникло глухое раздражение — мы тут, понимаешь, вкалываем как черти, а этот долговязый капитан пришел шуткн шутить. Но Меркулов виновато улыбнулся и начал объяснять:

— Мне их дед подарил, а я забыл их вытащить из кармана брюк, вот они и искупались в стиральной машине. Это на сотом году жизни…

Зазвонил телефон. Меркулов снял трубку, жестом попросил нас не шуметь.

Грязнов принялся разгружать свой «дипломат». Достал круг копченой колбасы, банку красной икры, две банки икры кабачковой, с полкило балыка, кулек с апельсинами и коробку шоколадных конфет «Ассорти».

— Это я для Кости, — шепотом сказал он мне, — вернее, для его благоверной. Нас на Петровке по пятницам отоваривают, вот я и продублировал — что себе, то и твоему начальнику!..

Меркулов закончил разговор и теперь восхищенно смотрел на принесенные Славой богатства.

— Ну, дружок, спасибо тебе большое. У нас с Лидочкой сегодня будет праздник. У меня новости — мою Лелю выписывают через несколько дней из больницы, так что нам полегче будет. А то повар-то из меня никудышный.

— Да что говорить, Константин Дмитрич, без жены худо. Правда, какая попадется. — Грязнов поджал и без того тонкие губы и прищурился. Я знал, что от него ушла жена год назад. После десяти лет совместной жизни. Да ведь не каждая выдержит милицейского мужа — ни выходных, ни праздников — одна работа…

— Сколько я тебе должен, Слава?

— Шестнадцать рубликов и ноль копеек, — Грязнов снова обрел свой неунывающий тон и добавил: — Могу подождать до получки.

— Да, сделай милость, подожди уж. У меня, правда, есть рублей шестьдесят…

— Заметано, товарищ следователь, — говорит Грязнов и вытаскивает со дна «дипломата» тоненькую пачку бумаг. — А это я вам работенку подвалил, может, что-нибудь выудите полезное…

Меркулов уже тащил из пачки акт экспертизы по записной книжке. Я сорвался с места и стал читать из-за его спины: из Акта судебно-графической экспертизы следовало, что почерк, которым исполнена в книжечке запись «Леся — 15 р.», принадлежит гр-ке Куприяновой В. С. и что запись произведена в течение последних двух суток.

Я не совсем понимал, почему Меркулов так уж радуется, что эту запись сделала Валерия. Разве это не было ясно и раньше?

Затем мы посмотрели заключение дактилоскопической экспертизы — на лакированной обложке книжки были обнаружены многочисленные отпечатки пальцев самой балерины и ничьи другие. Причем эти отпечатки были несмазанными, отчетливыми, что говорило о том, что книжка не побывала в чужих руках, даже если этот «чужой» был в перчатках.

— Между прочим, у этой балерины не было ни подруги, ни родственницы по имени Леся. Я «прочесал» весь театр и соседей.

— Как это «не было»? — возмутился Меркулов. — Значит плохо «чесал». Ладно, это я сам… «Не было»! Скажи, Слава, не нашел, а то «не было». — Меркулов не на шутку разворчался, но Грязнов весело так сказал:

— Не расстраивайтесь, Константин Дмитрич, зато я вам подарок из Африки принес, — и Грязнов протянул ещё одну официальную бумажку:

АКТ

технико-криминалистического исследования г. Москва, 19 ноября 1982 г.

Мною, экспертом-криминалистом Бочан Г. Г. на основании постановления следователя Мосгорпрокуратуры тов. Меркулова произведено технико-криминалистическое исследование обрывка денежного знака американской валюты — стодолларовой купюры — на предмет подлинности и способа изготовления.

Для сравнения была представлена подлинная стодолларовая купюра из Государственной казны СССР по специальному требованию Прокурора г. Москвы т. Малькова.

В связи с малыми размерами обрывка вопрос о подлинности печати остался не выясненным.

Спектральным анализом бумаги было установлено, что химический состав денежного знака, взятого для образца, существенно отличается от химического состава обрывка…

(Следовали многочисленные химические формулы и результаты реакций.)

Заключение: денежный знак, обрывок которого представлен для исследования, выполнен с металлического клише, близкого к подлинному. Бумага, на которой был исполнен денежный знак, отличается от образца:

а) по химическому составу,

б) толщине,

в) удельному весу,

г) краевому сечению,

д) степени зольности.

Вывод: представленный обрывок представляет собой часть фальшивой купюры. Характеристика бумаги обрывка по физическому и химическому составу близка к денежному знаку СССР — пятидесятирублевой купюре, изготовляемой на фабрике Госзнак.

Эксперт-криминалист Г. Бочан

И тут с моим начальником что-то произошло. Он медленно встал из-за стола и вышел на середину кабинета, плавно неся свое нескладное длинное тело по образу и подобию солиста цыганского ансамбля. Он хлопнул в ладоши и, запев —

Я возвращался на рассвете,

Был молод я и водку пил…

пустился в пляс, смешно ударяя себя ладонями по каблукам. Мы с Грязновым окаменели от этой самодеятельности. А следователь по важнейшим делам заливался:

И на цыганском факультете

Образованье получил!

Меркулов прохлопал себя от колен до груди руками, поклонился, сказав: «спасибо за внимание» и сел за свой стол как ни в чем не бывало. Тут наступила наша очередь с Грязновым веселиться. Мы ржали, как кони, наверно, минут десять. Меркулов уже углубился в составление какого-то документа, но мы видели, что он сдерживает улыбку.

Зазвонил телефон. Меркулов снял трубку, с минуту слушал молча. Грязнов шепнул:

— Это он от счастья, что его Леля поправляется…

Меркулов положил трубку на рычаг. Дописал бумагу и протянул мне листок:

— Сходи к дежурному прокурору, пусть Омельченко приложит гербовую печать и поставит свою закорючку!

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас! — Меркулов взглянул на часы. — Звонила Романова. Сегодня выходной, все начальство сачкует. Поэтому попросила нас организовать ей ордер на обыск и разрешить продлить задержание Волина на трое суток. Она считает, что Волин и есть тот самый высокий блондин, который убил Ракитина.

— И балерину, — торжествующе уточнил Грязнов.

— И балерину, — повторил Меркулов без энтузиазма.

— А вы как считаете, Константин Дмитрич, — напористо спросил Грязнов, — он это, ну, в смысле… убийца или нет?

Вместо ответа Меркулов сказал:

— Вот что, бригада! В три у меня назначено свидание сразу с тремя дамами. Двух уступаю! Выбирайте любую — Петровка или Ленинский проспект. Хотя нет! — Меркулов вдруг ткнул меня длинным пальцем в грудь. — Ты, Саша, едешь на Ленинский, а Слава — к Романовой!

Сбегав в основное здание к дежурному прокурору, я буквально через три минуты вернулся с оформленным постановлением в руках. Грязнов меня дожидался, а Меркулова и след простыл. Грязнов объяснил — умчался к жене, на Пироговку.

Снова зазвонил телефон. Грязнов рванул трубку:

— Да-да, так точно, товарищ подполковник! Ордер у меня. Еду, Александра Ивановна, только заброшу в морг следователя Турецкого…

8

Нет, все-таки она необыкновенно привлекательная женщина! Ей бы в Голливуде сниматься или в крайнем случае демонстрировать моды на Кузнецком мосту. А она трупы режет! Есть от чего с ума сойти.

Я наблюдал за Ритиными четкими, выверенными движениями. По ходу вскрытия она давала краткий комментарий, словно профессор Туманов в анатомичке Второго Мединститута, где мы, студенты-юристы, проходили судебную медицину.

— …Дефект на коже, который образовал снаряд, проникая в полость тела и мышцы, мы обозначаем как входное отверстие. Вот он — полюбуйся: кругоподобной формы с разможженными, неровными краями, как раз под сердцем…

Рита встряхнула мертвое тело. Приподняла голову балерины. Сильным движением скальпеля провела вдоль всего тела от шеи до лобка. Обнажились внутренности, кишки. Кровь брызнула на Ритин накрахмаленный халат. Пилкой она стала пилить грудную клетку и через несколько минут извлекла пулю, сразившую Куприянову. Мне стало не по себе, тошнота подступила к горлу.

— Саша! Ты принес другую пулю? — как ни в чем не бывало спросила Рита. — Перед твоим приходом звонил Меркулов, сказал, что задержали какого-то человека с пистолетом. Я хочу сверить калибр…

Скосив глаза, чтобы не смотреть на обезображенное тело, я положил в Ритину ладонь, затянутую в окровавленную перчатку, пулю, выданную мне Грязновым.

— Нет… не то.

— Как — не то?

— Потому что калибр не тот, — уверенно сказала Рита, — этот 7,62, а убита она из пистолета девятого калибра…

Рита кинула сначала одну влажную пулю в целлофановый пакет, потом вторую в другой и оба пакета передала мне. Я внутренне содрогнулся — пакеты были липкими. И еле сдерживался, чтоб не побежать сразу же в туалет, отмывать ладони.

Электрической пилкой Рита уже пилила череп, а потом острым скальпелем стала надрезать, словно грибы на предмет червивости, оголившиеся бело-серые полушария головного мозга. Рита, как шаман, все что-то приговаривала. Я прислушался — «чисто, чисто, чисто…».

Кто-то вошел в анатомический зал и остановился за моей спиной.

— Сюда нельзя. Вам кого, гражданин? — спросила Рита.

Я обернулся.

Опершись рукой о столик, за которым эксперты оформляют свои заключения, стоял неизвестный. Был он невысок, худощав, с широким бритым лицом, редкими волосами, в больших роговых очках. Одет хорошо, во все импортное. Откашлявшись, мужчина сказал:

— Я Куприянов, муж Вали… Вернее, бывший муж… Я только что прилетел из Варшавы… У нее родных почти никого нет, одна тетка, да и та очень больная. Она-то попросила меня подъехать, узнать насчет похорон…

— Извините, не знаю вашего имени-отчества… — обратился я к нему.

— Николай Петрович.

— Николай Петрович, вам говорит что-нибудь имя «Леся»? «Олеся»? Не было ли у Валерии Сергеевны подруги или родственницы с таким или похожим именем?

— Леся? — Николай Петрович отрицательно качал головой, но как-то неуверенно. — Нет, нет. Не припомню.

— Пожалуйста, Николай Петрович, если вспомните, позвоните по этому телефону. — Я протянул ему бумажку с меркуловским телефоном.

— Да-да, обязательно.

Рита попросила его посидеть в коридоре, и он, постояв немного, вышел, утирая уголки глаз ладонью. «Вот и состоялось опознание, — подумал я. — Впрочем, тут и протокол ни к чему, половина Москвы может подтвердить, что эта женщина — Куприянова».

Минут через двадцать Рита сказала санитару, чтоб зашивал, и, сняв перчатки и тщательно вымыв руки под краном, вышла в коридор. Я пошел за нею. Куприянов ходил по коридору — туда-сюда. Рита села на откидной стул, стуком ладошки подозвала его к себе. Куприянов послушно опустился на соседнее сиденье, положил локти на колени, закрыл лицо руками. Рита сделала знак, чтобы я оставил их вдвоем. Я пошел в ординаторскую. Оглянувшись, увидел, как Рита гладила Куприянова по согнутым плечам.

Минут через семь Рита вошла в ординаторскую, где я уже пил кофе с нянечкой, и сказала, что отпустила Куприянова и разрешила завтра захоронить убитую. Мне, конечно, следовало возразить, сказать: «Вы, доктор Счастливая, превышаете свои полномочия». Но я не стал капризничать: какая разница? Не мог же я в самом деле отменить эти похороны!

Мне очень не хотелось, чтобы Рита уходила домой.

— Хочешь кофе? — ничего другого я предложить не решился.

— Он здесь ужасно гадкий, — Рита подошла к обшарпанному шкафчику взять пальто.

— А у меня дома настоящее армянское жезвье — медное. Поехали, сварим отличный кофе!

От волнения мое предложение звучало слишком уж жизнерадостно. Я в ужасе ждал, что Рита сейчас повернется и скажет что-нибудь насмешливое или пропоет, как она уже однажды сделала: «Не нужен мне Саша Турецкий и Африка мне не нужна!» И Рита действительно повернулась и очень серьезно, в упор посмотрела мне в глаза, помолчала, обняв свое пальто, как ребенка, и потом негромко и почему-то немного грустно сказала:

— Если ты свободен, поедем к моим друзьям, а? — и потом скороговоркой веселее: — Они чуть-чуть сумасшедшие, но ужасно милые ребята. Только надо заехать куда-нибудь за бутылкой…

Нянечка, любопытно прислушивавшаяся к нашей беседе, удовлетворенно перевернула пустой стакан из-под кофе на блюдечко и одобрила:

— Вот уж хорошо-то, езжайте, погуляйте. Виданное ли дело — молодым цельный день в говнище возиться…

9

Человеческая жизнь — что тельняшка: идет полосами, то черная полоска, то белая. Но если кому повезет, то надолго. Как сейчас — обыск в квартире Волина проходил неестественно успешно.

В те часы, когда я наблюдал вскрытие, оперативная группа, получив от нас ордер на обыск, выехала к дому в Давыдково, где жил Волин. Нет, у него были не только гантели, гири и штанга. В его квартире обнаружили упаковки с дефицитными платками. Множество икон в мешках. Церковную утварь и старинные вещи музейной ценности. Серебряные монеты — общим весом более центнера! Ордена из драгоценных металлов — 75 штук. Не квартира, а музейный склад. Затем несколько портативных радиостанций импортного производства — с их помощью можно переговариваться на расстоянии в несколько километров. А за холодильником в углу валялись воровские приспособления — веревочные лестницы, ножовки, ножницы по металлу, мешки.

Раскрасневшийся майор Красниковский не мог сдержать радостного возбуждения. В течение последних двух месяцев в МУРе скопилась довольно пестрая информация о действиях какой-то шайки: из нескольких квартир похищены антикварные вещи… К клубу нумизматов один из коллекционеров постоянно подъезжает то на «жигулях», то на «ниве», то на «волге»… Задержан человек, перепродававший иконы иностранцам… И так далее. На оперативках отдела не раз ставилась задача выяснить: нет ли между этими, столь разными фактами логической связи? И вот — такая пруха!

10

Отстояв полчаса в очереди за водкой, мы катили по Люсиновской в сторону Даниловского рынка. Припорашивало легким снежком, и Рита включила «дворники».

— А по какому поводу гости?

— Ни по какому. Просто так. А кстати, сегодня День артиллериста. Я в некотором роде артиллеристка.

«Ну, связь небольшая», — подумал я, зная, что ее муж — генерал, командует в Афганистане артиллерийской дивизией.

Рита, похоже, угадала мои мысли:

— Я ведь год пропахала в Афганистане, мне Склифосовского курортом кажется после афганского кошмара. Каждый день сотни убитых и раненых. И своих, и чужих…

Вот тебе и на. Вот тебе и Голливуд! Я невольно покосился на изящные перчатки на баранке руля.

— Правда, за этот кошмар платят валютой. На машину я себе заработала. Но это все в прошлом…

«Если бы ещё и твой муж оказался в прошлом, я бы не возражал!» — подумал я.

Рита как будто опять угадала — сказала негромко, почти не слышно:

— Роль генеральши мне тоже не очень удалась, — и резко нажала на газ.

Машину занесло на крутом повороте — мы свернули на огромный заснеженный пустырь, посреди которого стоял вросший в землю домишко. Рита выключила мотор, я неловко вылез из машины, держа за горлышки две бутылки. Рита, скользя сапожками по мокрому снегу, подбежала к маленькому окошечку и постучала, как азбукой Морзе, — раз-два, раз-два-три. Потом взяла меня под руку обеими руками и мы, обойдя домишко, подошли к входной двери. Около нее стоял… огромный синий «форд». Это настолько не вязалось с пустырем и избушкой, что жизнь для меня начала терять свою реальность.

Дверь открыли, и откуда-то из-под земли выполз маленький бородач с ясными глазами:

— Ритунчик, лапушка, ну сто лет тебя не видел. Саша, проходите. Я — Георгий, владелец этого дворца.

«Когда же это Рита успела обо мне сообщить?» — подумал я, и сердце у меня екнуло от какого-то радостного предчувствия.

Хозяин между тем осторожно забрал у меня водку и, любовно глядя на бутылки, поочередно их с нежностью поцеловал.

Из комнаты донеслись звуки ликования по поводу прибытия спиртного, и кто-то на пианино исполнил «Так громче музыка, играй победу». Из-за сигаретного дыма и полумрака я сначала ничего не увидел. Георгий, он же просто Жора, пытался представить мне участников вечеринки. На подоконнике сидела красивая толстая деваха с грустным лицом.

— Меня зовут Алена, — сказала она с какой-то безнадежностью в голосе.

— Она привезла холодец, — продекламировал кто-то театральным баритоном.

И тут я увидел, что за пианино сидит не кто иной, как знаменитый актер «Современника» Валентин Никулин.

— Ну, Вальку ты, конечно, знаешь, — махнув в его сторону рукой, сказал Жора, — А это Сеня.

Толстый человек в круглых очках вскочил и отрапортовал по-военному:

— Семен Штейнбок, химик-разведчик!

Все очень удивились, словно услышали об этом в первый раз.

— Объясняю, — продолжал в том же духе Сеня. — Особым правительственным распоряжением включен в группу ПВО по обнаружению бактериологически зараженных территорий. В случае бактериологической атаки с воздуха меня одевают в спецхалат и посылают вперед. Я ползу, и если возвращаюсь живой — воинским частям идти можно. Если не возвращаюсь — территория заражена.

Все засмеялись. Даже Алена. Из дальнего угла комнаты двое бородатых парней прокричали хором:

— А мы из ФБР! — и продолжали что-то темпераментно обсуждать.

— Врут! Это мои однокашники по халтуре, — сказал Жора.

Тут я разглядел, что огромная комната была художественной мастерской. Вдоль стен стояли оконченные и неоконченные холсты работ, выполненных в темно-коричневых тонах, среди них очень много портретов Алены. В одежде и без. Полотна мне очень понравились. Несмотря на мрачные тона.

Химик-разведчик разливал водку по граненым стаканам, все усаживались вокруг кофейного столика, на котором в огромной деревянной миске лежали остатки холодца и салата.

— А следователи как пьют — стаканами или рюмочками? — спросил ехидно Сеня.

Так! Про следователей тоже известно. Я покосился на Риту. Она скорчила невинное лицо.

— Полстаканами, — ответил я.

Все почему-то мне немножко поаплодировали, в том числе и разведчик.

Рита тихонько сказала мне в ухо — «За нас!». Я не верил, что все это происходит наяву.

Никулин запихнул в рот огромный кусок холодца и вернулся к пианино. Уселся на круглый вертящийся стул.

— Я вам сейчас, народы, исполню одну вещицу — прелесть! — сказал он с полным ртом и, проглотив кусок холодца, запел:

Ой, тошно мне,

Ктой-то был на мне

Сарафан не так

И в руке пятак.

Больше всех доволен своим выступлением сам Валентин. Он ржет, показывая прокуренные лошадиные зубы, и безо всякого перехода начинает играть необыкновенно хорошо и печально, напоминая при этом старого больного клоуна. Мы танцевал и — я с Ритой, Жора с Аленой. Земля уходила у меня из-под ног. Я обнимал Риту, и она касалась губами моей щеки, и я видел смятение в ее серых глазах. Нереальность происходящего принимала катастрофические размеры…

Вдруг Валентин резко прекратил играть и заорал:

— А почему у нас так мало баб?

И в ту же секунду раздалась барабанная дробь по оконному стеклу.

Валентин, как ужаленный, вскочил с вертящегося стульчика и с криком «Инка!» бросился не к двери, а к столику.

— Не пускай ее сразу! — неожиданным дискантом провизжал он вслед Жоре, который пошел открывать дверь вновь прибывшей Инке. Никулин налил себе полный стакан водки, залпом опрокинул ее себе в глотку и метался вокруг стола в поисках закуски. Мы все умирали со смеху. Валентин явно не имел в виду свою супругу, говоря о недокомплекте баб. Наконец Жора сделал вид, что справился с замком, и в комнату влетела Инка. Никулин уже сидел за пианино и блаженно пел что-то окуджавское. Супруга кинула на него подозрительный взгляд, но ее пока что интересовало что-то другое. Без всякого «здрасте», руки в боки, Инка задала вопрос:

— А кто это тут у вас на «форде» прикатил?

Все молчали. И вдруг Алена тоненьким голоском изрекла:

— Ну, положим я.

— Откуда это ты его взяла? — продолжала допрос с пристрастием Инка.

— Ну, положим, у одного американца, — ответила Алена и почему-то горько заплакала.

Жора показал Инке кулак и пошел утешать безутешную Алену, гладя ей колени и размазывая слезы по ее щекам.

Боже ж ты мой! Я давился от смеха, представляя грустную толстую Алену с холодцом на «форде».

А Инка уселась рядом с супругом, сверля его острым взглядом своих прекрасных синих глаз, но не с целью выражения любви, а стараясь определить степень его накачки. Инка мне явно не импонировала, несмотря на синие глаза. Она возвращала меня с небес на землю. Но я не хотел возвращаться из рая и потому, решительно подойдя к Рите и обняв ее за плечи, сказал негромко:

— Поедем ко мне.

Рита отрицательно покачала головой и спокойно ответила:

— Нет, мы поедем ко мне.

11

Шура Романова в это время как рыба об лед билась в своем кабинете с Волиным. Мастер спорта по самбо молчал, словно был глухонемым.

Романова служила в МУРе двадцать пять лет и почти пятнадцать лет занимала должность начальника второго отдела, и пятнадцать лет она не ведала покоя. Другой бы на ее месте давно свихнулся и глотал оконные шпингалеты или жевал галифе у своих подчиненных. Но Шура обладала приличным здоровьем и редким жизнелюбием. Подполковника милиции Романову трудно было чем-либо удивить. Даже явка с повинной какого-нибудь марсианина была бы ею сейчас воспринята как нечто самой собой разумеющееся.

Шура невозмутимо созерцала этого крепкого красивого мужчину, хорошо зная: пройдет день-другой, он нахлебается дерьма в камере внутренней тюрьмы, где ее лучшие агенты с ним как следует поработают, и тогда этот красавец, как пить дать, раскроет свой рот. Не таких храбрецов она тут обломала за двадцать пят лет службы…

12

21 ноября 1982 года

Меня разбудил пронзительный звон. Я приоткрыл глаза и увидел, как Ритина рука потянулась к будильнику. В комнате вновь воцарилась тишина.

— Поспи еще, — сказала Рита, — на этой неделе тебе досталось.

Я было послушался, прижался к Ритиному хрупкому плечу. Потом решительно привлек ее к себе. Рита не сопротивлялась…

Я не мог понять, что меня вновь разбудило. Я лежал с закрытыми глазами и силился припомнить свой сон. В нос ударил резкий запах горячего кофе. Бог ты мой! Я вскочил с кровати и обнаружил себя голым. Рванул простыню и, завернувшись в нее, пронесся в санузел. Прохладный душ окончательно привел меня в чувство и вернул память обо всем происшедшем.

Рита вышла из кухни в чем-то неимоверно пушистом, пепельные волосы собраны на затылке в конский хвост. Она поставила подносик с кофе и гренками на журнальный столик, подошла ко мне, обняла меня обеими руками за шею, прижалась.

— Рита… — выдохнул я из себя.

Мы сели на диван. Жевал я аппетитные гренки с трудом — неожиданное чувство неясной тревоги вдруг ощутилось где-то под ложечкой.

— Ты что, Саша?

Я хотел было притвориться — мол, совсем даже и ничего, все в полном порядке, товарищ! Но глянул в Ритины глаза и сказал:

— «Ты жена чужая…»

Рита взяла, нет, не взяла — схватила сигаретную коробку, та оказалась пустой. У меня тоже не было ни сигареты — Ритина компашка выкурила их вчера сообща.

Молча мы пили кофе. Чашку за чашкой.

Телефонный звонок резко разорвал напряженную тишину. Рита вздрогнула, как от удара. Сняла трубку.

— Да, — еле слышно сказала она. Потом долго слушала, лицо ее все больше приобретало растерянное выражение. Она уронила трубку на колени и прошептала: — Это Меркулов. Ему нужен ты.

От неожиданности я опрокинул кофейник на диван, кофейный осадок разбрызгался по обивке отвратительными коричневыми ляпками. Мы оба нагнулись за упавшим кофейником и сильно стукнулись лбами. Я схватил трубку и заорал:

— В чем дело, Константин Дмитрич?!

Меркулов долго кашлял на другом конце провода. Это были хитрости старика Хоттабыча — он давал мне время успокоить взбудораженную душу.

— Я уже Риточке (Риточке!!!) объяснил, Саша, в чем дело. Нам срочно надо ехать за город. Мне нужны вы все — ты, Рита и машина. Извини, друг, но уж так получилось, что я тебя вычислил…

Прикладывая холодные пятаки к ушибленным лбам, мы сели в «ладу» и помчались по пустой Фрунзенской набережной к Крымскому мосту, завернули на Садовое кольцо. Я уже не сердился на Меркулова, хотя все ещё не понимал, как это он меня вычислил…

Рита, по-моему, даже была рада нашему приключению. Мы с ней болтали о пустяках, и я был счастлив, почти счастлив. Сделав мудреный разворот на Колхозной площади, мы въехали на проспект Мира. Рита резко затормозила у табачного киоска.

— «Столичных» нету, — глядя в пространство, ответил продавец.

— Сдачи не надо, — как можно таинственней сказал я, умудренный опытом.

Мужик тут же извлек из-под прилавка сигаретный блок.

Меркулов почему-то назначил нам свидание не у «Дома обуви» на проспекте Мира, на седьмом этаже которого была его квартира, а в сутолоке на ВДНХ. ещё издали мы увидели, как от выставочных касс отделилась его длинная фигура. Он был в коричневом драповом пальто. Ради воскресенья, что ли, он решил сменить свою прокурорскую шинель на штатскую одежду?

— Здравствуйте, ребята. Извините, что порчу вам воскресенье, но очень, очень нужно ехать, — говорил он, нескладно залезая на заднее сиденье. Я заметил, что карман его пальто подозрительно оттопыривается. Он перехватил мой взгляд и успокоил, — это я так, на всякий случай прихватил свой «вальтер».

Это было уже серьезно.

— Риточка, никуда не сворачивай! Поезжай только вперед, по Ярославскому шоссе. Едем до Большево, а там будем искать. Вот адрес — угол улицы Тургенева и 19-го просека, кооператив «Ласточка». Люциан Германович Ромадин.

У меня внутри аж все вскинулось от догадки. Я обернулся к Меркулову:

— Леся?

Многозначительно в знак согласия Меркулов кивнул головой и в нескольких словах объяснил, как он вышел на этого Ромадина…

…Николай Петрович Куприянов вернулся домой из морга в состоянии отчаянного горя. И хотя свою Валю он потерял уже раньше, он не мог смириться с тем, что ее уже нет в живых. Он несколько часов сидел на стуле в прихожей своей квартиры, тупо уставившись в одну точку. Перед его глазами все ещё стояла страшная картина морга и его Валя, его единственная любовь, лежала мертвая, изуродованная скальпелем врача, этой молодой, красивой и такой милой женщины. Странно. Этот молодой парень, следователь, даже не задал ему ни одного вопроса. Хотя, наверно, «им» и так было известно, что полковник Генштаба Куприянов был за границей, в Варшаве, когда произошло это страшное убийство. Правда, этот следователь интересовался какой-то Валиной подругой со странным именем…

Лада?.. Нет, нет… Леся? Да, именно Леся. Он пытался сосредоточиться. Леся, Леся. Ну, конечно же — не Леся, а Леся — Лесик! Так Валечка называла своего первого учителя музыки — Люциана Германовича Ромадина, сейчас ушедшего на покой и разводящего цветы в Большеве. Куприянов заметался по квартире — что же делать? Ведь просто так «они» вопросов не задают. Вероятно, это очень важно — найти Лесика!

Он вытащил бумажку, которую ему дал молодой следователь — «Меркулов Константин Дмитриевич — 269-11-31». Но, конечно же, телефон молчал субботней ночью. Тогда он набрал 09. Набирал целый час — все было занято. Наконец справочная сработала. Телефонная девица сначала категорически отказалась искать номер телефона:

— Без адреса, гражданин, справок не выдаем!

Куприянов умолял девицу дать ему телефоны всех Меркуловых К. Д., проживающих в Москве. Наконец та смилостивилась…

— Самое интересное, что я оказался в единственном числе, — почему-то гордо закончил свой рассказ Меркулов, — только один Меркулов К. Д. на всю Москву! В общем, Куприянов поймал-таки меня сегодня в половине двенадцатого. С утра-то я с Лидочкой ездил в Останкино на занятия — она у меня фигуристка!

Ярославское шоссе превратилось в ухабистую, покрытую жидкой грязью загородную дорогу. Встречные машины обдавали нас потоками этой жижи, «дворники» с трудом справлялись с предназначенной им работой. Заднее стекло «лады» было сплошь заляпано липкой желтизной. Наконец Рита сказала:

— Большево.

Еле заметный указатель предписывал повернуть направо. Мы пересекли колею железной дороги и въехали в поселок.

— Наша задача — как можно меньше спрашивать, — сказал Меркулов.

В это время подкатил парнишка на мотоцикле, который, сняв шлем, оказался девицей с копной медных волос. Девица моментально сориентировала Риту, и через несколько минут мы, свернув в конце улицы направо, ползли по узкой, круто поднимающейся вверх дороге. Она огибала лес, а затем пошла почти параллельно шоссе, оставшемуся значительно ниже. После плавного поворота дорога отошла от шоссе, и довольно скоро мы очутились словно в затерянном краю. По одну сторону дороги с пологого спуска открывался вид на пустынное поле озимых хлебов; на горизонте тянулась серо-синяя полоса высокого леса. Дорога стала не шире кузова автомобиля. Я повернулся к Меркулову:

— Да, пешочком тут от станции не дотопаешь. Километров пятнадцать, наверное.

Рита посмотрела на спидометр:

— Тридцать километров шестьсот метров.

Мы проехали ещё с километр, когда увидели перед собой нечто вроде деревянных ворот в виде арки с надписью «Дачно-строительный кооператив „Ласточка“». Поселок словно вымер — дачи были, в основном, летние. Буксуя, мы ехали по широкой улице, заваленной строительными материалами.

— Где же теперь искать эту улицу Тургенева? — пробормотал Меркулов.

Рита остановила машину, открыла боковое стекло:

— Мы по ней едем!

Я увидел легкий дымок, поднимавшийся из трубы двухэтажной дачи в конце улицы:

— Это не то ли, что мы ищем?

Рита включила передачу, но машина, взревев мотором, с места не двигалась. Мы вылезли — задние колеса глубоко сидели в скользкой яме. Рита виновато развела руками. Было особенно обидно потому, что метрах в пяти впереди дорога была уже заасфальтирована. Но делать было нечего — утопая по щиколотку в грязи, мы добрались до асфальта и через несколько минут подошли к дому. На столбе висела дощечка с надписью «19-й просек». Дом отделялся от дороги живой изгородью из кустов — правление дачных кооперативов не разрешает ставить заборы. В одном месте изгородь расступалась, и мы ступили на декоративную дорожку из битого кирпича. Царство красоты и покоя окружило нас плотной стеной — вечнозеленый кустарник и такие же деревья образовывали замысловатый лабиринт. Посреди этого лабиринта высился старый, пришедший в упадок деревянный особняк. Мы стали обходить его кругом, стараясь найти дверь, чтобы войти. Вдруг Рита замерла на месте и тихонько так сказала:

— Ой.

Около крыльца, на дорожке прямо перед нами лежал, протянув вперед мощные лапы и высунув язык в шумном дыхании, огромный ньюфаундленд. Меркулов растерялся:

— Что же делать-то?

Я негромко позвал:

— Люциан Германович!

Собачища поднялась и, раскрыв огромную пасть, зевнула, издав при этом львиный рык. Где-то позади дома раздались чавкающие шаги, и стариковский голос спросил:

— Что там такое, Мистер?

Мистер пролаял один раз и снова улегся, снисходительно прикрыв глаза баскервильскими веками. Из-за дома вышел очень высокий, очень худой и очень старый человек в резиновых сапогах, ватнике и без шапки. Длинные седые волосы приподнимались, как пух, при каждом его шаге.

— Чем могу служить, товарищи? Заблудились?

— Нет, не думаю. Вы товарищ Ромадин?

— Это я. Батюшки, кому же это я понадобился? Да проходите же в дом… Правда, сегодня в поселке нет электричества, да и натоплено у меня только в одной комнате…

13

На троллейбусной остановке на углу проспекта Калинина и Суворовского бульвара спокойно стояли два гражданина. Они начали осмотр входящих в Дом журналиста ещё в двенадцать. Поэтому несколько притомились.

— Вон он, твой Грязнов, — сказал один из них, когда из арбатского подземного перехода показалась длинная фигура в черном кожаном пальто и черной кепке.

— Все, что ни делается, к лучшему, — ответил второй, — в баре можно будет махнуть стопку для согрева.

Он надвинул на глаза шляпу и вслед за Грязновым прошел в вестибюль Дома журналиста.

Бывалый оперативник Грязнов, поглощенный своими думами, и не заметил, как к нему привязался «хвост».

В знаменитом пивном подвале не менее знаменитого Дома журналиста, несмотря на ранний час, все лавки вокруг длинных столов были заняты. Грязнов встал в очередь за пивком и терпеливо прождал минут двенадцать, пока не очутился перед прилавком, за которым стояла красивая барменша с белой шапочкой на только что уложенных волосах.

— Боже-шь мой, Славик! — обрадовалась барменша, метнув на Грязнова рысий взгляд. — Что будем сегодня пить — водочку или коньячок?

— Привет, Тоня! — наклонившись над стойкой, сказал капитан. — Я не пьянствовать, я по делу!

Улыбаясь золотым ртом, Тоня продолжала разливать пенящееся пиво по пузатым кружкам.

— Кто? Кто тебе нужен-то? — заговорщески подмигнув, спросила зеленоглазая Тоня, агент Петровки с десятилетним стажем.

— Бородач с бриллиантовым браслетом… Часто меняет автомашины, то у него «жигуленок», то двадцать четвертая «волга», теперь «фольксваген»… Знаешь такого?

— Подойди к Владимирову, нашему администратору. Скажи, что от меня. Он поможет… Следующий! — скороговоркой сказала Тоня.

Грязнов поднялся на первый этаж, закурил последнюю сигарету, смял пустую пачку и сунул ее в пепельницу.

— Вам что? — спросил бармен, парнишка лет двадцати.

— Позовите Владимирова. Скажите — от Тони… — сказал Грязнов и, увидев, что его сосед по столу потягивает коньяк, добавил:

— И коньячку, так граммов сто, нет, сто пятьдесят!

Через несколько минут в сопровождении молоденького бармена появился администратор Владимиров. Он близоруко взглянул на Грязнова, снял очки и принялся протирать их бархоткой.

— Я из МУРа, — начал было Грязнов.

Но Владимиров перебил его:

— Знаю. Только что разговаривал с Тоней. Вам нужен Володя Казаков. Он будет здесь, но позже… Обычно он появляется к одиннадцати с разными своими нахлебниками, такими, как… Эрик Липа, сценарист с Мосфильма. Знаете его?

Грязнов отрицательно покачал головой.

— И слава Богу, — почему-то обрадовался Владимиров, — с такими проходимцами лучше не встречаться! Окрутят, обведут!

— С кем? С Казаковым? — пытался уточнить Грязнов.

— Да нет, с этим Эриком, Липой… — ответил администратор. Видно, этот сценарист глубоко сидел у него в печенках.

— О Липе поговорим попозже! — быстро сказал Грязнов. — Сейчас меня интересует только Казаков. Только! Где его можно найти?

Администратор сделал удивленное лицо:

— Где? Там, где обычно, — на лошадках!

Капитан Грязнов глубоко вздохнул и покосился на соседа по стойке. Мужчина в плаще уже разделался со своим коньяком и углубился в чтение «Советского спорта» — беседа Грязнова с администратором его явно не интересовала. Грязнов вытащил свой блокнот и карандаш, приготовился записать адрес, повторил вопрос:

— Товарищ Владимиров! Я вас русским языком спрашиваю — где можно сейчас отыскать этого Казакова?!

Владимиров поднял руки:

— Господи! Какие же вы в милиции непонятливые в самом деле! Вся Москва знает: по воскресеньям Володя Казаков бывает на бегах. На ипподроме, то есть…

14

Старый маэстро Люциан Германович Ромадин плакал навзрыд. В горле его что-то так сильно клокотало, что я испугался, как бы он не отдал концы. Рита пыталась влить в него какое-то снадобье, Меркулов удрученно смотрел в пол.

— Простите меня, Бога ради, — наконец заговорил Ромадин, — я ведь Валечку с шести лет знаю. У меня вся семья погибла в ленинградскую блокаду, и Валечка была мне как внучка. — Старик поднялся с деревянной скамьи. — Понимаю, что вы разыскивали меня не только, чтобы… Я сейчас, я скоро…

Он натянул ватник и вышел. Меркулов и я подошли к окну. Ромадин возился в сарае. Минут через пятнадцать он вернулся с полным чугунком картошки, банкой соленых огурцов и бутылкой голубоватой жидкости. Мы с Ритой бросились ему помогать. Я принес ведро угля и засыпал его в печку. Рита чистила картошку. Меркулов и Люциан Германович негромко беседовали за нашими спинами.

— …Последний раз Валечка приезжала меня навестить в прошлое воскресенье… Нет, не одна. С ней был ее поклонник. У нее всегда было много поклонников… Нет, нет, с Николаем Петровичем она разошлась потому, что уж больно он пил, хоть и полковник Советской Армии… Да уж, что ж теперь скрывать — все равно ее нету. Фамилию его я запамятовал, а звали его Виктор Николаевич… Да, она у меня иногда занимала деньги, я ведь прибыльное дело имею — как вышел на пенсию, так и занялся разведением цветов…

Я прислушался с интересом.

— Нет, Константин Дмитриевич, в последний раз она просто так приезжала. Подкатили они на черной «волге», часика два посидели и уехали… Да, забыл совсем — оранжерею мою они долго рассматривали…

— У вас оранжерея есть? — вскинулся Меркулов.

— А как же! Все мое богатство в этой оранжерее! И зимой, и летом там такие чудеса творятся! Если интересуетесь…

— Очень, очень интересуюсь. Александр Борисович, Рита!

Я хотел было заикнуться о понятых, но Меркулов, без пальто, уже быстро шел, почти бежал к оранжерее, обгоняя хозяина. Мистер, тихо урча, вышагивал рядом.

Оранжерею совсем не было видно за разлапистыми елями. Ромадин открыл дверь, и мы вошли в душное ветхое строение, затянутое хлорвиниловой пленкой. Рита всплеснула руками от восхищения. Да и было чему удивляться. При тусклом свете уходящего ноябрьского дня оранжерея напоминала подземный грот. По искусственным холмам струились ручейки, бабочки порхали — прямо как летом.

— Ну и красотища! — восторженно обратился я к Меркулову. Лицо моего начальника ничего не выражало. Он взял фонарик из рук хозяина и начал водить им по полу. В углу стояла груда ящиков. Меркулов, сделав двухметровый шаг по направлению к ним, резко спросил:

— Что здесь?

— О, это самая большая ценность, — почти испуганно заговорил Ромадин, — это разные виды роз — «Калифорния», «Малютка». Это, конечно, ещё не цветы, это рассада…

Но все уже было понятно, все. Световой зайчик забегал по ящикам — на углах отчетливо виднелись маскировочные знаки — 1 р, 2 р… Мы с Костей вытащили ящик, помеченный «15 р».

— Извините, Люциан Германович, эту рассаду мне придется вам испортить.

Старик беспомощно глянул почему-то на Риту, как бы ища у нее защиты. Но Меркулов уже вытаскивал из земли, вздымая рыхлый грунт с жалкими побегами будущего чуда природы, тугой сверток, завернутый в обыкновенную клеенку.

Я опять было сунулся со своими понятыми, но Меркулов оборвал меня:

— К чертовой матери всех понятых.

Люциан Германович перекрестился…

15

Знаете ли вы, что такое финиш при рысистом заезде? Финишем называются последние сто метров перед последней чертой. Это расстояние лошадь в упряжке должна промчаться с наибольшей скоростью, за последней чертой она может хоть издохнуть. Это ее личное дело! Финиш — это полнейшее, максимальное напряжение сил, и, чтобы выжать из рысака финиш, его истязают хлыстом до крови…

Грязнов появился на Московском ипподроме в половине четвертого. Было довольно тепло для конца ноября — около пяти градусов. Скачки были в полном разгаре. К финишу в четвертом заезде рвался «Топаз», любимец публики, ведомый знаменитым жокеем, мастером-наездником Хаджимуратовым.

Взмахнув перед носом контролерши удостоверением, капитан прошел на центральную трибуну и сел недалеко от входа. Ему во что бы то ни стало нужно было отыскать букмекера по кличке «Анджела Дэвис».

Московский ипподром гудел, как встревоженный улей. Близился финиш. Заезд выигрывал не любимец публики «Топаз», а «темная лошадка» жеребец «Гранит».

«Остается всего двести метров. В лидирующей группе „Топаз“, „Гранит“, „Звездочка“, — сообщал радиокомментатор, и голос его передавал все возбуждение от совершавшегося в заезде. — Последние сто метров. Впереди на полкорпуса „Гранит“, за ним „Топаз“, третьей идет „Звездочка“… Вот они уже у финиша. Остаются последние десять метров…»

— «Конюшня!», «Топаз на мыло!», «Мурат, кончай ночевать!», «Гранитик, миленький, поднажми!» — кричала возбужденная толпа. Люди вскакивали с мест, вставали на лавки, забирались на барьеры, бежали вниз по лестнице к месту финиша.

— Я говорил, что «Гранит» придет в шансах десять к одному! — простуженным голосом выкрикивал высокий здоровяк. На голове его росла прямо-таки самшитовая роща черных жестких волос. «Вот он „Анджела Девис“», — решил Грязнов. Кудрявый стоял на возвышении прямо при входе, держа в руке бумажку с расчетными операциями, а вокруг него роились игроки.

Собравшись на ипподром, Грязнов навел кое-какие справки в МУРе, и теперь у него в кармане лежал «компрматериал» на этого «Анджелу Дэвис», из которого проистекало, что он, гражданин Аваков, жулик и мошенник. Поэтому Грязнов надеялся на быстрый раскол: он пообещает Авакову похерить материал, взамен получит данные на «короля ипподрома». Капитан Грязнов располагал и другими интересными сведениями.

Вот уже более 50-ти лет Московский ипподром, оказывается, кормит две столичные организации. Одна из них — Большой театр, который ещё с монаршего повеления Александра III и до сих пор содержится на выручку от ипподрома. Вторая — московская мафия, которая не только живет сама, но и дает жить московской милиции и госбезопасности. Примечательно, что за пятьдесят с лишним лет на Московском ипподроме не зафиксировано ни одного случая обмана при расчетах со стороны букмекеров. И эта заслуга мафии — тех четырех семей, что фактически управляют ипподромом. Каждый служащий этой империи — каждый букмекер хорошо знает: обманешь клиента в расчетах, хозяева убьют, как убили олимпийского чемпиона по боксу Валерия Попенченко, который отважился вступить в бой с главарями мафии…

Судья в свой ложе склонился над черно-белой фотографией, силясь разобрать, который из двух носов принадлежит «Топазу» и который «Граниту».

Неожиданно работник ипподрома подсунул ему лист, вырванный из блокнота. В листе значился столбик цифр: «1–2,2-5,3–3», а также четыре закорючки-подписи. Судья сориентировался в ту же секунду и произнес: «Первым пришел „Гранит“, вторым — „Звездочка“, третьим — „Топаз“! Судья не мог возражать против мнения „Большой четверки“.

Володя Казаков, импозантный бородач в сером импортном пальто, прильнул к цейсовскому полевому биноклю, чтобы лучше увидеть, как его „служащие“ — букмекеры — принимают ставки от играющего населения. Уже сегодня сотня его ребят разорила не одного из этой многотысячной толпы. Особенно старался этот толстомордый Аваков по кличке „Анджела Дэвис“. Этот ловкач не успевал собирать деньги от игроков на закрепленном секторе центральной трибуны и делал это элегантно. На то он и был кандидатом физико-математических наук, чтоб иметь не голову, а компьютер. У себя, в институте Курчатова, он зарабатывал всего сто пятьдесят в месяц. Зато у него, у Казакова, этот армянин имел свои триста-пятьсот в каждый игровой день, а сам Казаков снимал зараз навар от тридцати до пятидесяти тысяч и от своих букмекеров принимал конверты только с сотенными бумажками.

Кто-то легонечко тронул его за плечо. Он нахмурился и резко обернулся. Красивая брюнетка в плотно облегавшем небесного цвета свитере и дымчатой дубленке, удивительно похожая на известную актрису Быстрицкую, склонилась над ним и, благодушно улыбаясь, сказала:

— Приветик, Володечка! Василий велел передать, чтобы вы были поосторожнее с его товаром!

Узнав брюнетку, Казаков кивнул и задумался. Ему не хотелось откровенничать сейчас с посланницей „Василия“ в присутствии своих „шестерок“ — Липы и Редькина. Им он не очень-то доверял.

Приоткрыв уголок рта, обращенный к собеседнику, брюнетка тихо продолжала:

— Товар, деньги и все остальное перепрячьте как можно скорее. Но осторожно! Ваш знакомый Волин уже взят. Да и вами интересуется МУР. Видите — один из них говорит с вашим мальчиком. — И брюнетка кивнула в сторону центральной трибуны.

Казаков встал, взял бинокль и подошел к барьеру своей ложи. Рядом с „Анджелой Дэвис“ стоял рыжий парень в кожаном пальто, в руке он держал кепку. Лицо его показалось Казакову знакомым.

— Хрен собачий! — воскликнул пораженный Казаков. — Этого ещё мне не хватало! Даю кусок, что этот рыжий парень — цветной![1] — Он нахмурился и выпалил: — Значит, этот „Анджела Дэвис“ — ляпаш![2] Ссученный,[3] падла!

Брюнетка сказала задушевно:

— Не расстраивайтесь, Володя! Василий звонил в „Белый дом“, там согласились принять от вас все, что вы привезете. Под обычный процент. Вы же знаете — это самый надежный банк в нашей стране! Туда не только МУРу, но и КГБ не добраться. Поезжайте не медля. И ещё велено передать, чтобы вы на допросе — если вызовут — держались смело, не поддавались на разные провокации, вас выручат, так что, не дрейфьте! Ну, я пошла…

Она вышла из ложи, кивнув двум пижонам в глубине ложи, занятым событиями, происходящими на треке, миновала двух телохранителей Казакова с бычьими шеями, потом неожиданно вернулась и, улыбаясь жемчужным ртом, добила Казакова окончательно: — У вас, Володечка, есть в запасе примерно день-два. Дольше Волин не продержится…

Совершенно секретно

Начальнику Отдела особых расследований при 3 Главк. Управлении „Т“ КГБ СССР

генерал-майору госбезопасности тов. Кассарину В. В.

