Ольга Хмельницкая

33 счастья

* * *

– Дорогой, нам давно пора пожениться, – сказала Ева, переворачиваясь на живот.

В белом бикини на фоне золотистого песка ее смуглая кожа выглядела особенно эффектно. Ласковые волны лизали босые пятки. На ярко-голубом небе не было ни облачка. Справа и слева от Ершовой на песке поджаривались другие отдыхающие. Некоторые из них были уже угрожающе-красного, как вареные раки, цвета.

– Мы не можем сыграть свадьбу уже два года. Все время что-то мешает, – добавила она, с укором посмотрев на жениха.

– Тихо! – прикрикнул на нее полковник ФСБ Владимир Евгеньевич Рязанцев. – Я умоляю тебя, Ева, ни слова больше. Ты опять все испортишь!

Во взгляде Евы мелькнуло удивление пополам с обидой.

– Дорогая, – пояснил Рязанцев, глядя на красавицу невесту, лежавшую на раскаленном песке, – каждый раз, когда ты напоминаешь мне, что нам пора пожениться, у нас начинаются неприятности. Когда ты сказала это впервые, я, помнится, вынужден был вытаскивать тебя из подземелья, где вот-вот должен был закончиться воздух. Когда ты сказала это во второй раз, я еле-еле успел стащить тебя с падающего башенного крана, к которому тебя приковал наручниками террорист. После третьего напоминания о необходимости скорой женитьбы я, помнится, долго и старательно откапывал тебя из-под обломков взорванного «Хаммера», который до этого пытался тебя раздавить – к счастью, безуспешно. Потом были подземные казематы одного НИИ, где тебя заперли продавцы генетически модифицированных продуктов, и клетка со львами в зоопарке одного из сибирских городов, куда ты поехала для того, чтобы выследить торговцев бесценными скифскими книгами. А если еще учесть, что…

– Дорогой, прекращай отговорки, – строго оборвала жениха Ева. – Посмотри вокруг! Пляж, море, солнце. Ни одного каземата. Ни одного башенного крана в зоне видимости. Ни одного сошедшего с ума водителя «Хаммера». Да что там! Даже львов нет! Или ты считаешь, что, как только я скажу, что нам пора пожениться, случится цунами? Или на пляж высадится взвод террористов?

Девушка пошевелила ногами. Мелкие горячие песчинки струйками посыпались между пальцами. Телефон Рязанцева мелко завибрировал, задергался под махровым полотенцем, а потом взорвался звонком.

– Ну все, – мрачно сказал полковник, откидывая край полотенца и глядя на экран, – ты накаркала! Отдых коту под хвост. Это Скляров звонит! И зачем нам жениться, не понимаю. И так же все хорошо! Але, – сказал он в трубку, – Олег, привет.

Ева втянула голову в плечи. Скляров никогда не звонил просто так. Девушка посмотрела на жениха. По его напряженным плечам и мрачному прищуру глаз она поняла, что их отпуск заканчивается прямо сейчас – причем окончательно и бесповоротно.

– Яйцо динозавра? – громко переспросил Рязанцев в трубку. – Что, правда? Большое? В леднике в горах нашли? И они его высиживают? На биостанции? По очереди? Да что ты говоришь! Бывают же ученые-подвижники!

Несколько отдыхающих навострили уши и подвинулись поближе к подпрыгивающему на туапсинском песке Владимиру Евгеньевичу. Им тоже было интересно послушать про яйцо.

– Завтра приедут? – продолжал задавать непонятные вопросы полковник. – А мы что должны делать? Следить, чтобы они его там хорошо высиживали и не застудили? Может, это яйцо проще на птицефабрику сдать, в инкубатор?

Праздношатающиеся отдыхающие собрались небольшой кучкой, обрадовавшись неожиданному развлечению, и теперь жаждали подробностей.

– Я понял, Олег, – сказал полковник, – да, мы поедем на биостанцию. Да, будем следить, чтобы с яйцом ничего не случилось. Да, если что, мы с Евой тоже будем его высиживать. Что ты говоришь? Национальное достояние? Несколько миллионов лет в леднике? Президент звонил?

Еще немного поговорив, Рязанцев отключил связь и вернулся к сидевшей на песке Еве.

– Да, дорогая, – сказал полковник, потирая покрасневшее из-за долгой беседы ухо, – у нас с тобой было много разных заданий, но такого еще не выпадало. Скляров позвонил мне и сказал, что все ФСБ на ушах. Сотрудники Туапсинской биостанции нашли в леднике яйцо динозавра, совсем целое. Они привезли его на станцию и теперь пытаются отогреть.

– А наша задача какова? – осторожно спросила Ева. – Следить, чтобы мышка хвостиком не махнула и драгоценное яйцо случайно не превратилось в яичницу?

– Типа того, – сказал Владимир Евгеньевич, собирая вещи в большой пакет с изображением солнца, – завтра к обеду на биостанцию прибудет группа ученых из Москвы, которые примут на себя всю ответственность за яйцо и за то существо, которое из него может вылупиться. А наша задача – обеспечить безопасность объекта вплоть до этого момента. К Туапсинской биостанции мы ближе всех.

– Да, – кивнула Ева, одеваясь без всякого удовольствия, – плакал наш отпуск.

– Ну, это еще не факт, – сказал Рязанцев, подумав. – Завтра в полдень яйцо передадут группе исследователей, прибывшей из столицы, и мы вернемся на пляж. Если ты, конечно, опять не начнешь говорить, что нам пора сыграть свадьбу.

– Ты оптимист, – вздохнула Ева, – скажи мне, сколько может стоить такое яйцо?

– С окаменелым динозавриком внутри – миллионов пять долларов.

– А с живым?

– Ты что, – рассмеялся Рязанцев, – всерьез думаешь, что зародыш мог выжить? Впасть в спячку и теперь проснуться? Я лично считаю, что попытка отогреть артефакт приведет только к тому, что драгоценное яичко протухнет и завоняет. Надо будет сказать, чтобы его положили в морозильник, подальше от греха.

Они дошли до лестницы и принялись подниматься наверх, к стоянке такси. Ступеньки были такими горячими, что казалось, они шли по сковородке. Над землей поднималось зыбкое марево.

– Я уверена, что зародыш жив, – сказала Ева, покачав головой. – Иначе сотрудники биостанции не начали бы его высиживать. Скорее всего они прослушали сердцебиение и поняли, что динозаврик остался в живых. В этом нет совершенно ничего невозможного! Вон, яйцеклетки массово замораживают, а потом размораживают, и из них рождаются здоровые дети.

– Но не миллионы же лет они там лежат, в жидком азоте, – парировал полковник. – Да и температура в леднике повыше.

Полковник поморщился. Идея замораживать яйцеклетки ему, человеку старой закалки, недавно отпраздновавшему сорокалетие, казалась совершенно неразумной и глубоко подозрительной. Он предпочитал пути более простые, естественные и многократно проверенные.

«Может, действительно жениться?» – подумал он, посмотрев на свою высокую, стройную и смуглую невесту, в жилах которой текла кровь папы-ливанца и мамы – уроженки Архангельска, но тут же отогнал подальше эту мысль.

Он слишком боялся все испортить. Если даже разговоры о женитьбе вызывали такие масштабные последствия, то что уж говорить о настоящей свадьбе? К тому же полковник уже был однажды женат, ему это не понравилось, а из всех заповедей он более всего почитал принцип – «не навреди».

– Слишком долго? Температура льда выше, чем у азота? Согласна, но это все мелочи, – не согласилась Ева. – Не вижу ничего невозможного в том, что динозаврику в яйце удалось выжить.

– Лучше не надо, – мрачно сказал Рязанцев, – а то вдруг получится Годзилла? Чем у ученых его кормить? Ты об этом подумала?

Они наконец поднялись наверх, к дороге. Свежий ветер, дувший с гор, приятно холодил их разгоряченные тела.

– Пахлава! Холодное пиво! Раки! – прокричала усатая торговка, когда Ева и Рязанцев проходили мимо нее.

Ершова присмотрелась. Пахлава истекала медом, бутылки были покрыты мелкими капельками, а крупные пучеглазые раки выглядели сочными и мясистыми. Ева притормозила возле торговки, засмотрелась на пахлаву, вздохнула, но вовремя вспомнила, что надо беречь фигуру, и принялась догонять Рязанцева, который направлялся к разомлевшему на солнце таксисту.

– Интересно, за какую сумму он довезет нас до биостанции? – спросила девушка.

– Я думаю, что он запросит просто неприличные деньги, – мрачно ответил Рязанцев и вытащил сигарету. – Особенно если учесть, что нам надо еще заехать в гостиницу за одеждой. Не поедем же мы на станцию в шортах, майках и сланцах! Тем более что вечерами в горах бывает холодно.

– Предлагаю рассматривать предстоящий визит как интересную экскурсию, – с воодушевлением сказала Ершова, – горы, тишина, покой, биостанция, свежий воздух, цикады по вечерам поют… Романтика!

– Не расслабляйся, – оборвал ее полковник, – неизвестно, что нас там ждет. Пойми, дорогая, если бы все было так просто, то зачем бы нас туда спешно командировали? Мы с тобой в отпуске, и все это знают. Для того чтобы сорвать нас с места, требовались веские основания. Я думаю, что обстановка на этой станции далека от идиллической. К сожалению.

– Ты пессимист, – вздохнула Ершова, – в самом крайнем случае мы будем, сменяясь, караулить это яйцо до приезда ученых из Академии наук.

– А кто будет потом охранять ученых? – спросил Рязанцев. – Или ты думаешь, что они прибудут вооруженными до зубов, как зеленые береты?

Настроение у него было плохим и улучшаться никак не хотело.

– А от кого их защищать? От вылупившегося Годзиллы? – округлила глаза Ева. – В таком случае одного пистолета мало. Нужен как минимум зенитный комплекс типа «земля – земля».

– Я не знаю, – покачал головой Рязанцев, – не представляю, с чем нам там придется столкнуться. Живое яйцо динозавра – вещь совершенно бесценная. Честно говоря, я бы предпочел его там не оставлять, а забрать и спрятать где-нибудь в банковском хранилище. На станции, затерянной в горах, не удастся обеспечить надежную защиту экспоната.

До такси оставалось не более десятка шагов. Водитель, заметивший приближающихся пассажиров, зашевелился и воодушевился. На полковника и Еву упала легкая тень от растущих у дороги сосен.

– Ты посмотри на проблему с другой стороны, – добавила Ершова, наслаждаясь бодрящим еловым ароматом, – а вдруг яйцо представляет потенциальную опасность для человечества? Например, в нем могут храниться какие-нибудь смертоносные бациллы, неизвестные науке и исчезнувшие миллионы лет назад. Может, именно эти микробы и ответственны за гибель динозавров, а не падение метеорита, как все говорят!

– И что ты предлагаешь? – сухо спросил Владимир Евгеньевич. – Уволиться из ФСБ, спрятаться в бомбоубежище и ждать апокалипсиса? Если честно, дорогая, я предпочитаю активные действия пассивному ожиданию ужасов.

Таксист, у которого уже не осталось никаких сомнений относительно того, что парочка собирается куда-то ехать, встал навстречу Еве и Рязанцеву.

– Вам куда, молодые люди? – спросил он, подкручивая длинные гусарские усы и оценивая стройную фигуру девушки.

Услышав, что пассажирам надо на биостанцию, таксист поднял левую бровь.

– Вернее, сначала в гостиницу, а потом – на биостанцию, – уточнил Владимир Евгеньевич. – И быстро.

Таксист поднял правую бровь.

– Куда? – переспросил он. – В горы? На станцию? Туда, где окопалась горстка сумасшедших ученых? Так туда вчера камнепадом дорогу завалило, а бульдозер, говорят, пришлют только послезавтра. Так что я могу довезти вас только до завала, а дальше вы пойдете сами.

Ершова и Рязанцев переглянулись.

«Ну, что я тебе говорил?» – сказали глаза полковника.

– Завалило дорогу? Вчера? – спросила Ева таксиста, и ее большие темные глаза округлились. – Так погода же вчера была отличная – ни ветра, ни дождя, ни землетрясений.

– Красавица, я не знаю, что там произошло, – сказал мужчина, подкручивая ус, – но факты – упрямая вещь, и они свидетельствуют о том, что обвал действительно произошел и что вам около десяти километров придется идти пешком, если уж вы хотите попасть на биостанцию.

– Ничего страшного, – пробормотала Ева, – какие-то десять километров!

– Если мы вообще дойдем, – добавил полковник, глядя на водителя, который заводил двигатель своей старенькой «Волги», – меня мучают тяжелые предчувствия. Кто-то там, на этой станции, ведет вокруг яйца серьезную игру.

– Ты думаешь, там еще и волчьих ям накопали, вокруг этой биостанции? – шепотом спросила жениха Ершова.

– Мне не нравится твой легковесный настрой! – рявкнул Рязанцев.

– А мне не нравится твой пессимизм, – парировала Ева. – Ты же сам сказал, что мы и в подземельях терялись, и в грязи тонули, и из-под «Хаммера» выбирались, и с башенного крана прыгали без парашюта. И все всегда заканчивалось благополучно! Вот если бы мы еще и поженились…

– А-а-а-а, – страдальчески протянул полковник, – ты опять за свое! Доконать меня хочешь? Не забывай, что это ты терялась в подземельях и пыталась там задохнуться, что это именно ты тонула в болоте, что именно ты, дорогая, попадала под колеса автомобиля, и что ты, а не кто-то другой, оказался на стреле башенного крана в момент его падения! А я тебя все время спасал, рискуя жизнью. Заметь, самостоятельно я не попадал ни в одну переделку, это все ты!

– Попрекаешь? – прошипела Ева, собираясь заплакать. – Хочешь сказать, что в следующий раз ты меня спасать не придешь?

– Ну почему же, – сказал Рязанцев, смягчаясь, – я этого не говорил. Приду, конечно.

Ева мгновенно развеселилась.

– Милые бранятся – только тешатся, – подал голос таксист. – Кстати, если вас интересует мое мнение, то, когда пойдете на биостанцию, обязательно возьмите с собой еду, термос, карту и компас. Я бы еще, если честно, взял нож, спички, одеяло, палатку и сухие дрова.

– Вы же сказали, до места всего десять километров, – сказала Ева, – два часа ходьбы.

– Это по прямой десять километров, – уточнил мужчина, активно крутя баранку «Волги», – а через горы будет все двадцать. Сейчас вторая половина дня, пока вы соберетесь, начнет вечереть. Я бы, если честно, подождал до утра.

Полковник отрицательно покачал головой.

– Мы должны оказаться там как можно быстрее, – сказал он.

– А что там случилось, почему вы так спешите? – полюбопытствовал таксист. – Ночной переход через горы связан с риском для жизни.

– У нас вся работа связана с риском для жизни, – пожала плечами Ева.

До самой гостиницы никто не произнес больше ни слова.

Директор биостанции Анастасия Геннадиевна Колбасова остановилась в дверях и посмотрела на огромное яйцо, со всех сторон освещенное кровавым светом инфракрасных ламп. К яйцу был прислонен небольшой черный динамик.

Тук! Тук! Тук!

Сердце маленького динозавра билось мерно и неспешно.

– Барионикс, – сказала директор тихо, склонив седую голову, – скорее бы он вылупился!

Ее глаза загорелись.

Директор биостанции подошла к яйцу, протянула сморщенную худощавую руку с розовыми ногтями и погладила гладкую мраморную поверхность. Яйцо, диаметр которого достигал полуметра, было почти круглым и слегка пористым. В свете ламп рука директора выглядела окровавленной.

– Жаль, что у нас нет аппарата для ультразвукового исследования, – пробормотала Анастасия Геннадиевна, – мы бы увидели, какой он там, внутри!

Лаборатория, в которой лежало яйцо, имела только одно окно, и оно выходило прямо на крутой обрыв. Почти отвесная каменная стена спускалась вниз на десятки метров и заканчивалась обломками острых скал.

За спиной директора прошелестели шаги.

– Анастасия Геннадиевна, любуетесь? – спросил низкий мужской голос, интимный и хрипловатый, как у лидера группы «Джанго».

Молодой человек, вошедший в комнату, имел монголоидный разрез глаз и широкое открытое лицо.

– Любуюсь, – призналась директор. – Вы, ботаник, не понимаете, насколько это невероятно. Яйцо пролежало в леднике несколько миллионов лет, и наконец его нашли. Живым! И из него, возможно, вылупится барионикс.

Ботаник Юрий Бадмаев склонил свою круглую голову к плечу.

– Ему будет очень одиноко, – сказал он. – Представляете, родиться через много веков после того, как все его предки вымерли и от них остались только кости, да и тех немного.

– Вы слишком чувствительны, – пожала сухонькими плечами директор, – иногда надо смотреть на вещи с чисто логической точки зрения, без сантиментов. Эта находка стоит невероятных денег и на века прославит нашу биостанцию. Вот увидите, как только сведения о яйце дойдут до средств массовой информации, в научном мире начнется настоящая истерия.

Она ласково погладила яйцо по теплому боку.

– Милое мое, – с удовольствием сказала Анастасия Геннадиевна. – Интересно, сколько нужно времени, чтобы барионикс вылупился?

– А еще интересно, что он ест, – добавил Бадмаев. – Мясо? Если так, то, пока он маленький, его можно кормить лабораторными мышами. А подрастет, и мы сами пойдем в ход.

Зоолог рассмеялся, блестя своими узкими монголоидными глазами.

– Мне непонятна ваша веселость, – сухо сказала Колбасова, – и вообще, ваше чувство юмора регулярно ставит меня в тупик. Подумайте о том, что мы отрезаны от внешнего мира, дорогу завалило, а падение атмосферного давления не предвещает ничего хорошего. Это я вам как метеоролог говорю.

– Ну и что ж такого? – пожал плечами Бадмаев. – Мы тут регулярно переживаем зимние шторма и бури, когда дорога завалена снегом высотой в два метра, а также весенние паводки, когда вокруг нашей горы бушует вода. Что нам бояться какой-то там летней грозы?

– Мы не подготовились, – ответила директор, – у нас совсем нет запаса еды. На зиму мы наполняем закрома до отказа, а сейчас у нас – шаром покати! К тому же я, как специалист, могу сказать вам, Юрий Рашидович, что климат меняется, глобальное потепление оказывает неожиданное влияние на погодные процессы, и даже летний шторм может оказаться не таким безобидным, каким выглядит вначале. Другими словами, мы можем тут надолго засесть.

Ботаник рассмеялся, показав белые зубы.

– Ничего, – сказал он, – из этого чудо-яйца получится очень большая яичница. От голода мы не умрем.

Бадмаев шутливо откланялся и вышел. В кровавом полумраке продолжало мерно стучать сердце самого старого существа на Земле.

Ева и Рязанцев стояли перед огромной кучей камней, перегородившей дорогу.

– Высота примерно с шестиэтажный дом, – сказал Рязанцев.

Он посмотрел на ноги своей невесты, обутые в кроссовки.

– Сейчас будем преодолевать препятствие, – сказал полковник, – старайся идти аккуратно, чтобы не вызвать новый камнепад. Даже не разговаривай со мной! Как известно, громкие звуки вызывают в горах лавины. Смотри под ноги и будь очень осторожна.

Ева повесила через плечо большую сумку и ступила на камень. Он зашатался. Девушка ойкнула.

– Дорогая, – сказал Рязанцев ей в ухо, – ты лейтенант или пугливая школьница?

Ева сделала следующий шаг, потом еще один. Полковник, который был почти вдвое тяжелее своей невесты, шел сзади. Солнце клонилось к закату. Из палящего белого полуденного оно превратилось в ласковое оранжевое. Тени удлинились. Ева сделала еще несколько шагов. Валуны под ногами предательски крошились и расползались в разные стороны. Ершова слегка согнула колени, пытаясь сохранить равновесие. Ремень тяжелой сумки больно врезался ей в плечо.

– Давай вещи, – сказал сзади полковник. – Я понесу.

Он взял поклажу. Медленно, как муравьи, они поднимались вверх.

– Вообще, удивительно, – тихонько сказала Ева, – что камнепад случился в таком неудачном месте. Прямо-таки узкое горлышко – справа и слева вертикальные обрывы, ни обойти, ни объехать. Только поверху можно, да и то опасно.

– Это специально сделано, – убежденно процедил сквозь зубы полковник. – Кто-то хочет отрезать биостанцию от внешнего мира.

– Из-за яйца? – спросила Ева.

– Пожалуйста, говори тише, – попросил Рязанцев, – ну конечно, из-за него. Это же бешеные, просто безумные деньги! А мы с тобой уже не раз сталкивались с тем, что ради денег некоторые люди готовы на самые невероятные поступки со знаком «минус».

– К сожалению, – ответила Ева, тяжело дыша. С нее градом лил пот.

– Я сразу почувствовал, что с этой биостанцией не все чисто, – добавил Владимир Евгеньевич, – объяснить не могу. Шестое чувство.

– Это не шестое чувство, а чистая логика, – добавила Ева.

Из-под ее ноги выскользнул небольшой булыжник и полетел вниз.

– Там, где замешаны большие деньги, всегда есть место страшному преступлению, – прошипела она, – вот мы доберемся до биостанции, и увидим, что там не осталось ни одного живого человека! И яйца тоже нет!

– Какая богатая фантазия, – развел руками полковник, – яйцо проклюнулось, и маленький дракончик всех съел. Или нет… кто-то, решивший завладеть яйцом, всех сбросил в пропасть, одного за другим, и сбежал с яйцом под мышкой. Дорогая, – ласково обратился он к Еве, – твое мрачное предположение выглядит вполне логично, но в нем есть одно «но». Большинство людей очень неохотно расстаются со своими жизнями. Особенно если они живут на отшибе, вдали от цивилизации. Пойми, дорогая, их станция, где обитает только горстка ученых, но полно дорогостоящего оборудования, включая автономную электростанцию и систему спутниковой связи, – это потенциально легкая добыча для преступников всех мастей. Если что, звонить «ноль-два» оттуда бесполезно, разве что в особо тяжелом случае вертолет прилетит. Так что они вынуждены защищать себя сами, как на Диком Западе. И слабаков там нет. В общем, предчувствия у меня и правда тяжелые, но, я думаю, все ограничится банальной кражей яйца.

Камень выскользнул из-под ноги Ершовой. Девушка чуть не упала.

– А сколько там человек всего? – спросила она, с трудом сохранив равновесие.

– Не знаю, Олег мне не говорил, – пояснил полковник, – кстати, надо бы ему позвонить. Во всяком случае, пока мы не покинули зону, в которой работает сотовая связь. Но сейчас я звонить не буду, подожду, когда мы спустимся. А то, если будет плохо слышно, придется кричать, а в зоне камнепада это крайне нежелательно.

– У них там, на станции, еще и телефоны не работают? – удивилась Ева.

– Мы все настолько привыкли к тому, что сотовый работает везде и всюду, что отсутствие мобильной связи воспринимается как нечто из ряда вон выходящее, – улыбнулся Владимир Евгеньевич. – У них там есть связь, но только спутниковая, как я уже сказал. И Интернет есть, очень качественный, к слову.

Большой угловатый камень перевернулся под ногами полковника. Рязанцев резко присел, пытаясь сохранить равновесие. Две тяжелые сумки тянули его вниз. Не удержавшись, полковник заскользил ногами по камням. Склон, состоявший из черных базальтовых булыжников, пришел в движение. Казалось, он стал живым и пытается стряхнуть с себя непрошеных гостей. Поняв, что ему не удержаться, Рязанцев бросил обе сумки, которые покатились вниз по склону, и упал на живот. Его падение чуть замедлилось. Глыбы под телом Владимира Евгеньевича шевелились, перекатываясь с места на место и грозя придавить и погрести полковника под собой.

– Держись! – воскликнула Ева.

Она легла на живот и схватила Рязанцева за ладонь. Он попытался отпихнуть ее руку.

– Отпусти меня! – закричал он. – Ты меня не удержишь, ты вдвое легче!

Вместо ответа Ершова схватилась свободной рукой за огромный валун. Тяжело перевернувшись, булыжник зацепился за соседние камни и замер, создав некое подобие якоря. Теперь девушка держалась одной рукой за глыбу, а другой – за ладонь жениха. Движение камней замедлилось, а потом и вовсе остановилось. Медленно-медленно, боясь вздохнуть, Рязанцев поднялся к каменной глыбе, у которой сидела Ева, тяжело переводившая дух.

– Спасибо, – коротко сказал полковник, обнимая ее за плечо.

– Мы только что потеряли все наши вещи, – сказала Ева, прижимаясь к его мощному торсу.

– Ничего, купим все новое.

Владимир Евгеньевич привлек тоненькую дрожавшую девушку к себе и поцеловал.

– Я люблю тебя, Ева, – сказал он, – ты настоящий друг!

– Я тебя тоже люблю, – воскликнула Ершова, – и я убеждена, что нам срочно нужно пожениться!

Полковник тяжело вздохнул и посмотрел вверх.

– Ну вот, – обреченно сказал он, – сейчас опять что-нибудь случится. Мы только что чуть не погибли, а ты снова говоришь о свадьбе.

– Просто надо набраться мужества и сделать этот шаг, – сказала Ева. – Мы и так уже фактически женаты! Мы вместе живем! Мы друг друга, как ты только что правильно сказал, любим! Факт женитьбы ничего не изменит, так почему бы этого не сделать?

– А раз не изменит, то зачем делать? – резонно спросил полковник, глядя на ее родное, любимое лицо, перепачканное пылью и каменной крошкой. – А вдруг мы все испортим?

Пролетавшая над ними большая птица сделала крутой вираж, и на валуне, за который все еще держалась Ева, появилось жирное белое пятно.

– Хорошо хоть не попала, – вздохнул полковник, провожая взглядом птицу.

Владимир Евгеньевич встал и осторожно посмотрел вниз.

– Наши сумки погребены под парой тонн камней, – сказал он, – раскапывать их нет никакого смысла.

Ева кивнула. Взявшись за руки, полковник и девушка продолжили осторожно продвигаться вверх по склону.

Академик Семен Захарович Жигулев постучал по столу, призывая к порядку. Заседание президиума Российской академии наук проходило бурно. Особенно бушевали биологи. В их возбужденных рядах уже случились два обморока и один гипертонический криз.

– Тихо! – воскликнул академик Жигулев. – Что за шум! Ничего не слышно! Да, я тоже потрясен тем, что они сразу же начали греть яйцо, ни с кем не посоветовавшись. Но зачем же стулья ломать?

– Это просто какой-то интеллектуальный беспредел, – кипятился профессор Слюнько, – просто палеолит какой-то! Они что, знают, при какой температуре происходило высиживание бариониксов?

– Их местный орнитолог, некий Валерий Шварц, утверждает, что изучил все статьи в Интернете на эту тему, включая англоязычные, – подала голос доцент Филимонова, стройная девушка лет тридцати в очках и с красивыми рыжими волосами.

– Ну и что этот их Интернет? – закричал Слюнько, брызгая слюной. – Мы тут все сплошь академики, профессора, доктора наук, а он, горе-орнитолог без ученой степени, занялся высиживанием динозавра, даже у нас не спросив! А ведь это наш, российский динозавр. Первый в мире. Невероятная находка!

– Игорь Георгиевич, – примирительно сказала рыжая Филимонова, – а вы-то откуда знаете, как растить динозавров? У вас ведь тоже нет соответствующего опыта.

Зал шумел и волновался, как штормящее море.

– Мне доставили личное дело орнитолога Шварца! – закричал председательствующий, перекрывая рев коллег.

В зале тут же восстановилась тишина.

– Валерий Данилович Шварц, тысяча девятьсот семидесятого года рождения, – начал читать академик Жигулев, – с отличием окончил биофак Санкт-Петербургского госуниверситета, специализировался на орнитологии. Почти десять лет проработал научным сотрудником в зоопарке, писал диссертацию о проблемах размножения бакланов в неволе, но так ее и не дописал. Уехал на биостанцию после тяжелого развода.

Доцент Филимонова внимательно посмотрела на изображение.

– Вот фотография Шварца, – продолжил Жигулев.

На проекционном экране возникло мужское лицо. Немногочисленные женщины, сидевшие в зале, ахнули. Молодой человек был невероятно, просто сказочно красив, казалось, он сошел с рекламного плаката. Мужественное, четко очерченное лицо, яркие голубые глаза, открытый взгляд, твердая, но вместе с тем чувственная линия губ…

Рыжая Филимонова прищурилась еще сильнее. Шварц был красив, но не в ее вкусе. Ей нравились мужчины постарше.

– Что касается обнаружения яйца, то его нашел не орнитолог, а энтомолог Курочкин, – пояснил Жигулев, – этот ученый изучал пути миграции бабочек-аполлонов. На краю ледника он упал и начал скользить вниз. Наконец движение энтомолога затормозилось, и Курочкин остался лежать лицом вниз на льду.

В зале стало так тихо, что было слышно жужжание ползавшей по окну мухи. Академики сидели с открытыми ртами, боясь упустить хоть слово из рассказа Жигулева.

– Курочкин, лежавший на прозрачном леднике, посмотрел вниз, в толщу льда, и увидел там, на глубине примерно полуметра, что-то круглое. Сперва энтомолог решил, что это камень, но он имел слишком уж характерную форму яйца.

Слюнько, слушавший этот рассказ уже в третий раз, подавился и закашлялся. Он много лет охотился за яйцами динозавра, ночей недосыпал, обошел всю пустыню Гоби, в которой чаще всего находили такие яйца, но так и не нашел ничего, кроме нескольких невнятных обломков. А тут – целое яйцо! Живое! Слюнько буквально корчился от зависти.

В зале заседания становилось душно.

– Итак, – продолжил председательствующий, – нам надо сформировать группу из нескольких ученых, которые отправятся на биостанцию, расположенную на южной стороне Главного Кавказского хребта, в долине, и возьмут на себя всю ответственность за яйцо. Я пока не могу сказать, можно ли будет перевезти его в Москву или придется ждать на месте, пока животное вылупится, а потом везти его сюда самолетом.

– А зачем его куда-то везти? – робко подал голос молоденький аспирант Дмитрий Бубнов. – Ему там, на природе, будет лучше.

– Возможно, – с готовностью кивнул академик Жигулев, – только что он там будет есть? Зазевавшихся туристов?

– А он плотоядный? – испугался Бубнов. – Как стервятник?

– Барионикс гораздо страшнее стервятника, потому что он во много раз больше, – сказал профессор Слюнько. – И мяса ему надо очень много. Лучше всего наша птичка, или рыбка, то есть рептилия, – запутался он, но потом махнул рукой, – чувствовала бы себя в зоопарке рядом с тиграми. Хотя, я думаю, тигра он прикончил бы всего лишь одним ударом своих страшных когтей.

В зале заседания воцарилась напряженная тишина.

– Так, может, мы не будем его высиживать, – тихонько предложил Бубнов, – все мы помним, чем закончились истории про Кинг-Конга и Годзиллу. Давайте опять заморозим яйцо!

– Ни за что! – вскричал Слюнько, вскакивая. – Об этом даже речи быть не может. Мы утратим научный приоритет. Представляете, у нас в руках может оказаться живой динозавр! Мы сможем изучить его повадки, особенности питания, поведения, взять у него анализы. Много анализов!

В зале поднялся невероятный шум.

– Тихо! – прикрикнул на ученых дам и мужей председательствующий, стукнув кулаком по столу. – Давайте перейдем от теоретической дискуссии к решению практических вопросов. Кто поедет на биостанцию? Желающие есть?

– Я! – громко крикнул Слюнько.

– И я, – подхватила доцент Филимонова.

– Давайте еще Бубнова отправим. Он как раз по орнитологии специализируется! – предложил кто-то.

– Нет-нет, я не могу, – быстро ответил аспирант, – у меня одышка и плоскостопие. Меня даже в армию не взяли.

Игорь Георгиевич прищурился.

– Дмитрий Николаевич, – сказал он и застегнул пуговицу на своем старомодном пиджаке, – вы собираетесь защищать диссертацию?

Бубнов икнул.

– А раз так, – продолжил профессор, истолковавший его икание как согласие, – то, пожалуйста, отправляйтесь на биостанцию и собирайте данные к вашему научному труду. Тему диссертации мы вам поменяем на «Изучение структуры пористости яйца барионикса». Будете пупырышки считать, математические модели построите, данные потом обобщите, нарисуете графики и выведете коэффициенты. А там, глядишь, у вас пройдет и плоскостопие, и одышка.

Председательствующий кивнул и обвел взглядом собравшихся в зале ученых.

– Есть еще вопросы или возражения? – спросил он.

– Предлагаю: кроме палеонтолога Слюнько, зоолога Филимоновой и орнитолога Бубнова отправить на биостанцию ветеринара! – предложил кто-то.

– Считаю это излишним, – не согласился Жигулев, – хватит и этой троицы. Вы не забывайте, что на станцию уже отправились двое сотрудников ФСБ России, которые будут обеспечивать безопасность яйца вплоть до нашего прибытия. К тому же надо иметь в виду, что биостанция – это небольшое здание, построенное в скалах, и места там мало. Если мы отправим туда президиум всем составом, то кое-кому придется жить на улице в палатке. Есть еще вопросы?

– Скажите, Семен Захарович, – нерешительно обратилась к академику престарелая дама, специализирующаяся на изучении псевдоподий амеб и особенностей их питания, – сколько может стоить такое яйцо?

Жигулев насупил густые брови.

– Мы тут служим науке, а не золотому тельцу, – строго сказал он, – но не побоюсь сказать, что оно бесценно! Конечно, это наше российское национальное богатство: яйцо не продается, но Российская академия наук, я думаю, сможет поправить свои дела, выставив на аукцион фотографии яйца, продавая видеофильмы об особенностях развития барионикса, а также предложив коллекционерам фрагменты скорлупы после того, как динозавр вылупится.

Ученые часто задышали. Печальное лицо Бубнова прояснилось.

– А еще можно будет отправить барионикса в зоопарк и брать деньги со зрителей! – в запале воскликнул кто-то, но академик прервал бурный полет фантазии коллег, вновь стукнув кулаком по столу.

– Прошу соблюдать тишину! – рявкнул он. – Для того чтобы все эти мечты стали былью, нам нужно, чтобы барионикс вылупился. И поэтому я призываю Слюнько, Филимонову и Бубнова приложить к этому все усилия. Оборудование уже грузят в машину. Вы вылетите на Кавказ рейсом Москва – Сочи через четыре часа. Билеты для вас добыла Академия наук, выкупившая бронь, что, как вы понимаете, является чудом, так как достать летом билеты на юг в день отлета совершенно невозможно.

И Жигулев встал, демонстрируя тем самым, что заседание окончено.

Юрий Бадмаев сидел в одиночестве в небольшой столовой, выходившей окнами на дорогу, извивавшуюся серпантином, и смотрел вдаль, на горы. Из-за белоснежных вершин медленно выползала черная туча.

– Плохо дело, – пробормотал ботаник, – похоже, идет буря, правильно сказала Колбасова.

Кроме него, в столовой был еще завхоз Василий Борисович Иванов, невысокий краснолицый мужичок, хозяйственный и слегка суетливый.

– На тучу смотрите, Юрий Рашидович? – обратился к нему завхоз. – Очень черная, правда?

– Правда, – кивнул башкир, – как чернила буквально. Скорее всего, это снежная буря.

– А Анастасия Геннадиевна что говорит? Нас зацепит или, может, мимо пройдет? – спросил Василий Борисович, не переставая резать лук, от которого у Юрия начало чесаться в носу. Иванов был не только завхозом, но еще и поваром.

– Говорит, что давление падает, – ответил Бадмаев и съел еще одну оладью, густо политую клубничным вареньем, – а раз давление падает, то нас, скорее всего, зацепит.

Они немного помолчали. Юрий продолжал жевать оладьи, а Василий Борисович – резать лук. Туча понемногу приближалась. Она перевалила за сверкающие горные вершины, и те тут же исчезли из виду, словно их стерли ластиком.

– А яйцо не пострадает? – спросил завхоз, искоса наблюдающий за небесными метаморфозами. С одной стороны темную страшную и лохматую тучу освещало золотое закатное солнце, уютное и спокойное.

– Я думаю, что яйцу ничего не угрожает, – ответил Юрий, – что с ним может случиться?

– Перепад давления, например, – сказал завхоз.

– Я думаю, что это яйцо за миллионы лет много чего перенесло, переживет и это, – ответил Бадмаев.

В коридоре прозвучали быстрые шаги. Сердце ботаника мгновенно обожгло болью. Он знал, кто это. Через секунду на пороге столовой возникла невысокая полная девушка в очках, закрывающих маленькие живые глазки.

Бадмаев еле перевел дух. Виктория не была особенно красивой, более того, почти все мужчины сочли бы ее неинтересной, но для Юрия она была прекраснее всех женщин на свете. К сожалению, зоолог Виктория Сушко была страстно влюблена в другого, и Бадмаев об этом знал.

Вообще говоря, об этом знали все. Даже сам объект любви Сушко, который не отвечал ей взаимностью.

– Привет, – сказал Юрий, облизав губы, враз пересохшие.

– Привет, – ответила Виктория, садясь за соседний с Бадмаевым столик, хотя напротив него было свободное место. – Здравствуйте, Василий Борисович, – поприветствовала она завхоза, заметив его.

– Здравствуйте, Виктория Михайловна, – вежливо ответил Иванов. – Что будете есть? Оладьи, как Юрий Рашидович, или, может, сырники?

– Лучше сырники, – сказала Сушко.

Потом она посмотрела в окно на тучу и нахмурилась.

– Буря. Снежная, – негромко произнесла она.

Бадмаев с трудом оторвал взгляд от ее ног, обтянутых простенькими синими джинсами, и посмотрел в окно.

Туча продвинулась вперед. В ее глубине сверкали молнии. Звука пока слышно не было, буря бушевала слишком далеко.

– Может, потеряет свою силу, пока до нас дойдет, – с надеждой сказал Иванов.

– Хорошо бы, – кивнула Виктория. – А то к нам сейчас направляются два сотрудника Федеральной службы безопасности, полковник и лейтенант. Они звонили недавно, сказали, что пересекли кучу камней, завалившую дорогу. При самом оптимальном раскладе эти люди доберутся до нас не ранее чем через три часа. К этому моменту буря будет уже здесь.

– Может, успеют проскочить? – предположил Иванов.

– Хорошо бы, – произнесла Виктория. – Потому что связи с ними нет, у них только мобильные телефоны, в долине они не работают. Если что, они не смогут подать сигнал бедствия.

– Или, хуже того, не смогут отыскать нашу биостанцию во время бури, – сказал Юрий.

Страшная туча подползала все ближе и ближе. Тяжелая, чернильно-черная, она проглатывала пространство метр за метром. Золотое солнце покрылось белесой дымкой и потускнело, из последних сил бросая отблески лучей на горы, постепенно исчезающие в черном месиве. Бадмаев доел оладьи, густо сдобренные вареньем, отодвинул стул и встал.

– Я пойду навстречу людям из спецслужб, – сказал он, – только Колбасову надо предупредить.

Маленькие глаза Виктории, блестевшие за стеклами очков, округлились. Иванов крякнул.

– Я все же думаю, что в этом нет необходимости, – растерянно сказала Виктория, – там двое молодых, здоровых людей, неплохо подготовленных и экипированных… Они дойдут!

– Возможно, – вежливо кивнул ботаник, стараясь не смотреть на Викторию, от вида которой у него перехватывало дыхание, – но они не знают особенностей местности, и у них, насколько я понял, нет даже компаса. Все это не страшно, но приближается ночь, а ночью в бурю им самим до нас не добраться.

Виктория тоже встала, не доев сырники, которые ей приготовил завхоз.

– Ты пойдешь один? – спросила она.

– А кого я могу взять с собой? – пожал плечами Юрий. – Василий Борисович несет ответственность за хозяйство, Курочкин – настоящий ученый и к практической деятельности не пригоден, а Шварц… Шварц…

Лицо Виктории покрылось красными пятнами. Она была страстно влюблена в орнитолога, красивого, как античный бог, и не скрывала этого. Виктория любила Шварца, а Бадмаев любил Викторию. И никто никому не отвечал взаимностью.

– Шварца надо беречь, – вздохнул Юрий, отводя взгляд, – так что лучше я пойду один, дабы не подвергать риску человека, который вам небезразличен.

– Это благородный поступок, – сказала Сушко, опустив глаза, – спасибо, Юрий Рашидович.

До них донесся оглушительный раскат грома. Буря приближалась.

Ева и полковник с трудом добрались до верхней точки насыпи, образованной камнепадом. Гору, состоявшую из больших, неправильной формы, базальтовых валунов, слабо освещали золотые лучи солнца, клонившегося к закату. Где-то вдалеке громыхал гром.

– Ого, – сказал Рязанцев, глядя вниз. – Спускаться будет еще сложнее, чем подниматься.

Склон, вид на который открывался перед их глазами, уходил почти вертикально вниз и состоял из подвижных, слабо сцепленных между собою валунов. У девушки екнуло сердце.

– Володя, – сказала она, – может, вернемся обратно? У меня плохие предчувствия.

– Мы на службе, – отрезал полковник, – и не можем повернуть назад. К тому же склон выглядит вовсе не так уж ужасно. У страха глаза велики. Пойдем, дорогая моя! И если ты не станешь вновь говорить о свадьбе, я думаю, все пройдет благополучно.

– Кстати, о свадьбе, – тут же подхватила Ева. – Мне так хочется надеть белое кружевное платье до пят. Оно бы прекрасно гармонировало с моей смуглой кожей и темными глазами!

Рязанцев повернулся и посмотрел на нее с легкой насмешкой.

– Не искушай судьбу, – сказал он своей красавице невесте, – нам и так хорошо! К тому же брюнеткам больше идет красное, нежели белое.

Ева вздохнула и снова посмотрела вниз, а потом вперед.

– Что это? – испуганно спросила девушка.

Владимир Евгеньевич посмотрел в указываемом направлении и присвистнул. На горизонте виднелось что-то большое, темное и бесформенное.

– Приближается буря, – сказал Владимир Евгеньевич, прищурившись. – И, видимо, серьезная. Нам нужно идти как можно быстрее.

Он сделал шаг вперед. Валун, на который ступил полковник, пришел в движение, перевернулся, выставив вверх острый бок, и заскользил вниз.

– Осторожнее! – отчаянно закричала Ева.