СПЕЦДОНЕСЕНИЕ

Согласно Вашему распоряжению N 147-сс от 18 ноября с. г. и в соответствии с п. 5 Инструкции 47 „Правила деятельности КГБ СССР“ Пятое отделение продолжает разработку по делу об убийстве Ракитина В. Н.

Сегодня мы проводили наружное наблюдение за членом следственной бригады капитаном Грязновым B. C. Объект вышел из метро „Арбатская“ без пяти минут два и направился в „Дом журналиста“, где проводил розыскную работу и собирал информацию, а затем поехал на Ленинградский проспект, 25, где расположен Московский ипподром. Наш персонал неотступно следует за объектом и фиксирует его действия…

Домашние телефоны следователя Меркулова К. Д. и стажера Турецкого А. Б. нам не удалось поставить на прослушивание, поскольку в воскресные дни московская телефонная сеть переключается на автоматику и персонал телефонисток находится в отгуле. Тем не менее из беседы с гр-кой Фокс А. Г., одной из соседок Турецкого, работающей на органы безопасности ещё с 1937 года, выяснено, что Турецкий не ночевал сегодня дома. Местонахождение его в настоящее время неизвестно. Следователь Меркулов отвозил падчерицу Лиду, 10 лет, в девять часов утра на секцию фигурного катания и вернулся в 11.30 домой по адресу — проспект Мира, 119, кв. 75. Через полчаса Меркулов снова ушел из дома, ходил из одного продовольственного магазина в другой. Не исключено, что, будучи профессиональным человеком, он почувствовал слежку. Он уходил проходными дворами, спустился в метро и, сделав несколько пересадок, ушел из-под нашего наблюдения и преследования. (Капитану Белошапко, допустившему промах, строго указано.)

В настоящее время Пятым отделением продолжается наблюдение за Грязновым и предпринимаются меры к обнаружению Меркулова и Турецкого. О достигнутых результатах Вам будет сообщено дополнительно.

Начальник 5 отделения майор госбезопасности П. Смолярчук

21 ноября 1982 года

16

Рита жмет на акселератор, я толкаю машину в зад; Ромадин, накидав под задние колеса хвороста, присоединяется ко мне. Из глушителя вырывается черный дым, грязь из-под колес пулеметной очередью рассыпается по лицу, куртке, джинсам.

Вот уже полчаса мы стараемся вытянуть засевшую „ладу“ и нам это не удается. Хозяин приносит лопату и подсовывает ее под колесо. Процедура повторяется с тем же успехом.

— А как вы сообщаетесь с миром, Люциан Германович? — спрашиваю я, еле переводя дух.

— Как? А… — старик вдруг стукнул себя по лбу и, приговаривая „Вот дурак-то старый, прости Господи“, засеменил к своему участку. Через пять минут мы услышали рев мотора, и на дорогу вылетел старый газик, за рулем которого восседал наш хозяин.

Наконец мы вытаскиваем автомобиль на твердый грунт. Рита вылезает из машины и, глянув на меня, не может сдержаться от смеха…

Меркулов заперся в одной из комнат, объявив монополию на находку. Мы с Ритой слоняемся по участку без дела. Ромадин, прибрав послеобеденный беспорядок на столе, возится в оранжерее, пытаясь спасти испорченные Меркуловым ростки. Рита предлагает:

— Хочешь поучиться водить машину?

С меня сходит семь потов, пока я усекаю смысл Ритиных команд:

— Сцепление, тормоз, передача, газ… Сцепление, тормоз, передача…

Ура, мотор не глохнет, я еду!

— Тормоз!!! — отчаянно кричит Рита. Машину немного заносит, и мы оказываемся в одном миллиметре от телеграфного столба. Целуемся. Долго. И неожиданно для себя самого я говорю:

— Выходи за меня замуж.

Рита отстраняется, смотрит в боковое окно, потом поворачивается ко мне:

— Я выйду… — она протягивает ладошку к кому-то невидимому и снова говорит: — Я выйду замуж за Сашу Турецкого.

17

…Казакова на ипподроме муровцы потеряли. Пока Грязнов рядился — обрабатывал „Анджелу Дэвис“, Казаков распрощался с нахлебниками, вместе с боксерами-телохранителями спокойно вышел из своей ложи, отдал своему штату необходимые распоряжения, сел в „фольксваген“ и отчалил в неизвестном направлении. Было это почти в семь вечера.

Грязнов позвонил в отдел, попросил дежурных ребят съездить к Казакову домой — дал адрес. Сам остался на ипподроме — мотать душу Липе и Редькину, сидевшим в ложе „короля“…

Буквально через двадцать минут оперативная группа подрулила к дому, где проживал Казаков — это был знаменитый на всю Москву небоскреб на Котельнической набережной, там на десятом этаже корпуса „Б“ в двух соединенных между собой трехкомнатных квартирах проживал этот закоренелый холостяк. Хозяина, естественно, уже не было дома. Сыщикам ничего не оставалось, как полюбоваться на огромную, обитую дерматином дверь с многочисленными замками и запорами, надежно предохранявшими от непрошенных гостей — в данном случае от сотрудников МУРа. Расспросили тетю Пашу, лифтершу, и выяснили, что „директор“, так в доме звали Казакова, только что приезжал со своими помощниками, забрал несколько чемоданов, тюков и свертков и уехал куда-то на „фольксвагене“…

* * *

…В это время Грязнов, разозленный проколом, как раз „брал за жабры“ вонючих прихлебателей Казакова. И если первый — Гера Редькин, битый парень, юрисконсульт театра на Таганке, сам в прошлом милицейский следователь, выгнанный из органов за пьянку, на удочку не попадался и честно отрабатывал свой хлеб — не кололся, то второго — киносценариста с „Мосфильма“ Эрика Липу (он же Эраст Липахер по паспорту) — стращать или уламывать не пришлось. Он попросил Грязнова, чтобы они остались наедине в комнате милиции при ипподроме, поминутно прокашливаясь, закатывая глазки к небу и божась какой-то племянницей, глухим шепотком признавался муровскому капитану в том, что вот уже лет десять, с того времени, как приехал в Москву из родной Полтавы и сотрудничает внештатно в „Пионерской правде“ и во всех киностудиях страны, состоит на связи с КГБ и как осведомитель вывел на чистую воду немало неблагонадежных лиц из числа коллег, друзей и даже родственников: настрочил на них ровно сто шестнадцать доносов в КГБ, МВД и Народный Контроль (можете проверить!) и сейчас с превеликой радостью и гражданским мужеством даст все нужные показания в отношении своего бывшего знакомого гражданина Казакова Владимира Георгиевича, в котором он так ошибался…

Именно от этого Липахера, которому, по мнению Грязнова, более подходила для псевдонима вторая часть его фамилии, капитан узнал много интересного про Казакова и, в частности, то, что в половине десятого „директор“ должен встретиться со своим телохранителем-мотоциклистом в районе Московской кольцевой дороги, у развилки Рязанского шоссе, и вместе с ним и другим телохранителем прибыть в десять-десять тридцать в Луховицы, поселок „Верховного Совета“…

18

За окном моросит противный дождь. Мы: Рита, я и Ромадин пьем чай на кухне. Мистер лежит под столом и время от времени поднимает свою морду, чтобы удостоверить преданность хозяину. Меркулов не показывается уже несколько часов. Я не выдерживаю и тихонько открываю дверь. Меркулов сидит в глубоком кресле перед камином. По стенам пляшут причудливые тени, рождаемые светом керосиновой лампы и каминного огня. Ноги его укутаны допотопным пледом, накрахмаленный ворот белой рубашки поднят, манжеты рукавов расстегнуты. Тонкое лицо кажется постаревшим в этой игре света и тени. Ни дать, ни взять — воистину князь.

— Надо ехать, — говорит князь, и, мне кажется, он собирается добавить — седлайте лошадей. Но вместо этого он говорит: — Следствие закончено — следствие продолжается…

Куда же девался тот Меркулов, вчерашний? Пляшущий при виде вшивой бумажки эксперта и радующийся мельчайшему успеху в деле раскрытия следственных шарад? Передо мной сидел усталый, потерявший интерес ко всему окружающему, умирающий от ран старый воин. Ну, конечно же, я сгорал от любопытства — что же это за проклятые бумажки, из-за которых уже убили двух человек, а мой Костя впал в несвойственное ему состояние прострации. Но я уже знал меркуловскую азбуку — спрашивать — это все равно, что не спрашивать, если мой начальник сам не говорит ни слова.

— Надо ехать, — опять сказал Меркулов, встал с трудом из своего кресла, и мы вышли в кухню. — У меня есть ощущение, ну, просто какое-то шестое чувство, что на всех на нас здесь присутствующих можно здорово положиться. Во имя вашей собственной безопасности, а также ваших близких, никому ни слова не только о нашей находке, но и нашем посещении этого дома вообще. Мне бы не хотелось вас пугать, но… — Он обвел нас взглядом, взял с лавки свой свитер. Мы с Ритой быстро оделись. В дверях Меркулов остановился и пробормотал: — Сам-то я, признаться, уже перепуган.

19

…Шура с группой рванула к развилке и вот загорала теперь на обочине. Она материлась — ни Казакова, ни Грязнова не было, а уже почти десять! Было от чего материться. Она думала провести воскресенье с мужем и сыновьями, а этот рыжий Грязнов спутал все планы, выволок ее из дому, а сам закатился как ясное солнышко. Поэтому Романова шипела, исходя на Грязнова злобой:

— Ну, сука! Не сыщет Казакова до десяти, разжалую в участковые!

Она не знала, что Грязнов делал в этот воскресный вечер все возможное и невозможное, выбивался из сил.

Защищая товарища, Красниковский сказал:

— Что-то, видать, не вытанцовывается у Славы!

Шура огрызнулась:

— Плохому танцору вечно яйца мешают! Он вряд ли появится в ближайшие сутки. Ждем ещё от силы минут пятнадцать и отваливаем!

По Московской кольцевой дороге пер автобусный поток, спешили легковушки. Растет, растет столичный автотранспорт. Ежедневно по Москве шастает не менее миллиона машин…

Неожиданно полил дождь — косой, частый и со снегом.

В воздухе ощущался типичный для этих мест запах аммиака, напоминающий резкую вонь собачьей мочи. Он исходил от химического завода, расположенного у Южного порта.

— Уже без двух десять, а этот „король ипподрома“ как в яму провалился! — Романова устало откинулась на спинку кресла милицейской „волги“.

Майор Красниковский, капитан Потехин и шофер молчали. Они знали, когда начальница не в духе, лучше не встревать — нарвешься на ругань.

Погоня! Как много романтики заложено в этом слове! Вот по гладкому, почти пустому шоссе мчатся одна за другой две машины. Стремительные виражи. Руки водителя, вцепившиеся в руль. Потом — резкая автоматная очередь, Кровь. Ни одна приключенческая лента не обходится без подобных сцен. И мы — зрители, в общем, без особого удивления смотрим, как удирают, догоняют, падают, стреляют киногерои. В жизни не так все эффектно — надо ждать, неизвестно чего. Надо нюхать эту мочу. Надо растрачивать свою жизнь понапрасну.

— Товарищ подполковник! Товарищ подполковник! Слышь-ка! Кажись он! — вскрикнул старшина-шофер.

Со стороны Москвы действительно показалась кавалькада: впереди мощный мотоцикл ИЖ, а затем красный „фольксваген“, машина для наших мест приметная. Они промчались так стремительно, что номеров никто не рассмотрел. За ИЖем и „фольксвагеном“ не менее стремительно несся голубой „жигуль“.

По радио проскрежетало:

— Первый! Первый! Я — второй! Я у него на хвосте! Следуйте за мной!

Это звучал искаженный динамиком голос Грязнова.

Романова сказала хрипловато:

— Быстренько пошли за ними!

Старшина-шофер переключил скорость, нажал на педаль, и облако газа показалось из выхлопной трубы.

Кофейная милицейская „волга“ с форсированным двигателем устремилась в погоню…

…Дорога между Алпатьевом и Фруктовой прямая, слегка под уклон. Слева, если смотреть по ходу движения, большое до горизонта поле. Справа тянется лесопосадка. Именно тут грязновский экипаж почти настиг „фольксваген“ Казакова. ещё одно-единственное усилие, и „король ипподрома“ схвачен! Мотоциклиста, который вроде бы ковырялся в моторе, увидели не сразу.

Гаибов, шофер грязновской машины, чуть сбросил скорость, и тут хлестанули выстрелы. Грязнов краем глаза успел заметить, что стреляет с колена проклятый мотоциклист! Он выругался. Посыпались осколки стекла, Гаибов упал головой на колени Грязнова.

— Слава! Гони! — крикнул старший лейтенант Нагорный и тоже сник.

Как ему удалось перехватить руль, дотянуться ногой до педали газа и при этом спрятать голову за приборным щитком, объяснить Грязнов не смог. Сам потом удивлялся, откуда взялось это умение в смертный час.

— Шура, Шура, — надрывался он, — нас обстреляли!

Рация молчала…

Машину круто занесло, и она, сильно осев на правый бок, замерла у обочины…

…Мотоциклиста Романова не видела — когда проезжали роковое место, его и след простыл. При такой мерзкой погоде было нелегко отличить грязновский „жигуль“ от любой другой машины.

— Рули, Кузьмич, вправо, то ж наш Слава! — заорала Шура. Подбежав к открытому окну „волги“, Грязнов сказал в сердцах:

— Сучий мотоциклист ранил Гаибова и Нагорного, а „фольксваген“ ушел! Вызывайте „скорую“ и ГАИ! Скорее!

Надежда на поимку Казакова испарялась. Тем более, что кроме „фольксвагена“ теперь предстояло ловить и вооруженного мотоциклиста, который прикрывал отход Казакова и его подручных.

Приехала санитарная машина и гаишники. Санитары забрали раненных оперативников и повезли их в районную Луховицкую больницу. С „жигулем“ дело обстояло хуже: оба правых колеса и радиатор были пробиты.

Грязнов забрался в „волгу“ Романовой, третьим на заднее сиденье, к Красниковскому и Потехину. В унылом настроении группа продолжала движение.

Проскочили Фруктовую. Прошли на скорости усадьбу совхоза „Грачево-Горки“. Тут случилась ещё одна беда. В салоне „волги“ почувствовался запах горелого масла.

— Ах, ты, елки-моталки! — взъярился шофер. — Маслопровод пробило!

Пришлось остановиться и ждать подмоги от местной милиции. Романова повернула голову к своим помощникам:

— Эй, шо приуныли? — посмотрев на Грязнова, она не выдержала и засмеялась: по длинному носу капитана стекала дождевая струйка, смешно отделяясь капельками от изогнутого кончика — кап, кап, кап.

— Веселая канарейка! — воскликнула Шура и взяла из рук Грязнова его франтоватую кепочку: в двух местах были две маленькие дырочки от сквозной пули. — Как же это тебя не зацепило?

Слава испугался задним числом и схватился за затылок. Шура перегнулась через спинку своего сиденья и повернула грязновскую голову.

— Чуток зацепило, — тихо сказала она и чмокнула Грязнова в мокрый рыжий вихор.

* * *

В этот вечер дежурным по Луховицкому районному отделу был капитан Галкин. Вместе с ним на смену заступил лейтенант Федосов. Пульт связи, телетайп и радиостанция были его хозяйством.

В 22.20 зазвонил один из телефонов. Привычным движением Федосов снял трубку. И по тому, как нервно заходила его рука с авторучкой по странице журнала происшествий, Галкин понял: в районе произошло нечто из ряда вон. Глянул через плечо: совершено нападение на оперативную группу из МУРа. Сказал коротко:

— Оповести Москву, вышли людей! — а сам начал крутить диск другого телефона. Требовалось немедленно поставить в известность начальника. В окно Галкин увидел, как распахнулась дверь райотдела, выбежали сотрудники, вскочили в машину, и она на крутом вираже скрылась за углом.

Федосова дежурный усадил за телетайп, а сам пристроился к радиостанции — надо оповестить соседей. По телефону заказал разговор с Москвой, со своим главком. Торопил телефонисток: живее, милые, живее…

Когда в дежурную часть вбежал начальник — полковник Журавлев, и приказал поднять отдел по тревоге, о случившемся знали не только в двух милицейских главках — в областном и городском, но и в самом Министерстве внутренних дел страны, а посты Госавтоинспекции были приведены в готовность номер один и занимали позиции по всем направлениям, ведущим из Луховиц. Он сориентировал гаишников, что нужно искать одновременно красный „фольксваген“ и мотоцикл ИЖ. С приметами было жидковато.

Один из только что уехавших в больницу оперативников кричал по рации, установленной в машине:

— Место происшествия возле станции Фруктовая! Водитель Гаибов на операционном столе. Предстоит тяжелая операция. Он ранен в голову. Старший лейтенант Нагорный контужен. Бандитов преследует подполковник из МУРа Романова в машине нашего райотдела…

Но это было чистое вранье. Пардон, неточность. Романовская группа, поминутно останавливаясь и спрашивая местных жителей — не видал ли кто красную иностранную машину? — плелась в неизвестном направлении. Уверенность в скором и результативном завершении операции у всех начисто отсутствовала.

Миновали великолепный белый трехэтажный особняк на горе, окруженный глухим двойным забором и охранными будками. Одной стороной огромная усадьба упиралась в озеро.

— Заедем? — спросил старшина-шофер, притормозив у усыпанной гравием аллеи.

— Кузьмич! Ты что, спятил? Тут же Георгадзе проживает, секретарь Президиума Верховного совета! Он что, по-твоему, бандитов будет укрывать? Да за один намек генерал с нас три шкуры спустит! Давай сворачивай на шоссе!

С момента нападения до возобновления погони прошло больше пятидесяти минут, да на закрытие района тоже ушло время. В сумме оно дало окно, которое не удалось захлопнуть. Этого было достаточно, чтобы Казаков мог уже несколько раз закопать или откопать свой клад и умчаться восвояси. С большими деньгами и знакомствами нетрудно затеряться в Рязанской, Липецкой, а то и в Ростовской области.

20

— До завтра?

— До завтра.

Я целую Риту в щеку и долго смотрю вслед удаляющимся огням. Вот они и скрылись за поворотом на Сивцев Вражек. Я медленно поднимаюсь на третий этаж, стараясь не шуметь, прохожу по коридору. В моей двери записка, исполненная дореволюционным почерком одной из моих соседок:

„Алекс! Вам звонила Ваша матушка, четырежды вчера и трижды сегодня. Просила позвонить, когда вернетесь. П. В. Коробицына“.

Новости в Датском королевстве — я понадобился своей маме. Я смотрю на часы — сегодня звонить уже поздно.

21

Свою операцию по сокрытию ценностей Казаков провел до конца — все свез в наинадежнейшее место, оставив себе на расходы самую малость. И помощников своих спровадил: один на его „фольксвагене“ подался в Липецк, второй — мотоциклист — скрывался в лесу, в поселке у знакомого лесничего. Сам же Казаков решил двигаться к Черному морю, в Новороссийск, где у него был причал на уровне первого секретаря горкома. Быстро изменил внешность: поменялся верхней одеждой с одним из своих подручных, снял накладную бороду. Купив билет на поезд Москва-Новороссийск, он пристроился в укромном месте в вокзальном ресторане.

На вокзале нутром ощутил: Рязань, где он немало покутил на свои шальные деньги, стала для него чужой, того и гляди лягавые возьмут за горло. Вот и поезд. Он вскочил на подножку, как только сутулый проводник открыл дверь, чтобы выпустить на перрон женщину с ребенком. Уселся у окна в чужом купе в конце первого вагона, лицом вперед по ходу поезда — так было легче наблюдать за тем, что происходит на перроне, легче скрыться, если приблизится опасность. На пассажиров — двух черноволосых женщин и подростка, сидевших в разных концах купе, — внимания не обращал. Передние двери — вот что фиксировал его взгляд. Оттуда могло прийти возмездие. Но от возмездия он рассчитывал уйти, рассказать все „хозяину“, а тот найдет способ все замять, все утрясти, а может, и наказать тех, кто осмелился за ним погнаться. Со стороны посмотреть — устал человек, дремлет. Ночь несется за окном. Поезд, выйдя за круг вокзальных фонарей, отщелкивает километры…

22

22 ноября 1982 года

Старшины линейного отдела милиции на станции Рязань Сухоедов и Замотаев получили приказ методично прочесать станции и поезда. Начальство распорядилось „закрыть“ этот участок железнодорожной магистрали. Установку на розыск — „Ищите среднего роста брюнета с бородкой, одет в импортное пальто мышиного цвета“ — дала луховицкая милиция, которая и сама толком не знала, как выглядит разыскиваемый преступник. Об усталости не вспоминали. Оба были службисты. Боялись: в случае филонства товарищ запросто доложит о нерадивости напарника. Поэтому и маялись молча.

В новороссийском поезде все было, как в других скорых поездах. Открывали дверь в купе, на ходу взгляд направо, взгляд налево, наверх — по багажным полкам. „Гражданин, курить запрещается! Это вагон для некурящих!“ Двери, тамбур, грохот перехода, снова тамбур, который по счету…

В два с минутами Сухоедов, а за ним Замотаев открыли дверь, вошли в салон первого вагона. Сухоедов прошел вперед, к кабине машиниста, отметив про себя безрезультатность проверки и этого поезда. И тут Замотаев „срисовал“ джинсовый костюм — не наш, американский. Нет, искать приказано „бороду“, а этот чисто выбрит, в сообщении значится пальто мышиного цвета, а у этого не пальто, а куртка. Вот она, висит на вешалке — цвета хаки с зелеными пуговицами. На стук двери не обернулся. Дремлет. Нет, пожалуй, глядит в окно. Спокоен, на милицейскую форму не среагировал.

— Гражданин, простите, куда едем?

Вопрос просто так. На всякий случай.

Обернулся. Молчит. За спиной, на сиденье рюкзак, обыкновенный, туристский, каких миллионы. Что в нем?

И для напарника — громко, как сигнал, и для себя, чтобы оттянуть время, Замотаев спросил еще:

— Документики имеются?

Брюнет привстал. Сунул руку в карман, мотивированно — за документами. Сухоедов стоял уже рядом, в дверях. На взмах он среагировать не сумел. Удар пришелся под сердце. Следующий удар, направленный на него, Замотаев смог отвести — ухватился за лезвие и навалился на брюнета. Стал выкручивать руку с ножом. Бил ее по лавке, но никак не мог взять преступника на прием, отработанный в задержаниях. Да и ножа боялся. Увидев, что с напарником неладно, Замотаев наконец дотянулся до кобуры, выхватил свой „макаров“. Брюнет, воспользовавшись секундой передышки, прыгнул, как кошка, к двери, ещё секунда — и он будет на железнодорожном полотне. Замотаев выстрелил в воздух. В пустом проходе вагона эхо выстрела прозвучало по киношному громко. В проеме двери убегавший вдруг дернулся и замер. Замотаев стал целиться ему в ноги, но выстрелить не успел — тот, к великому удивлению старшины, хватаясь руками за воздух, стал медленно оседать на пол.

На звук выстрела выскочил помощник машиниста.

— Как старший по наряду приказываю, — испуганно крикнул ему Замотаев, — до Ряжска гони без остановок! По радио передай: задержал вооруженного преступника! Он и мой напарник ранены!

— Старшина! Не имею права без остановок! С работы полечу! — кричал в ответ помощник машиниста.

Старшина побелел:

— Выполняй… твою мать!

Через две минуты по внутрипоездной трансляционной сети пассажиры услышали: „Скорый поезд Москва — Новороссийск по техническим причинам следует до Ряжска без остановок“. Помощник машиниста повторил это, наверно, раза четыре.

В 3 часа 16 минут новороссийский поезд подошел к станции Ряжск. В первый вагон вошло несколько человек в милицейской форме, врач и четыре санитара с носилками. Расстроенный Замотаев ждал их в первом купе, стоя в проеме двери с пистолетом в руке. Приказано было брать бандита живым, и старшина все недоумевал, как это, стреляя в потолок, он умудрился попасть ему в голову? На полках по обе стороны купе лежали два истекающих кровью человека. В кармане зеленой куртки брюнета был найден паспорт на имя Казакова Владимира Георгиевича и удостоверение заместителя директора Гастронома № 1 на то же имя. За поясом под джинсовой курточкой — заряженный импортный пистолет с глушителем, а в рюкзаке — нераспечатанные пачки новеньких сторублевок. И ещё в рюкзаке оперативники обнаружили холщовый мешочек, в нем алмазы, крупные, по отзывам специалистов — южноафриканские…

23

Надо было во что бы то ни стало найти и арестовать подручных Казакова — того, что повел „фольксваген“, и мотоциклиста на ИЖе. Только они могли дать сейчас точные показания о том, куда Казаков отвез ценности своей банды. Поэтому романовская группа разделилась на две части. Сама Шура, оставив при себе Грязнова, обосновалась в Луховицком райотделе — занималась поисками мотоциклиста. Красниковского и Потехина отправили на „волге“ луховицкого, начальника в город Липецк. Там, по сведениям из Москвы, затерялись следы красного „фольксвагена“.

От Луховиц до лесничества было двадцать километров.

Поселок „Ольховский“, где жил лесничий Рябов, стоял в небольшой долине. Вокруг — поросшие сосновым лесом холмы. Четыре пруда. Наверняка рыбных. „И грибов в конце лета, наверно, полным-полно, — подумала Романова. — Побродить бы здесь с сыночками, полюбоваться этим лесом“. После нервно-бессонной ночи хотелось перевести дух, отдохнуть. В ее годы — уже сорок пять! — желание это было вполне естественным. Но это было лишь ощущение, не мысль… Мысли же работали в другом направлении. Из МУРа пришло сообщение: „Мотоциклист“ скорее всего некто Лукашевич Гелий Трофимович, 1949 года рождения, дважды судим за вооруженный разбой и хулиганство, полгода назад освобожден условно-досрочно, в Москве прописан временно, находится под административным надзором милиции… Способен на все…» Надо было взять этого вооруженного мотоциклиста без крови.

Местный участковый доложил: у лесничего Рябова видели гостя. Действительно приехал на ИЖе. В пять утра лесничий уехал с ним куда-то в глубь лесных угодий. Когда вернутся, неизвестно…

Сведения были полезными, но не давали ответа на основной вопрос: где теперь этот Лукашевич?

Шел восьмой час розыска. Все выходы из Ольховки прослеживались. Западня была готова, но «зверь» не появлялся, хотя бродил неподалеку.

Тревожно екнуло сердце, когда по рации донесся напряженный голос капитана Грязнова:

— Вижу Лукашевича. Едет на «газике» справа от лесничего. Разрешите действовать?

— Отставить! — сказала Романова глухим голосом. — Я сама!

На дорогу вышла одна Романова. Баба как баба, только одета лучше, чем местные из Луховиц. Просительным жестом случайного прохожего подняла руку — проголосовала. Машина остановилась. Романова мигом к правой дверце. Распахнула, схватила Лукашевича за рукав:

— Что в карманах? Руки за спину! Вылазь!

Грязнов и участковый выросли, как из-под земли. Навалились на «мотоциклиста» и, завернув ему руки за спину, извлекли из-за пояса тяжелый «ТТ» с двумя запасными обоймами.

Внешне Гелий Лукашевич был спокоен. Только желваки вздулись за скулами, да красные пятна пошли по лицу и шее.

— Вот и все, Лукашевич! — сказала ему подполковник Романова.

24

Геннадий Фролов, в прошлом известный боксер, а ныне телохранитель «короля» ипподрома, как затравленный зверь, метался по малознакомому городу, интуитивно чуял — за ним следят.

Два часа назад он оставил «фольксваген» в неприметном тупике возле Коммунистической улицы и вот теперь петляет по городу пешком, проверяет, есть «хвост» или нет…

Майор Красниковский держит дистанцию и неотступно следует за Фроловым. Он мог бы взять боксера давно и без шума, но знает, что тот должен явиться к своим дружкам — иначе в Липецк бы не поехал! Если уж взялись за дело, надо размотать всю сеть. Майор первый раз в Липецке, поэтому внимательно следит за передвижением — не сбиться бы с направления! Фролов ходит кругами, каждый раз возвращаясь к тому месту, где оставил машину. Он не знает, что на другом конце тупика уже давно стоит «волга» с притаившимся в ней капитаном Потехиным, а за углом — оперативная машина с ребятами из Липецкого угро.

Начинает светать, на улицах появляется все больше народу. Наконец Фролов входит в подъезд одноэтажного дома на Коммунистической, пристроенного к авторемонтной мастерской. Красниковский дал сигнал Потехину — мол, будь наготове! А сам, едва успев укрыться за грудой больших картонных коробок во дворе мастерской, увидел, что Фролов уже быстрыми шагами вышел из подъезда и пошел в противоположную от машины сторону. Что делать? Кругом полно народу — а если Фролов откроет стрельбу? Майор схватил картонку, взгромоздил себе на плечо и пошел наперерез Фролову. Тот покосился — ничего опасного, какой-то чудак с утра пораньше телевизор тащит. Красниковский поравнялся с Фроловым. Коробка отброшена. Пистолет к спине.

— Руки!

В пути Фролов говорит со злостью:

— Еще бы полчаса — меня бы в этом говенном Липецке не было! Оставил бы машину ребятам-автомеханикам, они бы этого фрица на запчасти разобрали…

25

«Закон сохранения веществ в природе, — думал Волин, — действует и в человеческом обществе. И наше — советское — здесь не исключение. Где повезет одному — другого ждет неудача. Так что в итоге удача и неудача друг друга уравновешивают».

В двадцать третьей камере ДПЗ ГУВД Мосгорисполкома — Дома предварительного заключения — все спали, кроме Волина. Только теперь, ворочаясь на неудобной клопиной постели на втором этаже нар и вглядываясь в зарешеченное черное окно камеры, он до конца осознал трагикомичность своего положения. В этом, правда, ему помогли своими квалифицированными советами соседи по камере, умнейшие мужики — адвокаты Фишкин и Губкин, арестованные по крупному делу о взятках в Верховном суде РСФСР. «Смешным» во всей этой истории было то, что его, Волина, третьеразрядного фарцовщика, спекулянта и воришку, задержали ещё в пятницу, и он припухает в этой вонючей дыре на хлебе и воде без права передачи уже третьи сутки, клеют ему мокрое дело, а эта сволочь, которая втравила его во все махинации, была выпущена кретинами-сотрудниками МУРа из его машины как «случайный попутчик». Но ведь именно ему — Юрочке Леонову — принадлежит этот «лимон», все эти вещички, все ценности, найденные в машине, а также при обыске у Волина и его родственников в квартирах! От одной мысли, что этот негодяй спит сейчас на пуховой перине с очередной пышнотелой блондиночкой, а его, Волина, тут жрут клопы, — тошнота подкатывала к горлу. Несправедливость жгла душу, гнала сон.

К вонище, к табачному дыму, к запаху мочи, кала, немытых тел Волин успел принюхаться и почти не замечал их. Но к чудовищному храпу соседа снизу привыкнуть никак не мог, как ни силился. Он бы дьяволу продал душу, только бы не слышать этого протяжного с пристоном храпа.

А хуже всего было то, что вчера он дал дежурному прокурору ложные показания. Он сказал этому советнику юстиции, когда тот обходил камеры и спрашивал «на что жалуетесь», что все деньги, пистолет и платки с люрексом ему подложила эта проклятая милиция в тот момент, когда он со своим знакомым ходил в «Березку», чтобы подобрать костюм к Новому году. Что он настаивает на специальном расследовании и наказании этих чинуш за нарушение соцзаконности… Нет чтоб рассказать всю правду… Объяснить по-человечески, что все это не его, что он лишь случайный человек в этом деле. Шестерка! Но главный промах допустил он со значком. Черт дернул его за язык сказать, что свой значок мастера спорта он всегда носил в лацкане пиджака и только на днях где-то обронил. На самом деле история была совсем иная…

В июле, нет, в августе он играл на бегах, делал крупные ставки. Все поставил тогда на «Топаза» и… проиграл. Хотелось отыграться, взял в долг у Казакова… И снова продул. Снова попросил, кажется, тысяч десять; «борода», хитрая бестия, сказал, что у него принцип — на слово никому не верить, даже родной маме: давай что-нибудь под залог! А что дашь, если пустой. Вот он и выложил Казакову тогда все, что имел, — партийный билет и этот самый значок. Ни партбилета, ни значка Володечка пока не вернул. Не раз просил, но тот отвечает: «Когда должок полностью отдашь, бездарный коммунист, тогда и барахло свое получишь!» Вот он какой злодей, этот Володя Казаков, король ипподрома. Из-за этого долга пришлось тогда и в церковь персть за проклятыми иконами — пять тысяч Володечка списал за это дело… Пять тысяч ещё висят проклятым грузом…

Другое дело «волга». Волин отлично знал, что она ворованная, что номера на двигателе и на шасси перебиты пуансонами. Знал, но купил! Жадность человеческая — цена уж очень была дармовая! Но это отдельный разговор. Не он же, в самом деле, угонял эту машину!

Вот и выходило — где одному везет, другого ждет неудача. И в этот момент Волина осенило: а что если сказать правду? Не всю, конечно, а хотя бы самую малость?! Черт с ними со всеми, и с Володей, и с Юрочкой! Против МУРа они не попрут! Не выполнят своих угроз — «про меня ни слова, а то из-под земли достану!»

Так на смену одной форме страха — страха перед мафией, пришел другой страх — страх перед тюрьмой, перед долгим лагерным сроком отсидки…

Волин спрыгнул с нар. Подошел к железной двери. Отчаянно забарабанил кулаками по ней. Разбуженные стуком, сокамерники заматерились, просыпаясь. За высветлившимся на секунду глазком в двери надзиратель сказал, зевая:

— Я тебе, падла, постучу. Щ-щас переведу у карцер! Тама стучись головой об стенку хоть цельную ж-и-и-и-сть… А то, вишь, какой грамотный нашелся, с-у-у-ка…

Но Волин, доведший себя ночными мыслями до полусумасшедшего состояния, орал на всю Петровку:

— Открывай! К следователю хочу! Веди к следователю, говорю! Показания давать буду! Меркулов его фамилия!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ОХОТА НА ВОЛКОВ

ТЕ ЖЕ И КАССАРИН

1

22 ноября 1982 года

У начальника следственной части горпрокуратуры Леонида Васильевича Пархоменко продолговатое интеллигентное лицо, внимательные карие глаза за крупными стеклами очков с золотыми дужками и густая каштановая шевелюра с проседью. Но при всем этом внешне он страшно смахивает на осла.

Широким жестом Пархоменко приглашает меня сесть, и я плюхаюсь в мягкое кресло напротив его стола. С минуту назад я столкнулся с ним в вестибюле прокуратуры, и он, как будто вспомнив что-то, дружелюбно сказал: «А-а, Турецкий! Мне как раз надо с вами переговорить!» И вот теперь я жду, что он мне скажет.

Но Леонид Васильевич посмотрел на часы — рабочее время ещё не наступило, мы начинаем в десять, потом чиркнул спичкой, задымил «Беломором» и, поудобнее усевшись в своем начальническом кресле, продолжал молчать.

— Саша! — неожиданно он назвал меня по имени и прозвучало это почти задушевно, по-дружески, будто начинается разговор не начальника с подчиненным, а двух товарищей по нелегкой следственной работе… — Саша! — сделав глубокую затяжку, повторил начальник и придвинул к себе серую папку с надписью, сделанной тушью, — «Турецкий А. Б.». — Скоро конец твоей стажировки и мне бы хотелось перед коллегией прокуратуры, перед аттестацией… одним словом, уточнить некоторые детали твоей работы у нас…

Пархоменко опустил голову и уперся подбородком в грудь. Он изучал мое личное дело. Я уже был наслышан о знаменитой пархоменской картотеке. Много лет Пархоменко занимается невообразимой хреновиной — ведет досье на каждого из своих сотрудников — от секретаря до важняка. И его можно было бы понять, если бы он делал заметки о том, например, какие у того или иного члена коллектива достижения, какие он допустил промахи, ну, в конце концов, как среагировал на замечания начальства. Но дело в том, что Пархоменко ежедневно вносил своим четким почерком в аккуратно разлинованные листы все, что ему доносили стукачи — сколько граммов водяры выпил следователь на вечеринке по поводу 7 ноября, кто с кем переспал после этой вечеринки и так далее. У меня дрогнуло сердце — вдруг ему известно про… Риту? Но Пархоменко продолжал:

— Ну как работается? Как Меркулов, не обижает? — Он пытливо устремил свой взор на меня, как будто пытался что-то разглядеть в моей душе. Даже привстал.

— Да какой начальник не обижает… — начал было я с притворной шутливостью в тоне. Но Пархоменко не намерен был уходить от серьезной темы:

— Константина Дмитриевича мы считаем опытным работником… Но у него есть… как бы сказать… свои завихрения… — и Пархоменко крутанул пальцем около виска, — самостоятельность следователя по делу, находящемуся у него в производстве… я имею в виду процессуальную самостоятельность, предусмотренную сто двадцать седьмой статьей процессуального кодекса… штука серьезная… но до определенного предела. Пока она, так сказать, не идет вразрез со статьей сто двадцать седьмой прим… Это полномочия начальника следственной части. А начальник следственного отдела осуществляет что? Осуществляет контроль! Контроль за деятельностью следователя! А как уследить за таким, как Меркулов, спрашивается? Если он, как угорь, из-под контроля уворачивается: я сам, мол, с усам! Вот приходится, Саша, самому ужом быть, чтобы за такими вот, как твой Меркулов, вовремя уследить. Для его же, между прочим, пользы! В противном случае он таких дров наломает, что партия ни меня, ни его по головке не погладит! А ты ведь в его бригаде! Так до аттестации дело может и не дойти!

Пархоменко нес явную ахинею. Моя аттестация ни в какой мере не зависела от действий Меркулова. Просто Пархоменко решил меня завербовать в сексоты, чтобы не кто иной, как я, докладывал ему о поступках неуправляемого Меркулова. Надо сказать, нюх у Пархоменко был собачий. Если бы не вчерашняя поездка в Болшево, явно без ведома начальства, у меня ещё были бы сомнения. А вдруг нас выследили, и Пархоменко спросит меня сейчас об этом в лоб? Он ещё долго и пространно говорил и говорил, а я все думал, что же мне делать?

— Ты понимаешь, о чем я говорю? — спросил Пархоменко.

— Не совсем. Извините, Леонид Васильевич.

— Так… так… Одним словом… — Пархоменко отодвинул пепельницу с докуренной папиросой. — Саша, я только что говорил с прокурором Москвы товарищем Мальковым… Мы приняли решение. Но я хотел, чтобы ты, как комсомолец, понял нас правильно… Не превратно…

Да ты со своим Мальковым — хотелось мне ему сказать — да ты со своим Мальковым не стоишь и плевка Меркулова. Мне здорово повезло, что я попал к нему на стажировку. За эти пять месяцев я уяснил, что Меркулов при любых обстоятельствах остается человеком. А это, ей-Богу, нелегко, особенно в работе с человеческими судьбами. И на этот раз, хотя я ещё не знал — почему? — Меркулов видел какую-то другую сторону в деле Ракитина. Поэтому он шел на явные нарушения закона, но я на все сто процентов был уверен, что Меркулов прав, хотя и не находил этому объяснения. Пока…

— …Ну, мы решили попросить тебя, — продолжал гундеть Пархоменко, — как просят старшие товарищи младшего… Как коммунисты. Ради дела, конечно… Только ради пользы общего дела, которому мы служим! Каждый день ты должен мне приносить рапорт о том, что ваша бригада сделала за день по этому делу… По делу Ракитина, одним словом… Это очень важно… От этого участия зависит и твое будущее — сработаемся ли мы с тобой или нет… И чтоб об этом никто не знал!

Наконец-то, Пархоменко доехал до сути дела! Мне хотелось встать и сказать этой ослиной морде все, что я о нем думаю. Что сам он пьяница и блюдолиз, что людей своих он не знает и вообще не дорос до занимаемой им должности. Но вместо этого я кивнул, мол, понятно, товарищ Пархоменко, все будет сделано… Павлик Морозов к вашим услугам! Готов доносить на отца родного — товарища Меркулова хоть двадцать четыре часа в сутки! Недаром говорят, чужая душа — потемки. И моя душа не была исключением…

— Я чувствую, Саша, ты парень толковый. Мы сработаемся! — не скрывая удовлетворения от моего кивка, сказал Пархоменко.

И я снова кивнул — как бы согласился, что правда, то правда, я парень толковый.

Пархоменко поудобнее уселся в своем кресле. Достал из-под крышки стола ещё одно досье — довольно пухлое, не то что мое, тонюсенькое. На обложке было выведено «Меркулов К. Д.». Потом он подсунул мне длинный лист бумаги, и, улыбнувшись улыбкой, не лишенной ослиного шарма, сказал:

— Начнем, пожалуй… со вчерашнего дня…

Черта, отделяющая ложь от правды, тонка, как паутинка, черт возьми. Как паутинка, которую плетет паук… Я написал:

Начальнику Следственной части

Мосгорпрокуратуры

Ст. советнику юстиции

Тов. Пархоменко Л.В.

РАПОРТ

В соответствии с Вашим требованием о незамедлительном оповещении Вас лично о всех действиях нашей бригады по расследованию убийства Ракитина и Куприяновой, сообщаю о нижеследующем:

Вчера, т. Е. 21 ноября с. г. оперативной группой МУРа, входящей в нашу бригаду, арестовано несколько опасных преступников, а именно Лукашевич, Фролов и Казаков. Последний имеет тяжелое огнестрельное ранение в голову. Кроме того, в ДПЗ содержится под стражей подозреваемый Волин. Принадлежащий ему значок «Мастер спорта» был обнаружен в Сокольниках на месте убийства Ракитина.

Вчера я отдыхал, был занят личными делами и с тов. Меркуловым не общался.

К сему стажер Турецкий А. Б.

После этого я перевернул лист и протянул его через стол начальнику следственной части. Мы молчали. Он читал мое донесение. От моей напряженности не осталось и следа. Я смотрел в окно на котлован. Тут к весне должен вырасти ещё один корпус Мосгорпрокуратуры.

— Отлично! — сказал Пархоменко и задумался. Вероятно, взвешивал, сколько в моем донесении правды, а сколько вранья. — Вопросы ко мне есть?

— Все ясненько, Леонид Васильевич! — ответил я. — А у вас ко мне есть вопросы?

— Пока нет, — иронически улыбнулся он, обнаружив вперемежку черные прокуренные и золотые зубы.

— Отлично! — в свою очередь сказал я.

Пархоменко нахмурился, приобрел обычный чиновничье-серьезный вид.

— Тогда вы свободны, товарищ Турецкий! — он перевел взгляд на часы. — Уже десять, идите работать!.. Да! Я там вам с Меркуловым подкинул несколько дел, так что возьмите себе любое на выбор, ну хотя бы о краже антиквариата, оно простенькое. Постарайтесь закончить его самостоятельно. При аттестации это зачтется!

Идя к себе на третий этаж, я подумал, пришел ли уже Меркулов — мне очень не терпелось сообщить ему немедленно о том, как меня «завербовал» Пархоменко.

2

Но шеф запаздывал, Я сидел в меркуловском кабинете и читал распоряжение Пархоменко, несколько его «цэу», ценное указание, касалось и меня.

Секретно

Следователю по особо важным делам

Прокуратуры гор Москвы

Советнику юстиции Меркулову К. Д.

ПИСЬМЕННОЕ УКАЗАНИЕ

(в порядке ст. 29 Закона о прокуратуре)

В связи с тем, что следователь по особо важным делам Э. М. Барков по личному указанию Генерального Прокурора откомандирован в Прокуратуру Союза для расследования дела о злоупотреблениях в центральном аппарате МВД СССР, все следственные дела, находившиеся в его производстве, по распоряжению прокурора гор. Москвы тов. Малькова М. Г. передаются Вам.

В производстве отдельных следственных действий активнее используйте вашего стажера Александра Турецкого, поручив ему самостоятельное окончание дела о краже коллекции у гр-ки Соя-Серко.

Приложение: 5 следственных дел в 30 томах.

Начальник следственной части

Мосгорпрокуратуры

Старший советник юстиции

Л. Пархоменко

Огромная полированная поверхность стола Меркулова уже была завалена коричнево-картонными томами. Не успел я пробежать глазами указания начальства, как Гарик, большой кудрявый секретарь нашей канцелярии, толкнув дверь задом, втащил в кабинет последнюю охапку папок и, словно поленья, сбросил их на сиденье дивана. Гарик — отличный парень. Он всем нравится. За «несценичность» его выперли из школы-студии МХАТ, и вот теперь он дол жен ломаться в прокуратуре, чтобы добыть себе трудовой стаж для поступления на юрфак.

В эту секунду появился Меркулов. Выглядел он не лучшим образом — его голубая кровь была в состоянии явного несоответствия с погодными условиями и тяготами нашей следственной профессии. Если бы я не знал, что Меркулову тридцать шесть лет, я бы дал ему все сорок шесть.

— Что сие означает? — не здороваясь, спросил он. Как был, в запорошенной мокрым снегом одежде, он подошел к столу и, стоя, «снял текст» с перевернутого вверх ногами листа.

— Константин Дмитрия, понимаете, — как бы оправдываясь за несправедливость начальства, объяснял Гарик, — в Союзной… по распоряжению Андропова… формируется спецбригада… Ну, для расследования каких-то преступлений в самом МВД. Там Щелоков проходит, министр! Сынок его, мерседесами спекулировавший, и ещё какие-то тузы! Большими миллионными делами, говорят, ворочали! — Гарик поперхнулся и широко, по-театральному, развел руками — вот, мол, какими «большими делами» они там, в МВД, ворочали! — Туда нашего Эдика послали. И ещё Иодалиса…

— А ты откуда знаешь? Про «большие дела»?! — спокойно, но напористо, как на допросе, спросил Меркулов и стряхнул снег со своей шапки прямо под ноги Гарику. — Секретные сводки втихаря, небось, читаешь?

Гарик не был обидчив, Гарик был простодушен. Он честно сказал:

— Нет, Константин Дмитрич, я не читаю. Я слушаю! У меня через стенку слышно все, что у Пархоменки в кабинете делается. Сам Мальков с утра к нему заходил. Много интересного рассказал!

— Про что именно? — не удержался я.

— Да про вчерашний секретный партийный актив руководителей административных органов! — многозначительно улыбнулся Гарик.

— И что?

— Там Андропов выступал. Приказал все гайки закрутить, работяг всех поприжать, сажать побольше! И чтоб никакой поблажки. Даже начальству и партийным!

— Значит, нацелил на борьбу со взяточничеством, хищениями и преступной халатностью? — как бы подсказывая Гарику нужную формулировку, серьезно спросил Меркулов. — Приказал усилить давление и вверх, и вниз? Не так ли?

— Точно! — боднул кудлатой головой Гарик. — ещё вспомнил. По одной Москве за неделю уже три сотни в тюрьму окунули! Сплошь одно начальство! Представляете, взятки брали, и не только тыщами, но и вещами, ресторанами и даже женщинами! Живым товаром! Верите? — маска неподдельного страдания исказила его румяное лицо, и я подумал: зря поперли парня из театрального!