Рязанцев упал на спину, успев перед этим сгруппироваться и едва-едва сумев уклониться от второго камня, полетевшего вслед за первым. Гора под ним пришла в движение. Валуны скользили вниз, с треском сталкиваясь. Под истошный визг Ершовой полковник падал вниз вместе с камнями. Крупный булыжник ударил его по голове. Из глаз Владимира Евгеньевича посыпались искры. Второй камень содрал кожу на его руке. Вокруг стоял оглушительный грохот – насыпь, сформированная камнепадом и представляющая собой кучу никак не связанных друг с другом валунов, теперь ссыпа́лась вниз, увлекая за собой человека. В воздух поднялось облако пыли.

– Володя! – кричала сверху Ева. – Володя, держись!

Полковник успел увидеть гигантскую каменюку, которая летела прямо на него, и рванулся влево. Ему удалось спастись, но в ту же секунду в левую ногу Рязанцева ударил тяжелый валун неправильной формы. Кость затрещала. От боли Владимир Евгеньевич чуть не потерял сознание. Со сломанной ногой полковник покатился вниз по склону, делая отчаянные попытки укрыться от булыжников, грозящих размозжить ему голову. Один особо крупный кусок базальта, почти полностью черный, просвистел в миллиметре от виска Рязанцева. Дикая боль и хруст в ноге не давали ему сосредоточиться, заставляя бросать все усилия на попытки не потерять сознание. Рот и глаза полковника были запорошены каменной пылью и крошкой. Он с силой ударился о землю, попытался осмотреться, но не смог открыть глаза. Справа и слева с грохотом падали булыжники. Владимир Евгеньевич попробовал отползти из-под каменного града. Стиснув зубы, он двинулся вперед, вцепляясь руками и вгрызаясь зубами в твердую каменистую почву. И только после того, как полковнику удалось выбраться на безопасное место, он потерял сознание.

Доцент Марьяна Филимонова стояла перед шкафом, собирая вещи в большой чемодан. До вылета самолета, который должен был перенести ее на Кавказ на встречу с уникальным яйцом, оставалось еще около двух с половиной часов.

– Вечернее платье мне скорее всего не понадобится, – бормотала Марьяна, с сожалением откладывая в сторону легкий кусок воздушной материи, – хотя в таком наряде моя спина предстает в самом выгодном свете!

В углу комнаты бормотал телевизор.

– Уникальная, невероятная находка, – распиналась телеведущая, делая круглые глаза, – живой динозавр, который не сегодня завтра вылупится на свет через несколько миллионов лет после того, как все его сородичи вымерли!

На экране при этом демонстрировалась фотография яйца, со всех сторон окруженного инфракрасными лампами.

– Эту фотографию нам любезно предоставили с того места, где хранится драгоценный экспонат, – продолжала теледива, – местонахождение находки не раскрывается, известно лишь, что она находится под неусыпным надзором российских ученых, обеспечивающих ее высиживание.

Тут телеведущая слегка запнулась, но быстро справилась со смущением.

– Конечно, – продолжала она, – всю заботу о юном бариониксе должны взять на себя люди, ведь мать несчастного динозаврика погибла много тысячелетий назад.

Изображение яйца потухло. На экране появился бородатый дядечка. Вид у него был важный.

– Есть основания предполагать, – зажурчал он, закатывая глаза, – что яйцо было перевезено в одну из секретных лабораторий Министерства обороны России, расположенных глубоко под землей. Там яйцо защищено от перепадов температуры, давления и влажности, оно также будет находиться под охраной Российской армии. Ведь не секрет, что такие существа, огромные, бронированные и мощные, могут использоваться в военных целях! Да, пока у нас будет только один барионикс, но ведь его можно клонировать. И вырастить целый полк!

Марьяна переключила канал. Слушать этот наукообразный бред было выше ее женских сил. На другом канале тоже маячило яйцо. Доцент Филимонова нажимала на кнопки пульта, но яйцо было абсолютно везде.

– Угрожает ли яйцо мировому правопорядку? – вопрошал один эксперт, приглаживая засаленные волосы.

Его слова прервал щелчок пульта.

– Нет ли там внутри опасных бактерий, способных вызвать пандемию? – заламывала руки тетечка в белом халате. – А то может статься, что птичий грипп покажется нам детской забавой!

Щелк.

– Эксперты утверждают, что яйцо на самом деле имеет инопланетное происхождение, – говорила худенькая испуганная корреспондентка, делая большие глаза.

Щелк.

– Является ли барионикс прообразом змия, которого победил святой Георгий? – вопрошал усатый мужчина с хитрым прищуром.

Щелк.

– То ли еще будет, когда он вылупится! – говорила полная дама с печальными глазами. – Бедный динозаврик! Его замучают анализами, разорвут на части биологи и палеонтологи; испепелят рентгеновскими установками, пытаясь изучить особенности строения его тела, его ослепят вспышками папарацци… А потом посадят малыша в клетку в зоопарке и будут водить экскурсии. Он будет сидеть один и хиреть день за днем. Живое существо, бесконечно одинокое…

Марьяна с досадой выключила телевизор.

Анастасия Геннадиевна Колбасова сидела на складном стульчике возле яйца и слушала, как под скорлупой мерно бьется сердце динозавра.

Тук-тук-тук.

За стенами биостанции, некогда построенной на развалинах древней крепости, было тихо. Пока тихо. Но метеоролог Колбасова не сомневалась, что буря, которая приближалась с северо-востока, будет страшной. Во всяком случае, давление падало с ужасающей быстротой. Директор уже распорядилась закрыть все окна ставнями и приготовиться к натиску стихии. На душе у Анастасии Геннадиевны, доктора наук и известного ученого, было неспокойно. Во-первых, ее волновала судьба яйца. Удастся ли вывести из него живое существо? А если удастся, чем его кормить? Как за ним ухаживать?

Метеоролог Колбасова, директор биостанции, чувствовала, что именно на ней лежит основная ответственность, и при этом у нее не было ни знаний, ни умения, ни опыта по выведению подобных существ. Утешало лишь то, что таких знаний не было ни у кого в мире.

Помимо этого, Анастасию Геннадиевну беспокоили и другие вопросы. В частности, ей было известно, что ФСБ по личной просьбе президента направила на их станцию двух своих сотрудников, которые должны были обеспечить безопасность яйца. С некоторых пор попасть на биостанцию можно было только пешком, так как камнепад, заваливший дорогу, надежно отрезал горстку исследователей от внешнего мира.

– Был ли камнепад случайностью? – пробормотала про себя Анастасия Геннадиевна. – Или кто-то намеренно оставил нас в изоляции? Что случится, когда настанет ночь и на нас обрушится буря?

Ей стало страшно. Всю свою жизнь Колбасова провела в экспедициях. Впервые она уехала на Дальний Восток, будучи юной студенткой. Ее манила романтика, суровое научное братство, песни у костра и яркие звезды над головой. Хотелось пройти все неизведанные тропы, совершить важные открытия и перевернуть мир. Анастасия Геннадиевна ездила то в одну, то в другую экспедицию, в перерывах маясь дома и не зная, к чему приложить свою энергию. Когда ей исполнилось сорок, Колбасова впервые задумалась о том, чтобы завести семью и детей, но оказалось, что поздно. Все ее сокурсники были давным-давно женаты и никакого интереса к Анастасии не проявляли. Женщине, упустившей в погоне за научным признанием свою женскую сущность, ничего не оставалось, как отправиться в очередную экспедицию, а затем в следующую, и так далее… Она кокетничала направо и налево, заводила романы с коллегами, но все ее кавалеры, вернувшись домой к женам и подругам, делали ей ручкой. Когда Колбасова, отчаявшись, решила родить ребенка для себя, ей это тоже не удалось.

– Вы упустили время, – развела руками врач, – и медицина больше ничем не может вам помочь.

К этому моменту Анастасия Геннадиевна возненавидела романтику, костры и палатки всеми фибрами своей души. Ей хотелось иметь дом, уют, слышать ребячьи голоса, обнимать маленьких детишек, доверчиво прижимающихся к ней щекой, и кормить их с ложечки. Все это у нее могло быть. И ничего из этого не было. Промучившись еще пару лет, Колбасова приняла предложение возглавить затерянную в горах биостанцию. Во главе такого заведения обязательно должен был стоять доктор наук, но никто не хотел срываться с насиженного места, хотя должность и предполагала неплохую зарплату. Анастасия Геннадиевна согласилась. Жизнь ее текла размеренно, спокойно и почти без сожалений, пока не появилось это яйцо… Колбасова моргнула. Ей показалось, что внутри яйца шевельнулась какая-то тень.

«Этого не может быть, – подумала она, – яйцо же сплошное, очень плотная скорлупа».

Она присмотрелась, но больше ничего подозрительного не заметила. За спиной у Анастасии Геннадиевны прошуршали шаги. Директор встала.

– Юрий, я желаю вам удачи, – мягко сказала она вошедшему Бадмаеву, которому симпатизировала. Несмотря на то что ботаник был башкиром, он напоминал ей о сыне, который у Колбасовой мог быть, но которого, увы, не было. Бадмаев был одет в плотную куртку и сапоги. На спине висел большой рюкзак. Из кармана торчала антенна рации.

– Я не знаю, где они, – сказал ботаник, галантно поцеловав руку Колбасовой, словно она была королевой, а он – ее подданным, – я не знаю, где они, но я буду их искать.

– Бог в помощь, – ответила Анастасия Геннадиевна, – будьте осторожны, Юрий Рашидович, и возвращайтесь быстрее. Если что, связывайтесь с нами по рации. Валерий Шварц и наш завхоз всегда могут выйти вам на подмогу.

Бадмаев коротко кивнул, бросил последний взгляд на яйцо, кроваво-красное в свете ламп, и вышел.

Рязанцев очнулся оттого, что над ним кто-то рыдал. Он с трудом открыл глаза, запорошенные пылью, и скорчился от боли в ноге. Полковник лежал на твердых камнях довольно далеко от склона, с которого упал. Над ним склонилась Ева. Горячие капли падали из ее глаз прямо на щеки Владимира Евгеньевича.

– Привет, моя дорогая, – с трудом выдавил полковник, наклоняясь в сторону и отплевываясь от мелкого щебня, набившегося в рот.

Вместо ответа девушка заплакала еще горше и провела прохладной ладонью по его лбу.

– У нас есть вода? – спросил Рязанцев, пытаясь сесть, но отчаянная боль в ноге заставила его вновь опуститься на землю.

– Нету, – покачала головой его невеста, – но скоро воды тут будет сколько угодно.

Владимир Евгеньевич поднял глаза. Туча, которая недавно занимала только краешек горизонта, теперь разрослась на полнеба. Золотое солнце потухло, сожранное черной мохнатой массой, в глубине которой сверкали молнии. Изредка доносились глухие раскаты грома. Полковник оценил ситуацию, и ему стало нехорошо.

– Ева, – сказал Рязанцев, глядя на заплаканную девушку, – нам нужно срочно уходить отсюда.

– Я знаю, – кивнула Ершова, – мы в узком горлышке. Справа и слева от нас горы. Впереди – камни. Через полчаса после начала ливня тут будет озеро.

– Правильно, – кивнул полковник, пытаясь встать, но тут же снова падая, – наш единственный шанс заключается в том, что пойдет снег, а не дождь.

– Нет, – покачала головой Ершова, – наш единственный шанс состоит в том, чтобы поскорее добраться до биостанции! Я посмотрела твою ногу, она сломана минимум в двух местах, а на станции есть врач.

Девушка склонила голову, покрытую короткими темными волосами, обняла Владимира Евгеньевича за плечи и попыталась оттащить его в сторону.

– Ева, – хмуро сказал полковник, – я вешу сто семь килограммов. Ты даже не сдвинешь меня с места. Оставь меня, иди сама. Потом пришлешь кого-нибудь за мной.

Девушка осмотрелась. Буря неуклонно приближалась. Ее ледяное дыхание ощущалось совсем близко. Было очевидно, что оставить Рязанцева здесь, без укрытия, под ледяным дождем и снегом, означало обречь его на гибель.

– Я сейчас, – сказала Ева.

Она торопливо поцеловала Рязанцева в губы, ощутив привкус каменной пыли, и побежала по дороге по направлению к небольшой скале, на вершине которой чудом держалось несколько сосен.

– Мне нужны ветки! – бормотала на бегу Ева, нащупывая в кармане складной нож, вещь, редкую для молодой красивой девушки, но вполне обычную для лейтенанта ФСБ.

Она начала карабкаться вверх. Туча уже висела над головой Ершовой, готовая вот-вот обрушить на нее тонны ледяной воды и снега. Низкая, тяжелая, она едва удерживала в себе влагу, от которой веяло пронизывающим холодом. Загудел ветер. Стало темно.

«Если пойдет дождь, мне никогда не добраться до деревьев», – подумала Ева.

Под ногами у нее была рыхлая, раскрошившаяся глина, рыжая, без всякого намека на растительность. В дождь эта сухая субстанция становилась скользкой и жирной, как масло. На плечи Евы упали первые капли. Сдирая в кровь руки и колени, девушка рвалась вверх. Склон был крутым, из-под ног Евы сыпались камни, кое-где торчали корни, которые сразу же обрывались, когда Ершова пыталась за них уцепиться. Сосны приближались, но медленно, слишком медленно! Капли падали все чаще. Большие, тяжелые, они пролетали с легким, едва слышным свистом, и разлетались на мелкие прозрачные слезинки, оставляя на почве темные круглые следы. Ева упала, снова встала и ухватилась за большой камень. До сосен было уже совсем близко, когда дождь хлынул стеной. Он был таким холодным, что у Ершовой перехватило дух. Падая, ледяные капли обжигали ее кожу, причиняя просто-таки физическую боль.

– А-а-а! – закричала девушка, отплевываясь от потоков воды, заливавшей ей глаза и рот. – Быстрее!

Ева пыталась достичь сосен раньше, чем глина размокнет и продвижение вперед станет физически невозможным. Девушка подумала о полковнике, который лежал там, внизу, под проливным дождем, не имея возможности двинуться и куда-либо спрятаться, и удвоила усилия. Почва горы, представляющая собой брекчию, наполовину состоящую из глины, а наполовину – из камней, начала оплывать под ее ногами. Отчаянным усилием Ева бросила тело вперед и схватилась за ствол сосны. Она добралась. Но самое трудное было впереди.

Профессор Игорь Георгиевич Слюнько прибыл в аэропорт первым. Он, известный палеонтолог, был бесконечно тщеславен и амбициозен. Слюнько постоянно боялся, что кто-то обойдет его по службе, нервничал из-за этого, подсиживал конкурентов, и печатал одну статью за другой, стараясь добиться мифического «научного приоритета». Бешеная активность в сочетании с неплохими пробивными способностями, дополненная некоторыми, хотя и весьма скромными, научными талантами, позволила Слюнько сделать блестящую академическую карьеру. Теперь он был бесконечно горд, что именно ему доверили ехать на биостанцию и следить за высиживанием барионикса.

– Барионикс!

Это слово звучало для Игоря Георгиевича волшебной музыкой.

Когда-то он пытался ухлестывать за доцентом Филимоновой, но Марьяна вежливо, но решительно его отшила. С тех пор он постоянно заглядывался на молоденьких сотрудниц и лаборанток, но никто ему не нравился. Вернее, нравились ему многие, но он, профессор Слюнько, четко понимал, что рядом с ним может быть только особенная женщина – очень талантливая, очень красивая и очень умная. Еще потенциальная избранница Игоря Георгиевича должна быть из очень хорошей семьи, желательно – королевских кровей. Таких на пути Слюнько пока не встречалось, а если они и попадались, то составить пару с профессором почему-то не стремились. Ближе всех к идеалу женщины, с точки зрения Игоря Георгиевича, стояла Марьяна Филимонова, но она взаимностью Слюнько не ответила, хотя отношения у них после того памятного разговора остались вполне хорошими.

Теперь профессор выхаживал вокруг своего багажа, разложенного посреди зала ожидания, и, как и полагалось, ожидал. Ни доцента Филимоновой, ни аспиранта Бубнова пока не было.

«Марьяна платья собирает, – желчно подумал Слюнько, – хочет поразить голубоглазого франта в самое сердце! Неужели она думает, что я не видел, как она смотрела на красавчика орнитолога с русским именем Валерий и немецкой фамилией Шварц?»

Слюнько тут же стало обидно, что он не голубоглаз и что у него такая обыденная, ничем не примечательная фамилия.

«Ну, ничего, – мстительно размышлял Игорь Георгиевич, наматывая круги вокруг своего багажа, – ничего! Зато я – профессор, и именно я буду курировать высиживание барионикса, а не этот выскочка без ученой степени!»

Он еще раз подумал о Валерии Шварце и ухмыльнулся при воспоминании о том, что на край земли на биостанцию красавчика орнитолога занесло после драматичного развода.

«Красавчики тоже плачут», – мстительно подумал Слюнько, который никогда не отличался особой привлекательностью.

Профессор обошел свой внушительный багаж еще раз и бросил взгляд на других ожидающих пассажиров, которые находились справа и слева от него. К своему глубокому изумлению, Слюнько заметил в толпе знакомое лицо, а потом еще одно, и еще. Присмотревшись, Игорь Георгиевич понял, что стоявшая неподалеку группка с большими сумками – это сотрудники НИИ криомедицины во главе с директором. Лица у них были решительными.

– Конкуренты, – прошипел Слюнько, – я так и знал!

Специалисты, которые провели полжизни то замораживая живых существ, то их размораживая, увидели профессора и тут же набычились.

– Вы куда собрались, коллеги? – спросил Игорь Георгиевич. – На горнолыжный курорт?

– Туда же, куда и вы! – отрезал глава группы академик Защокин. – И не надо делать круглые глаза! Нам позволил лететь с вами сам министр здравоохранения.

– Какая прелесть, – всплеснул руками Слюнько, который и не думал сдаваться, – сам министр здравоохранения! А санитарный врач вам ничего такого не позволял?

– Не надо ерничать, – мрачно ответил Защокин, и его щеки надулись в полном соответствии с фамилией, – у нас даже бумага соответствующая есть! Вы – кабинетные ученые, теоретики, черви книжные, вот и оставайтесь там, у своих кафедр, глотайте пыль науки и протирайте тряпочкой древние кости, в которых давно не осталось жизни. А мы, суровые практики, будем высиживать яйцо. За свои жизни мы высидели в тысячу раз больше яиц, чем вы! И замороженных, и размороженных.

И Защокин слегка топнул ногой. Глаза Игоря Георгиевича налились кровью. Уже очень давно никто не отзывался о его работе столь уничижительно. Да, он был палеонтологом, он раскапывал кости динозавров, любовно полировал их, сдувал с них пыль, описывал и систематизировал. Он знал об этих костях все! Много лет профессор Слюнько провел, пытаясь воссоздать по скудным данным образ жизни и повадки динозавров, в том числе и бариониксов. Теперь у него появился шанс проверить, прав ли он. И вот на его пути появляются эти выскочки, эти криомедики, которые всю свою научную карьеру только то и делали, что замораживали – размораживали – замораживали – и опять размораживали, словно их задача состояла в продаже мясных и рыбных полуфабрикатов в супермаркете, а не в решении научных задач!

Не помня себя от ярости, Слюнько ринулся вперед и изо всех сил врезал Защокину по физиономии. Академик пошатнулся. В его глазах вспыхнуло изумление. Последний раз его били по лицу еще в детском саду.

– Вы хам! – завопил академик.

Его коллеги вытаращили глаза. Они не ожидали, что схватка за научный приоритет окажется столь жаркой. Тем временем оправившийся от первого шока Защокин выхватил из папки сложенную вчетверо газетку и принялся остервенело колошматить Слюнько по физиономии. Игорь Георгиевич, который не привык оставаться в долгу, подхватил портфель, плотно набитый ксерокопиями собственных статей, и с удовольствием обрушил его на голову Защокина, тщетно пытавшегося парировать удар газеткой. Академик, закатив глаза, рухнул на руки коллег. Слюнько собрался уже было праздновать победу, но вдруг почувствовал, что кто-то крепко взял его за рукав.

– Пройдемте, гражданин, – сухо сказал высокий майор, строго глядя на разбушевавшегося профессора, – вы нарушаете общественный порядок.

Мрачный как туча, Слюнько пошел вслед за майором, стараясь не обращать внимания на эпитеты, которыми его награждали научные оппоненты.

Виктория стояла у окна и смотрела на одинокую фигуру Бадмаева, который спускался по серпантину с высокой скалы. Некогда на этой скале стояла старинная крепость, а теперь была построена биостанция, тоже оплот, но научный. Ботаник был крепок, коренаст и двигался легко и уверенно. Он казался сыном гор и полей, этот мужчина с обветренной и загорелой кожей, и любой человек, встретивший его на горной тропе, решил бы, что перед ним егерь, охотник или пастух. В то же время достижения Юрия Рашидовича на поприще науки были весьма впечатляющими. Он обнаружил в труднодоступных скалах Главного Кавказского хребта два новых хвойных растения, которые были отнесены к отделу Pinophyta класса Gymnospermae, а также описал особенности развития цветковых подкласса Caryophyllidae класса Magnoliopsida. Обе эти работы были замечены в кругах ботаников и вызвали заметное уважение к их автору, собравшему огромный фактический материал.

– Пока, – тихо сказала Виктория, помахав рукой вслед Бадмаеву, хотя он и не мог ее видеть.

Сушко считала его своим другом и хорошим человеком, но избегала показывать Юрию хотя бы намек на симпатию, чтобы не внушать ему ложных надежд.

– Я тоже желаю ему удачи, – прозвучал сзади тихий голос.

Викторию пробила дрожь. Ладони ее вспотели. Она обернулась. Прямо возле ее плеча стоял орнитолог Валерий Шварц. Он всегда был красив – невероятной, какой-то нечеловеческой красотой, но сегодня это было особенно заметно. Прямой греческий нос, яркие голубые глаза, широкие скулы, твердый подбородок. Он был похож на ковбоя с рекламы «Мальборо», но только был намного красивее. Его лицо, освещенное последним лучом солнца, которое должно было вот-вот скрыться за наползающей тучей, казалось отлитым из бронзы.

– Кхм… кхм! – откашлялась Сушко, дабы скрыть тот факт, что от волнения она не может выдавить ни слова.

Сердце девушки стучало, как молот по наковальне. Шварц еще раз посмотрел на тучу, повернулся и ушел, ничего более не сказав. Виктория, пытавшаяся ничем не выдать своей страсти, продолжала смотреть на солнце, которое туча медленно пожирала своей черной пастью.

«Если бы я была хоть немного худее, – в отчаянии думала она, – если бы только у меня были более красивые волосы и более правильные черты лица, грудь и глаза побольше, а рот и попа поменьше, он бы меня обязательно полюбил!»

Страсть пожирала Викторию, не давая ей думать ни о чем, кроме объекта своей любви. Она просыпалась с именем Шварца на устах и с ним же засыпала. Она рисовала в тетради его портреты. Проходя по коридорам биостанции, Виктория пыталась уловить его запах. Он же, казалось, избегал общества девушки и вел себя с ней подчеркнуто вежливо и холодно.

Фигурка Бадмаева становилась все меньше и меньше. Сушко снова посмотрела на тучу. В ее душе, как поросль ядовитых волчьих ягод, появились нехорошие предчувствия.

«Останется ли Юрий в живых, – думала Виктория, и сама ужасалась собственным мыслям, – и что будет, если Бадмаев не вернется? Тогда на его поиски отправятся Иванов и Шварц, и на станции останемся только я, Колбасова и энтомолог Курочкин, который редко выходит из своей комнаты, буквально помешавшись на насекомых, которых он изучает день и ночь. А для защиты яйца этого явно недостаточно!»

Сушко обвела глазами окрестности. Теперь, в отсутствие ботаника, который незримо защищал ее, она чувствовала себя неуверенно. Только сейчас, когда он ушел, Виктория ощутила, как много значило для нее его постоянное присутствие рядом с ней и готовность прийти на помощь. До девушки донесся странный гул. Она прислушалась, повернув голову направо, а потом налево, и лишь затем догадалась посмотреть в окно. Ливень приближался сплошной белесой стеной. Через мгновение биостанция погрузилась во тьму. Дождь был настолько плотным, что ничего не было видно на расстоянии метра. Вслед за стеной воды налетел и ураганный ветер. Он ударил в стену здания. Перекрытия содрогнулись.

– Я не завидую тем, кто оказался вне укрытия в такой жуткий момент! – сказала самой себе Виктория, прижав ладони к пылавшим щекам. – Бедный Бадмаев!

Она почувствовала, как ее сердце наполняется тревогой. Он не был ее возлюбленным, но был другом, а это второе иногда значит даже больше, чем первое. Девушка повернулась и пошла по коридору в комнату, где был расположен инкубатор. Оставаться одной ей не хотелось.

Ева карабкалась на дерево, склоненное над пропастью, под ледяным ливнем и резкими порывами ветра, от которых ее пальцы покрывались коркой инея. Два раза она чуть не упала, но чудом успела ухватиться за мохнатые колючие ветви. Ствол качался и скрипел, ветер грозился вырвать дерево с корнем. Забравшись наконец на развилку, Ершова принялась пилить ножом основание большой ветки. К счастью, древесина была мягкой, и нож входил в нее, как в масло. От воды, беспрестанно хлеставшей девушке в лицо, она начала задыхаться. Глаза щипало. Ева постоянно моргала, пытаясь восстановить четкую картинку, но это ей удавалось плохо.

– Ну давай же, давай! – подбадривала она сама себя.

Воображение рисовало ей беспомощного полковника, медленно тонущего в глубине поднимающейся ледяной воды.

– Даже если он не задохнется, из-за переохлаждения у него может остановиться сердце, – сказала Ева вслух.

Ветка поддалась с хрустом, который был почти не слышен сквозь шум воды и свист ветра, и упала на склон. Она скользила вниз, пока не упала на дорогу точно под Евой, балансирующей на скользком дереве.

– Одна есть! – воскликнула Ершова, вся одежда которой намокла и прилипла к туловищу, ни от чего более ее не защищая. Только любовь и чувство долга заставляли ее держаться за мокрое дерево скрюченными от холода пальцами, в которых уже ощущались мелкие судороги.

Сжав зубы так сильно, что у нее заболели челюсти, девушка принялась резать вторую ветку. Работа продвигалась медленнее, так как рука у Евы устала. Судороги в мышцах, вызванные как напряжением, так и ужасным холодом, мучили ее все сильнее, не давая с силой резать древесину. В какой-то момент девушке показалось, что она вот-вот рухнет вместе с веткой вниз, в пропасть, но ей удалось удержаться. Наконец вниз полетела и вторая ветка. Ева сунула нож в карман джинсов и начала спускаться вниз. Она обхватила толстый ствол руками, попыталась упереться ногами и таким образом съехать к основанию дерева. Примерно на полдороге ее руки разжались, и девушка полетела вниз, на камни, громоздившиеся справа у корней дерева. Она ударилась боком и слегка спиной, и несколько минут не могла прийти в себя.

– Метра два, не больше, – громко сказала самой себе Ершова, лежа на камнях и глядя на то место, откуда она сорвалась вниз. – И ведь как повезло! Двадцатью сантиметрами дальше, и я бы упала в пропасть, а так – всего лишь спиной ударилась.

Она попыталась встать, скользя по жирной глине ногами, обутыми в совершенно мокрые кроссовки. Дождь и ветер еще усилились. К каплям воды добавились мелкие градины. Они ударяли по коже, как острые уколы шприца, причиняя Еве боль.

– Теперь надо спуститься, – бормотала Ершова, – и желательно в живом виде, а не в мертвом.

Девушка подползла к краю обрыва и посмотрела вниз. Она сумела подняться по этому склону, но сейчас, когда он весь размок, спуск становился практически невозможным.

Приехавшая в аэропорт доцент Филимонова внимательно осмотрела зал в поисках профессора Слюнько и аспиранта Бубнова, но никого из них не увидела.

– Как же так? – удивилась Марьяна. – До отлета остался всего час, а никого нет?

Она подошла к небольшому кафе, устроенному посреди зала, и обнаружила там Бубнова, вяло ковырявшего мороженое.

– Здравствуйте, – буркнул Дмитрий.

– Привет, – кивнула Марьяна, – ты почему такой грустный?

Аспирант уклончиво качнул головой и снова уткнулся носом в мороженое. Мимо них прошествовала стайка туристов, направляющихся в Египет. Яркие, пестро и легко одетые, они беспрерывно смеялись и шутливо подталкивали друг друга.

– Я грустный, – сказал Бубнов, – потому что я влюблен, а у моей девушки ветер в голове. И я боюсь оставить ее хоть на день. Она обязательно кого-нибудь подцепит! Мы живем в общежитии, и желающих поразвлечься там хватает. Я как представлю, как она… как она…

– Ну, Дима, – ответила Филимонова, присаживаясь рядом, – вы подумайте, нужна ли вам девушка, которая не может подождать вас пару недель? Пенелопа двадцать лет ждала, пока вернется Одиссей из-за моря. Терпела.

Дмитрий покраснел до корней волос.

– Я люблю ее, – простонал он прямо в мороженое. – И мне все эти яйца древние глубоко параллельны! Не хочу я никаких яиц.

Он страдальчески закрыл глаза. На последний свободный стул тяжело шмякнулся профессор Слюнько. Вид у него был мрачный. На обеих его щеках сияли красные пятна.

– Здравствуйте, молодежь, – сказал Слюнько, не поднимая глаз, и взял конфетку из вазочки, стоявшей на столе.

– Здравствуйте, Игорь Георгиевич, – ответила Марьяна, – а что это у вас с лицом?

– Я подрался, – ответил профессор после небольшой паузы, в течение которой он тер свои щеки, пытаясь замаскировать следы битвы, – с академиком.

Услышав такое, Бубнов перестал уныло сосать свое мороженое.

– Это была настоящая битва двух научных титанов, – скромно добавил Слюнько.

– И кто победил? – осторожно спросила Марьяна.

– Нас разняла милиция, – ответил профессор, – а то я бы ему показал! Мой потенциальный научный вес намного больше, чем его, хотя он и академик, а я пока простой профессор. Кстати, – продолжил рассказ Слюнько, понизив голос, – тот, с кем я вступил в схватку, тоже едет на Кавказ к нашему яйцу.

– «Нашему яйцу»! Подумать только! – прогремел над их головами чей-то голос. – Яйцо не ваше! Оно принадлежит народу России и всей мировой науке. А вот ваши, уважаемый профессор, личные яйца – это действительно ваша собственность, но для науки они никакого интереса, к счастью, не представляют.

У столика стоял академик Защокин. На лбу, куда приложился своим портфелем Слюнько, у него была примочка. Глаза метали молнии. Посетители кафе возбужденно прислушивались, радуясь необычному развлечению.

Профессор Слюнько вскочил и сжал кулаки.

– Попрошу не оскорблять мое мужское достоинство, – воскликнул он сдавленным фальцетом, – у нас научный диспут, а не балаган! Так что ваши пошлые намеки оставьте при себе! Вы не ученый, а мелкий канцеляришка от науки!

Защокин задохнулся от такого оскорбления. Его лицо налилось яростью. Он схватил стакан с соком, стоявший на столике, и выплеснул его в оторопевшего Слюнько. Брызги полетели во все стороны. Послышались возгласы, как негодующие, так и подбадривающие.

– Это вы – не ученый! – кричал Защокин. – Вы, палеонтологи, привыкли работать не головой, а лопатой!

Слюнько схватил в руки креманку с мороженым и хотел метнуть ее в оппонента, но его удержали Марьяна и Бубнов. Защокина придерживали подоспевшие криомедики.

– Александр Павлович, не нервничайте, – увещевали они своего руководителя, – в вашем возрасте это вредно. Не обращайте внимания на всяких отщепенцев! Вот приедем на биостанцию, там и выясним, кто лучше умеет высиживать яйца!

Слюнько утробно выл и рвался вперед, жаждая свершить возмездие, но Филимонова, рыжие волосы которой разметались по плечам, цепко держала старшего по званию коллегу за правую руку. На его левую руку навалился мрачный Бубнов.

– Он опасен для общества! – грозил кулаком Защокин.

– Вон из науки, жалкий лекаришка! – не отставал Слюнько.

С большими усилиями научных светил, продолжавших петушиться, развели по разным углам кафе и принялись обмахивать платочками. В ту же минуту по громкой связи объявили, что рейс до Сочи задерживается на час в связи с ужасной грозой, которая бушует над Кавказом.

Колбасова сидела на стуле и смотрела на яйцо, как завороженная. За стенами биостанции бушевала буря. Порывы ветра были так сильны, что все здание тряслось, словно в эпилептическом припадке.

– Ну что, уже проклюнулся? – пошутила Виктория, привалившись плечом к дверному косяку.

– Пока нет, – покачала головой Анастасия Геннадиевна. – И у Валерия нет никаких предположений касательно того, когда это может произойти.

Яйцо матово светилось красным. У него была плотная пористая скорлупа. Сердце динозавра в динамике стучало мерно, громко, и этот звук перекрывал все, даже рев бури и вой ветра.

– Я думаю, процесс займет около двух месяцев, – прозвучал сзади голос Шварца, который ходил бесшумно, как тень.

Сердце Виктории обожгло, словно в него залили раскаленный металл.

– Обычно процесс высиживания занимает от двадцати до тридцати пяти дней, – уточнил орнитолог.

Он поднял голову и прислушался. Буря отчаянно завывала.

– Как там бедный Юрий Рашидович, – сказал он негромко, – сможет ли он найти сотрудников службы безопасности в такую погоду и привести их на станцию?

– Ему надо было идти вдвоем с кем-нибудь, – сказала неожиданно для себя Сушко.

Мысль о Юрии, одиноко вышагивающем сейчас по горным тропам под порывами жалящего ветра, показалась ей невыносимой.

– С кем, например? – пожал плечами Шварц. – Иванов готовит обед, Курочкин еще не выходил из своей конуры, где он с утра до вечера пялится на букашек, собранных им на склонах гор, а я слежу за яйцом. Если уж на то пошло, вместе с Бадмаевым должны были пойти вы, дорогая.

Сушко покраснела. Анастасия Геннадиевна внимательно посмотрела на красивое, рельефное лицо Валерия, похожее на лик античного бога. В этот момент в буре наступило небольшое затишье.

– Отступает? – предположила директор, прислушиваясь.

Но ветер и ливень ударили с новой силой. Здание содрогнулось. Что-то заскрежетало по крыше.

– Флюгер сорвало? – предположила Виктория.

– Невероятно! – ответила Колбасова. – Он стоял у нас на крыше много лет, с момента основания биостанции! Неужели буря столь сильна?

– Бедный Юра, – тихо сказала Виктория.

Сейчас, когда замаячила реальная угроза потерять его, Сушко ощутила к ботанику прилив дружеской симпатии. В дверь заглянул завхоз.

– Обед готов, – бодро доложил он. – У нас сегодня ребрышки под соусом, пикантный омлет с дикими травами, блины с маслом, а также домашнее мороженое. Сразу должен предупредить, что молоко для мороженого – порошковое, а дикие травы я собирал лично у подножия горы.

Говоря это, Василий Борисович раздувался от гордости.

– Ну, молодежь, – сказала Колбасова, не сводящая глаз с яйца, – идите, обедайте, а потом замените меня.

Сушко и Шварц вышли в коридор.

– Я сейчас еще Курочкина позову, – сказал завхоз, – а вы идите в столовую, располагайтесь там. Через пару минут я вернусь.

Он быстро побежал вверх по лестнице, ведущей на второй этаж, где располагались жилые комнаты.

– Я выгляну на улицу, посмотрю, как там, воздухом подышу, – сказал Валерий, который явно избегал находиться рядом с девушкой, – а потом приду в столовую.

Он прошел в небольшой холл, взял с вешалки ярко-оранжевый дождевик и накинул его на плечи. Потом Шварц толкнул дверь, ведущую на улицу. В помещение со свистом ворвался ледяной ветер. Валерий выскользнул в проем и прикрыл за собой дверь.

«Непонятно, что ему нужно на улице в такую погоду, – подумала Виктория с легким недоумением, – на бурю можно посмотреть и из окна». Сушко повернулась и пошла по коридору в сторону столовой, откуда доносились восхитительные запахи. Завхоз Василий Борисович готовил поистине виртуозно. В огромное окно столовой, откуда обычно были видны горы, часть серпантина и склон горы, хлестала вода. За спиной девушки прозвучали шаги.

– Что-то я не пойму, куда подевался Курочкин, – сказал завхоз, подходя к своей стойке и накладывая на тарелку большую порцию ребрышек в соусе, – он не открыл мне дверь.

– То есть как? – не поняла Виктория. – Он же все время сидит в своей комнате, работает, куда же он мог подеваться?

– Не знаю, – безмятежно пожал плечами Иванов, – я постучал, постучал, а потом пошел сюда, в столовую. Мало ли где он? Может, спит. Может, в туалете. Может быть, конечно, что он пошел на улицу за новыми жучками, которых он так любит, но это маловероятно. Смотрите, как гроза бушует!

Виктория снова посмотрела в окно. Дождь стоял сплошной стеной.

– Еще и Валерий пошел на улицу! Странно! – сказала она, стоя у стекла.

– Да? – удивился завхоз, на секунду оторвавшись от резки хлеба, который он пек сам. – В такую погоду? Да сейчас собаку на улицу не выгонишь. Хотя, может, он на крыльце стоит, там же навес.

Иванов подошел к девушке и, смешно поморщившись, выглянул в окно. Виктория прижалась к стеклу щекой, пытаясь увидеть крыльцо. Окно кухни располагалось на одной плоскости с входной дверью, и видно было плохо, тем более что стекло сразу запотело, но кое-что Сушко увидеть успела, и это «кое-что» показалось ей очень странным. Недалеко от крыльца, в густых зарослях рододендрона, виднелось что-то оранжевое.

– Он выбросил плащ! – воскликнула Виктория. – Шварц выбросил свой плащ!

Девушка отпрянула от окна, повернулась и побежала по коридору. За ней, тяжело дыша, поспешил завхоз. Сушко распахнула входную дверь и вылетела на крыльцо. Навес над ее головой и правда был, но сейчас он ни от чего не защищал. На девушку обрушились потоки воды. Ветер чуть не сбил ее с ног.

– Оставайтесь в доме, я сам посмотрю, вы промокнете! – воскликнул за ее спиной завхоз, подпрыгивая и высматривая то место, где Сушко увидела плащ.

– Нет, – сказала Виктория и, как была, в свитере и домашних туфлях, побежала через лужайку, окаймленную зарослями рододендрона, листья и цветы с которых были сорваны порывами ветра, а многие ветви поломаны. Прямо за рододендронами был обрыв.

– Стойте! Вы сорветесь! Сейчас там очень скользко! – кричал завхоз, едва-едва поспевавший за бегущей Сушко на своих коротких ножках.

Девушка добежала до зарослей и остановилась. Она еле держалась на ногах, порывы ветра норовили швырнуть ее на землю.

– Почему он сбросил плащ? – непонимающе повторила Виктория.

– Не смотрите туда, – вдруг воскликнул Василий Борисович и схватил девушку за руку, – отвернитесь! Не смотрите!

Но Сушко не послушалась. Она посмотрела на то, что казалось ей просто оранжевым плащом, и внезапно поняла, что это не только плащ, и что Валерий Шварц вовсе не снимал свой дождевик.

– Что с ним? – закричала Сушко, кидаясь к лежащему в кустах орнитологу. – Ему плохо?

Голубые, широко раскрытые глаза Шварца смотрели прямо в небо. Великолепное лицо выглядело бессмысленным. Орнитолог был абсолютно и совершенно мертв.

Ева легла на край обрыва и посмотрела вниз. Как бы то ни было, а спускаться нужно, и срочно. Потоки воды, несшиеся вниз по склону, собирались в ручейки и речушки. Раненый Рязанцев, любовь всей жизни Евы Ершовой, находился в чрезвычайно уязвимом положении. Читая про себя молитву и призывая на помощь всевышнего, девушка поползла на животе вниз по склону. Почти сразу же острые камни прорвали ее одежду и впились в кожу на животе.

– Твою мать, – прошипела Ева, пользуясь тем, что ее никто не слышит.

На девушку накатил страх. До земли было очень, очень далеко. Скользкий, размокший склон не давал достаточной опоры. Отчаявшись, девушка схватилась за торчавший из жирной почвы корень. Она знала, что он не выдержит ее массы, но все равно цеплялась за соломинку. Вместо того чтобы удержать Еву, корень поддался и начал вытягиваться из земли. Ершова заскользила вниз по склону и повисла над пропастью.

– Нет! – закричала девушка, болтая в воздухе ногами в отчаянном усилии найти опору.

Но опоры не было. Корень постепенно поддавался, вытягиваясь из земли все сильнее и сильнее.

«Интересно, какой он длины?» – задалась вопросом Ева.

Она попыталась посмотреть вверх, но в глаза ей полилась вода.

– В любом случае, минимум двадцать метров, – ответила девушка сама себе, продолжая извиваться, цепляясь за корень.

Ее поцарапанные руки, благодаря силе которых она сначала взобралась на гору, а затем залезла на дерево и отрезала две большие сосновые ветки, надеясь соорудить из них салазки для раненого полковника, были готовы разжаться от усталости и напряжения. Ершова посмотрела вниз и ужаснулась. Двадцать метров! Острые камни внизу! Корень затрещал.

– А-а-а-а! – закричала Ева.

Корень оборвался. В последний момент Ершовой удалось слегка качнуться, вследствие чего девушка упала не вниз, а вперед, на размокший глинистый склон. Схватиться там было абсолютно не за что. Оглушенная падением Ева заскользила вниз, слепо шаря руками и пытаясь нащупать хоть какую-то опору. Внезапно ее нога застряла в петле из корней. Ева с размаху перевернулась и снова повисла над пропастью глубиной с пятиэтажный дом, но на этот раз головой вниз.

– Помогите, – слабо прокричала она. – Хоть кто-нибудь!

Сверху на девушку продолжали падать комья грязи и глины. Один особо крупный комок попал ей прямо в лицо, залепив рот и нос.

– Тьфу! Тьфу! – принялась отплевываться Ева, раскачиваясь над бездной.

Вдобавок к дождю и ужасному ветру, который резко раскачивал висящую девушку, быстро темнело.

«Какой неудачный день!» – подумала Ершова.

Кровь приливала к голове девушки, мешая мыслить трезво. Отчаявшись, она дергала ногой, пытаясь высвободиться.

– Вариантов всего два, – приговаривала Ева, дергаясь, как червяк на крючке, – либо я умру от инсульта, либо разобьюсь о камни.

Но, несмотря на все ее попытки, нога держалась крепко. Тогда Ершова резким движением подняла туловище вверх и попыталась схватиться за свои собственные ноги. Ее руки скользнули по мокрым штанинам джинсов, после чего Ева снова повисла головой вниз. Через секунду она повторила попытку, которая оказалась удачной. Вцепившись в шнурки кроссовок, она на секунду замерла, восстанавливая дыхание. Ершова посмотрела вниз, потом на кроссовку, надежно застрявшую в петле корня, и принялась снимать одной рукой кофту, второй держась за шнурок. Вскоре кофта с капюшоном уже была у нее в руках. За ней последовала и футболка. Ева укрепила одежду в обрывках корней, не давая ей упасть вниз. Потом она попыталась проделать то же самое с джинсами, но это оказалось девушке не под силу.

– А джинсы, между прочим, стоили почти пятьдесят долларов, – вздохнула Ева, вытаскивая нож и принимаясь резать синие штанины, сшитые из прочного денима, на лоскуты – прямо на своем теле.

Держаться за шнурок было все труднее. Ершовой приходилось действовать только одной рукой. Острым лезвием девушка, совершенно задубевшая от холода и ветра, подцепляла джинсы и пыталась отрезать от них длинные тонкие куски.

Кое-как расправившись с джинсами, Ева покромсала и кофту вместе с футболкой, чувствуя, как наливаются усталостью перетруженные мышцы ее тела. Теперь она была только в одном белье, и от дождя и порывов ледяного ветра ее не защищало совершенно ничего. Все получившиеся обрывки нужно было связать в веревку, но вязать узлы одной рукой было решительно невозможно. Подтянувшись поближе к петле корня, Ершова вцепилась в мокрую древесину зубами и отпустила руки. Зубы немедленно заныли. Быстро-быстро, насколько ей позволяли замерзшие, уставшие и скрюченные от непосильных нагрузок пальцы, девушка принялась связывать между собой куски ткани. Подумав, она привязала к получившейся веревке еще и лифчик, удлинив ее таким образом примерно на полметра, а также шнурки от кроссовок и носки. Теперь на ней оставались только трусы, да и те нельзя было использовать, потому что в них лежал нож.

Затем Ева привязала получившуюся веревку к петле из корня дерева и, помогая себе руками, освободила ногу.

Хлипкая веревка повисла, раскачиваясь на ветру. Она заметно не доставала до земли.

– Даже если веревка не лопнет, мне придется прыгать, – сказала Ева.

Схватившись за связанные между собой обрывки одежды, девушка заскользила вниз. Узлы больно царапали израненный живот Ершовой. Веревка трещала, скрипела, растягивалась, но держалась. Внезапно она закончилась, и между руками Евы остались только пустота, ветер и дождь.

– Ветки! – закричала Ершова, пытаясь в полете скорректировать свое положение и упасть точно на ветви, которые незадолго до этого она отрезала и сбросила вниз.

Мгновение спустя почти голая девушка тяжело рухнула в густые сосновые иголки.

– Ну и сколько будет бушевать эта гроза? До завтра? – мрачно спросил Слюнько, который уже вытер со своего лица все потеки от сока, вылитого на него академиком Защокиным.

– Ну, не неделю же, – пробормотал Бубнов, на котором буквально не было лица.

– А вдруг! Бури разные бывают! – продолжал проявлять пессимизм Игорь Георгиевич.

Краем глаза он следил за окруженным свитой Александром Павловичем и наливался злобой и презрением.

– У меня есть предложение, – тихонько сказала Марьяна, наклонив голову к плечу профессора. – Давайте полетим в Краснодар вместо Сочи. Там нет грозы. Аэропорт работает.

Мгновение Слюнько молчал, потом в его глазах зажглись огоньки. В возбуждении он потер руки и бросил на Марьяну заговорщический взгляд.

– Мы их обгоним, – просипел он.

Бубнов, который страстно надеялся на то, что поездку отменят вообще, закрыл глаза.

– Мы прилетим в Краснодар и пересядем там на автобус, а потом возьмем такси, – продолжала Филимонова.

Ее волосы в электрическом свете лампы блестели, как медь.

– Правильно! – негромко стукнул ладонью по столу Игорь Георгиевич. – Таким образом мы окажемся на биостанции раньше конкурентов и возьмем под свой контроль процесс высиживания! Мы победим и всем докажем, кто тут настоящий ученый.

На его круглом лице появилось довольное выражение. Ситуация, которая еще недавно казалась патовой, могла повернуться совсем другим боком.

– Купите карту! Карту России мне! – в возбуждении прокричал профессор громким шепотом.

Бубнов встал и поплелся в сторону магазинов. У него тоже созрел хитрый план, но делиться им он пока ни с кем не собирался.

Мертвый орнитолог, который еще несколько минут назад был живым, лежал в зарослях рододендрона недалеко от обрыва.

– Мама, – проговорила Виктория, глядя на него, – мамочка!

По ее лицу заструились слезы. Они смешивались с потоками дождя, попадали в рот и забивали нос. Сушко зарыдала громко и безутешно, глядя на побелевшее лицо мертвого мужчины, но внезапно ей стало страшно.

– Кто его убил? – испуганно сказала она, поворачиваясь к завхозу, который неуклюже пытался ее успокаивать. – Кто? Давайте быстрее уйдем отсюда!

Она обвела глазами заросли, со всех сторон окружавшие здание биостанции. Убийца мог прятаться где угодно. Мест, в которых можно было укрыться, было предостаточно.

– Мы должны перенести погибшего в дом, – сказал Василий Борисович, – не паникуйте. Пока мы вдвоем, на нас вряд ли нападут. К тому же надо как можно быстрее выяснить, как именно он был убит, это может пролить свет на личность убийцы.

Виктория дрожала крупной дрожью.

– Берите его за ноги, – сказал завхоз, укрыв лицо погибшего плащом и взяв его за плечи. – И не тряситесь. Вы же врач!

– Я фельдшер по второму образованию, – ответила Сушко, которая всю свою сознательную жизнь была отличницей и получала красные дипломы везде, где только можно. – Фельдшер, а не врач.

– Неважно, – махнул рукой Василий Борисович, – для того, чтобы понять, чем и как убили человека, этого достаточно.

Он вытащил тело из зарослей рододендронов.

– Постойте! – воскликнула Сушко. – Насколько я знаю, тело нельзя трогать до прибытия милиции.

Иванов тяжело вздохнул. Ему было ясно, что от потрясения девица-зоолог совсем потеряла рассудок.

– Если мы будем ждать милицию, – строго сказал он, – то труп пролежит в кустах как минимум неделю! И заво… будет плохо пахнуть.

Виктория постепенно приходила в себя.

– Все равно надо обыскать местность на предмет улик, – сказала она.

– Мы обязательно сделаем это, только позже, – ответил завхоз, начиная терять терпение.

Он махнул рукой, ухватил тяжелое тело и потащил его к крыльцу. Сушко схватилась наконец за ноги тела и попыталась было нести его вместе с завхозом, но ее сразил очередной приступ рыданий.

– Ладно, я сам, – проворчал Иванов, услышав ее горестные всхлипы. – Кстати, нам надо срочно найти Курочкина. Может быть, он тоже убит.

И Василий Борисович посмотрел направо и налево. Виктории с новой силой захотелось, чтобы Бадмаев как можно быстрее вернулся на станцию.

«А если он будет в компании с двумя сотрудниками ФСБ, вооруженными до зубов, это еще лучше, – подумала девушка, которая все острее ощущала необходимость в защите и поддержке. – Но где же Курочкин?»

Завхоз волочил мертвое тело, которое еще недавно было полным жизни. Впрочем, орнитолога многие не любили. Несмотря на свою невероятную, нечеловеческую мужскую красоту, Шварц страдал от скрытой самовлюбленности, иногда бывал заносчив и считал, что никто не способен понять движения его мятущейся души. Иванов тащил погибшего под проливным дождем, скользя по мокрой траве и размокшей почве, тонким слоем покрывавшей скалу из известняка. Кое-где в траве встречались камни и уступы, оставшиеся здесь еще с тех времен, когда на вершине вместо биостанции стояла древняя и могучая крепость.

В полном молчании траурная процессия дошла до крыльца, девушка распахнула дверь, и завхоз занес мокрое безжизненное тело, завернутое в оранжевый плащ, в прихожую.

– Что случилось? Где вы были? Почему не накрыт обед? – требовательно спросила Анастасия Геннадиевна, выступая вперед.

Иванов и Сушко молчали, тяжело дыша. Директор, сохраняя царственную осанку, сделала несколько шагов, остановилась и присмотрелась.

– Батюшки-светы, – прошептала она, – что это?!

– Это труп Валерия Шварца, – ответил Василий Борисович. – Он умер.

Колбасова попятилась, зажимая рот рукой, чтобы не закричать. Затем, пересилив себя, Анастасия Геннадиевна подошла и откинула капюшон, закрывавший лицо.

– А-а-а-а-а! – закричала она.

А потом упала на пол, потеряв сознание.

– Ай! Больно! – взвизгнула Ева, лежа на сосновых иголках и не находя в себе сил встать. Падающая пелена дождя жалила ее ничем не прикрытую кожу. Ветер выл и гудел. Ершова пошевелилась. Замерзшая прямо на теле тонкая корка льда с хрустом сломалась.

– А ведь я человек южных кровей и люблю тепло, – проворчала девушка, пытаясь отчаянным усилием принять вертикальное положение. – Мой папа – ливанец.

По дороге лился широкий поток ледяной воды. Ева едва удержалась на ногах, схватившись за бесценные сосновые ветки, пытавшиеся уплыть от нее.

«Как там Володя?» – с ужасом подумала Ершова.

Мысль о женихе придала ей сил. Девушка схватила по ветке в каждую руку и поволокла их в ту сторону, где остался полковник. Холодная вода бушевала вокруг ее ног, вздымаясь белой пеной.

– Быстрее! Быстрее! – подбадривала себя Ева, чувствуя, что от переохлаждения ее сердце начинает работать с перебоями. – Только не останавливаться, а то я замерзну!

Когда она думала о Рязанцеве, который не имел возможности согреваться движением, внутри у нее все сжималось от ужаса. Ершова упала на колени, выпустив из рук ветви, но вскочила снова. От холода ее тело почти перестало чувствовать боль, словно став похожим на панцирь.

Она увидела лежащего Рязанцева издалека и прибавила ходу. Он наполовину погрузился в воду, но пытался ползти против потока воды, который сносил его в сторону небольшого озера, образованного запрудой. Уровень воды постоянно повышался.

– Володя! Володя! Я иду! – закричала Ева посиневшими губами.

Шум потока, дождя и свист ветра перекрывали ее голос. Полковник не видел невесту. Он продолжал ползти вперед. Шатаясь от усталости, девушка подошла к нему, упала на колени и обняла за шею. Полковник, который провел много времени в воде, температура которой была ненамного выше нуля, совсем замерз.

– Привет, – сказал он. – Я тут извелся один, думал, с тобой что-то случилось.

– Пустяки, все нормально, – ответила ему Ершова, стараясь, чтобы ее голос звучал бодро.

На лоб полковника упали две горячие слезинки.

– А где твоя одежда? – удивился Владимир Евгеньевич, бросив взгляд на невесту, на которой были только трусы.

– Я позже расскажу, – сказала Ева.

Она помогла полковнику перелезть на две связанные между собой ветки, для скрепления которых девушка использовала шнурки, снятые с кроссовок Рязанцева. Потом Ершова схватилась за их толстые концы и, пошатываясь под порывами ветра и преодолевая сопротивление воды, пошла вперед. Тяжелые салазки грозили пригвоздить ее к месту, Ева падала на колени, но снова поднималась.

– Нам нужно найти укрытие, – еле вымолвил Рязанцев, лицо которого было до синевы бледным, – и переждать бурю.

Но справа и слева были только голые скалы, кое-где поросшие соснами.

Бубнов вернулся быстро. Он шел по залу ожидания, держа в руках карту, как вдруг его нога непостижимым образом поскользнулась, и молодой человек с глухим стуком рухнул на пол плашмя.

– Ой! – воскликнула Марьяна.

Слюнько вскочил со своего места и вытянул шею.

Бубнов катался по полу и стонал.

– Я, наверное, сломал ногу! – сообщил он подбежавшим коллегам.

– Не может быть, – всплеснула руками Филимонова.

Профессор тем временем поднял с пола карту и заботливо стряхнул с нее несуществующую пыль. Корчи Бубнова его волновали до обидного мало. Марьяна присела возле пострадавшего аспиранта на корточки и ощупала его ногу.

– У вас просто ушиб. Кость цела, нога не вывихнута, – сказала она несколько минут спустя, улыбнувшись. – Сейчас немного поболит и пройдет.

Багровый Дима, чей план не удался, неуклюже поднялся на ноги и нарочито захромал в сторону столика. Марьяна поддерживала его за локоть. Слюнько шел сзади с картой в руках. Его глаза горели. Сев за стол, он жадно распахнул широкие листы и уставился на картографическое изображение Краснодарского края.

– Ну и где биостанция? Вы можете показать мне точно? – спросил он у Марьяны.

Доцент Филимонова вытащила из кармана джинсовой куртки авторучку и поставила на бумаге небольшой ромбик.

– Примерно здесь, – сказала она.

– А как же мы ее найдем, если местонахождение биостанции известно только примерно? – проворчал Бубнов, страдая по оставленной в общежитии безнадзорной красотке, которая в данный момент, в чем аспирант ни секунды не сомневался, флиртует с кем-нибудь из его счастливых соперников.

– Нам и не надо точно знать, где расположена станция, – ответила Марьяна, – это известно местным жителям. Мы возьмем такси!

– А лучше – закажем вертолет, – профессор поднял палец вверх. – И внесем потом эти расходы в мое командировочное удостоверение. На вертолете мы точно обгоним криомедиков, чтоб они были живы и здоровы!

Палеонтолог захихикал, довольный своей идеей, и скосил глаза на академика Защокина, о чем-то живо беседовавшего со своей свитой в противоположном углу зала.

Он провел пальцем по карте.

– То есть станция располагается вдали от населенных пунктов, примерно на равном расстоянии от Сочи, Туапсе и Майкопа, – бормотал Игорь Георгиевич, склоняясь над листом. – Но и от Краснодара тоже недалеко!

Он повернулся к Бубнову.

– Дмитрий, сходите, пожалуйста, в кассу, и выясните, когда ближайший рейс на Краснодар, – обратился профессор к аспиранту, продолжавшему поглаживать мифически пострадавшую ногу и притворно морщиться от боли.

– Пусть он посидит, – вмешалась Филимонова, – схожу я. И давайте на всякий случай ваши документы.

Она встала и пошла к кассам, краем глаза заметив, что академик Защокин и его коллеги, со всех сторон облепившие научное криомедицинское светило, пришли в состояние крайнего возбуждения.

«Как бы они не пришли к тому же мнению, что и мы», – подумала Марьяна, подходя к окошечку. Через несколько минут миловидная девушка, одетая в форму, сообщила Филимоновой, что билетов в Краснодар нет. В Анапу – тоже нет. А в Сочи – тем более.

– Ну что вы, дорогая, – сказала кассирша, – сейчас на юг улететь невозможно, лето ведь! Тем более, как я поняла, вам надо улететь быстро, а аэропорты Анапы и Сочи сейчас закрыты из-за грозы, и метеорологи высказывают опасения, что плохая погода может затянуться.

Марьяна схватилась за голову. Девушка еще несколько раз нажала на клавиши компьютера.

– В принципе, – сказала она после паузы, – если вам уж так нужно в Краснодар, вы можете лететь через Санкт-Петербург, через Вену или через Новосибирск. А еще надежнее и проще вам будет добраться до места назначения по маршруту Москва – Мюнхен – Вена – Краснодар, так как на прямой рейс в Вену остались билеты только первого класса, да и то всего несколько штук. А в Мюнхен билеты есть. И из Мюнхена в Вену – тоже.

Марьяна облизала высохшие губы.

– Сколько займет перелет? – спросила она кассиршу.

– Через Мюнхен и Вену – почти одиннадцать часов. Просто через Вену – шесть.

– Давайте через Вену, – сказала доцент Филимонова, – вы сказали, остался только первый класс? Хорошо.

Она протянула документы и золотую кредитную карточку Visa, причем карточку девушка старательно прикрывала рукой, чтобы никто не увидел вызывающего блеска золота. Такую карту могли иметь только очень богатые люди, а доцент Филимонова не хотела, чтобы знакомые и коллеги задавали ей лишние вопросы.

Директор медленно приходила в себя. Она с трудом села на пол, глядя на труп бессмысленными глазами.

– Как это случилось? – спросила она. – Неужели Валерий вышел на улицу, подошел к краю обрыва и соскользнул вниз? Как же он мог быть столь неосторожным?

Виктория, к тому моменту уже справившаяся со своими эмоциями, подошла к телу и усилием воли заставила себя посмотреть на мертвое лицо. Глаза трупа смотрели в потолок. На лице застыло слегка удивленное выражение. На затылке виднелась обширная рана, окруженная запекшейся кровью.

– Его ударили сзади чем-то тяжелым, – сказала Виктория, стараясь, чтобы слезы из ее глаз не капали на тело. – По-видимому, он умер мгновенно.

– Бедный мальчик, – всхлипнула Анастасия Геннадиевна, лицо которой было бледным от потрясения, – он был еще так молод! Кто же мог его убить?

Повисла напряженная тишина. Виктория невольно огляделась. В здании биостанции, где еще вчера кипела жизнь, теперь было тихо и как-то мертвенно. От этого на голове начинали шевелиться волосы.

– Я еще хотел сказать, что куда-то пропал Курочкин, – сказал Иванов, – когда я пошел звать энтомолога на обед, он не открыл мне дверь.

– Но это же не значит, что он пропал, – возразила Колбасова, – он мог уйти… уйти… например…

– Например, куда? – уточнил Василий Борисович. – В такую погоду он, я думаю, никуда уйти не мог.

Анастасия Геннадиевна и Виктория замерли, пораженные ужасным предположением.

– Так вы думаете, что он тоже убит? – выдохнула директор.

Виктория опять тихонько заплакала.

– Я думаю, – сказал Иванов, – что надо обыскать дом, а потом окрестности. Только сначала я возьму из кухни тесак побольше.

Он повернулся и собрался было идти в сторону кухни.

– Не уходите от нас! – дружно закричали Виктория и Анастасия Геннадиевна. – Мы не хотим оставаться одни.

– Я сейчас вернусь. Только возьму нож, – пообещал завхоз, сохранявший самообладание.

Он быстро вышел из холла. Сушко и Колбасова, которые обычно не очень-то друг друга жаловали, но сохраняли нейтралитет, теперь жались друг к другу, стараясь держаться подальше от мертвого орнитолога.

– Надо закрыть дверь на замок, – испуганно сказала директор.

Дрожа от страха, Анастасия Геннадиевна подошла к входной двери и закрыла засов. Но спокойнее им после этого не стало. Послышались быстрые шаги, и в прихожую вошел Иванов с большим ножом в руке.

– Теперь надо обыскать дом, – сказал он. – Может, Курочкин где-то здесь?

Сбившись в стайку, они обшарили все здание сверху донизу, но никого не нашли. На биостанции они, похоже, остались только втроем.

С трудом передвигая ноги и пошатываясь, Ева тащила связанные ветви, пытаясь по мере сил выдерживать направление на биостанцию. Время от времени девушка, одетая в свитер полковника, падала в воду, но снова поднималась и шла вперед, как сомнамбула. Рязанцев, который провел много времени в ледяной воде, будучи при этом неподвижным, начал кашлять.

– Только не это. Только не воспаление легких! – проговорила Ершова, с ужасом прислушиваясь к кашлю жениха.

– Ева! – позвал полковник. – Ева!

Девушка остановилась, наклонилась к нему и крепко обняла.

– Держись, – сказала она. – Мы продвигаемся. Еще около десяти километров, и мы дойдем.

Но полковник отрицательно покачал головой.

– Мы не дойдем, – сказал он. – Бросай меня. Возьми мою одежду. Иди одна.

Ершова упрямо покачала головой. Дождь продолжал лупить изо всех сил. Иногда к каплям воды примешивался град, больно хлеставший девушку по голове, лицу и плечам. Свитер на животе, исполосованном острыми камнями, промок от крови. Сильно наклонившись вперед, Ева тащила полковника по скользкой, неровной, покрытой глиной дороге. Иногда она останавливалась, пытаясь передохнуть, но надсадный кашель за спиной гнал ее вперед. Местность почти не менялась – справа и слева от пути, по которому плелась Ева, вздымались горы, состоявшие преимущественно из брекчии. Кое-где скалы были гранитными и базальтовыми.

– Ева! Остановись! Брось меня! – снова попросил Владимир Евгеньевич, глядя на худенькую спину невесты.

– Ни за что, – ответила Ершова. – Если что, умрем вместе. Я тебя не оставлю. Кстати, если нам удастся выжить, пообещай, что женишься на мне в ближайшее время!

Вместо того чтобы рассердиться, Рязанцев рассмеялся, отплевываясь от воды и грязи, попадавшей ему в рот. Его смех прервал тяжелый, болезненный приступ кашля.

– Ш-ш-ш-ш, только тихо, – сказала Марьяна, вернувшись к своим коллегам. – Сейчас мы полетим в Вену, но только сразу не вскакивайте. А то конкуренты поймут, что к чему!

– Какая прелесть! – воскликнул Слюнько. – А за какие, простите, шиши мы туда полетим?

– Я уже купила билеты, – уклончиво ответила Марьяна. – На всех троих.

Профессор и аспирант в изумлении воззрились на Филимонову.

– У меня были кое-какие сбережения, – сказала она, пряча глаза.

Игорь Георгиевич чуть не задохнулся от нахлынувших на него чувств.

– Дорогая моя! – вскричал он. – Вы так преданы науке, что готовы отдать последнюю рубаху для того, чтобы застолбить наш приоритет! Как я горд! Как я счастлив, что работаю с таким человеком.

– А вы уверены, что мы их обгоним? – спросил Дмитрий подавленным голосом. – Ведь Вена совсем в другой стороне, и нам нужно будет лететь сначала в противоположном направлении, удаляясь от Краснодара.

Молодой человек тяжело вздохнул. Ему категорически не хотелось никуда лететь. Все его мысли, чувства и страсти остались в общежитии, куда аспирант жаждал как можно скорее вернуться, чтобы заняться борьбой с конкурентами за сердце ветреной красотки.

– Все зависит от того, сколько продлится гроза над Кавказом, – ответила Марьяна. – Ходят слухи, что она будет долгой. С учетом визита в Вену наш путь займет шесть часов пятьдесят минут. Длительность прямого рейса составляет два часа двадцать минут.

– Итого, разница составит всего три сорок, – подсчитал в уме Слюнько. – А длительность плохой погоды на Кавказе непредсказуема.

Глаза у него стали хитрыми.

– Конечно, мы летим! – сказал он. – Но только надо как-то отвлечь Защокина с компанией, чтобы они ничего не заподозрили.

Именно в этот момент от группки, окружавшей академика, отделился мужчина и пошел к кассе.

– Нет, только не это, – простонал профессор.

Мужчина подошел к девушке, с которой незадолго до этого разговаривала Марьяна, и начал о чем-то у нее выспрашивать. Впрочем, о чем именно он спрашивал, догадаться было легко.

– Быстрее! – толкнул аспиранта в бок Игорь Георгиевич. – Затеряйся в толпе и постарайся услышать, о чем они говорят.

Слегка прихрамывающий Дмитрий поплелся к кассам, стараясь держаться за спинами пассажиров и не привлекать к себе внимания. Через несколько минут, показавшихся Слюнько и Филимоновой долгими веками, Бубнов вернулся.

– Они летят через Новосибирск, – доложил он. – Тот парень хотел продолжить путь через Вену, но билеты закончились за десять минут до того, как он пришел.

– Ха, – сказала Марьяна.

– А до Новосибирска, между прочим, дальше, чем до Вены, – торжествующе объявил палеонтолог, водя пальцем по карте. – И лететь они будут дольше!

– Все еще зависит от скорости пересадки, – не согласилась с профессором Марьяна.

Аспирант горестно вздохнул. Он чувствовал себя очень несчастным. Ревность грызла его изо всех сил.

– Ну, раз так, то нет смысла скрываться, – сказал Слюнько. – Мы можем спокойно взять свои вещи и пойти на посадку.

В этот момент аспирант, который начал было жевать булку, отчаянно закашлялся, побагровел, выпучил глаза и тяжело рухнул возле столика вместе со стулом.

Взяв топор, завхоз принялся вскрывать запертую дверь в комнату Курочкина. Дверь, сделанная из дубовых досок, не поддавалась. Наконец Иванов вытащил отвертку и принялся откручивать петли. Через несколько минут путь был свободен. Мужчина и две женщины зашли в помещение, внимательно глядя по сторонам. В комнате, служившей одновременно спальней и рабочим кабинетом, стояли огромные стеклянные стеллажи, там, нанизанные на булавки, хранились сотни насекомых. Тут были и бабочки, и жуки, и мухи, и муравьи, и пчелы. Сушко на мгновение остановилась, привлеченная одним особо впечатляющим представителем отряда бессяжковых, из тела которого торчала длинная тонкая булавка, похожая на рапиру.

– Его здесь нет, – сказала Колбасова.

Втроем они обошли кабинет, но не обнаружили ни следов ученого, ни признаков борьбы.

– В плохую погоду он всегда сидел в своем кабинете, – заметила директор, скрестив руки на груди и глядя в окно, в которое с силой ударял дождь. – Он выходил только поесть.

– Кстати, где его сумка? – спросила Виктория. – Он всегда выходил на улицу с сумкой, где у него лежал справочник и баночки для образцов.

Она принялась осматривать комнату с удвоенной энергией. Когда девушка наклонилась над столом, с ее носа упали очки, но, по счастью, не разбились. Колбасова открыла шкаф, заглянула туда, направила в его темное и пыльное нутро свет от настольной лампы, но также не нашла ничего, похожего на сумку.

– Нету, – сказала она, с разочарованием разводя руки в стороны.

Завхоз, пыхтя, полез под кровать, поднимая облака пыли. Считалось, что каждый из обитателей биостанции должен сам убирать свою комнату, но Курочкин, которого не интересовало ничего, кроме букашек разных типов и размеров, никогда этого не делал. Иванов чихнул и вылез из-под кровати.

– Отсутствие сумки говорит о том, что Курочкин, скорее всего, покинул комнату добровольно, – сказала Анастасия Геннадиевна.

– Может, он убил Шварца и сбежал? – предположил Василий Борисович, поднимаясь с пола. – Другого объяснения происходящему я найти не могу.

– Да вы что? – испугалась Виктория. – Наш Курочкин? Он же мухи не обидит!

– Э-э-э, тут вы не правы, – не согласился с ней завхоз, почесывая нос, куда тоже набилась пыль, – в этой комнате хранится несколько сотен обиженных мух.

Сушко беспомощно огляделась.

– Да, это так, – согласилась она, – но ведь убить насекомое и убить человека – это…

– Согласен, разные вещи, – кивнул Иванов, – но ведь Шварц мертв, это факт. А Курочкин пропал, прихватив сумку, это тоже факт.

Колбасова тяжело опустилась на стул и прижала руку к сердцу.

– Я не могу поверить, – простонала она, – Курочкин – человек абсолютно безобидный и искренне преданный науке! Он – вылитый Паганель из книги Жюля Верна. Он не может быть убийцей!

– Любой человек может стать убийцей при определенных обстоятельствах, – пожал плечами Иванов, – не обольщайтесь, Анастасия Геннадиевна.

Колбасова встала.

– Пойдемте вниз, – сказала директор после небольшой паузы. – Нам надо положить тело несчастного Шварца в холодильник, а потом позвонить в УВД города Туапсе. О случившемся нужно сообщить в милицию, и как можно быстрее.

Прикрыв снятой с петель дверью вход в кабинет ученого-энтомолога, троица принялась спускаться по лестнице.

– Почему отперта входная дверь? – вдруг испуганно воскликнула Колбасова. – Я же закрывала ее на засов!

Дверь была распахнута настежь. В проем хлестал дождь. На пол натекла уже приличная лужа. Часть воды попадала даже на тело убитого Шварца, лежавшее посреди холла.

– Не знаю, – пожал плечами Иванов, – когда я проходил здесь в последний раз, все было закрыто.

Викторию пронзил ужас.

– Здесь кто-то есть, – тихо сказала она, – на биостанции кто-то есть, и он убьет нас!

Колбасова поморщилась. Что-то беспокоило ее. На станции была странная, гулкая тишина, а ведь еще совсем недавно…

– Яйцо! – истошно закричала директор. – Яйцо!

Стука сердца маленького динозавра не было слышно.

Задыхаясь, директор ворвалась в комнату, где стояли лампы, гревшие яйцо красным, кровавым светом. Вслед за ней вбежали завхоз и Виктория. Яйца не было! Место, где оно обычно лежало, было пустым.

Ева тащила носилки, время от времени останавливаясь и изо всех сил растирая свои руки и ноги, которые сводило судорогами. Она уже ничего не понимала и ни о чем не думала, кроме как о том, что надо любой ценой идти вперед.

– Где же эта биостанция? Далеко ли еще? – спрашивала она вслух, еле шевеля непослушными побелевшими губами.

Полковник сзади кашлял и стонал, время от времени пытаясь уговорить Еву бросить его, но девушка даже не оборачивалась. Каждый разговор был потерей сил и времени, поэтому Ершова, превратившаяся в автомат, который может только шагать и шагать вперед, больше не смотрела назад и в дискуссии не вступала. Она радовалась, когда слышала голос Владимира Евгеньевича: это означало, что он в сознании и у него есть силы кричать на нее. Горы постепенно понижались: они входили в долину. Чуть дальше местность снова начинала подниматься вверх, к высоким снежным пикам. Еве хотелось сесть, а еще лучше – лечь, но она боялась останавливаться, зная, что ей вряд ли удастся снова встать.

В дополнение ко всем прочим проблемам девушке отчаянно хотелось есть. Будь у нее хоть плитка шоколада, хоть маленькая булочка, хоть краюшка хлеба, Еве удалось бы подбодриться и восстановить силы, которые таяли. На повороте девушка споткнулась, упала и потеряла сознание. Когда же она снова пришла в себя, то увидела ангела, смотревшего прямо на нее.

Ершова прищурилась, пытаясь различить человека сквозь дождь, который хлестал ей в лицо. У мужчины, глядевшего на нее, было круглое восточное лицо, очень открытое и благородное.

– Где Володя? – прохрипела Ева, давясь водой, которая все текла и текла с неба прямо ей в рот.

– Вот он, – ответил мужчина, показав куда-то в сторону.

У него был приятный низкий голос.

Девушка повернула голову в сторону. На сделанные ею из веток салазки был положен полиэтилен, а на нем лежал Рязанцев, одетый в сухую одежду и укрытый сверху плащ-палаткой.

– Привет, – сказал он Еве. – Спасибо тебе, дорогая. Я чуть не умер от разрыва сердца, когда ты потеряла сознание. Думал – все.

Мужчина с восточной внешностью улыбнулся и помог Еве подняться. Через несколько секунд в руках у девушки, шатавшейся от усталости, оказался горячий стаканчик ароматного кофе.

– У меня есть шоколад, бутерброды с колбасой и банка сгущенки, – сказал молодой человек. – Что вы будете?

Руки Ершовой так замерзли, что она еле-еле удерживала в руках обжигающе горячий стаканчик.

– Я все буду, – ответила Ева, отхлебывая кофе. – Мне кажется, я в раю!

Мужчина снова улыбнулся.

– Я дал вашему коллеге антибиотики, – сказал он, – видимо, у него бронхит или воспаление легких. А нога, к сожалению, действительно сломана, и, видимо, минимум в двух местах.

Не в силах стоять, Ева опустилась на колени прямо в воду и с наслаждением выпила ароматную жидкость, сладкую и горячую.

– У меня есть для вас сухая одежда, – сказал мужчина и протянул руку. – Юрий.

– Ева, – ответила девушка, пожимая его крепкую руку своей мокрой, холодной и покрытой ссадинами и царапинами ладошкой. – А это Владимир Евгеньевич, мой будущий муж.

– Очень приятно, – кивнул Бадмаев, – примите поздравления со скорой свадьбой.

– Спасибо! – откликнулся с носилок Рязанцев. – Будем надеяться, что у меня все до свадьбы заживет. Не поеду же я к алтарю на кресле-каталке!

Все трое засмеялись. Буря продолжала бушевать, но теперь это было совершенно не страшно.

– Тут неподалеку есть небольшая пещера, – сказал Юрий, – предлагаю переждать непогоду там. Но прежде переоденьтесь. Не хватало, чтобы вы тоже заболели.

Он протянул Еве пакет с одеждой и отвернулся. Девушка быстро сбросила промокший насквозь свитер и натянула сухую футболку, кофту, непромокаемую ветровку с капюшоном и такие же брюки. Потом Бадмаев извлек из своего рюкзака резиновые сапоги на четыре размера больше, чем у Евы, и пару носков.

Переодевшись, Ева почувствовала себя совершенно счастливой. Ей сразу же захотелось спать.

– Мокрую одежду придется выбросить, – сказал Юрий, – это лишняя тяжесть.

Ева кивнула. Полковник вновь закашлялся. Бадмаев взялся сильными руками за ветви и потащил салазки вперед. Ершова пошла рядом.

– Пещера примерно в пятистах метрах отсюда, – сказал Юрий, – когда мы дойдем, я свяжусь по рации с биостанцией и сообщу, что нашел вас. Мои коллеги, наверное, уже все извелись от ожидания.

Ева посмотрела на небо, пытаясь увидеть просвет в низких темных тучах, но ливень, казалось, заканчиваться не собирался. Неподалеку в дерево с громким треском ударила молния. Почти сразу же прогремел оглушительный гром. Непогода бушевала вовсю.

Кресла первого класса в самолете, летевшем по маршруту Москва – Вена, были до чрезвычайности удобными и располагались на довольно далеком расстоянии друг от друга.

– А когда вылетает самолет в Новосибирск? – волновался Слюнько. – Скоро? А аэропорты Анапы и Сочи еще не открылись?

– Аэропорты не открылись, гроза на Кавказе продолжается, – сказала Марьяна, – я только что слышала объявление по громкой связи. Неужели вы не слышали?

– Все мои мысли – только об бариониксе! – с пафосом проговорил профессор. – Я ничего не вижу и не слышу вокруг себя. Я сосредоточен на проблемах высиживания.

Бубнов сидел в своем удобном кресле, повесив голову. Лицо у него было страдальческим. Время от времени молодой человек приглаживал волосы, торчавшие вверх от невыразимой печали, наполнявшей его сердце. В иллюминатор он видел кусок взлетно-посадочной полосы, белый самолет авиакомпании «Сибирь», трап на колесиках, тележку, подвозившую к лайнеру еду и воду, а также снующих туда-сюда сотрудников аэропорта, всех как один занятых срочными делами.

Бз-з-з-з-зынь! Бз-з-з-з-зынь!

У аспиранта зазвонил телефон. Он схватился за трубку, как утопающий за соломинку.

– Это она, она звонит! – сипло воскликнул Бубнов. – Але! – крикнул он в трубку.

От волнения его голос сорвался на фальцет. Услышав звонок, к Дмитрию бросилась хорошенькая стюардесса, одетая в форменный костюм.

– Пожалуйста, выключите телефон, – строго сказала она, – на борту запрещено пользоваться сотовой связью. Это может нарушить работу навигационных приборов.

Но аспирант не слушал стюардессу. Он вскочил и ринулся вон из самолета, толкая входящих пассажиров.

– Бубнов, назад! – страшно заорал профессор, оторвавшись от размышлений об бариониксе.

– Дмитрий, вернитесь! – воскликнула Марьяна, провожая глазами убегавшего аспиранта.

Через несколько минут, в ходе которых он прорывался через толпу возмущенных пассажиров, груженных чемоданами, Бубнов выскочил из самолета.

– Привет. Я лечу в Вену, – сказал аспирант, глубоко дыша после быстрого бега, – то есть я собираюсь лететь в Вену, но если ты скажешь мне, чтобы я вернулся, я приеду! Меня, конечно, после этого из аспирантуры уволят, но я найду работу, и мы сможем снять ква…

– Куда-куда ты летишь? – не поняла девушка, полностью проигнорировав его пассаж о перспективах совместной жизни. – В Вену? Это в Болгарии?

– В Болгарии Варна, моя лапочка, – уточнил Бубнов, голос которого приобрел мягкие сюсюкающие интонации, – а Вена – в Австрии. Впрочем, если ты хочешь, чтобы Вена оказалась в Болгарии…

– Это не важно, – оборвала его красавица, – я звоню тебе не поэтому.

– А почему? – спросил аспирант.

– Потому что я ухожу к Пете! – объявила красотка. – Навсегда! У него больше денег и толще бицепсы. Вот. Удачного полета!

И она отключила связь.

Несколько секунд Дмитрий стоял, не в силах перевести дух. В легких, казалось, лежали большие камни, не дававшие ему вздохнуть. Он тупо смотрел на телефон, но ничего не видел. В его сердце, еще недавно терзавшемся то надеждой, то ревностью, теперь была голая безжизненная пустыня. Глаза аспиранта потухли после слов любимой девушки, а руки опустились. Ему больше ничего не хотелось.

– Вы летите? – спросил за спиной мужской голос.

– Да, – кивнул Бубнов, – да, я лечу.

Ему очень хотелось сейчас умереть.

«Может, меня сожрет злой барионикс? – с дикой надеждой подумал он. – Если нужен будет доброволец, то я готов».

Еле-еле волоча ноги, сунув телефон в карман, Дмитрий поплелся обратно, в салон первого класса.

Виктория, Анастасия Геннадиевна и Иванов стояли и в немом ужасе смотрели на то место, где еще совсем недавно лежало яйцо.

– Кто это сделал? – прохрипела директор. – Кто оказался вором?

– И вором, и убийцей, – поправил ее завхоз.

Сушко сняла очки, потерла ладонями глаза и снова натянула очки на нос. В голове у нее царили полный ужас и сумбур.

– Вероятнее всего, Курочкин похитил яйцо и убил Шварца, который пытался его остановить, – предположил завхоз. – Эта версия объясняет, почему Валерий вышел на улицу в такую погоду. Он увидел улепетывавшего энтомолога и пытался его остановить!

– Нет, – покачала головой Виктория, – этого не может быть. Валерий выходил на улицу при мне. Он просто сказал, что хочет посмотреть, как там, и подышать воздухом. А потом добавил, что скоро придет в столовую. Шварц ни за кем не гнался, это точно!

Колбасова прижала ладони к щекам, по которым текли слезы.

– Я не понимаю, зачем Курочкину яйцо, – сказала она, – просто не понимаю! К тому же как ученый он не может не понимать, что застудить барионикса очень легко. Если в такую погоду Курочкин вынесет яйцо на улицу и будет тащить его десять километров до шоссе, то динозавр не выживет и вся затея окажется лишенной смысла.

– Да, – сказал завхоз, – это правда. Но он мог построить себе убежище заранее. Кстати, – поднял он палец вверх, – с биостанции ушел еще один человек, Юрий Рашидович. Не мог ли он прихватить яйцо с собой? В суматохе, связанной с гибелью несчастного орнитолога, мы за яйцом не следили.

– Нет, – покачала головой Колбасова, – я все время сидела возле барионикса и отошла только тогда, когда вы принесли тело погибшего Шварца. Яйцо было похищено уже после этого.

Повисла напряженная тишина.

– Я думаю, что надо все это срочно сообщить милиции, – сказала директор, которую била крупная дрожь, – я сейчас поднимусь наверх и свяжусь с правоохранительными органами.

– Анастасия Геннадиевна, – сказал Иванов, прислушиваясь, – не ходите по зданию в одиночку. То же касается и вас, Виктория. Непонятно, что тут происходит, но мы все должны держаться вместе.

– Я думаю, что нам ничто больше не угрожает, – сказала Колбасова, – после того, как яйцо пропало, у нас не осталось ничего ценного.

– Согласен, – кивнул Василий Борисович, – и, тем не менее, мне как-то тревожно.

– Я пойду наверх с вами, Анастасия Геннадиевна, – сказала Сушко, – и возьму с собой нож.

– Лучше что-нибудь тяжелое, – сказал завхоз. – Если что, зовите меня на помощь.

Он явно колебался.

– Я тоже пойду с вами, – наконец сказал Иванов, – вы, женщины, совершенно беззащитны.

Втроем они поднялись по темной деревянной лестнице. Справа и слева на стенах висели портреты великих биологов прошлого. Они прошли по коридору и оказались в кабинете Колбасовой, где располагался компьютер и терминал спутниковой связи.

– Запритесь изнутри, – сказал Василий Борисович, – а пока вы налаживаете связь и передаете информацию, я схожу на улицу и посмотрю, не обронил ли убийца каких-нибудь улик.

– Например, каких? – не поняла Анастасия Геннадиевна.

– Ну, зажигалку, носовой платок, пуговицу или еще что-то такое… Или, может, он наследил. Если так, то надо искать отпечатки подошв, потому что их очень скоро смоет ливень, если уже не смыл. На влажной почве должны были остаться отметины от обуви!

– Вы начитались детективов, Василий Борисович, – сказала Виктория, садясь на диван, стоявший в кабинете у стены.

Чувствовала себя девушка плохо.

– Не читал в жизни ни одного детектива, – пожал плечами завхоз.

Проверив, на месте ли кухонный тесак, висевший у него на боку, Иванов вышел. Некоторое время его шаги были слышны на лестнице, а потом затихли.

– Я думаю, что действительно лучше закрыть двери, – сказала Анастасия Геннадиевна.

Они заперли двери на ключ и на засов, после чего Колбасова позвонила в УВД города Сочи и сообщила об убийстве ученого, а также о пропаже еще одного члена биостанции.

– А еще у нас пропало яйцо, – сказала в трубку Анастасия Геннадиевна.

– Мы сейчас свяжемся с ФСБ по этому поводу, – пообещал лейтенант, – наряд милиции прибудет к вам, как только появится возможность. В такую погоду мы не можем отправить к вам даже вертолет.

– Я понимаю. До свидания, – сказала Анастасия Геннадиевна и отключила связь.

Они сидели в кабинете и ждали, когда к ним вернется завхоз. Выходить из комнаты женщинам не хотелось. Но, как назло, Иванов все не приходил.