— Наработаешь тут, пожалуй! — возмутился я. — У нас вот с Константином Дмитричем и так десять дел! Одно сокольническое чего стоит! Так нет, нам ещё подсовывают пять барковских! Куда их — солить? Других следователей что ли нету?

— Мальков Лене сказал, — прервал меня Гарик, — нам увеличивают штат. Работаем больше всех, а КГБ и МВД от людей пухнут!

— На сколько единиц? — оживился вдруг Меркулов.

— Когда? — спросил я.

Вопрос расширения штата меня очень даже интересует. Годичная стажировка кончается в июле, и мне страсть как не хочется расставаться с Меркуловым и переть во вшивый Бабушкин или вонючее Перово.

— К лету, — ответил Гарик, — подкинут пятьдесят. Останутся у нас — десять.

Честно говоря, когда я сегодня утром увидел на столе первую порцию барковских дел, я решил — жди бури. Шеф им задаст — и Пархоменко, и Малькову! Мыслимо ли расследовать одновременно пятнадцать дел?! Пока Гарик пересказывал нам тайное сообщение прокурора Москвы, Меркулов всунул вешалку в свое финское пальто, достал из письменного стола одежную щетку и стал тщательно смахивать таявшие снежинки. Удовлетворенный результатами своего труда, зацепил вешалку за длиннющий гвоздь в стене и, ослабив галстук и расстегнув ворот кремовой форменной рубашки, уселся в свое старинное, но ещё крепкое кресло с «геморроикой», дополнительной мягкой подушечкой, закурил и, как ни в чем не бывало, спросил нас с Гариком:

— Ну, что ребята, махнем вечером в Лужники? У меня как раз два лишних пропуска на сегодняшний хоккей?

«ИЗ ПОСТАНОВЛЕНИЯ О ПЕРЕДАЧЕ ДЕЛА

В МОСГОРПРОКУРАТУРУ

…21 августа 1982 года по адресу Москва, улица Танеевых (быв. Б. Власьевский), дом 6, кв. 67, совершена квартирная кража. Путем подбора ключей неизвестные преступники проникли в квартиру вдовы проф. Московской консерватории Соя-Серко — старшего тренера по художественной гимнастике об-ва „Зенит“ Аллы Александровны Соя-Серко и выкрали, несмотря на установленную сигнализацию и сложные запоры, редкую антикварную коллекцию, собираемую в течение почти ста лет семьей Соя-Серко. Приблизительная оценка коллекции — 884 тыс. 469 рублей. Среди похищенного такие редкие вещи, как икона древнерусских живописцев 15 века „Георгий в житии“, стоимостью в 130 тыс. рублей, бронзовый сосуд в форме орла, 14 век; статуэтка балерины (из золота), 17 век; черепаховый гребень с бриллиантами и золотая табакерка с драгоценными камнями, 18 век — всего 146 наименований…

Ввиду нерозыска обвиняемых и истечения двухмесячного срока следствия дело было прекращено следотделом Ленинского райуправления внутренних дел. Однако по просьбе космонавта П. И. Поповича следствие было вновь возобновлено Генеральным прокурором Союза ССР, который распорядился передать дело в Следственное управление Мосгорпрокуратуры для раскрытия преступления в кратчайшие сроки…»

3

Первой из комиссионок, куда меня с утра погнал Меркулов, был огромный новый салон в Измайлово. Попросив нашего шофера приткнуть «волгу» у служебного входа, я пошел к директору, представился, сунул под нос свою корочку и изложил просьбу. Директор, отставник в полковничьем мундире, стукнул длинным пальцем по микрофону и сдавленным голосом сделал какое-то объявление. Через минуту в его кабинете появились товароведы и кое-кто из продавцов.

— Товарищи, — почему-то покраснев, сказал я, — посмотрите, пожалуйста, на эти фотографии и постарайтесь вспомнить, проходили ли когда-нибудь через ваши руки вот эти вещи…

— Нет, этих не было, — тихо сказал один товаровед другому. — Вот подобная статуэтка с недели три назад мелькнула, но нет, не эта. Эту бы я узнал, это уж точно. Тоже из золота…

— Постойте, постойте! Бронзовый сосуд в виде орла… — вспомнил другой. — Нет, явно не то. Ну а подсвечники шли не раз. Их, знаете, ну, эти, что в Израиль намыливаются, прямо с руками вырывают! Тут, извините, ничего не вспомнишь. А вот табакерки такой за свой век ни разу не видывал.

— И я тоже, — сказал директор-отставник, хотя его никто и не спрашивал.

Неудача постигла меня и в следующей комиссионке на Пресне. Ни одна из «моих» вещей не проходила в последние месяцы через этот магазин.

Но в третьем, на Садовом кольце, картина внезапно изменилась. Товароведы узнали сразу две вещи — черепаховый гребень с бриллиантами и набор изделий из кости.

— Поймите, — сказала мне немолодая черноволосая женщина-товаровед. — Это же музейные экспонаты! И гребень, и набор. По существу, эти вещи не следовало отдавать в частные руки. — Брюнетка захлопала искусственными ресницами и драматично всплеснула руками.

— Давно это было? — хрипло спросил я.

— С месяц. Может быть, чуть меньше.

— Зачем гадать, Эмилия Гавриловна? — вмешался директор, красивый молодой мужик в замшевом пиджаке. — Можно же установить точно. У нас, вы же знаете, порядок в бухгалтерии. Я только хотел уточнить маленькую деталь. Музейные вещи мы не пропускаем. Это уж наша Эмилия Гавриловна загнула… Прошу прощения… сгустила краски в пылу рассказа. Товарищ из прокуратуры может подумать, что у нас тут черт знает что делается…

— Иван Иваныч, — поджала губки Эмилия, — вы же знаете, я могу ошибиться в людях! Но чтоб в вещах — никогда! Больше того, могу сказать…

— Вы меня неправильно поняли, — побледнел вдруг красивый директор, и его голубые глаза под соболиными бровями забегали, будто его поймали на чем-то гадком. — Я лишь хотел сказать… Если вы желаете, — он обратился ко мне, — мы сейчас сможем уточнить, когда эти товары к нам поступили, когда проданы.

— Да, сделайте милость, прошу вас, — меркуловским басом сказал я.

Молодой красивый директор в замшевом пиджаке явно мне не нравился.

Черепаховый гребень с бриллиантами и резной набор из кости были сданы в магазин и проданы в один и тот же день — 23 октября этого года. Из рассказа товароведа Сорокиной, которую я допросил в комнате месткома, выявлялась следующая не совсем понятная картина. 23 октября в директорском кабинете была совершена сделка. Утром, часов в 11, к директору приехали вместе — и продавец, и покупатель. Продавец — Леонович Юрий Юрьевич по паспорту, худой рыжеватый мужчина средних лет, покупатель — плотный высокий блондин, говоривший с прибалтийским акцентом. Имени его они не спрашивали, поскольку правилами торговли через комиссионные магазины это не предусмотрено. Прибалт принял из рук рыжего эти самые вещи — гребень и набор. Директор, не выходя из своего кабинета, тут же оформил квитанцию на куплю-продажу. Сорокина хорошо запомнила ценности: ещё бы, сама же производила экспертизу — стоил антиквариат бешеных денег!

И ещё одно открытие сделал я в этом магазине. Потерпевшую Соя-Серко часто видели на Садовом. Продавец Попков, осмотрев предъявленную ему фотографию, легко узнал Аллу Александровну и взахлеб описывал внешние данные Соя-Серко, восхищаясь «карими глазами с поволокой, родинкой на подбородке» и, особенно, «стройными ногами и крутыми бедрами». В течение последних двух лет, то есть уже после смерти мужа, она частенько наведывалась в скупку — то сдавала что-то, а то и сама покупала вещи большой ценности. Одним словом, активно продолжала обновлять унаследованную от мужа коллекцию. Однако ее имени мы почему-то не обнаружили ни на одной из нескольких тысяч квитанций за последние два года.

Наскоро записав свидетелей и изъяв из бухгалтерии подлинник квитанции на имя Леоновича, я сел в служебную «волгу» и приказал шоферу ехать на Новокузнецкую, куда к четырем часам была вызвана на допрос Соя-Серко.

Итак, молодая вдова была связана не только с музейными служащими, любителями старины и знатоками-коллекционерами, но и, по всей вероятности, дельцами из скупочно-спекулятивного мира. Однако ни в одном из ее показаний не было ни слова об этих связях. Настоящий ценитель красоты в лепешку расшибется, чтобы помочь следствию. А что если эта Соя-Серко не коллекционер вовсе, а накопитель? Не ценитель, а оценщик. И это уже предполагает другие черты, другие повадки. Я уже почти уверен в этом. Раз так, то эта Алла в лепешку не расшибется. Следствию, то бишь мне, помогать не станет. А может быть, она — хитрая лисица и ведет следствие по ложному следу.

4

На Петровке, 38, в Шурином кабинете за Шуриным столом Меркулов допрашивал Волина.

Вначале согласно процессуальному закону — статье 123 — он предложил подозреваемому рассказать все ему известное о преступлениях, об обстоятельствах дела и прослушал Волинскую одиссею молча, не перебивая и не комментируя его показания, и лишь потом стал задавать уточняющие вопросы. В протокол Меркулов вносил только существенные детали, делая при этом вид, что ему до фени все вопли подозреваемого Волина. Такой метод был испробован сотни раз над «подопытными кроликами» и всегда действовал отрезвляюще — как ушат холодной воды.

Волин успокоился и тихим голосом отвечал на вопросы следователя.

Шаг за шагом, событие за событием… Следователь заставлял себя остановиться, вникнуть, вдуматься, не пройти мимо. Он знал, что в науке есть термин: «медленное чтение». Читая текст, человек вникает в каждую деталь, в каждую мысль, в каждую подробность… Меркулов приспособил «медленное чтение» для нужд криминалистики… «Медленное чтение» бурной жизни гражданина Волина — вот чем уже два часа занимался следователь Меркулов…

Желание жить красиво, с размахом — привело Волина в стан мафии. Меркулов неплохо разбирался в психологии спортсменов, знал, что «звездная болезнь» сломала не одного из них: после славы и поездок за рубеж — прозябание на тренерской голгофе где-нибудь в средней школе ил и, в крайнем случае, в каком-либо третьесортном спортобществе или институте. Надлом произошел и с самбистом Волиным, который, бросив активный спорт, не находил себе места в этой пыльной жизни. Удача пришла неожиданно. Часто бывая в Спорткомитете СССР, он убедился, что почти все ведущие чиновники от спорта втянуты в какие-то дела и махинации, а розовощекий спортивно-комсомольский вождь Сережа Павлов, по существу, отдал «советский спорт» на откуп различным проходимцам, нашим и зарубежным. Формула такая: дельцы разными способами выкачивают из госказны народные денежки, берут себе семьдесят процентов, тридцать отдают министру спорта товарищу Павлову. Волин пытался было втиснуться в это хлебное дело, его оттерли — раньше надо было родиться. Он было загрустил, но оттаял, потому что как раз в это время именно там, в Скатертном переулке, познакомился со своими благодетелями — Володей Казаковым и Юрой Леоновичем. По его наблюдениям эти тузы организованно не входили в павловскую мафию — лишь примыкали к ней. С полувзгляда Волин усек, что Володя Казаков — импозантный бородач с бриллиантовым браслетом на правой руке, имеет отличный бизнес: вместе с другими тремя семьями он заправляет делами на Московском ипподроме. А чтобы у почтеннейшей публики — у ОБХСС, у Народного Контроля не возникало дурацких вопросов насчет тунеядства, автомобиля, дачи, двух совмещенных квартир или браслета с бриллиантами, Казаков купил себе «отмазку» — теплое местечко: он числился заместителем директора знаменитого Елисеевского гастронома. Два раза в месяц он появлялся в кабинете директора, своего закадычного дружка Юры Соколова, небрежно расписывался в платежной ведомости, но денег не брал, а наоборот вручал каждый раз Соколову конверт с пустячком — с тысчонкой американских долларов — тому позарез нужны были денежки в конвертируемой валюте, чтобы обучать в Кембридже своего способного сыночка…

От своих букмекерских операций Казаков скопил не один мешок с деньгами, нужда превратить восьмикилограммовые мешки с бумажками (именно столько весит миллион советскими сотенными банкнотами) во что-либо действительно стоящее: золото, бриллианты, антиквариат — привела Казакова к Леоновичу. Этот рыжий господин занимал ответственный пост при Министерстве иностранных дел — служил в Управлении по обслуживанию дипломатического корпуса и располагал сказочными возможностями, прежде всего мог недорого продать автомобиль импортной марки, сданный на базу уезжающим из Москвы дипломатом. Однако основной статьей его доходов была вовсе не спекуляция импортными машинами. Рыжий Леонович крутил большими делами и крепкими узлами был связан с иностранцами. В основном, с фирмачами. Бизнес Леоновича был ясен, как слеза ребенка. Фирмачи привозят в Москву импортные шмотки, а в свои Парижы и Лондоны увозят русский антиквариат…

По показаниям Волина операции по спекуляции импортными дефицитными товарами, а также контрабанда антиквариата были настолько широки и деньги накоплены столь огромные, что об этом следовало бы дать знать в братские органы — КГБ и МВД. Работа эта несложная — снять трубку и позвонить по телефону, затем отдать секретарю распоряжение скопировать для чекистов показания Волина. Но начни Меркулов сейчас следствие и арестуй Соколова и иже с ним, которые наворовали не один миллион на дефиците, сбывая через черный ход «левый товар» — тонны черной и красной икры, цыплят табака и говяжьей вырезки, сотни ящиков с марочным коньяком и водкой в экспортном исполнении, сразу как из-под земли вылезут все эти кураторы и доброхоты — Щелоков, Чурбанов, Цинев, сами имеющие долю, свой процент в соколовском деле. Дай им всем волю — они в полчаса переквалифицируют многомиллионное хищение в неумышленную халатность, и глядь — вся свора отделается легким испугом. Нет, передавать это дело в МВД не годилось, как не годилось и передавать его в подведомственное генералу армии Циневу учреждение — в КГБ, тем более, что свежо было ещё впечатление об этой организации после всех ракитинских записей, прочитанных у камина в уютном доме старого аккомпаниатора Люциана Ромадина…

* * *

Меркулов закончил допрос и передал Волина пожилому старшине. На прощанье Волин с такой тоской посмотрел на следователя, что тот ободряющим кивком головы успокоил его: мол, потерпи, разберемся! В дверях Волин столкнулся с Романовой, которая не шла — бежала. Она с трудом сдерживала волнение. Когда дверь за Волиным и конвоиром закрылась, она сказала с усилием:

— На, Меркулов, читай! Только что я на свою голову… этого Гелия… расколола… Лукашевича… — и протянула следователю протокол допроса.

«Все чемоданы и тюки с деньгами, золотыми слитками и алмазами Казаков вместе со мною и Генкой Фроловым отвез в „Белый дом“, там Михаил Прокопьевич Георгадзе проживает, секретарь Президиума Верховного совета СССР…» — вслух прочитал Меркулов.

Он положил протокол на стол и спросил Романову с еле заметной усмешкой:

— Вы чем-то взволнованы, Александра Ивановна, или мне показалось?

— Я не совсем понимаю, что тут, собственно, тебя радует, Константин? Знаешь поговорку — на черта попу гармонь!

Меркулов снова едва заметно улыбнулся:

— Да ты успокойся, Шура! — добавил он уже серьезно, увидев, что подполковник Романова, гроза московских бандитов и хулиганов, сама не своя, дрожит, как студент перед зачетом.

Меркулов закрыл лицо ладонями и так сидел, наверно, с минуту. Потом вдруг быстро растер себе щеки, как после мороза, снял трубку, набрал городской номер:

— Сергей Александрович? Привет, это Меркулов. Слушай, Сережа, ты обедал? Нет? Тогда я приглашаю. Мы могли бы встретиться через полчаса в «Будапеште»?.. Не беспокойся, старик, столик будет.

Положив трубку на рычаг, Меркулов повернулся к Романовой и сказал:

— Весь отдел переверни, но чтоб через пять минут у меня на столе была сотня… Лучше полторы!..

5

Приглашая в ресторан старого друга и коллегу Сергея Андреевича Емельянова, с которым они тянули прокурорскую лямку ещё в Зеленоградском районе, Меркулов не очень надеялся на скорый успех. Поэтому он даже немного опешил, увидев, что информация о махинациях Георгадзе, выдаваемая инструктору административных органов ЦК КПСС, попала в самое яблочко.

Емельянов быстрыми шажками ходил по ресторанному кабинету, заложив руки за спину и наклонив на бок голову. Точь-в-точь как Владимир Ильич Ленин. И говорил он, подражая вождю, чуть грассируя.

— Страна наша на переломе. Особенно остро это ощущается именно сейчас, сегодня! Умер Брежнев, у руля наконец-то стал твердый ленинец! Начинается новый исторический этап в жизни нашего государства! Этап новый! — Он пытливо посмотрел на Меркулова, стараясь разглядеть — понял ли тот, что у этой фразы есть ещё и другой, скрытый смысл.

Седой почтительный официант убирал грязные тарелки, ставил чистые, с ловкостью иллюзиониста полировал и без того сверкающие норвежские ножи и вилки. Освободив середину стола и взгромоздив туда медный судок с ароматным гуляшом, он незаметно удалился.

— То, что ты рассказал мне сейчас… ну это… про Георгадзе… это же, слушай, грандиозно! — продолжал инструктор ЦК уже по-свойски, сидя за столом. — Ты знаешь, девочка моя, это как раз то, что ищет сейчас Андропов — нам нужен яркий пример. Юра решил навести в стране железный порядок. Пора, пора, дери их мать, очистить нашу Русь от брежневских холуев. Чтобы отучить простой народ воровать, надо сначала дать по рукам всем этим щелоковым, шибаевым, медуновым… Они же… едри их в холеру… классовую совесть пропили, стали Рокфеллерами и морганами. А народ, сам знаешь, народ не проведешь, русский народ хоть и молчит, но все видит, все слышит, все знает…

Наступила долгая пауза. Емельянов осушил бокал «Токая», приступил к гуляшу.

— М-да, конечно, Георгадзе это тебе не Медунов какой-нибудь. Второй человек в Президиуме… — Емельянов вытер крахмальной салфеткой губы, красные от соуса. Рука с салфеткой застыла в воздухе. Зыркнул по сторонам, сказал почти шепотом: — Заметано. Начинаем операцию. Попытаюсь сегодня же пробиться к Андропову. Давай свои бумаги…

Положив прокурорскую папку в цековский портфель, он отогнул угол скатерти и постучал перекрещенными пальцами по деревянному столу: хотя и большой партиец, но суеверен до чертиков. Потом неожиданно сказал:

— Пойдешь ко мне в замы?

Меркулов не понял — о чем это он?

— Знаешь, в чем историческая миссия Андропова? Не в том вовсе, что он намерен один все менять в государстве. Все сделаем мы, новое поколение партийцев, специалистов в различных областях… Андропов ведет нас к власти, сорокалетних, ну, пятидесятилетних. Надо лишь убрать этот мусор, валяющийся у нас под ногами. И если мы с тобой, моя девочка, свернем завтра шею твоему Георгадзе, то Юрий Владимирович, вот увидишь, предложит мне место прокурора Москвы. Не в знак благодарности, нет. В знак доверия! Нашего городничего Малькова погонит на пенсию, с него уже труха сыплется. Тогда ты, я спрашиваю, пойдешь ко мне в замы? Будешь со мной расчищать все эти мусорные ямы?

Меркулов прищурил глаза и твердо сказал:

— Пойду!

Они выпили по чашечке крепкого кофе. Меркулов щедро расплатился с официантом, и они направились к выходу. На Неглинке было очень людно. Накрапывал дождь.

6

На пороге возникла красивая, вернее — эффектная брюнетка. В легкой дымчатой дубленке и белоснежно-ажурной шали, с черной изящной сумочкой в руках, она белозубо улыбалась, и мягкие бархатные глаза ее прямо-таки излучали приязнь и симпатию. Я ее возненавидел с первой же секунды.

— Моя фамилия Соя-Серко. Меня, собственно, вызывал Барков, — Алла Александровна присела на стул и стала с любопытством разглядывать наш кабинет. И меня заодно. Как вещь. — Мне сказали, что мое дело теперь у Турецкого. Это вы?

У меня не было настроения выказывать ей знаки расположения. Я выудил из дела лист номер 13, список знакомых, которых потерпевшая сама назвала при первом допросе в милиции. Все эти люди, по показаниям Аллы Александровны, так или иначе интересовались ее коллекцией.

— Ваш список я бы назвал одноплановым. Здесь музейные работники, специалисты, коллекционеры. Но вы наверняка встречались с людьми другого сорта. Вам приходилось продавать, менять, покупать некоторые вещи из вашей коллекции. — Это, собственно, был не вопрос, а утверждение, поэтому я не стал ждать ответа, а продолжал. — Тут должны действовать иные лица: ловкачи, доставалы, спекулянты. Я прав или нет?

Соя-Серко неподдельно вздохнула и вытащила пачку «Марлборо». Безмятежно закурила. Но я нутром почувствовал ее скрытое напряжение — она не предложила мне сигарету, значит, закурила непроизвольно, от внутреннего волнения.

— Вы совершенно правы, Александр Борисович. А как же в наш век без ловкачей? Эдак жизни не будет, земля остановится! Что поделаешь! Грешна, батюшка, приходилось и приплачивать, и услуги оказывать! А как же иначе?

Алла взяла доверительный тон, и я понял, что она не расколется. Я же не Меркулов! Она предложила мне сигарету, не спохватившись, а так, как само собой разумеющееся. Значит, справилась с собой, можно дальше пудрить мозги неопытному следователю.

— Да что коллекции — дела серьезного не столкнешь с места, если правила какого-нибудь не нарушишь! Возьмите любое предприятие — куда ни двинь — у нас все нельзя! Вот и получается: все и все должны нарушать? Мы же этими инструкциями на всех углах обставлены. Все-то они запрещают, все усложняют, с каждым днем их все больше и больше. А дороговизна растет. Достань, попробуй, хорошую антикварную вещь…

Ах, какие же мы откровенные и бесшабашные! Все-то нам ни по чем! А вот конкретно, что вы мне скажете, мадам Соя-Серко? Я слушал ее и думал, как бы мне поумнее спросить про Леоновича и прибалта, чтоб не провалить все дело. В сущности я ведь ничего не знал об этом Юрии Юрьевиче — кто он и что он. И я спросил:

— А почему в вашем списке нет Юрия?

Нет, она не растерялась. Только посмотрела на меня своими бархатными глазами, которые вдруг посветлели, а взгляд их стал колючим и недобрым.

— Это какого Юрия вы имеете в виду?

— А это уж вы сами решайте, — нашелся я, — он же не мой знакомый, а ваш.

— Загадками изволите говорить. — Она сморщила свой носик. — Что это за «Юрий» такой — что-то не припомню.

— Вы хотите сказать, что ни одного знакомого Юрия у вас нет?

— Нет, почему же, — Соя-Серко заставила себя беззаботно улыбнуться, — наверное, есть. Сразу как-то не припомнишь.

— Надо вспомнить. Я не настаиваю, я советую. В конце концов, коллекцию-то украли у вас, и вы должны быть заинтересованы в раскрытии преступления не меньше меня. Ведь какие ценности унесли, шутка сказать! И какая старина! Чуть не прошлый век!

— Прошлый, даже позапрошлый, — горестно качнула точеной головкой потерпевшая, — ещё отец моего свекра собирать начал.

— Тем более. Поэтому я и спрашиваю, есть ли у вас какие-нибудь подозрения? Ну, в смысле наводки?

— Знаете что, давайте я ещё разок подумаю. Дома. Постараюсь, вспомнить.

— Подумайте, — с важность сказал я. — А мы тут пока всех этих… ваших… проверим. Надо же искать — куда денешься. Вот и Попович по вашей просьбе жалобы пишет!

— Какой Попович? Какие жалобы? — вздрогнула Соя-Серко, как бы не понимая, о чем идет речь. Это замешательство меня удивило. Мне показалось, что она не наигрывает, действительно не знает ничего о жалобе.

— Какой Попович, говорите? Да у нас один Попович, космонавт, дважды герой. Вот, полюбуйтесь, его жалоба на листе дела пятьдесят три. — Двумя пальцами я вытащил из вороха неподшитых бумаг жалобу Поповича — полстраницы занимало перечисление заслуг Павла Поповича: дважды герой, заслуженный космонавт, депутат, председатель федерации Спорткомитета, глава Союза дружбы СССР с какой-то зачуханой нашей африканской колонией.

— Да что же я горожу! — воскликнула Алла, даже прищелкнув себя ладошкой по лбу. — Конечно же, я обращалась к Павлу — просила похлопотать, посодействовать… Но это давно, вскоре после кражи коллекции… Вот дура какая! Просила помочь, а теперь отказываюсь!

Алла Александровна улыбнулась с прежней открытостью. Но мне показалось — она не была уверена, что вспомнила о своей просьбе.

— Бывает, бывает… Так что, я жду вашего звонка? — Я старался сохранить хорошие отношения с приятельницей знаменитого космонавта.

— Насчет этого Юрия? — спросила она, крепко пожимая мне руку.

— Не только. Вообще насчет этого круга людей.

— Да, да, я поняла.

— Тогда прекрасно, до встречи!

Соя-Серко вышла, а я набрал мамин телефон. В трубке долго раздавались длинные гудки, я уже начал нервничать — не случилось ли чего… Наконец, запыхавшийся мамин голос:

— Алло, слушаю…

— Мам, это я…

Мамин голос теплеет:

— Ты, сынок! Мы ждем тебя, Сашенька. Я звонила много раз… Тебя нет и нет… Приезжай вечером!

Придерживая трубку, я одновременно собирал протоколы по делу Соя-Серко, по-быстрому запихивая их в папку.

— Чего это вдруг? — спросил я, зная, что мать не поклонница званных ужинов. — По какому поводу? В связи с чем гости?

— Соскучились, сын, это раз, ведь давно не виделись…

— А во-вторых?!

— …Павел Семенович, знаешь, корит: чего, мол, Саша не появляется. Ну и хочет тебя со своим другом познакомить… это насчет твоей работы. Друг, знаешь, большой человек. Может устроить тебя на приличное место. С хорошим окладом… С перспективами… Не то что эти твои сто сорок…

Я разозлился. Не люблю, когда мою профессию задевают — малый оклад и прочее.

— Знаешь, мать, мне некогда. Сейчас у меня одна деловая встреча, потом другая, не обещаю.

— Саша! Я тебя очень прошу! Сделай это для меня. Приезжай!

У нее, у моей мамани, иногда возникают такие офелиевские нотки в голосе, что я не могу устоять. Я сказал:

— Ладно, заеду. Рано не обещаю. Где-то между девятью и десятью. Годится?

— Годится! — повторила мать, и я опустил трубку на рычаг.

Моя пятидесятилетняя мать, в сущности, ещё девочка — своим умом не живет, вечно слушает чужие советы.

Через минуту я вышел из кабинета, а ещё через минуту — из нового здания следственного управления Мосгорпрокуратуры. Я спешил на свидание с Меркуловым. Начавшийся утром дождь со снегом не прекращался. Я шел по Новокузнецкой в сторону Павелецкого вокзала. По Садовому кольцу текли талые лужи. Машины двигались черепашьим шагом. Рабочие в желтых жилетах цепляли покореженный «москвич», чтобы отбуксировать его в гараж.

7

Список неотложных оперативных и следственных мероприятий по результатам муровских ночных приключений, составленный Меркуловым, был вручен Вячеславу Грязнову. Капитан, поспав пару часиков после сумасшедшей ночи, носился по городу — организовывал внеочередные экспертизы и исследования, поднял на ноги Центральное адресное бюро, перевернул картотеку Первого спецотдела МВД. Его ещё хватило на то, чтобы составить толковый рапорт, и теперь он сидел в романовском кабинете, тупо уставившись в потолок. На приветствие Меркулова безучастно ответил:

— Привет.

Меркулов почувствовал себя прямо-таки виноватым перед Славой — сам-то он благоухал всеми запахами венгерской кухни и токайского вина.

— Послушай, старик, может, тебе хоть чаю организовать?

— Не-а, — равнодушно махнул рукой Грязнов. Единственное, чего ему сейчас хотелось до смерти, это — снять промокшие насквозь туфли.

— Александра Ивановна, — обратился Меркулов к Романовой, — давайте отпустим капитана домой, а?

Романова сорвалась с места:

— Та што ж ты тут проедаешься, Вячеслав?! Давай, вали домой, чтоб духу твоего здесь зараз не было!

— Ну тогда я пошел. — Грязнов немного опешил от Шуриной грубой нежности. Он встал и без «до свидания» зашагал к двери, отчаянно чавкая ботинками.

— Чего-то он как пыльным мешком ударенный? — спросила Романова шепотом, как только Грязнов прикрыл за собой дверь.

Меркулов пожал плечами, но про себя подумал: «И правда ударенный». Он взял подготовленные Грязновым материалы — ну и наработал Слава! — и начал читать рапорт. Так, ну, с Лукашевичем и Фроловым все ясно, лесника и авторемонтную шпану милиция взяла в разработку. Ага, Казаков. Это то, что мне нужно.

— Нет, ты посмотри, Александра Ивановна, что наш капитан раскрутил!

Действительно «раскрутка» Грязнова смахивала на необычайные приключения патера Брауна. Дело в том, что при проверке содержимого карманов Казакова было обнаружено его неотправленное письмо. Письмо это само по себе было неинтересно — просто жалоба на плохое обслуживание в московском автомобильном центре. Оно привлекло внимание Грязнова сначала своей чудовищной безграмотностью. Он, было, подумал, что этот замдиректора «косит» и нарочно написал с такими умопомрачительными ошибками. Но потом ему показалось, что когда-то давно он уже встречался с подобным «правописанием»: «задержшка», «кокой-то», «фотогрофирували». Особенно эти «задержшки» не давали ему покоя. Через несколько минут он уже мог поклясться, что он знал этого Казакова раньше, но вот фамилии такой — «Казаков» — он в делах не встречал. Мама родная! Как же я забыл! Да ведь он «брал» его, этого рецидивиста, по делу об убийстве директора клуба в Пензе десять лет назад! Грязнов тогда начинал свою карьеру в качестве опера в Пензенском угро. Потом этот Казаков, или как его там фамилия, дал деру за день до суда, зарезав охранника самодельным ножом. А к вечеру того же дня на станции Пенза-Товарная был найден труп заведующего аптечным киоском. Киоск был ограблен, аптекарь раздет. Рядом валялись тюремные шмотки того самого бандита — (ну, как же его фамилия?) — и проволока, которой он задушил этого аптекаря, маленького еврейчика. Стоп! Кажется, у «Казакова» была еврейская фамилия! На букву «р». Точно. Рохман? нет… Рошман? Нет, как-то позаковыристее.

Грязнов помчал в спецкартотеку на уголовников-рецидивистов Главного Управления уголовного розыска МВД. Он! Вот он! Рейшель Владимир Иосифович! «От невинно агаворенново Рейшеля В. И. Я прошу прикротить задержшки с писчей. И исчо принисите мне еду». Еду! Грязнов вспомнил, сколько смеху былое этой «едой». Оказалось, что Рейшель просил иоду. Но что это?! «1970 год, 12 сентября — приговорен к году исправительно-трудовых работ по ст. 154 УК РСФСР за мелкую спекуляцию. 1972 год, 15 августа — приговорен по ст. 154 УК РСФСР к пяти годам лишения свободы за спекуляцию в крупных размерах. Срок отбыл полностью. В настоящее время проживает в г. Керчь по адресу…»

Самым трудным оказалось дозвониться в Пензу. Грязнов потерял целый час, добиваясь соединения. Наконец трубка ответила голосом, лишенным признаков пола:

— 22–12 слушает.

Все остальное шло быстро. Архивы Пензенского управления внутренних дел были в полном порядке. Грязнов соединился с шефом уголовного розыска полковником Торбаевым, который хорошо помнил не только способного лейтенанта Грязнова, но вообще все на свете.

После побега «Рейшеля» из тюрьмы на него был объявлен всесоюзный розыск. Ответ пришел не скоро (Грязнов к этому времени успел жениться на москвичке и перебрался в столицу) — Рейшель Владимир Иосифович с августа отбывал тюремное заключение и, естественно, совершить преступления в октябре 1972 года не мог. Допрошенный по отдельному требованию по поводу документов, Рейшель пояснил, что лет пять назад у него на базаре вытащили бумажник с деньгами, паспортом и водительскими правами. Значительно позже Рейшель неожиданно «вспомнил», что бумажник у него украли вовсе не на базаре, а при обстоятельствах гораздо серьезных, и дал новые показания. В 1967 году, как раз на майские праздники, в городе Керчи произошло убийство. Известный на весь керченский лиман вор и хулиган Володечка Крамаренко убил в драке своего двоюродного брата Михайлу. И, конечно, смылся из города, только его милиция и видела. Дней через десять глубокой ночью в доме Рейшелей раздался негромкий стук в дверь. На пороге стоял совершенно незнакомый мужчина. Жена Рейшеля Мирра отступила от двери, и в прихожую вошел оборванный бородатый человек. В руке у него был нож.

— Быстро — жратву, деньги и одежду, — сказал он, и они с ужасом поняли, что это был Крамаренко.

— Ой, Володечка, вас прямо нельзя узнать при бороде, — сказала Мирра Рейшель, вытащила откуда-то старый рюкзак и стала собирать Крамаренко в дорогу. Потом сняла с вешалки новый пиджак мужа и накинула его на плечи Володечки.

На прощанье Крамаренко сказал:

— И ша, товарищи евреи, а не то…

Только на следующий день Рейшели спохватились, что отдали пиджак со всеми документами…

Владимир Иосифович Рейшель посылал свое запоздалое признание в надежде на то, что «правоохранительные органы» расчувствуются и скостят ему половину срока. Однако, вместо выражения признательности, ему хотели припаять новый срок за сокрытие сведений об опасном преступнике, но потом пожалели, дела возбуждать не стали, а просто оставили отсидеть срок до звонка.

Меркулов уже влезал в свое пальто, когда Шура Романова вдруг сказала:

— Не жалуйся в другой раз!

— Кто? Кому? — не понял Меркулов.

— Кому, кому… Жалобы любил строчить этот Казаков, то есть, Крамаренко. Вот и погорел на этом…

8

Утром Меркулов позвонил в Научно-исследовательский имени Трудового Красного Знамени институт нейрохирургии имени академика Н. Н. Бурденко, куда был доставлен Казаков, и попросил к телефону академика Соловьева Глеба Ивановича. Они были давно знакомы. Лет пятнадцать назад Меркулов спас репутацию профессора, доказав его невиновность в смерти пациента. Он долго упрашивал Соловьева сделать операцию Казакову лично — для следствия Казаков нужен был живой.

Операция шла уже восьмой час. Меркулов сидел в директорском кабинете и через оптический отвол вместе с директором института Коноваловым следил за ходом операции.

Лица Казакова не было видно. В складках простыни угадывался только шар головы. Почему-то вспомнился старый фотограф на платформе в Кратово, он тоже так накрывался, и голова его круглилась позади большого деревянного аппарата, из-под черного покрывала высовывалась только рука фотодеятеля, снимавшая с объектива крышечку, как шляпу в знак приветствия. Вот и сейчас — Меркулов видел только руку. Крупную спящую руку Казакова.

Коновалов подозвал Меркулова к другому оптическому отводу — от микроскопа.

— Специально для вас, Константин Дмитриевич!

Меркулов посмотрел в окуляры отвода. Там была видна глубокая мокрая ямка, дно которой быстро, как след на болоте, заполнялось кровью, а потом светлело под трубочкой кровоотсоса, обнажая желтоватое, цвета древних мраморов, вещество головного мозга. С содроганием Меркулов видел, как туда с чуть заметной дрожью протянулись челюсти пинцета и быстро потянули на себя хищное тело пули, углубляя кровоточащую ранку…

Через полчаса из операционной вышел Глеб Иванович Соловьев и, сильно заикаясь, сказал:

— Д-д-дорогой К-к-константин Д-д-дмитриевич, З-з-здравствуйте!

Меркулов знал точно, что хирург заикался только по эту сторону дверей операционных помещений.

— Н-н-насколько я понимаю в пу-пу-пулях, эта пу-пу-пулька — от иностранного пистолета, — и Соловьев протянул следователю целлофановый пакетик. Но Меркулов и сам уже видел, что это был калибр не девяти миллиметров, а гораздо меньше. — Но что же к-к-касается вашего к-к-клиента, так п-п-попрошу не беспокоить. Пуля не повредила мозговое вещество, думаю, через па-па-пару дней вы с ним сможете по-по-побеседовать…

— Товарищи академики! — произнес Меркулов торжественным тоном. — С этой минуты Казаков объявляется спецбольным государственной важности. Попрошу ограничить доступ к нему медицинского персонала, особенно санитарок и технических служащих. Посторонних пропускать только с моего письменного разрешения. Я сейчас дам указание организовать круглосуточный пост внутренней и наружной охраны. — Меркулов снял трубку и, набирая номер Романовой, добавил: — Не пропускать никого, ни черта, ни дьявола…

9

Четыре шага вперед. Четыре шага обратно. Он расхаживал под узким навесом станции метро. При каждом повороте зорко всматривался в ту сторону Новокузнецкой, откуда шел я. Кто не умеет ждать, тому нечего делать в разведке — пришла мне на ум фраза из дурацкого шпионского романа.

— Какая неожиданная встреча, Леша! Давно ждем?

Ракитин-младший стушевался:

— Да я, Александр Борисович, тут с ребятами в музее был. Знаете, музей театрального искусства имени Бахрушина? Ребята что-то задержались, а тут как раз вы…

— Брось трепаться! Меня ждал… Угадал? — тоном, не терпящим возражений, спросил я. По мальчишеской физиономии было видно, что Леша не спец врать.

Он кивнул, признался:

— Если честно, то вас…

— И в пятницу ждал. А в субботу и воскресенье звонил по домашнему телефону, — продолжал я пытать Ракитина.

Длинный Леша переступал с ноги на ногу.

— Нам надо поговорить… Константин Дмитриевич тогда сказал, что, если возникнут какие проблемы, следует искать вас…

Мы вошли в вестибюль Павелецкой и встали у разменных автоматов. Мимо перла толпа, нас толкали. Но не было времени заходить в бар, кафе или возвращаться в прокуратуру.

— Вот, держите, — Леша Ракитин протянул мне пакет. Я и не заметил, достал ли он его из кармана или держал все это время в руке.

Пакет был не большой и не маленький; это был синий конверт, набитый сложенными вчетверо листками.

— Что это? — спросил я.

— Папины записи. Он их берег. Поэтому я не захотел, чтоб они попали в чужие руки. Когда они пришли, я успел достать пакет из письменного стола и сунул его в карман…

Я пока ничего не понимал, слушая Лешин монолог, а он облизывал губы, будто во рту пересохло.

— Кто «они»?

— А вы не догадываетесь? — Леша качнул головой, на макушке которой чудом держалась вязаная шапочка.

Я ещё не догадывался.

— Пришли трое. Полковник, майор и ещё один в штатском, похожий на крысу. Он был главным, сказал маме, что наш отец был американским шпионом. Это неправда! Отец честный человек, честнее их всех! Он так любил родину! Я знаю. Это и дед может подтвердить… И ещё Валерий Сергеевич Пономарев, папин друг…

Лешу колотило от волнения.

— Когда это было?

— В тот же день, когда папу убили… В среду. За день до вашего прихода. Они перерыли всю нашу квартиру, даже… — Леша посмотрел себе под ноги, — в унитаз заглядывали. Но, кажется, они ничего не нашли. Только маму сильно перепугали… Угрожали ей, я слышал… Вы простите, что она вам тогда ничего не сказала… Я тоже не мог — квартира могла прослушиваться, правда?

Его взгляд требовал ответа, и я утвердительно кивнул. Подслушивать они могли. Должны были. Даже обязаны…

— Леша, ты уверен, что эти трое были из КГБ?

— Внук генерала ГРУ не может ошибаться! — с несколько неуместным пафосом сказал Алексей. — У них были голубые петлицы, я у полковника я ещё видел значок «Заслуженный чекист»…

— Ты знаешь их фамилии? Должности?

— Извините. Нет, не знаю. — Леша опять уставился в пол. — Может быть, мама знает… Только не говорите ей про нашу встречу… Если я вам нужен, то не звоните, пожалуйста, нам домой… Звоните Юле… Ее телефон там, в пакете… Я пошел…

Через секунду Ракитин-младший смешался с толпой, рвущейся к эскалатору.

Я вытащил сигарету, чиркнул спичкой, затянулся и в ту же секунду увидел направляющегося ко мне милиционера. Я совсем забыл, что курить в московском метро категорически воспрещается.

10

— Макаров! Положишь шайбу или нет? — гаркнул мне прямо в ухо красномордый болельщик справа.

Мы с Меркуловым сидели на самой верхотуре — Гарик от нас отделился, встретив мхатовскую компанию, а под нами на ледяном поле разворачивалась игра. Мой «Спартачок» теснил «Крылышки» на их половину площадки. Спартаковцам, казалось, давно пора было бросать шайбу по воротам и забивать голы. Но вот этого у них как раз и не получалось. Открыв счет на первой минуте, игроки «Спартака» вот уже минут пятнадцать безрезультатно суетились у ворот противника.

Я же за эти пятнадцать минут успел доложить своему шефу о моем первом самостоятельном дне в качестве следователя — блестящей операции по расколу комиссионщиков и бесцветном допросе мадам Соя-Серко.

— Леоновича надо брать, — задумчиво произнес Меркулов, — а у мадам завтра проведем обыск. Завтра. Если успеем.

Говорил он одними губами, но я его хорошо слышал в реве голосов и скрежете льда. Игра, по-моему, его совсем не интересовала, он больше смотрел по сторонам, будто надеялся увидеть знакомых на переполненных трибунах Дворца спорта.

Потом я ему рассказал, как меня вербовал Пархоменко в сексоты. Меркулов что-то выдохнул из себя, я не расслышал, но был уверен, что он произнес слово «сволочь». Когда я дошел до рассказа о «случайной встрече» с Ракитиным-младшим, Меркулов стал напряженно вслушиваться в каждое мое слово, перестал смотреть по сторонам и занялся осмотром рукава моей нейлоновой куртки. Я было сунул руку в карман за синим пакетом, но Мекулов сказал:

— Ш-ш-ш…

Ого! Значит, он действительно боится, что за нами следят! Я сделал вид, что аплодирую, благо «Спартак» в эту секунду как раз забросил вторую шайбу.

— Помнишь, как я сказал, в какое мы дерьмище влипли? — опять еле слышно проговорил Меркулов, и я снова удивился, как это я разбираю, что он говорит.

— Помню.

— Я ошибся тогда. Думал, что это лужа. Оказалось — океан. Океан дерьма!

Я глянул на Меркулова — он был чертовски расстроен.

— Константин Дмитрич…

— Да.

— Расскажите о бумагах. Что нашли у музыканта.

По-моему, Меркулов расстроился ещё больше. Но я пристал как банный лист:

— Честное слово, я никому и никогда не скажу! Даже если меня будут пытать!

Это, конечно, было своего рода шуткой — кому это нужно меня пытать! Но Меркулов долго и серьезно изучал мое лицо. Потом сказал:

— Пытки бывают разные…

Я подумал — не сошел ли он с ума. Решил больше ни о чем его не спрашивать и посмотреть игру. Но сосредоточиться на хоккейной баталии я уже не мог и покосился на Меркулова. Он как будто ждал этого, потому что тут же стал быстро шептать мне в самое ухо:

— Ракитин нес в портфеле сверхсекретные государственные сведения. Это была копия плана завоевания мирового экономического рынка. Прежде всего рынка сырья. Там три основных пункта. О завладении посредством шпионажа всеми западными электронными сведениями. Об оккупации рынка наркотиков и оружия, в частности для стран Третьего мира. Но это не главное. Главное полное военное овладение странами, где добывают нефть, уран, бокситы, никель и прочее, всего пятнадцать наименований. Полное овладение мировым сырьевым рынком и поставит весь Запад, и прежде всего Америку, на колени перед социалистическим лагерем…

Выпалив эти сведения, Меркулов вздохнул, перевел дух. Я пытался уловить рациональное зерно, но, честно говоря, ничего не находил плохого в том, что мы поставим Запад на колени…

— Ракитин перевел на язык цифр эту доктрину номер 3 и ужаснулся. Чтобы осуществить к двухтысячному году намеченный план, надо истратить как минимум пять триллионов рублей, военизировать всю страну, довести русский и сто других народов Советского Союза до полного разорения. И кроме того, можно нарваться на ответную реакцию Запада. А это — атомная война и крах планеты под названием «Земля».

— Выходит все-таки, что Ракитин — американский шпион?

— Понимаешь… — сказал Меркулов и, достав носовой платок, начал долго и громко сморкаться, — это как посмотреть… Давай-ка, старик, выйдем в фойе…

Мы стали пробираться к выходу, наступая на ноги и обтирая спины болельщиков, которые матерились нам вслед. «Крылья» забили первую ответную шайбу.

— Сегодня день сюрпризов! Мне просто необходимо выпить, не то развалюсь на куски! — сказал Меркулов и, оставив меня у столика сторожить место, отправился в буфет.

Пивные ряды в Лужниках — это отдельная поэма. Многие москвичи приезжают сюда специально, чтобы выпить свежего пива, съесть бутерброд с нетухлой копченой колбасой. И никого не волнует, что пиво и бутерброды — «левые», что львиная доля выручки буфетов утекает в карманы дельцов…

Я люблю это заведение ещё и оттого, видно, что часто бывал здесь с Борей Немировским, лучшим своим другом. Теперь Бори нет, он живет в Нью-Йорке. Интересно, ходит ли он там на хоккей?

Меркулов тем временем взгромоздил на столик полдюжины «Московского» и вернулся к буфету за бутербродами и пивными кружками. Мы пригубили по первой. Когда отпили по полкружки, он достал из своей папки четвертинку водки и воровским движением плеснул ее содержимое в пивные кружки. Ровно через девять минут, когда, согласно медицинским показателям, алкоголь всасывается в кровь, я почувствовал, что надрался. Но ещё до того, как надрался, в эти трезвые девять минут у нас с Меркуловым состоялся мужской разговор. Я повторил своей вопрос, Костя повторил ответ:

— Так все-таки Ракитин — шпион, да?

— А это как посмотреть… Понимаешь ли, советский гражданин не может быть шпионом. По статье шестьдесят пятой уголовной ответственности за шпионаж подлежат только иностранцы. Если быть юридически грамотным, то действия Ракитина можно квалифицировать как измену родине, хотя хрен редьки не слаще — и в том и в другом случае могут запросто шлепнуть. Но перед этим должно быть следствие и суд…

Мимо прошла группа милицейских офицеров и дружинников. Старший из них, длинный подполковник, приветливо кивнул Меркулову.