Вход в пещеру был узким и располагался на склоне белой горы, внешне похожей на меловую. Поднявшись вверх, Ева и Бадмаев аккуратно втащили в темное нутро пещеры полковника.

– Ветки тоже возьмем, – сказал ботаник, – когда буря утихнет, надо будет идти дальше, а они тем временем высохнут.

Внутри пространство пещеры было большим и почти круглым. Пол был неровным и щербатым, свод плавно поднимался вверх. Было сухо, но прохладно. Откуда-то из угла тянуло сквозняком. Снаружи шумел ливень и выл ветер.

– Это карстовая пещера, – пояснил Юрий, – ее вымыла вода, которая в течение многих веков растворяла известняк.

Бадмаев и Ева устроили полковника у стены, где сквозняк был слабее.

– Я сейчас наложу вам на ногу шину, как смогу, – сказал ботаник, – а потом принесу дрова, и мы разложим костер. Дрова мокрые, но у меня есть таблетки сухого спирта.

– У нас они тоже были, – вздохнул Рязанцев, – но мы потеряли все вещи, когда перебирались через валуны, осыпавшиеся при камнепаде и перекрывшие дорогу. Кстати, – добавил Владимир Евгеньевич, – считаете ли вы, что камнепад, отрезавший биостанцию от внешнего мира именно в тот момент, когда там появилось яйцо, был случайным?

– Не знаю, – ответил Бадмаев, – я не могу делать выводы, потому что у меня недостаточно информации. Вот если еще что-то произойдет, тогда будет ясно, что обвал – не случаен. Но если все пройдет спокойно, то можно будет признать, что это всего лишь прихоть природы.

Юрий взял нож и пошел к выходу.

– Я сейчас принесу дрова и выстругаю палки для шин, – сказал он, – а также свяжусь с биостанцией по рации и сообщу, что нашел вас и что у нас есть раненый, чтобы в скором времени нас не ждали.

Ботаник вышел под дождь.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Ева, подсаживаясь к жениху и касаясь губами его лба.

У полковника была небольшая температура.

– Ничего, – улыбнулся тот в ответ. – Ты спасла мне жизнь.

– Ты мне тоже много раз спасал жизнь, – утешила его Ершова, – так что все нормально. Можешь не благодарить.

Они крепко обнялись.

– Я рад, что ты мне не только возлюбленная, но и соратник, и друг, – сказал Владимир Евгеньевич, целуя Еву и проводя ладонью по ее плечам. – И я уверен, что из тебя получится великолепная жена.

– Спасибо, – сказала девушка.

В пещере царил полумрак.

– Кстати, – сказал полковник, – ты поняла, кем раньше был наш спаситель?

– В каком смысле – «кем был»? – не поняла Ершова.

– Я думаю, что он служил в армии. И даже, скорее всего, воевал. У него на тыльной стороне кисти есть характерная вмятина. Я готов биться об заклад, что это пуля. Так что тот факт, что Бадмаев нас нашел и что у него был полный набор снаряжения, не случаен. Он бывший профессионал. Вероятно, спецназовец.

Послышались шаги. В пещеру торопливо вошел Юрий Рашидович. В руках он нес сосновые ветки и две ровные длинные палки. Стряхнув с ветвей капли воды и сложив их домиком, Бадмаев положил внутрь таблетку сухого спирта и поджег ее. Дрова затрещали.

– А теперь давайте ногу, – сказал Юрий.

Он взял две длинные палки, приложил их к пострадавшей ноге полковника и принялся туго обматывать конечность бинтом, который достал из аптечки.

– В каком звании вы уволились из армии? – спросил Рязанцев.

Юрий замер, широко раскрыв глаза, но через мгновение овладел собой. Его лицо снова приобрело дружелюбное и спокойное выражение.

– В моем вопросе не было подвоха, – покачал головой Владимир Евгеньевич, слегка морщась от боли. – Я понял, что вы военный, по вашей выправке, а также по тому, как у вас экипирован рюкзак. Также я заметил у вас на руке отметину от пули, вы были ранены. К тому же вы производите впечатление человека, который ведет себя спокойно в экстремальных ситуациях, а это также свойственно армейским.

– Надо же, – улыбнулся Юрий, – вы прямо-таки Шерлок Холмс. Я воевал в Анголе. С тех пор у меня вьетнамский синдром: шум машин вызывает помутнение сознания. Поэтому, получив биологическое образование, я теперь работаю здесь, в глуши. Ну, хватит об этом, – сменил тему Бадмаев, закончив перевязывать ногу Владимира Евгеньевича, – меня сейчас волнуют другие проблемы. В частности, я только что пытался связаться с биостанцией по рации, но там никто не отвечает. Это странно, потому что когда я уходил, я договорился с Валерием Шварцем, нашим орнитологом, что он постоянно будет на связи.

– Может, вызвать его еще раз? – предложила Ева. – Вдруг он не слышит сигнала из-за шума бури?

– Я вызывал его уже трижды, – ответил Юрий, – впервые, когда только вышел из пещеры, потом, когда рубил дрова, а последний раз перед тем, как войти сюда. И все три раза он не ответил. Даже не знаю, что и думать. Честно говоря, я волнуюсь.

– А до биостанции далеко? – спросил Рязанцев, приподнимаясь на локте.

– Около пяти километров, – ответил ботаник, – самостоятельно вы проделали около половины пути. Правда, уже темнеет, а ночью идти будет гораздо труднее. Я думал, что лучше остаться тут до утра, но прежде хотелось бы убедиться, что на станции все хорошо.

Он сел у костра и задумался. Молчание Шварца, факт в нормальных условиях совершенно невозможный, Бадмаева безмерно волновал.

«Что-то там случилось, – наконец решил он. – Возникли какие-то проблемы».

Но Юрий и предположить не мог, как плохо на самом деле обстоят дела.

На Бубнове не было лица. Он забился на свое место, укрылся одеялом и замер в позе зародыша, всем своим видом показывая, что он никого не хочет ни видеть, ни слышать.

– Дмитрий, что с вами? – спросила Марьяна, но аспирант только нервно задергал ножкой и что-то невнятно промычал.

– Не трогайте его, – желчно сказал Слюнько, – юное дарование думает явно не о бариониксе и не о блестящей карьере ученого, а совсем о других вещах.

Бубнов нервно завозился под одеялом. Самолет выехал на взлетно-посадочную полосу, разогнался и взмыл в воздух. Пассажиров вдавило в кресла.

– Я вот о чем думаю, – сказал профессор Марьяне, – не окажется ли так, что яйцо вовсе не надо греть? Да, птицы высиживают своих птенцов, а вот рептилии – нет. Черепахи просто закапывают яйца в песок, и все. Дальше маленькие черепашата действуют абсолютно самостоятельно.

Говоря это, Игорь Георгиевич крепко прижимал к груди монографию собственного сочинения, под названием «О некоторых особенностях строения первой фаланги левой передней конечности плезиозавра». Он волновался. Для него сейчас на свете не существовало ничего, кроме маленького барионикса.

– А если я его усыновлю, когда он вылупится, – предположил профессор, – тогда его у меня не отберут? И я смогу его растить и дрессировать?

Филимонова, не сдержавшись, улыбнулась.

– Обед! – провозгласила стюардесса – та самая, не позволившая Бубнову разговаривать по телефону.

Пассажиры приободрились. Профессор вытянул шею вперед, пытаясь увидеть, что у них в меню.

– Курица под грибным соусом, горячий бутерброд, картофельное пюре… – начала перечислять бортпроводница.

– А водка есть? – хрипло спросил аспирант, выныривая из-под одеяла.

Пассажиры принялись удивленно оглядываться.

– Это наш коллега, – поспешила сгладить неловкость Филимонова, – он очень боится летать на самолетах и поэтому пьет, чтобы облегчить непереносимое чувство ужаса.

– Ах, вы еще и на самолетах летать боитесь, – проворчал профессор, – то, товарищ аспирант, вы падаете на ровном месте, то давитесь булкой, буквально как Буш крендельками, то просите водки, и побольше, побольше! Вы ведете себя, как лабух из борделя, а не как будущее серьезное научное светило.

Он демонстративно отвернулся от Дмитрия. Аспиранту, алкавшему сочувствия, стало совсем худо.

– Кроме водки мне нужен еще и парашют, – сказал он, с трудом переводя дух. Лицо Бубнова было багровым. – Я сначала напьюсь, а потом сойду, прямо здесь!

– Ага! Он дезертирует! – воскликнул Слюнько. – Причем, заметьте, он планирует выпрыгнуть с парашютом не где-нибудь, а над территорией Украины! К чему бы это?

– Успокойтесь, – попросила бортпроводница, совершенно смущенная этим балаганом, – на пассажирских лайнерах нет парашютов. Они не предусмотрены.

– А как же реклама? – спросил кто-то недоверчиво. – Пилот тихонько идет по салону самолета с парашютом за спиной, собирается спрыгнуть, а в зубах у него конфетка.

– Ну, мало ли что показывают в рекламе, – засмеялся другой пассажир, – там то йогурты в облаках летают, то трусы сами собой надеваются. У вас, скажите, трусы хоть раз сами наделись?

Девушка принялась развозить обед. Марьяна и Слюнько ели с аппетитом, Бубнов к пище не притронулся. Ему было так плохо, так плохо, что он не мог затолкать в себя ни кусочка.

«У Пети больше денег и толще бицепсы, – подумал он про себя, давя рвущийся из груди стон, – подумать только».

И Бубнов вновь спрятался под одеялом.

Вечерело. Обычно в такое время суток было еще довольно светло, но сейчас тяжелые тучи заслоняли солнце. Колбасова подошла к окну и выглянула в него.

– Интересно, что Иванов сможет найти в такую погоду и в условиях сгущающейся тьмы? – пожала плечами директор и почти сразу же увидела луч фонарика, разрезавшего тьму, как нож масло, неподалеку от того места, где завхоз и Виктория обнаружили тело несчастного орнитолога.

– У него фонарь, – сказала Виктория.

– Это разумно, – кивнула директор, – так у него больше шансов найти какие-нибудь следы, пока их полностью не смыл ливень.

– К сожалению, это также может привлечь внимание убийцы, – тихо сказала Сушко, – ночью свет фонаря виден далеко.

В ту же секунду фонарь упал на землю и покатился. Мгновение спустя раздался дикий крик Иванова.

– А-а-а-а-а! – страшно кричал завхоз.

Вопль стих. Наступила тишина. Анастасия Геннадиевна покачнулась и тяжело рухнула на пол, опять потеряв сознание. Сердце Виктории, чей нос был прижат к окну, билось, как сумасшедшее. Она отпрянула от стекла и схватила директрису за грудки.

– Вставайте! – сказала она Колбасовой. – Надо идти туда! Может, Василий Борисович еще жив.

Директор не подавала признаков жизни. Сушко схватила стул и несколько раз ударила его о стену. Оторвав ножку, девушка открыла дверь, выскользнула на лестницу и побежала вниз.

Дверь не была заперта на ключ, а только прикрыта. Виктория толкнула ее, вылетела под дождь и остановилась.

Все вокруг казалось зловещим. И шум дождя, скрадывающий шаги. И ветер, который шевелил кусты, не давая возможности ориентироваться по шелесту. И тьма, которая была уже почти полной, кромешной.

Девушка стояла на мокрой траве и чувствовала себя совершенно беззащитной.

– Василий Борисович! – закричала она. – Василий Борисович, вы здесь?

Голос ее прозвучал тихо и как-то сдавленно.

Превозмогая страх, Сушко пошла вперед. Влажная трава скользила под ее ногами, в ушах свистел ветер, сердце билось так сильно, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди.

– Василий Борисович, где вы? – заплакала Виктория.

Девушка поскользнулась и упала, выпустив из рук ножку стула. Прямо в глаза ей ударил свет: рухнув, Сушко оказалась рядом с упавшим чуть ранее на землю фонарем завхоза. Она схватила пластиковый футляр в руки и быстро обернулась, освещая пространство вокруг себя. Тела завхоза видно не было. Виктории показалось, что в кустах раздался какой-то звук, отличный от привычного воя ветра. Что-то там зашевелилось. Девушка отшатнулась, выставив вперед руку с фонариком.

– Василий Борисович, это вы? – крикнула Сушко дрожащим голосом.

Слезы смешивались на ее лице с потоками дождя. Гремел гром. Виктория простояла на одном месте довольно долго, не чувствуя холода и не решаясь подойти и посмотреть на источник шума. Потом она медленно двинулась вперед, обходя кусты справа. Обрыв, ведущий в пропасть, был уже совсем рядом. Внезапно девушка заметила в свете фонаря какой-то предмет, лежавший на самом краю обрыва. Она присмотрелась и прижала руку ко рту, чтобы не закричать.

Это была куртка завхоза, вся исполосованная на лоскутки чем-то острым. Виктория бросила фонарь в траву и что было духу побежала к дому.

Бадмаев нервничал. Он сидел на корточках возле костра и держал руки над огнем. От яркого пламени распространялось восхитительное тепло. Время от времени Юрий вставал и выходил из пещеры, делая тщетные попытки вызвать Шварца по рации. Орнитолог не отвечал.

– Ну что, что могло случиться? – спрашивал ботаник самого себя.

Бадмаев не мог найти себе места, расхаживая по пещере. Полковник внимательно смотрел на него.

– Я бы на вашем месте сходил туда и проверил, какова обстановка, – сказал Рязанцев Юрию. – Пять километров – это не так уж и далеко. Правда, ночью дорога займет больше времени, чем днем.

– А как же вы тут останетесь одни? – спросил Бадмаев.

Он давно хотел так поступить и сходить на биостанцию, но боялся оставить своих новых друзей, один из которых был серьезно травмирован, в одиночестве.

– Мы – сотрудники Службы безопасности, а не туристы, – ответил полковник, – так что ты вполне можешь оставить нас одних. Не беспокойся. Ты и так сделал для нас очень много. К тому же президент поставил перед нами задачу любой ценой сохранить яйцо. Лучше, если ты, бывший спецназовец, будешь там, возле него, чем рядом с нами. В данном случае ценность яйца несопоставимо выше, чем наши жизни. Тот факт, что на биостанции не отвечают, может означать все, что угодно. В том числе и то, что там уже никого не осталось в живых. Так что иди. У тебя есть пистолет?

– Нет, – ответил Юрий. – Откуда? Я уже много лет – мирный ботаник.

– Держи, – сказал Владимир Евгеньевич, протягивая ему свое оружие. – Потом вернешь.

– Я не буду брать с собой вещи, – сказал Бадмаев, – налегке я доберусь до биостанции быстрее. Бегом это займет около часа, с учетом того, что дорога размокла и кое-где от нее остались одни воспоминания.

Юрий встал. Он был легким и подтянутым. Даже под курткой было видно, какие у него широкие плечи и сильные руки.

– Удачи вам, – сказала Ева, пожимая крепкую ладонь ботаника.

Бадмаев тенью выскользнул из пещеры.

Самолет летел над Европой. Часть пассажиров спала. Слюнько храпел. Он долгое время бодрствовал и нервничал, пребывая в сильном возбуждении. Если бы можно было выскочить наружу и подталкивать самолет, чтобы он мчался быстрее, профессор бы так и сделал. Но потом Игорь Георгиевич утомился, удобно устроился в кресле и задремал. Теперь его богатырский храп сотрясал салон. Марьяна не спала. Она вытащила купленное в аэропорту расписание полетов и сейчас прикидывала, где в настоящее время находятся Защокин и его коллеги. Выходило, что в этот момент они летят над Сибирью, тоже удаляясь от Краснодара.

– А нам все равно, а нам все равно-о-о-о, – вдруг пьяно пропел кто-то.

Филимонова повернулась. Бубнов сидел в своем кресле и громко распевал песню.

– Не боимся мы волка и лису! Дело есть у нас! В самый тру-у-у-удный час!

Аспирант отчаянно фальшивил.

– Прекратите шуметь, – возмущенно закричали пассажиры, – вы всех разбудили! Ну что за компания! Один храпит, другой поет, а еще, говорят, ученые, гордость страны!

В ответ на это Слюнько захрапел еще громче. Ему снилось, что он высиживает яйцо, поэтому он был счастлив и не хотел, чтобы этот сладкий сон когда-нибудь заканчивался.

– Мы волшебную косим трын-траву-у-у-у! – вывел Бубнов, не реагируя ни на увещевания Марьяны, ни на замечания стюардессы.

В этот момент мирно храпевший профессор вдруг вскочил, дико вращая глазами.

– Яйцо! Яйцо-о-о-о! – закричал он, судорожно сжимая кулаки.

Пассажиры дружно подскочили. Проснулись даже те, кто крепко спал, несмотря на пьяные песни аспиранта.

– Ну вот, – сказал кто-то устало, – теперь у них возникли проблемы с яйцами.

– Не с яйцами, а с яйцом, – со знанием дела поправил кто-то, – я ясно слышал, как он кричал «яйцо, яйцо», а не «яйца, яйца».

Вскочивший профессор тем временем судорожно переводил дух.

– Мне приснился кошмар, – жалобно сказал он, – что яйцо украли люди бен Ладена!

– Ну что вы, Игорь Георгиевич, – успокаивающе обратилась к нему Марьяна, – ну подумайте сами, зачем бен Ладену яйцо динозавра?

– Не скажите, не скажите, дражайшая Марьяна Алексеевна, – не согласился профессор, – он бы посадил его в личный зоопарк и утер бы тем самым нос разведкам всего мира.

Услышав про «разведки всего мира», Филимонова слегка покраснела.

«Никто ничего знать не может», – подумала она, успокаивая себя.

В этот момент аспирант, временно затихший, вновь заворочался.

– Вихри враждебные веют над нами! – запел он «Варшавянку».

Пассажиры дружно схватились за головы.

– Да утихомирьте его наконец! – послышались возмущенные возгласы. – Люди спят, отдыхают, а тут такое безобразие.

– В бой роковой мы вступили с врагами! – продолжал наяривать Бубнов, время от времени отпивая водку из маленькой бутылочки, которую он держал в руках.

Возмущение насильственно разбуженных пассажиров постепенно нарастало.

– Если бы он что-то другое пел, более лиричное и мелодичное, да не фальшивил, еще было бы ничего, – сказала старушка, сидевшая в кресле справа от Марьяны, – все равно у меня бессонница.

– Но мы поднимем гордо и смело знамя борьбы за рабочее дело! – грянул Дмитрий, встал столбом в проходе, покачиваясь, и принялся сам себе дирижировать.

Марьяна тоже встала и попыталась отобрать у Бубнова бутылку, дабы избежать дальнейшего усугубления и без того позорной ситуации. Аспирант емкость не отдавал. На помощь Филимоновой поспешил Слюнько.

– Отдай бутылку! – мрачно сказал он, вцепившись в емкость со спиртным.

– Ни за что, – ответил Дмитрий, поднес горлышко ко рту и тремя большими глотками допил все содержимое до дна. – Вот теперь держите, – сказал аспирант, протягивая бутылку.

Пошатываясь, Бубнов повернулся и пошел в туалет. Самолет тряхнуло. Не удержавшись на ногах, аспирант рухнул на колени какой-то завизжавшей пассажирке. Филимонова и Слюнько бросились к ней, рассыпаясь в извинениях.

– Нам и правда надо было оставить его в Москве, – сказал Игорь Георгиевич, – зачем мы его взяли с собой на биостанцию? Зачем я вообще взял его в аспирантуру? На фига он такой нам нужен? Одни же неприятности от него.

Вдвоем им удалось поднять Бубнова с колен недовольной пассажирки и довести его до туалета.

– Я должен был догадаться, чем все это закончится, еще когда он театрально подавился булкой, – покачал головой профессор.

– Ну не можем же мы теперь его бросить, – резонно возразила Марьяна, – бортпроводница уже объяснила, что на пассажирских лайнерах парашюты не предусмотрены.

– Ладно, – кивнул профессор, – тогда выгрузим его в Вене и там оставим.

– Как, – поразилась Филимонова, – просто бросим, и все? Что вы говорите! Это невозможно! Да, молодой человек напился, но это потому, что он остро переживает разлуку с любимой девушкой.

– Ну и пусть переживает разлуку в Вене, – легко согласился Слюнько, – это более романтично, чем терроризировать весь самолет кошмарными песнями. Хорошо еще, что он не пляшет! А если мы оставим его в столице Австрии, то он сможет стать клошаром. Ведь совершено очевидно, что ученым становиться Бубнов не хочет, несмотря на все наши старания. Да все ученые планеты удавились бы от счастья, если бы их отвезли к яйцу барионикса!

– Клошары, по-моему, во Франции, – неуверенно сказала Марьяна.

– Не важно, – отрезал Игорь Георгиевич.

В это время в самолете оглушительно взвыла пожарная сигнализация.

– Пожар! Пожар! – закричал кто-то. – Сейчас будет аварийная посадка!

В самолете началась паника.

– Спорим, это не пожар, – сказал профессор, набычиваясь, – это Бубнов курит в туалете. Сейчас я ему покажу, где динозавры зимуют!

И профессор засучил рукава и сжал кулаки.

Виктория вбежала в дом, захлопнула дверь и, навалившись на створку, заперла ее на засов. После чего протянула руку и щелкнула выключателем. Холл озарил желтый свет электрической лампочки.

– Я боюсь, я боюсь, – приговаривала Сушко.

В здании, где, кроме нее, осталась только Колбасова, царила мертвая тишина. Девушка замерла, прислушиваясь как к звукам, так и к самой себе.

«В доме небезопасно, – поняла Виктория, нерешительно остановившись посреди холла неподалеку от тела несчастного орнитолога. – Маньяк как-то попадает в здание. Иначе как он открыл дверь изнутри, забрав яйцо, если двери были заперты на засов снаружи!»

Девушка подняла голову. Из кабинета Анастасии Геннадиевны не доносилось ни звука. Виктория колебалась, не зная, что ей предпринять.

«Бежать, бежать отсюда!» – беззвучно вопил ее испуганный разум.

Сушко ужасно хотелось схватить с вешалки дождевик, завернуться в него и уйти прочь.

«Всего десять километров, и кошмару конец, – подумала Виктория. – Несмотря на бурю, я надеюсь дойти до шоссе. Если же я останусь здесь, то вариантов всего два. Либо я стану следующей жертвой, перед Колбасовой, либо убьют сначала Анастасию Геннадиевну, а потом меня. В любом случае, мне конец».

От страха девушка, с одежды которой стекали потоки воды, покрылась неприятным липким потом. Она снова прислушалась. Сверху, из кабинета директора, по-прежнему не было слышно ни звука.

Несмотря на то что Сушко очень хотелось сбежать, уйти, бросить пожилую женщину на произвол судьбы она не могла.

«Если бы я была еще и смелой, то исследовала бы здание на предмет поиска входа, о котором никто не знает, – подумала Виктория, – но я, к сожалению, страшная трусиха».

Она продолжала стоять посреди холла, не зная, что ей предпринять. Самым простым и одновременно нравственно приемлемым вариантом представлялось возвращение в кабинет Анастасии Геннадиевны. Запереться бы и, поддерживая по мере сил престарелую директрису, подождать прибытия милиции или Бадмаева в сопровождении офицеров ФСБ.

– Во всяком случае, в кабинете можно забаррикадироваться шкафом, – решила Сушко.

Она несмело сделала несколько шагов. Перед Викторией лежала темная лестница. Справа и слева на стенах висели портреты биологов, которые, казалось, смотрели прямо на нее. Стараясь не шуметь, Сушко пошла вверх. В руках у нее ничего не было. Если бы на девушку сейчас напал маньяк, она бы не смогла оказать ему никакого сопротивления. Очки Виктории вспотели от напряжения и страха. Сжав волю в кулак и заставляя себя не бежать, а идти неспешно, Сушко подошла к кабинету Колбасовой и постучала.

Никакого ответа.

– Анастасия Геннадиевна, это я! – негромко сказала Виктория.

Тишина.

Сушко толкнула дверь. Та распахнулась легко, без всякого сопротивления. Сушко почувствовала, что не может дышать. Ноги подкашивались, словно были сделаны из ваты.

– Анастасия Геннадиевна! – попыталась позвать Виктория, но из горла вырывался только слабый хрип.

Девушка осмотрела кабинет, в страхе ожидая увидеть растерзанное, окровавленное тело Колбасовой. Но тела не было. В комнате было пусто.

– Она, наверное, пошла за мной, – решила Сушко, бросаясь назад, в коридор.

Холодный укол разума остановил ее.

«Если бы она пошла мне навстречу, я бы ее встретила», – подумала Виктория.

Она вошла в кабинет, внимательно осмотрелась и вскрикнула. На полу лежала черная лаковая туфелька на невысоком каблуке. Она завалилась набок, выставив свою слегка потертую подошву.

– Она ушла не по своей воле, – громко сказала Виктория, не боясь, что ее кто-то может услышать. – Ее увели. И убили!

Вместо страха ею начала овладевать острая, неконтролируемая ярость.

Сушко осталась последним живым человеком на биостанции. Все ее друзья, все те люди, с которыми она провела бок о бок несколько лет жизни, были убиты, в том числе и человек, в которого она была так отчаянно влюблена.

«Хорошо, что Юрий ушел, – подумала Виктория, – это спасло ему жизнь».

Не таясь, не боясь и больше не пытаясь идти бесшумно, Сушко спустилась на первый этаж, вошла в кухню и взяла самый большой и острый тесак из тех, которые лежали на осиротевшем столе Иванова.

– Я тебя найду, – спокойно сказала Виктория, – и отомщу за всех тех, кого ты подло убил.

Девушка засунула тесак за пояс и вышла в коридор.

– Ты меня ищешь? – громко крикнула она, пытаясь обуздать клокочущий внутри нее гнев. – Я иду!

Сушко больше никого и ничего не боялась.

Бадмаев вышел, махнув на прощание рукой Еве и Рязанцеву. Несколько секунд Ершова и полковник молчали, глядя на горящие ветви и слушая, как трещат поленья. Им было тепло. Клонило в сон.

– Что там могло случиться, на биостанции, как ты думаешь? – спросила девушка, потерев ладонями слипающиеся глаза.

– Все, что угодно, – сказал Владимир Евгеньевич, – когда на кону стоят такие деньги, может произойти абсолютно все. Живое яйцо барионикса – это нечто невероятное.

– Ты думаешь, его уже похитили? – спросила Ершова.

– Очень может быть, – серьезно ответил ей полковник, – иначе я не могу объяснить, почему Бадмаеву не отвечали по рации. Видимо, там суматоха. Главное, чтобы при этом никого не убили.

– Вот мне непонятно, – сказала Ева, лежащая на нагретом теплом от костра каменном полу в позе восточной одалиски, – как похититель, если предположить, что яйцо таки украли, унесет его из биостанции? Он же непременно его застудит.

– Даже мертвое яйцо динозавра стоит около пяти миллионов долларов. Возможно, ему хватит, – пожал плечами Рязанцев.

– Вряд ли, – не согласилась Ева. – Ведь живое-то гораздо дороже. Я думаю, похититель будет его беречь. Правда, – улыбнулась она, – наши размышления пока чисто теоретические, ведь яйцо на месте.

Владимир Евгеньевич сделал небольшую паузу.

– Ты знаешь, – задумчиво сказал он, – когда я в последний раз разговаривал со Скляровым, он предупредил меня, что у многих на биостанции есть второе дно. Что-то заставило их всех бросить семьи, друзей, городскую жизнь и переехать сюда, в глушь, существовать в отрыве от цивилизации. Но мы сейчас не имеем связи с землей и, таким образом, не можем получить информацию из их досье.

– Думаешь, каждый из них от чего-то прячется? – спросила Ева.

– Не каждый, конечно, – покачал головой полковник. – И не обязательно прятаться от кого-то, можно ведь пытаться сбежать и от самого себя. Как известно, смена травмирующей обстановки сама по себе способна помочь человеку преодолеть последствия каких-либо негативных событий, произошедших в его жизни.

– Пока мы знаем правду только о Бадмаеве, – сказала Ершова, – он бывший спецназовец и…

– Все, все надо проверять. Мало ли что он заявил, – ответил невесте полковник. – Мог придумать на ходу.

– Не скажи, – покачала головой Ева, – он спас нам жизнь, а мог бы просто притвориться, что не нашел нас. Мы бы погибли, и никто и никогда его бы не обвинил. К тому же у Юрия честное лицо.

– Мне, если честно, он тоже показался хорошим человеком, – сказал Владимир Евгеньевич, – но мы ведь можем и ошибаться.

– В любом случае, – снова вернулась Ева к прежней теме разговора, – если кто-то похитит яйцо, то не сможет унести его, не застудив.

– Если кто-то решил украсть барионикса, то он хорошо подготовился, – парировал полковник, – мы сейчас находимся в пещере. И совершенно очевидно, что в окрестностях биостанции есть еще объекты подобного типа. Так что…

– А чем он, похититель, будет его греть? Ведь для высиживания барионикса нужна постоянная температура, как на птицефермах в инкубаторах.

– Телом, – улыбнулся Владимир Евгеньевич, – он будет с ним спать в обнимку. Но, если честно, я не знаю ответа на этот вопрос. Так как никто на самом деле не знает, при какой температуре положено выводить динозавров и нужно ли яйцо греть вообще. Не исключено, что ему это не только не полезно, но и попросту вредно.

За пределами пещеры продолжал лить дождь и завывать ветер.

– Откройте! Откройте! – закричала стюардесса, стуча кулачками в дверь туалета. – На борту нельзя курить.

Сзади, из салона, были слышны крики, испуганные вопли и стоны заранее умирающих «лебедей».

– Ну все, инфаркта три нам обеспечено, – сказала бортпроводница, – а еще с полдесятка запачканных штанов и несколько исков о возмещении морального вреда. Правда, бывает и хуже. Помню, как-то летели у нас моряки, сменный экипаж рыболовецкого траулера, так те вообще…

За плечами хрупкой бортпроводницы нарисовалась мощная фигура стюарда.

– Озорует? В туалете курит? – спросил мужчина.

Он достал ключ, отодвинул в сторону дверь и выволок Бубнова за шкирку. В руке аспирант сжимал дымящуюся сигарету. В салоне стоял истошный визг сигнализации.

– Вам, молодой человек, грозит огромный штраф, – пригрозил стюард.

Пошатывающийся Бубнов принял горделивую позу и рванул на груди рубаху. Во все стороны полетели пуговицы.

– Можете выбросить меня за борт прямо сейчас, – сказал он решительным, но нетвердым голосом.

– Как вам не стыдно, – сказала Марьяна, щеки ее пылали, – вы позорите нашу Академию наук.

– И за борт ее бросает в набежавшую волну-у-у, – запел аспирант.

Его вихры залихватски торчали в разные стороны.

– Какой ужас, – сказал профессор, скривившись от отвращения, – и этого человека я видел доцентом своей кафедры!

– Кстати, о бариониксе, – вдруг сказал Дмитрий, – вы слыхали, что на острове Мадагаскар были найдены кости этого страшного зубастого существа, но на правой передней лапе было медное кольцо с надписью на неизвестном науке языке?

Слюнько вытаращил глаза. Филимонова быстро опустила взгляд.

– Так вот, – торжественно сказал, покачиваясь, Бубнов, – это странное существо, барионикс, вовсе не динозавр, а домашняя собачка инопланетян! Поэтому-то в мире поднялся такой шум! Тогда ясно, почему яйцо не замерзло во льду. Все дело в том, что оно ино… инопла…

– Как вам не стыдно, – вздохнул Игорь Георгиевич, – что за антинаучные инсинуации? Мало того, что вы напились до белой горячки, еще и зеленых марсианских человечков сюда приплели. Позорище!

– Было, было кольцо, – понизив голос, прошептал Бубнов, глядя на профессора воспаленными глазами, – барионикс был окольцован, когда на Земле еще не появилось человечество. Об этом многие знают.

– А вы-то откуда знаете про кольцо? – не сдержалась Марьяна. – Прочитали в желтой прессе?

– Нет. В Интернете. Перед самым отъездом, – легко открыл Дмитрий источник информации и снова зашатался. – Интернет все знает. Очень легко проверить, инопланетное ли оно. Нужно просто измерить уровень радиоактивности яйца.

Аспирант снова вытащил сигарету и попытался закурить. Слюнько, стюард, бортпроводница и Филимонова набросились на молодого человека, скрутили и забрали зажигалку из его скрюченных пальцев.

– Мы сейчас посадим самолет и отправим вас в кутузку, – пригрозил Бубнову стюард, помахивая перед его лицом внушительным кулаком, – или просто свяжем, а после приземления развяжем. Понятно?

Аспирант глядел на бортпроводника красными немигающими очами.

– Понял, – сказал он наконец.

После чего прошел к своему креслу, рухнул и крепко заснул.

Виктория шла по опустевшему зданию, за стенами которого продолжала бушевать буря. Рукоять тесака приятно холодила ее ладонь. Все чувства девушки обострились. Теперь она была не человеком, а зверем, и встреча с ней не сулила маньяку ничего хорошего.

– Он не предполагает, что я буду его искать, – бормотала Сушко.

Виктория остановилась и задумалась. Раз преступник как-то попадал в дом и выходил из него, то должен быть еще один вход. Проход, о котором никто из ученых, работающих на станции, не знал.

– Что это может быть? Еще одна дверь? Пожарная лестница? – вслух размышляла девушка.

Она поднялась на второй этаж, прошла по коридору, темному, пустынному и наполненному сквозняками и неясными шорохами, и проверила дверь, ведущую на лестницу.

Дверь явно никто не открывал. Она была заперта на ключ, и потеки красной краски, которой ее красили в прошлом году, создавали единый массив с дверной коробкой.

– Нет, тут никто не проходил, – поняла Сушко.

Она быстро спустилась на первый этаж и обошла его. Там была только одна дверь – главная, входная, ведущая на крыльцо.

– Окно? – спросила саму себя Виктория. – Может, он через окно проникал?

Девушка подергала все окна. Незапертых среди них не оказалось.

– Конечно, окно можно и закрыть за собой, – прошептала Сушко, – но снаружи это сделать затруднительно.

В груди у нее кипели ненависть и жажда деятельности, полностью вытеснившие страх. Виктория зашла в комнату, села на тот самый стул, на каком незадолго до этого сидела Анастасия Геннадиевна, от которой нынче осталась только одна туфля, и задумалась. Кроваво-красные лампы все еще светили и грели, но объекта, который они поддерживали в живом и развивающемся состоянии, больше не было.

– Подвал, – пришла в голову Виктории идея спустя несколько секунд. – Подвал!

Девушка на мгновение заколебалась.

Подземелье под биостанцией имелось, и все об этом знали, но там мало кто бывал. Выбитое в скале, оно частично представляло собой помещения древней крепости, стоявшей здесь, на горе, задолго до появления ученых из Российской академии наук. В подвале лежали части оборудования, кое-какие продукты питания, стремянки, краска, запасы бытовой химии и другие объекты, необходимые в хозяйстве.

Тем не менее, среди ученых бытовало негласное мнение, что без особой нужды в подвал ходить не нужно. Неизвестно, на чем основывалось это воззрение. То ли на понимании того факта, что много веков назад неизвестное племя, выстроившее крепость, боролось тут с врагами и проливало свою горячую кровь, то ли еще на каких-то суевериях и предрассудках. Виктория была в подвале дважды, и ее туда отнюдь не тянуло. Длинный, узкий коридор вел куда-то вглубь. Справа и слева от него в стену уходили ниши, в которых лежал разнообразный скарб, принадлежавший биостанции. Сушко быстро стало там неуютно, и больше девушка в подземелье не ходила. Но теперь обстоятельства изменились.

– Я иду, – сказала она и засунула тесак за пояс. – В подвал.

Виктории нужен был фонарик.

– Какой он вообще, этот барионикс, ты знаешь? – спросила Ева полковника.

Они сидели в одиночестве уже в течение долгого времени. Иногда девушке даже казалось, что шум воды за пределами пещеры стихает, но почти сразу же шторм налетал с новой силой.

– Представляю, но смутно, – признался Рязанцев, – в программу школы ФСБ это не входило.

Он рассмеялся, но почти сразу же сморщился, схватившись за ногу.

– Болит? – спросила Ершова.

– Ни капельки, – соврал Владимир Евгеньевич.

– Так я тебе и поверила, – сказала девушка.

Дрова в костре трещали. По стенам пещеры плясали тени.

– Я видел передачу про динозавров, – продолжил Владимир Евгеньевич. – Бариониксы – хищники, их средняя длина составляла около десяти метров, а на челюстях были острые зубы. Но самое страшное оружие барионикса – это его когти. Они были ужасно острыми и в длину достигали метра. Больше, чем человеческая рука. В общем, неприятное существо. Ах, да! На голове у него был большой твердый вырост, непонятно, правда, для чего он ему требовался. Строение челюстей напоминало крокодильи. Вот, все. Больше ничего не помню.

Ева притихла.

– Володя, – сказала она наконец, – а ты уверен, что мы должны это существо охранять? Думаешь, будет много желающих на него напасть?

– Пока он маленький, да, – кивнул Рязанцев, – а потом, когда подрастет, не знаю.

– Может, хорошо, что они вымерли? – предположила Ершова еще тише. – А то вдруг он начнет размножаться? Ты, кстати, не помнишь из этой передачи, есть ли у барионикса панцирь? Потому что если есть, то у его нянек могут возникнуть большие проблемы.

– Не помню, – честно ответил Рязанцев, – про панцирь, по-моему, ничего не говорили. Могу только добавить, что впервые барионикса нашли в Британии в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году и что он весил около двух тонн. А еще был найден скелет на Мадагаскаре, кажется. Точно не помню.

Они обнялись и некоторое время сидели, прижавшись друг к другу.

– Дорогой, – сменила тему Ева, – довольно о динозаврах. Давай лучше обсудим нашу свадь…

– Ни слова больше! – застонал полковник. – Дорогая, не надо!

Вдалеке послышался нарастающий гул. Девушка вскочила на ноги. Полковник напряженно прислушивался.

– Это вода! – прокричал Рязанцев, перекрывая гул. – Откуда-то сверху прорвалась вода! Ева, закрой чем-нибудь вход! Сейчас нас зальет!

Шум нарастал. Он становился угрожающе громким.

Ершова кинулась поднимать с пола пещеры камни и заваливать ими вход. Особенно большие валуны она не поднимала, а просто катила. Но работа продвигалась слишком медленно. Звук стал оглушительным. Земля затряслась.

«Как там Бадмаев? Спасется ли? Успел ли он подняться на высокое место?» – мелькнуло в голове у Ершовой.

Стена воды ударила в гору, внутри которой находилась пещера. С потолка посыпались камни. Темная ледяная жидкость со зловещим шипением прорвалась через неплотно заделанный Евой вход. Костер потух. Вода мгновенно поднялась примерно на полметра. Ливень продолжал хлестать, заливая пещеру. Ева бросилась ко входу и прижалась к нему спиной, пытаясь удержать воду. Спину обожгло холодом. Девушка изо всех сил уперлась руками в твердые камни. Струйки воды пробивались справа и слева от нее.

– Володя! Володя! – закричала Ева, страшно боясь, что лишенный возможности перемещаться полковник утонет.

– Я здесь, – хрипло откликнулся Рязанцев. – Я ползу к тебе на помощь!

– Не надо, – прокричала Ершова в ответ, – ты, главное, сам не утони!

Давление на спину становилось все сильнее. Девушка задыхалась от усилий, пытаясь не впустить бурные потоки воды внутрь. Они сразу бы погибли, утонув и задохнувшись в этом каменном мешке. Гора дрожала. Ева ощутила спиной, как движутся тяжелые камни. Не в силах сдерживать напор, она отпрыгнула в сторону, нащупала Рязанцева и огромным усилием приподняла его, стараясь спасти от потока ледяной воды.

– Бросай меня, я не утону! – попросил полковник. – Я держу голову над водой.

Темная волнующаяся жидкость все прибывала. В пещере стало совершенно темно. Опять раздался грохот, на этот раз слабее первого. Вода поднялась до пояса, потом до груди. Девушка подхватила голову полковника, который уже погрузился до подбородка. Она еле-еле держалась на ногах.

– Спасайся сама! – хрипел Рязанцев. – Брось меня!

– Ни за что! Как же тогда наша свадьба? – ответила Ершова.

Грохот усилился. Гора содрогнулась во второй раз. Своды пещеры заскрежетали. Почти сразу же уровень воды перестал повышаться. Стало тихо. Потоки воды теперь бушевали где-то снаружи.

– Поздравляю, нас завалило, – сказал полковник. – Мы замурованы.

Ева, стоявшая по пояс в воде и прижимавшая к себе жениха, глубоко вздохнула, проверяя, много ли осталось воздуха. К ее удивлению, откуда-то сверху ощутимо дуло.

– Мы замурованы, но мы не задохнемся, – сказала девушка, глядя вверх, – где-то наверху есть отверстие.

Вода постепенно уходила.

– И уровень воды, по-моему, понижается, – добавил Владимир Евгеньевич, – то есть выходы где-то внизу имеются. И это очень хорошо, потому что помощи нам ждать неоткуда.

– А Бадмаев? – спросила Ева. – Он же к нам вернется, правда?

Вода опустилась до середины ее бедер.

– Возможно, – ответил Рязанцев уклончиво, – но поломать скалу в обозримое время и вытащить нас он не сможет. Если он действительно вернется.

– Ты в этом сомневаешься? – спросила Ева. – Он производит впечатление благородного человека.

– Конечно, – кивнул Владимир Евгеньевич, – но неизвестно, с чем он столкнется там, на биостанции. У меня по этому поводу прогнозы весьма неутешительные. Думаю, что Юрий Рашидович найдет на станции труп, а может, и не один.

Вода тихонько плескалась в склепе, было очень тихо – толстые каменные стены отлично поглощали все звуки. Постепенно уровень воды еще понизился, и полковник наконец-то смог снова лечь.

Бубнов спал. Обстановка в самолете разрядилась. К счастью, ни одного инфаркта на борту не случилось. Правда, профессору, Марьяне, стюарду и бортпроводнице пришлось несколько минут сдерживать разгневанных пассажиров, жаждущих сделать из аспиранта котлету, но в конце концов «народные мстители» отступили и вернулись на свои места.

– Ну и полет, – мрачно сказал Слюнько, обмахиваясь аварийной инструкцией, – представляешь, что бы было, если бы из-за дебошира самолет таки совершил бы посадку и мы добрались бы до биостанции вторыми? Кстати, – поменял он тему разговора, – что это за история с медным кольцом на ноге барионикса, кости которого были найдены на Мадагаскаре? Где наш Дима прочитал этот бред?

– Не знаю, – пожала плечами Марьяна, – мало ли бреда пишет желтая пресса.

– И все равно странно, – не отступал Слюнько, который уже оседлал новую тему, – что медное кольцо с надписью на неизвестном языке было найдено именно на кости у барионикса! Того самого, живое яйцо которого нашел энтомолог Курицын.

– Курочкин, – поправила шефа Филимонова, зевая.

– Неужели вам не интересно? – удивился профессор. – Один факт еще можно считать случайным, но два!

– Не было, конечно, никакого кольца, – твердо сказала Марьяна, – просто у кого-то слишком богатая фантазия. Даже странно, – сказала она, – что вы, Игорь Георгиевич, в это поверили. Вам ли не знать, что во времена, когда на Земле жили динозавры, людей на нашей планете еще не было. Тем более, не существовало письменности и обработки металлов.

– Два факта – это наличие кольца и живое яйцо, – не сдавался Игорь Георгиевич. – И оба факта ложатся в одну схему.

Он задумался, а потом вскочил и принялся ходить туда-сюда по салону первого класса. Так ему лучше соображалось.

– Совершенно понятно, что кольцо имеет инопланетное происхождение, – веско сказал он наконец, остановившись, – где оно, кстати? В чьих руках? Почему кольцо медное? Как выглядит надпись? Там буквы или цифры? Они выдавлены или это чеканка?

– Да откуда я знаю, – простонала Марьяна, – где это кольцо и какая у него, например, радиоактивность! Вы что, хотите сказать, что бариониксы – это домашние собачки зеленых человечков? И на трехметровую ножку им цепляли колечко с именем хозяина?

– Ну конечно! Конечно, – кивнул Слюнько и снова принялся ходить туда-сюда, как медведь-шатун. – А ведь я сразу почувствовал, что с этим яйцом что-то не то! Ну как, как мог выжить зародыш в леднике в течение нескольких миллионов лет? Никак! Только если он имеет инопланетное происхождение и его родина – другая планета.

Марьяна прикрыла глаза.

– Все это антинаучные бредни, – сказала девушка вслух, – нет ничего удивительного в том, что яйцо осталось живым во льду. Обратите внимание, что ученые всего мира, конечно, слегка удивлены этим обстоятельством, но никто не сказал, что это невозможно. Никто! А кольцо на ноге – это просто неправда. Кто-то что-то выдумал, а вы с Бубновым поверили.

– Барионикс – инопланетное существо. Я это теперь точно понял, – сказал профессор тоном, не допускающим сомнений, – и это очень просто подтвердить. Надо просто замерить уровень его радиоактивности. Мне вполне понятно ваше, Марьяна, упорство, – сказал он, смягчив тон, – трудно менять свое закостеневшее мировоззрение. Но барионикс может открыть нам глаза на то, чего мы не знаем и даже не можем предположить. Меня, если честно, – добавил он, – эти перспективы будоражат.

Игорь Георгиевич наконец сел, но вскоре снова вскочил. Его распирало от волнения. Марьяна задремала.

– Теперь нам надо любой ценой как можно быстрее добраться до яйца. Как можно быстрее!

Вот в этом вопросе Филимонова была с профессором полностью согласна.

Виктория, поднатужившись, приподняла тяжелую крышку, за которой виднелась лестница, уходящая вглубь, в темноту. Сушко нащупала ручку тесака, убедилась, что оружие при ней, включила фонарик, и принялась спускаться вниз. Снизу тянуло сыростью и холодом.

Через несколько метров металлическая лестница перешла в каменные ступени, старые, щербатые. Эти ступеньки были выбиты строителями крепости, на развалинах которой была впоследствии построена биостанция. Виктория спускалась, стараясь не шуметь, и чутко прислушивалась. Она не сомневалась, что маньяк где-то здесь.

– Ему больше некуда деваться, – пробормотала Виктория, – под дождь с яйцом он не пойдет. Более того! Если ему удастся убить всех на станции, тогда о том, что подвал существует, может вообще никто не узнать.

Сушко вздрогнула.

«Возможно, причина этих убийств как раз и состоит в том, чтобы скрыть наличие подвала, – подумала она. – И ни в чем другом!»

С этой точки зрения факт, что она, Виктория, сейчас спускалась вниз, в самое логово врага, не казался разумным. Куда логичнее ей было бы бросить все и сбежать с биостанции, чтобы потом сообщить правоохранительным органам, где искать преступника.

– Ничего. Если он убьет и меня, есть еще Бадмаев, – решила девушка.

Желание поймать убийцу и расквитаться с ним жгло Сушко, как раскаленное железо. Проход был узким. Шершавые каменные стены располагались близко друг к другу, и Виктория цепляла их плечами. Вскоре справа и слева появились темные провалы – ниши, в которых сотрудники биостанции хранили хозяйственный скарб. Виктория тщательно освещала каждую из ниш, пытаясь обнаружить следы маньяка и похищенного им яйца, но никого не было видно.

– А еще мне непонятно, где трупы Иванова и Колбасовой, – задавалась вопросом Виктория, без всякого страха обшаривая ниши, – тело Шварца у нас есть. А остальные двое где? И где Курочкин? Кстати, я сомневаюсь, что именно он является убийцей. Он может быть такой же жертвой, как и все остальные.

Луч фонаря плясал по стенам и полам каменных впадин, выхватывая то мешок, то кучу кирпичей, то большую стопку белых лабораторных халатов, из года в год выделяемых биостанции, но редко используемых. Неподалеку что-то звякнуло. Сердце Сушко тяжело ухнуло вниз, в самые пятки. Спина мгновенно покрылась липким потом. Колени подогнулись, и лишь страшным усилием воли девушка сохранила самообладание.

«Он здесь, – поняла Виктория. – Здесь!»

Стараясь не шуметь, она быстро залезла в ближайшую нишу, легла на пол, выключила фонарь и вся обратилась в слух.

Вода уходила. Вскоре обнажился пол пещеры. Вокруг стояла полная, глубокая темнота.

– Как ты себя чувствуешь? – хрипло спросила Ева полковника. – Очень нога болит?

– Терпимо, – ответил тот сквозь зубы.

Было ясно, что раненый Рязанцев чувствует себя неважно.

– Сейчас я найду вещи, которые оставил Юрий. Там были антибиотики и болеутоляющее, – пообещала она жениху.

Мокрая одежда отвратительно липла к телу. Ева ощупала руками пол пещеры в поисках пакетов и почти сразу же нашла упаковку с лекарствами, герметично закрытую коробку с таблетками сухого спирта и спичками, банку сгущенки и шоколад в совершенно размякшей обертке.

– Сейчас у нас будет огонь, – пообещала девушка.

Ершова собрала остатки веток, принесенные Бадмаевым, стряхнула с них воду, сложила домиком и положила под них горящую таблетку сухого спирта. Мокрые дрова зашипели.

– Могут и не загореться, – с сомнением сказал Владимир Евгеньевич, – слишком уж мокрые.

Таблетка горела ярко и ровно. Древесина трещала и дымила, но огня пока не было.

– Нам очень нужен костер, – сказала Ева, – это и свет, и тепло. К тому же мы сможем высушить свою одежду.

– Ты права, – сказал полковник, – но не забывай, что у нас мало дров. Разве что сжечь салазки, на которых меня тащили.

– Нет, – покачала головой Ершова.

– Почему? – удивился Владимир Евгеньевич. – Нас ведь все равно завалило. Зачем теперь салазки? Жги, не сомневайся. Вокруг пещеры полно сосен. Если же мы отсюда не выберемся, то и ветки нам не понадобятся.

Ветка, которую лизало пламя горящей таблетки, наконец-то перестала трещать.

– Слегка подсохла, – сказала Ершова, – авось загорится. В крайнем случае, у нас есть еще одна.

– Лучше обойтись одной, а вторую сохранить, – покачал головой полковник. – Таблетка сухого спирта – вещь очень ценная. Спички тоже береги.

Светло-коричневая сосновая кора начала пузыриться. Наконец ветка ярко вспыхнула. Ева с облегчением перевела дух.

– Подожди, пока хорошенько разгорится, и потуши таблетку, – сказал полковник, – а потом иди ко мне, я тебя крепко поцелую, моя дорогая.

Костер разгорался все сильнее. Через несколько секунд он весело затрещал, освещая пещеру, в которой Рязанцев и Ева оказались запертыми. Ершова вытащила остатки таблетки и потушила их, а затем подошла к полковнику, стала рядом с ним на колени и нежно обняла жениха за шею.

Виктория очень долго лежала неподвижно. Ей постоянно казалось, что кто-то где-то крадется, шелестит и тяжело дышит.

– Я думаю, это все шутки моего воображения, – наконец решила девушка.

Она хотела было встать, но ей было так страшно, так страшно, что она никак не могла заставить себя пошевелиться.

– Вставай, Виктория, – приказала себе Сушко, – иначе ты пролежишь тут вечно.

Девушка привстала на одно колено, потом на второе. Она сунула в карман фонарик и вытащила тесак, крепко сжав его в ладони. Виктория вновь прислушалась.

Тишина.

Глубоко вздохнув, Сушко принялась спускаться по лестнице. Она старалась не дышать, чтобы не заглушить тот легкий звук или движение воздуха, который мог бы означать собой приближение врага.

«Он здесь, здесь. Больше ему негде быть!» – думала Виктория, держа острый нож в руке.

Фонарик она зажигать теперь боялась. Он слишком явно выдавал ее местонахождение. Сушко все спускалась и спускалась по ступенькам, углубляясь все глубже и глубже в гору. Внезапно спуск закончился. Лестница вывела Сушко на небольшое полукруглое пространство. Дальше прохода не было. Девушка включила фонарик и быстро осмотрелась. В углу помещения стояли какие-то ящики, были навалены мешки, и стояло несколько банок с краской. Рядом лежали свернутые в кольца отрезки проводов. Виктории вновь послышался шорох. Она быстро выключила фонарь и прижалась к стене.

«Где же он был? Я ведь исследовала все ниши, – подумала она. – Или маньяк зашел в подвал уже после того, как я сюда спустилась, и сейчас крадется за мной?»

Виктория присела между ящиками и мешками. В одну руку она взяла фонарик, а в другую – тесак.

– Когда он спустится сюда, я резко включу фонарь, – решила Сушко, – а потом ударю его тесаком.

Шорох повторился. Теперь он был ближе. Виктория почувствовала приближение паники.

«Спокойно, – велела себе она, – деваться отсюда совершенно некуда. Так что убежать не получится. Можно только нападать».

Девушка вся обратилась в слух. По лестнице кто-то шел: медленно, аккуратно и почти бесшумно. По мере того как человек приближался, Виктория дышала все тяжелее и тяжелее. Стук ее сердца и шум крови в ушах заглушали все остальные звуки. Девушка потрясла головой. Темная фигура ступила на площадку. С диким утробным криком Виктория бросилась вперед, выставив перед собой тесак.

Костер опять горел, но ситуация для Евы и полковника теперь осложнилась. Они не могли выйти наружу, а Рязанцев был ранен. Из еды у Ершовой и Владимира Евгеньевича были только банка сгущенки и плитка шоколада. К счастью, остались антибиотики. Без этих лекарств полковник, пролежавший почти час в ледяной воде, не выжил бы.

– Нам остается только ждать, – сказала Ева, подсушивая одежду над огнем, – надеюсь, что Бадмаев вернется за нами и что-нибудь придумает.

Полковник молчал. Ершова тоже замолчала, глядя на жениха. Она не раз и не два замечала, что Рязанцев может предчувствовать будущее. Чего в этом умении было больше – интуиции или мощной логики, с помощью которой он увязывал между собой факты, внешне выглядевшие разрозненно, Ева не знала.

– Он может и не прийти, – сказал Владимир Евгеньевич, – неизвестно, где его застал поток воды. Так что, дорогая, возьми, пожалуйста, горящую ветку и тщательно обследуй помещение, обращая внимание даже на крошечные отверстия. Возможно, нам удастся одно из них расширить и выбраться наружу самостоятельно.

Взяв в руку дымящуюся ветвь, Ева встала. Сначала она изучила вход, заваленный валунами, но там не осталось даже щелей. Затем девушка осмотрела пол и стены пещеры, ставшей для них темницей. На потолке было отверстие, но его диаметр составлял от силы десяток сантиметров, да и добраться туда было невозможно. Ева почти отчаялась, когда в одном месте, в глубине пещеры, уловила легкое дуновение сквозняка. Дуло из небольшой, в ладонь шириной, щели, которая вела куда-то вглубь и вниз. Осмотрев отверстие, девушка вернулась к жениху.

– Ничего, – сказала она, покачав головой. – Только одна щель, из которой веет холодом.

– Расширяй ее, – тут же сказал полковник.

– Я не думаю, что это возможно. Она узкая, и у нее каменные края, – покачала головой Ева. – Давай дождемся Бадмаева.

– Я не думаю, что ждать Юрия – это правильная мысль, – мягко сказал полковник. – Бадмаев ушел от нас незадолго до того, как сюда прорвалась вода. И я бы не стал рассчитывать на то, что он вернется.

Из глаз Евы закапали слезы.

– Ты уверен? – спросила девушка. – Считаешь, что этот человек умер? Он спас нам жизнь.

– Да, – кивнул полковник, – спас. Я не утверждаю, что он погиб, но мы не можем рассчитывать на то, что он вернется.

Ершова схватила горящую ветку, укрепила ее возле щели, взяла в руки большой камень и принялась колотить по краям щели, пытаясь расширить туннель и выяснить, куда он ведет.

Слюнько стоял в очереди в туалет, когда услышал за перегородкой, из отсека для бортпроводников, отрывки разговора.

– Невозможно поверить, – сказала стюардесса, – что его украли.

Профессор подошел к легкой ширме и прижал к ней ухо.

– Похитили прямо с этой их биостанции, затерянной в горах, – продолжала женщина, – кроме того, там был убит человек. И, скорее всего, не один! Во всяком случае, в новостях сказали, что на станции остались только две женщины. И все. Видимо, яйцо похитили, а мужчин – убили! Ужас.

– Такова печальная мужская доля, – грустно сказал бортпроводник, чем-то гремя и звякая. – Мы погибаем первыми. А еще говорят – «сильный пол», «сильный пол»!

Разговор свернул на обсуждение гендерных проблем и вопросов взаимоотношения полов. Игорь Георгиевич отошел от ширмы. Он пошатывался, как пьяный. С трудом дойдя до своего места, профессор плюхнулся в кресло. Бубнов неспокойно заворочался, зачмокал губами, но почти сразу же снова затих.

– Что с вами, Игорь Георгиевич? На вас лица нет, – всполошилась Марьяна.

Слюнько закрыл лицо руками.

– Что там, что? Что-то с яйцом? – продолжала допытываться Филимонова.

– Да, – прохрипел профессор, – да. Яйцо… яйцо… ук… ук…

– Ук? В смысле, ему каюк? – спросила Марьяна, делая большие глаза. – Ну, Игорь Георгиевич, – принялась утешать она профессора, – посмотрим правде в глаза. Вероятность того, что из яйца, пролежавшего во льду несколько миллионов лет, вывелся бы здоровенький барионикс, изначально была довольно-таки низкой.

– Нет, нет, – перебил девушку профессор, – «ук» – это в данном случае не от слова «каюк», а от слова «украли».

– Украли? – вскричала Марьяна. – Украли?! Вы шутите?

– Увы, – сказал профессор и смахнул скупую мужскую слезу с побелевшей от глубокого расстройства щеки, – яйцо похитили!

Несколько секунд Марьяна молчала, не в силах вымолвить ни слова.

– Это мог сделать только кто-то из своих, – сказала она наконец, – преступление совершил кто-то из сотрудников биостанции. Теперь вопрос заключается в том, куда он с ним пойдет, с этим яйцом. И кому попытается его продать?

– Если это настоящий ученый, – сказал Игорь Георгиевич, лицо его исказилось страданием, – то он мог и не преследовать каких-либо меркантильных целей. Это яйцо – настоящее сокровище, и человек мог захотеть забрать его в личную собственность. Как коллекционер, который бесконечно полирует и холит свои экспонаты, этот ученый мог похитить яйцо не с целью наживы, а только как объект восхищения и поклонения. Заметьте, Марьяна, изъявить желание жить на оторванной от цивилизации биостанции и служить науке могли только специфические, «повернутые» на служении прогрессу люди.

– В этом случае мы рискуем никогда не найти яйца, – сказала Марьяна.

– Только пока он не вылупится, – не согласился с доцентом профессор Слюнько, – потому что барионикс появится на свет и начнет расти. Его огромные страшные когти начнут удлиняться. Его масса – увеличиваться. С помощью зубов, острых, как бритвы, он начнет охотиться на всякую живность. А уж когда его длина достигнет десяти метров, а масса – двух тонн…

– Хватит, – поморщилась Марьяна, – я поняла вашу мысль.

– Не совсем, – сказал Игорь Георгиевич, – для того, чтобы барионикс набрал хотя бы тонну веса, он должен съесть очень много еды.

– Мяса.

– Ага.

– И где он найдет столько мяса?

– На ближайшем пляже, где же еще!

Марьяна и Слюнько замолчали, с ужасом глядя друг на друга. Попав в руки преступника, ценный научный экспонат становился потенциально опасным орудием массового истребления.

За секунду до того, как тесак Виктории был готов пропороть черную тень насквозь, человек бросился в сторону. Лезвие прошло мимо. Тень упала на пол, покатилась и замерла. Сушко осталась стоять с ножом в руке. Внезапное нападение дало ей некоторые преимущества, но девушка свой шанс упустила. Она снова забилась в щель между мешками и ящиками и затихла. В помещении повисла тишина. Несколько минут никто из противников не издавал ни звука. Оба задерживали дыхание, чтобы не обнаружить свое местонахождение. Виктории, изо всех сил таращившей глаза, казалось, что она видит черное пятно, которое и было нападавшим. Сушко два раза открыла и закрыла глаза. Пятна больше не было.

«Показалось?» – подумала она, вертя головой.

Тихо.

Девушка еще раз присмотрелась к стене. У нее зарябило в глазах. Теперь Виктория не была ни в чем уверена.

«Где он? – размышляла она. – Куда подевался?»

Сушко не сомневалась, что нападавший был мужчиной, а значит, она не могла надеяться победить его в открытом бою. Наличие у нее тесака несколько уравнивало шансы, но не полностью. К тому же Виктория носила очки и в темноте, как большинство близоруких людей, видела плохо. Девушка сидела, сжав в руках тесак, таращилась изо всех сил и дрожала крупной дрожью.

«Он не выдержит ожидания и попытается на меня напасть, – думала Сушко, – тут-то я и встречу его с тесаком!»

В помещении, выбитом глубоко в скале, царила напряженная, гулкая тишина. Никто не двигался.

«У меня крепкие нервы, я не шевельнусь», – думала Виктория, моргая глазами, перед которыми от напряжения появлялись радужные круги. К тому же у нее сильно затекли ноги. Противник Сушко по-прежнему не шевелился. Девушке уже начало казаться, что все случившееся – плод ее воображения, и в каменном мешке никого нет, когда что-то большое прыгнуло прямо на нее. От неожиданности Виктория охнула, вскрикнула, выпустила из рук тесак и закрыла голову руками. Очки зазвенели, упав на пол. Что-то тяжелое с силой придавило девушку к каменной поверхности. Рука ее хрустнула. Виктория отчаянно завизжала, а потом потеряла сознание.

– По-моему, дальше проход расширяется, – сказала Ева полковнику, продолжая бить камнем по краям трещины, – я надеюсь, что скоро в него можно будет пролезть!

Девушка бросила печальный взгляд на жениха.

– Правда, для тебя придется сделать его пошире, – сказала она.

И девушка снова принялась остервенело бить по камням, отбивая кусок за куском от известковой скалы.

– Хорошо, что скала не гранитная, – сказала Ершова, обливаясь потом, – а то работа заняла бы пару тысяч лет, не меньше.

Рязанцев подполз к Еве, взял в руки камень, но работать не смог. От травмы и мучившего его кашля вкупе с температурой он совсем ослабел.

– Лежи, я сама, – сказала жениху Ершова и пододвинула Рязанцева поближе к огню.

Дым поднимался вверх и выходил в отверстие в скале. Туда же заливалась и дождевая вода.

Ева снова взяла булыжник и принялась расширять проход. Белые камни крошились под ее руками. Девушка отгребала щебень в сторону и вновь принималась за работу. Из щели тянуло мертвецким холодом.

– Под землей всегда около плюс четырех тепла, не больше и не меньше, – сказал Владимир Евгеньевич.

Ева легла на пол и заглянула в щель.

– Расширяется! – сказала она. – Сейчас я уберу этот камень и смогу проникнуть внутрь!

Вместо того чтобы обтесывать каменную поверхность, она принялась вбивать клинья в небольшое углубление, очерчивавшее камень, загораживавший проход вглубь. Через несколько минут камень зашатался.

– Дорогая, осторожно! – предупредил девушку полковник. – Сейчас камень сдвинется и перекроет вход окончательно. А валун, обрати внимание, тяжелый, если он закупорит вход, мы его уже не поднимем.

– Ага, – еле-еле проговорила Ершова, лицо которой заливал пот. – Понятно!

Камень поддался. Девушка изо всех сил уперлась в него ногами, чтобы не дать ему соскользнуть вниз и перекрыть вход. Аккуратно, по миллиметру, упираясь спиной, Ева принялась выталкивать ногами валун вверх.

– А-а-а-а, какой тяжелый! – с трудом выдохнула Ершова. Икры ее ног сводило судорогой. Наконец камень показался из-за края обрыва.

– Держу! Держу! – закричал Владимир Евгеньевич, которой с трудом дополз до края углубления. Полковник обхватил валун двумя руками и теперь тащил его вверх, морщась от боли в поломанной ноге. Ева подталкивала булыжник с другой стороны.

– Есть! – воскликнула девушка, когда Рязанцев наконец-то выволок камень наверх и повалился без сил на неровный пол пещеры. Ершова упала рядом. Оба с трудом, тяжело дышали.

Наконец Ева смогла подняться и посмотреть на щель, которую они расширяли. Вместо узкого прохода, ведущего под землю, она увидела большой черный провал, диаметр которого был вполне достаточным для того, чтобы туда пролез человек.

– Я сейчас возьму горящую ветку и полезу туда, посмотрю, что там дальше, – сказала Ершова. – А потом вернусь к тебе.

Рязанцев побледнел. Ему, сильному и решительному мужчине, защитнику и герою, было просто невозможно осознавать, что он почти ничем не может помочь свой юной, худенькой и женственной невесте, на плечи которой отныне легла основная тяжесть по их спасению.

Бубнов с трудом открыл глаза. Взгляд его был бессмысленным. Самолет заходил на посадку. Слюнько и Марьяна сидели, глядя вперед. Как бы ни хотелось им побыстрее попасть на биостанцию и включиться в поиски похищенного яйца, поделать они пока ничего не могли.

– Где это я? – спросил аспирант, протирая глаза.

– В самолете, – весело ответил ему кто-то из пассажиров.

– Я хочу обратно, в общежитие, – сказал Дмитрий, взгляд которого постепенно обретал осмысленность, – я хочу убить Петю и свою неверную подругу. И пусть меня потом повесят, как Саддама. Мне все равно!

Лицо аспиранта приобрело черты угрюмой сосредоточенности.

– Дима, – обратилась к нему Марьяна, – я, конечно, все понимаю, но ты демонстрируешь невероятный эгоизм. Кроме твоих личных переживаний, ты ничего не видишь и не слышишь. Разве это хорошо?

– Нет, – тут же ответил Бубнов. – Очень плохо. Я согласен. Обещаю, что, как только убью Петю и Машу, я сразу же сосредоточусь на яйце барионикса.

– Сосредотачиваться уже не на чем, – подал голос Слюнько. – Яйцо похитили.

– Кто? – вяло поинтересовался Бубнов.

Ему никто не ответил. Марьяна повернулась к профессору.

– Игорь Георгиевич, – махнула она рукой, – вы же видите, что нашего Дмитрия не интересует ничего, кроме Пети и Маши. Он хочет пойти по стопам Отелло.

– Да, – честно признался Бубнов. – Хочу.

– О мелкотравчатые, никчемные людишки, – вздохнул Слюнько, не забывая, впрочем, потягивать яблочный сок, который ему принесла стюардесса, – их интересуют только их личные дела, а не судьбы мира!

– А какое отношение имеет яйцо к судьбам мира, – пожал плечами аспирант, – это частная научная проблемка. Говоря вашими, Игорь Георгиевич, словами, мелкотравчатая.

За круглыми проемами иллюминаторов появились плотные белые облака. Воздушный лайнер снижался. Вскоре внизу появились поля, изгибы реки, а также хорошенькие белые домики, словно сделанные из сахара.

– Сейчас пересядем на другой рейс и полетим назад, – сказал профессор, который уже весь извелся от бездеятельности. – А пока хоть телевизор в аэропорту посмотрим. Кстати, как там гроза над Кавказом, продолжается?

При мысли о том, что академику Защокину, возможно, уже удалось добраться до станции, Слюнько стало совсем худо. Его аспирант, совершенно не оправдавший возложенные на него научные надежды, смотрел в окно.

– Я думаю, что надо искать яйцо прямо в доме, – вдруг сказала Марьяна. – Похититель не стал бы его никуда нести в такую погоду. Разве что он решил яйцо сознательно уничтожить, но это маловероятно.

– То есть вы думаете, что барионикс в доме? Где-то в тайнике? – переспросил Игорь Георгиевич, и глаза его загорелись.

– Да, – кивнула Филимонова, – называйте это как хотите – предвиденьем или интуицией. Я не знаю, на чем зиждется моя уверенность, но я чувствую, что яйцо где-то там, на станции. Его никто и никуда не уносил. Скорее всего, преступнику надо просто создать видимость того, что яйцо похитили. На самом же деле его просто спрятали.

– Но его же надо греть.

– Значит, нужно под котлом отопления спрятать.

– Но не летом же?

– Или на кухне. Возле печки.

– Вы еще скажите, что его надо прятать среди других яиц, замаскировав под куриное!

Марьяна отвернулась, Слюнько надулся. Самолет плавно коснулся шасси взлетно-посадочной полосы. Профессор встал и принялся натягивать на себя ветровку. Марьяна спрятала в сумку свои тапки, которые всегда надевала в самолете. И только Бубнов не шевельнулся, тупо глядя в окно.

– Только не кричи, – тихо сказал ей кто-то в ухо.

Виктория открыла глаза, но ничего не увидела из-за полной, кромешной темноты.

– Ты очень нехороший человек, – решительно сказала Виктория, приготовившись к смерти. – Зачем ты всех убил, а?

– Я? Всех убил? – удивился ее собеседник. – Ну, ты даешь!

К своему глубочайшему изумлению, Сушко узнала голос Бадмаева.

– Юрий, – прошептала девушка, обвивая его за шею, – это ты? А я чуть было не проткнула тебя тесаком!

Бадмаев улыбнулся и крепко прижал к себе Викторию.

– Все хорошо, – сказал он, – рад, что я тебя нашел. Я тут уже чуть с ума не сошел. Пришел на станцию, дверь открыта, никого нет, в холле лежит труп Шварца, возле кустов – изрезанная куртка Иванова, а в кабинете Колбасовой – одинокая туфелька. От тебя с Курочкиным вообще никаких следов не осталось. Кстати, а где яйцо? Или я задаю риторический вопрос?

– Конечно, риторический, – ответила Сушко, прижимаясь к широкой и надежной груди Юрия и начиная плакать, – все это случилось из-за яйца. Шварца убили самым первым. Возможно, его убил Курочкин. Он пропал одновременно с убийством Валерия! Потом был убит Василий Борисович. Он вышел поискать следы возле того места, где был найден труп Шварца, и потом дико закричал. Мы с Колбасовой в этот момент сообщали о смерти орнитолога в милицию. Я оставила Анастасию Геннадиевну в ее кабинете и выбежала на улицу, а там… а там…

Только сейчас Сушко полностью осознала, как страшно ей было стоять в темноте с фонариком на пронизывающем ветру и под дождем. Убийца при этом был совсем рядом! Виктория задрожала. Ее жизнь висела на волоске.

– Я нашел возле зарослей рододендрона обрывки куртки нашего завхоза, – сказал Бадмаев. – Его кто-то исполосовал ножом. Правда, тела я так и не увидел.

– Скорее всего, убитого сбросили со скалы, – сказала Виктория, – но сейчас, в темноте, мы вряд ли его найдем.

– Вряд ли, – согласился ботаник, не переставая чутко прислушиваться к окружающей обстановке.

– Василий Борисович пошел искать следы убийцы, – сказала девушка, вытирая нос, – и его тоже, похоже, убили. А вдруг он еще жив?

– Судя по тому, в каком состоянии его куртка, вряд ли, – покачал головой Бадмаев. – Я не думаю, что он выжил. Извини. Я знаю, что вы неплохо ладили.

Сушко зарыдала в голос. Теперь, под мужской защитой, она смогла оплакать своих друзей, со многими из которых за годы жизни на биостанции девушка практически сроднилась.

– Еще раз расскажи мне, кто исчез и в какой последовательности, – попросил Юрий.

– Сначала был убит Шварц. Одновременно пропал Курочкин, – начала Сушко. – И я не знаю, что в какой последовательности произошло. Сначала мы думали, что Курочкин убил Валеру, но сейчас я в этом сомневаюсь, – добавила она. – Мы остались на станции втроем: я, Колбасова и Иванов. Кстати, тело Шварца нашли на улице мы с Василием Борисовичем. Я и сейчас не понимаю, зачем Валера пошел на улицу в такую погоду. Мне он сказал, что пойдет немного прогуляться и посмотреть обстановку.

– Кто нашел труп орнитолога? – спросил Бадмаев.

– Я, – ответила Виктория. – Его убили в тот момент, когда я шла по коридору от комнаты, где высиживалось яйцо барионикса, к столовой. Это заняло всего около трех-пяти минут, не больше.

– И у кого алиби? Кого ты видела в этот момент? – спросил Бадмаев.

– Никого! – ответила девушка. – Ни у кого нет алиби. Иванов в этот момент пошел звать Курочкина, но в комнате его не оказалось. Колбасова осталась у яйца, я была в столовой, ты ушел за людьми из ФСБ, а сам Шварц зачем-то отправился на улицу, где и был убит. Я лично видела, как он выходил из двери биостанции. Живой. Но когда спустя несколько минут я выглянула из окна, то увидела его у зарослей рододендронов. Уже мертвым. И вообще, – добавила она, помедлив, – нет никаких оснований предполагать, что это сделал кто-то из своих. Разве что…. Разве что…

– Разве что – и что же? – переспросил Бадмаев.

– Меня смущает, что этот человек прекрасно ориентируется на биостанции. Он знал, где лежит яйцо, где находится кабинет Колбасовой, а также он как-то проникал из здания на улицу и обратно. Все происходило очень быстро! Мы с Анастасией Геннадиевной были в ее кабинете, сообщали в милицию об убийстве Валерия, когда услышали на улице дикий крик Василия Борисовича, который пошел туда искать улики. Когда я выбежала, то, как уже говорила, нашла там только обрывки его куртки. Я вернулась в кабинет, но Анастасии Геннадиевны там уже не было! Только лежала туфля! Если бы убийца не ориентировался в доме, так быстро убить нашу директрису и избавиться от ее трупа было бы невозможно!

– Все это очень странно, – сказал Юрий. – Зачем убийце было прятать труп Колбасовой? Почему мы не нашли тела Иванова? Куда подевался Курочкин?

Бадмаев задумался. Сушко молчала, вытирая слезы.

– Я думаю, – сказал Юрий после паузы, – что Иванова действительно столкнули со скалы. Куда мог деться Курочкин, я не представляю. А вот по поводу тела несчастной Анастасии Геннадиевны могу предположить, что в тот момент, когда ты вошла в кабинет, ее труп, скорее всего, лежал под кроватью. Или в шкафу.

Сушко задышала медленно и тяжело. Ее замутило.

– Не нервничай, – спокойно сказал Бадмаев, обнимая девушку за дрожащие плечи, – все нормально. Ты жива. И ты со мной. Не плачь. Я просто хочу сказать, что убийца физически не мог перенести куда-то тело Колбасовой за то время, пока ты бегала на улицу и искала Иванова. У него просто не было времени.

– Он был рядом? – спросила девушка.

От запоздалого ужаса у нее резко скрутило живот. В тот момент она была совершенно беззащитна. У нее не было даже ножа.

– Дорогая, – сказал Бадмаев, – он тебя не тронул. Хотя совершенно очевидно, что у него была тысяча и одна возможность тебя убить. Он просто не захотел причинять тебе вред.

Глаза Виктории округлились.

– Подумай, кто на биостанции так к тебе неравнодушен, – продолжил ботаник, – что отказался убивать тебя даже в ущерб своей собственной безопасности?

– Своей собственной безопасности? – уточнила девушка.

– Да, – кивнул Юрий, – ведь информация, которой ты владеешь, может использоваться для того, чтобы вычислить преступника. Но, тем не менее, он тебя не тронул. Подумай, кому на биостанции ты можешь быть так дорога?

– Тебе, – ответила Сушко, отодвигаясь в сторону. – Тебе, Юра.

– Ползи ногами вперед, – сказал полковник Еве, – иначе, если ты застрянешь, то уже никогда не вылезешь. И брось в туннель ветку. Она осветит тебе путь.

Ева взяла смолистое полено, горевшее с одной стороны и холодное и мокрое – с другой, и бросила его вниз, в провал. На мгновение яркий огонь осветил узкий лаз, уходивший под углом вниз.

– Ну, это хотя бы не вертикальный колодец, – хрипло пошутила девушка, перекрестилась и принялась опускаться вниз, по мере сил упираясь ногами в узкие шершавые стены. Полено тлело где-то внизу. Несколько раз ступни Евы чуть не соскользнули, но она умудрялась восстанавливать равновесие.

– Только бы не упасть и не убиться, – прошептала она, – а то меня никто никогда отсюда не вытащит.

Навстречу девушке тянуло мертвенным, ледяным холодом. Светлое пятно позади становилось все меньше. Полковник, страдая от острой боли, дополз до края провала и теперь лежал, глядя вниз. Сердце у него щемило. Он не представлял, с чем может встретиться его невеста там, под землей, но отчаянно переживал за нее, понимая, что это путешествие таит в себе смертельную опасность.

Ева продолжала спуск под землю. Кое-где проход становился совсем узким, и она ползла на спине, стараясь не касаться камней поцарапанным животом.

– Я все равно, все равно не смогу вытащить через этот проход Володю, – бормотала она, – моя задача – позвать на помощь и вернуться.

Как она будет ползти по туннелю обратно, Ершова не представляла. На первый взгляд, это было решительно невозможно проделать. Наконец лаз расширился. Прямо перед Евой лежала почти угасшая потухшая палка. За ней начинался длинный и почти прямой коридор. Где-то впереди капала вода.

Девушка подняла ветку, подула на нее, раздувая огонь, и пошла вперед, тщательно осматривая и ощупывая стены и потолок прохода на предмет поиска выхода.

Толпа журналистов была такой плотной, что Слюнько оторопел.

– Доктор Слунко! – закричал по-английски высокий худой корреспондент с козлиной бородкой. – В прессе все чаще муссируются слухи о том, что яйцо имеет внеземное происхождение! Как прокомментируете эти сведения вы, ученый, впервые описавший структуру и строение когтей барионикса?

Профессор покраснел от удовольствия.

– Нет никаких оснований считать, что этот динозавр имеет внеземное происхождение, – сказал Игорь Георгиевич, раздуваясь от важности. – Его страшные когти служили, вероятнее всего, для ловли рыбы.

– А как вы прокомментируете новость о том, что, по сведениям монгольских ученых, яйцо почти полностью состоит из кремния? – продолжал напирать корреспондент.

Со всех сторон мерцали вспышки. К профессору тянулись десятки микрофонов.

– Я не понимаю, откуда наши монгольские коллеги получили такие сведения, – пожал он плечами, – яйцо находится на биостанции, где нет необходимого оборудования для химического анализа. Думаю, это утка! В смысле, не динозавр – утка, а газетная утка, то есть это неправда, – попытался уточнить профессор, весьма средне владеющий английским языком. – Мы везем сейчас на биостанцию технику, и, думаю, в ближайшее время сможем провести…

– Профессор Слиунко! Вы уже знаете, что яйцо похищено? – громко закричала миниатюрная японка, высоко поднимая вверх фотоаппарат.

– Да, – кивнул профессор, поморщившись, – знаю. Но, думаю, что раритет скоро отыщется. Станция находится далеко в горах, в глуши, сейчас в этом районе бушует гроза, и я сомневаюсь, чтобы похититель смог куда-то унести бесценное яйцо в такую погоду.

– Почему точное местонахождение яйца засекречено? – строго прогудел широкоплечий блондин с маленькими подозрительными глазками и большими буквами SNN на груди и на бейсболке. – Вы нарушаете свободу слова! Яйцо принадлежит всему миру! В то время, когда по Земле бегали динозавры, России еще не было, и таким образом вы не можете претендовать на…

– Нефть и газ образовались тоже задолго до появления человечества, – не согласился Слюнько, сильно коверкая английские слова, – но никто же не утверждает, что наши национальные запасы ископаемых принадлежат всему миру.

Блондин закашлялся. Вперед снова вырвался худощавый мужчина с бородкой.

– И все-таки! – продолжил он. – Чем вы можете объяснить тот факт, что яйцо пролежало во льдах несколько миллионов лет и не протухло? Вы же не будете спорить с тем фактом, что яйцо, которое хранилось бы несколько лет в обычном бытовом морозильнике, уже вряд ли ожило бы!

– Наши сведения о физиологии динозавров далеко не полны, – пояснил Игорь Георгиевич, морщась от ярких вспышек, – мы надеемся все эти пробелы восполнить. Сравнение с куриными яйцами считаю некорректным!

– Наши читатели интересуются, с какой частотой бьется сердце динозавра, – сказала худенькая старушка в больших очках.

Профессор открыл было рот, но ответить не успел.

– Хотелось бы знать, – снова вклинился в разговор блондин, сверля Слюнько недоверчивым взглядом, – почему вы решили, что внутри яйца находится именно барионикс?

Слюнько слегка покраснел.

– Потому, – сказал он, – что размеры и конфигурация яйца ближе всего именно к данным барионикса.

– Но это вполне может быть и какой-то другой, неизвестный науке динозавр? – уточнил блондин.

– Да, – ответил Игорь Георгиевич после паузы. – Может быть. Но интуиция и опыт ученого подсказывают мне, что это именно барионикс, и никто другой.

Он уже собирался уйти от журналистов, когда аспирант Бубнов, вяло пошатывавшийся позади профессора, сделал шаг вперед.

– А почему никто не говорит о кольце? – спросил он. – Это же самое интересное!

Журналисты навострили уши.

– Ну все же знают, что на кости от ноги барионикса, найденной на Мадагаскаре, имелось медное кольцо с буквами на неизвестном языке, – сказал он. – И я думаю, что его нацепили инопланетяне. А барионикс был их домашним животным!

– Простите. Это официальная позиция Российской академии наук? – уточнила японка.

– Нет, это мое личное мнение, – сконфузился Бубнов.

Справа и слева его крепко взяли за руки Марьяна и Слюнько.

– Что ты несешь? – зашипела Филимонова. – Опять ты про это свое кольцо! Лучше бы уж про Машу и Петю говорил!

– Кольцо существует! – не сдавался Бубнов. – Я читал в Интернете!

– Мало ли кто что напишет в Интернете! – возмущенно прохрипел Игорь Георгиевич. – Любой может там свою чушь опубликовать. И что же, всему верить?

– Я думаю, – грустно сказал Дмитрий, – что это все-таки не инопланетяне. Видимо, некогда на Земле существовала древняя мощная цивилизация, которая держала динозавров в качестве домашних животных. А потом на Земле что-то произошло, какой-то катаклизм, и все погибли – и люди, и динозавры. Возможно, яйцо – это посланник из прошлого, который раскроет нам множество загадок о древних временах. Скорее всего, люди – это потомки горстки древних людей, оставшихся в живых.

Бубнов вздохнул, посмотрел на небо, а потом прислушался к себе, словно хотел услышать зов древней крови.

– Это не я, – ответил Бадмаев, протягивая девушке руку, – Вика, это кто-то другой.

– Ты мог просто никуда не пойти, – ответила Сушко, отодвигаясь все дальше, – ты мог сказать, что отправишься за сотрудниками Службы безопасности, но на самом деле остаться возле биостанции.

Она отодвинулась еще дальше и взяла в руку тесак.

Юрий замер.

– Я нашел фээсбэшников, – сказал он, – это мужчина и девушка. У мужчины сломана нога, девушка его спасла. Когда я до них добрался, они были на последнем издыхании. Я оставил их в пещере и вернулся только потому, что по рации никто не отвечал.

Сушко покачала головой.

– Это ты. Больше некому! – сказала девушка и покрепче сжала в руке ручку тесака.

– Виктория, – сказал Юрий, – ты ошибаешься.

– Нет, не ошибаюсь, – ответила Сушко и сделала выпад вперед.

Ботаник еле-еле увернулся. Лезвие ножа лязгнуло по камням. Виктория тут же отскочила назад.

– Я убью тебя, предатель! – прошипела она, снова бросаясь вперед.

– Виктория, остановись, – просил Бадмаев, – я не хочу делать тебя больно. Я люблю тебя.

– Врешь, – сказала Сушко и снова ринулась вперед.

Бадмаев схватил банку с краской и парировал удар.

– Ты не сможешь меня убить, – сказал он.

– Смогу, – ответила Виктория, – смогу. Мне уже приходилось убивать.

Сушко снова бросилась вперед. На этот раз острое лезвие распороло на Бадмаеве куртку и поранило ему бок. Мужчина почувствовал, как по его бедру и ноге потекла кровь. Юрий проверил рану.

Всего лишь царапина.

– И кого же ты убила в прошлый раз? – спросил Юрий, наблюдая за девушкой. В темноте он видел гораздо лучше, чем она.

Он ринулся вперед, сделал подсечку, выбил из рук Сушко тесак и прижал ее к полу. Девушка тяжело дышала.

– Тебе, значит, уже приходилось убивать? – сухо сказал Юрий. – Ну и кого же ты убила? Курочкина? Шварца? Иванова? Колбасову?

– Я не трогала их, – прохрипела Сушко. – Честно.