— Акулов, начальник сто тридцать пятого лужниковского отделения, — пояснил Меркулов, — выпить не дают спокойно… Так вот… В общем, Саша, все это профессиональная труха — квалификация по статье такой-то или по статье такой-то… Так что правильнее спросить — изменник ли Ракитин. Я говорю — нет. Но говорю это не как следователь по особо важным делам, а просто как человек. Скажешь, противоречие? А вся наша жизнь — сплошное противоречие. Ракитин вывел простую формулу, доктрина номер 3 — гибель для советского народа. Пытался доказать это всеми правдами и неправдами. Сначала всеми правдами — его обозвали антипартийным националистом, практически сняли с должности. Он пытался апеллировать к общественному мнению. А где его взять — общественное мнение? На кухне коммунальной квартиры? Или вот здесь… — Костя обвел глазами пивной зал, — на уровне «ты меня уважаешь»? Правительство должно быть под контролем общественного мнения своей страны… Ха!

— Это, по-моему, Ленин говорил… — попытался вставить я слово.

— Какая разница, кто говорит! Важно, что никто не делает, никто не контролирует. НЕ ХОЧЕТ контролировать! А Ракитин хотел. Без сомнения, Подгурский — никакой не журналист, а шпион. То есть шпион-журналист, да какая разница… А Ракитин как зашоренная лошадь — ничего не видя вокруг, решил апеллировать к мировой общественности. Конечно, моральный аспект его действия можно поставить под сомнение. Но он так нахлебался дерьма в высших сферах…

Морщась от отвращения, Меркулов допил гремучую смесь, косо взглянув на табличку с надписью «Курить и приносить спиртные напитки строго воспрещается», достал свой «Дымок» и закурил.

Я старался переварить сказанное моим начальником. Ей-Богу, я прямо почувствовал, как что-то усложнилось в моей жизни. Как будто Меркулов взял и переложил на мои плечи тяжелый груз, и мне надо либо сбросить его и жить легко и понятно, либо нести эту ношу, пробираясь сквозь непроходимую чащу…

Отвернувшись к окну, сумерки за которым уже давно зачернили Ленинские горы, Меркулов молча курил, раздумывал.

— Слушай, Костя… — сказал я и осекся.

— Давай-давай, считай, что мы с тобой выпили на брудершафт!

— Мне все-таки не понятно, почему и кто его убил.

— Убил его Казаков. Он же Крамаренко. Убийца-рецидивист. Казакова кто-то пытался ликвидировать — пуля, которую вытащили из его башки, не из пистолета ПМ. — Меркулов бросил окурок в тарелку из-под бутербродов. — Но это уже из совсем другого кинофильма.

— И ты мне не скажешь, из какого?

— Нет.

— Там что-то ещё было? В грядках? На хрен Казакову сдалась доктрина?!

Меркулов ахнул по столу кулаком.

— Черт побери, Саша! Да, я ещё нашел ЧТО-ТО. И Казакову это ЧТО-ТО тоже на хрен не было нужно. Казаков — пешка в большой игре. Я… А я не знаю, что мне делать с этим ЧТО-ТО. Для меня работать, значит добиваться цели, побеждать, терпеть поражения, получать по носу — все, что угодно — только не заламывать в отчаянии руки. И я не имею права вмешивать тебя в эту игру, неужели не ясно?! Если за тобой начнется охота, я не дам за твою жизнь и трамвайного билета! Мы ищем убийц Ракитина, одного нашли, найдем второго. Точка.

Но я видел, что он сам себя уговаривает, что он не уверен, что именно так надо, а не иначе. И сказал:

— В общем, его убило гэбье. Ежику понятно. Они это ЧТО-ТО искали у Ракитиных дома, потом в гостинице «Центральная». И теперь они идут по нашим следам. И никакого значения не имеет, знаю я или нет об этих бумагах. Но если ты все же не хочешь мне говорить… — я замолчал, потому что увидел, что мой начальник ну прямо умирал со смеху.

— Как, как ты сказал — «гэбье»? Где ты это услышал?

— Сам только что придумал. И ничего смешного не вижу.

Меркулов перестал хохотать, достал носовой платок и долго и шумно сморкался.

— Да, Саша. Это чудовищно, потому что это не оставляет сомнений.

Дворец спорта взревел — «Крылья Советов» сравняли счет.

11

Юрий Владимирович Андропов просматривал свой доклад на ноябрьском пленуме ЦК: «Кончина Леонида Ильича Брежнева вызвала за рубежом немало предположений насчет будущего курса КПСС и Советского государства в международных делах…» Вошел Егор Лигачев, неосязаемый, как тень, начальник Секретариата ЦК, осторожно положил на зеленое сукно письменного стола докладную записку Савинкина, заведующего отделом административных органов.

Андропов отложил доклад в сторону, углубился в творчество Савинкина.

«По экстренному сообщению моего инструктора Емельянова С. А., курирующего Прокуратуру СССР, загородный дом товарища Георгадзе М. П. превращен в неофициальный банк, куда за определенный процент — 6–8 от суммы привезенного капитала, дельцы с Закавказья свозят свои миллионы, нажитые нечестным путем, для надежного хранения…

Юрий Владимирович! Напоминаю также об имеющихся у нас сигналах — на протяжении многих лет совместной работы с Леонидом Ильичом Брежневым, который абсолютно не контролировал Михаила Порфирьевича, последний за крупные взятки оформлял помилование и освобождал от законной ответственности различных дельцов Грузии, Армении, Азербайджана. Полагаю целесообразным согласиться с мнением тов. Емельянова о производстве обыска у Георгадзе. Н. Савинкин».

Андропов вызвал инструктора Емельянова. Тот вбежал в кабинет генсека через три минуты и встал по стойке «смирно».

— Это ваше мнение — произвести обыск у секретаря Президиума Верховного совета? — сухо спросил Андропов. Эта сухость была вызвана волнением, которое Андропов всегда старательно сдерживал.

— Свое мнение, Юрий Владимирович, я основываю на мнении следователя Меркулова, который ведет это дело. А Меркулову я доверяю — много лет работали вместе. Да и материалы я изучил, только вчера группа дельцов отвезла в дом Георгадзе большие ценности. Хотя…

Андропов перебил:

— Какое дело ведет этот следователь?

— Об убийстве ответственного сотрудника «Внешторга» Ракитина и его знакомой. Но Георгадзе к убийству, разумеется, отношения не имеет. Он проходит косвенно — это эпизод в деле об убийстве.

— Продолжайте, — кивнул Андропов.

— Я хотел сказать, — продолжал свою мысль Емельянов, — что делать обыск у секретаря Президиума Верховного совета СССР, конечно, опасно!

— Опасно? — переспросил Андропов и глаза его за стеклами очков сверкнули негодованием. — Что значит опасно? А держать на таком ответственном посту взяточника и жулика, по-вашему, не опасно? Секретарь Президиума Верховного совета — взяточник и жулик. Вот что опасно! Архиопасно! Давайте, товарищ Емельянов, не будем страусами. Это на пленумах и сессиях мы боимся сказать правду — не дай Бог народ или там Рейган нас не так поймут! В Центральном Комитете мы можем раскрыть рот и назвать вещи своими именами! Требую, чтобы были приняты самые неотложные меры, завтра начинается седьмая сессия Верховного совета, и я не могу допустить, чтобы на пост моего первого помощника по советской власти был снова избран проходимец!

Андропов поднял трубку «вертушки» и соединился с генералом КГБ Чебриковым:

— Виктор Михайлович, сейчас у меня в кабинете мой инструктор Емельянов с интересными сведениями о Георгадзе. Это увязывается с тем, что ты мне говорил. Так вот, я санкционировал обыск. Что? нет, нет. Дело ведет прокуратура, пусть и продолжает. Вы лишь возьмите дело на заметку и проконтролируйте эту операцию… Я уже на Политбюро поставил вопрос, чтобы впредь основными внутренними союзными операциями занимались МВД и Прокуратура. Пора, знаешь, разгрузить вас от внутренних дел — у КГБ столько забот во внешнем мире, что не следует распылять ваши силы! Кстати, напомни — кто у тебя занимается этой операцией, как ее… — «экспорт»?.. Генерал Кассарин… Что ж, желаю успеха. Кассарин — помню его, отличный работник и предан делу… Ты прав, именно фанатично! Такие люди нам сейчас и нужны. Держи меня в курсе. До встречи.

Закончив разговор с Чебриковым, Андропов спросил Емельянова:

— Как вы сказали фамилия этого вашего следователя?

— Меркулов, — ответил Емельянов.

— Вот как… Он не родственник того Меркулова, бывшего министра МГБ, которого с Берия в 53-м расстреляли?

На щеках у Емельянова выступили красные пятна.

— Никак нет, Юрий Владимирович! Напротив. Его дед вместе с академиком Королевым спутник «Восток» с Гагариным в космос запустили…

При этих словах Андропов чуть улыбнулся. Вырвал из именного блокнота лист. Написал записку. Протянул ее Емельянову.

На кремовой бумаге с красным кремлевским грифом «Генеральный Секретарь ЦК КПСС» широким четким почерком Андропова было написано всего несколько слов:

Тов. Рекункову А. М.,

Генеральному прокурору СССР

Уважаемый Александр Михайлович!

Санкционирую обыск у М. П. Георгадзе. Делом занимаются следователь Меркулов и новый прокурор Москвы Емельянов. О результатах обыска доложите вместе завтра до начала сессии.

Ю. Андропов, 22 ноября 1982 года.

Перехватив недоуменный взгляд Емельянова, Андропов сказал:

— Сергей Андреич! Ты уже набрался у нас в ЦК ума-разума, пора и на самостоятельный участок к работе! Принимай хозяйство у Малькова, его мы отправляем на пенсию. А об обыске доложишь мне завтра без четверти десять!

Вот так: коротко, ясно, по-партийному.

Емельянов бодрой походкой вышел из кабинета. Генеральный секретарь снова придвинул к себе листы с докладом и продолжил чтение: «Мы будем всегда и неизменно верны ленинским нормам и принципам, прочно утвердившимся в жизни партии и государства».

Андропов усмехнулся. В этом месте, он знал наверняка, в зале раздадутся аплодисменты…

12

Не дожидаясь конца второго периода, мы вышли из Дворца спорта и побрели одиноко к гостинице «Юность», возле которой темнел вестибюль станции метро «Спортивная». Над нами громыхали вагоны товарняка, мы шли по окружной железной дороге. Профессионально-воровским жестом Меркулов сунул руку в мою куртку и извлек синий пакет с ракитинскими бумагами. Рука Меркулова с быстротой молнии исчезла в его нагрудном кармане — даже фотоаппарат вражеского разведчика не мог бы зафиксировать этого движения.

В вестибюле «Спортивной» шеф подошел к одной из пустых телефонных будок, и я заметил, что выбрал он именно ту, рядом с которой не было разговаривающих. Меркулов попросил у меня три двушки — на три звонка. Один в МУР, Романовой, перечислял я мысленно адресатов, второй к Бурденко, а третий? Третий, пожалуй, в ЦК, к Емельянову.

После коротких бесед Меркулов присоединился ко мне и мы, опустив свои пятаки в прорезь метрошного контроля, шагнули на эскалатор. Здесь на сегодня наши пути расходились. Меркулов двигается к «Парку культуры», а я — на «Ленинский»…

— Я не прощаюсь, — сказал Меркулов, увидев, что первым подходит мой поезд, — увидимся в пять утра на Петровке. Позвонишь в Шурин отдел, скажешь, куда за тобой прислать машину. Едем на важное задание!

13

Когда я позвонил в квартиру матери, был уже десятый час. Дверь мне открыл Павел Семенович Сатин, на его лице изобразилось неподдельное удовольствие. Я начал было извиняться за поздний приход, но мой так называемый отчим замахал руками и потащил меня в столовую. Я расцеловался с мамой. Она была какая-то бледная, и руки у нее были ледяные. Я не видел мать, наверно, с полгода, Выглядела она все-таки очень молодо — маленькая, тоненькая, в девичьем свитерке с отложным воротничком.

— Давай, Саша, пропусти штрафную, а потом уж закусим, — почему-то суетился Сатин, — да что ж это я — вот познакомьтесь — Василий Васильевич Кассарин, твой коллега.

Василий Васильевич поднялся из кресла, прямой, словно аршин проглотил, и, не улыбаясь, пожал мне руку, как клещами, сказав при этом:

— В некотором роде.

— Что — «в некотором роде»? — не понял я.

— В некотором роде коллега.

Чертовщина какая-то. У меня и так пухла голова от тяжелого дня и есть хотелось ужасно. Сатины подали ужин на низеньком стеклянном столике. Мама никогда не отличалась кулинарным усердием — вот и сейчас на столе был обычный сатинский ассортимент элитного пайка — севрюга, черная икра, разная там колбаса. Я шлепнул на хлеб несколько кусков любительской с соленым огурцом и, подначиваемый Сатиным, одним махом заглотил фужер водки. И еле перевел дух — крепость была превосходной степени. Павел Семенович громко разглагольствовал о чем-то понятном ему одному, мама поминутно вскакивала — то за пепельницей, то музыку сделать погромче, то потише. Я поймал себя на том, что смеюсь без причины — гремучая смесь водки с лужниковским «пивом» давала себя знать.

Кассарин участия в разговоре не принимал, но я поймал его острый взгляд, которым он провожал мать. Лицо у него было очень интересное — сухое, моложавое, глаза зеленые, холодные.

Без видимой связи с тем, что говорил Сатин, Кассарин вдруг обратился к маме:

— Елена Петровна, а ведь мы с Борисом Борисовичем Турецким были большие друзья. Да вы, конечно, помните…

Мама на секунду, нет, на долю секунды, замерла, а потом, прижав руку к груди, воскликнула:

— Да что вы говорите?! Василий Васильевич, дорогой! Неужели вы знали Бориса? Боже мой, как давно это было! Вы знаете, как он погиб? Это была ужасная катастрофа! Расскажите же мне что-нибудь о нем!

Кассарин плеснул на дно рюмки коньяку, откинулся в кресле и первый раз за все время улыбнулся. Я даже немножко протрезвел от его улыбочки — этот красавчик в одно мгновение превратился в мерзкую крысу. Он провел свободной рукой по нижней части лица, как бы стирая с него страшную маску.

Мама болтала с гостем оживленно, даже припомнила, что отец что-то ей рассказывал об их дружбе, ах, нет, она не уверена, но надо обязательно ещё увидеться, даже можно семьями, будьте гостем… Как же, как же, она пороется в фотографиях… Потом спохватилась — у вас мужской разговор, я пойду к себе, мешать не буду. Сашенька, зайди ко мне после…

Сатин все подливал мне ужасного зелья, но я уже себя контролировал: во-первых, сожрал огромный кусок масла, во-вторых (что было во-первых), сбегал в туалет и сунул два пальца в рот. Дураку было ясно, что этому «коллеге» что-то от меня требовалось, Павел Семенович неспроста меня накачивал. Одно представление я уже выдал сегодня утром Лене Пархоменко; хотите продолжения? Пожалуйста, я готов вешать вам лапшу на уши до потери пульса.

Ну, я вам скажу, и фрукт был этот Кассарин! Мне он даже понравился поначалу — без обходных маневров вытащил свое удостоверение — представился, значит. Ничего себе — генерал-майор государственной безопасности! Хорош «коллега»!

Сатин, мурлыкая мотивчик из «Сильвы» — «любовь, мол, такая, глупость большая», удалился на кухню заваривать чай по особому китайскому рецепту, а Василий Васильевич, не мигая, посмотрел мне в глаза и произнес:

— У меня к вам, Александр Борисович, разговор доверительный и вместе с тем вполне официальный. — И, заметив, как я пожал плечами, продолжал: — Я уже говорил, что знал вашего отца, мы вместе кончали аспирантуру в университете. Он был на экономическом, я на философском факультете. Не люблю, знаете, хвалить людей, но отец у вас, Саша, был башковитый. Мы часто встречались на Моховой, иногда в «Ленинке». Вместе обсуждали Маркса, Ленина и… Сталина, размышляли о социализме. Впитывали в себя, так сказать, азбучные истины, ставшие для нас сутью дальнейшей жизни. Не скрою — не все было гладко, не все ясно… Не без этого…

Мне был интересен, но не ясен человек, сидевший напротив в глубоком кожаном кресле…

— Надо понимать, Александр Борисович, — продолжал Кассарин, — что борьба в обществе никогда не затухала. Она идет даже в тот момент, когда мы с вами пьем коньяк. Мир раскололся на два вражеских лагеря. На красный и белый, социализм и лагерь империализма, простите за банальность. В борьбе же бывает только один победитель. Маркс сказал — победят красные. И я верю Марксу. Но ещё больше я верю нашему русскому человеку — Ульянову-Ленину, который открыл замечательный закон — «диктатура пролетариата есть власть, никакими законами не ограниченная, и опирается эта власть на насилие». Понимаете — на насилие? Время лишь сменило акценты. Сначала вместо диктатуры пролетариата возникло другое понятие — партия, партия коммунистов. Теперь научно понимание пошло дальше по спирали и диктатура принадлежит нам — государственной безопасности! Мы — партия в партии, потому что мы организованнее, грамотнее всей партии в целом. КГБ — авангард КПСС!

В проеме двери показалась голова отчима, при слове «КГБ» голова исчезла.

— Я хочу построить нашу беседу на абсолютно реальной основе, — Василий Васильевич налил коньяка, на этот раз только себе и довольно приличную дозу, — хотел вначале пригласить вас к себе и потолковать у себя в кабинете, а потом решил — нет, лучше здесь. Мы вот с вашим отчимом знакомы и главное — с вашим отцом… Я как бы несу за вас моральную ответственность…

Кассарин встал, распрямился и спросил, буравя меня своими пронизывающими глазами:

— Вопрос стоит так — вы с нами или против нас?

Я тоже привстал со своего места и спросил удивленно:

— Я не понимаю вас, Василий Васильевич? А разве я не с вами? Прокуратура — частица партии, значит, я с вами!

Кассарин точно споткнулся. Лицо его помрачнело.

— Прокуратура — это так, придаток. Что ваша прокуратура или Министерство юстиции стоят? Мы их создали, чтобы разгребать помойку. Я говорю с вами о КГБ, о нашей новой совершенной партии, которая наконец пришла к власти! Ленин и партия большевиков завоевали Россию, КГБ и Андропов — мы — воюем за весь мир!

Я подумал, что у него не все дома, что передо мной словно пациент из института Сербского, я их навиделся достаточно на занятиях по судебной психиатрии у профессора Бобровой. Да я-то тут причем?!

Кассарин досадливо качнул головой и сказал вдруг совершенно иным, заземленным голосом:

— Может, я не ясно выражаюсь? Слишком высоким штилем? Хорошо, тогда оставим демагогию. Дадите согласие работать на КГБ? То есть на меня? Формальности я беру на себя… У вас открываются перспективы, о которых вы и мечтать не можете, работая в юстиции. У нас поездки и работа за границей, допуск к реальной власти и реальным ценностям. Я бы и сразу взял вас к себе, но не мог — наша инструкция не позволяет. Мы должны присмотреться, проверить кадры в деле и только потом пригласить к себе. Я давно к вам присматриваюсь, просматривал ваше дело в спецотделе МГУ. Нам нужны интеллигентные люди, дураков и мужланов мы сейчас в органы не берем. Для меня интеллигентность — не социальная принадлежность, а состояние души. Ну так как?

Я опешил. Что это я им дался — утром Пархоменко, теперь этот генерал загоняет меня в угол. Если бы он пришел на заседание комиссии по распределению молодых специалистов в апреле этого года и предложил бы мне работу в КГБ, я был бы счастлив, словно выиграл куш в спортлото. Но он практически перевербовал работника прокуратуры, имея в виду какие-то ему одному известные тайные цели, недаром же он нес эту муру в течение получаса, а то и больше. На всякий случай я спросил:

— Что я должен делать?

Кассарин сдержанно улыбнулся. Опять на секунду появилась крыса и исчезла…

— Я руковожу операцией «Экспорт». Слышали о такой?

Я пожал плечами.

— Мы перелопачиваем «Внешторг», все торговые представительства за границей. Пока сын Брежнева руководил внешнеторговыми операциями, он внедрил в наши подразделения отъявленных негодяев. Они заботились лишь о себе. Что им до родины, до интересов народа и государства. Дошло до сделок с американскими, канадскими, японскими и иными фирмами. Большие деньги, миллионы в валюте, ушли из казны… Мы пока не хотели бы забирать дело Ракитина у прокуратуры. Но знать обо всем, что делается, я должен. Другое дело, если этот случай примет иной оборот — наметится смычка с заграницей… Тогда я заберу дело к себе…

— Василий Васильевич, а почему бы вам напрямую не поговорить обо всем этом с Меркуловым?

— Меркулов работает только для ЦК, он и слышать не хочет о контакте с нами. У него уже был конфликт с КГБ-центра по другому делу, и административный отдел партии поддержал его, а не нас. В общем, тут не простая политика. Савинкин и Емельянов боятся возвышение КГБ и делают все, чтобы выпятить роль Прокуратуры Союза. Только что я получил сведения, что Малькова снимают, новым прокурором Москвы Юрий Владимирович утвердил… Емельянова.

Мне было совершенно наплевать, кого назначили новым прокурором. У меня своих забот сейчас хватало. Я хотел представить, чтобы делал на моем месте Меркулов. Ну, во-первых, он бы достал носовой платок и долго бы сморкался. Потом точно так же долго кашлял бы. А потом бы загнул такое этой крысе, что она забилась бы в свою нору и не вылезала. Это я, конечно, перегнул, но все равно, я знал точно, что Меркулов нашел бы выход. Я же этого выхода не видел. И потому опять спросил:

— Так что я должен делать конкретно, Василий Васильевич?

— Прежде всего, вы должны сказать два слова: «да, согласен». Во-вторых, оформить подписку… И, в-третьих, отвечать правдиво на все вопросы и информировать меня о следствии по делу Ракитина…

Я выдавил из себя:

— Я согласен…

Кассарин достал из внутреннего кармана своего дымчатого пиджака листок и положил его на краешек стола.

ПОДПИСКА

Я, Турецкий Александр Борисович, 1957 года рождения, уроженец города Москвы, исходя из высших интересов советского государства, добровольно соглашаюсь работать на органы советской государственной безопасности и выполнять только личные инструкции начальника отдела 3 Главного управления «Т» КГБ СССР генерал-майора госбезопасности тов. Кассарина В. В., Мне разъяснено, что в случае разглашения государственной тайны и сокрытия сведений, имеющих государственное значение, я могу быть привлечен к уголовной ответственности по ст. 64 УК РСФСР вплоть до высшей меры наказания — расстрела.

г. Москва, 23 ноября 1982 г.

А. Турецкий

Я вытащил самописку и подписал себе смертный приговор. Ведь я собирался «разгласить» все это Меркулову при первом же удобном случае. Кроме того, через тридцать секунд меня можно было ставить к стенке также и за «сокрытие», потому что на вопрос Кассарина:

— Нашли ли вы дубликаты бумаг Ракитина?

Я ответил:

— Нет, не нашли.

Не знаю, поверил ли он мне или нет, но взял подписку и, свернув ее в четыре раза, снова положил во внутренний карман. Как ни странно, я почувствовал облегчение. То есть я вошел в роль доносчика и предателя. На самом же деле я был двойным агентом, Джеймс Бондом. Одним из моих «хозяев» был вот этот гебешный генерал. Другим… Кто был другим? Меркулов? Я сам? Но это уже было неважно. Я положил ногу на ногу и с бодростью в голосе, на какую только был способен, спросил:

— Значит, вы подсаживаете меня к Меркулову?

— Я не ошибся в вас. Вы умница, — серьезно сказал Кассарин. — Именно так. Размотайте его любой ценой. Я должен знать все новости на пять минут раньше Коли Савинкина. Если вы справитесь с этим заданием, скажете мне, где дубликат записей Ракитина и все остальное, будет хорошо и вам и мне.

— Вы получите звание Героя, а я орден Красного Знамени, — выпалил я и удивился своей наглости. Это хмель попер из всех пор. Благодаря алкоголю я держался нахалом, смотрел Кассарину прямо в бесстыжие его глаза.

— Вы недалеки от истины! — Кассарин ухмыльнулся и не отвел взгляда.

— Василий Васильевич, а вы даете гарантии, что у меня не будет неприятностей в прокуратуре?

— Даю.

— Какие?

— Мое честно слово. Честное слово генерала КГБ.

Я поднял брови, словно паяц в одноименной опере Леонкавалло.

— Есть у вас, Александр Борисович, другой выход? — вкрадчиво спросил Кассарин.

Мурлыкая мотивчик из «Сильвы», в комнату вошел Сатин. В руках он держал поднос с чайным сервизом и киевским тортом…

14

В этот промозглый ноябрьский вечер в Москве было тише, чем всегда. Даже в центре, у проспекта Маркса, было не так много пешеходов. В фешенебельной гостинице «Берлин» группа иностранцев рассчитывалась с администратором за жилье. Седовласый швейцар, укрывшись от холода в глубине киоска, почитывал «Вечерку». Лишь из подвального зала ресторана доносились звуки музыки.

Здесь, в ресторане, было действительно шумно. Громко разговаривали посетители, официанты суетились вовсю, и знаменитый джаз-оркестр Геллера шпарил вариации на тему «Бубликов».

В глубине зала, метрах в десяти от фонтана-бассейнчика с живой рыбой, ужинала компания хорошо одетых людей. Стол на двенадцать персон был заставлен приличной закуской, бутылками коньяка и водки. Два вышколенных официанта тактично удалились, когда высоченный плотный мужчина встал и начал говорить. Говорил он негромко, но довольно четко, с еле заметным прибалтийским акцентом.

В три минуты одиннадцатого в гостиницу вошел молодой мужчина в синей спортивной куртке, скосил взгляд на иностранцев, столпившихся у стойки, сунул что-то в ладонь швейцару, свернул направо, в подвальчик, и зашагал размеренной походкой в ресторанный зал. В вошедшем не было ничего особенного. Москвич как москвич, завелось в кармане с полсотни, вот и решил выпить стопку экспортной водки и поесть осетринки. На него никто не смотрел, да и он не озирался по сторонам. Он прошел мимо оркестра, миновал метрдотеля, выговаривавшего что-то нескладному официанту, и так же невозмутимо направился к длинному столу, за которым сидела компания.

Подойдя вплотную, он тронул за плечо худого, рыжего мужчину, сидевшего в правом углу стола. Тот обернулся, видимо, узнал вошедшего, встал и отошел с ним к бассейну. Пожилой официант в это время вылавливал сачком зеркального карпа. Разговор между мужчинами был короткий, не более микуты-двух. Рыжий что-то крикнул и побежал обратно, к столу, но, не добежав до него с полшага, рухнул на пол. Оратор повернул голову, чтобы посмотреть, кто же там мешает ему говорить, но вдруг и сам пошатнулся, упал на стол, угодив бритой щекой в разукрашенное петрушкой блюдо с сациви.

Звук выстрелов никого не напугал. Эти два шлепка утонули в дроби барабана, в резких звуках сакса и трубы. Вошедший в это время уже прятал под свою синюю спортивную куртку длинноствольный пистолет. Убрав его, повернулся и спокойно пошел к выходу, проделав тот же путь, что и раньше. В вестибюле он кивнул седовласому швейцару, увлеченному чтением раздела «происшествий», в дверях пропустил вперед даму-иностранку, что свидетельствовало не столько о его воспитанности, сколько о редком самообладании, и растворился в ноябрьской дождливой Москве.

Черноусый кавказец и его спутница-студентка, сидевшие через три столика от компании, так и застыли с бокалами шампанского в руках. Они приготовились выпить на брудершафт, но не успели.

Рыжий был убит наповал. Высокий плотный мужчина лишь ранен. Когда перепуганные официанты и гости усадили его на стул, он простонал: «Больно, черт побери!» и добавил ещё что-то не по-русски.

15

Я приоткрыл дверь в спальню — мама сидела на стуле около низкого столика, на котором стояла пишущая машинка со вставленным в нее листком бумаги. Мама подняла голову и прошептала:

— Они ушли?

— Да, — ответил я тоже почему-то шепотом.

Мама вскочила со стула, открыла платяной шкаф и вытащила из целлофановой стопки пакет с чулками, вынула из него картонку с намотанными на нее колготками и стала их разматывать.

— Мам, ты что?

Мать запустила руку внутрь колготок и вытащила оттуда конверт. Ничего не говоря, она быстро подошла ко мне и сунула конверт во внутренний карман моего пиджака. Потом положила колготки обратно в пакет и швырнула их в шкаф.

— Мама, что с тобой?

— Сашенька, сыночек, я сегодня сыграла самую трудную роль в моей жизни. Я знаю, что он мне поверил. Как ты думаешь, поверил?

— Да о чем ты, мама?

— Ничего не спрашивай, сыночек, прочти это и… делай, что хочешь — храни или выброси, лучше сожги. По-моему, Павел вернулся — лифт пришел. Больше ни слова…

В коридоре раздалось «Отговорила роща золота-а-я…»

— Паша, первый час ночи, тише!

— Почему «тише», отчего «тише»? Сашок, иди сюда, пропустим ещё по маленькой. За такое знакомство не грех по лишней пропустить! Такой человек этот Василий — колосс! Теперь тебе дорога открыта — в высшие сферы! — Сатин протянул мне рюмку, я пить не стал и осторожно поставил рюмку на стол. Отчим выпил, ложкой зачерпнул икры, закусил и громко рыгнул:

— Тебе хватит, Паша, — мама стала убирать со стола, — иди, ложись. Я Саше постелю в столовой на диване.

— Слушаюсь, ваше превосх…одительство, — икнул Сатин, — видишь, Сашок, как она командует? А я слушаюсь. Я твою мать, знаешь, как уважаю? Я для нее ничего не жалею…

Уж ты не жалеешь. То-то она на машинке долбит; я знаю, как из тебя копейку вытянуть. И из театра из-за тебя ушла — гастроли тебе не по нутру, Отелло из Спортторга…

Я дождался, пока в квартире стало тихо, и пошел в туалет. Закрыл унитаз крышкой, сел на него и вытащил конверт.

«Моя единственная любовь, моя Леночка Сынок мой Сашенька.

Никогда вы мне не простите того, что я собираюсь над собой сделать. Леночка моя, жизнь моя. Знай одно — если останусь в живых, тебе будет ещё хуже. И нашему сыну никогда не смыть позора отца. Я ничего не могу доказать — у меня один путь. Пусть наш сын никогда не узнает правды. Об одном прошу — если услышишь имя КАССАРИНА ВАСИЛИЯ — беги от него, прячься. И спрячь Сашеньку. Кассарин — подлец и убийца. Только что я узнал самое страшное: мой друг Василий Кассарин работает на органы безопасности! А ведь я, дурак, делился с ним самым сокровенным, как с родным братом. Теперь до меня дошел весь ужас происшедшего: арест всей нашей университетской группы солидаристов, организации, поставившей цель — бороться за духовное возрождение России, — дело рук аспиранта Кассарина, а следовательно, и моих рук дело, как невольного сообщника этого душегуба! Как мне смыть этот позор? Как доказать друзьям свою неумышленность в их аресте, осуждении или даже смерти?! Путей я не вижу — это невозможно!

За мной сейчас тоже придут. Но не ареста и суда я страшусь. Страшусь я презрения друзей своих, и горько умирать с мыслью, что зло так сильно, зло останется безнаказанным. Кто отомстит за меня?

Прощайте, дорогие. Простите, если сможете. Спасибо тебе, Лена, за любовь, за все…

Ваш Борис».

Сначала мне это показалось плохой шуткой, как будто я уже десятками такие штуки читал в художественной литературе. Я перечитывал письмо, второй, третий… десятый раз, пока, наконец, до меня дошел смысл написанного. Мама. Она уже знала, что этот Кассарин — тот самый. А он ее проверял — «мы были большие друзья…» Я посмотрел на конверт — почтовый штемпель Архангельска, 21 ноября 1962 года. Двадцать лет. Годовщина. Я спрятал письмо и вышел в столовую. Долго сидел на диване, в голове не было ни одной мысли, ни одной. «И журавли, печально пролетая»… Я поймал себя на том, что сатинская песня преследует меня, вытесняет что-то очень важное, не дает принять решения. А мама, наверно, комочком прикорнула на краешке кровати и казнит себя: отец велел — спрячься, спрячь сына, а она своими руками нас свела. «Не жаль мне лет, растраченных напрасно…» Тьфу ты…

Я разделся и забрался под одеяло. Сна не было. Потолок высвечивался квадратами окон от фар проезжавших автомобилей и медленно плыл над головой. Это от водки. Я закрыл глаза и тут же увидел сон — смешной клоун бьет в медные тарелки и пищит какой-то грустно-веселый мотивчик. Понял, это был не сон, а воспоминание. Я опять закрыл глаза — клоун все пищал, и кто-то рядом со мной весело сказал: «Как до войны!» Разве была война? «Как до войны, Ленка, правда?» Там-там, там-там, та-та-там… Я вспомнил — я с отцом и матерью в кукольном театре в парке Сокольники. Мне пять лет. Мы тогда жили на Стромынке, рядом с парком.

Я посмотрел на часы — полтретьего. Закурил. Но тут же загасил сигарету — очень было противно во рту. До звонка на Петровку было ещё два с половиной часа. Я тихонько оделся и вышел на улицу. Стал на углу Ленинского и Ломоносовского проспектов. Минут через двадцать подъехало такси. Я сел и назвал шоферу Ритин адрес.

КАССАРИН И ДРУГИЕ

1

23 ноября 1982 года

Меркулов любил говорить, что руководить — значит предвидеть. Он досконально разработал план нашей операции по внезапному обыску у Георгадзе. В плане не было места ни для одной шероховатости. Многоопытный важняк предусмотрел вроде бы все: и погоду в первую и вторую половину дня, и настроение вельможи, его жесты и мимику, и количество охраны у дома, и степень их преданности своему боссу… Меркулов ввел в план особый коэффициент, который он назвал «фактором случайности», и это означало, что каждый член нашей бригады, в том числе стажер Турецкий, должен быть готовым к любым неожиданностям и воспринимать случайность как должное.

Стояла ещё совершенно черная, непроницаемая ночь, когда муровский шофер позвонил в Ритину дверь и сказал, что карета подана. К этому времени Рита успела отпоить меня крепким кофе и седальгином. Спать мне не хотелось, но уезжать из Ритиного дома не хотелось ещё больше. Сидя на кухне, мы говорили о моем отце, Меркулове, Кассарине. Ритино лицо было непроницаемо, а глаза ее были устремлены в неведомые мне дали.

Я спустился с шофером вниз к машине. Муровская «волга» повезла меня через спящую Москву с Фрунзенской набережной на Петровку. После пятнадцатиминутного совещания в кабинете Романовой наша опергруппа высыпала на улицу и рессеялась по двум автомобилям. Москва словно вымерла. У сада «Эрмитаж» ни пешеходов, ни автомобиля. Сильный ветер носил по Петровке обрывки афиш с мордуленциями Муслима Магомаева, Аллы Пугачевой и Людмилы Зыкиной, сорванных с круглых афишечных тумб. Ветер дул уже по-зимнему пронизывающе, как бы пугая: вот дождетесь, людишки, скоро будет ещё морознее, ещё хуже…

Майор Красниковский сел за руль, и наша оперативная машина покатила тихими переулками.

— Интересно, выключил ли я чайник перед отъездом из дома? — неожиданно сказал Меркулов.

Красниковский бросил короткий взгляд на следователя, сидевшего рядом с ним.

— Да успокойтесь вы, Константин Дмитриевич! Вот увидите, операция пройдет успешно…

Вслед за первой патрульной «волгой» в которой ехали Романова и Панюшкин с Рэксом, у польского торгпредства мы вырулили на Садово-Самотечную. Здесь первая милицейская машина включила мигалку и, завывая сиреной, на полной скорости помчалась в сторону Московской кольцевой дороги, от которой рукой подать до поселка Верховного совета. Мы неотступно шли за патрульной машиной. Над Москвой нехотя вставал рассвет — время неподходящее, чтобы будить и делать обыск у второго человека в нашем советском общенародном государстве…

Динамики выплескивали наружу магомаевский баритон, Красниковский и Потехин до хрипоты спорили о грузинской кухне, лишь мы с Меркуловым молчали.

Если быть честным, то меня не интересовал предстоящий обыск. Не привлекал и милицейский разговор о сулгуни и сациви. Не радовала бодрая песня. Мне не давала покоя мысль, что в детстве своем я помнил что-то очень важное, возможно, это касалось моего отца, то, чего никак нельзя забывать, а я вдруг забыл, хотя забывать было никак нельзя — от этого как-то зависела вся моя жизнь.

Что, собственно, я знал о своем отце? И что произошло с ним? Со слов матери мне было известно, что мой отец погиб в авиационной катастрофе, когда я был ещё маленьким. Отец с отличием окончил аспирантуру и работал над кандидатской диссертацией на важную экономическую тему — его предложения должны были произвести переворот в нашем плановом хозяйстве и привести к гигантскому росту производительности труда и к скачку в производстве товаров широкого потребления. Для обкатки своих идей отец отправился в Архангельск, во вновь созданный совнархоз, и проработал на Севере полгода. Как-то по делам он отправился в глубинку, летел на «У-2». Авария произошла над морем, обломки самолета вместе с пилотом и единственным пассажиром затонули, поэтому я никогда не был на могиле отца.

Зло, расплывчатое и эфемерное, как было это не раз в моих детских снах, обрело вдруг реальные очертания. Зло теперь имело имя, фамилию и даже генеральское звание. И в этот миг, когда голова моя была полна мыслей о злодее, погубившем моего отца, новая мысль вдруг обожгла догадкой — Леша тоже говорил о Кассарине, точно! Это он, человек, смахивающий на крысу, руководил обыском в квартире Ракитиных, как это я сразу не понял! Кассарин действительно похож на крысу — большую, хитрую крысищу! Правда, это заметно лишь, когда он улыбнется. Это странно и страшно. Обычно человек, даже некрасивый, озаряется в улыбке, а этот в момент улыбки показывает свою сущность, обнажает свой крысиный оскал! Мне стало не по себе. И я подумал, что главное теперь в моем поединке с Кассариным не натворить глупостей, не делать случайных движений. Вот где потребуются выдержка и методичность — надо будет обо всем рассказать Меркулову, посоветоваться…

Мы уже подъезжали к даче Георгадзе. До остановки было секунд тридцать.

— Из шашлыков больше всего я люблю по-карски! — говорил Красниковский.

Шестнадцать секунд…

— Нет, товарищ майор, обычный кавказский шашлык — прелесть, — он намного лучше карского, — не соглашался Потехин, — в нем мясо более сочное…

Восемь секунд…

— Мне тоже больше нравится на ребрышке, особенно с соусом ткемали, — вношу и я свою лепту в сферу кавказской кухни.

Секунда. Все. Приехали…

Резиденция Георгадзе полностью соответствовала моим представлениям об обители наших вождей. С улицы видна была лишь часть дома — трехэтажного особняка в стиле модерн — броского, эффектного, с причудливыми очертаниями балконов и окон, с красочными орхидеями на мозаичном фризе.

— Какой нелепый дом! — воскликнула Романова, подходя к нашей «волге». Мы стояли кружком, ожидая распоряжений Меркулова.

Большую часть дома закрывала живая изгородь из вечнозеленых елей и пихт, очень высоких и необыкновенно густых. За нею была ещё одна ограда, тоже высокая, но металлическая, — забор, построенный по спецзаказу. Владения Георгадзе казались непомерно большими, а разросшийся сад, спускавшийся к большому озеру, скорее напоминал парк культуры и отдыха.

— Раньше этот дом, дорогие экскурсанты, принадлежал проклятому капиталисту — купцу Рябушкинскому, — дал справку всезнающий Красниковский.

У главного входа зеленела будка, наподобие тех, что стоят у посольства. Из будки уже вылез и пер нам навстречу дежурный лейтенант-чекист из девятого управления, одетый в форму милиции, похожий на нахохлившегося ворона — на нем было все черное: черный тулуп до пят, черные валенки с галошами, черная спущенная ушанка.

— Чего надо? Сюда нельзя. Не видите что ли — тут правительственная зона! — проговорил он с ленцой в голосе и черной перчаткой указал нам на надпись — «Правительственная зона — въезд строго воспрещен».

Тогда вперед выступила Шура Романова. Была она сегодня при полном параде, даже шинель распахнула, чтоб видна была ее высокая грудь, увешанная орденами и медалями, бренькающими при каждом шаге.

— Я — подполковник Романова. Имею срочный пакет к товарищу Георгадзе. Николай Анисимович Щелоков приказал передать это лично Михаилу Порфирьевичу в собственные руки!

— Как, говоришь, твое фамилие? — спросил этот мерзкий лейтенант, хотя я был уверен, что он отлично все расслышал.

— Романова, говорю, из Министерства внутренних дел! — спокойным голосом, не раздражаясь, повторила Шура. — Пакет от министра!

Взглянув на Романову, да и на всех нас, с презрением слуги, состоявшего на службе у ясновельможного пана, лейтенант зашагал к своей будке, тяжело передвигая ноги в валенках…

Еще минута, и он вызовет подмогу. Я шумно перевел дух. Шура скрипнула сапожком. Красников умудрился звякнуть в кармане пистолетом. У Потехина громко забурчало в животе — должно быть, от мыслей о шашлыке в соусе ткемали. Понюшкин обозначил матюшком — «бе-нать». Молчание хранили лишь самые мужественные из нас — овчарка Рэкс и следователь по важнейшим делам Меркулов…

Ворота были закрыты. Охрана, небось, на изготовке — прицелила в нас свои «Калашниковы». «Ворон» направился к телефону. Я не представлял, как в таких условиях мы будем производить обыск?!

Наконец Меркулов громко высморкался. Это был заранее разработанный сигнал к началу восстания. Подчиняясь этому приказу, Красниковский, Потехин и я поднялись на ступеньку крылечка проходной.

— Туда нельзя! А ну, спуститься, враз! — гаркнул «ворон», берясь одновременно за телефонную трубку и рукоять пистолета.

Но Шурин пистолет, направленный ему в сердце, заставил его молчать. А Меркулов, подойдя сзади, сдавил руки милиционера-чекиста с такой неожиданной силой, что тот даже вскрикнул: «о-ой, больно делаешь, кисти сломаешь, то-варишь»!

Пока Меркулов и Романова заламывали ему руки назад и связывали их за спиной, майор Красниковский отошел от двери проходной и гипнотизировал ее удавьим взглядом. ещё при разработке нашего плана я был поставлен в известность, что Красниковский одержим страстью вышибать двери. Майор отступил на несколько шагов и уперся левым плечом в зеленую будку, за которую в это время Меркулов, Панюшкин и Романова укладывали «на ночлег» лейтенанта. Потехин, копируя майора, приготовился поддержать его манер.

Экс-чемпион общества «Динамо» в полутяжелом весе чуть присел, натужился, выставив вперед правое плечо.

Того, что случилось в следующую минуту, никто не мог предвидеть. Это было именно то, что Меркулов обозначил как «фактор случайности».

Не встретив никакого сопротивления, майор Красниковский с разгона пролетел в наклонном положении через проходную пристройку, ведущую внутрь усадьбы, и въехал головой в дверь напротив, которая… тоже была открыта. Подчиняясь физическому закону инерции, могучее тело майора описало в воздухе цирковую дугу, и наш замначотдела задом вывалился в сад по ту сторону ограды. В воздухе каким-то только ему одному известным движением майор Красниковский выхватил из кармана пистолет и выстрелил: после чего он повис задним местом на ветвях дерева, росшего у пристройки…

Мы оказались внутри. Окинув помещение взглядом, я убедился, что в нем никого нет: ни чекистов, ни милиционеров.

В это время из особняка выбежал полураздетый человек, разбуженный нашим выстрелом, Был этот верзила скорее всего начальником охраны, которому вознамерился звонить «ворон-лейтенант». Высокий вскинул руку с пистолетом вверх, он истерично закричал, выявляя грузинский акцент:

— Бандыты! Ны с мэста! Ви окружэны! Брр-о-ссай оружи-ие!

Грузин выстрелил и попал в фонарь уличного освещения. Это было нехорошо, потому что лампа разбилась вдребезги и с неимоверным шумом. Туча мелких и крупных осколков посыпалась нам на голову и прежде всего на Красниковского, все ещё болтавшегося на дереве.

Этого взрыва не вынес всегда флегматичный Рэкс. Он истерично взвизгнул и без команды ринулся на начальника охраны. Пес взлетел в воздух, и окрестности огласились нечеловеческим криком. Рэкс вцепился начальнику в руку, а после того как из нее выпал пистолет, — в мягкие ткани тела, расположенные ниже спины, как выражаются судебные медики.

Из дома выбежали ещё двое. Они успели одеться, но не успели разобраться в ситуации. Поэтому стали палить в две руки по бедняжке Рэксу, который таскал по земле начальника охраны. Пули взрыли землю, собака осела на задние лапы и жутко завыла. Мне показалось, что я сошел с ума, потому что другой, целехонький Рэкс уже вернулся к хозяину и прыгал в полуметре от меня. Не сразу до меня дошло, что по-собачьи воет начальник охраны, которому его ослы-подчиненные в суматохе прострелили икру.

Красниковский, наконец, выбрался из ветвей и бросился к главному входу виллы. Он ворвался бы в дом, если бы не зацепил ногой начальника охраны и не растянулся на крылечке во весь свой богатырский рост. В ту же секунду все стихло, и картина совершенно изменилась. Наш майор и их майор сели рядышком у крылечка, потрепанные, израненные и совершенно обессилевшие. Но голова у славных представителей правоохранительных органов все же работала, они поговорили, упомянув несколько раз имя Андропова в разных интонациях, и пришли к двум идентичным выводам: мы не бандиты-террористы, а свои — законные ребята, приехавшие по душу Георгадзе и имеющие на это полномочия от самого товарища Андропова. Следовательно, стрелять в нас не обязательно.

В это время откуда-то сверху, из дома, пророкотал взбудораженный голос:

— Май-орр, что такое? В чем дело? Что тут в самом деле происходит? А-а-а?

На крыльце маячила величественная фигура в длинном до пят халате. Это был Михаил Порфирьевич Георгадзе. Собственной персоной.

Георгадзе, видимо, было лет семьдесят, но выглядел он моложе: высокий, не оплывший, с аристократическим лицом грузинского князя, с насмешливым взглядом черных глаз.

В прихожей, куда мы вошли, вдруг стало шумно и людно. Откуда-то появились люди, все они ходили и неимоверно галдели. Я ощущал волны их враждебности, направленные на всех нас, как слезоточивый газ.

Как бы не замечая нас, Георгадзе смотрел на Меркулова — опытный глаз столоначальника признал в нем главного в нашей компании.

— Так-с, — спросил Георгадзе, — чем могу служить?

— Вот постановление на обыск, — сказал Меркулов, подавая бумагу. Все домочадцы рассмеялись, как по команде, за исключением Георгадзе, который, чуть-чуть усмехнувшись, прищурился, просматривая постановление на обыск. Прочитав, он задумался, оглядел Меркулова с ног до головы, выронил лист, который плавно опустился на ковер.

— Для этой штуки у меня нет времени. Я тороплюсь в Кремль, сегодня меня вновь переизбирают в секретари Президиума…

Как раз в это время зазвонил телефон. Женщина наверху прокричала что-то по-грузински, Георгадзе поднялся на второй этаж.

Через пять минут та же женщина, уже по-русски, попросила нас подняться в кабинет.

Просторная в коврах комната, увешанная вперемежку портретами членов Политбюро и картинами известных художников — Саврасова, Кустодиева, Левитана, Айвазовского, — уставленная скульптурами неизвестных нам авторов, удобная и тихая, была полна также книг и напоминала то ли музей, то ли библиотеку миллионера.

Хозяин сидел в пол-оборота в кресле с высокой спинкой за дорогим столом с полдюжиной телефонов. Рука его все ещё сжимала трубку красного телефона — кремлевской вертушки, а взгляд был устремлен в пространство.

Усевшись в кресле возле стола, мы увидели, что смотрит Георгадзе совсем не в пространство, а на портрет Андропова, висящий над входной дверью. Рядом висел другой портрет — усопшего непосредственного начальника Георгадзе — Брежнева. Этот портрет был окаймлен креповой лентой.

— Он… не меня… он… тебя… снимает, — медленно проговорил Георгадзе и перевел взгляд с одного портрета на другой, — ты слышишь меня… дорогой мой, незабвенный друг… помнишь, что тебе Михаил говорил… не надо… не надо этого человека к себе приближать… плохой он… ненадежный… сколько раз говорил… ты не слушал… не русский, не еврей, не грузин, а армянин… первый предатель…

Меркулов поднял глаза на Георгадзе, пристально посмотрел на него:

— Нехорошо вам, Михаил Порфирьевич? Врача позвать?

Отняв руку от телефона, Георгадзе успокоил его жестом:

— Хорошо — нехорошо! Какая разница! О чем ты говоришь, мальчик! Жить больше я не могу — это ты понимаешь?! Кавказский человек после такого позора жить не может! У кого — у Георгадзе обыск! Как я теперь людям в глаза могу посмотреть? Понимаешь? Нет, кавказец после такого позора жить не может… А обыск этот, пожалуйста, проводи, если Андропов санкцию дал… Не бойся, стрелять не будем. Я людям скажу! Подумаешь какая невидаль — миллион, десять миллионов у меня найдешь! Побрякушки найдешь, картины. Деньги не мои — порядочные люди мне доверяют, ко мне на время привозят. Что это — преступление? Побрякушки, картины из музеев пришли, в музеи уйдут, завтра же, когда я помру…

Георгадзе замолчал. Он тяжело дышал, бледный и раздавленный. Рука его тянулась к сердцу. Оно, видимо, сейчас разрывалось на части. Мне стало жаль этого старика.

Лучшее, что мы могли для него сейчас сделать — это вызвать доктора и удалиться, не приступая к обыску. Доктора мы вызвали. После этого приступили к обыску.

Мы обошли виллу всю целиком, ошеломленно рассматривая ее. Собственно говоря, это была не вилла, а маленький дворец с бесчисленными комнатами, довольно удобными, несмотря на вычурную декоративность, — башни, башенки и зубцы. Мы нашли тут не только Кустодиева и Айвазовского, но и несметные сокровища, вывезенные из хранилищ и запасников московского Кремля, Эрмитажа и Исторического музея: Рубенса, Ван-Дейка, Рублева, Леонардо да Винчи, золото и серебро величайших мастеров готики и времен Возрождения, царские сервизы с вензелем Николая II, драгоценные камни, равных которым не знали ни августейшие особы, ни нефтяные и автомобильные магнаты.

Осмотрев все это, Меркулов сказал с грустью:

— Какое грандиозное кладбище древних сокровищ!

То, что мы нашли в подвальном помещении, напоминавшем банк или советскую сберкассу средних размеров, потрясло всех, даже Рэкса. В металлических ящиках, стоявших на металлических конструкциях, действительно оказались сказочные богатства. Мы поочередно вели протокол, внося в него изъятые ценности, вскрывали пакеты, тщательно перевязанные шелковыми разноцветными ленточками.

Внося в реестр, мы перекладывали перстни, серьги, кольца, броши, кулоны и ожерелья ватой, а потом укладывали обратно в ящики.

Обнаружили мы также сорок миллионов советских денег, два миллиона в иностранной валюте, сто кирпичиков золотых слитков и полпуда бриллиантов — это восемь килограммов или сорок тысяч каратов первоклассных камней. А в других мешочках были необработанные южноафриканские алмазы…

2

После бессонной ночи и тяжелого утра я проспал часа два без сновидений и проснулся в три часа дня от назойливой телефонной трели. В коридоре шла какая-то перебранка, никто и не думал снимать телефонную трубку.

— Слушаю, — выбежав в коридор и сорвав трубку, закричал я.

— У нас новости, — сказал Меркулов.

Я наморщил лоб:

— Начни с хороших.

Меркулов покашлял, словно я Бог весть какой трудный вопрос задал:

— Гм… Гм… Ну-у… с хороших… так… с хороших. Только я не знаю, какая новость лучше… Мне сообщили, что вчера в ресторане убит этот Юрий Юрьевич Леонович! Его мы с тобой, брат, прокакали…

— А плохая?

— Час назад умер Георгадзе.

— Как — умер? — опешил я.

— Так. Факт налицо. Днем был на сессии Верховного совета, в перерыве его вызвал к себе Андропов… Видимо, потребовал объяснений о «банке», обыске. Ну тот вскрикнул, упал, врачи констатировали смерть. Я сейчас в ЦК, жду Емельянова, вместе с ним и Савинковым скоро идем к Андропову…

«Да-а, — подумал я ошарашенно, — допекли мы этого старикашку».

— На сегодня, Саша, — продолжал Меркулов, — я, по всей видимости, выпал в осадок, по крайней мере, до вечера. Так что ты поезжай сейчас на Петровку, комната 625, кражей у Соя-Серко заинтересовался Абрикосов, начальник УБХСС… Да, к тебе подключаются двое — Погорелов из розыска, он сегодня пришел из отпуска, и Гречанник из ОБХСС. Гречанник сказал, что вы знакомы… — Я, действительно, знал Жозефа Гречанника. Этот шумный показушный парень был известной личностью у нас на факультете, заведовал культурно-массовым сектором в профкоме, окончил МГУ за год до меня. Я-то думал, что этот пижон в КГБ, а он в ОБХСС, оказывается… — Потом поедешь в Склифосовского, допросишь фирмача, которого подстрелили в ресторане вместе с Леоновичем, и вернешься в прокуратуру. Я туда вечерком тоже подъеду…

Я продрог, как собака, стоя на ледяном полу, — эти рехнутые старухи зачем-то открыли настежь коридорное окно. Я опять забрался в постель, чтобы согреться и прийти в себя. Холод мешал сосредоточиться и подумать о чем-то главном. В голове все перемешалось — Ракитин, Кассарин, отец, Леонович, Георгадзе… Ощущение жизни стало каким-то новым, как будто прежний Турецкий исчез, и от этого было немного горько, но вместе с тем и будило какую-то незнакомую гордость…

— Товарищ Турецкий, нам нужна ваша помощь! — раздалось из-за двери.

О, Господи!.. Пришлось вылезти из-под одеяла и одеться, все равно надо было ехать на Петровку.

Я вышел в коридор. Толстая Полина Васильевна Коробицына перевесилась через окно, демонстрируя фиолетовые панталоны. Фоксиха, она же Ангелина Гурьевна Фокс, судорожно держала Полину за одну ногу и взывала о помощи. Я с трудом втащил толстуху внутрь. Оказывается, Фоксиха уронила за окно кастрюлю с котлетами — собственностью сестер Коробицыцых, и они старались их выудить с примыкающей крыши соседнего дома. Я вылез в окно, крыша была скользкая и покатая, штук пятнадцать котлет валялось на ее обледенелой поверхности. Я собрал то, что было в радиусе досягаемости, штук девять, и вскарабкался обратно в квартиру. Старухи в знак благодарности напоили меня чаем с пирогом.

3

— Да, да, дорогая, я все понял. Его, значит, играет Ален Делон… Ах, нет? Луи де Фюнес?.. Тоже интересно!

Эрих Карлович Абрикосов, сорокапятилетний начальник московского УБХСС, сидел в своем служебном кабинете на Петровке и разговаривал по телефону. Гречанник и я терпеливо дожидались конца разговора, чтобы обсудить с генералом план предстоящих операций по делу Соя-Серко и по другим делам, намечающимся по показаниям Волина, которого Меркулов передал обэхаэсэсовцам.

Вся Петровка знала — молодой генерал-майор Абрикосов был страшным бабником. Он частенько не ночевал дома под предлогом опасных ночных операций. Только что он ворковал с какой-то птичкой, уламывая ее на загородную поездку с ночевкой на одной из правительственных вилл. Теперь он говорил с женой, прижав трубку плечом к уху и изучая бумаги агентурно-оперативного характера. Только минут через пять генеральская супруга добежала до конца фильма.

— Да-да, Нинусик, очень, очень интересно… Нет, дорогая, к ужину меня не жди, у меня очень ответственная вылазка предстоит ночью.

Наконец Абрикосов повернулся в нашу сторону.

— Вчера была стрельба. В бывшем «Савое». Дельцы чего-то не поделили — обычное явление. Убит Юра Леонович, очень крупный человек! Я к нему да-а-вно подбираюсь! Да-а-вно бы взял, если бы не «смежники»! («Смежниками» на оперативном языке зовут людей из КГБ.) — Но этим Юрочкой мы все равно займемся! Не удалось докопаться до живого, докопаемся до мертвого! Я уже окунул десяток его фраерочков, ну, тех, кто платочками для него спекулировал, картиночки покупал. В Бутырке они язык быстро развяжут, скажут мне, кто над Юрой стоял, с кем он алхимией занимался… А вы, товарищи прокуроры, вместе с КГБ, не сомневаюсь, отловите того, кто стрелял, кто с ним счеты имел…

Я буркнул что-то нечленораздельное и закурил. Абрикосов тем временем распалял себя монологом, у него явно были актерские способности.

— Осторожный был. Угли всегда чужими руками таскал. А тут — нате, сам пришел в скупку вещи сдавать. Вот и влип голубчик!

Эрих Карлович, сверкая надраенными до блеска сапогами и позвякивая шпорами (и на хрена это обэхаэсэсовскому генералу шпоры?), прошелся по толстому персидскому ковру, реквизированному при обыске у директора магазина «Таджикистан», открыл сейф, вытащил из него холщовый мешок, и, ловко прихватив за углы, перевернул его. Как из рога изобилия, оттуда посыпалось на стол, переливаясь всеми цветами радуги, что-то невообразимое.

— Ну-с, товарищи офицеры, давайте посмотрим, есть ли тут какие-нибудь фигулинки из коллекции Соя-Серко?

— Есть, — выдохнул я, узнавая и браслет с цветной эмалью, и цейлонскую брошь, и золотую балерину.

— То-то, товарищи прокуроры и офицеры, — с удовлетворением произнес Абрикосов, почти отнимая у меня статуэтку балерины, — прошу обратить внимание, что вашу «висячку» раскрыли не эти хвастунишки из МУРа! Вашу «висячку» раскрыл я!

УБХСС, как и МУР, расположен на Петровке, 38. Холл и столовая у них общие. На памятной доске в центре холла, где золотыми буквами выбиты имена храбрецов, мы не найдем ребят из ОБХСС. Перестрелкой, борьбой самбо и скручиванием рук они не занимаются. У интеллектуалов от МВД свой удел. Дело, разумеется, в противнике. А противник у них — сам интеллектуал. С деловым человеком грубые муровские приемы не проходят. Без знания советской хозяйственной системы дельца не побороть. Вот почему в ОБХСС в наши дни работают люди отборные, почти как в КГБ. С высшим образованием, как сидящий напротив меня Жозеф Гречанник.

— А как же эта коллекция к вам попала, товарищ генерал? — спрашивает Жозеф, вертя в руках цейлонскую брошь.

— Погодка, сами видите, какая! Фургон «Союзтрансавто» врезался этой ночью в мачту высокого напряжения. Знаете, где? В бывшем поместье Натальи Гончаровой, жены Пушкина, в Лопасне, под Серпуховом.

Генерал придвинул лежащее перед ним донесение и стал читать хорошо поставленным голосом:

«…В результате столкновения дверцы и обшивка фургона лопнули. Тюки с товаром разбросало во все стороны, даже за ограду старого дворянского кладбища… Среди подобранных нами упаковок с отметкой „Сделано в СССР“ оказались старинные ювелирные изделия, иконы, религиозная утварь, картины, золотые и серебряные монеты, изделия из кости, серебряные наборы, кавказская чеканка и оружие, то есть ценности, запрещенные к вывозу за границу…»

Мне было не совсем понятно, каким образом экспонаты из коллекции Соя-Серко угодили в фургон. Но Абрикосов встал из-за стола и сказал:

— Сейчас, ребятишки, поезжайте в Склифосовского. Этого фирмача Мазера надо допросить — чтоб душа из него вон! Я и сам бы с вами поехал, но — на части разрываюсь! Косте Меркулову большое спасибо за Волина! Он просто золотой человек, этот Волин. Такие показания дает — и на ипподром, и на Елисеевский гастроном, и на Павлова из Спорткомитета, что только успевай допрашивать, агентуру подключать, ревизии назначать…

Абрикосов опять разговорился, а меня сверлила мысль: почему же это именно Леоновича, который нам был нужен до зарезу, именно Леоновича убили? А может быть, потому и убили, что он нам был нужен? Вот так, раз-два — и нету свидетеля! Значит, кто-то навел. Кто-то знал, что мы раскопали этого Леоновича… Я ощутил, как жар начал заливать мне сначала уши, потом лицо, шею, даже руки… Да ведь это Я!!! Я навел на Леоновича — пристал вчера к этой суке Быстрицкой, то есть, как ее, этой Серко, подавай, мол, мне этого Юрия. Вот они и подали! С гарниром. Надо что-то срочно делать с этой Соей, то есть просто сажать ее немедленно и…

— Прокурор! Да вы не подхватили, случаем, этот азиатский грипп? Вы весь горите!

— Нет, нет, ничего, я не спал всю ночь, — сказал я, пряча глаза, — а с утра ещё этот обыск…

— Да, да, — понимающе закивал генерал, — я в курсе… об обыске… и… о постигшей нас утрате…

4

Перед главным корпусом института Склифосовского вкривь и вкось стояло несколько автомобилей с надписью «скорая помощь». Сюда свозят раненых со всей Москвы, чтобы подштопать их тут и потом отправить домой. Или же вынести ногами вперед, в подвал, в морг. Был тот час, когда родственникам разрешают навещать больных. Толпа старалась проникнуть в узкую боковую дверь. Два милицейских сержанта, вместо того, чтобы открыть широкие парадные двери и в минуту навести порядок, отшвыривали людей от входа. Гречанник кивнул милиционерам, и мы вошли в здание сквозь расступившуюся толпу.

У справочного в вестибюле стоял толстый мужик неопределенного возраста, одетый в мятый серый костюм. Увидев нас, он сказал:

— Майор Погорелов, из МУРа. Давно вас жду.

Из нас двоих Погорелов выбрал меня, взял под руку, повел к лифту. В лифте он приблизился вплотную и, дыхнув чесноком и водочным перегаром, спросил шепотом:

— Вы получили какой-нибудь инструктаж? От этих, смежников, ну, из Комитета?

Я пожал плечами, ответил, как и он, шепотом:

— Нет, никакого. Мы только что от Абрикосова.

Он лишь сказал — потяните время, пока я подсоберу материальчик на этого фирмача!

— Фирмач не расколется, — сиплым голосом сказал Погорелов.

— Я с ним пять часов провел. Видите результат? — Погорелов провел пухлой ладонью по своему горлу: — Я-то вот охрип, а фирмачу хоть бы что! Не дает ни одной зацепины. Сейчас его Рашилин колет!

В отдельной палате с табличкой «Посторонним вход воспрещен», на кровати за приставным столиком, заставленным стандартно-советскими металлическими мисками с больничным обедом, сидел крупный лысоватый блондин. Левая рука была перебинтована, висела на груди на широкой черной ленте. Судя по нетронутым мискам, больничная еда иностранцу не нравилась. Рядом на белом стуле сидел долговязый парень в роговых очках. Держа папку на коленях, он допрашивал больного. Я подумал, что этот Рашилин — подчиненный Погорелова и тоже из МУРа, но не угадал. Как выяснилось, капитан Рашилин был следователем из Московского управления КГБ, именно он вел дело об убийстве Леоновича и о покушении на убийство иностранца Мазера. Задавая очередной вопрос, он старательно записывал ответы в бланк протокола допроса. Чтобы не мешать чекисту, мы трое встали у окна. Отсюда открывался вид на Садовое кольцо, на магазин радиотоваров, над которым на наших глазах зажглась неоновая вывеска. В разговор Рашилина с Альбертом Мазером мы не вмешивались.

— И в какое время все это произошло?

— Я уже говорил. Примерно в пять минут одиннадцатого.

— С кем вы пришли в ресторан? С женщиной?

— И с женщинами, и с мужчинами, — отвечал Мазер на хорошем русском языке с еле заметным акцентом, переводчик для допроса ему явно был не нужен.

— Назовите их фамилии, адреса, — серьезно попросил капитан госбезопасности, уже занося что-то в бланк, хотя допрашиваемый даже ещё не открыл рта.

«Что бы такое он мог туда записать?» — удивленно подумал я.

— И на этот вопрос я уже отвечал, если не ошибаюсь, господину Погорелову.

— Вопросы, может быть, мы задаем вам одни и те же, но службы у нас разные. Погорелое и МУР разыскивают убийц, а мы ведем следствие. Я уже разъяснял вам советский закон — дела в отношении иностранцев ведут органы госбезопасности! — спокойным голосом, словно робот, объяснил Рашилин. — Ответьте, пожалуйста, господин Мазер!

— Пожалуйста, повторяю: с работниками Торговой Палаты, УПДК и Министерства внешней торговли. Мы, как это у вас, у русских, называется? Об-мы-ва-ли сделку! Протокол встречи был заранее согласован с руководством, с господином Сушковым — заместителем министра внешней торговли СССР. Можете проверить!

Пропустив эту реплику мимо ушей, Рашилин спросил:

— Где вы находились, когда вошел неизвестный?

— За столиком. Нас посадили неподалеку от бассейна с карасями. Нет, как их? С… карпами!

— Вы можете описать внешность стрелявшего?

— Мм… нет, к сожалению, нет… Я как раз говорил тост. За дружбу. За взаимопонимание. За мир между Западом и Советским Союзом…

— А ваши спутники, как вам показалось, знали его?

— Думаю, нет, не знали. — Гримаса исказила лицо блондина, и он чуть дотронулся до больной руки. — Разве что Юрий Юрьевич… покойный…

— Скажите, господин Мазер, а в каких-либо сделках, так сказать, незаконного характера вы с Леоновичем участвовали? — резко спросил Рашилин и пронизывающе посмотрел на коммерсанта.

Чекистский взгляд его не испугал. Он ответил, не отводя глаз:

— Ни в каких сделках с господином Юрием не состоял…

Капитан Рашилин внезапно остановил свою скоропись, устало откинулся на спинку стула и произнес:

— Ваша очередь, товарищ прокурор!

Он уложил бумаги в кожаную папку с монограммой «Капитану Рашилину от товарищей по работе в день 30-летия», встал, шепнул что-то Гречаннику и резким шагом вышел из палаты.

Настала моя очередь. Я знал, нет, скорее догадывался, что КГБ и ОБХСС сообща или порознь затеяли игру с этим Мазером, условия которой мне не были ясны. Пока я укладывал на коленях бумаги, размышляя, с чего бы начать, чтобы показать класс этому Гречаннику, Гречанник сам показал мне класс. Он стал извлекать со дна своего модного «дипломата» абрикосовские «фигулинки» — гребень, набор и прочие вещественные доказательства. Мазер покосился на них без видимого интереса. Гречанник, выставив на больничной тумбочке коллекцию драгоценностей, перешел к чтению вслух показаний шофера «Совтрансавто», заявившего, что не кто иной, как господин Мазер поручил ему перевезти мешок с ценностями через советскую границу.

Господин Мазер слушал все это очень спокойно. После того как Гречанник захлопнул папку с бумагами, долго молчал. В палате стало тихо, было только слышно, как за окном воркует голубь.

— Госпожу Соя-Серко я знаю уже не один год, — услышали мы бесстрастный голос. Это было тем более неожиданно, что начал он как бы с середины. Я судорожно схватился за бумагу и ручку и стал записывать показания Мазера слово в слово.

«Часто бывал в ее великолепной квартире в районе Арбата, — писал я, — где мы договаривались об обмене товарами. А вот с господином Леоновичем я познакомился несколько позже по рекомендации той же Аллы Александровны. И тоже в Москве, осенью 79-го года. Имел с ним деловые, коммерческие отношения. Суть наших коммерческих операций заключалась в том, что совместно с личными вещами сотрудников нашего посольства в Москве я неоднократно увозил в СССР в значительных количествах женские головные платки с люрексом, дамские шубы из искусственного меха, американские джинсовые костюмы, вельветовые брюки французского производства, видео-кассеты, ручные часы марки „Ориент“ и „Сейко“ и другие товары. В виде встречного груза Леонович приготавливал для меня иконы, картины, серебряные монеты, различную религиозную утварь и антиквариат. Эти товары я отправлял в Европу на грузовиках нашего посольства или прибегал к помощи „Совтрансавто“. Шоферов мне поставлял тот же Леонович… Что же касается гребня с бриллиантами и набора из резной кости, то эти вещи я купил у госпожи Соя-Серко в гостинице „Украина“ в конце прошлого месяца. Для провоза этих ценностей через таможенный пост нужен был официальный документ, что эти вещи не представляют значительной ценности и прочее. Вот почему Леонович повез меня к своему знакомому, директору магазина. Для него оформить документы было несложно. Госпожа Соя-Серко тогда ожидала нас в „жигулях“, напротив комиссионного магазина…»

Записав показания, я задал Мазеру вопрос:

— Скажите, а инженера Ракитина из «Внешторга» вы знали?

— Как его имя? — уточнил Мазер.

— Виктор. Виктор Николаевич.

— Нет, не знал, — твердо сказал Мазер.

И я подумал: «Сейчас бы подключить детектор лжи к башке или другим твоим органам, черт бы тебя побрал, тогда бы мы наверняка знали — брешешь ты или правду говоришь», а вслух сказал:

— Господин Мазер! Ваши действия подпадают под статью семьдесят восьмую уголовного кодекса о контрабанде. Ответственность довольно суровая — от трех до десяти лет. Если же вы подробно расскажете обо всех известных вам преступлениях, то согласно пункту девятому статьи тридцать восьмой облегчите себе положение…

Мазер глянул на меня искоса и вдруг спросил:

— Простите, вы действительно прокурор? У нас такой молодой человек не может быть прокурором…

Я вынул свое кожаное удостоверение и помахал им перед носом фирмача, чтобы он увидел золотые буквы «Прокуратура СССР».

Удовлетворившись видом моей красной корочки, Мазер произнес:

— Тогда у меня есть официальное заявление! Я должен срочно вернуться на родину, а в обмен на это я готов раскрыть некоторые секреты советской государственной прокуратуре… О незаконных операциях некоторых западных фирм с некоторыми руководителями вашего Внешторга и… другого ведомства!

У меня даже сердце зашлось от такой новости:

— Господин Мазер, вы можете изложить мне все, что считаете нужным.

Мазер обвел глазами присутствующих, давая понять, что он хочет говорить со мною наедине, и я было уже раскрыл рот, чтобы выпроводить лейтенанта Гречанника и майора Погорелова, как вдруг вперед, по-петушиному, выступил Гречанник и произнес:

— Товарищ Турецкий не прокурор. Он следователь, даже стажер следователя! По надзору за такой категорией дел, как ваше, для иностранцев есть особый прокурор, Фунтов!

Вот сволочь! Я задохнулся от бешенства — это ж надо было открывать свой поганый рот и вылезать с такой глупостью!!!

— Тогда это меняет дело, — тут же заговорил Мазер, — я настаиваю на встрече с господином Фунтовым, если уж меня не может принять главный московский прокурор.

Я готов был задушить этого проклятого Жозефа, но, сдерживая злобу, стал занудно объяснять Мазеру, что, по мысли самого Ленина, наша советская прокуратура — единственный в стране орган единоначалия, что беседа со мной все равно, что беседа с самим Генеральным прокурором. Что у нас нет законности курской или калужской, как говорил тот же Ленин, а есть одна-единственная законность и прочее… Но коммерсант Мазер меня больше не слушал. Он твердил свое:

— Пожалуйста, организуйте мне встречу с вашим главным прокурором или, в крайнем случае, с господином Фунтовым! Пожалуйста, организуйте мне встречу с вашим главным прокурором или, в крайнем случае, с господином Фунтовым!

При этом он вытянул из-под подушки сложенные втрое листы, помахал ими передо мной и снова засунул под подушку, скривившись при этом от боли.

Злой, как черт, я заставил его расписаться в протоколе, оставил Гречанника организовывать его безопасность, а сам, в сопровождении толстого Погорелова, направился в прокуратуру. Там меня должен был ждать Меркулов.

* * *

Мы вошли в кабинет. Меркулов разговаривая по телефону. Тон его был чрезвычайно встревоженным.

— Вы дежурный врач? С вами говорит Меркулов из городской прокуратуры… Как состояние здоровья Мазера? Да, да — иностранца!

Прикрыв за собою двойную дверь, я и Погорелов стояли у порога, вслушиваясь в беседу Меркулова с дежурным врачом. Возле наших ног расплывались лужицы тающего снега.

— Как… Как это в тяжелом состоянии? Какая операция предстоит? Вы, доктор, явно его с кем-то спутали. Мой помощник его только что допрашивал… Когда это случилось?

Выслушав то, что ему сказали, Меркулов остался сидеть с трубкой в руках. Из мембраны неслись гудочки отбоя — ту, ту, ту…

— Ну и негодяи, — задумчиво произнес Меркулов, — похоже и этого убрали…

— Как убрали? — спросили мы с Погореловым одновременно.

До нас и в самом деле не доходило сейчас — как это Мазер в тяжелом состоянии, если всего каких-нибудь тридцать минут назад мы его допрашивали, хотя и не совсем здорового, но и не умирающего? Что там приключилось за эти полчаса в институте Склифосовского? Мы с Погореловым, наверное, походили сейчас на двух пациентов психбольницы имени профессора Кащенко, пациентов, которым далеко ещё до выписки…

— Машину вы хоть не отпустили? — Меркулов посмотрел на красную, потную физиономию Погорелова.

— Нет.

— Тогда едем! — схватив пальто и нахлобучив шапку, он направился к выходу.

Через двадцать пять минут мы были в институте Склифосовского.

— Доктор! Ну что с Мазером?

Врач вышел из операционной в сопровождении двух медсестер, приостановился у дверей, ответил Меркулову:

— Умер… Не приходя в сознание… Мы ничего не смогли сделать…

— Что с ним? Я — следователь, вот мое удостоверение. Можете не скрывать, что с ним?

— Зачем скрывать? Пойдемте… — белый халат скрылся за бесшумной дверью. Мы последовали за хирургом.

На операционном столе лежал Мазер. Я не узнал его — изможденное мертвенно-бледное лицо, синие губы, запавшие глаза. Меркулов склонился над изголовьем.

— Скорее всего, отравление, — перехватив взгляд Меркулова, сказал хирург, — думаю, это — синильная кислота. Завтра узнаем точно. Вскрытие покажет, вскрытие пока ещё — самая точная область современной медицины!

Через несколько минут, наскоро побеседовав с медсестрами, нянечками, врачами и с Гречанником, мы уже знали, что произошло в спецпалате, где лежал Мазер.

Не только мы с Погореловым оставили Гречанника «на стреме». Такую же команду он получил и от комитетского капитана Рашилина, пообещавшего прислать своих сторожей часикам к девяти. Но терпения у лейтенанта хватило лишь на десять минут, после чего он вызвал сестру, а сам устремился вниз, на первый этаж, чтобы позвонить знакомой девице. Сестра тоже оказалась не из терпеливых, она отлучилась «на минуточку». И этого было достаточно. В эту «минуточку» в спецпалату вошла процедурная сестра — принесла Мазеру болеутоляющее средство. Дождавшись, когда больной принял лекарство, эта процедурная сестра, по описанию случайных свидетелей — темноволосая, лет под тридцать, с резкими, четко выраженными чертами лица и глубоко посаженными темными глазами, вышла из палаты и направилась к служебному выходу… Такой служащей в отделении не оказалось. Но это выяснилось, когда в палату вернулась настоящая медсестра. Сестра взглянула на больного, схватила за руку, стала щупать пульс. «Похоже, коллапс, — сказала она вошедшему Гречаннику, — побудьте здесь, я сбегаю за врачом». Вскоре целый сонм эскулапов окружил Мазера. Но было уже поздно…

Слушая эти объяснения, Меркулов весь кипел от негодования. Заявления Мазера на имя московского прокурора мы не нашли. Оно исчезло вместе с «процедурной сестрой».

Меркулов набрал «02», вызвал следственно-оперативную бригаду из ГУВД, оповестил «смежников», как-никак это дело числилось за ними. Дождавшись приезда следователя Боровика, длинного глистообразного парня, мы вышли из первого отделения института Склифосовского. Меркулов торопился. Предстоял обыск у мадам Соя-Серко, шеф не хотел, чтобы и здесь нас ждал очередной провал…

5

Соя-Серко жила в сине-стеклянном небоскребе на улице Танеевых, рядом с Сивцевым Вражком. Слева — жилой домик отца русской авиации Российского, справа — старый барский дом, заколоченный грубыми досками. Здесь когда-то жил писатель Герцен. Напротив же сверкающий свежей краской лубочный дом-музей композитора Танеева.

Меркулов, Погорелов, я и двое понятых, мужик и баба, вылезаем из милицейского рафика. Навстречу двое прилично одетых мужчин. Один из них сказал другому:

— Новый-то чересчур круто берет! За неделю пятерых министров смахнул! А наш-то Рыжков, слышь, сам на себя руки наложил, тюрьмы испугался! Ну и дела…

Что они заговорят, когда узнают про операцию «Экспорт»?

Мы вошли в просторный вестибюль. В мощном лифте поднялись на девятый этаж. Открыла нам Соя-Серко, удивленно вскинув брови:

— С обыском? Ко мне? Вы с ума сошли! — и почти растерянно: — Я же потерпевшая!

— Да что вы говорите, Алла Александровна? — съехидничал я, припоминая вчерашний допрос. Но Меркулов приказал мне заткнуться, отстранил хозяйку и шагнул через порог. Взгляд, которым она окатила Меркулова, мог заморозить воду — такой стужей от него повеяло.

— Нет, я этого так не оставлю! — она бросилась к телефону. Но Меркулов уже держал трубку: назвав себя, просил телефонную станцию не соединять данный номер с другими абонентами в течение трех часов.

Соя-Серко демонстративно хлопнулась в кресло в гостиной, взяла свежую «Литературку» с портретом Ленина и стала делать вид, что продолжает чтение, прерванное нашим приходом.

— И что же вы тут интересного вычитали, уважаемая? — спросил майор Погорелов, заглядывая через ее плечо.

— Интересного, говорите? — с вызовом переспросила хозяйка. — Знаете, отчего умер Достоевский?

— Как не знать! Стар был, оттого и помер, — быстро отреагировал Погорелов, но я даже не был уверен, читал ли он вообще Достоевского.

— Нет, не угадали, — зло засмеялась Соя-Серко, — великий писатель, к вашему сведению, умер от обыска! Да, да, от обыска! Почитайте об этом… К его соседу Баранникову, народовольцу, в 1881 году заявились жандармы. С обыском. Как вы сейчас ко мне. Как только Федор Михайлович узнал об этом, кровь хлынула у него горлом. Он захворал и умер, ясно?!

— Ну, с вами, уважаемая, этого не произойдет, — добродушно продолжил дискуссию Погорелов.

— Майор, не надо диспута, — прервал его Меркулов. — Приступим к делу!

Он вытащил из своего следственного чемодана постановление на обыск. Соя-Серко, почти не глядя, расписалась. Мы стали одну за другой обыскивать все комнаты и помещения этой огромной, прекрасно обставленной квартиры.

Меркулов, сняв не только пальто, но и форменный китель, делал самую черную работу: проверял стояк в туалете, шарил в плите, ползал под диванами. Бусинки пота уже выступили на его лбу, на щеке чернела сажа. Но шеф не унывал. Я знал, что аристократ Меркулов скучает лишь от безделья, работа всегда веселит его.

Я возился в обширной библиотеке Соя-Серко. Меркулов острил:

— Работайте, работайте, милорд! Чем ленивее человек, тем больше его труд похож на подвиг!

Я не принял его шутливого тона и сказал вполголоса:

— Того, чего мы ищем, тут нет. Тут только проза, поэзия и прочие жанры.

Меркулов усмехнулся:

— Эх, милорд, милорд! Разве вы не знаете, все жанры хороши, кроме прозы жизни?

«Что это с ним сегодня? — подумал я. — Чего это он так расшалился, говорит одними афоризмами! К добру ли это?»

Поручив мне стеллаж с классикой, Меркулов склонился над полкой с дореволюционными изданиями. Прошел час. Лишь мелодичный звон часов в гостиной напоминал о бренности нашего существования. Я перебирал увесистые тома Толстого, Бальзака, Диккенса, Теккерея. Меркулов же не спеша, как бы смакуя, листал «Учреждение судебных установлений», «Курс истории русской литература XIX века», роман Чарской. Время от времени, словно книголюбы в книжной лавке, мы обменивались репликами.

— Взгляните! Первое издание «Двенадцати стульев»!

— Что стулья! — отвечал Меркулов. — Догадайтесь, что у меня в руках? Брюсов! Первая книжица стихов! Вот это действительно — редкость!

В литбеседе промелькнуло ещё полчаса. Листая все эти книги, альбомы с марками, открытками, я думал: «А эта дама, черт побери, просто какой-то граф Монте-Кристо в юбке! Какие же у нее несметные сокровища! Интересно, на сколько тысяч все это тянет?»

Именно в этот момент Меркулов произнес: «Кон-фа-бу-ля-ция»! Честно говоря, я никогда не слышал этого слова. Произнесено оно было громко и по слогам, явно чтобы привлечь наше внимание. И он достиг результата. Мы все, словно по команде, повернули головы в его сторону. Физиономия Меркулова сохраняла серьезность, но смешинки в глазах выдали его. Я понял. Меркулов начинает свое очередное представление. ещё не была ясна причина розыгрыша, но то, что сейчас будет выдан небольшой скетч, я уже догадался, зная прошлые штучки советника юстиции Меркулова.

Скорее всего, чувствовал я, он что-то надыбал. Хочет закрепить какое то доказательство. На следственном языке это означает — «внесение в протокол обнаруженной на глазах обвиняемых и понятых какой-нибудь важной улики».

Произнеся «кон-фа-бу-ля-ция», Меркулов выдержал хорошую паузу и потом сказал:

— Товарищи, да и вы, Алла Александровна, подойдите-ка, пожалуйста, поближе!

Участники обыска — и майор Погорелов в расхристанной рубахе, и понятой — бритоголовый дядька в полувоенном френче, и понятая — аппетитная курносая блондинка в цветастом платье, все разом двинулись к полке, возле которой стоял следователь Меркулов.

— Алла Александровна, — персонально обратившись к Соя-Серко, сказал Меркулов, — вы, как я уже понял, человек начитанный. Объясните, пожалуйста, моему помощнику, что такое конфабуляция! Сможете?

— Почему бы нет? Объясню! — запахнув на груди атласный халат, ответила Алла Александровна. — Конфабуляция, вы слушаете меня, Александр Борисович? Это — своеобразное психическое заболевание. Это стремление выдавать желаемое за действительное. Понятно?

— Понял, — серьезно ответил я.

Она добавила:

— По-моему, этой болезнью страдают некоторые товарищи. Из наших доблестных рабоче-крестьянских органов! Хотя пора бы и вылечиться от этой хвори. Со сталинских времен все-таки тридцать лет прошло!

Меркулов не среагировал на «сталинские времена».

— Благодарю вас, Алла Александровна! Вы совершенно правильно все объяснили. Товарищ Турецкий теперь на всю жизнь запомнит, что такое конфабуляция, и не будет принимать желаемое за действительное!

Как бы автоматически, Меркулов снял с полки очередной том. Это была подборка журнала «Нива» за 1913 год, вделанная для сохранности в толстый прочный дерматиновый переплет. Мы все наблюдали за действиями Меркулова. Он стал листать журнал, страницу за страницей. Мелькали глянцевые снимки, четкие иллюстрации, красиво оформленные статьи. То была дореволюционная, непонятная Россия. Когда Меркулов пролистал «Ниву» до корки, он неожиданно перевернул журнал вверх тормашками. На ковер с мягким звоном упала бело-зеленая открытка. Я нагнулся и поднял тонкий, но тяжелый металлический брусок. На углах «открытки» стояла цифра «100». Какие-то черно-белые надписи были выполнены на английском языке, а посредине красовался овальный портрет добродушного старика с двойным подбородком. Присмотревшись, я прочитал «Франклин» в зеркальном изображении. Мамочка моя, да это же клише стодолларовой банкноты! Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

Я глянул на Меркулова. Он все ещё держал в руках журнал, подняв его высоко перед собой, как бы для всеобщего обозрения. В толстом переплете была сделана выемка размером с клише. Следователь по особо важным делам пристально смотрел в расширенные от страха глаза Соя-Серко:

— Откуда это у вас, Алла Александровна?

6

24 ноября 1982 года

В меркуловском кабинете накурено было невероятно. Дым от «Беломора» и «Дымка» стелился такими плотными, едкими слоями, что у меня сразу же, как только я вошел в кабинет, заслезились глаза, и я бросился открывать окно. Увлеченные беседой о наложении микрочастиц каких-то волокон, Меркулов и Грязнов не заметили ни моего прихода, ни открытого окна. Я разделся, сел за свой стол и стал слушать.

Это только в детективном романе — чем неожиданнее разгадка под занавес, тем интереснее, эффективнее чтиво. В настоящем следственном деле все не так, разгадка готовится по крупицам. И задача следователя вовсе не в том, чтобы придумать выигрышный ход, как думают некоторые писатели детективов, никогда не видевшие живого дела, а в том, чтобы не упустить ни одного факта или обстоятельства, подбрасываемых действительностью, вытаскивать рациональные зерна из огромных куч навоза, анализировать, сопоставлять, принимать решения, делать выводы. И мой князь Меркулов был не выдуманный, а всамделишний следователь. И вместо придумывания всяких там хитромудрых штук просто много работал. Не жалел себя. И других тоже…

В понедельник после хоккея Меркулов разыскал по телефону заместителя начальника Сокольнического угро подполковника Братишку, который, согласно инструкции, был ответственным за раскрытие убийства в Сокольниках. Подполковник явился на полночное свидание вооруженным различными отмычками. Предстояло отворить тяжелые запоры в квартире на Котельнической набережной, где жил Владимир Казаков-Крамаренко. Вообще-то, не мешало иметь постановление на обыск, санкционированный прокурором Москвы. Но Братишку никогда не волновал факт нарушения Конституции. Меркулова эта проблема волновала лишь отчасти: если в квартире Казакова найдется что-нибудь стоящее, то можно будет прикрыться 168 статьей процессуального кодекса: «в случаях, не терпящих отлагательства, обыск может быть произведен без санкции прокурора, но с последующим сообщением прокурору в суточный срок о произведенном обыске». Если они ничего не найдут, прокурору совсем не обязательно знать об обыске. Зачем волновать начальство понапрасну…

Братишка, словно натренированный вор-домушник,[4] за пару минут ловко справился с замками. Огромное помещение, состоящее из двух спаренных трехкомнатных квартир, было уставлено дорогой, но жутко безвкусной мебелью: на золотистых плюшевых диванах алели маки величиной с футбольный мяч, русалки дудели в какие-то немыслимые инструменты на гардинах цвета «бордо». При взгляде на стоявший в углу чешский бар Меркулову стало почти дурно: лицевая сторона бара была обтянута плотной желтой материей, на которой в неприличном танце сплетались не то головастики, не то сперматозоиды, увиденные в микроскоп. В столовой был накрыт стол к обеду на шесть человек — видно, Казаков ожидал к воскресному ужину приличное общество. В хрустале бокалов отражался свет хрустальной люстры. Братишка «снял пробу» с английского джина, стоящего среди батареи импортных спиртных напитков, и разочарованно скривился от недостаточной крепости.

Ни в одном из многочисленных ящиков секретера, тумбочек, письменного стола не было найдено ничего интересного. В спальне Братишка извлек из-под кровати большой лист, на котором плакатными буквами были начертаны какие-то письмена.

— Абракадабра какая-то, — проворчал подполковник.

Меркулов взял лист и рассмеялся:

— Господи! Он ещё хотел слыть аристократом!

На листе русскими буквами были изображены четыре английских фразы:

Ай эм сорри.

Ду нот уорри.

Сан оф э бич.

Факинг бастард.

Меркулов попытался перевести «абракадабру» на русский язык, но его знаний хватило только на первые три фразы. Подполковник с раскрытым ртом восхищенно смотрел на следователя…

Братишка открыл дверь в последнюю комнату:

— Прошу в музыкальный салон!

У стены стоял огромный концертный «Стейнвей», в одном углу — стерео системы «Грундиг», в другом — телевизор «Сони» и американский приемник «Реалистик».

— Как-то не верится, что этот король конюшни сидел тут и наигрывал полонез Огинского, — сказал Меркулов. Он подошел к роялю и сдвинул с его крышки одним махом штук двадцать фигурок; Братишка подхватил бронзовый штопор в форме писающего мальчика и с тупым видом уставился на него. Меркулов с изумлением услышал, как подполковник с расстановкой сказал на чистом английском языке:

— Сан оф э бич.

Меркулов поднял крышку, заглянул внутрь:

— Возможно, я ошибаюсь, но трупов тут, кажется, нет. Есть, однако, кое-что другое…

Меркулов вытащил из инструмента обшарпанную папку с замусоленными завязками. В папке были документы — удостоверения героев Советского Союза и Социалистического труда, паспорта, депутатские книжки, партбилеты и прочее. Среди бумаг был и партбилет «бездарного коммуниста» Волина, заложенный за десять тысяч рублей.

— Это дело придется изъять, — обратился Меркулов к Братишке. Подполковник безмолвствовал. — Вы здесь, товарищ подполковник?

— Здесь… — сдавленным голосом сказал Братишка.

Меркулов с интересом глянул через плечо начальника Сокольнического угро. Шумно сопя, Братишка медленно листал американский календарь плейбоевского издания. Костлявые красотки сладострастно облизывали губы, корячились перед фотообъективом в гинекологических позах и выставляли тощие зады, словно для проктологического обследования.

— Я вам дарю эту штуку, товарищ Братишка, только давайте сначала займемся делом.

Меркуловская реплика не возымела никакого действия. Он махнул рукой и снова направился к роялю. На этот раз он извлек из «Стейнвея» нечто вроде школьной азбуки: на большие куски бархата были нашиты кармашки-ячейки, в которых оказалась целая коллекция орденов, медалей, значков. Одних орденов из драгоценных металлов было, наверно, штук сто. На черном рынке эти игрушки стоили хороших денег: за звездочку Героя дают пять тысяч, за орден Красного Знамени — две с половиной, за орден Ленина — тысячу рублей. Коллекция содержалась в образцовом порядке — каждая ячейка имела свое наименование. Одна из ячеек в разделе значков с надписью «Мастер спорта» была пуста.

— Товарищ Братишка, организуйте, пожалуйста, понятых. Будем проводить обыск по всем правилам, — как можно строже постарался сказать Меркулов и с изумлением услышал в ответ:

— Интересно, сколько в Америке получает полицейский? Небось, тыщи две в месяц…

— Что-о-о?!

— А в моем-то чине, может, и все три…

— Послушайте, подполковник, если вы сейчас же не пойдете добывать понятых, то я на вас донесу в органы государственной безопасности, что вы собираетесь удрать за границу, соблазненный западной пропагандой. — Меркулов еле сдерживался от негодования и смеха. Братишка простодушно хихикнул в ответ, как-то по-детски развел руками и поплелся к двери. Меркулов видел, что этот маленький толстый человек в милицейской шинели был все ещё во власти своих дум о сладкой западной жизни…

Меркулова уже давно мучила жажда. Он пошел в кухню, открыл холодильник и достал бутылку боржоми. Пил ледяную газированную воду из горлышка, с наслаждением ощущая легкий привкус йода. Когда допил бутылку, заметил, что кухня была недавно отделана по последнему крику моды и должна была, вероятно, производить впечатление подземного грота. От серо-зеленых стен ещё исходил слабый запах свежей краски.

Вскоре вернулся Братишка с двумя понятыми — дворником и его женой. Где в полночь найдешь других?

— Хорошо, подполковник, пусть понятые… — дальше Меркулов не мог вымолвить ни слова, потому что увидел, что Братишка держит в руках… клетчатое пальто.

Он подошел к Меркулову ближе, значительный и просветлевший, даже ростом стал вроде бы выше.

— Зашел я в квартиру к Янко, дворнику то есть. Глядь — а на вешалке это клетчатое пальто. Спрашиваю — откуда. Тут Янко и объясняет…

Теперь настала очередь дворника — тощего смуглого мужика.

— Я с товарищем Казаковым не знався. Знав тильки, шо он большой чоловик, у гастрономе у центре робыть, добре робыть — живэ богато. Щипачи[5] усе его як биса злякаются, хочь он и грамотный…

В ночь с семнадцатого на восемнадцатое ноября Янко сжигал в котельной разный мусор: тряпье, бумаги и прочее барахло, Примерно в полвторого кто-то спустился в котельную. Янко посмотрел сквозь щелку дощатой перегородки — Казаков засовывал большой газетный сверток в печку. Когда Казаков ушел, Янко выхватил из огня уже схватившийся пламенем сверток, повалял по полу, чтобы загасить огонь, и развернул. В зеленой сумке с клапанами — такие можно купить только на валюту в «Березке» — было скомканное мужское пальто в клетку, черный костюм — пиджак и брюки, высокие эфэргэшные коричневые ботинки. Грех было сжигать такое ценное барахло, и дворник прихватил все это домой.

Меркулов потянул к себе рукав клетчатого пальто и удовлетворенно хмыкнул — на ворсистой поверхности отчетливо проступал серо-зеленый мазок. Следователь снял абажур с одной из настольных ламп и долго водил светом вдоль стен кухонного грота. Потом хмыкнул ещё более удовлетворенно и стал решительно портить модерновый дизайн, соскребая краску с фальшивого гранитного камня.