– Это ты, дорогая, все затеяла, – сказал Бадмаев, – а теперь пытаешься убить и меня. И не надо бросаться словом «честно». К честности то, что ты делаешь, не имеет никакого отношения!

Виктория лежала, прижатая к полу тяжелым коленом ботаника.

– Это не я, – сказала она.

– Минуту назад я говорил тебе то же самое, – сказал Юрий, – а ты мне не поверила. Теперь тебе не верю я! Я ушел с биостанции, а когда вернулся, нашел здесь только одного живого человека – тебя. Из чего можно сделать вывод, что именно ты их всех и убила – и Валерия, и несчастного доверчивого энтомолога, и Анастасию Геннадиевну, и Василия Борисовича. Тебе не стыдно?

– Не стыдно, потому что я их не убивала, – ответила Сушко.

– Яйцо тоже ты забрала, – продолжал Бадмаев, – жадность победила в тебе все человеческое.

– Юрий, клянусь, это не я, – снова повторила Виктория, начиная плакать. – Я всего лишь хотела найти убийцу. Взяла нож и отправилась искать преступника. Я решила, что из подвала есть ход, который ведет наружу, из дома. Я начала его искать, но тут услышала шорох. Подумала, что это убийца, но это был ты.

– Только что ты говорила, что я и есть убийца, – напомнил Юрий.

– Я не знаю, – зарыдала Сушко.

Горячие слезы полились на каменный пол. Колено, прижимавшее девушку к полу, ослабило свое давление. Задыхаясь, Виктория села.

– Это не я. И не ты, – сказала Сушко.

– Я рад, что ты это поняла, – просто сказал Юрий. – И счастлив оттого, что нашел тебя живой и здоровой.

Он наклонился и поцеловал Виктория в соленые от слез губы.

– Я люблю тебя, – сказал он, обнимая ее. – Я влюбился в тебя сразу же, как только увидел.

– Но я же далеко не красавица, – сказала Сушко, – у меня есть лишний вес, целлюлит, и я ношу очки.

– Мне всегда нравились девушки в очках, – сказал Юрий, целуя Сушко все жарче и жарче.

– Спасибо, что нашел меня, – тихо сказала Виктория, снимая кофту.

Юрий почувствовал, как под тонкой майкой трепещет ее тело.

– Я вернулся потому, что беспокоился о тебе, – сказал он.

Его крепкая рука с сильными и длинными пальцами скользнула под ее майку, нежно обняв девушку за спину. Виктория задохнулась от нахлынувшей на нее страсти.

– Прости, что не поверила тебе, – проговорила она, целуя ботаника в губы.

От него приятно пахло сильным мужским телом. Легкий запах пота не казался неприятным, напротив, он был чуточку возбуждающим. Бадмаев стянул с Виктории майку. Ее тело было прохладным, а кожа – гладкой.

– Я уже рад тому, что на станции всех убили, кроме нас, – проговорил Юрий, – иначе, возможно, я никогда не дождался бы тебя.

– Дождался бы, – ответила Виктория. – Я всегда считала тебя своим другом. А от дружбы до любви всего один шаг.

– Ага, – ответил ботаник, целуя ее пальцы. – Я на самом деле постоянно старался держать тебя на виду. Особенно когда нашли яйцо барионикса. В принципе, было ясно, что столь дорогую находку кто-нибудь вполне может захотеть позаимствовать.

Он расстегнул «молнию» на джинсах Сушко и потянул их вниз. Виктория не сопротивлялась.

– Так кого ты убила? – спросил он, лаская ее тело.

– Мужа, – ответила девушка.

– А-а-а, – протянул Бадмаев.

– Смешно? – мрачно уточнила Виктория.

– Не очень, – сказал Юрий, отсмеявшись, – наверное, он это заслужил. Он был алкоголиком и бил тебя?

– Точно, – кивнула Сушко.

– И ты его боялась?

– До какого-то момента. А потом у меня вместо страха проснулась злость, я взяла топор и отправила его к праотцам.

– И тебя посадили?

– Условно. За превышение пределов необходимой самообороны.

– И ты переехала туда, где тебя никто не знает?

– Именно.

Ее дыхание становилось все более прерывистым.

– И правильно сделала, что переехала, – ответил Бадмаев, – иначе мы бы никогда не встретились. Мне ведь тоже приходилось убивать. Правда, это было на войне.

Он потянулся к ее губам, и больше они уже ни о чем не говорили.

Ева шла и шла по узкому темному коридору, вымытому в скалах водой. Иногда туннель раздваивался, и тогда Ева неизменно поворачивала направо. Она знала, что для того, чтобы пройти лабиринт, нужно всегда поворачивать в одну и ту же сторону. Девушка пробиралась вперед, чутко прислушиваясь и вглядываясь во тьму – не мелькнет ли где свет?

«Впрочем, какой может быть свет, если сейчас ночь, да еще и гроза, – подумала она, – разве что зарница блеснет».

Туннель постепенно понижался. Еве казалось, что она находится уже глубоко под землей. Ветка чадила, давая мало света. Иногда она гасла, но Ершова снова раздувала слабый огонек.

«Где же выход, – думала девушка, – и есть ли он тут вообще?»

Мысль об оставленном в пещере любимом мужчине отзывалась у нее в сердце глухой тоской. Ева шла и шла вперед. Дышать становилось все тяжелее. Воздух почти не поступал в эту часть пещеры. Несколько раз Ершова чуть было не повернула назад. Вскоре под ее ногами захлюпала вода. Девушка опустилась на корточки и положила руку на дно. Там была грязь, размокшая глина. В воздухе пахло сыростью. Ева пошла дальше. Глубина грязевого слоя все увеличивалась, вскоре Ершова брела по колено в липкой жиже, откуда было очень трудно вытаскивать ноги. С потолка капало, а кое-где даже и лилось. Девушка сложила ладонь ковшиком, наполнила ее водой и отхлебнула. Вкус оказался восхитительным. Ключевая, хрустальная, эта вода была профильтрована огромной толщей гор, и лилась теперь на ладони Евы, будучи совершенно и первозданно чистой.

Напившись, девушка пошла дальше. Воздух становился все более сырым. Уровень грязи поднимался. С потолка текло все обильнее. Струйки воды затекали ей за шиворот и попадали в уши и глаза.

– Снаружи идет дождь, и вода просачивается сюда, – поняла Ева.

Она попыталась идти быстрее, но упала. На ее ногах были, казалось, тонны грязи. Они тянули ее вниз, не давая сделать ни шагу. Уровень же воды постепенно повышался.

«Только бы не утонуть», – подумала Ершова. Вскоре жижа поднялась ей до пояса. Девушка попыталась было нырнуть в какой-либо из боковых туннелей, но таковых вокруг не было. Идти вперед было чрезвычайно тяжело. Мышцы Евы, и так получившие за последнее время экстремальную нагрузку, ныли и болели. Сердце стучало, как сумасшедшее. Девушке казалось, что она прорывается сквозь жидкий бетон. Уровень воды тем временем все повышался.

– Плыть я все равно в такой каше не смогу, – пробормотала Ершова, дрожа от холода и страха.

Вскоре для того, чтобы двигаться, Еве пришлось взять потухшую ветку в зубы, а руками отталкиваться от стен и потолка туннеля. В тот момент, когда девушка полностью отчаялась, а уровень грязи повысился до ее подбородка, ей показалось, что коридор начал плавно подниматься вверх. Заплакав от радости, Ершова с удвоенной силой принялась прорываться вперед.

Внезапно опора под ее ногами пропала, и девушка провалилась в грязь с головой.

Самолет из Вены приземлился в Краснодаре точно по расписанию. Уставшие и растрепанные ученые вывалились из салона и подошли к ленте, на которой выползал багаж пассажиров. Все трое молчали, измученные долгим перелетом. Бубнова опять мучила острая тоска по Маше и грызла ненависть к Пете. Филимонова прикидывала, сколько времени прошло с момента похищения яйца, и сомневалась в своих выводах о том, что оно спрятано именно в здании биостанции. Слюнько, обычно активный и деятельный, был чрезвычайно задумчив. Небо над аэропортом было затянуто тучами. Где-то вдали грохотал гром.

– Сейчас мы сядем на автобус и поедем в Туапсе, – сказал Слюнько.

Он опустил руку и ущипнул Марьяну за зад. Филимонова покраснела от возмущения.

– Извини, – пробормотал профессор, – я случайно. Задумался. И рука сама… сама…

– Не надо хватать меня за задницу, – строго сказала девушка, – мы всего лишь коллеги.

Слюнько покраснел.

– Я не хотел тебя обидеть, – сказал он. – Я понимаю, что слишком стар для такой девушки, как ты.

– Не в этом дело, – покачала головой Марьяна, – проблема не в возрасте. Просто мы друг другу не подходим.

Слюнько украдкой вздохнул. Бубнов с тоской смотрел вдаль. Он был похож на молодого Байрона. Чемоданы все не появлялись. В этот момент в зал вышли пассажиры другого самолета, прилетевшего почти одновременно с рейсом Вена – Краснодар. Смазливая блондиночка в деловых брючках и пиджачке, с волосами, собранными в хвостик, бросила на аспиранта заинтересованный взгляд и подошла к нему поближе. Бубнов ничего не замечал. Он забронзовел в своем горе.

– Скажите, пожалуйста, который час? – спросила блондинка, склонив голову набок.

Дмитрий посмотрел на экран мобильника.

– Почти два часа ночи, – ответил он со вздохом, не глядя на девушку.

– А точнее? – не сдавалась красавица.

– Без двадцати два, – сказал Бубнов и наконец-то удостоил девушку взглядом.

– Как поздно! – улыбнулась она. – Вы ждете свои чемоданы?

– Да, – ответил Бубнов немного дружелюбнее, – было бы странно, если бы я занимался здесь, у ленты, чем-то другим.

– А я вот жду коробки с аппаратурой, – сказала девушка. – Вообще-то мы прилетели в Краснодар по делу.

Бубнов еще раз посмотрел на нее. Девушка была хороша собой. У нее были светлые волосы, ясные глаза и точеный носик. Правда, как отметил Дима, ножки были слегка кривоватыми, но молодой человек решил закрыть на это глаза.

«В конце концов, – подумал он, – у всех есть какие-то недостатки. У меня вот нос большой».

– А вы, – спросила девушка, – прилетели отдыхать?

– Нет, тоже по работе, – покачал головой Дмитрий.

– Ой, как интересно, – заулыбалась девушка, – и кем же вы работаете? Кстати, меня зовут Аленой.

– Дима, – сказал Бубнов. – Я ученый, биолог.

О том, что он всего лишь аспирант, Дмитрий благоразумно умолчал.

– А я медик, – улыбнулась Алена, – и мой папа тоже.

Слюнько и Филимонова тем временем увидели, что на ленте появился один из их чемоданов, где лежал УЗИ-аппарат, с помощью которого профессор и его подчиненные надеялись заглянуть вглубь яйца, не повредив его скорлупу.

– Первый есть! – обрадовался Игорь Георгиевич, бережно подхватывая чемодан.

Внутри что-то зазвенело и забулькало. Резко запахло коньяком.

– О, нет. Нет! – испуганно сказал профессор. – Наша аппаратура!

Слюнько быстро поставил черный чемодан на пол и распахнул его. УЗИ-аппарат, еще недавно сверкавший хромом и сталью, превратился в кучу бесполезных железяк, среди которых было рассыпано стекло разбитого дисплея. Все это было густо залито коньяком из заботливо запасенной профессором бутылки.

Игорь Георгиевич опустился на колени перед останками аппаратуры. Рядом со скорбным выражением лица замерла Филимонова. Вокруг них стала постепенно собираться толпа.

– А-а-а-а, – стонал профессор, лицо которого сморщилось, как печеное яблоко, – какой кошмар!

К профессору и Марьяне пробирался Бубнов. Под руку с ним шла хорошенькая, но слегка кривоногая девушка. Филимонова покосилась на спутницу Дмитрия и подняла брови вверх.

– Знакомьтесь, это Алена, – торжественно произнес Бубнов. – Ой, что это?

– Это был наш УЗИ-аппарат, – произнес профессор, продолжая сидеть над чемоданом с зажмуренными глазами, словно не имея смелости посмотреть в глаза суровой реальности.

Щелкнул фонарик. Его свет выхватил из тьмы ящики, мешки, банки с краской, а также совершенно голую Викторию.

– Ой, – сказала она, смущаясь, – я сейчас оденусь.

– Давай, – улыбнулся Бадмаев, – а то еще простудишься. Тут холодно. Впрочем, под землей всегда холодно.

Виктория потянулась к своей майке. Уютный хлопок тут же согрел ее тело.

– Холод – это еще ничего, – сказала девушка. – Хуже, что здесь сквозняк.

Юрий натянул джинсы и кроссовки. В свете фонаря его тренированный торс казался отлитым из бронзы.

– Что это у тебя? – спросила Сушко, указывая на неровности, проступавшие из-под кожи ботаника справа на грудной клетке.

– Это? – переспросил Юрий. – Это шрамы. Два ребра были сломаны и неправильно срослись. Не обращай внимания. Мелочи.

Виктория тоже надела джинсы и потянулась за кофтой. Юрий присел на корточки и приложил руку к полу.

– И правда, дует, – сказал он, приподняв вверх брови, – странно!

– Я и раньше думала, что тут где-то есть туннель, ведущий наружу, – кивнула Виктория, тоже проводя рукой над полом, чтобы уловить, откуда идет воздух, – но так и не смогла пока найти, где выход.

Юрий медленно двигал рукой над полом.

– По-моему, веет откуда-то из того угла, – сказал он, поднялся на ноги и направился к стоявшему там массивному ящику.

Виктория пошла за Бадмаевым, подсвечивая ему фонариком. Юрий попытался сдвинуть ящик, но тот не шевельнулся. Бадмаев откинул в сторону рубероид, прикрывавший его содержимое.

– Камни. Остроумно! – сказал он.

Виктория заглянула за его плечо.

– Кому могло прийти в голову хранить в ящике камни? – удивленно спросила она.

– Преступнику, конечно, – ответил Юрий. – Ящик с камнями наш мистер или миссис Икс разместил тут специально, чтобы скрыть проход в скале, и сымитировать замкнутый подвал.

Они вместе с трудом оттащили ящик в сторону. Перед Юрием и Викторией открылся черный провал. Туда вели щербатые ступеньки – точно такие же, как наверху, у входа в подземелье.

– Смотри, тут провод! – удивленно сказала Сушко.

Толстый, черный и похожий на змею провод проходил по краю ямы и спускался вниз, струясь по лестнице.

– Ну надо же, – задумчиво сказал Юрий, – электричество туда проведено, что ли?

Виктории показалось, что в самом низу ступенек мелькнуло что-то темное.

– Там что-то есть! – взвизгнула девушка.

– Что? – быстро переспросил Бадмаев, светя вниз. – Ты что-то увидела?

– В такой тьме можно увидеть только тени, – ответила девушка, – ничего конкретного. Просто что-то шевельнулось.

– Большое?

– Не знаю.

– Похоже на человека? Или все-таки на маленького, только что вылупившегося динозаврика с острыми когтями?

Виктория поежилась.

– Трудно сказать, – ответила она наконец, – но спускаться вниз мне что-то не хочется.

– Оставайся здесь, – тут же предложил девушке Юрий. – Я пойду один.

– Ни в коем случае, – храбро ответила Виктория, поднимая с пола свой тесак, – мне, конечно, страшно, но не настолько, чтобы оставить тебя одного. Пойдем вместе.

Светя вперед фонариком и держась за руки, они начали медленно спускаться по древним ступенькам, выбитым в скале.

Ева барахталась в грязной жиже. Ее ноги тянуло вниз. Ершова изо всех сил боролась с засасывающей ее пучиной.

«Я в колодце! В полу провал», – думала девушка.

Она широко раскинула руки и уперлась ладонями в стенки коридора. На мгновение девушке стало легче. Грязь лезла ей в рот, залепляла глаза и уши. Ева отчаянно плевалась. Ноги тянуло вниз, словно к ним было привязано пушечное ядро.

Девушка раздвинула ноги и теперь стояла в туннеле, залитом жижей, упершись всеми четырьмя конечностями. Ее движение вниз замедлилось. Натруженные мышцы еле выдерживали такую нагрузку. Правую руку свело судорогой. Ева закусила губу, пытаясь расслабить мышцу, отказавшуюся работать.

«Да, надо было почаще ходить в спортзал», – запоздало подумала она.

Теперь она держалась только тремя конечностями, и ее снова начало потихонечку засасывать вниз. Ева наклонила голову, задержала дыхание, нырнула в жижу, подтянула к себе руку и сильно укусила за сведенную судорогой мышцу. Это не помогло. К мышечной боли добавилась еще и боль от укуса. Ева, до самой макушки заляпанная грязью, вынырнула на поверхность и несколько секунд отплевывалась, прежде чем вздохнуть. Мелкие камешки хрустели у нее на зубах, во рту был сильный привкус глины. Ершова снова нырнула и опять впилась зубами в собственную мышцу, пытаясь одновременно расслабить руку. Наконец ей это удалось. Упираясь руками и ногами в стенки туннеля, как человек-паук, Ева принялась подниматься вверх.

«Какое счастье, что туннель узкий, – думала она, – будь он шире хоть на пару-тройку сантиметров, подняться мне бы не удалось!»

В этот момент девушка ударилась головой о каменный потолок.

«Уже лучше, – подумала Ева, пытаясь выплюнуть изо рта крупный кусок суглинка, – теперь надо продвигаться вперед. Если бы я только знала, какой длины провал и как долго мне придется карабкаться вперед по стенке!»

Уши Ершовой были залеплены жижей. Она не слышала абсолютно ничего. Девушка продвигалась вперед, преодолевая сопротивление мутного грязевого потока и молясь, чтобы ее руки вновь не свело судорогой. От усталости у нее меркло в глазах. Ева попыталась спуститься пониже и проверить, не появился ли в туннеле пол, когда ее усталые руки подломились, и девушка рухнула вниз. Она зажмурилась, готовясь уйти в жижу с головой, но глубина грязи в этом месте едва достигала полуметра. Измученная Ева несколько секунд просто лежала, бессмысленно глядя в потолок. Ей было холодно, но девушка ничего не чувствовала, кроме боли в натруженных мышцах.

«Еще минутку полежу и пойду, – подумала она. – Только бы сознание не потерять!»

Отчаянным усилием воли Ершова встала и побрела по туннелю, который медленно, но верно шел наверх.

Слюнько, лишившийся аппаратуры и коньяка, был безутешен. Бубнов попытался было пробормотать слова сочувствия, но наткнулся на жесткий взгляд профессора и осекся.

– Лучше бы мы вас, Дмитрий, отправили багажом, а УЗИ-аппарат взяли в салон, – сказал Игорь Георгиевич, буровя аспиранта глазами.

Марьяна бегала вдоль ленты, ожидая появления остальных чемоданов. Они все не появлялись, и Филимонову начали мучить дурные предчувствия.

«Неужели остальной багаж потерян?» – думала она.

Сердце Марьяны чуть не остановилось от ужаса. В одном из чемоданов, замаскированное под ящичек с медицинскими инструментами, у Филимоновой лежало нечто совсем иное. И это иное, что она ото всех скрывала, было ей очень нужно. Усилием воли девушка взяла себя в руки.

– Спокойно, Марьяна, – сказала она самой себе, – спокойно! Багаж найдется.

Но чемоданы на ленте так и не появлялись. Кусая губы, Марьяна вернулась к Слюнько.

– У нас тоже есть УЗИ-аппарат. Даже два! – говорила новая подруга Бубнова.

– Позвольте спросить, – язвительно сказала Марьяна, пытаясь справиться с нервозностью, – что может делать девушка в два часа ночи в аэропорту города Краснодара с двумя УЗИ-аппаратами?

Слюнько поднял голову и уставился на спутницу Дмитрия.

Бубнов покраснел еще сильнее.

– Отец Алены – медик, – пояснил он, слегка прикрывая новую подругу плечом.

– Папа взял меня с собой в последнюю минуту, – пояснила девушка, – я пока всего лишь студентка, но отец считает, что меня уже можно привлекать к серьезным проектам. Хотя бы в статусе лаборанта. Так что я тут по делу!

Игорь Георгиевич хмыкнул.

– Медик – это еще ничего, – сказал он, – главное, чтобы не криомедик.

– Алена! – вдруг раздался громовой голос, перекрывший шум аэропорта. – Немедленно иди сюда!

Слюнько, Марьяна, Бубнов и блондиночка повернулись. Неподалеку от них, рядом с огромной кучей коробок, пакетов и ящиков, стоял академик Защокин. Лицо его пылало от гнева.

– Это мой папа, – пролепетала Алена, – познакомьтесь.

– Мы знакомы! – прогрохотал Александр Павлович, подходя поближе. – И я настоятельно тебе рекомендую, дорогая, держаться от этих людей подальше! Они тебя научат плохому.

Алена вжала голову в плечи и уныло побрела к группе криомедиков. Несколько раз она оглядывалась и бросала на Бубнова печальные взоры.

– Прямо-таки Монтекки и Капулетти, – пробормотала Марьяна.

Дмитрий неотрывно смотрел на удалявшуюся девушку. Его лицо, несколько минут тому назад оживившееся, снова приобрело уже привычное страдальческое выражение.

– Вы, Бубнов, о яйце, о яйце думайте! – строго сказал аспиранту Слюнько, на секунду оторвавшись от созерцания разбитой аппаратуры. – У вас одни девушки на уме! Только-только вы напились и дебоширили в самолете из-за Маши, как уже подцепили эту Алену! Позор. И кого я только взял в аспирантуру?!

В этот момент на ленте появился еще один чемодан. Марьяна бросилась к нему, чуть не сбив с ног благообразную пожилую чету. Это был ее чемодан. Филимонова быстро поставила его на пол, открыла и проверила содержимое.

И алмазный резак, и портативная лазерная установка были на месте.

Ступеньки, по которым спускались Виктория и Бадмаев, закончились круглой галереей, оттуда отходили в разном направлении несколько туннелей. В один из коридоров тянулся провод. Было довольно сухо. Внутрискальные полости размещались высоко в скале недалеко от ее вершины.

– Туда, – сказал Юрий.

Молодые люди быстро пошли вперед. Коридор, явно рукотворный, имел покатый пол и вел вниз.

– Интересно, что мы там найдем? – тихо спросила Сушко.

– Мне также интересно, кто вырубил эти ходы и с какой целью, – сказал Бадмаев. – Наверху, на горе, располагалась только небольшая крепость. Видимо, почти вся жизнь неизвестного народа проходила здесь, под землей.

– Как муравьи жили, – поморщилась Сушко, которая любила простор и свежий воздух.

– Похоже, – кивнул Юрий. – Мне только непонятно, куда они подевались и почему здесь, в пещерах, не осталось никаких предметов?

– Может, мы найдем что-нибудь дальше? – предположила Виктория. – Неизвестно, куда ведут галереи и какого размера вообще все это сооружение.

– Ты бывала здесь раньше? – спросил Бадмаев.

– Не была, и не знала о том, что тут что-то есть, – ответила девушка, – я-то и в освоенном подвале была всего пару раз. А о том, что вся скала под нами изрыта ходами, я и не предполагала.

– Я тоже, – ответил Юрий. – Вернее, я предполагал, что так и есть, но думал, что тут все давным-давно камнями завалено. Был убежден, что подземелье заканчивается нашим подвалом.

– По идее, Иванов должен был знать, что в ящике – камни, – сказала Виктория.

– Ну и что, что камни, – пожал плечами Бадмаев, – ему могли сказать, что это – ценные научные экспонаты, и он бы поверил. Он ведь в этом ничего не понимал.

– Зато готовил он замечательно, – вздохнула Виктория, у которой засосало под ложечкой.

Они продолжали идти по галерее, глядя на провод.

– Стой! – вдруг проговорил Юрий.

В полу туннеля было вырублено круглое отверстие. Провод уходил туда. Внизу было совершенно темно. Выяснить, какова глубина провала, было невозможно. Бадмаев посветил вниз, но ничего не увидел.

– И что же нам делать? Спускаться по проводу? – спросила Виктория. – А вдруг он не выдержит?

– Он совершенно точно не выдержит, – покачал головой Юрий. – Он никак не рассчитан на мои сто килограммов. И на твои шестьдесят – тоже.

Ботаник опустился на одно колено и принялся изучать пол на краю провала.

– Как-то же он, преступник, туда спускался, – сказал Бадмаев. – Вот я пытаюсь понять – как?

В этот момент где-то в глубине послышался дикий крик.

Волосы у Виктории встали дыбом. Дыхание перехватило. По ее спине потекла одинокая капля пота. Бадмаев вскочил и напряженно прислушался. Девушка таращилась в темноту. В ее ушах все еще звучал голос, определенно звавший на помощь.

– Кто это? Женщина? Мужчина? – хрипло спросила она Юрия. – Мне кажется, что этот голос мне смутно знаком.

Ботаник ничего не ответил. Он поднял палец вверх, призывая ее к молчанию.

Но крик больше не повторялся.

Коридор под ногами Евы становился все суше. Слой грязи сократился до нескольких сантиметров, а потом и вовсе пропал. Ершова потеряла счет времени. Ей казалось, что она идет по подземным коридорам уже неделю, хотя прошло всего лишь несколько часов.

«Пол повышается, – думала девушка, – возможно, вскоре я смогу выбраться на поверхность!»

Ева шла в кромешной тьме, касаясь стен руками и прислушиваясь к собственной интуиции. Внезапно под ее ногой что-то хрустнуло. Девушка наклонилось и потрогала руками пол. Там лежали какие-то острые ветки.

– Ничего себе. Это что, остатки костра? – удивилась Ершова.

Она тщательно ощупала непонятные предметы. У них была гладкая поверхность, совсем не похожая на кору.

– Это кости, – поняла девушка.

В груди у нее похолодело.

– Может, это животное? – предположила Ева.

Она пошарила руками вокруг. Ее пальцы нащупали что-то большое и круглое.

– Череп. Это человек! – воскликнула девушка.

Ее сердце медленно наполнялось ужасом. Если кто-то ранее не смог отсюда выбраться, то скорее всего этого не сможет сделать и она, Ева.

Ершова продолжала тщательно изучать останки. На руке у скелета обнаружились часы, уже давно остановившиеся. На полу туннеля лежали полуистлевшие обрывки одежды. Чуть дальше Ева наткнулась на что-то большое и мягкое.

– Это рюкзак несчастного, – поняла девушка.

Заплечный мешок, сшитый из парашютной ткани, не был тронут временем. Ершова развязала тесемки. Внутри обнаружились котелок, нож, крепкая капроновая веревка, алюминиевые ложка и кружка, а также шахтерский фонарь, который крепится на голову.

Ева щелкнула выключателем. Ничего не произошло.

– Наверное, батарейки сели от времени или контакты окислились, – решила девушка.

Она взяла нож, на ощупь раскрутила фонарь и поскребла места контакта, не слишком надеясь на успех. Затем девушка собрала фонарик, и щелкнула выключателем.

Пещера озарилась ярким светом.

– У нас всего два чемодана. А было пять! – возмущался Слюнько, заглядывая в окошечко, на котором было написано: «Выдача багажа и прием рекламаций». Марьяна поддакивала. Бубнов все время оглядывался на Алену, стоявшую рядом с отцом. Девушка тоже бросала на аспиранта грустные взгляды. Когда академик Защокин отвернулся, Алена послала Бубнову воздушный поцелуй. В ответ Дима громко чмокнул воздух, смешно вытянув губы трубочкой. Защокина просияла.

– Что за странные звуки вы издаете? – подозрительно спросил Игорь Георгиевич.

Бубнов опустил глаза.

– Напоминаю, что вы совсем недавно хотели убить Машу и Петю, – подсказала ему Марьяна. – Или уже передумали?

Бубнов подтвердил, что передумал. Багаж все не находился. Между тем один из молодых людей, тоже смотревший на Алену с большим интересом, куда-то быстро побежал и вскоре вернулся, после чего вся компания академика принялась активно собирать вещи.

– Они уходят! Уходят! – разволновался Слюнько. – Сейчас они уедут!

– Берите, что есть, – посоветовала профессору Марьяна, – и попытаемся догнать их!

– А как же аппаратура! – вскричал Игорь Георгиевич. – Получается, я еду к яйцу без специальной техники. Зачем мне вообще куда-то ехать? Просто на экскурсию?

– Яйцо все равно украдено, – быстро сказала Марьяна, – и неизвестно, найдется ли оно вообще. У нас же один целый чемодан все-таки остался. То есть мы не совсем с пустыми руками едем.

Бубнов между тем вытягивал шею, чтобы увидеть, куда скрылась Алена.

– Что вы тянете свою тощую шейку! – прикрикнула на него Филимонова. – Быстрее! Проследите за ними!

Дмитрий тут же сорвался с места.

Слюнько и Филимонова схватили каждый по тяжелому чемодану и поволокли их к выходу, при этом пострадавший багаж продолжал громко звякать, булькать и благоухать коньяком. Игорь Георгиевич и Марьяна выбежали на улицу и почти сразу же увидели Защокина, который командовал своими подчиненными. Не обращая внимания на дождь, сотрудники складировали коробки, ящики и пакеты в грузовую машину, стоявшую у обочины. Несмотря на грозу, воздух бы горячим, южным, будоражащим. Он разгонял кровь и будил темные, глубокие инстинкты. Марьяна глубоко вздохнула и в очередной раз порадовалась тому, что чемодан с ее инструментами нашелся.

– Взя-ли! Взя-ли! – приговаривал академик.

Бубнов стоял неподалеку и смотрел на Алену: она расположилась у борта машины и принимала небольшие пакеты, которые ей подавали снизу. Время от времени глаза молодых людей встречались, и в такие моменты из них словно искры сыпались. Увидев сию картину, Слюнько заметался. Марьяна, решительно таща чемодан, подошла к водителю грузовика, курившему в сторонке под навесом.

– Молодой человек, – сказала она, не выпуская из рук свою ношу, – можно, мы тоже поедем на этой машине?

– Нельзя, – отрезал водитель. – Я и так рискую, согласившись посадить в кузов людей. Надеюсь только, что сейчас ночь и никто этого безобразия не увидит. К тому же я еду в такие места, где ГИБДД сроду не стояло.

Филимонова подошла поближе.

– Вам, наверное, хорошо заплатили за то, чтобы вы довезли людей и груз до этих труднодоступных мест? – промурлыкала она.

– Очень хорошо, – кивнул водитель. – И еще приплатили за то, чтобы я больше в машину никого не взял.

Вместо ответа Марьяна зашелестела перед носом водителя денежной купюрой.

– Нет, – ответил шофер.

Добавилась вторая купюра.

– Нет! – еще решительнее отказался водитель. – Я пообещал!

– Нас всего трое, – сказала Филимонова, добавляя третью купюру.

– Ладно, – вздохнул шофер, – залезайте. И что всем вам понадобилось в этой глуши ночью? Не понимаю! И ведь на туристов вы совсем не похожи…

Марьяна подошла к Слюнько и Бубнову, стоявшим под дождем на почерневшем асфальте, и показала им на машину.

– Залезайте. И быстро! – сказала она.

Вторично ни того, ни другого просить не пришлось. Профессор и аспирант ринулись к грузовику, таща за собой скудный багаж.

– Кто это кричал? – спросила Виктория, дрожа.

– Не знаю, – сказал Бадмаев, обняв девушку за плечи. – Я думаю, что кто-то из наших – Курочкин, Иванов или Колбасова.

– Ты предполагаешь, что кто-то из них остался в живых? – тихо сказала Сушко.

– Думаю, да, – кивнул Юрий. – У меня сразу появилось предположение, что убийца мог забрать тела с собой потому, что ему нужно было свежее мясо, но не хотел тебе говорить.

– Для барионикса? – уточнила Сушко, снова начиная дрожать.

– Да, – кивнул Бадмаев. – Для барионикса. Но сейчас я думаю, что все было немного не так. Убийца забрал одного человека живым. Для того чтобы мясо было свежим.

Сушко в ужасе прикрыла рот рукой. На глазах у нее выступили слезы.

– Не может быть. Каким же бесчеловечным надо быть, чтобы так поступать! – вскричала она.

– К сожалению, это самый вероятный вариант, – сказал Юрий. – И нам надо найти предполагаемую жертву раньше, чем она станет обедом для динозавра.

– Туда ведет провод, – напомнила Виктория. – Это почти нить Ариадны.

– Я думаю, что ты права, – кивнул Юрий, – но путь, который мы нашли, непроходим. В колодец нам не спуститься.

– Надо найти другой путь вниз, – сказала Сушко, – наверняка он где-то есть.

Виктория и Юрий быстро пошли обратно, освещая путь фонариком. Они вернулись в комнату, от которой отходило много коридоров, как щупальца от тела спрута. Почти все туннели шли горизонтально, и только один уходил под углом вниз.

– Туда, – сказал Юрий.

Молодые люди пошли вниз, продолжая напряженно прислушиваться. Их шаги гулко разносились под сводами туннеля.

– Как бы не опоздать, – проговорила Виктория, – человек кричал. Может, злодей как раз убивал его? Или динозавр вылупился и уже терзает нашего несчастного коллегу своими страшными когтями?

Бадмаев вытер пот со лба. И первое, и второе предположения выглядели очень, очень страшными.

– В любом случае, мы сделаем все, что можем, – сказал он, – я только боюсь, что наш убийца так просто не сдастся. Я не верю, что ящик с камнями – единственная преграда на пути возможных преследователей.

В ту же секунду луч фонарика выхватил из темноты сплошную каменную стену. Дальше пути не было.

От яркого света у Евы заболели глаза. Девушка зажмурилась. Перед ее глазами плавали яркие круги. Когда зрение восстановилось, Ершова осмотрелась. Прямо под ее ногами лежал скелет. Череп таращился на девушку пустыми глазницами. Если бы Ева не была сотрудницей спецслужб, она бы закричала или заплакала. Вместо этого девушка попыталась определить, как давно умер этот человек. В кармане рюкзака нашлись посеревшие останки какого-то журнала, но ни названия, ни года выпуска ей разобрать не удалось. Часы на руке остановились на отметке без двадцати четыре. Мобильного телефона не было, каких-либо записей – тоже.

– Бедный парень, – проговорила Ева, – как же неудачно все для него сложилось.

Пообещав себе, что обязательно вернется сюда и похоронит погибшего туриста по-человечески, Ева поправила на лбу фонарик, повесила на плечо веревку и двинулась вперед. Шла она недолго. Сразу же за поворотом был завал. Ева стояла и со смешанным ощущением паники и ужаса смотрела на крупные валуны, преградившие ей путь – так же, как и несколькими годами раньше они преградили путь несчастному туристу, погибшему от голода и истощения. Несколько камней лежали чуть в стороне. Видимо, турист пытался копать, пока не выбился из сил.

Ева с трудом перевела дыхание. Ее сердце тяжело билось от страха. Она находилась в нескольких километрах от того места, где оставила раненого полковника, и шансов, что ее кто-то найдет, не было абсолютно никаких. Можно было попытаться вернуться обратно, но Ершова не сомневалась, что поступающая с поверхности вода уже поднялась настолько, что перекрыла проход.

Теперь Ева не могла пройти ни вперед, ни назад. Девушка тяжело вздохнула, засучила рукава и принялась разбирать завал.

– Куда это вы карабкаетесь? – громко спросил Игоря Георгиевича академик Защокин.

Его тон не предвещал ничего хорошего. Слюнько набычился. Марьяна залезла в кузов грузовика и села на свой чемодан. Теперь ее нельзя было бы сдвинуть даже подъемным краном.

– Мы заплатили, – язвительно пояснил Слюнько, – остальное вас не касается.

– Это наша машина! – взревел Защокин.

– Как бы не так, – отозвалась Филимонова, – она принадлежит тринадцатому АТП Краснодара, а вовсе не вам.

Было слышно, как Александр Павлович заскрежетал зубами.

– Пока вы не выйдете, мы никуда не поедем, – отрезал он.

– Ну и пожалуйста, – пожала плечами Марьяна и безмятежно посмотрела вдаль.

Пользуясь тем, что все отвлеклись на их перебранку, Бубнов подошел к Алене и нежно взял ее за руку. Юная Защокина ответила ему страстным взглядом и крепко сжала его пальцы.

– Мы едем вместе с вами, – шепнул девушке Дима, – ты рада?

– Очень, – ответила Алена и зарделась, как майская роза. – Я просто счастлива, что смогу узнать тебя поближе.

– Я тоже очень рад, – ответил Бубнов, сжимая запястье Защокиной. – Честно говоря, недавно я перенес большое любовное потрясение, но, когда я увидел тебя…

Аспирант запнулся. Алена смотрела на него блестящими глазами.

– И что – когда ты увидел меня? – спросила она тихо.

– То понял, что ранее у меня было всего лишь легкое увлечение. Зато теперь…

– Теперь все по-настоящему! – выдохнула девушка.

– Да!

В этот момент послышались звон, грохот и громкий мат. Бубнов и Алена посмотрели вниз. Один из коллег Александра Павловича таки вытолкнул из грузовика многострадальный чемодан профессора. Коньяк, чей запах к тому моменту стал несколько приглушенным, заблагоухал с новой силой. Что касается аппаратуры, то разбилось даже то, что еще каким-то чудом оставалось целым.

– Что ж вы ругаетесь нехорошими словами? – строго спросил академик профессора. – А еще ученый!

Вместо ответа разъяренный Слюнько схватил первый попавшийся чемодан из кучи вещей, принадлежавших криомедикам, и швырнул его за борт. Звон, грохот и мат в этот раз были даже громче, чем в предыдущем случае.

– Ну, это уж слишком! – взревел Александр Павлович.

– Вы первый начали! – закричал в ответ Слюнько, грозно хмуря брови и потрясая в воздухе кулаками.

– Никто вас не звал в нашу машину! – не сдавался Защокин. – Вылезайте!

– Ой, – вдруг сказал кто-то, – посмотрите. Они целуются!

Пользуясь тем, что на них никто не смотрит, Бубнов и Защокина слились в страстном поцелуе.

– Ну надо же! – сказала Виктория, стоя у сплошной скальной стены. – Я надеялась, что здесь есть проход. Что же нам теперь делать?

Вместо ответа Бадмаев принялся исследовать стену, нажимая то на один, то на другой выступ. Потом он лег и провел ладонью у пола, отыскивая сквозняк.

– Глухо, – покачал он головой, вставая, – это сплошной каменный мешок. Надо идти назад и исследовать другие галереи. Вдруг проход отыщется?

– А если не отыщется, – сказала Сушко, – прыгнем в колодец?

Юрий ничего не ответил. Они вернулись в круглую комнату.

– В какой туннель пойдем теперь? – спросила Виктория, глядя на черневший перед ней ряд совершенно одинаковых провалов.

– Надо отметить те, в какие мы уже ходили, – предложил Бадмаев, узкие глаза которого светились в темноте, как у кота.

Ботаник поднял с пола камешек, подошел к туннелю, из которого они только что вышли, и хотел было поставить на краю штрих, но вдруг удивленно присвистнул.

– Что там? – всполошилась Виктория.

– Тут уже стоит штрих, – ответил Юрий, – кто-то изучал все эти галереи до нас.

– И что? – спросила девушка, подходя к Бадмаеву и прижимаясь к его широкому плечу. – Что это значит?

– Это значит, – ответил ботаник, – что нам надо идти в тот единственный коридор, где не будет отметки.

Светя фонариком, накал которого постепенно слабел, они изучили стены возле входов в туннели. Оказалось, что штрихов нет около трех из них.

– Вот сюда и пойдем, – сказал Юрий.

Они взялись за руки и пошли по галерее, которая быстро сужалась. Потянуло сыростью. Коридор спускался вниз. Кое-где пол был покатым, кое-где встречались ступеньки. Бадмаев обратил внимание на небольшие ниши в стенах, расположенные у самого пола.

– Что это, как ты думаешь? – спросил он девушку.

– Не знаю, – призналась Виктория, ощупывая одну из ниш, – может, тут что-то хранилось?

– Скорее всего, взрывчатка, – сказал Юрий. – Думаю, что этот коридор был в свое время заминирован на случай, если неприятель попытается его захватить.

– А это, в свою очередь, говорит о том, что он ведет наружу, – подхватила Сушко. – Иначе во взрывчатке не было бы никакого смысла.

– Точно, – кивнул Бадмаев. – Скорее всего, мы скоро выйдем на поверхность.

Туннель становился все уже. Вскоре Виктория и Юрий протискивались в него боком. Внезапно Бадмаев, шедший впереди, остановился. Сушко уткнулась носом в его спину и тоже затормозила.

– Теперь иди аккуратно, – сказал ботаник, – впереди выход.

– И что? Почему аккуратно? – не поняла Виктория, поправляя очки.

– Туннель выходит прямо на скальный карниз, – пояснил ботаник.

Они медленно выползли на край туннеля и остановились. Перед Юрием и Викторией была пропасть. На вершине скалы стояло черное здание биостанции, в котором больше не осталось ни одного живого человека.

– Туннель выходит прямо в середину скалы, – сказала Виктория, лежа на краю и глядя вниз. – Странно.

– Ничего странного, – покачал головой ботаник, – может, в давние времена тут был какой-нибудь проход или каменная полка, по которой можно было спуститься вниз.

– А может, этот выход использовался как бойница, – предположила Сушко.

– В любом случае, это не то, что нам нужно, – ответил Бадмаев. – Надо возвращаться.

Задерживая дыхание и втягивая животы, молодые люди вернулись в круглую галерею, надеясь попытать счастья в двух других туннелях, не отмеченных штрихами.

Ева отбрасывала в сторону камень за камнем. Иногда часть стены обрушивалась вперед, и Ершова отпрыгивала назад, стараясь, чтобы тяжелые валуны не упали ей на ноги. Шершавые булыжники были тяжелыми, девушка обливалась потом. Она очень устала и старалась не останавливаться, чтобы не свалиться.

– Если я упаду, то больше не встану, – понимала Ершова, – поэтому падать нельзя.

Она оттаскивала камни в сторону один за другим. Некоторые валуны были так велики, что их приходилось откатывать, потому что поднять их не было никакой возможности.

– Я думаю, что погибший бедняга таскал камни, пока не умер, – пробормотала Ева, – он не смог раскопать проход. Скорее всего, такая же участь ждет и меня. Но все равно, сдаваться нельзя. Буду таскать камни до последнего вздоха!

Ева стиснула зубы и продолжила разбирать стену. Камни были сухими, с острыми краями, и вскоре руки девушки покрылись кровавыми волдырями.