Пока он составлял протокол обнаружения и изъятия вещественных доказательств, Братишка по всем правилам криминалистической техники упаковывал их в целлофановые мешки и мешочки, а чета Янко сидела на краешке плюшевого дивана. Мало-помалу дворник стал чувствовать себя героем дня, и к моменту подписания следственных бумаг он уже по-хозяйски развалился на огромных маках, выставив на середину комнаты длинные тощие ноги в носках домашней вязки и галошах…

* * *

Меркулов передал на экспертизу вещдоки и поставил 154 вопроса перед экспертами.

Надо отдать должное современной криминалистике — она прямо-таки достигла умопомрачительных высот. На 154 вопроса Меркулова эксперты дали по крайней мере 140 удовлетворительных ответов. Экспертиза использовала метод эмиссионного спектрального анализа микрочастиц вещества для идентификации. И вот сейчас Меркулов с Грязновым занимались чем-то вроде классификации полученных сведений по степени их важности для следствия.

Во-первых, на клетчатом пальто Казакова эксперты обнаружили частицы волокон с пальто Ракитина, с замшевой юбки Куприяновой, не говоря уже о частицах кухонной окраски, видимых невооруженным глазом. В свою очередь, на соскобе со стены грота были обнаружены приставшие волокна с клетчатого пальто. А поскольку ремонт кухни в квартире Казакова начался в среду (согласно показаниям бригады художников-халтурщиков), это доказывало, что в день убийства Володечка был одет в это самое пальто.

Во-вторых, криминалистами были взяты пробы подногтевого содержимого с рук Казакова и поверхностного слоя кожи с его лица, в тех местах, где должна расти борода. Операция эта большого труда не составила по причине полной отключки сознания Казакова. К радости криминалистов Казаков не отличался страстью к гигиене, и под его ногтями было просто скопище разнообразных микрочастиц: кирпичей, найденных на месте происшествия в Сокольниках; проволоки, которой был задушен Ракитин; шарфа, принадлежащего балерине. Все эти микрочастицы были выявлены спектральным анализом почвы Сокольнического парка, извлеченной из-под ногтей Казакова. Тем же способом было обнаружено наличие клеевого состава на коже лица Казакова, которым он прилеплял свою бороду.

В-третьих, зафиксированная на месте происшествия дорожка следов была оставлена немецкими ботинками Казакова…

В-четвертых… в-десятых… в-сорок пятых…

— Так что Казакова-Крамаренко мы, можно сказать, изобличили полностью, — заключил Меркулов и извлек из ящика стола не дающие ему покоя дедовские часы. Он принялся полировать их бархоткой, как будто от этой дурацкой операции часики могли помолодеть эдак лет на сто. — А вот со вторым дядькой у нас что-то ничего не выходит, ребята. Кстати, на пиджаке Казакова никаких следов от прикрученного значка не найдено…

7

Прокурор-криминалист Семен Семенович Моисеев, профессор своего дела, бывший командиром танковой роты во время Отечественной войны, которая оставила ему на память раздробленное колено и пяток медалей, буквально скисал перед любым начальником, потому как по рождению, так и по паспорту числился он стопроцентным евреем. А это означало, что при первом же сокращении штатов он был первым кандидатом на вылет в соответствии с секретной инструкцией о дальнейшем улучшении работы с кадрами.

Вот и сейчас, в то время, как мы — Меркулов, Грязнов и я, — созванные Леней Пархоменко в кабинет криминалистики для очередной накачки по делу Ракитина, в пол-уха слушали набившие оскомину сентенции начальника следственной части, усевшись вдоль нерационально длинного стола, Семен Семенович суетился между шкафами, хромая от этой суеты сильнее, чем обычно, и пытаясь без надобности оправдываться в несовершенных им грехах.

— Да сядьте вы, пожалуйста, Семен Семенович, — раздраженно сказал Пархоменко, и Моисеев тут же послушно сел на подвернувшийся стул в дальнем углу, прошамкав что-то извинительное — с зубами у него тоже не все было в порядке.

Все с облегчением вздохнули, когда Пархоменко, наконец, смотался, и можно было заняться делом.

Только что из ВНИИ судебных экспертиз доставили с нарочным толстые пакеты с фототаблицами, диаграммами и заключениями комплексной судебно-медицинской и судебно-баллистической экспертиз и коробку с пистолетами, гильзами, патронами и прочими боеприпасами.

С фотографий на стенах на нас смотрели знаменитые криминалисты мира: усатый француз Альфонс Бертильон, первый в мире предложивший научные методы в криминалистике, крутолобый австрийский следователь Ганс Гросс, автор «Настольной книги криминалиста», интеллигентный брюнет американец Колвин Годдард, выдающийся баллист, русский ученый Евгений Федорович Буринский, открывший и внедривший в практику метод цветоотделительной фотографии… С интересом вслушивались они в наш разговор, и, судя по выражению их лиц, суть проблемы была им совершенно понятна.

Моисеев с невероятной быстротой «засервировал» стол на семь персон — вместо блюд лежали четыре настоящих пистолета и три картонных, рядом с ними, словно вилки с ножами, гильзы и пули. Криминалист взял картонные модели пистолетов, наложил одну на другую и, аккуратненько расположив в ряд три гильзы и три слегка деформированных пули, ткнул пальцем в заключение экспертизы:

— «…поскольку следы на пулях, извлеченных из тела Куприяновой, Леоновича и Мазера, четко отобразили микрорельеф стенок канала ствола, то по совокупности отобразившихся признаков можно прийти к выводу, что во всех трех случаях выстрелы произведены из одного и того же оружия, которое идентифицировано как пистолет парабеллум-„Браунинг“ девятого калибра», — скороговоркой прочитал он. — А это значит, что пистолета номер семь в вашем деле не существует. Пистолет номер пять принадлежит сержанту милиции Замотаеву. Пуля девятого калибра, выпущенная из этого пистолета, застряла в деревянной обшивке потолка вагона. Казаков же был ранен вот этой пулькой калибра 7,65 из иностранного пистолета, предположительно системы «Кольт». — И Моисеев указал на картонку с номером «5». — Баллистическая экспертиза установила, что стреляли в Казакова не из первого купе, где находился сержант, а из туалета…

Моисеев убрал «Макаров» и пулю в коробку и продолжал:

— Дальше мы имеем наш отечественный ТТ калибра 7,62, под номером «3». Ну что ж, ТТ как ТТ, с ним все ясно — именно из него выпущены найденные три пули, которыми были ранены наши товарищи Гаибов и Нагорный. У Казакова была найдена заряженная «Беретта» тридцать второго калибра, изящная импортная штучка, проходит у нас под номером «6». Эти два пистолетика я бы вам, Константин Дмитриевич, советовал держать в уме, но практически они в вашем дельце роли не играют… — Семен Семенович отложил ТТ и «Беретту» в сторону и спросил: — Что вы на это скажете, Константин Дмитриевич?

— Ничего хорошего. Все так же неясно, как и в день убийства. — Меркулов окинул взглядом оставшиеся на столе две картонки. — Значит, Александр Борисович, — обратился он ко мне, — ищем два пистолета — парабеллум-«Браунинг» девятого калибра и этот «Кольт»-7,65. Из «Браунинга» убили Куприянову и Леоновича, стреляли в Мазера, из «Кольта» сделали дырку в голове Владимира Георгиевича Казакова.

И вот тут-то Грязнов задал вопрос:

— А кстати (при чем тут было «кстати», я не понял), нашли вы эту «Лесю»?

Со мной что-то произошло. Я начисто забыл, что это был большой наш секрет. И я уже раскрыл было рот, чтобы поведать Славе о нашем путешествии в Болшево, к Люциану Германовичу Ромадину, как вдруг увидел равнодушно-непроницаемое лицо своего начальника, осекся, прикусил язык, придал своему лицу значительное выражение и с подчеркнутым вниманием стал рассматривать портрет французского ученого Марена Марсенна, впервые в 1644 году употребившего термин «баллистика».

Меркулов же очень спокойно ответил Грязнову:

— Конечно, Слава, нашли.

— И что?

Я затаил дыхание и к великому удивлению услышал, как Меркулов продолжил, не моргнув глазом:

— А ничего. Подруга Куприяновой по имени Алиса привезла из-за границы парфюмерию, за которую балерина должна была уплатить пятнадцать рублей. Вряд ли она теперь сможет вернуть долг…

Грязнов усмехнулся, криво так, как только он один умеет, сказал:

— Ясненько, Константин Дмитриевич.

Я скосил глаза на Меркулова, но тот что-то уже писал на листе бумаги. Грязнов поднялся со стула, нацепил фуражку, обратился к Меркулову:

— Если я вам не нужен, товарищ начальник…

— Нет, нет, Слава, не нужен. Мы с Александром Борисовичем сейчас поедем в Лианозово, по блатным делам, за авточастями.

— Ну, общий привет, тогда я отбыл на Петровку, — приложив ладонь к фуражке, Грязнов удалился.

Моисеев наводил порядок в криминалистическом кабинете. Меркулов поманил меня пальцем и, когда я почему-то нерешительно подошел к нему, протянул мне только что написанную им бумажку:

«Саша, немедленно из автомата позвони Куприянову, объясни, что Леся — это Алиса Федоровна Смитюк, телефон 218-74-21, живет в районе Останкино. Вопросы потом».

Я скатился с лестницы, перебежал на другую сторону Новокузнецкой к ряду телефонных будок. Набрав куприяновский номер, я повернулся лицом к проходу и увидел, что в будке напротив с кем-то говорит по телефону член нашей следственной бригады капитан милиции Грязнов…

8

«…Точно! Звонил я в Прокуратуру Союза, разговаривал с Генеральным прокурором… Он тогда попросил все изложить на бумаге, сказал, что примет меры… Я и написал это письмо. Я же депутат, мать твою за ногу, а не валенок какой-нибудь! И сейчас считаю, что правильно сделал! До каких это пор можно терпеть беззаконие, понимаешь! В центре Москвы, понимаешь, среди дня в твою квартиру вламываются жулики, крадут, понимаешь, коллекционные ценности, и все шито-крыто!..»

Майор Погорелов стоял у окна своего кабинета и, наблюдая привычную уличную суету, слушал магнитофон с записью показаний известного летчика-космонавта генерал-майора Павла Поповича. Голос у космонавта взрывчатый, моторный. Майор Погорелов был не в духе. Вот уже вторые сутки Романова по нескольку раз в день с нескрываемой иронией интересуется его достижениями в деле Соя-Серко, а никаких достижений нет. Если не считать одного факта. Вчера по указанию следователя Меркулова майор ездил в городок космонавтов «Звездный» — это рядом с Калининградом под Москвой — и беседовал по душам с Поповичем, он сейчас большая шишка, заместитель начальника Центра подготовки космонавтов. В жизни Павел большой хохмач, недавно даже со своими шуточками опубликовался на шестнадцатой странице «Литературки», и вообще ничто человеческое ему не чуждо. Несколько лет назад он проходил по уголовному делу, которое «разрабатывал» по оперативной линии Погорелов, и чуть сам не загремел — его собственную «волгу» с его собственного ведома мошенники десять раз продали фруктовым спекулянтам из Закавказья, а долю за «демонстрацию» машины отдавали Павлику.

Погорелов нажал кнопку обратной перемотки, снова запустил пленку, стал вслушиваться в речь космонавта. Фонограмма — не протокол. Строчками невозможно передать тембр голоса, интонацию, напряженность устной речи. Живой, непосредственный рассказ куда лучше, чем слова в протоколе, причесанные следователем.

«…Милиция! Вот кто у нас бездельники! Ни хрена не делают, понимаешь! Ты, Погорелов, не обижайся, я про районное звено! Нет чтоб это жулье за хобот и на солнышко, покрывают самым бессовестным образом. Приходят, значит, ко мне ребята — Грачев и Соломин, порядочные парни, между прочим, в Торговой палате работают, и говорят, мол, так и так, Паша, у нашей с тобой общей знакомой, у Аллочки Соя-Серко, прямо с Арбатской квартиры свистнули антиквариат и прижучить за это некого, а милиция воров не ищет. Я тогда спрашиваю, почему, мол, самой Алле ко мне не обратиться, мы же знакомы? Они замялись, отвечают, что занята она очень и тому подобное… Тогда я позвонил Саше Рекункову. Он реагнул и дело переадресовал в горпрокуратуру, где следователи поживей и почестней, чем у вас в милиции… Ты уж, Погорелов, на критику не обижайся!..»

Погорелов нажал кнопку «стоп» и стал листать протоколы допроса свидетелей, допрошенных им за эти два дня. В них на первый взгляд не было ничего примечательного. Но только на первый…

Он пробежал глазами показания Соя-Серко — обычные увертки, как у большинства подозреваемых, — «не знаю», «не помню», «не видела», «не слышана», «не согласна». Ага, вот одно из первых противоречий… «Когда я поняла, что милиция нашего Ленинского района не собирается активно искать преступников, я обратилась за помощью к Павлу Поповичу»… Теперь показания самого Поповича: «…Приходят, значит, ко мне ребята — Грачев и Соломин…» Соя-Серко врет безбожным образом — ни к какому Поповичу она лично обращаться и не думала… Почему? На этот вопрос ответ дают работники Торговой палаты Грачев и Соломин. Погорелов ставит ещё одну кассету, слушает. Голос, в отличие от первого, размеренный, ровный, не уходящий ни вверх, ни вниз.

«…Обычно принято думать, что человек способен обманываться только в розовой юности… Я же обманулся в тридцать с гаком… Никогда не думал, что Алла Серко способна на такое… Видите ли, товарищ майор, как бы это поточнее выразиться… в наших условиях, я имею в виду советскую жизнь, не принято открыто хранить свои сбережения. В ОБХСС могут спросить — откуда это у вас, дорогой товарищ Грачев, статуэтка из чистого золота? — поэтому и я, и Соломин, ещё некоторые — обратились к Алле — пусть наши вещицы у тебя побудут, в коллекции. У тебя ведь она законная, сто лет родственники мужа собирают… Она согласилась. А в один прекрасный день прибегает: „Ужас! — говорит. — Накрылись все ценности, и ваши, и мои! Какие-то бандюги средь бела дня открыли хитрые замки, проникли в квартиру и унесли весь антиквариат…“ Ну, мы с Соломиным думаем — ладно, отыщется наша коллекция, если уголовный розыск за это как следует возьмется! Проходит, однако, день, неделя, месяц, а милиция ищет воров спустя рукава. Мы к Алле — пиши жалобы. Она, странное дело, отнекивается, говорит, что нечего с органами заводиться, пустой номер… А тут мы с Соломиным ее разговор по телефону подслушали, на пленку записали. Оказалось, что она наши вещицы продает, которые вроде бы из квартиры украли. Тогда мы и решились на такой ход — надо к кому-то из известных личностей обратиться, чтобы на милицию повлиять, следствие ускорить и, значит, Аллу на чистую воду вывести. Пошли к Поповичу…»

Погорелов позвонил в дежурную часть ДПЗ — Дома предварительного заключения, где содержалась Соя-Серко, и попросил привести заключенную из пятой камеры на допрос. Положив трубку, он подошел к сейфу, достал металлическую фляжку, глотнул водки из горлышка, зажевал мускатным орехом, чтоб, значит, отшибло запах спиртного, и стал дожидаться прихода арестованной.

«В болтологию с этой дамочкой я пускаться не стану, — решил он, — пощупаю, чем она дышит, что надумала, сидя в камере».

Взвизгнула ржавыми петлями дверь, пропуская надзирателя и Аллу. Надзиратель положил перед Погореловым квиток вызова и неслышно удалился. Соя-Серко тупо мазнула инспектора сонным взглядом, даже не кивнула, стояла с отсутствующим видом, словно лунатик.

Погорелов сказал очень вежливо:

— Добрый день, Алла Александровна. Прошу садиться.

Но Алла Александровна не откликнулась, продолжала стоять на месте, устремив в пространство свои карие, чуть припухшие от сна глаза.

Погорелов подошел к ней, взял за плечи, с усилием усадил на привинченный к полу стул. Отошел к своему столу и тогда спросил:

— Как вы себя чувствуете, голубушка?

Взгляд Соя-Серко не двинулся с места.

«Ага, мадам решила симулировать реактивное состояние, „косить“, то есть. Ну, тогда попробуем прямо в лоб». Погорелов сел за стол и уставился на Аллу. Та безмятежно смотрела на несуществующий предмет в воздухе.

Распознать симуляцию не так просто — потребуется стационарная судебно-психиатрическая экспертиза, а это, как минимум, два, а то и три месяца волокиты. Погорелову все эти штучки были давно известны, он матюкнулся про себя и бойким голосом, как ни в чем не бывало, начал разъяснять арестованной статью тридцать восьмую уголовного кодекса о чистосердечном раскаянии и прочих смягчающих вину обстоятельствах; потом перешел к устрашению — зачитал все двенадцать пунктов статьи тридцать девятой об обстоятельствах, вину отягощающих… Безжизненная маска царила на бледном лице Соя-Серко.

— Надеюсь, вы уяснили сказанное, гражданочка, и перестанете играть в жмурки с соцзаконностью и расскажете, кто надоумил вас совершить кражу из собственной квартиры, кто передал вам это вражеское клише для печатания фальшивых долларов и прочее, — Погорелов погрозил толстым пальцем, — например, как вам удалось отравить иностранца.

Погорелов не ждал ответа, поэтому очень удивился, когда Соя-Серко встала со стула, дернула из стены провод магнитофона и зашипела прямо в лицо майору:

— Не бери меня на понт,[6] мильтон хороший, чего ты тут мне питюкаешь, срать я хотела на твою мотню.[7] Будешь мне нахалку шить,[8] мой Иван[9] тебя завалит[10] в темном переулке… А теперь веди в камеру. Не видишь, что ли, невменяемая я!

Погорелов остолбенел:

— Что за ужасные выражения, гражданочка Соя-Серко? — с трудом выдавил он из себя. Но «гражданочка» уже снова превратилась в египетскую мумию. В это время распахнулась дверь, вошел его напарник по кабинету капитан Грязнов:

— Валентин, тебя «хозяйка» зовет!

«Хозяйкой» в отеле, конечно, звали Романову, и Погорелов пулей вылетел из кабинета, успев сказать:

— Слава, побудь тут с дамой, я мигом.

Когда скрипучая дверь закрылась за майором, Грязнов протянул Алле Александровне лоскутик папиросной бумаги. Та косо взглянула на капитана, но записку взяла, прочитала. В записке было всего несколько слов. Алла усмехнулась, взяла авторучку со стола Погорелова и, что-то черкнув на том же листочке, также с усмешкой ткнула записку в ладонь Грязнова.

9

У следователя по особо важным делам Меркулова в производстве было четырнадцать дел, для которых он с трудом вырывал окна, в основном для выколачивания отсрочек. Одним из них было дело о взятках в системе автотранспортного управления Моссовета. Срок расследования истек, и для испрашивания отсрочки нам надо было, согласно закону, проделать необходимые следственные действия, в целях чего Меркулов и наметил поездку в комиссионные автомагазины.

Я вернулся в прокуратуру после блестящего выполнения задания Меркулова и быстро написал своему начальнику записку: «Куприянову позвонил. Видел Грязнова в телефонной будке». Меркулов безмолвно чиркнул спичкой, сжег мое «донесение» и отправил пепел в урну, где уже покоился прах его задания.

В кабинет без стука вошел молодой парень, прикрепленный к прокуратуре шофер, весело спросил:

— Когда едем, товарищ начальник?

— Сию минуту, Гена!

Раздобыть машину в Московской городской прокуратуре для служебной поездки — проблема. Высокое начальство расхватывает их с самого утра — кому-то надо на совещание в горком, кому-то на похороны ветерана прокуратуры. Или чьей-нибудь супруге необходимо срочно сделать прическу в салоне «Чародейка». У этого Гены был сегодня нерабочий день, и он околачивался с утра в коридорах прокуратуры в поисках «блата» для починки собственного «москвича», на котором он и приехал. Он удачно подвернулся Меркулову под руку — тот в одну минуту договорился по телефону с дельцами-авторемонтниками и заполучил Гену на целый день в личные водители.

Мы отметились у Гарика в журнале служебных разъездов: «13 часов 00 мин. Лианозово, комиссионный магазин». В графе «прибыл» сделали прочерк, так как возвращаться обратно не думали.

— Давай, Гена, дуй в Южный порт, — сказал Меркулов, когда мы с трудом залезли в раздолбанный Генин «москвич» образца 1965 года.

— Вы ж говорили — в Лианозово, товарищ начальник?

— Да я, вот, вспомнил, что в Лианозово-то черный рынок функционирует с четырех до восьми утра… — начал Меркулов, но Гена обрадованно перебил его:

— Так в Южный порт это ж совсем рядом!

«Значит, Меркулов задумал очередную „внутреннюю“ операцию, отрывается от слежки», — подумал я.

В Южном порту нас ждали. Заместитель директора магазина авточастей, длинный, тощий эстонец Арво Свенович Линно, дал указание своим ребятам, и те поволокли Гену в недоступные простому смертному хранилища автобогатств. Меркулов говорил с Линно вполголоса. Тот открыл заднюю дверь и крикнул что-то по-эстонски. В кабинет вошел такой же длинный и ещё более тощий молодой эстонец, они поговорили между собой чуток на своем языке, и замдиректора сказал с сильным акцентом:

— Мой сын Гуннар. Он вас довезет, куда вы ему скажете, Константин Дмитриевич.

Гуннар, совсем без всякого акцента, подтвердил:

— Я сейчас свой «жигуль» подволоку к воротам, а вы туда топайте!

Перед тем, как выйти из гаража, Меркулов открыл свой портфель и вытащил оттуда… две совершенно ни на что не годных шляпы. Одну он натянул себе почти на уши, а другую неуверенно протянул мне, спросив при этом:

— Какой у тебя размер головы?

Я понятия не имел, какой у меня размер головы, лет десять ничего на голове не носил. Я с отвращением взял бесформенный кусок зеленого фетра.

— Ты, случаем, не прихватил фотоаппарат? — спросил я Меркулова. — Хороший кадр пропадает — кот Базилио и лиса Алиса удирают от бедненького Буратино…

— Вид, конечно, у нас нелепый, — начал оправдываться Меркулов, но в этот момент открылись автоматические ворота гаража. Ну и лицо сделалось у эстонца, когда он увидел наш маскарад…

Через пятнадцать минут Гуннар доставил нас к железнодорожной станции Нижние Котлы, где мы, все ещё щеголяя в дурацких шляпах, взяли билеты до станции Расторгуево.

В пустом вагоне электрички мы перевели дух и заговорили разом, будто близкие родственники, которые сто лет не виделись. Меркулов, спрятав чепчики в портфель, сказал:

— Давай по порядку, Саша. И экономь время — у нас всего двадцать пять минут.

Я рассказал Меркулову о встрече с Кассариным, о предсмертном письме отца, о матери. Он смотрел в мою сторону, но не на меня, а мимо, как будто целился в одну ему видимую мишень. И вдруг совсем без связи с тем, что я говорил, спросил:

— А как у тебя с Ритой?

И родной матери я бы не мог признаться, что люблю Риту, поэтому сам очень удивился, услышав собственный голос:

— Я… она… мы… в общем… собрались… пожениться… А какое это имеет отношение…

— Никакого.

Меркулов прочистил нос, повернулся к окну, с полминуты смотрел на обгоняющие друг друга далекие леса. Наконец я услышал его тихий голос.

— Мы сейчас едем к генералу армейской разведки Цапко. Ипполит Алексеевич, отец Виктории Ракитиной, отличный дядька. Это моя предпоследняя надежда прищучить Кассарина. Ракитин в своих дневниках подробно описывает преступления этого гебиста. Подробно, но — бездоказательно. Этот Казаков и второй, неизвестный в куртке с капюшоном, просто наемные убийцы. Мадам Соя-Серко, по-видимому, дама сердца Кассарина. У меня большие сомнения, что Казаков и Серко дадут на него показания. Ракитин работал на отдел стратегических разработок Комитета госбезопасности, пытался много раз напрямую связаться с Андроповым и даже с Брежневым. Ему никто не верил, а вся его информация попадала в руки самого Кассарина. Дело в том, что Кассарин, участвуя в заграничных операциях — наводнение денежного рынка фальшивками, захват стран-поставщиков сырья и так далее, присваивает миллионные суммы, пользуется фальшивыми долларами в загранпоездках. Он убрал Мазера и Леоновича, постарается то же проделать с Казаковым (уже пытался), и весьма возможно, с Соя-Серко. Как только он будет уверен, что мы имеем так называемые дубликаты Ракитина, он попытается отделаться и от нас. Сейчас он покупает тебя, установил за нами слежку, воткнул везде микрофоны, приспособил для своих нужд Пархоменко и… Грязнова.

Честно говоря, никакой Америки Костя для меня не открыл, я уже был подготовлен к чему-то в этом роде. У меня появилось ощущение, что я знаю этого Кассарина уже очень давно, лет десять, по крайней мере, а ведь не прошло ещё и двух дней, как мы встретились.

— Весьма возможно я тоже совершил ошибку, не передав ракитинские бумажки сразу же по назначению. Я был уверен, и я все ещё не теряю надежды, что мы раздобудем доказательства на этого генерала. Но, признаюсь, Саша, что такой откровенной наглости я не ожидал даже от наших чекистов… Даю тебе слово, если до конца недели не раскручу всю эту банду, то в понедельник пойду к Емельянову с материалом на Кассарина и попрошу отстранить меня от этого дела. Или соглашусь на предложение Емельянова. Что в общем-то одно и то же.

— Какое предложение?

— Занять пост заместителя прокурора города Москвы.

«Так это ж здорово!» — подумал я и представил выражение ослиного лица Пархоменко, который из начальника становится подчиненным Меркулова.

— Видишь ли, Саша, — сказал Меркулов, как бы отвечая на мои мысли, — я не вижу для себя лично ничего заманчивого в этом предложении. Превращаться в бездарного бюрократа, становиться частью партийной олигархии, бороться за власть… Наша работа, я имею в виду — наша следственная работа, — расследовать преступления. — Он сказал это так значительно, как будто делает Бог весть какое открытие. — Советский народ, как и все остальные народы, имеет право быть под защитой от убийств, грабежей и всего прочего. Представь себе, загорелся дом, а хозяин его — бандит и сволочь; так что ж нам — махнуть рукой, пусть горит со всем барахлом. А в доме дети…

Меркулов оглянулся по сторонам — в вагоне никого не было, кроме какой-то бабы в бархатной тужурке, вытащил сигарету, закурил.

— Мне тоже не все нравится в нашей жизни, но я не собираюсь объявлять войну советской системе, я просто профессионал-юрист, следователь, моя задача — спасать детей из горящего дома, а не участвовать в волчьей охоте кобелирующих вассалов и правящих импотентов…

У меня к горлу подступил какой-то комок. Меркулов выдавал мне, хотя, может, скорее самому себе, такой текст, за который можно было схлопотать хороший срок, если не вышку. Он и вправду мне доверял на все сто процентов, но мне почему-то было очень нелегко, и опять, как тогда на стадионе, я почти физически ощутил на своих плечах непомерную тяжесть.

— Станция Расторгуево. Следующая остановка платформа Горки Ленинские, — безразлично прогнусавило из динамика.

Мы с Костей встали и пошли к выходу. Через окна электрички я увидел дореволюционный пейзаж: на высоком холме расположились небольшие купеческие усадьбочки, к которым от самого железнодорожного пути вела длинная деревянная лестница.

Меркулов глянул на часы:

— Мне ещё за Лелечкой в больницу надо успеть сегодня…

Совершенно секретно

Начальнику Отдела особых расследований генерал-майору госбезопасности тов. Кассарину В. В.

СПЕЦДОНССЕНИЕ

В течение сегодняшнего дня мы продолжали наружное наблюдение за следователем Мосгорпрокуратуры К. Меркуловым и его помощником А. Турецким.

Оба прибыли в прокуратуру к 9 часам и до обеда находились в помещении следственной части.

В 12 часов 48 минут в Центр поступило телефонное сообщение от капитана милиции Грязнова о том, что:

— начальник следственной части Пархоменко проводил оперативное совещание с бригадой по вопросу активизации розыска убийц;

— Меркулов, Грязнов, Турецкий и прокурор-криминалист Моисеев провели разбор результатов полученных заключений криминалистических и иных экспертиз;

— следователь Меркулов проговорился Грязнову о том, что он установил, кто такая «Леся», указанная в записной книжке Куприяновой, — это гр-ка Смитюк Алиса Федоровна. Алиса Смитюк нам подтвердила, что она действительно продала своей подруге Куприяновой польскую косметику за 15 рублей, но денег так и не получила.

В 13 часов 01 минуту Меркулов и Турецкий на автомашине «москвич» МЛС 48–33 направились в Лианозово, на черный рынок запчастей для автомобилей. Однако в пути следования они изменили маршрут и прибыли в Южный Порт.

В 13.38 Меркулов и другие вошли в автокомбинат, и вскоре автомобиль МЛС 48–33 был поставлен на обслуживание.

Однако, как выяснилось, Меркулов и Турецкий обманным путем скрылись с территории автокомбината и отбыли в неизвестном направлении. С этого момента слежка за Меркуловым и Турецким прекращается по независящим от нас обстоятельствам.

Начальник 5 отделения майор госбезопасности П. Смолярчук

24 ноября 1982 года

10

Подходя к старому, но ещё крепкому кирпичному дому Цапко, я думал о том, что во все времена свидетели составляли большую часть человечества, а участники преступлений — меньшую. По нашему-то делу бывший замнач ГРУ явно проходил свидетелем, а вот как по другим… За долгий срок своей непростой службы генерал-лейтенант не мог не совершить хотя бы парочки преступлений. Во имя и на пользу отчизны, конечно…

Меркулов осторожно заглянул в приоткрытую дверь (дверей не запирали, значит, грабителей не боялись) — грудастая молодая бабенка возилась у плиты. Я прикинул — кем она приходится старому генералу: домработницей, внучкой, сиделкой? Была она очень даже ничего: высокая, чернобровая, правда, с немного тяжелым подбородком и немного низким лбом, отчего и вызывала, наверно, низменные чувства.

— Добрый день! Не помешали?

— Ах, это вы! Ничуть. Проходите, Ипполит Алексеевич наверху.

Она говорила низким голосом, с хорошо заметным северным акцентом.

В комнате наверху светилась синяя лампа. Генерал сидел у свежевыструганного стола и, низко наклонив седую голову с морщинистым и кротким лицом, разбирал на части какой-то пистолет (опять пистолет! какой по счету?) с фашистской свастикой и монограммой на щечках рукоятки. Меркулов побарабанил пальцами в стекло открытой двери. Цапко вздрогнул, отложил работу, подошел к нам.

— Давайте знакомиться. Ипполит Алексеевич.

Генералу Цапко было под семьдесят, но выглядел он орлом: высоченный, сухощавый. Желтоватые с зеленым ободком глаза смотрели на нас не настороженно, а по-молодому весело, с любопытством. Жизненные бури, которых, должно быть, он перенес на своем веку немало, не замутили его интереса к действительности.

— Посидите тут на диванчике, я мигом управлюсь.

Кабинет Ипполита Алексеевича производил странное впечатление. Это была, собственно говоря, не комната, а какой-то склад, своеобразная комбинация трех начал: православия, реликвий царской армии и немецких трофеев времен Второй мировой войны. По углам стояли, знамена царских полков — драгунского, уланского, казачьего, на стенах аккуратно были развешаны иконы, а на самодельных стеллажах расставлены замысловатые вещички — фашистские ордена и значки, прихваченные в гитлеровских штабах, даже подлинные фотографии лидеров Третьего рейха — самого Гитлера и его помощников — Гиммлера, Бормана…

— Люблю, знаете, как бы в своем хозяйстве возиться, — сказал генерал, заканчивая свою работу, — божиться как бы не стану, но мои помощники в побежденном Берлине, где я учреждал в сорок пятом нашу резидентуру для будущего Западного Берлина, утверждали, что пистолет этот какое-то время как бы принадлежал самому Гиммлеру! Слабость я как бы имею к оружию и… патологическим личностям… У этих типов больше, чем у нормальных людей, как бы развито сверхподсознание, темные, неконтролируемые глубины мозга. Вы, юристы, должны это знать. Сие ещё австрийский психиатр Фрейд подметил. Я изучал фашистские архивы, все эти гитлеры, Геббельсы, знаете, как бы предчувствовали свой печальный конец. Напрасно улыбаетесь, молодой человек, я тоже кое-что предчувствую… Например, ваши каверзные вопросы.

Цапко сел третьим на «диванчик», а попросту на деревянную скамейку, рядом со мной и Меркуловым.

— Я как бы про вас все знаю — намедни Алешкина девица от вас депешу доставила. Вы — Меркулов. Я вас помню ещё голопузым, когда вы по Кратово бегали с ночным горшком в руках и орали: «Я сам на дырочке сижу! Я смелый! Я Покрышкин!» А теперь вот ведете дело о гибели нашего Вити. А вы, Турецкий, как бы ему помогаете. Так?

Мы кивнули, помолчали, отдавая дань умершему.

— Что это вы, молодые люди, как бы ошеломленные, — сказал Ипполит Алексеевич, — или не знаете, как со мной говорить следует? Одно скажу — говорить надо со мною по-человечески. Потому что я уже как бы ближе к небу, чем к земле. Ладно, я как бы сам начну и без предисловия, уж не взыщите. Вы хотите знать, любил ли я своего зятя, Ракитина Виктора, то есть, или относился к нему просто, как тесть к зятю. Так вот — любил и люблю, как, может быть, не любил никого, кроме внука своего да вот этой бабы, жены моей второй, Тали. Вы ее внизу видели… — Он продолжал говорить, сердясь на себя за подступившие слезы. — Поэтому я перед вами весь, пользуйтесь. Ради Витиной памяти готов я перед вами как бы выложить то, что никогда никому не сказал…

— Скажите, Ипполит Алексеевич, — с трудом выговорил Меркулов, — из-за чего, собственно, погиб Виктор?

Цапко поднялся с кресла, в распахнутом генеральском кителе без погон. На шее, я заметил, блеснула серебряная цепочка. Неужто крест? Заходил взад и вперед по обширному кабинету. Его длинная фигура и седая голова то возникали перед нами, то исчезали за углом высокого резного буфета.

— Как вам все это получше объяснить, мой дорогой? — сказал Цапко, глядя Меркулову прямо в глаза своими задумчивыми желтоватыми глазами. — Вы слышали, конечно, что у Ракитина были, как бы неприятности? И знаете, разумеется, что неприятности эти Виктор как бы создал себе сам?

— Да. Об этом говорила ваша дочь.

— А-а! Вы же были у Виктории! — с живостью сказал генерал. — Она, конечно, кое-что рассказала. Но не все. Ее ли, собственную дочь, мне не знать! Да и Алешка, внук мой, кое-что мне доложил… Так вот. Я был, кажется, единственным человеком, от которого Витя, что бы там ни случилось, ничего как бы не скрывал. Нет, вру… Был ещё один человек, с которым он был ещё более откровенен, чем со мной…

— То есть, вы хотите сказать, что вы в курсе всех перипетий его борьбы с руководством за отмену доктрины номер три? — осторожно спросил Меркулов.

— Конечно!

Цапко, ходивший взад и вперед по комнате, остановился около буфета и отворил его. Там на полке стоял графин с водкой и лежал на тарелке соленый огурец, нарезанный аккуратными тонкими кружочками. Стоя спиной к нам, генерал торопливо налил себе рюмку и выпил. Видно было, как конвульсивно содрогнулась его чуть сгорбленная спина под тонким сукном генеральского кителя.

— Не желаете отведать? — предложил он нам, указывая на буфет. — Впрочем, Таля сейчас соорудит нам кое-что, и мы вместе отобедаем, чем Бог послал! Так не хотите как бы по рюмашке перед обедом?

— Спасибо, мы потом.

Генерал прошелся по кабинету, засунув руки в карманы брюк с алыми лампасами. Сделав два конца, он продолжил прерванную беседу.

— Так вот я все хожу и как бы думаю — как получше ответить на ваш вопрос — из-за чего, собственно, погиб наш Виктор. И знаете, Костя, что я на это отвечу… Я ненавидел, например, военную службу, но служил как бы всю жизнь. Почему? Да потому, что кругом твердили, что самое главное в жизни это любовь к родине, самоотдача, а в душе-то каждый думал, главное — умелая служба, хороший оклад; не подчиняться — властвовать над другими. А вот Витя был не такой… Витя как бы на всю жизнь остался верным своим идеалам. Захотел рентабельного труда на своем участке — во Внешторге. Министерство это как бы показательное, на него, на экспорт работает вся наша советская система. Да все на холостом ходу! А тут ещё Витя столкнулся с коррупцией. И министр, и его заместители, впрочем, как и весь аппарат, знай, гребут под себя, разворовывают как бы все, что плохо лежит. А лежит у нас все плохо. И когда Ракитин вступил в борьбу с коррупцией, то потерпел поражение. И это как бы понятно. Успешно можно бороться с коррупцией лишь в одном случае — если коррупция явление частное. Но когда вся система — гниль, то никакая борьба как бы помочь не может. Потому что, по существу, объявляется как бы война всей системе. Но систему, как все знают, возглавляет партаппарат. И этот аппарат обладает многочисленными привилегиями, а привилегии эти по сути — та же коррупция, только легализованная самим как бы партаппаратом. Борьба же с коррупцией в коррумпированном государстве — безумное донкихотство…

Генерал, сам того не ведая, рисовал нам с Меркуловым печальную перспективу нашего расследования.

— Ипполит Алексеевич! Ипполит Алексеевич! — позвал Меркулов. — Спуститесь, пожалуйста, на землю и расскажите о Кассарине. Мы же следователи, а не члены Политбюро!

— Эка меня как бы занесло! — возмутился Цапко и стал рассказывать интересные вещи…

…Было это 7 марта 1982 года. Извилистой дорогой из Берна в Люцерн шел бронированный автофургон. Вез фургончик ни много ни мало тридцать миллионов долларов, предназначавшихся одной иностранной компартии. Фактический отправитель — ЦК КПСС, фиктивный — подставная фирма «Контекст».

Водитель и два сопровождающих сразу не заметили, что узкая дорога была перекрыта: поперек стояла машина, сверкала огнями, вокруг люди в форме, то ли полицейские, то ли пограничники. Водитель попытался было объяснить, что документы у них в порядке, но не успел — справа и слева на них были направлены дула автоматов. Один из «полицейских» ухмыльнулся:

— Спокойно, парни. Пропуск нам не нужен. Открывай двери! Где ключи?

Шофер выругался по-русски, сопровождающие молчали. Тогда «полицейские» применили способ, который заставил водителя заговорить. Двоих, уже связанных охранников, они облили бензином из принесенной канистры, поднесли зажигалку к одному из них:

— Не назовешь код, чтобы открыть дверцы, твои друзья вспыхнут, как факел!

Пришлось отдать ключи и рассекретить систему защиты. Мешки с долларами перекочевали в «полицейский» автомобиль. Через двадцать пять минут на место происшествия прибыли настоящие швейцарские полицейские, но следы бандитов затерялись где-то на горной тропе…

…Год тому назад КГБ наметил операцию по захвату помещения одной из компаний по охране ценностей в Лондоне с целью дестабилизации мирового рынка путем изъятия большого количества золота из оборота. Акция была проведена успешно — четыре бандита похитили золотые слитки весом в три тонны и два мешочка с бриллиантами южноафриканского происхождения. Они связали охранников и заткнули им рты кляпом. И тогда применялся тот же метод подавления воли к сопротивлению: они облили двух сторожей бензином и завладели ключами от сейфов… Однако в советскую казну сворованные ценности не поступили… Контролировать эту операцию должен был Кассарин. Но он доложил, что операция была проведена неизвестными лицами без его ведома.

Ракитин настаивал на расследовании этих двух дел, обращая внимание руководства на факт присутствия Кассарина за границей в это время и идентичность методов ограбления. Более того, один из советских агентов, пытавшийся сообщить что-то о странном поведении генерала КГБ, погиб в автокатастрофе. Но дело замяли.

Замяли ещё одно дело, уже в Москве, напрямую ведшее к Кассарину. При покупке им через подставных лиц лазерного гироскопа американской фирмы «Ханивел» советский банк частями высылал валюту через нью-йоркские банки. Одна сумма — пятьдесят тысяч долларов — ошибочно была выслана дважды. Дважды в ее получении расписался в Нью-Йорке Кассарин… Через год инспекцией этот факт был обнаружен. Кассарин вывернулся, заявив, что вторую сумму передал в качестве взятки посреднику…

…И вот уже совсем недавно случилась такая история. Многие годы генерал Цапко находился в закодированной переписке со своим другом — последним из могикан берзинской гвардии, Андреем Емельяновичем Зотовым, по кличке «Сатурн». Он был резидентом КГБ в Западной Европе и последние годы работал непосредственно на Кассарина. Недавно «Сатурн» скоропостижно скончался в Цюрихе. Все ценности из его личного бокса в цюрихском банке Роентген исчезли. Предполагаемая сумма похищенного — около пяти миллионов рублей, предназначавшаяся для оплаты содержания резидентуры в Австрии и Швейцарии. Можно было предположить, что старик Зотов покинул этот мир по естественной причине, от инфаркта, как и было установлено швейцарскими врачами. Но одно обстоятельство смущало старого генерала: время смерти Зотова совпало с пребыванием Кассарина в Австрии. А оттуда до Цюриха — рукой подать.

— Вот я вам тут как бы набросал дров, а ваше дело, товарищи прокуроры, сложить из них поленницу, да так, чтоб она не развалилась как бы. И тут, господа хорошие, я вам помочь как бы совсем ничем не могу. Вот поговорите с Витиным другом — полковником из КГБ Пономаревым. Он эту ихнюю кухню как бы лучше меня знает. Может, чего посоветует…

Я смотрел на генерала Цапко, и смотреть мне было на него приятно и забавно. И его каркающий голос, и эти бесконечные «как бы» к месту и чаще всего не к месту, и кротость лица, совсем не соответствующая его профессии — все это вместе с окружающими его атрибутами и ореолом героического прошлого было притягательно необыкновенно. Можно было бы назвать его чудаковатым, странным, но в первую очередь он мне казался полноценным, то есть, как бы в нем было человеческих качеств — позитивных или негативных, неважно, — больше, чем в ком-либо еще, мною встреченном. Я даже поймал себя на том, что размышляю, строя фразы по подобию генеральской речи. Я продолжал наблюдать за Ипполитом Алексеевичем, когда мы сели за стол, заставленный истинно русской снедью — мочеными антоновскими яблоками, солеными рыжиками, селедкой с горячей картошкой и Бог знает, чем еще. Я не вслушивался в то, что говорил отставной генерал, а просто следил за выражением его подвижного лица, движениями непомерно длинных рук с костлявыми пальцами и постоянно меняющимся цветом его глаз — от серо-желтого до изумрудно-зеленого.

…В шесть мы распрощались с Ипполитом Алексеевичем и его молодой женой. На рысях добежали до платформы, втиснулись в переполненную электричку.

Через полчаса мы уже были на Павелецком вокзале. Меркулов раздобыл «левака» — умчал за своей Лелей в больницу на ободранном микроавтобусе.

Я спустился в метро и поехал домой.

Идя по Арбатской площади, я думал о перипетиях нашего дела, вдыхал холодный воздух, созерцал толпу. Вечер, похоже, будет отличный — я проведу его с Ритой. Выпьем по бокалу вина, сходим в кинишко…

Я пересек переулок Аксакова, бросил на тротуар окурок, распахнул двери, вошел в подъезд…

Что-то резко хлестнуло меня по глазам, я мгновенно перестал что-либо видеть; множество каменных рук взяли меня за плечи, бока, шею; рот заволокло непонятной сладковатой массой. Я судорожно пытался вдохнуть в себя воздух, пропитанный запахом суррогатного кофе. С космической скоростью замелькали кадры фильма — заседание комиссии по распределению молодых специалистов, беззвучные рукоплескания огромного зала и я на пьедестале почета, награждаемый за выигрыш первенства университета по самбо, мое грехопадение со школьной учительницей по физкультуре, и уже совсем из далеких галактик донеслось: «Через черточку пишутся частицы ТО, ЛИБО, НИБУДЬ, КОЕ, ТАКИ, КА…»

11

Все вокруг изменилось. Мир стал розово-туманным. Туман закручивался в конус и устремлялся в высоту бесконечного купола. Неземной розовый свет струился с небес и звучал печальной мелодией одной минорной ноты, как безысходный стон затерянного в тумане маяка. Тела у меня больше не было, в потусторонний мир переселялась только одинокая душа Александра Турецкого. Без удивления я увидел склонившегося ко мне ангела, но его личико носило такое страдальческое выражение, что вынести это было невозможно, и я снова закрыл глаза.

Я очнулся от невыносимого холода, скрюченный в неестественной позе, с пересохшим горлом. Голова гудела, как от удара доской по уху. Надо мной под облупленным куполом нелепой арки болталась на сквозняке голая лампочка, стены были покрыты трещинами и плесенью. Я перекатился на бок и увидел девочку лет десяти, сидящую на голом цементном полу, растрескавшемся и грязном.

Она тоже дрожала от холода, обхватив руками колени и уставившись на меня своими большими синими глазами. Я спросил:

— Ты кто?

Девочка не ответила, и я заорал:

— Ты меня слышишь, девочка?

Она опять промолчала, только недоумение появилось на ее хорошеньком лице. Матерь Божия! До меня дошло, что из моего горла не исходило ни малейшего звука! Я старался прокашляться, но вместо кашля изо рта клубами пара вырывалось беззвучное дыхание. Бсзнадсжностьситуации заставила логически вдуматься в происходящее. На меня напали с целью ограбления и бросили в заброшенной церкви. От холода у меня перестали работать голосовые связки. Ну, это не смертельно. Это пройдет. А может, я ещё и оглох? — с ужасом подумал я и в опровержение этой мысли ясно услышал:

— Турецкий, ты немой?

Собравши все силы, чтобы не вскочить и не завыть от отчаяния и непонимания — что? зачем? кто? — страшным шепотом я прошипел:

— Ты-ы-ы кто-о-о-о?

— Лида Меркулова.

Я готов был снова впасть в беспамятство. И, чтобы этого не случилось, я заставил себя подняться и прислониться к покрытой слизью стене. Помещение бсшснно завертелось перед глазами и стремительно начал падать потолок, Я повернулся лицом к стене, и меня начало сразу же тошнить чем-то мерзким, зеленым и горьким. Ощущая себя полным ничтожеством от стыда и конвульсий, я изо всех сил все же понуждал себя выворачиваться наизнанку, инстинктивно, по-звериному, спасая свою плогь. Наконец, все было кончено. Я стоял, все ещё вцепившись руками в скользкую стену, покрытый обильным потом, и старался найти носовой платок. Карманы были пусты. Не было кошелька, удостоверения, ключей. Из уголка кармана куртки я извлек щепотку трухи из табака и семечек. Как по палубе корабля, широко расставляя ноги, я с трудом дошел до двери и, открыв её, очутился в кромешной мгле. Нащупал какой-то заснеженный выступ, набрав пригоршню снега, протер лицо и руки. В узкой полоске света от приоткрывшейся двери показалась тоненькая фигурка Лидочки.

— Ты — дочка Константина Дмитриевича? — прошипел я.

— Да. Только он мне не родной папа. Но я его называю папой. И мы теперь все согласились считать, что он будет мне родной, — вдруг неожиданно быстро-быстро заговорила она, — и мама моя сегодня должна из больницы приехать, и они там, наверно, с ума сошли, думают, что я пропала. — Она дрожала от холода и шмыгала носом, изо всех сил. Я почувствовал резкий запах бензина, исходящий от — ее цигейковой шубки.

— Почему от тебя так пахнет бензином?

Своим зловещим шепотом я напомнил себе серого волка, собирающегося сожрать Красную Шапочку в дремучем лесу. Лидочка вдруг заплакала.

— Пойдем скорее отсюда, Турецкий, пока они не вернулись, — она размазывала слезы и сопли по хорошенькому личику. Я вытер ей лицо вязаным шарфом, затянутым вокруг мехового воротничка.

— Кто — «они»?

— Кто нас похитил…

Лидочка успокоилась и стала тянуть меня за руку в непроглядную тьму. Мне оставалось только подчиниться. Все равно ничего не было видно и не имело ни малейшего значения, в какую сторону двигаться. По лицу хлестали мокрые ветки, мы увертывались от деревьев, перепрыгивали через невесть откуда выскакивавшие пни. Я оглянулся — метрах в пятидесяти наша обитель тускло мерцала пустыми глазницами оконных проемов. Успела мелькнуть мысль — «Если там есть электричество, то…» — и я с размаху налетел на что-то огромное и очень острое. Забор из колючей проволоки. Осторожно перебирая по проволоке руками, мы двигались вдоль забора. Вдали показался свет фонаря. Идти стало легче. Мы уже не держались за проволоку, а только друг за друга. Деревья расступились, впереди, под фонарем, мы увидели фанерный щит с надписью:

ОХРАНЯЕМЫЙ ОБЪЕКТ ПРОХОД КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩЕН НАРУШИТЕЛИ КАРАЮТСЯ ПО ЗАКОНУ

Вокруг фонарного столба валялись разбитые бутылки, пожухлые газеты, консервные банки. Какой-то зверек, вроде белки, мелькнул между кустами, взлетел на дерево, глянул вниз, испугался и исчез. Господи! Где же это мы? Я поднял бутылку из-под пива и с трудом разобрал: «Калининский пивоваренный завод». В Калининской области мы, что ли? Мы продолжали двигаться вдоль забора. Время от времени я наклонялся, чтобы прочитать название газеты, это были все обрывки «Правды». А вот что-то незнакомое — «По ленинскому пути», орган Солнечногорского райкома КПСС и так далее. Это уже легче. Лидочка нашла школьную тетрадку — «Ученика 6-го класса школы N 2 гор. Солнечногорска Слепугина Альфреда». Значит, Солнечногорск. Октябрьская железная дорога. Только где она сама, эта дорога?

Мы все шли и шли, наверно, целый час. Лидочка сказала:

— Там поезд, — и указала мокрой варежкой вперед. Я ничего не слышал, вероятно, все-таки оглох немножко.

Действительно, вскоре мы вышли на проселочную дорогу, которая привела нас к железнодорожному полотну. Минут двадцать мы шагали по шпалам, потом ещё минут двадцать ждали электричку в здании вокзала. Билеты было покупать не на что, и я всю дорогу следил — не покажется ли контролер: уж очень не хотелось топать на полпути в милицию. Лида в пути старалась пробудить к жизни мои речевые способности, используя ей одной известный метод гипноза. И когда через час мы подъезжали к Москве, я уже мог извлечь из себя кое-какие петушиные ноты.

Часы Ленинградского вокзала показывали ровно полночь, когда мы, отстояв полчаса в очереди, садились в такси — в городском транспорте ехать без билета в это время суток было невозможно…

Я думал, что Меркулов разнесет дверь на куски или сорвет её с петель — от волнения он не мог справиться с замком.

— Константин… Дмитриевич… Заплатите… пожалуйста… за… такси… — выдавил я из себя.

Меркулов обвел нас безумным взглядом старого мельника и закрыл лицо руками.

РАССКАЗ ЛИДОЧКИ

«Папа Машки Гольдштейн часов в пять наверно позвонил по телефону и говорит прибегай а то Маша сейчас уезжает попрощайся с ней… Только я думаю что это был не Машкин папа я это сейчас так думаю а тогда я ничего такого не думала и побежала ну прямо как сумасшедшая потому что она моя очень хорошая подруга и она мне говорила что они собираются уезжать в Америку… Я как выскочила во двор а там какая-то машина по-моему „волга“ но я не успела ничего рассмотреть потому что они меня схватили и запихнули в машину и куда-то повезли и один мужчина меня все время крепко держал лицом вниз и я ничего не видела и мы ехали-ехали я очень испугалась и плакала а он сказал не реви мы тебе ничего плохого не сделаем и мы приехали в лес уже было совсем темно… Они меня принесли в какую-то разрушенную церковь и там сидел Турецкий только я не знала ещё что это Турецкий они его били по щекам и говорили кончай придуриваться а он по-моему совсем не придуривался а был абсолютно без сознания а у них лица были замотаны шарфами и один говорит другому дай мне… дай мне… какое-то медицинское слово… акс-акс-меницифитил… и другой открыл сумку и достал шприц в-о-о-о с такой иглой и они стали Турецкому делать уколы в руку и он открыл глаза а они говорят ну Турецкий говори немедленно признавайся куда вы с Меркуловым дели дневники а Турецкий очень громко кричал но совершенно неразборчиво и который высокий мужчина как дал ему по уху а другой говорит если ты его… в общем он матом выражался то есть значит если он его прикончит то они ничего не узнают и они опять ему стали укол делать а он вообще после укола перестал говорить и только раскрывал как щука рот… Тогда высокий принес такую квадратную бутылку большую и полил мне шубу и по-моему это был бензин или керосин а другой взял зажигалку и говорит смотри Турецкий как сейчас дочка твоего начальника вспыхнет как факел…»

Меркулов в этом месте рассказа Лидочки вздрогнул, как ужаленный, и беспомощно посмотрел на меня:

— Ты слышишь, Саша?

Я слышал. Мне это тоже что-то напомнило, что-то совсем недавнее. Перед глазами поплыли лица Гитлера, Бормана и что-то уж совсем несусветное — исключительной красоты альпийские луга с обступившими их такой же исключительной красоты горами. И я был совершенно уверен, что был альпийский пейзаж. Наверно, у меня ещё не все в порядке было с мозгами.

Жена Меркулова Леля встала с дивана и пошла в уборную. Мы слышали, как она там громко плачет.

«… А Турецкий все раскрывал и раскрывал рот но ничсвошсньки у него не получалось и совершенно он ничего не соображал и тогда высокий сказал ничего мы от него сегодня не добьемся потому что мы переборщили и стал обзывать его кретином и каким-то падлой и сказал что он его сейчас спалит а потом вытащил пистолет и сказал шагай сволочь в машину».

КАССАРИН И Я

1

25 ноября 1982 года

За окном страшно завывал разыгравшийся к утру ветер. Сон одолевал меня урывками, ужасно болела голова и немного мутило. Рядом в своей кроватке спала Лидочка, вскидывая ногами и всхлипывая во сне. За стеной быстрым шепотом Меркулов переговаривался с женой Лелей. Разговор их часто перекрывался Лелиными сдавленными рыданиями. Раздались шаркающие шаги, и в комнату заглянул Меркулов, остановился у дверей.

— Я не сплю, Костя.

— Я с утра должен раздобыть этого Пономарева, друга Ракитина, во что бы то ни стало. Потом — Казаков и Соя-Серко. У нас больше нет времени. Если мы не уберем Кассарина, он уберет нас. Мы должны его обмануть…

— Костя…?

— Я пойду к нему сегодня на прием. Я разыграю сцену… Я смогу… — Я быстро натягивал на себя рубашку и джинсы.

— Прежде всего, ты пойдешь в поликлинику. Потом найдешь меня. Звони этой девочке, ну как ее… Лешиной девочке.

— Юле?

— Да-да… Ничего не делай сам. Будь осторожен. Оглядывайся — в буквальном смысле слова…

Я выпил несколько чашек крепкого черного кофе в кухне. Меркулов сидел напротив меня и курил сигарету за сигаретой. Леля стояла у газовой плиты, повернувшись к нам спиной и уставившись на исходивший паром чайник.

2

Я вышел из меркуловского дома и зашагал по проспекту Мира в сторону Рижского вокзала. Погода была мерзкая, холодный ветер пронизывал до костей. Непросохшие штанины джинсов затвердели и больно били по щиколоткам. Когда я прошел кварталов десять, дремучее оцепенение, не покидавшее меня со вчерашнего вечера, вдруг ослабло. С неопровержимой очевидностью я почувствовал, что у меня нет ни малейшего желания идти в какую-то там поликлинику. Я прибавил шагу. Спустился в метро на станции «Рижская», сделал одну пересадку на «Проспекте Мира-Кольцевая» и вторую — на станции «Киевская», чтобы перейти на Филевскую линию. Я терпеть не могу Филевскую линию, но до этого никому не было никакой заботы.

В вестибюле при выходе из метро я набрал номер личного телефона Кассарина. Было ровно 9 часов утра. Кассарин снял трубку сразу. Я назвал себя. Он как бы споткнулся, но тут же очень вежливо сказал:

— Я вас жду. Пропуск будет вам заказан.

Поднявшись на четвертый этаж цилиндрического здания Комитета государственной безопасности, я вошел в кабинет Кассарина, не обнаруживая ни тени намерения быть любезным или хотя бы вежливым. Поэтому, не дожидаясь приглашения, я прошел прямо к столу, собираясь плюхнуться в стоящее рядом кресло. Но что-то привлекло мое внимание к Кассарину. Это «что-то» была зажженная зажигалка в его руке. В другой он держал маленькую смятую бумажку, явно приготовленную для уничтожения. Не знаю, почему, но мне прямо до зарезу захотелось узнать, что это такое собрался сжигать гебешный генерал? Но я никакого интереса не выявил, то есть вел себя так, будто бумажка эта мне была до фонаря, а плюхнулся-таки в кресло и даже положил ногу на ногу. И тут же заметил на джинсовой штанине приставший репей, который я с трудом отодрал и демонстративным жестом швырнул в огромную хрустальную пепельницу прямо под нос генералу.

Кассарин застыл от моего хамства и даже не стал жечь бумажку, а смял её и механическим движением опустил в пепельницу, рядом с моим репьем. Зажигалка все ещё горела в его руке. Наконец, она, видимо, обожгла ему пальцы, он щелкнул ею и, опять же машинально, положил во внутренний карман френча.

— Позвольте узнать, Александр Борисович, — начал он угрожающе, — чем вызвано…

Но я не позволил. Я начал говорить. Вернее, орать. Я орал минут десять. О своей преданности делу, родине и советской госбезопасности. Возмущался поведением неизвестных мне лиц — «подозреваю, что это были ваши люди!» — похитивших Лидочку Меркулову и применявших ко мне средневековые методы выкачивания информации. Всячески выказывал горячее стремление служить лично товарищу Кассарину и очень натурально горевал о проявленном ко мне недоверии.

Кассарин опустился в кресло и отодвинул из-под своего носа пепельницу со все ещё привлекавшей меня бумажкой на дальний край стола, сделав эту самую бумажку недосягаемой. Он смотрел мне прямо в глаза, и трудно было сказать, восхищен он моей наглой прямотой или не верит ни одному слову.

Я, конечно, понимал, что Кассарин — не Пархоменко, которому я писал идиотические донесения на уровне «Как я провел лето в пионерском лагере». Собственно, было не так уж важно — верит мне Кассарин или нет. Нам надо было выиграть время.

Наконец я иссяк.

Кассарин провел рукой по волосам и начал говорить замогильным голосом, я его плохо даже слышал, может, ещё от вчерашнего удара по уху. Говорил он очень красиво и убедительно. Я же видел, что он наблюдает за моей реакцией, вернее, не видел, а ощущал. Оказывается, говорил Кассарин, за ракитинскими бумагами охотятся американцы. И он протянул мне листок — это была расшифровка перехваченного в американском посольстве донесения американской разведки. Я смиренно прочитал бумагу и понимающе кивнул. Оказывается, генерал не руководствовался альтруистическими соображениями, предлагая мне работать на КГБ, а хотел использовать меня как орудие в борьбе с капиталистической разведкой, которая очень коварна и жестока. Я изобразил на своем лице высокую степень озабоченности. Оказывается, следователь Меркулов априорно воспринял ракитинское дело сфабрикованным Комитетом госбезопасности и теперь слепо этому следует. Я проявил ещё большую степень озабоченности и даже потер ладонью лоб. Вроде бы я был весьма впечатлен генеральской речью. На самом деле меня больше беспокоила бумажка в пепельнице. Заверив меня, что комитетом будет произведено расследование обстоятельств похищения Турецкого и дочери Меркулова и что будут предприняты всяческие меры по охране жизни и здоровья следственного аппарата прокуратуры и членов семей его работников, Кассарин поднялся с кресла.

Пробормотав не совсем членораздельно слова признательности доблестному чекисту за приятно проведенное время, я вскочил со своего места, опрокинув с грохотом кресло. Я поднял его с величайшей осторожностью, словно оно было из фарфора, попятился к двери, выдавил задом дверь и вывалился в коридор, незаметно придерживая между указательным и средним пальцами бумажку из пепельницы.

3

Меркулов встретился с полковником Пономаревым ранним утром на Ленинских Горах. Было довольно прохладно — около нуля. И хотя сильный ветер уже приутих, моросил холодный дождь и серая гладь Москва-реки подернулась серебряной рябью.

— Валерий Сергеевич? — окликнул Меркулов плотного мужчину в кожаном коричневом пальто и кожаной коричневой шляпе.

— Константин Дмитриевич? — улыбнулся Пономарев, рассматривая следователя внимательными светлыми глазами. — Прошу извинить, что заставил вас тащиться за тридевять земель, в такую даль. Но здесь два преимущества: мне близко от дома, вам подальше от нашей конторы. Знаете, неважно себя чувствую. Слабость, одышка, высокое давление… На службе не был целую неделю. Мне «дед» Цапко про ваши дела рассказал. Одним словом, как вы?

— Я-то? — попытался отшутиться Меркулов. — На пятерку с плюсом!

— Ну-ну, — с сомнением сказал Пономарев, — этой бодрости, я чувствую, добавил вам наш общий знакомый… Василий Васильевич Кассарин.

— О нем мне бы и хотелось потолковать.

— Ну что ж, — сказал Пономарев, — понимаю, давайте поговорим.

— Я уверен, что вот-вот схвачу за руку Кассарина, раскрою заговор против Ракитина. Верю в успех и хочу, чтобы вы, Валерий Сергеевич, мне помогли. Ведь речь идет не о том, как навредить Комитету госбезопасности, а о том, как изъять врага…

— Можно вопрос? Вы уверены, что у вас есть стопроцентные доказательства против Кассарина?

— Полагаю, что да.

— А я что-то не очень уверен…

— Тогда разрешите и мне задать вам вопрос. Валерий Сергеевич, вы заболели в день убийства Ракитина?

— Да. А почему вы спрашиваете?

— Так, просто так.

— М-м-м… Так вы думаете, что знаете Кассарина, его прошлое и настоящее?

— Полагаю.

— Вы изучили тетрадь, которую вам передал Алексей?

— Читал с большим интересом. И не только эту тетрадь. От корки до корки изучил материал о мировом сырьевом рынке, а также о проделках Кассарина…

— Хочу на словах объяснить вам некоторые обстоятельства этого дела, — сказал Пономарев, беря Меркулова под руку и прогулочным шагом направляясь к смотровой площадке. — Первое, это я вам говорю как «крутой» — «крутому», то есть как свой своему. Заявление Ракитина и все его материалы на Кассарина уже единожды разбирались в четырнадцатом доме, в Кунцево, в четыреста девятой комнате нашей «цистерны» — то есть на коллегии КГБ. И знаете, каков результат? Принято решение — считать Ракитина лицом, проявившим «неавторизованную активность». Что это значит? А то, что Виктор был уже без пяти минут мертвец. У нас есть внутренняя— сорок седьмая инструкция. По этому правилу чекист не имеет права обращаться с жалобой в другое ведомство через голову начальника… А Виктор обращался. И не только через голову, — через десять инстанций и дошел до Политбюро… Вы знаете, как разъярилось наше руководство? Так вот, следующий шаг после неавторизованной активности — смерть! Коллегия КГБ принимает решение, и наши мальчики устраивают приговоренному аварию, несчастный случай или даже вполне открытое убийство!

Меркулов вздрогнул:

— Ракитин был официально приговорен к смерти?

— Нет, нет. До этого ещё не дошло. Второе. Ошибка Ракитина в том и состояло, что он спутал два вопроса. Вместо того, чтобы говорить только о злоупотреблениях одного человека — Кассарина — и молчать обо всем остальном, он обрушил свой гнев на руководство партии и КГБ и только во-вторых изобличал Кассарина. И это все решило. Конечно, не в пользу Виктора…

— Не понимаю, — сказал Меркулов.

Они подошли к парапету смотровой площадки, и перед ними открылась панорама Москвы.

— Что именно?

— Пусть Виктор Николаевич был прав только в стратегии и не прав в тактическом плане, пусть. Но разве не видно было, что Кассарин — враг! Враг нашей советской системы…

— Не скажите. Кассарин отличный работник, почти гений разведки. А то, что он манипулирует ценностями, так это неважно. Это даже правомерно! Начальник такого отдела в таком управлении, как управление «Т», все может! Формально, конечно, над ним стоит начальник главка и один из замов председателя. Но на самом деле… он бесконтролен. Цинев и Серебровский — его личные друзья. И кто знает, может, они «пасутся» у Кассарина. У него- «зеленка», то есть особый пропуск. Это дает право летать на Запад: Вена, Париж, Лондон. У него и «вездеход» — другой особый пропуск, подписанный генсеком партии и председателем Комитета. А это тоже нечто! Обладатель этого документа у нас может все, что угодно. И чек на миллион подписать, и убить, если нужно!

— Я понял, — жестко сказал Меркулов, — выходит, Кассарин с помощью других убил Ракитина и все! С него даже спросить нельзя?! Так?

— Не совсем. Хоть Кассарин и один из столпов советской разведки, знаток внутренних дел и ещё больше международных, и надо быть с ним предельно осторожным, но и его можно припечатать к стенке.

— Как? — Меркулов недоверчиво поджал губы. — Вы же утверждаете, что коллегия КГБ не нашла за ним вины и освободила от ответственности.

— Примите один совет, — сказал полковник Пономарев, грустно улыбаясь, — ещё будучи председателем КГБ Юрий Владимирович ввел новое правило. Чтобы исключить круговую поруку и боязнь получить ярлык этой неавторизованной активности, Андропов приказал повесить в вестибюле нашего основного здания КГБ в Кунцево особый почтовый ящик. Любой сотрудник органов может подойти к этому ящику и опустить письмо. В письме можно даже указать, что-де мой начальник — генерал такой-то — американский шпион! Каждый час происходит выемка и содержимое ящика кладется на стол Андропова.

— Теперь Федорчука, — уточнил Меркулов.

— Теперь — Чебрикова. Вчера подписан Указ о переводе Федорчука в МВД, а новым председателем КГБ утвержден Виктор Михайлович Чебриков. Щелокова с Чурбановым поперли, и слава Богу, они столько дров наломали, столько у государства перекрали… Решается вопрос об их аресте… Да, так вот, Константин Дмитрич, ключи от этого самого ящика только у двух помощников председателя, больше доступа к ящику никто не имеет.

— Понятно, — сказал Меркулов глядя на панораму Москвы, — вы советуете мне положить письмо на имя Чебрикова в этот ящик?

— Именно, — кивнул Пономарев, — если хотите, отдайте письмо мне, я найду способ вложить его в этот ящик.

— И что дальше?

— Дальше — вас пригласит к себе Виктор Михайлович. Вы расскажете все о злоупотреблениях генерал-майора Кассарина, доложите про убийство Ракитина, приведете доводы… И я думаю, я даже уверен, последуют оргвыводы. Кассарин будет отстранен от должности, и не исключено, что руководство КГБ даст санкцию на его арест, и он, как миленький, пойдет под трибунал. Так что, Константин Дмитрич, как говорится, зло будет наказано, и добро восторжествует…

— Хорошо, — задумчиво произнес Меркулов, — так мы и сделаем, Валерий Сергеевич. Когда вам можно будет подвезти мое заявление?

— В любое время, адрес вы знаете… Прощайте, Константин Дмитрич, вернее, до свидания…

4

Когда поезд подъехал к станции метро «Кутузовская», я посмотрел на часы: было семь минут одиннадцатого. Я прикинул: если бы я пошел в поликлинику, то часа два, а то и три ушло бы у меня на очереди в разные там кабинеты и рентгены. Так что Меркулов меня не хватится ещё часа два. Я сорвался с сиденья и разжал уже почти закрывшиеся двери вагона. На Кутузовском проспекте я взял такси и поехал на Фрунзенскую набережную.

Рита открыла мне дверь, лицо у нес было испуганное:

— Саша… Я тебя вчера везде искала… Что-нибудь случилось? На ней была серая вязаная шапочка и синее пальто в талию с серым барашковым воротником. И выглядела она лет на пятнадцать, не больше. В руке она держала соединенные между собой алюминиевые судки, в каких обычно арбатские пенсионеры — всякие там заслуженные артисты или зубные врачи — носят из «Праги» готовые обеды.

— Жорке сделали вчера операцию, что-то у него там с коленкой — помнишь Жору, бородатого, у которого мы были в мастерской? — Конечно, я помнил его. — Ты представляешь, как кормят в районной больнице. Вот я ему наготовила тут всего…

Рита замолчала, закрыла дверь, поставила судки на пол, прошла в комнату и вернулась с телеграммой в руках. Я прочитал телеграмму, и все ужасы вчерашней ночи обрушились на меня снова: «Вылетаю в субботу, 27 ноября. Сергей». Я растерялся самым жалким образом. Но Рита взяла меня за руку и усадила на тахту.

— Сашка… ведь это к лучшему. Я ему никак не решалась написать… А теперь все решится само собой… Ты, вот, думаешь, наверно, что я умная. А я — дура. — Рита говорила тихо и медленно, рассматривая свои сиреневые ногти на длинных тонких пальцах. — Он пришел к нам в школу на выпускной вечер… Знаешь, он тогда был адъютантом в академии Фрунзе… И они были шефами нашей школы… И мне очень его форма понравилась. Ведь дура, правда? Мы с ним танцевали дурацкие вальсы… и потом он привез меня в эту квартиру.

Рита закурила. Я неотрывно смотрел на неё и не знал — радоваться мне или печалиться. Но одно я знал с достоверностью, что я любил её так, как никто никогда никого не любил.

— И потом… нет, не то что я поумнела, просто увидела, что не могу больше… что мы с ним… я не знаю… по разную сторону баррикад…

— А ты уверена, что со мной ты будешь по одну сторону? — сказал я, подумав о Кассарине, Пархоменко, Грязнове — как ни верти, получалось, что я с ними из одной команды.

Рита придавила сигарету в пепельнице, обняла меня за шею и совсем легко сказала:

— Это не имеет никакого значения. Потому что тебя я люблю.

Я прижался к её губам. Вязаная шапочка слетела с Ритиных волос, и они рассыпались пепельным водопадом по зеленой обивке тахты.

На полу в коридоре стыли судочки с Жоркиным обедом…

Пока Рита кормила ненасытного художника, я делал на её машине круги вокруг больницы. У меня уже совсем хорошо получалось, но мешал велосипедист, который делал те же самые круги с точно такой же скоростью. Наконец мне удалось его обогнать, при этом я немного царапнулся дверью о придорожные кусты. Потом я выехал на Люсиновку, доехал до Даниловского универмага, развернулся, незаметно показав язык постовому милиционеру, и сделал ещё несколько рейсов по прилегающим улицам.

Через полчаса появилась Рита. Вдохновленный своими водительскими успехами, я поведал ей о вчерашнем происшествии.

— Я за тобой сегодня в шесть часов заеду, — сказала она, глядя на меня потемневшими от ужаса глазами.

5

— Сейчас я буду тебе драть уши, — сказал Меркулов, выслушав мой жизнерадостный рассказ о мифическом походе на обследование в поликлинику, — и тебя только чудо может спасти от наказания. И учти на будущее — у меня резко отрицательное отношение к вранью, даже если оно во спасение…

И Меркулов с полнейшей серьезностью потянулся к моим ушам. И тогда я сотворил «чудо» — вынул из кармана украденную у Кассарина записочку.

— «Алла, срочно сообщи, куда ты спрятала письмо Мазера. Твой В.», — прочитал Меркулов и вопросительно посмотрел на меня. — «Когда вытащишь меня из этой сральни, — он опять глянул на меня, — тогда и получишь. Алла».

Он хлопнул записочкой о стол и уставился на меня немигающим взглядом светлых глаз.

— Расследованием, произведенным стажером Турецким, было установлено… — начал было я фиглярничать, но увидел, что этот номер сегодня не проходит, — так вот, ее вчера допрашивал Погорелов, а потом пришел Грязнов…

В общем, я рассказал Меркулову, как было дело. Потом как можно ближе к истине, в лицах изобразил визит в Комитет государственной безопасности.

Меркулов молчал, потом растер щеки ладонями, как будто он только что с мороза, и наконец сказал:

— Когда такими делами занимаются типы вроде нашего Пархоменко, это воспринимается как само собой разумеющееся. А Вячеслав такой в сущности славный парень… Грустно все это, Саша, вот что! Что же касается твоей, как говорят чекисты, неавторизованной активности в наших взаимоотношениях с КГБ, то, может быть, ты и прав — нам надо выигрывать кусочки времени. Но вот похищением этой бумажки, уличающей мадам Серко в отравлении господина Мазера, ты перечеркнул весь выигрыш. Этого тебе Кассарин не простит…

Совершенно секретно

Начальнику Отдела особых расследований генерал-майору госбезопасности тов. Кассарину В. В.

СПЕЦДОНЕСЕНИЕ

Сегодня на Ленинских горах нам удалось записать разговор между следователем Меркуловым К. Д. и сотрудником 1-го Главного Управления КГБ СССР Пономарёвым В. С

Полковник Пономарёв, друг убитого Ракитина, посоветовал Меркулову добиться личного приема у генерал-полковника Чебрикова В. М. Он рекомендовал воспользоваться почтовым ящиком для направления корреспонденции лично Председателю КГБ. И, судя по реакции Меркулова, последний просил Пономарёва завтра в течение дня передать его письмо тов. Чебрикову.

Сегодня были вмонтированы «маячки» (электронные подслушивающие устройства) в панель и багажник автомобилей «лада» МКЦ 14–77, принадлежащей гр-ке Счастливой М. П. и «волга» МОС 88–69, прикрепленной на ноябрь к следователю Меркулову К. Д. (Данная техника позволяет нашей спецмашине держать в поле зрения любое передвижение вышеуказанных автомобилей.)

Произведенное наблюдение показало, что автомобиль «лада» МКЦ 14–77 тронулся от дома 48 по Фрунзенской набережной и прибыл па Люсиновскую улицу в 11 часов 30 минут. В течение получаса машина делала круги вокруг больницы № 35, а затем пошла к Даниловской площади, курсируя по прилегающим улицам с односторонним движением в направлении, противоположном установленному. В 14–30 «лада» вернулась к месту постоянной стоянки на Фрунзенской набережной.

Магнитофонная запись прослушивания прилагается.

Начальник 5 отделения майор госбезопасности П. Смолярчук

25 ноября 1982 года.

6

Меркулов строго взглянул на Казакова:

— Расскажите об убийстве Ракитина и Куприяновой.

— Ну, сволочи проклятые. Никого из вас… жалеть не буду. Мать вашу… — и Казаков выругался, злобно озираясь по сторонам. — Он меня пожалел? Он меня пришить хотел. А я что — жалеть его буду?..

Был Володя Казаков мертвенно бледен, но матерился, как здоровый.

Допрос Казакова производил Меркулов в институте Бурденко в присутствии лечащего врача, знаменитого хирурга Соловьева, чудом спасшего от смерти рецидивиста Казакова.

Говорил больной тихим, замогильным голосом, еле шевеля запекшимися губами. Но Меркулов всё слышал. У него с детства был отличный слух. Он записывал все слова, произносимые подозреваемым.

Секретно

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА ПОДОЗРЕВАЕМОГО KPAMAPEНKO-KA3AKOBA

гор. Москва

25 ноября 1982 года следователь но особо важным делам Мосгорпрокуратуры советник юстиции Меркулов К. Д. в помещении Научно-исследовательского имени Трудового Красного Знамени института нейрохирургии имени академика П. П. Бурденко в присутствии проф. Соловьёва Г. И. допросил в качестве подозреваемого Крамаренко (Казакова) Владимира Георгиевича, 1944 г. рождения, беспартийного, русского, с образованием 8 классов, неженатого.

Мне разъяснено, что я подозреваюсь в убийстве Ракитина Виктора и Куприяновой Валерии.

(Казаков)

Вопрос следователя: Вам предъявляются фототаблицы, на которых изображены женщины (три человека) и мужчины (три человека). Поясните, узнаете ли вы кто-нибудь среди этих мужчин и женщин?

Ответ, Осмотрев предъявленные мне фотографии, я опознаю мужчину на фотографии под номером один и женщину под номером три. Мужчина — это Ракитин, а женщина — Валерия Куприянова. Их убили Виталька Шакун и я. Ракитина в Сокольниках, Куприянову в гостинице «Центральная»…

Вопрос. При каких обстоятельствах вы увидели этих людей впервые?

Ответ: ещё до смерти Брежнева Василий как-то сказал мне и Шакуну, чтобы мы посмотрели на наших будущих фигурантов.[11] Их, мол, «снять», то есть убить, надо. Василий дал нам фотографии и ещё сказал, чтобы мы после спектакля подошли к артистическому входу, в театр Станиславского, ну, словом, где балет… И точно, они, эти двое, вышли под ручку. Мы их по фото и срисовали…[12]

Вопрос: Кого вы называете именем «Василий», кто это?

Ответ: Василий — это Василий Васильевич Кассарин, генерал КГБ. Многие годы я и Виталий Шакун были его агентами-осведомителями. Выполняли любое его распоряжение…

Вопрос: Как вы познакомились с Кассариным?

Ответ: Когда я десять лет назад после побега из тюряги впервые появился в Москве, то буквально пух от голода, был без средств к существованию, занимался разной мелочью, чтоб не подохнуть. Промышлял грабежами, шармачил.[13] Зону имел — гостиницу «Националь». Зажал я раз в «трубе» (в подземном переходе под Манежем) одного фраера.[14] Придавил, как водится, за горлышко, взял валюту. Через день узнал, что навесил я швейный пластырь[15] какому-то французику, советнику из посольства. Его в больницу увезли. Одним словом, посадили меня в Лефортово, раз иностранца грабанул.[16] Этот Кассарин, он был тогда полковником, выпустил меня, когда я подписку дал, что буду на него работать…

Вопрос: Были ли у вас какие-нибудь личные счеты с Ракитиным или Куприяновой?

Ответ: Нет, никаких счетов или неприязненных отношений у меня с ними не было. Сто лет бы я их не видел…

Вопрос: Тогда чем объяснить, что вы решились на убийство незнакомых людей?

Ответ: А попробовал бы я не решиться. Знаете, что бы Вася бы со мной сотворил? Такую казнь устроил бы, вниз головой подвесил, в пах расплавленного воска бы залил — такой расправы ни один тяжеляк[17] бы не придумал, какую Кассарин знает. Я у него в руках был — он про все мои мокрые дела[18] знал, в любой момент мог в МУР позвонить и сдать им меня со всеми моими потрохами. Это он мне и ипподром организовал, в елисеевский к дружку устроил. Я же шестерка,[19] а батар[20] он — Вася. И весь букмекерский приварок у него, я только свой процент имел, третью часть от выручки. Вы что думаете, то рыжье,[21] те африканские алмазы, которые я к Георгадзе на хату[22] возил, мои что ли? Черта с два Все, почти все — Васино…

Вопрос: Что вам известно про гражданина Шакуна?

Ответ:… А известно то, что он тоже был на побегушках у Кассарина. И мокрых дел за ним числится у-ух сколько. Василий этого Шакуна Виталия Глебовича тоже из какого-то дерьмового дела вытащил и приспособил возле себя чем-то вроде штатного террориста. Шакун этот — классный стрелок, скорострельным пистолетом владеет, как бог, у него разрядность есть, вернее, была. Он имеет звание мастера спорта по стрельбе, только это звание с него снято ввиду судимости и значок вместе с дипломом отобран в городском суде. Так он выпросил у меня другой значок мастера, я ему дал волинский из своей коллекции. Он его в петлице носил не снимая, пока в Сокольническом парке не обронил… Когда мы с ним Ракитина проволочной петлей душили…

Вопрос: Расскажите, как произошло убийство Виктора Николаевича Ракитима?

Ответ: 17 ноября нас с Шакуном пригласил к себе на явку Кассарин. Это на Русаковской, в доме, где универмаг. Дал инструкции, как и где встретить этого Ракитина, как кончать… И ещё за успешное завершение операции пообещал премиальные. И мне, и Витальке. Каждому по десять тысяч рублей… К двенадцати дня мы, значит, были уже у парка, как раз возле административного корпуса. Подошел Ракитин, мы сразу взяли его на абордаж. Тут по радио объявили, что вход на ярмарку временно закрыт. И Ракитин пошел к «Праге», пивбару. Мы за ним. Дали, значит, выпить ему кружечку. Когда вышел, выждали, чтобы всё путем, никого, значит, рядышком не было и… придушили, в общем, петлей. А потом к дереву подвесили, как Кассарин приказывал. Видимость чтобы была, как у самоповешенного… Даже четыре кирпича подставили, чтобы было все чин чинарём.

Вопрос: А как произошло убийство Куприяновой?

Ответ: После Сокольников пошли мы снова на явочную квартиру на Русаковской, это рядом с метро «Сокольники». Там отсиделись, как Василий и приказывал… Не пили ничего, запрещено на работе пить… В десять пришел за нами Кассарин, дал Шакуну парабеллум «Браунинг», повез на оперативной машине в центр. По дороге следующее задание объяснил… Дал ключи от пятьсот сорок седьмого номера гостиницы «Центральной», сказал, как эту Куприянову про дубликаты документов, что спрятала она где-то с Ракитиным, лучше расспросить и… как прикончить при расставании… Мы открыли с Шакуном этот номер, выждали, пока она появится. Минут десять поговорили по душам, пытали и угрожали. Она ничего путного не сказала… Тогда я собрал все вещицы в зеленую сумку, чтоб видимость была, что убита она с целью ограбления. И все бумажки, документики, записные книжечки этой артистки прихватил… Потом… Потом Шакун разок выстрелил из парабеллума, шума не было, пистолет с глушителем. Вышли мы, одним словом, спустились вниз. Там нас Кассарин в машине и дожидался…

Вопрос: Есть ли у вас какие-нибудь подозрения по поводу покушения на вашу жизнь?

Ответ: У меня нет сомнения, что покушение на меня в поезде организовал генерал Кассарин. Он боится, что я расскажу, что это он послал меня и Шакуна, чтобы убить Ракитина. Он заставил нас взять портфель у потерпевшего и отдать ему. Это он приказал Шакуну застрелить Куприянову и принести ему все её бумаги и документы. Одним словом, Кассарин хотел убить меня, чтоб концы в воду и про эти убийства, и про другие его дела. В частности, про ценности, отвезенные Георгадзе…

Вопрос: Известны ли вам какие-нибудь факты злоупотреблений Кассарина за границей?

Ответ: О злоупотреблениях по службе за рубежом со стороны генерала Кассарина мне ничего не известно, хотя я знаю, что он частенько бывает за границей и не только в Болгарии, Румынии, ГДР или Чехословакии, но и в Австрии, Швейцарии, Франции, ФРГ, Англии и даже в США. У него есть пропуск, как они говорят, «вездеход». Это дает право сесть в вертолет на крыше здания КГБ в Кунцево, прилететь куда-нибудь на закрытый аэродром в Голицыне или Алабино, а оттуда махануть на воскресенье в Париж, в ресторан «Максим». И ездит Кассарин не один, берет в поездку своих начальников или их детей, а то и сыночков из тех, у кого папа в Политбюро, в ЦК и так далее. Он такие кутежи закатывает, только держись. За границей я с ним не был, но в закрытых саунах, в борделях разных сколько угодно. Он лучших баб имеет, только появится на горизонте какая-нибудь киноартистка или из оперетты, Вася их тут же к делу приспосабливает. Сначала сам пройдется, потом Цинев с Серебровским, затем все остальные. И не то чтобы он сам уж большим развратником был, радует его то, что он всем как бы правит, а начальство его, даже маршалы или из Центрального Комитета партии, у него как бы в подчинении, В это время, конечно… Когда он, к примеру, «день закрытых дверей» устраивает в каком-нибудь бардаке типа как на проспекте Мира или на Кутузовском, то требует, чтобы, во-первых, посторонних не пускали, и во-вторых, чтобы не просто бляди, а жены ответственных работников в этот день приглашались для обслуживания. Иначе ему неинтересно…

Вопрос: Знакомы ли вы с гражданкой Соя-Серко Аллой Александровной?

Ответ: Да, я знаком с Аллой Соя-Серко: она любовница и старая подруга генерала Кассарина. Через нее он делал дела и со мною, и с Юрием Леоновичем, одним из тех, с кем Кассарин был в доле по получению и отправке ценностей на Запад.

Вопрос: Когда вы в последний раз виделись с Соя-Серко?

Ответ: Последний раз я видел Аллу в воскресенье 21 ноября. Она зашла ко мне в ложу на ипподроме и передала Васин приказ. Сказала, чтобы я весь «товар», все свои и кассаринские ценности срочно перевез на дачу к Георгадзе, сказала, что муровцы прихватили Волина и что долго он не продержится…

На этом, ввиду тяжелого состояния допрашиваемого Крамаренко-Казакова, допрос был прекращен.

Показания записаны с моих слов правильно и мне прочитаны.

Крамаренко-Казаков (подпись) ХВ

Правильность записи показаний больного Крамаренко подтверждаю

Профессор Соловьев (подпись)

допросил следователь Меркулов (подпись)

7

— Грачев — отличный работник! И Соломин тоже! — завсектором всесоюзной торговой палаты доктор экономических наук профессор Медведев мягко улыбался, желая вспомнить что-нибудь постыдное из биографии подчиненных, но не мог, оттого и улыбался; усаживал Шурку Романову в мягкое кресло. — Вот работаю я на этом месте двадцать три года, а лучших сотрудников не видел, и все!

Романова сидела с профессором Медведевым в его служебном кабинете в филиале Торговой палаты в Сокольниках, обставленном светлой современной мебелью, в креслах, обитых искусственной серой кожей. Перед ними на журнальном столике возвышалась целая горка журналов, начиная от «Британского союзника» до «Тайма». На карнизе стоял ряд горшочков с заботливо ухоженными вьющимися растениями и цветами, а книжный шкаф позади письменного стола забит был толстыми папками с научными трудами и рефератами, мудреные названия которых подполковнику Романовой ровным счетом ничего не говорили.

— Вы хотели бы знать, чем занимаются Грачев и Соломин? Какими качествами обладают? Но вы не сказали — для чего это?

— Разве не сказала? — удивилась своей оплошности Романова. — Поступили сведения… Эти двое… вместе с одной красавицей… деньги печатали…

— Не может этого быть! Тут какая-то ошибка! — Медведев развел своими маленькими сухонькими ручками. — Не может быть!

— Странно! — встряхнула головой Романова. — А мне доложили обратное. Будто вы в курсе!

Профессор Медведев изменился в лице, вздернул острый птичий носик:

— Забавные слова говорите. Я отлично понимаю, вы заняты тем, что мой сын называет романтикой секретной службы… Разные там засады. Погони. Мухтары, Взведенные курки. Но насколько я понимаю, смысл секретной службы в том и состоит, что она секретная, не так ли? Так откуда мне знать про ваши секреты? Нет, о деньгах мне ничего не известно!

Он пожал щуплыми плечами. Как видно, завсектором Медведев обладал не только острым умом, но и крепким характером, расколоть его было непросто.

— Если конспективно изложить то, что я знаю про переводчика Грачева и старшего научного сотрудника химика Соломина, то я бьл сказал, что столь одаренных профессионалов, столь порядочных людей я давно не встречал. Они хорошо работают. Приносят большую пользу нашему государству. И, кроме того, Грачев — полиглот, знает двенадцать языков, увлекается музыкой: Чайковский, Шостакович, Брамс… Соломин собирает предметы искусства…

Романова неотрывно смотрела на энергичное лицо Медведева.

— У Грачева, впрочем, есть один недостаток, — продолжал он, — он излишне стеснителен для наших дней. Ему бы в прошлом веке родиться!

Эти слова окончательно вывели подполковника из себя и она, с трудом подбирая слова, сказала:

— Не понимаю вас, товарищ Медведев! Только что вы говорили, что по долгу службы почти не общались с этими подчиненными, а теперь — Брамс! Может, вы, профессор, сами из робкого десятка, а-а-а?

И Романова стала доставать из объемистой хозяйственной сумки какие-то фотографии. Их было много, и были они отличного качества. На фотографиях был изображен… голый доктор экономических наук Медведев. В обществе голых дам. А также голых мужчин. И в позах, что могли бы служить отличным кадром для порнофильма.

Профессор уставился на фотографии. Романова закинула ногу на ногу, вздернув повыше край форменной юбки.

— Не желаете полюбопытствовать, как это ко мне попало? Проспект Мира, угловой дом рядом с метро «Ботанический сад». Квартира мадам Лесснер. Седьмой этаж, два звонка. Узнаете? Мои ребята сейчас разрабатывают этот бардак. Скрытые камеры работают там уже третий месяц. Если точно ответите на все мои вопросы, получите все отснятые фотографии и пленочки, а также гарантию, что о ваших визитах в публичный дом Лесснерши никто не узнает. Ни жена, ни партком. Ну так что, будем глазки строить или договоримся?

И Медведев ответил смиренно:

— Договоримся.

Он закрыл дверь кабинета на английский замок и начал свой рассказ.

… Два самородка, два таланта — Грачев и Соломин — овладели секретом изготовления американских стодолларовых купюр и советских сторублевок. В течение полугода они сбывали свои фальшивые деньги иностранцам и советским гражданам, а также советской торговой сети, но вскоре попались и были посажены в Лефортовскую тюрьму. Там они быстро сговорились с сотрудниками органов безопасности и стали делать то же, что и прежде, но уже для КГБ. После трех лет заключения были выпущены на свободу и оформлены в сектор Медведевд, но продолжали работать «на органы».

Чтобы избежать недопонимания со стороны подполковника милиции Романовой, профессор Медведев сразу же заявил, что считал и считает своим долгом большевика всегда давать отпор любым нападка м на партию и ее программу по охвату всего мира коммунистически м влиянием и поэтому горячо одобряет идею дестабилизации западного общества, в частности программу КГБ по заполнению ведущих западных стран фальшивой валютой, так как такая акция скорее приведет капитализм к развалу и, как следствие, — к ускорению решения многих проблем нашего народного хозяйства.

С помощью Грачева и Соломина начал свою деятельность сверхсекретный десятый цех фабрики «Госзнак». Результаты работы не замедлили сказаться — в США, Канаде, Англии, Франции и ФРГ нынче наблюдается экономический спад, так называемая рецессия. Но сейчас речь не о том.

Потихоньку, тысяча за тысячей, ребятишки — Грачев с Соломиным — стали незаметно уносить доллары из секретного цеха «Госзнака» и сплавлять их иностранным туристам. Удача пошла косяком. Купили по даче, по машине, стали вкладывать средства в антиквариат. И тут вышла первая стычка с ОБХСС. Мальчики из вредного абрикосовского ведомства заинтересовались — откуда источник столь значительных трат. Пришлось представлять документально подтвержденный перечень немалых заработков в Торговой палате, подключать к делу дружков из КГБ. В то время Соломин познакомился с кареокой Аллочкой Соя-Серко, молодой владелицей арбатского антиквариата. Договорились, что под маркой своих ценностей она будет хранить у себя и другие вещички симпатичных молодых людей, а также клише стодолларовой денежки. Прошло два безоблачных года, и вот прокол — антиквариат у Аллы похитили. Хитрый Медведев натравил ребят на идею — понаблюдать за изворотливой трснсршсй. Путем слежки и подслушивания телефонных разговоров они узнали, что Соя-Серко подговорила знакомых домушников и они с ведома хозяйки унесли из квартиры всю коллекцию. За труды Алла им хорошо заплатила, а сама стала распродавать ценности. Выясненный факт настолько вывел из себя интеллигентных ребят, что они решили подключить к этой истории профессиональных следователей. Ненависть — плохой советчик, предупреждал их Медведев, выйдя на Аллу, следствие неминуемо приблизится и к ним. И их связи могут не сработать. Так оно и вышло…

— А Ракитина из Внешторга вы знаете?

— Виктора Николаевича? Кто же его не знает! Я его как раз дней десять назад в этом самом секретном цехе и видел…

8

26 ноября 1982 года

Меркулов спешил. Печатал на своей «Оптиме» какой-то документ. Когда я вошел, он недовольно поморщился. Но не от того, что увидел меня. В соседнем кабинете на всю мощность был включен телевизор. Там резвились студенты-третьекурсники, прибывшие к нам на ознакомительную практику. Я перехватил взгляд Меркулова, у него даже не было времени, чтобы постучать в стенку, призвать разгильдяев к порядку. Пришлось вмешаться: я сходил к Шпееру, соседу-важняку, прервал коллективный просмотр фильма «Убит при исполнении…», отправил практикантов к Моисееву знакомиться с новейшими достижениями отечественной криминалистики…

Когда вернулся, увидел, что Меркулов чем-то весьма доволен. Но расспрашивать его не стал: захочет — сам расскажет. Стал знакомиться с новыми допросами свидетелей, их привез из МУРа дежурный мотоциклист.

— Изучай! — хмыкнул Меркулов. — А я должен к Емельянову… Договорились на-пол-одиннадцатого. — Он протянул мне четвертый экземпляр только что отпечатанного документа.

В это время на столе не зазвонил, а по-комариному зажужжал телефон. Странно, подумал я, вчера, видимо, сменили аппарат, у нашего телефона звук был позадиристсй.

— Да, Сергей… Сергей Андреевич… уже иду…

Меркулов приподнялся из-за стола. Но не из чувства подхалимажа. Он собирал бумаги. Я бы не сказал, что он во всем следует самому раннему правилу человеческого поведения: «возлюби ближнего, как самого себя». Но новейшая интерпретация этого правила: «заслужи любовь ближнего» была ему не чужда…

Меркулов пошел к Емельянову, а я углубился в чтение.