– Ну почему только меня потянуло на работу в ФСБ, – вздыхала Ершова, – могла бы стать, например, учительницей младших классов или врачом в поликлинике. И не пришлось бы мне таскать камни и висеть головой вниз, зацепившись ногой за корни, тонуть в грязи…

Девушка вздохнула и оттащила еще один камень. По мере того как она прокапывала себе проход, сзади росла каменная стена. Ева в буквальном смысле этого слова закапывалась в кучу булыжников.

– Надо было относить их подальше, – сказала себе Ершова, – а то мне скоро некуда будет складывать камни.

Подумав, девушка сменила тактику. Теперь она не убирала все подряд камни из туннеля, а снимала верхний слой, добиваясь того, чтобы можно было проползти под самым потолком. Но, несмотря на все ее усилия, булыжники никак не заканчивались. Лампочка светила ярко. В ее лучах светло-бежевый известняк походил на бисквит.

– А на вид совсем не страшно, – сказала самой себе Ева, – и вода есть, и воздух. Но никак не выбраться.

Девушка заметила, что она плохо слышит. Она отложила в сторону камень и хорошенько поковыряла у себя в ухе. Отвалился большой кусок сухой грязи. Ева тут же начала слышать лучше. Руки у нее начали саднить все сильнее. Несколько пузырей лопнуло. Потекла кровь. Она была красной, горячей и падала яркими алыми каплями на бежевые камни. Ершова сняла с себя майку, порвала ее на две части и обмотала обрывками ладони. Тряпочки тут же пропитались кровью. Ева продолжила перекладывать камни, мужественно игнорируя боль и дикую усталость. Ее руки уже перестали подниматься, все чаще она катила или тащила камень вместо того, чтобы поднять его. Надежды таяли. Конца завалу видно не было.

Наконец Ершова не выдержала. Она села на каменный пол, усеянный обломками известняка, откинула назад голову с темными короткими волосами, заляпанными присохшей грязью, и уронила на колени тонкие смуглые руки.

«Все», – подумала Ева.

И в этот момент она услышала совсем рядом чей-то дикий крик.

– Немедленно отойдите от нее, – скомандовал Слюнько, показывая пальцем на Алену. – Она из лагеря наших конкурентов! Как вы вообще могли заинтересоваться девушкой, которая является дочерью криомедика?

Последнее слово профессор выплюнул, словно это было ужасное ругательство.

– Алена, – строго вещал Александр Павлович с другой стороны, – немедленно оставь этого молодого человека! Ты же дочь академика. Ты могла бы выбрать любого. Принца какого-нибудь. А ты что делаешь? С лохматым аспирантом связалась? Да еще и с орнитологом!

Опустив голову, Защокина отошла от Бубнова. На ее глазах выступили слезы.

– И учти, я никогда, никогда не одобрю этот союз, – добавил академик.

По щеке Алены поползла одинокая капелька. Дима бросился было ее утешать, но на его пути встал Игорь Георгиевич.

– Подумайте о Маше, оставшейся в общежитии, – строго сказал он, – ведь вполне может статься, что она передумает уходить к Пете и вернется к вам. Особенно если все узнают о том, что именно вы сделали крупное научное открытие.

– Какое открытие? – не понял аспирант.

– Ну, я не знаю пока, какое, – пожал плечами Игорь Георгиевич, – какое-нибудь! Это от вас зависит! Правда, если вы будете продолжать думать о девушках, а не о науке, то, конечно, никакого открытия вам не видать, как своих ушей.

Сам Слюнько в глубине души мечтал получить Нобелевскую премию.

– К сожалению, ни о каком открытии пока речи идти не может, – язвительно напомнил Защокин, – яйцо украдено.

Все дружно насупились.

– Надо ехать и искать его, – пожала плечами Филимонова, – какой смысл сейчас ссориться? Прежде надо найти яйцо.

– Если бы яйцо было хоть чуть-чуть радиоактивным, мы могли бы найти его по следу, – вздохнул молоденький парень с усиками. Он глядел на Защокина с восхищением.

– А вы думаете, что оно таки радиоактивное? – переспросила молодого человека Марьяна.

Разговор незаметно для участников беседы входил в мирное конструктивное русло.

– Нет, – покачал головой парень и разгладил усы, – мы, разумеется, не верим во всю эту чушь о внеземном происхождении яйца. Без сомнения, это наш простой российский динозавр, вполне аутентичный. Но тот факт, что он много миллионов лет пролежал в леднике, мог изменить его радиоактивность.

– Каким это образом? – не понял Слюнько. – Камни вот лежат миллионы лет, и никакой особенной радиоактивности в них нет.

И он показал на щебень, насыпанный вдоль обочины.

– Мы не думаем, что яйцо – радиоактивное, – пояснил Защокин, причем на этот раз он не кричал, а говорил вполне спокойно, – просто мы на это надеемся. Это помогло бы нам легко установить, куда его унесли.

– Да, отследить радиоактивный след легче легкого, – кивнул профессор, – но я бы на это не надеялся. Думаю, что ничего подобного там нет.

– Если честно, я тоже так считаю, – пояснил Александр Павлович. – Но это легко выяснить. Как только мы приедем на биостанцию, то решим этот вопрос. Правда, там, как я понял, кроме похищения яйца, возникли еще кое-какие проблемы.

– Какие? – спросили Слюнько и Марьяна, поочередно вылезая из кузова грузовика.

– На биостанции совершено убийство, – ответил Защокин.

Его голос прозвучал зловеще.

– Ах! – воскликнула Филимонова.

– Какой кошмар! – проговорил Слюнько, сильно побледнев.

– И мы туда едем? – с ужасом проговорил было Бубнов, но наткнулся на взгляд Алены и тут же постарался придать своему лицу мужественное и решительное выражение.

– Погиб орнитолог, – продолжил академик, – когда мы погрузим все наши вещи, я позвоню своим знакомым в ФСБ и узнаю подробности этого происшествия, – сказал он.

Дождь лил не переставая. За горизонтом продолжало громыхать.

Непосредственный начальник Владимира Евгеньевича Рязанцева сидел перед президентом Российской Федерации, уткнувшись глазами в стол.

– И как это называется? – строго спросил президент. – Все новостные каналы заполнены информацией о том, что яйцо пропало. А ведь я просил вас, лично вас, направить на биостанцию людей для охраны раритета!

Начальник опустил голову еще ниже.

– Я сделал все возможное, – сказал он. – На объект были направлены двое лучших наших сотрудников. Если они не смогли сохранить яйцо в целости и сохранности, то никто бы не смог.

– Ваши люди сейчас на станции? Они выходят на связь? – спросил президент, уперев взгляд в собеседника. – Мне только что звонил министр внутренних дел. Там убили человека, после чего связь с биостанцией прервалась. Никто не знает, что там происходит в настоящий момент. Поэтому я и спрашиваю, где ваши люди?

Шеф Рязанцева покраснел до корней волос.

– Видимо, – ответил он, – они еще не добрались до цели. Я ожидаю, что они объявятся в самое ближайшее время. Дело в том, что после обвала на дороге биостанция оказалась отрезанной от внешнего мира. Добраться до нее можно только пешком. А в этом регионе бушует страшная буря.

Он опустил голову еще ниже.

– Ладно, будем ждать, – сухо сказал президент, – но имейте в виду, что если яйцо не найдется, вы напишете заявление об отставке.

Начальник Владимира Евгеньевича уныло кивнул, попрощался и вышел. Чувствовал он себя неважно.

Второй коридор, не отмеченный штрихом, был сырым. На стенах рос мох. Виднелись влажные потеки. Возле стенки пробежал большой паук. Виктория вздрогнула.

– Будь осторожна. Скорее всего, он ядовит, – сказал Юрий, – хоть я и ботаник, но мне это насекомое не нравится.

– Тут бы Курочкин мог что-то подсказать, – вздохнула Сушко, – но, к сожалению, неизвестно, где он сейчас находится.

– Может, это он кричал? – предположил Бадмаев. – Может, он вообще – не жертва преступления. Возможно, наш энтомолог погнался за какой-нибудь особо интересной шести– или восьминогой тварью, потерял ориентировку и заблудился. И все это произошло вполне добровольно.

– И как нам теперь его искать? – спросила Сушко. – Тоже покричать?

– Опасно, – отрицательно покачал головой Бадмаев, – нас может услышать убийца. А он где-то здесь. Он даже провод сюда, вниз, протянул. Где-то неподалеку его логово. Комфортное, со светом и электричеством. В логове – инкубатор. А в инкубаторе – яйцо.

Юрий замолчал, повернулся и пошел дальше. Девушка последовала за ним. Она внимательно смотрела по сторонам, но паука нигде не было видно.

«Большой, черный, мохнатый, омерзительный, – думала Виктория, – что он здесь ест? Вернее, кого? Мух что-то не видно».

На секунду Сушко стало жаль, что она специализировалась на изучении млекопитающих, а не насекомых. Тогда бы она знала о пауках все. Бадмаев подошел к стене и посветил на известняк. Здесь он был не привычного светло-бежевого цвета: потемнел и был весь в грязных разводах. Кое-где рос лишайник.

– Это вид Lichenes, отряд Collema, – сказал Юрий. – Они любят влагу и темноту.

Они прошли еще несколько десятков метров. Коридор петлял, то забираясь вверх, то опускаясь вниз, и становился все уже. С потолка свисала какая-то темная бахрома, похожая на обрывки ткани.

– Какие интересные экземпляры, – сказал Бадмаев, – это так называемые «кустистые» лишайники, но они, насколько мне известно, являются светолюбивыми. Видимо, это какой-то особый подвид.

Юрий поднял фонарик и посветил на потолок. Среди темной, осклизлой и похожей на извлеченные из аквариума водоросли растительности красовался мохнатый паук.

– Ого! – сказал Бадмаев. – Да они, оказывается, сидят на потолке. Надо быть аккуратными, а то, возможно, эти твари именно так и атакуют свою добычу, прыгая сверху.

Сушко испуганно втянула голову в плечи.

– А почему в других туннелях такого нет? – спросила она. – Там пусто!

– Сочетание факторов, – ответил Бадмаев, – судя по всему, этот коридор выходит на поверхность возле ручья. Тут постоянно сыро. Насекомые и животные легко проникали в туннель, где со временем сложилась уникальная биосистема. Жаль, что я не знал об этом месте раньше. Тут невероятные лишайники!

Через несколько минут молодые люди вышли из туннеля под дождь. У их ног тек ручей, превратившийся из-за ливня в полноводную реку.

Крик затих. Короткие волосы Евы, несколько секунд стоявшие дыбом, опали. Девушка вскочила. Она тяжело дышала. Все органы чувств у нее были предельно напряжены.

– Что это? – одними губами проговорила Ершова. – Кто это кричал? И совсем близко!

Забыв об усталости, девушка принялась отшвыривать прочь камни и откатывать в сторону валуны.

– Если бы дело происходило далеко, я бы не услышала крика, – приговаривала Ева, напряженно работая, – скалы замечательно поглощают звуки.

Тряпки, которыми она обмотала руки, пропитались кровью. Каждый раз, когда Ершова касалась ладонями камней, на них оставался алый след. Луч от шахтерского фонарика ярко освещал известняковые стены туннеля. Еве попался особо крупный валун, перегородивший коридор. Девушка убрала все мелкие камни, потом откатила крупные. Валун стоял посреди туннеля, уперевшись в пол, стены и потолок.

«Ну и что же мне теперь делать?» – растерянно подумала Ева.

Она поковыряла справа от камня. Между стеной и застрявшим валуном образовалась щель. Она пробила завал насквозь, но у девушки не было возможности убрать со своего пути последний камень. За этой преградой царила темнота. Ершова прижалась лицом к щели и заглянула в проем. Ей показалось, что в глубине пещеры она видит что-то багрово-красное.

«У меня галлюцинации», – подумала Ева, тряхнув головой.

Она выключила шахтерский фонарик. Наступила тьма. Потом девушка еще раз приникла лицом к щели. В круглой пещере, отгороженной от Евы валуном, стоял стол, а на нем – две тусклые красные лампы. Они бросали кровавый отблеск на какой-то круглый гладкий предмет, который, казалось, был сделан из мрамора.

– Яйцо, – тихо прошептала Ершова. – Это яйцо!

У нее перехватило дыхание. Яйцо было огромным.

– Барионикс, – сказала Ева, – я случайно наткнулась на него! Кто-то украл яйцо и спрятал его в пещере.

Где-то вдали послышался шелест шагов. В каменную комнату, где лежало яйцо, вошла какая-то тень, но света, который давали инфракрасные лампы, не хватало для того, чтобы полностью осветить человека.

«Вот он, похититель, – подумала Ершова. – А теперь мне надо подождать, пока он выйдет, прорваться в комнату и устроить там засаду».

Девушка затаилась, стараясь не дышать. Темная тень протянула руку и погладила матовую поверхность яйца.

Грузовик выехал из Краснодара около трех часов ночи. Шел дождь. Ученые кутались в полиэтилен. Ящики с оборудованием грохотали, когда машина подскакивала на ухабах. Марьяна незаметно проверила, на месте ли алмазный резак и компактная лазерная установка. Все было в полном порядке. Слюнько и Защокин беседовали, привалившись к борту грузовика. Разговор их протекал вполне мирно. Алена сидела рядом с отцом и смотрела на Бубнова, бросавшего на девушку страстные взгляды, но не смевшего пересесть поближе. Подчиненные академика дремали, убаюканные дорожной тряской.

– Там ужас что происходит, – говорил Защокин, – сначала, оказывается, директор биостанции, некая Анастасия Геннадиевна Колбасова, позвонила в УВД города Туапсе и сообщила о том, что у них произошло убийство, а яйцо похищено, а потом связь и вовсе прервалась. Сколько на станцию ни звонят, там никто не отвечает.

– А как к ним можно позвонить? По спутниковой связи? – спросил Слюнько.

– Да, у них телефон системы «Иридиум», он работает повсюду в мире, – пояснил академик. – Мы можем хоть сейчас туда позвонить.

Трясясь на ухабах и не попадая пальцами в клавиши, академик набрал номер. Трубку никто не снял.

– Не отвечают, – вздохнул Защокин, – это кошмар, что творится! Такое впечатление, что там все умерли. Кстати, вы, наверное, знаете, что дорогу на биостанцию несколько дней назад завалило и что нам придется идти пешком и тащить на себе все оборудование?

– Нет, я этого не знал, – ответил профессор, – но теперь в курсе. Ничего, дойдем. Мы можем взять часть вашего оборудования, наши чемоданы почти все пропали.

Бывшие непримиримые оппоненты повернулись друг к другу и крепко пожали руки.

– Я думал, что надо бы переждать непогоду, – сказал Александр Павлович после паузы, – но на биостанцию надо попасть как можно скорее. Конечно, яйцо украдено, но мы хотя бы сможем собрать мельчайшие частички скорлупы, оставшиеся на том месте, где оно лежало. У нас в составе команды есть физик, который может провести исследования. Кроме того, мы взяли с собой генетика. Если мы обнаружим хоть мельчайшую частичку скорлупы, он сможет выделить и проанализировать ДНК барионикса.

Слюнько пристыженно молчал. Он, конечно, тоже вез кое-какое оборудование, но экипировка криомедиков была на порядок серьезнее.

– Кстати, – спросил Защокин, – вы уверены, что это именно барионикс? Вся мировая пресса цитирует в этом вопросе вас. Но я, если честно, не уверен, что тип динозавра был определен правильно.

Слюнько слегка покраснел. Его брови воинственно наморщились, но почти сразу же вновь расслабились.

– Нет, – признался наконец профессор, – конечно, я не уверен. Да и откуда мне знать наверняка, что там внутри? Может, там детеныш атлантов? Может, там вообще нет ничего живого, а лежит бомба с часовым механизмом на десять миллионов лет! А может, там внутри зародыш ма-а-а-ахонького цыпленка, и яйцо просто разбухло до невероятных размеров из-за постоянного пребывания в сырости.

Защокин захохотал. Слюнько тоже затрясся от смеха. В этот момент машина резко дернулась вправо, ее тормоза завизжали, грузовик запрыгал по ухабам, а потом клюнул кабиной вниз и остановился. Все кинулись к бортам. Машина стояла, упершись радиатором в кювет. Из-под капота валил пар. Вокруг, громко чавкая сапогами, ходил водитель.

– Наверное, патрубок лопнул! – прокричал он. – Сейчас изолентой замотаю.

Водитель распахнул капот. Оттуда вырвалось большое облако пара. С неба лил дождь. Шофер испуганно посмотрел вверх и захлопнул капот.

– Нужно подержать полиэтилен, – крикнул он, – пока я починю агрегат. А то сейчас тут все водой зальет, и аут. Копец!

Алена, Бубнов, молоденький парень с усиками и молчаливый бородач, оказавшийся физиком, растянули над капотом кусок полиэтилена. Их ноги почти мгновенно ушли в грязь по колено. Вся четверка подняла руки вверх и замерла, напоминая то ли атлантов, то ли кариатид. Вода лилась по их рукам, затекала в рукава, неприятно холодила поясницу и стекала в обувь. Впрочем, обувь и так была утоплена в грязи.

– А долго стоять? – робко спросила Алена.

– Я замотаю изолентой патрубок, и все, – хмуро сказал шофер. – Сразу же поедем.

– А как же мы отсюда выедем, – прогудел бородатый физик, – если даже колес не видно, так глубоко они ушли в грязь.

– Будем толкать, – грустно сказала Алена, – а что еще нам остается?

– Толкать? – испуганно воскликнул Бубнов. – Насколько я помню, «ЗИЛ-310» весит несколько тонн.

Алена бросила на него удивленный взгляд. Дима тут же изобразил на лице крутость настоящего мачо.

– Ну что нам несколько тонн, – пожал он плечом, – вытолкаем, конечно.

Бородач посмотрел на Диму внимательнее. Его умные глаза сузились.

– Меня зовут Миша, – сказал он, – Миша Манусевич. Я физик из Обнинска. Меня привлекли к проекту исследования яйца динозавра в последнюю минуту.

– Очень приятно. Дима! – сказал Бубнов. – Я аспирант профессора Слюнько.

Водитель ковырялся в капоте. Оттуда все еще шел пар. У четверки, державшей полиэтилен в вытянутых вертикально вверх руках, постепенно затекли все мышцы.

– Еще чуть-чуть, и я уроню свой край, – сказала Алена. – Я уже рук не чувствую.

– Держись, – сказал Манусевич, – в кузове остались только женщина и двое пожилых мужчин. То есть кадровый запас весьма ограничен. Предлагаю еще немного потерпеть.

Его худенький коллега с усиками громко скрипел зубами. Это был высокий и тощий молодой человек, который в школе на физкультуре отличался тем, что не мог не только ни разу подтянуться, но и даже просто висеть на турнике. Впрочем, хилый юноша был круглым отличником, и ему многое прощалось. Сейчас, стоя с полиэтиленом в руках, он скрипел зубами и жалел, что не делал зарядку.

«Я не уроню, я не уроню, – думал он. – А то ведь вся вода выльется на двигатель, карбюратор, свечи и провода. И все! Больше мы уже точно никуда не поедем».

Он скосил глаза на Манусевича, но физик стоял спокойно, не дрожал, не бледнел, и дышал, как обычно. Молодой человек с усиками уже еле держался.

«Ну как же я могу отпустить сейчас пленку или позвать на помощь, если даже Алена держится», – думал талантливый хлюпик, чувствуя, что у него немеет правая рука.

Дождь все продолжался. В центре полиэтилена, который держала четверка, собралась большая лужа. Водитель что-то ожесточенно ремонтировал.

– Тяжело? – сочувственно спросила Алена Бубнова.

Ее светлый хвостик намок и теперь висел сосулькой.

– Нормально, – ответил Дима, испытывая сильное желание бросить проклятый полиэтилен, развернуться и уехать прочь.

Трудности всегда вызывали в нем раздражение. Он чурался какой-либо работы, предпочитая ее имитировать. Обычно Бубнов говорил то, что от него хотели слышать другие, а если его просили помочь, он не отказывался, а просто находил причину, по которой не мог это сделать. Например, говорил, что у него болит голова. Если надо было напрячься, у Бубнова сразу же находилось множество разных дел – все срочные. В Академии наук, где вполне можно было существовать, годами ничего не делая, он чувствовал себя неплохо. Но сейчас, с полиэтиленом в руках, он понял, что научная работа – это иногда совсем не то, что он себе представлял. Аспирант поглядел на Алену, мужественно державшую пленку в трясущихся от напряжения руках, на Манусевича, явно работавшего за двоих, так как бледный усатый юноша не столько поднимал полиэтилен, сколько держался за него, и начал прорабатывать пути отхода.

Как ни нравилась ему Алена, самого себя Бубнов любил гораздо больше. Его стихией были эмоции, страдания, томные взгляды, но не реальные действия. С полиэтиленом в руках, под холодным дождем и с ногами, по колено ушедшими в грязь, вся любовь к Алене в нем испарилась без следа точно так же, как и интерес к таинственному кольцу, охватывающему кость ископаемой лапы барионикса. Бубнова ничего больше не интересовало. Ему хотелось покоя и комфорта. Напрягаться он не мог, не умел и не желал.

– А-а-а-а-а! Ой! – взвыл Дима, бросая полиэтилен и сгибаясь в три погибели.

Алена ринулась к повисшему в воздухе краю и успела перехватить его. Теперь она стояла, держа пленку двумя разведенными в стороны руками, и покачивалась от напряжения.

– Что такое? Что? Тебе плохо? – взволнованно спросила девушка аспиранта, пытаясь одновременно смотреть на Диму и держать пленку.

– Аппендицит, – простонал тот притворно. – Надо срочно в больницу!

Он добрался до дороги и, картинно воя и корчась, упал у колеса «ЗИЛа». Бубнов вполне мог упасть и прямо в грязь, но ему стало жаль одежду. Увидев, что над ним склонилось испуганное лицо Марьяны Филимоновой, он страдальчески закрыл глаза, имитируя обморок.

– Ну, пойдем назад, – сказал Юрий, увлекая Викторию от ручья обратно в поросший лишайником туннель.

Девушка последний раз глубоко вдохнула горный воздух, так контрастировавший с затхлой атмосферой подземелий, и нырнула в коридор вслед за Бадмаевым.

– Давай руку, – сказал молодой человек.

Сушко вложила пальчики в его широкую ладонь. Длинные и влажные отростки лишайника, свисающие с потолка, коснулись уха девушки. Ощущение было омерзительным. Виктория наклонилась.

– Сейчас пойдем исследовать третий туннель, – сказал Юрий, уходя все дальше и дальше от входа. – Может, там нам повезет.

В этот момент на шею Сушко что-то прыгнуло. Острые лапки крепко вцепились в волосы и кожу Виктории. Девушка попыталась вздохнуть, но горло ее перехватило паникой.

– Что случилось? – спросил ботаник, останавливаясь. – Что с тобой?

Он направил желтый луч фонарика на девушку.

– Паук! – воскликнул ботаник. – Не двигайся.

Прямо на шее Сушко, шевеля отвратительными черными конечностями, сидел паук. Виктория сжалась, пытаясь исчезнуть, спрятаться, раствориться в камнях, сделать все, что угодно, но только избавиться от ощущения смертоносного комка на шее. Казалось, паук, шевеливший всеми своими восемью ногами, наслаждался ужасом своей жертвы.

– Не дергайся, – попросил девушку Юрий еще раз, – может быть, он уйдет.

Но паук не уходил. Он слегка переместился и, расположив брюшко со смертоносным жалом прямо над пульсирующей на шее веной, казалось, ждал. Бадмаев сжал кулак.

– Это рискованно, – сказал он подруге, – но другого выхода нет. Сейчас я попытаюсь сбить его на землю. Постарайся не двигаться!

Юрий коротко размахнулся, но за мгновение до того, как рука Бадмаева смела паука на пол коридора, насекомое вонзило острое ядовитое жало глубоко в кожу Виктории.

Ева, не отрываясь, смотрела на тень, которая, погладив яйцо, выскользнула из каменного мешка. В комнате стояли стол и стул. В углу расположился ящик и на нем – электрический чайник. Вился черный провод.

«Мне надо попасть туда. И как можно быстрее! Нужно забрать яйцо, выбраться на поверхность и вызвать подмогу, которая вытащила бы Володю из ловушки», – думала Ершова, ощупывая края щели. Она вернулась к рюкзаку погибшего туриста. Там, в специальном кармашке, лежали альпеншток и набор альпинистских крючьев. Ева взяла один крюк, повесила на плечо альпеншток и, не зажигая света, подобралась к валуну, перегородившему туннель. Там она поставила стальной крючок под углом к булыжнику и принялась бить по нему тупым концом альпенштока, используя его в качестве молотка. Почти сразу же от известняка откололся довольно приличный кусок.

«Надо работать быстрее, – думала девушка, – ведь он может вернуться в любой момент. Преступник сразу увидит, что в стене появилось отверстие».

Ева совершенно не представляла, что и как произошло на биостанции. Существовала вероятность, что никакого похищения и не было, а яйцо перенесли сюда сами сотрудники станции, чтобы защитить его от неблагоприятных внешних воздействий. Впрочем, Ершова считала эту версию маловероятной.

«Это логово похитителя, – рассуждала она, – и редкостная удача, что я случайно наткнулась на него. Все-таки защита яйца – это наша с Володей главная задача на сегодняшний день».

При мысли о раненом женихе, которого она оставила в бедственном положении, сердце Евы заныло. Девушка приставила к камню стальной крюк и снова негромко застучала по нему молотком. Отвалился еще один кусок камня неправильной формы. К счастью, известняк довольно легко крошился. Ева долбила и долбила камень, время от времени останавливая работу и чутко прислушиваясь, но похититель не возвращался. Огромное яйцо тускло светилось в темноте. Оно было частично розовым, частично красным, а внизу, у самого ложа, и вовсе багрово-черным. Ершова долбила и долбила камень, откалывая от него куски, пока отверстие не стало достаточным для того, чтобы в него протиснуться.

– Еще не хватало застрять, – пробормотала Ева, пролезая в нишу.

Бесшумно, как большая кошка, она прошлась по пещере. Кроме инкубатора, в логове были стул, стол, электрический чайник, чашка со щербатым краем, пачка заварки, сахар в пакете, несколько пакетов быстрорастворимой овсянки. Желудок девушки тут же свело от голода, но она понимала, что медлить нельзя. Прислушиваясь, Ершова взяла яйцо в руки и чуть не упала.

Оно весило килограммов восемь.

«Хорошо хоть, что я не уронила его», – подумала Ева, вытирая со лба пот и прижимая огромное яйцо к животу. Внутри явственно ощущалась жизнь. Что-то пульсировало, двигалось, дышало внутри.

Ершова залюбовалась яйцом и не сразу услышала шаги. Похититель яйца возвращался в самый неподходящий момент.

Охнув, Виктория упала на известковый пол. Мохнатый паук соскочил с ее шеи и откатился было в сторону, но тут его раздавила нога Бадмаева. К сожалению, помочь Сушко это уже ничем не могло. Сознание девушки почти мгновенно затуманилось: жало паука попало ей в вену.

– Я умираю, – тихо сказала Виктория, глядя на зоолога широко раскрытыми глазами. – Я умираю, Юра.

Бадмаев наклонился к подруге и принялся высасывать яд из места укуса, но отраву уже вовсю разносила кровь, циркулирующая по организму. Руки девушки похолодели, в конечностях начались мелкие судороги, а кожа побледнела. Юрий смотрел на нее в полном отчаянии.

– Я сейчас, – сказал он, повернулся и побежал по туннелю.

В аптечке, хранившейся на биостанции, был антидот. Бадмаев мчался по туннелю, зная, что опаздывает, и понимая, что других шансов выжить у Виктории все равно нет. Он летел вперед, касаясь рукой стены коридора, выбежал в круглую галерею, откуда щупальцами спрута расходились туннели, и помчался вверх по узким, неровным и щербатым ступенькам.

– Только бы она не умерла, пока я не вернусь, – бормотал Юрий.

Одним махом распахнув тяжелую дверцу, отделявшую подвал от здания биостанции, ботаник выбежал в холл, мельком взглянул на тело Шварца, все еще лежавшее у стены и завернутое в оранжевый плащ, и ринулся на второй этаж, где хранилась аптечка. Он сорвал со стены шкафчик, на котором был нарисован красный крест, и распахнул его. Юрий помнил, как выглядели ампулы антидота и где они лежали.

Но сейчас их на месте не было.

В отчаянии Бадмаев вытряс все из шкафчика и, усилием воли уняв дрожь в руках, перебрал одно за другим лежавшие в нем лекарства. Но он не ошибся. Противоядия не было!

– Спасите! Помогите! – выл Бубнов, хватаясь за правую сторону живота. – У меня аппендицит!

Алена, хилый молодой человек с усиками и Манусевич продолжали держать полиэтилен в дрожавших от напряжения руках.

– Сейчас, сейчас! – приговаривал водитель. – Я уже почти замотал патрубок! Сейчас мы машину вытолкаем и молодого человека отвезем в больницу!

Такой вариант Диму вполне устраивал.

«Вот и хорошо, – подумал он, – я пока полежу в больничке, а вы займетесь поисками яйца. А потом, когда вы все сделаете, я выпишусь и тоже примажусь к когорте победителей».

И Бубнов принялся стонать и кататься по асфальту с удвоенной силой, с затаенной гордостью думая о том, что он таки великий артист.

– Какой ужас! – причитала Филимонова, глядя на аспиранта испуганными глазами. – Приступ аппендицита, это же кошмар! Надо срочно в клинику!

Белый как мел Слюнько взял Бубнова за руку и измерил ему пульс.

– Тахикардия, – проговорил Игорь Георгиевич.

Дима изобразил, что он задыхается и вот-вот потеряет сознание. В результате он добился того, что Филимонова, Слюнько и Защокин чуть не скончались от ужаса, глядя на его, Бубнова, мучения.

– Сейчас, сейчас! – бормотал водитель, понимая, что дело плохо.

Они уже находились на том участке дороги, который вел к биостанции и был отрезан камнепадом. До кучи булыжников, где ранее повредил ногу Рязанцев, оставалось не более семи-восьми километров.

– Мы не можем поймать машину, тут никто не ездит, – сказала Марьяна. – Варианта всего два. Либо наш грузовик все-таки ремонтируется и мы везем на нем Дмитрия в клинику, либо несем его туда на носилках.

В этот самый момент шофер закончил обматывать патрубок и опустил капот. Худощавый молодой человек с усиками, Миша Манусевич и Алена опустили вниз полиэтилен, который ранее держали в дрожавших от напряжения руках, и окружили страдающего Бубнова.

У Алены на глазах выступили слезы. Она опустилась перед аспирантом на колени и взяла в свои руки его ладонь.

– Он очень горячий, – сказала Защокина, – прямо-таки весь горит.

«Это я просто вспотел, пока держал полиэтилен», – подумал Дима.

За их спинами «ЗИЛ» взревел двигателем, но не двинулся с места. Колеса грузовика бешено вращались, расплескивая грязь, но он не только не продвигался вперед, но и, казалось, отъезжал назад.

– Он закапывается все глубже, – сказал Манусевич.

– Грузовик надо толкать, – добавил парень с усиками и замахал своими руками-палочками. – И подкладывать под колеса ветки, кирпичи и доски. Правда, – признался он, слегка сконфузившись, – в этом вопросе я глубокий теоретик.

В этот момент из кабины высунулась голова водителя.

– Молодежь, подтолкните! – закричала голова.

Бубнов с интересом наблюдал за этой картиной, не забывая время от времени закатывать глаза и стонать.

Алена, Леша и Миша кинулись толкать грузовик, по колено увязая в грязи. Упереться им было совершенно не во что, поэтому молодые люди скользили и падали в черно-рыжее месиво, а потом вновь поднимались и принимались подталкивать «ЗИЛ» вперед.

Машина при этом не продвигалась ни на сантиметр.

– Ну давайте, давайте! – подбадривал молодых людей шофер.

Вдруг из-под капота вновь вырвалась струя пара.

– Ах, чтоб ему, – выругался водитель, заглядывая под капот, – опять патрубок лопнул, не выдержал нагрузки. Но ничего, сейчас я его замотаю еще крепче.

– Нет, так не пойдет, – сказала Марьяна, глядя на аспиранта, – неизвестно, сколько времени займет повторный ремонт патрубка, а также непонятно, удастся ли вытолкнуть отсюда грузовик. А в случае аппендицита дорога каждая минута, у Димы может развиться перитонит. Поэтому, думаю, его надо нести. На носилках. До Краснодара.

Профессор Слюнько выступил вперед.

– Я готов, – сказал он.

– А как же барионикс? – спросила его Филимонова.

– Барионикс бариониксом, – сказал Игорь Георгиевич, – но тут на кону стоит человеческая жизнь. Поэтому ты иди с Защокиным и его сотрудниками, а я доставлю в больницу Бубнова. Это мой долг. Я несу за него ответственность.

Бубнов, притворно корчившийся на мокром асфальте, от удивления вытаращил глаза. Он никак не ожидал от своего научного руководителя такого благородства.

– Я тоже буду его нести, – сказала Алена, – мы подружились и даже поцеловались. Я теперь как бы его девушка. Поэтому я тоже не могу оставить его в беде.

– Вы вдвоем Диму не донесете, – произнес Манусевич. – Поэтому я тоже пойду с вами. Будем сменяться.

– И я тоже, – сказал Алексей, потирая свои длинные, худые и совершенно не тренированные руки, болевшие от напряжения. – Мы образуем две пары и будем нести носилки по очереди. Только так мы сможем доставить заболевшего Диму до больницы быстро. Наука наукой, но коллегу я в беде бросить не могу.

Миша вынул нож, вырезал две крепкие палки, привязал поперечины, обмотал их бесхозной мешковиной, найденной в кузове «ЗИЛа», и положил сделанные таким образом носилки на дорогу рядом с Димой.

Алена, Слюнько, Алексей и Миша подняли Бубнова и кое-как уложили его на получившееся средство транспортировки.

Александр Павлович вышел вперед.

– Я не буду вас задерживать, – сказал он Алене, Алексею и Мише, – вы совершаете благородный поступок. На вашем месте я поступил бы точно так же. Я горжусь вашим решением. Но больше всего, – сказал он, – я горжусь вами, Игорь Георгиевич. Все знают, что вы много лет пытались найти хорошо сохранившийся скелет барионикса. А сейчас, когда ответы на все вопросы близки, вы бросаете мечту всей своей жизни ради заболевшего аспиранта. И это правильно! Это благородно! И очень по-человечески.

Слюнько коротко кивнул и пожал Защокину руку.

– Жизнь человека важнее, чем вся наука мира, вместе взятая, – сказал он, стараясь, чтобы это прозвучало не слишком пафосно.

Тут только Дима понял, что он наделал. Фактически его нежелание держать, наравне со всеми, полиэтиленовую пленку над капотом привело экспедицию к срыву. Но признаться во лжи Бубнов уже никак не мог.

Шаги приближались. Ева замерла. Потом заметалась. С одной стороны, самым легким вариантом было – положить яйцо на место и спрятаться под стол. С другой – отверстие в стене неизбежно привлекло бы внимание похитителя, он бы принялся обыскивать комнату и нашел безоружную Еву. Еще немного подумав, Ершова приняла соломоново решение, положила тяжеленное яйцо обратно, нырнула под стол и затаилась в надежде, что в темной комнате дырка в стене не привлечет к себе внимания.

«Надеюсь, он также не заметит, что яйцо трогали», – подумала девушка, стараясь не дышать.

Человек вошел в комнату. Он не спешил. Ева увидела ноги похитителя, приближавшиеся к столу, и замерла. Человек наклонился на яйцом и что-то поправил. Ершова боялась вздохнуть. В носу у нее зачесалось.

«Ну как всегда», – с неудовольствием подумала девушка, активно дергая носом и стараясь не чихнуть.

Ноги похитителя были у самого лица Евы. Ершова принюхалась, но запаха табака не уловила. Видимо, человек не курил.

– Моя прелесть, – прошелестел голос сверху.

«Чокнутый, – подумала девушка, – он просто маньяк! Похитил яйцо, чтобы им любоваться. Если бы его интересовали деньги, то он бы шептал что-то о выгоде».

В носу у Евы чесалось все сильнее. Столик был маленький, и Ершова едва-едва под ним помещалась. Она очень боялась, что у нее вылезет либо нога, либо рука, либо попа, и поэтому сжималась в комок. На ее счастье, похититель был полностью поглощен яйцом и не смотрел на стены.

– А-а-а, – бесшумно открыла рот Ева, намереваясь чихнуть, но тут же крепко прижала руку к губам.

Мелкая известковая пыль кружилась в воздухе, забивалась в нос и уши и щекотала все тело.

«Это просто ужас что такое, – подумала девушка, – последний раз такая проблема у меня была на концерте классической музыки. Все тело зудело и чесалось. Но тогда это хотя бы не угрожало моей жизни».

Ситуация осложнялась тем, что Ершова боялась шевелиться и старалась не дышать. Человек совсем близко. В пещере было тихо. Малейшее неловкое движение – и похититель Еву обнаружил бы. Чихнуть хотелось все сильнее. Ева зажала рот рукой и перестала дышать вообще. Щекотание в носу нарастало. Наконец девушка не выдержала и оглушительно чихнула. Но именно в этот момент по пещерам опять разнесся дикий вопль. Похититель коротко выругался, повернулся и вышел из комнаты.

Виктория лежала на полу туннеля в кромешной тьме. Во всем ее теле постепенно нарастали боль и оцепенение. Яд разносился по организму, проникая в самые дальние клеточки, и постепенно убивал девушку. Дышать становилось все труднее. В темноте вокруг беспомощной Сушко слышались какие-то шорохи, стук маленьких лапок, шелест.

«Или это мне все кажется? – подумала девушка. – Яд отравляет мозг».

Быстро нарастала дрожь. Тело начал бить озноб. Организм сопротивлялся, как мог, но доза была смертельной.

– Я не хочу умирать, не хочу, – плакала Сушко, – ни за что ни про что, из-за какой-то ядовитой букашки!

Девушка старалась дышать глубже, но верхнюю часть ее тела постепенно сковывало холодом. Шея в месте укуса болела, словно там ее прижигало раскаленное железо. Перед глазами Виктории плыли яркие пятна.

«Я хочу на свежий воздух, – думала девушка, – умереть на воле, а не в этих затхлых казематах, кишащих ядовитой дрянью. Хочу неба, солнца, свежего ветра, вкусных булочек и еще – поговорить с мамой, которую я не видела уже несколько лет. Как же я могу умереть, когда мир так прекрасен, когда я так молода и в моей жизни наконец-то появилась любовь?»

Из ее глаз катились слезы. Двигаться Сушко не могла. Она просто лежала, откинув голову, горько и беззвучно рыдая, и ожидала скорого мучительного конца.

Вдруг в темноте туннеля что-то шевельнулось.

Не паук, не букашка и не летучая мышь. Это что-то было размером с человека и приближалось к лежавшей навзничь Виктории.

– Юрий? – хрипло проговорила Сушко, едва-едва ворочая распухшим языком. – Это ты?

Тень не отвечала. Кто-то, скрытый тьмой, стоял над распластавшейся на полу туннеля девушкой.

– Кто вы? – попыталась спросить Виктория, но не смогла выдавить ни звука.

Человек наклонился. Сушко не чувствовала ни ужаса, ни паники, только удивление. Она все равно была обречена, ей оставалось жить всего несколько минут – до тех пор, пока яд не достигнет сердца.

Чья-то холодная рука коснулась предплечья девушки. Секунду спустя в ее тело вонзилась острая игла шприца.

Бубнова осторожно уложили на носилки.

– Не трогайте живот и не трясите его слишком сильно, – предупредила Марьяна, – если у него перитонит, то это может ему навредить.

– У нас есть градусник, мы можем измерить вашему коллеге температуру, – сказал Защокин, глядя на аспиранта с сочувствием.

Но Слюнько отрицательно покачал головой.

– Это займет некоторое время, – сказал он, – может быть, именно эти драгоценные минуты помогут спасти Дмитрию жизнь.

Манусевич и Алексей взялись за палки и аккуратно подняли носилки вверх. Бубнов продолжал извиваться и стенать. Он уже был не рад своей затее, но признаться в содеянном было невозможно, поэтому цирк продолжался. Молодые люди торопливо пошли под дождем, стараясь по мере сил не трясти человека, которого они считали тяжело больным. Алена бежала рядом и заботливо прикрывала лицо Бубнова полиэтиленом от дождя.

– Держись, – говорила она, сжимая пальцы аспиранта своими холодными ладонями, – скоро мы будем в больнице.

Бубнов страдальчески прикрыл глаза.

– По-моему, он теряет сознание, – в ужасе проговорил Слюнько, – побежали! Ему, похоже, становится все хуже!

Вся четверка перешла на рысь.

– Он просто старается не подавать виду, как ему плохо, – приговаривал профессор, – мой аспирант – мужественный человек.

На бегу профессор, который не бегал уже два десятка лет и обычно ходил медленно и важно, задыхался, хрюкал и сопел.

– Дима, Дима, открой глаза, – говорила Алена, которая бежала рядом с носилками и не спускала заплаканных глаз с искаженного притворным страданием лица аспиранта, – мы с тобой, мы тебя донесем!

Манусевич и Алексей трусили вперед. Дождь хлестал им в лицо. Ноги скользили по мокрому и грязному асфальту. Дул ветер. У Алексея, бежавшего впереди, заплетались ноги. Рук он уже почти не чувствовал. Генетик думал только об одном – как бы не упасть и не уронить ношу.

– Алексей, давайте я вас сменю, – предложил задыхающийся Слюнько, – отдохните!

– Берите одну палку, а я возьму другую, – сказала Алена, – понесем вместе.

Юная девушка и пожилой профессор крепко схватили палки и побежали, стараясь не слишком толкать друг друга. На лице Защокиной слезы смешивались с дождем. Волосы ее намокли. Тощий хвостик болтался по спине.

– Надо проверить, жив ли он еще? – проговорила Алена.

– Нет смысла, – проговорил Игорь Георгиевич, – мы все равно никак ему не поможем. Дмитрия может спасти только хирургия. Так что надо просто бежать вперед как можно быстрее.

Алексей еле поспевал за носилками. Сердце его отчаянно колотилось. Он был абсолютно нетренированным человеком, не занимался спортом ни дня в своей жизни, и сейчас ему казалось, что он получит либо инфаркт, либо инсульт. Передвигаться вперед его заставляла только сила воли.