Совершенно секретно

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

(о привлечении в качестве обвиняемого)

гор. Москва 26 ноября 1982 года

Следователь по особо важным делам Московской городской прокуратуры советник юстиции Меркулов К Д, рассмотрев материалы дела, возбужденного по факту обнаружения трупов граждан Ракитина В. Н. и Куприяновой В. С., —

УСТАНОВИЛ

Являясь начальником отдела особых расследований при Третьем Главном Управлении «Т» (научно-технических стратегических исследований) КГБ СССР и располагая значительными властными полномочиями, а также будучи распорядителем кредитов при покупке западной технологии и продаже стратегического сырья, Кассарин В. В. систематически обогащался за счет советского государства, создавая денежные излишки как для себя, так и для других лиц, занимающих особо ответственное положение в коммунистической партии и в советском государстве.

За период с 1975 по 1982 г. Кассарин В. В. обратил в свою пользу 6 (шесть) миллионов рублей.

Опасаясь разоблачений со стороны работников «Внешторга», ГРУ Генштаба СССР и КГБ СССР, он самостоятельно или с помощью своих подчинённых и агентов совершил ряд физических расправ-убийств, в том числе Золотова А. Е., Леоновича Ю. Ю., Мазера А., Куприяновой В. С. и Ракитина В. Н.

Как исполнителей преступного замысла он использовал своих агентов Владимира Казакова-Крамаренко и Виталия Шакуна, находившихся от него в служебной и иной зависимости, которых он снабдил необходимой информацией, прикрытием и оружием.

17 ноября с. г. Казаков и Шакун, подстрекаемые Кассариным, напали в парке «Сокольники» на гр-на Ракитина В. Н., задушили его проволочной петлей, отобрав портфель с секретными документами, образцами фальшивой иностранной валюты и записями, изобличающими Кассарина в совершении государственных преступлений, а затем симулировали его самоповешение.

Вечером того же дня, проникнув в гостиницу «Центральная», они же подвергли истязаниям гр-ку Куприянову В. С., а затем убили ее из пистолета «Браунинг».

Опасаясь разоблачений со стороны Казакова-Крамаренко, Кассарин поручил одному из своих не установленных следствием агентов убить Крамаренко. В ночь с 21 на 22 ноября с. г. в вагоне поезда «Москва-Новороссийск» в Казакова-Крамаренко стрелял неизвестный из пистолета «Кольт» 7,65 калибра. Выстрелом Казакову-Крамаренко были нанесены повреждения, отнесенные к разряду тяжких, опасных для жизни.

Помимо этого, опасаясь разоблачений Леоновича Ю. Ю. и иностранного гражданина Мазера Альберта, соучастников своих корыстных преступлений, Кассарин поручил своему многолетнему агенту Шакуну Виталию убить этих лиц. Вечером 21 ноября 1982 г. в ресторане «Берлин» выстрелами из пистолета парабеллум «Браунинг» Шакун убил Леоновича и ранил Мазера.

Кроме того, гр-ка Соя-Серко А. А., соучастница многих совместных преступлений, выполняя волю Кассарина, 23 ноября с. г. проникла в институт скорой помощи им. проф. Склифосовского под видом медсестры и дала яд А. Мазеру, который тут же скончался.

Принимая по внимание вышеизложенное и руководствуясь ст. 143 и 144 УПК РСФСР, —

ПОСТАНОВИЛ:

Привлечь к уголовной ответственности гражданина Кассарина Василия Васильевича, предъявив ему обвинение по статьям 102 п. «с» (умышленное убийство), 17-102 п. п. «в», «г», «е», «з», «л» (соучастие в умышленном убийстве), 93-1 (хищение в особо крупном размере), 88 ч. 2 (валютные операции в особо крупном размере), 170 ч. 2 (злоупотребление служебным положением), 173 ч. 2 (получение взятки).

Следователь по особо важным делам Мосгорпрокуратуры Советник юстиции Константин Меркулов (подпись)

Я ждал Меркулова в крайнем напряжении — хотел обсудить с ним прочитанное. Напрягал слух, ожидал знакомые Костины шаги. Наконец он пришел, не такой веселый, как прежде, и сразу же застучал на машинке, как дятел. Потом он дал мне конверт с вложенным документом, отсчитал двадцатник на такси и попросил срочно съездить на Университетский проспект к Пономареву.

Эта поездка заняла чуть больше часа.

После двух, когда я вернулся, мы с Меркуловым отчаянно дымили, обсуждая детали нашего дела. Гадали: сработает ли наш сигнал — записка, переданная через Пономарева Чебрикову…

9

Мы уже собирали шмотки со своих столов и распихивали их по ящикам и шкафам, как зазвенел телефон. Я взял трубку.

— С вами говорит помощник председателя Комитета госбезопасности генерал-полковника Чебрикова. Виктор Михайлович хотел бы поговорить со следователем по особо важным делам товарищем Меркуловым.

Меркулов уже снял трубку спаренного с моим телефона. Я подумал — началось!

С минуту он молча слушал, потом поблагодарил Чебрикова и положил трубку на рычаг.

— Саша, сейчас за нами придет машина Чебрикова, он примет нас на явочной квартире, где он встречается со своими личными агентами. Я соберу все материалы, а ты соберись с мыслями, — и Меркулов вылетел из кабинета.

Мне это рандеву абсолютно не годилось: без четверти шесть — по пятницам мы заканчиваем на пятнадцать минут раньше — меня должна была ждать Рита у подъезда прокуратуры. И мы хотели с ней пойти в бассейн поплавать. И просто погулять. Без машины. Пешком. Потому что на улице было очень тепло.

Меркулов влетел обратно и начал быстро сортировать принесенную им кипу бумаг. Иногда он взглядывал на меня с удивленным выражением. Видно, не понимал, почему это я не сопереживаю с ним исторический момент. Я же лишь хотел знать, откуда он приволок ракитинские документы. Значит, он их все время прятал в здании прокуратуры. Но времена жадных вопросов миновали. Да и зачем спрашивать, когда можно потихоньку выйти за Костей в коридор, в очередной его рейс с охапкой бумаг и просто подсмотреть.

Я увидел, как за Меркуловым осторожно закрылась дверь кабинета криминалистики. Следовательно, эту хреновину, из-за которой весь сыр-бор, Меркулов прячет в несгораемом шкафу N 2 Семена Семеновича Моисеева.

Не успел Меркулов вернуться в наш кабинет (я уже сидел на столе с безмятежным лицом), как в кабинет заглянул кудрявый Гарик:

— За вами машина пришла, Константин Дмитриевич!

Я попытался было объясниться, но черта с два! Меркулов уже несся прыжками по лестнице. Тогда я закричал ему в самое ухо:

— Я не могу ехать, Костя! Меркулов остановился:

— То есть, как это?!

— По личным соображениям.

Меркулов повернулся, толкнул дверь, и мы увидели, как с другой стороны улицы, приветливо помахивая нам рукой, бежала Рита.

Шофер черного лимузина, молодой здоровый дядька, уже услужливо распахивал перед нами дверцы. Меркулов щелкнул досадливо пальцами и сказал водителю:

— С нами ещё вот эта дама поедет…

Тот безразлично пожал плечами — ему-то что? — и сел за руль., Меркулов сел на переднее сиденье, мы с Ритой сзади.

— Риточка, я постараюсь Сашу быстро отпустить…

— А я ничего, я подожду, Костя, — похлопала Рита длинными синими ресницами.

Я взял ее руку в свои ладони…

Не успел шофер как следует затормозить, Меркулов уже выскакивал из автомобиля, крепко держа свой довольно-таки потрепанный портфель. Мне показалось, что как-то чересчур темно было на вилле нового главного чекиста, но Меркулов уже шагал семимильными шагами к дому, слабо просвечивающему огнями сквозь негустой сосновый бор.

Я зашагал за ним и вдруг отчетливо понял, что дело плохо.

— С-а-а-ша-а-а! — Это кричала Рита.

Я обернулся — и с этого мгновения течение жизни вошло в другое русло. Повернуло вспять. Понеслось скачками, когда я стараюсь вспомнить последовательность происшедшего, я каждый раз путаюсь. Как будто я смотрю в детский калейдоскоп и яркая моааика разноцветных стеклышек при каждом встряхивании ложится новым рисунком. Я бежал к Рите. Время замедлилось. Нет, наоборот — бсшснно помчалось вперед. Я бежал к Рите и никак не мог до нее добежать. Я бежал и бежал, и я знал, что я никогда до нес не добегу. Вот осталось до нес полшага, и я застыл приподнятым над землей в воздухе, потому что увидел, как Рита, обняв ствол сосны, медленно опускается на землю. И тогда я услышал автоматную очередь. То есть, я тогда понял, что была автоматная очередь. Потому что стреляли сразу, как я только обернулся на Ритин крик. Я начал стремительно падать с неимоверной высоты, и это продолжалось очень долго, так как я успел увидеть на земле прямо подо мной раскрытую Ритину сумку и связку ключей чуть в стороне. И все погасло…

… Я лежал неподвижно на земле, прижимаясь щекой к Ритиной холодной щеке, вцепившись сведенными судорогой пальцами в мерзлую почву и смотрел в её стеклянные глаза. А кругом не было места движению жизни, кругом был проклятый мир, где мертвые становятся мертвыми навсегда. И тут я увидел светящийся циферблат часов на своей руке — была двадцать одна минута седьмого. Я с трудом поднялся на колени и огляделся — в нескольких шагах от меня, нескладно привалившись к дереву, сидел Меркулов. Глаза у него были закрыты, а вместо рта зияла черная дыра. Сведенными пальцами он сжимал оторванную ручку от портфеля.

Они не ожидали, что с нами поедет Рита. Тот, с автоматом, ее увидел не сразу. А она его увидела. И закричала. Он прятался от нас. А Риту он не видел. Она хотела нас предупредить. «С-а-а-ша-а-а…» И тот, невидимый, полоснул автоматом сначала по крику, потом вокруг. Мне он попал в плечо, или в предплечье — руку не поднять. А там сидит убитый Меркулов. Я опять посмотрел в Ритины стеклянные глаза и опять проклял этот мир… Обхватил голову руками, боль в сердце и голове стала невыносимой, и я завыл…

Секретно

Прокурору гор. Москпы

Государственному советнику юстиции 2 класса тов. Емельянову С. Л.

ТЕЛЕФОНОГРАММА

В соответствии с секретной инструкцией N 24 от5 августа 1971 г. о незамедлительном донесении прокурору Москвы обо всех случаях пасил1>ствснной смерти на территории Большой Москпы, сообщаю:

24 ноября с. г. неизвестными лицами были похищены и подпсрглуты истязанию стажер следошиеля Мосюрмрокуратуры Александр Турецкий и дочь следователя по особо важным делам К. Меркулова — несовершеннолетняя Лида.

В связи с этим вами было от дано секретное распоряжение начальнику МУРа ГУВД

Мосгорисполкома о создании неотложных мер по организации безопасности для членов следственной бригады, производящей расследование дела об убийстве В. Ракитина.

Во исполнение вашего распоряжения 25 и 26 ноября 1982 г. группа сотрудников 2-го отдела МУРа в составе капитана Потехина и лейтенанта Лазарева осуществляла охрану следственной бригады.

26 ноября с. г. в конце рабочего дня — без пятнадцати шесть — за товарищами Меркуловым и Турецким прибыла автомашина «волга» МОС 10–12. Вместе с судебно-медицинским экспертом М. Н. Счастливой они сели в эту машину и отбыли из Мосгорпрокуратуры. Потехин и Лазарев на автомашине «волга» с номерным знаком МКЦ 38–39 последовали за ними.

Поскольку оперативная группа не должна была обнаруживать себя, милицейская машина следовала за «волгой» МОС 10–12 на расстоянии 30–40 метров. Данный автомобиль свернул с Садового кольца и проследовал по Ленинскому проспекту. В конце проспекта он свернул влево и подъехал к строящемуся объекту (впоследствии мы выяснили, что данное здание предназначается для оперативных целей КГБ-Центра).

Сотрудники милиции не ожидали опасности, думая, что следственная бригада направилась по служебным делам — для производства неотложных следственных действий. Однако в 18 часов 20 минут на работников прокуратуры было совершено нападение: неизвестные лица обстреляли их из автомата в тот момент, когда они вышли из автомобиля.

В результате нападения судмедэксперт М. Счастливая была убита на месте, товарищи Меркулов и Турецкий ранены. Вырвав у Меркулова портфель с документами, шофер автомашины «волга» МОС 10–12 скрылся с места происшествия совместно с «автоматчиком» (или автоматчиками). Мы приняли меры к задержанию бандитов, но догнать их не смогли. Через ОРУД-ГАИ объявлен розыск.

Тяжелораненный К. Меркулов и А. Турецкий, рана которого не представляет опасности, были доставлены в 11 горбольницу Гагаринского района г. Москвы.

На место происшествия выехала оперативная бригада Гагаринского РУВД, а затем следственная бригада Прокуратуры и ГУВД Мосгорисполкома. После осмотра места происшествия труп гр-ки М. Н. Счастливой был доставлен в морг Первой Градской больницы.

В настоящее время 2-й отдел МУРа приступил к розыску убийц гр-ки Счастливой.

Поскольку данное дело об умышленном убийстве является делом прокурорской подследственности, убедительно прошу Вас дать указание начальнику Следственной части Мосгорпрокуратуры ст. советнику юстиции тов. Пархоменко Л. В. о выделении квалифицированного следователя для ведения настоящего дела.

Начальник 2-го отдела МУРа ГУВД Мосгорисполкома подполковник милиции А. Романова гор. Москва, 26 ноября 1982 г., 19 часов 27 мин.

10

27 ноября 1982 года

Не хотелось думать, не хотелось видеть и слышать, хотелось просто положить голову на стол и умереть. Просто умереть — и все.

Ясразмаху ударил забинтованной рукой о край стола. Это немного помогло, боль из сердца переползла в предплечье, и рука повисла от невыносимой боли.

Время спрессовалось, я не различал его течения, оно стало сплошной больной минутой.

Я отвечал на телефонные звонки, сам звонил куда-то, пил болеутоляющие таблетки и куриный бульон по приказанию Ирки Фро-ловской, приходящей племянницы одной из моих соседок. Но это был не я, это не мог быть я, потому что я все ещё смотрел в Ритины стеклянные глаза и прижимался к её ледяной щеке и выл волком от невыносимой, полыхающей боли в сердце.

28 ноября 1982 года

Дорогой Жорка!

Вот и похоронили мы без тебя нашу Риточку. Невозможно поверить, что это всё в действительности случилось, непоправимое случилось с нашим ритунчиком. И больше ее нет. Ты просил нас рассказать подробно, что случилось, очень это скверная история, я тебе скажу, но в письме я тебе писать не буду — боюсь, оно может попасть в чужие руки… На похоронах было очень много народу — и из Первой градской, и с Петровки, 38. А Сергей Иванович Счастливый только вчера прилетел из Афганистана

— и вот такое горе. А Ритин Саша, помнишь этого мальчика-следователя, так вот его тоже ранили в руку в этой истории, а другого следователя ранили, можно сказать, смертельно, Саша у него в больнице сегодня просидел все утро, и ему сказали, что надежд почти нет… так вот Саша этот, по-моему, повредился в уме, ведь они с Риточкой хотели пожениться — и вот такое горе.

Мы все приехали в Востряково — и Валька Никулин, и Сеня, и твои ребята-художники, даже Инка Никулина. Только тебя и не было. И цветов было просто невозможно много. Мой господин Дэвид Драпкин был очень мил, привез огромный букет роз на Риточкину могилу. Но своим видом он просто шокировал публику на кладбище — в потертом плащике, обшарпанных джинсах и скрученном жгутом шарфе, но зато на «форде»- Помнишь, как Ритунчик все мечтала поездить на «форде»? И вот такое горе.

А потом мы все поехали ко мне, в «Форде» все уместились, только Сене Штсйнбоку пришлось ехать в багажном отделении, и он так смешно там скрутился в бараний рог, что даже Саша улыбнулся. Дэвид в валюткс накупил всякой всячины, так что мы устроили Ритунчику шикарные поминки. И конечно, все напились очень сильно, особенно Саша и господин Драпкин. И Саша весь вечер потом плакал, но это хорошо, потому что у него со слезами выходило горе.

В конце концов я их уложила на свою кровать, Дэвид так и храпит в своем задрипанном шарфе, трудно даже представить, что у него папа владеет адвокатской фирмой в Нью-Йорке.

Я, конечно, сижу и реву одна. Так страшно хоронить своих близких, так страшно, Жорка! А ведь Риточкс было всего двадцать восемь лет. И от этого смерть ещё страшнее, ведь этого не должно было быть! И вот такое горе.

Целую тебя крепко в твою противную бороду, желаю твоей коленке побыстрее прийти в порядок, на днях привезу пожрать.

Алена. 28/11.82.

Это письмо Жора дал мне прочитать через неделю, когда я забирал его из больницы. Он взял у меня из рук Алснины листочки, чиркнул спичкой и черные лохмы мягко легли на мокрую землю.

11

Я сидел за пустынным столом Меркулова и нечеловеческим усилием воли заставлял себя не думать о Ритиной смерти. Но все равно думалось только об этом, и в какие-то моменты я готов был подняться, ворваться к Семену Семеновичу, в кабинет криминалистики, схватить пистолет, пойти и собственноручно застрелить Кассарина. Отомстить за Риту. За Костю. За себя… за отца…

Полчаса тому назад я пришел на работу и меня охватило чувство, будто я после десятилетней отлучки вернулся домой, где меня давно перестали ждать. Я избегал сочувственных взглядов и вопросов и думал — не сотворите из меня героя…

Справочная 11-й бил MI п им была занята минут пятнадцать, потом, наконец, пожилом голос ответил:

— Меркулов? Константин Дмитриевич? Палата двенадцать? Температура тридцать девять и две десятых, состояние тяжелое, стабильное.

В субботу и воскресенье целый день была температура сорок и критическое состояние. Господи, Господи, не дай ты умереть моему Меркулову…

— … Вы слышите, Александр Борисович? — только сейчас я заметил, что отчаянно мигает глазок внутреннего селектора. — Вас вызывает прокурор Москвы товарищ Емельянов с делом Ракитина…

Так… Ну что ж, самое время отобрать у Меркулова это дело и передать другому следователю или… в КГБ. Я достал из сейфа две папки и с отвращением бросил их на стол.

В кабинете Емельянова сидел Пархоменко и смотрел в рот новому начальнику. Прокурор Москвы, постукивая карандашом по столу, без всякого предисловия сказал:

— Ошибкой товарища Меркулова, а также вашей ошибкой, товарищ Турецкий, была несогласованная с нами, — он указал карандашиком на себя и Пархоменко, — поездка к товарищу Чебрикову.

Пархоменко закивал головой, не отрывая взгляд от лица Емельянова. И хотя я и не собирался вступать в переговоры по поводу наших с Меркуловым «несогласованных» действий, Сергей Андреевич Емельянов запротестовал:

— Нет, нет, Александр Борисыч, я не собираюсь сейчас обсуждать, жто прав, кто виноват, тем более, что понесены такие потери… но нам предстоит работать дальше, выполнять свой долг перед народом, перед партией и правительством. — Он протянул руку, и я вложил в его пухлую ладонь две объемистые папки. — Сегодня истек десятидневный срок, данный нам Центральным Комитетом на обнаружение убийц. Ваша бригада отлично справилась с заданием. Сегодня я рапортую ЦК о раскрытии убийства. Но, как я понимаю, дело Ракитина обросло добрым десятком побочных дел, и работы предстоит очень много… — Емельянов вскочил со своего кресла и заходил мелкими шажками по кабинету, заложив руки за спину. — Есть два пути: первый, наиболее для нас легкий и, я бы сказал, наиболее принятый в практике, — рассовать — э-э, я имею в виду — распределить эти дела по соответствующим ведомствам Министерства внутренних дел, ОБХСС, КГБ. Но политически — политически! — это дело должны закончить мы, прокуратура, которая, по мысли нашего Генерального секретаря товарища Андропова, должна стать средоточением следственной власти в стране.

Вступительная часть речи прокурора Москвы была закончена, и он сел обратно в кресло.

— К сожалению, товарищ Меркулов не сможет скоро приступить к своим обязанностям. Кстати, я имею сведения, что мы можем больше не опасаться за жизнь нашего Константина Дмитриевича… Я предлагаю подключить к вашей следственной бригаде прокурора-криминалиста товарища Моисеева, а вам, Александр Борисович, временно возглавить бригаду. Что вы думаете по этому поводу? Справитесь?

Еще два дня тому назад я бы от такого предложения растерялся, но в эту минуту я воспринял его как единственно возможный вариант. Поэтому и ответил однозначно:

— Да.

* * *

Один час и сорок пять минут я работал уже в новом качестве — руководителя следственной бригады по делу об убийстве Ракитина и Куприяновой. Бригады же как таковой у меня пока не было, поскольку Семен Семенович по понедельникам ходил на какие-то процедуры в поликлинику и должен был появиться после обеда, а второй член бригады — капитан Грязнов — на работу не явился по неизвестным причинам. Так меня проинформировала Романова. Я отстукал на машинке постановление об объявлении местного розыска и задержании Виталия Шакуна. Передо мной на столе лежала его фотография — круглолицый, белобрысый, широкий нос, светлые глаза немного навыкате. Лицо как лицо… Убийца…

Я продолжал стучать одним пальцем на машинке, истекал десятидневный срок задержания в порядке статьи 90 УПК большой группы подозреваемых. К окончанию этого срока требовалось предъявить им обвинение, в противном случае подозреваемых надо было выпускать из тюрьмы или менять им меру пресечения, скажем, на подписку о невыезде. Я листал дело — Волин, Лукашевич, Фролов… И ещё пять-шесть человек из спекулянтской компании Волина и черного бизнеса Леоновича — Мазера. Меня извел своими звонками начальник ДПЗ, тоже мне выискался законник — вынь и положь ему эти постановления. Я работал, как автомат, когда услышал стук палки по коридору: пришел Семен Семенович. Я взял дело и направился к нему в кабинет — давать задание о подборе поэпизодных доказательств на Шакуна — снова дорожка ног, снова микрочастицы, всё снова, как с Казаковым-Крамаренко. Все должно быть готово к моменту задержания второго убийцы…

Емельянов сказал — «рапортую о раскрытии убийства». И как будто не существует на свете человека по фамилии «Кассарин», и не видел в глаза московский прокурор обличающих генерала КГБ документов, и никогда не было фальшивого вызова на прием к Чебрикову. А просто устроил следователь по особо важным делам Меркулов увеселительную прогулку без разрешения начальства, за что и поплатились мы все такой тяжелой ценой… Значит, опять борьба не на жизнь, а на смерть, опять охота на волков, и никто не знает, кто из нас охотник, а кто истекающий кровью зверь…

Семен Семенович Моисеев открыл сейф и вытащил оттуда четвертинку водки. Налил в маленькие стеклянные мензурки, сказал:

— Давайте, Александр Борисович, за упокой души Маргариты Николаевны…

Я пригубил стаканчик и с тоской смотрел на связку ключей сейфа. Ключи, покачиваясь, как маятник, отбивали ритм о металлическую дверь. Там, за этой дверью, лежали ракитинские бумаги. Нет, не удалась Меркулову его затея с разоблачением Кассарина. Как не удалась Ракитину его операция в парке Сокольники. Одно показание Крамаренко-Казакова против Кассарина ничего не давало. Посчитают это оговором со стороны рецидивиста и все. А все эти материалы о преступной деятельности Кассарина за границей — туфта, мол, действовал он как авторизованная личность и так далее, и тому подобное… А все эти убийства свалят на американскую разведку. Охотятся капиталисты за секретной доктриной — и все. Но где-то глубоко в моем подсознании вертелся вопрос, я никак не мог вытащить его на свет, сформулировать, мысль рвалась и убегала. И вдруг прорвалось — почему же все-таки Кассарин любой ценой хотел завладеть документами? Чего он боялся? Вот оно — чего боится Кассарин. Да он плевал на все наше расследование. Костя сказал тогда в вагоне электрички, что Ракитин хотел устроить Кассарину «паблисити». И Кассарин смертельно боится этого паблисити на Западе. Тогда ему конец. Тогда его никто не прикроет.

Я ещё раз глянул на сейф Моисеева. Я уже знал, что буду делать. Нельзя сказать, что я ясно представлял себе все последствия своего намерения. Если говорить откровенно, я о них вовсе не думал. Но решение пришло, мне сделалось легче, сердце забилось гулкими толчками. Теперь все зависело только от моего умения и сноровки. Я вынул из шкафа том какого-то старого дела и позвонил Моисееву.

— Семен Семенович, вас Леонид Васильевич срочно вызывает, — скороговоркой нашего секретаря Гарика прострекотал я в трубку. Приходилось ловить любой шанс, даже самый идиотский. Я стремглав выбежал из своего кабинета и как ни в чем не бывало вошел в кабинет криминалистики с папкой под мышкой.

— Александр Борисович, — засуетился Моисеев, — посидите один, пожалуйста, я думаю, это ненадолго…

То, что я делал, было в высшей степени непорядочно, но я не мог позволить себе быть порядочным человеком. Быстро подойдя к несгораемому шкафу, открыл его — ключи все так же болтались в замке — и ощупью прошелся по полкам. Под газетной оберткой одного из свертков я ощутил жесткость клеенки. Я вытащил из клеенки толстую пачку бумаг и засунул вместо нее старое следственное дело…

Вернулся разочарованный Семен Семенович, кто-то сыграл с ним, шутку. Старый криминалист даже не заметил, что я сидел перед ним красный, как рак, и руки у меня дрожали.

* * *

— «Семнадцать часов — ровно», — ответили телефонные часы. Я считал минуты до конца работы, мне казалось, мои ручные часы шли слишком медленно, и я каждые пятнадцать минут набирал «100».

В коридоре раздался неприятный шум, и кто-то громко матерился. Я подошел к двери и дверь тут же навалилась на меня вместе с кошмарным запахом водочного перегара и… капитаном Грязновым. Он сел за стол — сначала бросил на него свои длинные веснушчатые руки, следующим броском поместил тощий зад на стул и только тогда передвинул от двери длинные ноги.

— Я им… б… я им… Сашок…такую козу… б… они мне… б. ц убью… сука… б… буду… убью… они мне… за Риточку… за Костю… убью… гада… своими руками… убью…

И Грязнов грохнулся вместе со стулом на пол. Я пытался его втащить на диван, но он сопротивлялся и желал оставаться на полу — в небольшом пространстве между шкафом и боковиной дивана. Я побежал за помощью к Моисееву, захлопнув дверь на замок. Семен Семенович имел на каждый случай все необходимое в своей передвижной лаборатории, и уже через минуту мы терли капитану виски, вливали что-то в рот и совали под нос нашатырь.

— Вы не находите, Александр Борисович, — сказал Моисеев, — что это зрелище не вяжется с общеизвестным тезисом — «человек — это звучит гордо»?

Я не находил. Но мне было жалко Вячеслава, я примерно знал, что с ним произошло, вернее, догадывался… Успокоившись, Грязнов лежал на диване, перевесив через подлокотник нескладные ноги в щегольских ботинках с по-детски сведенными внутрь носками. Семен Семенович заковылял организовывать транспортировку Грязнова домой, я закрыл дверь на замок, спустил «собачку» — чтобы никто не мог открыть дверь ключом снаружи — и слушал исповедь милицейского капитана.

Закупили они его на копеечной компре — кто-то видел Грязнова пьяным во время его дежурства 7 ноября на правительственном объекте (это было раз), рассказывал — опять же в состоянии крепкого опьянения — антисоветские анекдоты (это было два), и третье, и это было самое «страшное» — его прихватила в Сандуновских банях райкомовская бригада по вылавливанию нарушителей трудовой дисциплины, когда он с другими МУРовцами мирно пил пиво в отдельном кабинете в свое рабочее время. Кассарин вызвал его к себе и обещал похерить компру, если он будет работать на КГБ. Слава обладал авантюрным характером, и поначалу его даже увлекла слежка за собственным начальником — Меркуловым, потом до него дошло, что дело-то нечисто, но было уже поздно…

Вернулся Моисеев с шофером Геной, которому Меркулов помог восстановить «москвичонок», и мы втроем, скрываясь от начальственных взоров, запихнули Вячеслава в машину.

Было без пяти минут шесть.

* * *

Я сидел на стульчаке в туалете. Это было банально, но я не мог придумать ничего другого. Я ждал, пока затихнут в коридоре шаги и разговоры. Минут тридцать-сорок я слушал, как хлопают двери кабинетов и поворачиваются ключи в замках. Наконец, все стихло. Я вышел из своего убежища, прошел коридор в оба конца, проверил все двери — на этаже никого не было. Я взял припасенную отвертку и открутил металлические петли висячего замка застекленного шкафчика, снял ключ, принадлежащий кабинету криминалистики, прикрутил петли на место.

В кабинете Моисеева, не зажигая света и натыкаясь в полутьме на какие-то приборы, я опустил светонепроницаемые шторы и включил настольную лампу. Установил треножный штатив и прикрутил к нему фотоаппарат «Зенит», который присмотрел ещё днем на открытой выкладке. В лаборатории были и специальные репродукционные установки, но я не очень-то умел ими пользоваться, поэтому не стал рисковать. Притащил четыре осветительных лампы. Пленка у меня была ГОСТ-65. Зафиксировал диафрагму на 5,6 и выдержку 1/125 сек. Это были усредненные величины для наиболее успешных результатов.

Надо было приспособить на стену объект фотосъемки. И только тут я спохватился, что ни разу не глянул в ракитинские «подлинники». Они меня просто не интересовали. Я знал, что там находится пресловутая доктрина, записи Ракитина о проделках Кассарина и некоторые документы по поводу этих проделок. Меня интересовало лишь одно — как мне передать эти бумаги за границу и тем самым отомстить Кассарину. И у меня было очень мало времени — завтра в свою Америку улетит Дэвид, и он должен, обязан мне помочь. А заодно и всему человечеству. И после этого Кассарин может делать со мной, что хочет. Но сегодня я должен от него уйти и выполнить задуманное, чего бы это мне ни стоило.

Вот только Дэвида Драпкина я так и не мог разыскать. ещё успею, ещё есть время. Я посмотрел на часы — десять минут девятого.

«Подлинники» представляли собой сто шесть страниц аккуратно отпечатанных на ротапринте копий, двадцать две страницы из фирменного блокнота «Главсырьэкспорт», исписанных крупным почерком Ракитина, несколько иностранных фактур на немецком, французском и английском языках — разного цвета, разного качества, разного формата и разной степени сохранности, копии банковских чеков, накладных на русском языке и десяток ещё каких-то непонятных документов. По две печатных страницы на кадр, по четыре блокнотских листа — это пятьдесят девять кадров и десять-двенадцать кадров на все остальное. Две пленки. Полчаса работы.

Я разжал замысловатую металлическую скрепку и прикрепил нa стену два первых листа.

«ЛЕНИНСКАЯ ДОКТРИНА N 3

(План осуществления всемирной коммунистической программы всенародного созидания)

Исходя из основных идей, содержащихся в исторической работе В И. Ленина „Очередные задачи советской власти“, из программы КПСС, принятой на 22 съезде КПСС, и Декларации Московского совещания государств-участников Варшавского договора (Москва, ноябрь, 1978 г), — Коммунистическая Партия Советского Союза призывает все государства и народы решительно встать на путь твердой приверженности политики мира, разрядки напряженности»…

Дальше эти страницы я читать не стал и подумал, что американцы тоже этого делать не станут. Я прикрепил следующие.

«… что выдвинутая В И. Лениным доктрина о полной гибели капитализма и полной победе системы социализма к 2000 году находит свое реальное осуществление на практике…»

Пустая трата времени. Следующие.

Я отщелкал ещё несколько страниц сплошной демагогии… А вот это уже интереснее — «… В развитии плана наметить следующие политико-военные варианты охвата социализмом стран капиталистической зоны…». Я быстро пробежал глазами несколько страниц перед тем, как запечатлеть их на пленку. Меня поразило, что Ракитин, а затем Меркулов серьезно восприняли этот бред. Вроде взрослые люди, а испугались…

Следующая часть была озаглавлена «Соревнование экономики двух систем — социализма и капитализма». Я отснял десяток страниц, даже не заглянув в текст. На этом у меня кончилась первая пленка. Было уже без десяти девять. Если я буду изучать это произведение, я не закончу съемку до полуночи. За четверть часа я прикончил доктрину и, пока складывал по порядку страницы, прочитал одну из них:

«… Благодаря успешным действиям Главного управления „Т“ КГБ СССР уже в настоящее время удалось вывезти в СССР чертежи французского истребителя „Мираж-Ф1“, лазерный гироскоп американской фирмы „Ханивелл“ и многое другое…

… Используя внутренние противоречия между США и их партнерами — Японией, Канадой, Великобританией и другими, расширить радиус изоляции США..

… Создать политику экономического пресса на США, для чего использовать неограниченные сырьевые возможности СССР и стран СЭВа. (В настоящее время СССР осуществляет контроль над мировой добычей нефти — 40 процентов, алмазов — 60, меди — 70, никеля — 60, бокситов — 90)…

К 1995 году США должны быть лишены, в первую очередь, стали, титана, никеля, хрома и алюминия — необходимых компонентов для производства самолетов и подводных лодок, а также жизненно необходимых стратегических ресурсов, в особенности — ресурсов для ядерной энергетики…»

По коридору кто-то ходил. Я замер…

«Стою на полустаночке,

в цветастом полушалочке…»

Бог ты мой! Я совершенно забыл, что в нашей прокуратуре, как и во многих других приличных заведениях, была уборщица, по имени Серафима Ивановна, которую сотрудники боялись больше, чем Пархоменко, хотя профиль их деятельности некоторым образом совпадал — Серафима была профессиональной доносчицей. Она махала метелкой по вечерам по крайней мере в четырех организациях, в связи с чем являлась в прокуратуру очень поздно, делала вид, что наводит чистоту, и заработок её был равен месячному окладу начальника следственной части.

Я быстро засунул бумаги в шкаф, погасил свет и, согнувшись в три погибели, притаился в стенном шкафу, служившем Семену Семёнычу гардеробной.

Как и следовало ожидать, Серафима недолго задержалась в криминалистическом кабинете и вообще в здании прокуратуры. Размявшись от получасового сидения в неудобной позе, я продолжил свое черное дело.

Проследовал «послужной» список Кассарина и дальше, о чем мне было хорошо известно. Закончив к десяти часам работу, я убрал кабинет Моисеева, положил в свой сейф ракитинские бумаги, спустился по запасной лестнице в котельную, дверь которой вывела меня в заднюю часть двора, за котлован для новостройки. Перемахнув через невысокий забор, я оказался на соседней улице, по которой шло свободное такси.

12

Фроловская сидела в кухне и грызла семечки. У её ног расположился Ричард — немецкая овчарка, принадлежащая Иркиной тетке. Родители Ирины находились в состоянии очередной войны, поэтому она проводила свободное от занятий в консерватории время в нашей квартире, используя для тренировки старенькое пианино Клавдии Петровны, своей тетушки.

— Ира… — сказал я шепотом, и Ирка с готовностью соскочила с табуретки. Я поманил её пальцем в свою комнату. — Я тебя очень прошу мне помочь…

— Ой, Шурик, с большим удовольствием!

— Т-с-с… Вот тебе номер телефона — запомни.

Она пошевелила губами, прищурив свои кошачьи глаза.

— Запомнила.

— Пойди на угол Сивцева Вражка, там телефон-автомат. Посмотри вокруг — чтоб никто не слышал. Попросишь Дэвида. Скажи, что звонишь по моему поручению и что мне надо с ним встретиться сегодня. Поняла? Сегодня!

Ирка взяла Ричарда на поводок и послушно зашагала к выходу, на ходу влезая в старенькое пальтишко.

Минут через пятнадцать она вернулась — телефон Дэвида не отвечал. На вопрос — не заметила ли она в нашем переулке каких-либо подозрительных личностей, Ирка неожиданно ответила:

— Заметила. Двоих. Стояли в церковном дворе.

— Почему ты решила, что они подозрительные?

— На них Ричард рычал. Он всех своих вокруг знает.

— А машину ты не видела?

— Нет. Хочешь, я ещё схожу?

— Попозже… Что же делать…

— Может, он со своей девушкой в кино пошел?

— Кто?

— Да твой Дэвид.

— Откуда ты знаешь, что у него есть девушка?

— Предположение… — Ирка вошла в роль сыщика… — А как твоя рука, Шурик?

— Рука? А, рука. Да ничего. Болит, конечно, но ничего, — автоматически отвечал я, что-то припоминая. Они с Аленой говорили по-английски. Что же они говорили? «До завтра»? Нет, какое «до завтра», завтра утром он улетает… Он сказал — «увижу тебя позже». Они ещё что-то говорили. Не помню. Нет, не помню. Потом Алена сказала уже по-русски: «Я отвезу тебя в аэропорт». Дэвид: «Я это сделаю сам, а ты будешь вести машину обратно».

— Что с тобой, Шурик?

— Понимаешь, он у Алены. А я дурак.

— У кого?!

— Неважно. — Я открыл свой секретер. Рядом с фотографией Риты лежала связка ключей от ее машины. Я не знал, как в тот день, в пятницу, они оказались у меня в кармане. Верно, оперативники решили, что это были мои ключи и сунули их мне в куртку.

— Ира… Операция продолжается. Возьми Ричарда и иди с ним гулять. А я… а я вылезу через окно на крышу и по крышам дойду до Мало-Афанасьевского. Ты стой на углу, и если увидишь этих двоих, постарайся их задержать, ну Ричарда на них спусти, что ли… Мне надо сесть в тридцать деия гый троллейбус и оторваться.

— А кто они?

— Они убили Риту…

Ирка потянула Ричарда за поводок, попятилась к двери.

Это были они. Вернее, он. Я не знал, кто, я не знал имени и не видел лица, но я был уверен, что это он, убийца. Вдалеке стояла черная «волга». Я сидел на крыше углового дома и ждал, когда из-за поворота появится троллейбус. Вот он подошел к машине, наклонился к окну, что-то сказал тому, второму. В эту секунду показался троллейбус. Ирка тоже увидела это, потому что сразу же сократила дистанцию до тех. Троллейбус, как всегда на конечной остановке, стоял долго, у меня затекли ноги и сделалось немножко страшно. Водитель троллейбуса взялся за рычаг, закрывающий двери. И я прыгнул. Вломился в почти захлопнувшиеся створки. Услышал, как дико залаял Ричард. Троллейбус медленно заворачивал на Большой Афанасьевский. Я глянул в заднее окно — Ричард не давал ему сесть в машину, Ирка, отпустив поводок, прыгала вокруг, изображая притворный ужас. И тут я увидел его лицо. Это был Виталий Шакун.

У театра Вахтангова я вылетел из троллейбуса и, стремглав перебежав на другую сторону Арбата, ворвался в чей-то подъезд. Черная «волга» с недозволенной скоростью двигалась со стороны Арбатской площади. Троллейбус на всех парах помчал по безлюдному Арбату к Смоленской. В узкую щель двери мне было видно, как «волга» настигла его где-то у Плотникова переулка. Я вышел из подъезда, завернул в Старо-Конюшенный и, петляя по арбатским переулкам, зашагал к Кропоткинскому метро.

Как вор, я вывел Ритину «ладу» со стоянки, медленно набрал скорость и поехал через затихшую Москву, по диагонали — к парку Сокольники, на Богородское шоссе.

Они нагнали меня в том месте, где от Богородского шоссе отделилась вправо безымянная дорога. Не больше километра оставалось до поворота в тупик. Только бы успеть… я взглядывал в зеркало — желтые точки фар неумолимо приближались. Судорожно, до боли в кистях рук, я вцепился в руль и выжал акселератор до пола. Стрелка спидометра скакнула к отметке «140». Машина мне больше не повиновалась — я не справлялся с управлением и думал со страхом — только бы не свалиться вниз, с каменистой кручи… Через несколько секунд стало ясно, что мне от них не уйти. Я сбросил скорость, в глаза ударил отраженный в зеркальце свет фар. Дернул ручку двери. Изо всех сил нажав правой ногой на тормоз, я левой вышиб дверь. В раздирающем душу визге тормозов я не услышал удара, но мне показалось, что голова моя отделилась от туловища от страшного толчка. Я вывалился наружу, покатился по бетонному покрытию дороги. Черный капот «волги», с хрустом сминая гармошкой багажник «лады», встал дыбом. Я с размаху вломился в придорожный столб, взвыв от боли. И через секунду забыл о ней. Я забыл о боли, увидев над собой искаженное гримасой лицо Кассарина.

— Где документы? — прохрипел он. Сейчас он был похож уже не на крысу, а на шакала. И он нацелился из непомерно длинного пистолета прямо мне в лоб. Мне захотелось жалобно заплакать от бессилия. Я валялся на земле, изодранный, неподвижный, а он целился мне прямо в лоб… И вдруг с грохотом и звеном, будто свалилась новогодняя елка, посыпались стекла — чудом державшееся разбитое лобовое стекло «волги» разлетелось на тысячу кусков. Кассарин дернулся — мгновенный поворот головы назад — от неожиданности — и я ударил его ногами по коленям, вложив в этот удар все свои силы и умение самбиста. Кассарин согнулся, но успел выстрелить — в бок, рядом, и я уже висел на нем, не давая ему стрелять в меня. А он все-таки стрелял, не целясь, попадая куда-то в металл. Воздух наполнился сильным запахом бензина. Я его толкнул от себя — и сразу же ударил ногой по руке и сразу же ребром ладони по шее. Неестественно закинув голову назад, Кассарин повалился на смятый капот «волги».

Я перевел дух. Проверил — что с пленками. Они были целы, эти две кассеты, плотно вжавшиеся в карманы джинсов. Я заглянул внутрь автомобиля — там, с залитым кровью лицом, сидел Шакун. Я выдернул из скрюченной руки Кассарина пистолет и швырнул его вниз с кручи, приложил ухо к его груди — он был жив.

Я сел в машину, повернул ключ зажигания, нажал педаль газа. Мотор взревел, сопровождал этот рев сильный незнакомый стук. Выжал сцепление, включил первую передачу, ещё раз нажал на газ и — в «ладе» что-то треснуло, завизжало, но она уже катилась, вихляя, кренясь на правый бок и громко стреляя глушителем… Дотащившись до поворота на Алёнину улицу, я притормозил и посмотрел назад. Сначала я подумал, что ошибся, что мне только показалось, но потом я понял, что желтые фары больше не стояли на месте, а медленно двигались. Потом быстрее. ещё быстрее. Я прибавил газу. Но небо вдруг вспыхнуло и раскололось. Я остановился и выскочил из машины: вместо желтых фар, там, на шоссе, пылал огненный шар, с треском и шипением выпуская из себя длинные голубые стрелы пламени. И я побежал. Зачем? Куда? Я бежал спасать его, Кассарина. Спасать убийцу моей Риты. Бежал звериными прыжками — может быть, ещё успею, может, ещё удастся. Слезы текли по лицу, я ненавидел себя, я готов был сам броситься в этот полыхающий костер от ненависти к себе. Но я ничего не мог изменить — я его жалел.

Я стоял возле огненной могилы двух выродков и не испытывал ничего, кроме отчаянной жалости. Внизу шумела невидимая речка. Я был один в этом мире. Всё, что было — прекрасное и страшное, доброе и злое — все ушло, все кончилось. Осталась одна тупая, неизлечимая, вечная боль.

Я вытащил кассеты с пленками, открыл, дернул две черные гирлянды с катушек и бросил их в огонь.

Они вспыхнули и сгорели, даже не коснувшись пламени.

ЭПИЛОГ

Леля осторожно приподняла голову Меркулова, поправила подушки и стала кормить мужа с ложечки чем-то домашним. Меркулов смущенно косил глаза в мою сторону и послушно открывал рот. Я вынул из портфеля пяток пахучих марокканских апельсинов, положил их на больничную тумбочку, и Лидочка тут же стала ими жонглировать, поминутно роняя яркие плоды на пол и закатывая их под кровать.

Я держал на коленях открытый портфель и все никак не решался достать из него вчерашний номер «Красной звезды», на четвертой странице которого в траурной рамке было напечатано:

«30 ноября при исполнении служебных обязанностей на 48-м году жизни погиб член КПСС, ответственный сотрудник Комитета государственной безопасности Василий Васильевич Кассарин. Указом Президиума Верховного Совета СССР за выполнение правительственного задания — раскрытие преступления со стороны устойчивой группы преступников, обосновавшихся в Министерстве внешней торговли, В. В. Кассарину посмертно присвоено воинское звание генерал-лейтенанта государственной безопасности…»

Я должен был сначала рассказать Меркулову о том, что произошло в ту страшную ночь возле Сокольников, со мной, Кассариным, Шакуном. Но, видно, время исповеди ещё не настало. Я щелкнул замком, поставил портфель на пол и сказал:

— Меня оставили в городской прокуратуре, в твоей бригаде. Меркулов улыбнулся одними глазами, а Леля, проявляя осведомленность в делах прокуратуры, спросила:

— Значит, вас аттестовали досрочно, Саша?

— Да вроде…

Лидочке надоели апельсины, она подпрыгнула на одной ножке к окну и закричала:

— Ой, сколько снегу навалило — ужас!

Я подошел к окну. Холодное малиновое солнце стояло над белым больничным парком. В Москву пришла зима.

Примечания

1

Цветной — сотрудник милиции (воровской жаргон).

2

Ляпаш — сыщик, доносчик (то же).

3

Ссученный — завербованный (то же).

4

Вор-домушник — вор, совершающий квартирные кражи (воровской жаргон).

5

Щипач — вор-карманник (воровской жаргон).

6

Понт — хитрость, уловка (воровской жаргон, далее то же).

7

Мотня — допрос.

8

Нахалку шить — обвинять в чужом преступлении.

9

Иван — главарь шайки, скрывающий свое имя.

10

Завалить — убить.

11

Фигурант — в данном случае «потерпевший».

12

Срисовать — запомнить, зафиксировать, оглядеть (воровской жаргон).

13

Шармачить — воровать (воровской жаргон).

14

Фраер — хорошо одетый человек, представляющий собой добычу вора.

15

Швейный пластырь — бить по шее (воровской жаргон).

16

Грабанул — ограбил.

17

Тяжеляк — убийца (воровской жаргон).

18

Мокрое дело — убийство (воровской жаргон).

19

Шестерка — мелкий вор, исполняющий приказание хозяина (воровской жаргон)

20

батар — отец.

21

Рыжье — золото (воровской жаргон).

22

Хата — воровской пригон, квартира, где собираются преступники (воровской жаргон)

Content

Фридрих Незнанский
Ярмарка в Сокольниках

ГЛАВНЫЕ ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ДЕЖУРНЫЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ, НА ВЫЕЗД!

1

2

3

5

ЧАСТЬ ВТОРАЯ СЛЕДСТВЕННАЯ РУТИНА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ОХОТА НА ВОЛКОВ

ТЕ ЖЕ И КАССАРИН

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

КАССАРИН И ДРУГИЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

КАССАРИН И Я

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

ЭПИЛОГ

Примечания