«Диме сейчас намного хуже, чем мне, – думал Леша, – он может умереть каждую секунду!»

Алексей упал, но снова встал и заставил себя бежать за носилками. Вскоре у него заболело правое колено. Потом захрустело левое. Почти сразу же закололо спину. У Слюнько же, в юности занимавшегося волейболом, казалось, открылось второе дыхание.

– Он так не хотел с нами ехать, – говорил Игорь Георгиевич, – наверное, что-то предчувствовал. А я настаивал! Все хотел помочь ему научную карьеру сделать, совершить открытие, узнать что-то новое. А получилось, что я своими руками поставил молодого человека, почти ребенка, в ситуацию, угрожающую его жизни.

Двадцатипятилетний «ребенок», с комфортом расположившийся на носилках, испустил слабый стон. Он почти успокоился.

«Меня отвезут в больницу и там оставят, – думал он, – а потом я что-нибудь им наплету».

Манусевич продолжал бежать сзади, выполняя добрые две трети работы. Он тяжело дышал. По его лицу струился пот, который почти сразу же смывался потоками дождя.

– Смени меня на минутку, – попросил Манусевич Алексея, – я надену на голову капюшон.

Генетик собрал в кулак все жалкие остатки сил и вцепился в носилки. Они показались ему невозможно, невероятно тяжелыми. Сердце закололо с удвоенной интенсивностью. Слюнько и Алена продолжали бежать вперед, и Алексею ничего не оставалось делать, как бежать за ними, стараясь не упасть. Генетик скрючился и скособочился, но продолжал бежать, не выпуская из пальцев, давным-давно не державших ничего тяжелее авторучки, две толстые палки. Краем глаза он видел, как бегущий рядом Миша натягивает капюшон.

– Давай, – сказал Манусевич, – спасибо.

– Не за что, я еще могу, отдыхай, – храбро проговорил генетик.

– Не надо, я же вижу, как тебе тяжело, – сказал физик. – Береги себя, двоих, если что, мы не донесем.

– Понял, – кивнул Алексей и разгладил усики, поникшие от дождя и льющегося с лица пота.

В этот момент Алена споткнулась о лежавший на дороге камень и упала. Носилки перевернулись. Бубнов вывалился на дорогу и остался лежать неподвижно.

Марьяна вытащила из чемодана небольшой ящичек с инструментами, повесила на шею мобильный телефон, положила в рюкзак немного еды, запасной свитер и сухие носки. Дозиметр у нее был встроен в наручные часы. Все остальное имущество Филимонова оставила в кузове «ЗИЛа». Защокин тоже быстро перепаковывал оборудование, пытаясь определить, что ему нужно забрать с собой в первую очередь.

– Я могу взять еще килограммов десять ваших вещей, – сказала Марьяна. – Очевидно, что дальше нам надо будет идти пешком.

Академик бросил на Филимонову благодарный взгляд.

– Не надо так на меня смотреть, – спокойно сказала Марьяна, – ваша дочь и ваши сотрудники пожертвовали своими интересами и сейчас несут нашего коллегу в больницу. Я готова помочь вам чем угодно.

– Спасибо, – кивнул Защокин. – Я думаю, мы вдвоем сможем что-то сделать. Яйцо надо искать. Я думаю, что оно спрятано где-то на станции или неподалеку.

– Вы, возможно, удивитесь, но я пришла к такому же выводу, – ответила Марьяна, – яйцо барионикса представляет слишком большую ценность для того, чтобы кто-то решил его куда-то нести в такую погоду с риском застудить.

– Конечно, – кивнул академик. – Это очевидно. За одним небольшим исключением. Если его не похитили для того, чтобы уничтожить. Хотя вряд ли, – покачал он головой, – это слишком большие деньги. Просто огромные! Особенно если учесть, что технологии клонирования уже вполне отработаны и из одного барионикса можно будет сделать сколько угодно таких животных.

Он на секунду замолчал, перебирая ящики, пакеты и коробки. Один из ящичков Защокин долго вертел в руках, не в силах принять окончательное решение.

– Честно говоря, не знаю, брать ли с собой автоматический иммунохемилюминесцентный анализатор, – сказал он. – Это достаточно тяжелая вещь.

– Не надо, – отрицательно покачала головой Марьяна, не мотивируя свое мнение.

– Ладно, – согласился академик. – Не будем.

Он отложил анализатор в сторону. Остальное оборудование они перевязали веревками и сделали нечто вроде лямок, с помощью которых ящики можно было крепить к спине. Защокин сложил все в большой мешок, стараясь как можно меньше трясти приборы, и закинул его за спину.

– А остальное куда денем? – задумался академик. – Так и бросим здесь?

– Да, – решительно ответила Филимонова, – спишем потом.

Защокин задумался, а потом вытащил из своего чемодана плед и бутылку водки и сунул их в мешок.

– У вас есть карта? – спросил Александр Павлович девушку.

Марьяна кивнула.

– Есть и карта, и телефон с джи-пи-эсом, – сказала она, – так что не заблудимся. Во всяком случае, направление движения и свои координаты с помощью навигационных спутников мы определить сможем.

Академик посмотрел на девушку с уважением. Сначала он думал, что Филимонова будет ему обузой в долгом пешем переходе через горы, но сейчас академик переменил свое мнение.

Крик постепенно затих. Чихнувшая Ева сидела ни жива, ни мертва и испуганно таращила глаза, но похититель ничего не заметил. Дикий вопль заглушил звуки, изданные девушкой. Хрипло выругавшись, преступник торопливо вышел из комнаты.

«Опять! Кто же это кричал? – думала Ершова. – Неужели преступник захватил кого-то из сотрудников биостанции? И с какой целью?»

Девушка посмотрела на яйцо.

«Мясо, – подумала Ева, – человек – это свежее мясо! И, скорее всего, он ранен. Преступник мог специально сделать это, например сломать человеку ногу, чтобы жертва не убежала».

В груди Ершовой поднялась ярость. Она вылезла из-под стола, схватила тяжеленное яйцо и осторожно вышла из комнаты. Девушке нужно было его срочно перепрятать, причем сделать это так, чтобы, во-первых, яйцо не остыло, а во-вторых, чтобы похититель его не обнаружил.

С трудом держа в руках овальный объект, внутри которого что-то негромко стучало, Ева пошла по туннелю, чутко прислушиваясь. Вокруг не было ни проходов, ни ниш. Крик больше не повторялся.

«Куда, куда мне его спрятать?» – думала Ершова.

Коридор был абсолютно гладким. Похититель мог вернуться в любую минуту. Внезапно девушку осенило. Она вернулась в комнату, откуда взяла яйцо.

– Это последнее место, где преступник будет искать свою прелесть, – мстительно подумала Ева.

В углу комнаты, где расположился преступник, стоял ящик, на котором расположился электрический чайник. Рядом стояла большая бутыль с водой, обогреватель, канистра бензина и аккумуляторная батарея.

«На случай, если кто-то перережет провода, – подумала Ершова, – или с генератором, работающим на биостанции, что-то случится».

Ева поставила чайник на пол и подняла крышку ящика. Внутри лежали свернутое одеяло, пачка соли, несколько пакетов макарон, с десяток банок тушенки, две упаковки крупы и несколько бутылок спиртного.

– Ага, – сказала Ева, аккуратно кладя яйцо на пол.

Потом она вынула одеяло, развернула его, укутала в него огромное яйцо и положила его в ящик.

– Только бы закрылся, – пробормотала Ершова, опуская крышку.

Крышка захлопнулась с глухим стуком.

– Вот так, – улыбнулась Ева. – Найди-ка теперь его!

Девушка обернулась и посмотрела на стену, где чернело пробитое ею большое отверстие.

– Сто процентов: преступник решит, что яйцо похитили через дыру, – пробормотала она, – и пустится в погоню. А я тем временем попытаюсь найти несчастного, который так отчаянно кричал.

И Ева выскользнула из комнаты.

По стенам плясал луч фонарика. Сушко сидела у стены и тупо смотрела на бежавшего к ней Бадмаева. Юрий сначала посмотрел на пол, охнул и лишь затем осветил стены туннеля.

– Вика, – сказал он, падая на колени около подруги. – Вика, антидота в аптечке нет!

Девушка закашлялась. У нее болели голова и шея. С другой стороны, было ясно, что Виктория больше не умирает. Не в силах вымолвить ни слова, Сушко протянула руку. На внутреннем сгибе локтя, в районе вены, виднелся свежий кровоподтек.

– Что это? – спросил молодой человек. – Что это, моя дорогая?

– Антидот, – прохрипела Сушко. – Мне сделали укол.

Брови Бадмаева поползли вверх. Несколько секунд он смотрел на руку подруги. Потом растерянно огляделся по сторонам.

– Кто сделал тебе укол? – спросил он, все еще не веря в происшедшее.

– Я не видела, – ответила Виктория, наконец-то прокашлявшись, – было темно.

Кровоподтек был абсолютно реальным. Так же, как и значительно улучшившееся состояние девушки.

– Я думала, что я умираю, – сказала Сушко, – у меня все тело оцепенело, руки отказались повиноваться, и было все труднее дышать.

– Укус этих тварей вызывает паралич дыхания, – кивнул Юрий.

– Ты побежал за аптечкой, а я легла на пол и приготовилась умирать, – сказала Виктория. – Думала, уже все. И вдруг увидела…

Бадмаев почувствовал, как его волосы помимо воли встают дыбом.

– Его? – переспросил ботаник. – Или ее?

– Я не разглядела, – покачала головой Виктория, – может быть, это был мужчина, а может – женщина. Этот человек ничего не говорил. Он просто взял меня рукой за плечо, а потом всадил в вену шприц.

– Как он увидел вену в темноте? – удивился Юрий. – Он точно ничем не светил?

– Нет.

– Значит, у него есть прибор ночного видения, – кивнул Бадмаев. – Это все объясняет. Он может следить за нами из темноты, оставаясь абсолютно незамеченным. Мы же – как на ладони.

– Кто бы он ни был, этот человек спас мне жизнь, – сказала Сушко.

Юрий несколько секунд молчал.

– Я давно понял, что преступник к тебе неравнодушен, – кивнул Бадмаев, – он оставил тебя в живых, хотя мог убить. А в этот раз он, понимая, что ты умираешь, принес лекарство.

Бадмаев помедлил.

– Вика, – сказал он после паузы, – обычно женщины отлично знают, кто как к ним относится. Если кто-то еще на биостанции, кроме меня, тебе симпатизировал, ты не могла этого не заметить. Я думаю, ты знаешь, кто убил всех наших коллег, а тебя – оставил в живых.

Виктория замялась.

– Ты знаешь, – повторил Бадмаев. – Правда ведь?

– Нет, – ответила Сушко. – Нет, я не знаю, кто это. Я бы сказала тебе правду. Я обязана этому человеку жизнью, пусть он трижды преступник. Тем не менее, я не представляю, кто бы это мог быть.

Она низко опустила голову. Юрий молчал.

– Но найти и освободить несчастного, который так ужасно кричал, мы обязаны, – добавила Сушко, – поэтому идем. Может быть, именно этот человек знает отгадку.

И они пошли по коридору в сторону круглой галереи, из которой выходило множество коридоров. Там оставался еще один туннель, не отмеченный штрихом.

– А-а-а, что я наделала! – закричала упавшая Защокина, вскакивая на ноги и кидаясь к Бубнову. Одна брючина у нее была разодрана в районе колена. Оттуда потекла кровь, смешиваясь с дождем. Асфальт под Аленой стал розовым.

К Диме подскочил Манусевич. Аспирант тщательно имитировал обморок.

– Он потерял сознание, – сказал Миша.

Манусевич аккуратно прижал пальцы к вене, пульсирующей на шее Бубнова.

– Наш друг все еще жив, – сказал Михаил.

Алена заплакала навзрыд.

– Это я во всем виновата, – говорила она, гладя ладонью лицо Димы. – Я не заметила этого камня. Мне в глаза попала вода, да еще и ветер сильный дует…

– Нет, это я во всем виноват, – причитал Слюнько, – если бы не мое упрямство, он был бы сейчас здоров и сидел в Москве, на своем рабочем месте. Я привез его сюда. Я несу полную ответственность за этого человека. Нет мне прощения!

Совершенно здоровый Бубнов негромко застонал и открыл глаза.

– Где я? – спросил он слабым голосом. – Выключите, пожалуйста, телевизор.

– Он бредит! Это агония, – сказала Алена.

– Побежали! – скомандовал Манусевич. – Слезами горю не поможешь. Может быть, его еще можно спасти.

Миша схватил носилки. Спереди за палки снова взялись захромавшая Алена и тяжело дышавший Слюнько, лицо которого стало багровым, как свекла. Алексей, напротив, был бледен как смерть. За Защокиной тянулся розовый след.

Они снова помчались. Брючина девушки промокла от крови. Манусевич тяжело дышал. При этом они старались как можно меньше трясти симулянта.

– Сколько еще до поворота на шоссе? – спросил Слюнько.

– Километров пять, – пробормотал Миша, – примерно сорок минут бега.

– Как долго! – вскричала Алена, снова начиная плакать – от ужаса и от боли в ноге. – Он может не выжить!

В подтверждение ее слов Бубнов горестно завыл. Миша поднажал. Алексей продолжал бежать сзади, не чуя под собой ног и пошатываясь. Все четверо делали все возможное, чтобы быстрее доставить товарища, жизни которого, как они думали, угрожает смертельная опасность, в больницу.

В этот момент одна из веток, из которых были сделаны носилки, слегка хрустнула. Манусевич прислушался, но ветка больше не хрустела. Носилки продолжали выполнять свои функции.

Марьяна быстро шла по дороге. За ее плечами был небольшой рюкзак и две тяжелые коробки, перевязанные веревками. Веревки врезались девушке в плечи, но она не жаловалась. Ее движения были упругими и быстрыми.

– Вы занимаетесь спортом? – спросил Филимонову Защокин, вполне сносно выдерживавший такой темп, несмотря на солидный возраст. – Я вот в проруби зимой плаваю, пост соблюдаю, зарядку делаю. Ходить стараюсь побольше!

Несмотря на тяжеленную ношу, Александр Павлович выглядел бодрым.

– Да, я тоже занимаюсь спортом, – ответила Марьяна после паузы.

Каким именно спортом она занимается, Филимонова уточнять не собиралась. Двое ученых быстро продвигались вперед. Марьяна включила джи-пи-эс. Теперь их вел прибор спутниковой навигации – компактный, похожий на мобильный телефон и умещающийся на ладони.

– Они же вроде запрещены в России, – сказал академик, покосившись на стрелку, указывающую им путь, – или уже нет?

– Недавно на их использование сняли все ограничения, – пояснила Филимонова, – да и раньше, в общем, запрет носил в основном формальный характер.

– А вы точно знаете, где расположена биостанция? – спросил Защокин, вышагивая рядом с Марьяной.

Как и полагается настоящему ученому, он был чрезвычайно любопытен.

– Точно знаю, – ответила Филимонова, слегка улыбнувшись.

В сумочке у нее лежал подробный снимок местности, сделанный разведывательным спутником. Девушка была экипирована прекрасно. Никаких проблем с ориентацией в пространстве у нее не было.

– Это же чудесно! – воскликнул Александр Павлович. – Если вы знаете, куда идти, я надеюсь, мы быстро доберемся до цели.

Они зашагали с удвоенной энергией. Джи-пи-эс при этом четко держал стрелку в направлении на биостанцию и считал, сколько километров им осталось до цели.

Выключив налобный фонарик, Ева пошла по коридору. Иногда девушке казалось, что она слышит шаги. Ершова останавливалась, прислушивалась, но все было тихо.

«Как в склепе», – подумала Ева.

Где-то капала вода. По полу тянуло сквозняком. Ершова приложила ухо к стене. Ничего.

«Ну где же, где же тот человек, который так страшно кричал? Или его уже нет в живых?» – подумала девушка.

Внезапно коридор закончился круглой комнатой. Посредине была заполненная водой каменная чаша диаметром около метра. Сверху текла струя, образующая водопад.

«Тут прохода нет», – поняла девушка.

Ева вернулась, обследовала комнату и снова прошла по коридору. Никаких ответвлений в нем не было. Не было также колодцев, провалов, ниш и хоть чего-нибудь, что могло маскировать выход. Через несколько минут Ершова снова подошла к чаше.

– Ну просто чудеса, – нахмурилась девушка.

Интуиция подсказывала ей, что преступник может вернуться в любой момент. Ева наклонилась и опустила руки в воду по локоть. Ледяная жидкость обожгла ее руки, поцарапанные об острый известняк.

– Преступник был в сухой одежде, – сказала себе Ершова. – Значит, это не тот путь.

Она тщательно обследовала пол в комнате, посреди которой стояла чаша. Интуиция подсказывала Еве, что ход где-то здесь, но он хитро замаскирован.

«Эти ходы продолбило какое-то древнее племя, – размышляла девушка, – главной целью которого было – укрыться от врагов».

Она прошлась по комнате. Конечно, можно было спрятаться и подождать появления преступника, чтобы понять, как он сюда попадает, но это было рискованно. Во-первых, в каменном мешке было решительно негде спрятаться. Во-вторых, вход мог находиться где-то в другом месте.

Ева остановилась у чаши. Ее мозг работал так напряженно, что казалось, был готов закипеть. Через несколько минут Ершову осенило.

– Раз вода постоянно течет, а уровень воды в чаше остается прежним, значит, где-то внизу есть выход, – поняла она.

Девушка взобралась на край чаши и ощупала отверстие, из которого вытекала вода. Справа виднелось небольшое углубление. Там располагался круглый, тщательно отесанный каменный шарик. Ева надавила на него. Ничего. Тогда Ершова сунула в отверстие руку, преодолевая сопротивление воды. Там ничего не было, никакой задвижки. Ева напрягла интеллект, выжимая из своего мозга максимум возможностей, и, протянув руку, потянула шарик на себя вместо того, чтобы на него давить. Раздался тихий скрежет. Струя стала быстро уменьшаться в объеме. Вскоре поток прекратился вовсе. В то же время уровень воды в чаше быстро уменьшался. Еще через несколько минут обнажились ступеньки, ведущие вниз.

Стараясь не поскользнуться на мокрых камнях, Ершова принялась спускаться в узкий проход.

Сушко услышала плач первой. Кто-то рыдал за каменной стеной. Рыдал, видимо, громко, но преграда глушила звуки.

– Кто это? – спросила Сушко, хватая Бадмаева за рукав.

Юрий приложил ухо к стене.

– Там, – тихо сказал он, указывая пальцем, – там кто-то есть!

Виктория тоже распласталась по гладкой поверхности, пытаясь уловить звуки.

– Ну как же так, – причитал голос, – на старости лет пережить такой ужас! Нет, в это невозможно поверить!

Голос Колбасовой Виктория и Юрий узнали практически одновременно.

– Анастасия Геннадиевна! Она жива! – воскликнула девушка.

От облегчения на глазах у Сушко выступили слезы.

– Подожди радоваться, – сказал ботаник, – надо ее сначала найти, а потом освободить.

– Крикнем ей? – спросила Виктория.

– Нет. Нас может услышать убийца. Скорее всего, тебя он не убьет, что бы ты ни делала. Но он вполне может убить меня. Даже странно, что я до сих пор жив.

Девушка смутилась.

– Тогда кричать не будем, – наконец сказала она, – просто пойдем направо или налево, отыщем поворот, и в конце концов обнаружим, где находится Анастасия Геннадиевна.

– Может, постучать ей азбукой Морзе в стенку? – предложил Юрий.

– Давай, – согласилась Виктория.

Юрий постучал.

Никакой реакции. Колбасова продолжала плакать и стенать.

– Она нас не слышит, – вздохнула девушка, – но то, что она не перестает громко рыдать, нам на руку. Мы сможем обнаружить ее по звуку.

– Я думаю, что это будет очень трудно сделать, – медленно сказал Юрий. – Я лично не представляю, как попасть туда, направо. Мы ведь сейчас находимся как раз в самом правом туннеле из всех, выходящих из круглой галереи. Я думал, что правее ничего нет, просто сплошная скала. И вдруг оттуда раздается голос Анастасии Геннадиевны! У меня, если честно, пока нет никаких идей. Может, один из туннелей, формально не находящихся справа, изгибается где-то в скалах и заходит направо выше или ниже того места, на котором мы сейчас стоим, но я не представляю, какой именно это туннель и как туда попасть.

– Может, тут где-то есть проход направо? В какой-нибудь нише, – предположила Виктория.

– Не исключено, – согласился Бадмаев.

Они прошлись по коридору еще раз, внимательно оглядывая все впадины на предмет поиска дополнительного прохода.

– Ничего, – мрачно сказала Виктория.

– Ничего, – кивнул Юрий.

Рыдания и сетования Колбасовой тем временем затихли. Молодые люди вновь оказались в полной тишине.

– Нам надо проверить все другие туннели. Все! – сказал Юрий. – Пойдем.

Они быстро пошли вперед и свернули в одну из галерей, отмеченную штрихом.

– Если здесь штрих, то она не сквозная, – сказал ботаник.

Они прошли по широкому и короткому коридору, который довольно быстро, к их безмерному разочарованию, закончился тупиковым помещением. В центре каменной комнаты располагалась круглая чаша, полная воды. Жидкость слегка колебалась и отражала свет фонарика.

– Такая черная вода, прямо-таки страшно. Словно она хранит какую-то тайну, – тихо сказала Сушко.

К их изумлению, в этот момент уровень воды в чаше начал быстро понижаться.

– И еще поднажмем, – приговаривал Миша.

Алена и Слюнько бежали, едва перебирая ногами, и чуть не падали от усталости. Их лица осунулись. Алексей, пошатываясь, брел сзади. Он был бледен как смерть.

– Не останавливайтесь, пожалуйста, – просил сзади Манусевич, – если мы остановимся, то не сможем идти дальше. Осталась всего пара километров. Видите, на горизонте уже кое-где пробивается свет фар.

Бубнов тем временем пригрелся и задремал. Ему снился интересный сон. Во сне аспирант, прикрытый полиэтиленовой пленкой, слегка причмокивал.

– Дима! Дима! – позвал его Манусевич.

Бубнов не ответил.

– Он опять без сознания, – сказал Миша, – ребята, давайте, бежим! Если вы больше не можете, я понесу его один, на руках.

Алена и Слюнько сказали, что они могут. Нога Защокиной уже почти не сгибалась. Каждое движение причиняло сильную боль. Девушка кусала губы, чтобы не заплакать, но продолжала тащить носилки. Профессор стер ноги в кровь. Его ступни распухли. Он еле шел вперед. Даже не шел, а тащился, держась на честном слове. Манусевич боялся смотреть на свои руки. Они были содраны в кровь. Ладони покрылись волдырями. Но все трое продолжали мужественно идти, не показывая своей боли ни криком, ни стоном.

Слюнько слегка оступился, чуть было не выронил носилки, но удержал их. Бубнов проснулся и чуть было не зевнул, сладко и широко, но вовремя спохватился и страдальчески замычал. Все тут же ускорились, выжимая из своих организмов все, что только возможно, и даже более того. Дождь продолжал лить, но никто уже не обращал внимания на подобные мелочи.

«Прямо бурлаки на Волге, – умилился Дима, покачиваясь на носилках, – когда бы я еще поездил в дождь с таким комфортом!»

Он снова задремал и проснулся оттого, что носилки бережно поставили на дорогу.

– Пожалуйста, смените меня, – проговорила Алена, шатаясь. – Я больше не могу.

Она легла прямо на дорогу и закрыла глаза. Кровь продолжала сочиться из ее ноги.

– Алена, вставай, – сказал Манусевич, опускаясь возле девушки на колени, – давай, дорогая. Нам даже нечем перевязать тебе ногу, но, когда мы дойдем до больницы, тебе помогут. Надо идти.

Защокина перевернулась на живот и попыталась встать, плача от боли.

– Просто иди, – сказал Алексей. – Я понесу носилки вместо тебя.

Лоб генетика пылал. Дождь, падая на его чело, мгновенно становился горячим. Вундеркинд, тепличное растение, попав в мало-мальски суровые условия, тут же подхватил жестокую лихорадку. Но он знал, что главное – не тело, а дух. Дух же гнал его вперед, несмотря на температуру и боль в нетренированном сердце.

Слюнько стоял, опершись руками о колени, и тяжело, со свистом, дышал. Спину ломило. Поясницу, казалось, жгло огнем.

– Я могу нести его один, – сказал Манусевич, оглядев остальную троицу. – Давайте так и сделаем.

Миша подошел к лежавшему на носилках восьмидесятикилограммовому парню.

– Он в обмороке. Ты не поднимешь его, – сказала Алена, вставая. – Если бы он был в сознании, то мог бы держаться у тебя на закорках. Если же он без сознания, то его можно только тащить за собой. В случае, если у человека острый аппендицит, это очень рискованно. Мы можем таким образом его убить.

Слюнько медленно разогнулся, держась руками за спину. Острая боль пронзила его позвоночник, но лицо профессора не дрогнуло. Алексей, с трудом передвигая ноги, подошел к носилкам и взялся руками за палку. С другой стороны за носилки ухватился Игорь Георгиевич. Миша, Леша и Слюнько подняли ношу в воздух. Медленно, пошатываясь и с трудом сохраняя равновесие, они выпрямились. Дождь продолжал лить, освежая их беспредельно усталые лица.

Человек вошел в комнату и остолбенел. Яйца не было! Там, где оно лежало, теперь было пустое пространство. Инфракрасные лампы работали вхолостую. Греть им больше было нечего. Мужчина глубоко вздохнул, заставляя себя успокоиться. Потом он увидел проем в стене.

«Стену проломали, яйцо унесли!» – подумал он, безмерно удивляясь. На самом деле убийца был глубоко убежден, что в этом изолированном от внешнего мира сегменте пещер его никто никогда не найдет.

Но его нашли.

Мужчина подошел к стене и изучил стенки проема, выдолбленного Евой. Потом он засмеялся.

– Конечно, они думают, я поверю, что яйцо унесли в этом направлении, – негромко сказал он, – но я не поверю. Проем слишком мал. Протиснуть в него яйцо невозможно.

Убийца еще раз ощупал края отверстия.

– Более того, – продолжил размышлять он, – проем слишком узок для мужчины. Так что у нас в гостях женщина, причем весьма хрупкого телосложения. Ну и куда она могла унести яйцо?

Интуиция в сочетании с логикой тут же подсказали преступнику, куда. Он надел прибор ночного видения, который ранее был сдвинут на затылок, и включил его. Перед глазами появились красные пятна инфракрасных ламп. Они были горячими, поэтому прибор «видел» их в красном свете. Все холодное оставалось черным. Мужчина поднес к глазам руку. Она матово светилась розовым и была видна совершенно четко.

– Яйцо теплое, – пробормотал человек, – и я легко его обнаружу. Точно так же, как и женщину, которая попыталась его у меня украсть.

Мужчина осмотрел остальные объекты в комнате. Все было совершенно черным, за исключением небольшого розового лучика, пробивавшегося из-под ящика, в котором преступник хранил свои припасы.

– Яйцо лежит там, завернутое в одеяло, – рассмеялся человек. – Конечно, это последнее место в мире, где я буду его искать!

Он захохотал в голос.

– А где наша визитерша? Конечно, в затопленном переходе, – улыбнулся убийца. У него было хорошее настроение. – Правда, там визитерше встретится непредвиденный сюрприз не самого приятного свойства, – добавил он, вынимая из ящика яйцо и снова ставя его под свет теплых ламп.

Лестница была очень узкой и явно рассчитана только на одного человека, причем не очень крупного. Худенькая Ершова протискивалась по проходу, опускаясь все ниже и ниже. Внезапно ступеньки закончились. Поскользнувшись на гладкой покатой поверхности, Ева полетела вперед. Она упала на узкую темную площадку, больно ударившись ногами, и несколько секунд приходила в себя, а потом встала и обернулась. Проход, по которому она спускалась, был оборудован упорами для ног только сверху. Дальше начинался гладкий желоб, по которому Ева и свалилась на площадку. В центре пола небольшого помещения виднелся узкий черный слив. Дальше был виден второй проход, на этот раз ведущий вверх.

У Ершовой появились нехорошие предчувствия. Девушка торопливо пересекла площадку. Ступенек на противоположной стороне тоже не было. Там был узкий желоб, а ступеньки виднелись только высоко наверху.

Это был не переход, а ловушка. Попав внутрь, выбраться назад было уже невозможно.

«Если преступник вернется и увидит, что воды в чаше нет, он сразу поймет, что кто-то здесь прошел, – подумала Ершова. – И включит воду!»

Она попыталась взобраться наверх. Известняк, который почти везде был светло-бежевым, потемнел от воды и стал почти черным. Стенки прохода крошились и были очень скользкими. Ева пыталась карабкаться, но ее ноги скользили по мокрой поверхности. Девушка упала. Она легла на живот, но забраться наверх было абсолютно невозможно – зацепиться было решительно не за что. Ершова попыталась повторить трюк, исполненный ею в залитом грязью туннеле. Она уперлась руками и ногами в узкие стенки и попыталась подняться, как паук. К сожалению, стенки были гладкими, упереться в них не получалось. Ершова упала на живот и снова съехала в самый низ, на площадку.

«Как же я отсюда выберусь?» – подумала девушка, в растерянности глядя на гладкий подъем.

Она уже знала, что выбраться невозможно. Люди, которые создали эту ловушку, предусмотрели все возможности.

«А как же преступник приходит сюда? Значит, есть и другой путь? Не через чашу?» – запоздало подумала Ершова.

В этот момент Ева услышала шум воды. Преступник вернулся. И включил воду. Ершова стояла посреди площадки и смотрела, как по желобу льется мощный поток.

«Володя, прости! – подумала Ева. – Я не смогла тебя спасти».

И приготовилась к смерти.

Уровень воды в чаше, возле которой стояли Сушко и Бадмаев, становился все ниже и ниже. Вскоре обнажились каменные ступеньки.

– Что это? – тихо спросила Виктория. – Почему вода уходит?

– Пока не знаю, – ответил Юрий.

Спустя несколько секунд вода ушла полностью, открыв узкую темную лестницу, ведущую вниз.

– Может, мы наступили на что-то в полу, и Сезам открылся? – предположил ботаник.

Он перелез через край каменной чаши и поставил ноги на ступеньки.

– Не ходи туда, – сказала Сушко, у которой внезапно появились плохие предчувствия. – Не надо! Мало ли что там?

Бадмаев бросил на подругу снисходительный взгляд. Он, бывший спецназовец, был уверен в своих силах. Проход был таким узким, что Юрий с трудом протискивался. Внезапно ноги его поплыли вперед. Бадмаев попытался удержаться, но не смог. Он рухнул на спину и поехал вниз по желобу, больно ударяясь головой о каменное ложе, и тяжело шмякнулся в воду, покрывавшую пол слоем толщиной в несколько сантиметров.

– Добрый вечер, – сказал над его ухом мелодичный женский голос.

Юрий потряс головой. Потом потер уши. И только затем открыл глаза. Бадмаев был настолько потрясен, что здесь, под землей, кто-то есть, что даже закашлялся от изумления.

– Вечер добрый, – ответил он. – А что делает здесь очаровательная леди?

Кромешная тьма мешала ему рассмотреть девушку, голос которой показался ему странно знакомым.

Женский голос рассмеялся.

– Меня зовут Ева Хасановна Ершова, я лейтенант Федеральной службы безопасности, – сказала она. – И мы с вами, Юрий, уже встречались.

Вода между тем быстро поднималась, доставая им до пояса. Бадмаев понял, что мешкать рискованно.

– Надо отсюда срочно выбираться, – сказал он. – Что там, на другой стороне? Лестница?

– Куда там, – махнула рукой Ева, – такой же желоб. Это ловушка. Камера для казни, а вовсе никакой не переход.

Юрий стоял, тяжело дыша, и судорожно соображал, что им теперь делать.

– Похоже, – кивнула Ева, – что выбраться отсюда будет трудно. Если бы я знала, что вы собираетесь спускаться, я бы обязательно вас предупредила.

Юрий нырнул и быстро ощупал дно площадки, на которой они стояли.

– Там есть сток, да? – уточнил он. – Вы его видели?

– Он слишком узок, чтобы в него пролезть, – сказала Ершова. – И расширить его нет никакой возможности. И, главное, нет времени.

Вода доставала им до диафрагмы. Часть ее уходила в сток. Молодые люди чувствовали, что их ноги тянет вниз поток воды. На волнующейся черной поверхности появилась воронка водоворота.

– Вот вам и ответ, почему отсюда нельзя просто выплыть, – сказал Юрий, – засасывает в водоворот и прижимает к полу.

Он поднял голову.

– Виктория, – крикнул ботаник, перекрывая шум воды, – ты меня слышишь?

– Да! – воскликнула Сушко. – Слышу! Ты там с кем-то разговариваешь?

– Это Ева Хасановна, лейтенант ФСБ, – пояснил Юрий, – ты скоро с ней познакомишься!

Правда, в глубине души он вовсе не был уверен, что им таки удастся отсюда выбраться. В отличие от очагов природных аварий и катастроф, место, в котором они оказались запертыми, было рукотворным. И неизвестно, сколько несчастных нашли здесь, в каменной ловушке, свою смерть.

– Виктория там, наверху, – сказал Бадмаев, – но она ничем не может нам помочь. До нее около четырех метров. Вот если бы у Вики была веревка…

– Она есть у меня, – сказала Ева.

На плече у нее висела веревка, которую девушка взяла из рюкзака погибшего туриста. В сердце ботаника затеплилась надежда.

– Надо забросить ее наверх, – сказал он торопливо. – Привязать к концу какой-то предмет и попытаться бросить как можно дальше, чтобы Вика могла ее поймать. У тебя есть что-нибудь тяжелое?

И Ершова, и Юрий демонстрировали в экстремальной ситуации железное спокойствие и выдержку. Никто из них и не думал паниковать. Слишком часто каждый смотрел в лицо смерти.

– У меня нет ничего, кроме фонарика на голове, веревки, таблетки сухого спирта и ножа, – сказала Ева.

– У меня есть фонарик, – произнес Бадмаев.

– Фонарь жалко, – покачала головой Ершова, быстро изучив содержимое своих карманов в поисках каких-нибудь забытых предметов.

Вода уже доставала девушке до груди. Ее уровень быстро повышался. Воронка водоворота становилась все шире. Вскоре и Ева, и Бадмаев уже с трудом держались на ногах.

– Юра! Где вы? – закричала сверху Виктория. – У вас все в порядке?

– Мы здесь, все нормально, – крикнул в ответ Юрий. – Стой там, не спускайся к нам!

– Придется привязывать фонарь, больше нечего, – вздохнула Ева, клацая зубами от холода.

– Да, – кивнул Бадмаев. – Так даже лучше. Его надо включить. Тогда Виктория легко увидит, куда упадет конец веревки.

Они включили фонарик и тщательно закрепили его на конце веревки. Потом Юрий объяснил Виктории, что ей предстоит сделать.

– Попытайся поймать веревку, – кричал он, перекрывая шум воды, – и закрепи ее где-нибудь там, наверху!

– Хорошо! – крикнула Сушко. – Я постараюсь!

Вода уже поднялась им до шеи. Подойдя к желобу и слегка наклонившись вперед, ботаник бросил фонарь, стараясь, чтобы он залетел как можно дальше.

– Я здесь! Спускаюсь! – крикнула Виктория.

– Осторожно! – завопили хором Ева и Юрий.

Фонарь лежал на поверхности каменного желоба примерно в метре от начала ступенек. Тащить его назад и пытаться забросить снова не было ни времени, ни возможности. Вода поднималась все быстрее. Еве залило подбородок. Она поднялась на цыпочки, чтобы иметь возможность дышать. Бадмаев был повыше. Ему вода стояла по горло. Внезапно они услышали короткий крик. Несмотря на все предупреждения, Сушко, спускавшаяся вниз за фонариком и привязанным к нему концом веревки, упала и сейчас висела, держась руками за последнюю ступеньку. Ее ноги заскользили по дну желоба в тщетной попытке хоть за что-то зацепиться.

Фары несущихся по шоссе автомобилей были уже хорошо видны, когда Слюнько внезапно потерял сознание и рухнул на дорогу. Алексей, успевший перехватить палку и не дать вывалиться Бубнову, упал на колени. Он тяжело дышал.

– Я не уроню, я не уроню, – приговаривал он.

Наконец Алексею удалось восстановить дыхание, и носилки с аспирантом осторожно опустили вниз.

– Игорь Георгиевич, что с вами? – воскликнула Алена.

– Он – пожилой человек, – сказал генетик, – у него могло не выдержать сердце.

Сам он чувствовал, что тоже вот-вот отключится. Сердце невыносимо кололо. Температура тела все поднималась. Алексея мучила жестокая лихорадка. Дыхание его было быстрым и поверхностным. Он сел на дорогу и оперся руками о мокрый асфальт. Манусевич тем временем наклонился над профессором и проверил его пульс.

– Он жив, – сказал наконец физик, – но больше ничего определенного сказать не могу.

Алена, морщась при каждом движении, подползла к лежавшему в обмороке Слюнько и прижала ладонь к его лбу. Аспирант исподтишка, сквозь ресницы, следил за четверкой.

«Ну и хлюпики они все, – думал Бубнов, – несут одного-единственного человека средней комплекции, и все уже выбились из сил. А как в войну выносили раненых? А?»

Лежать на земле было неудобно. Аспирант перекатился на другой бок, не забывая сохранять на лице страдальческое полуобморочное выражение.

– Что нам делать? Что с ним? – прохрипела Защокина.

В этот момент Слюнько открыл глаза и уставился в небо.

– Спина, – сказал он коротко. – Видимо, позвонок защемился. Не могу пошевелиться. Ног не чувствую.

Алена коротко вскрикнула и прижала руку к губам. Алексей, пошатываясь, встал. Манусевич смотрел на профессора с безмерным сочувствием и уважением.

– Алексей, Алена, – сказал он, – вам придется тащить Диму вдвоем. Я понесу профессора.

Он взвалил Игоря Георгиевича на свои могучие плечи. Было слышно, как у молодого физика захрустели кости. Пошатываясь под тяжелой ношей, Миша пошел к шоссе. Алена и Леша взялись за носилки. Они подняли их с третьей попытки и, пошатываясь, двинулись вперед. О скорости речь уже не шла. Требовалось просто дойти.

– Подтягивайся! Подтягивайся! – крикнула Ева, глядя на извивавшуюся всем телом Викторию. – Не отпускай руки!

Фонарик лежал примерно на уровне бедра Сушко. Виктория дрыгала ногами, пытаясь нащупать хоть что-то, маленький выступ или впадину, в которую можно было бы поставить ступню. Девушка понимала, что много веков тому назад желоб был абсолютно гладким, но продолжала надеяться, что время и вода сделали свое дело, частично разрушив известняк и уменьшив его прочность.

– Держись! Держись! – кричали снизу Ева и Юрий.

Сушко продолжала беспомощно болтать в воздухе ногами. Никаких зацепок не было. Тогда девушка принялась бить ногой по дну желоба.

«Ну почему, почему у меня на ногах не шпильки со стальными набойками?» – подумала она с сожалением.

Шпильки – неудобная и опасная на неровной поверхности обувь – сейчас могла бы их всех спасти. Мягкие же кроссовки не могли причинить каменной поверхности никакого вреда. Краем глаза Виктория смотрела на фонарь. Она очень боялась, что он вот-вот соскользнет вниз, тем самым лишив двух человек, там внизу, какой-либо надежды. Все теперь зависело только от нее. Руки Виктории устали. В мышцах нарастала дрожь. Девушка очень хотела отпустить одну руку и схватить фонарь, но боялась не удержаться. В полном отчаянии Сушко посмотрела наверх. Край каменной чаши был прорезан неглубокой трещиной.

«Да, – подумала Виктория. – Да!»

Это была их единственная надежда. Смутная, призрачная, с крошечными шансами на счастливый исход, но все-таки надежда.

«Мне нужно перебросить фонарик с тросом еще дальше, – поняла Сушко, – причем сделать это так, чтобы веревка проскользнула в трещину. Тогда, если фонарик останется снаружи, он будет работать как якорь».

Виктория почувствовала, как сильно бьется ее сердце. Попасть в трещину с такого расстояния, да еще и лежа, да еще и левой рукой, было почти невозможно. И все-таки это нужно было сделать.

– Я уже слишком большая, чтобы верить в чудеса, – тихо сказала Виктория, не сводя взгляда с трещины.

Коротко помолившись, она бросила левую руку и осталась лежать на скользком желобе, вцепившись в ступеньку правой ладонью.

«Нет, – поняла она, – нет! Я не смогу попасть в трещину, если буду бросать фонарик левой рукой».

Она глянула вниз. Там бушевала вода. Времени не было. Виктория поняла, что если она еще немного помедлит, то смысла что-то делать уже не будет: и Ева, и Юрий утонут. Сушко даже не знала, живы ли они. Никаких голосов снизу не доносилось. В полной тишине, нарушаемой только плеском воды, девушка отпустила вторую руку. Тело ее немедленно начало движение вниз по желобу, набирая скорость. Виктория схватила фонарь. Веревка намокла и была тяжелой. Девушка размахнулась. Она вложила в бросок весь свой ужас, все отчаяние и желание выжить. Фонарь полетел вверх. Он переворачивался, сиял и светился в воздухе, как светлячок. Секунда, и источник света скрылся за краем чаши. Раздался негромкий стук. Теперь веревка была похожа на толстую змею, переползшую через край чаши. Но она не попала в трещину. В последнюю секунду Сушко, скользившая вниз все быстрее, успела дернуть веревку в сторону. Трос скользнул влево и лег точно в расщелину.

– Бросьте меня. Идите сами, – просил Слюнько.

Миша молча тащил профессора на плечах, обливаясь потом.

– Я одинокий человек. Я уже прожил свою жизнь, – произнес Игорь Георгиевич. – И я лишился своей мечты. Мне так хотелось увидеть барионикса, так хотелось посмотреть ему в глаза… Но я убежден, что все это не стоит единственной молодой жизни, не стоит слез его матери. Поэтому брось меня, возьми лучше Бубнова. Если он умрет, я никогда себе этого не прощу.

Манусевич молчал, продолжая нести профессора вперед. Он ничего не говорил. Физик экономил силы. Алена и Алексей ковыляли с носилками сзади. Бубнов опять задремал. Ему было тепло и уютно.

«Уволюсь, – думал аспирант, чувствуя на каждом шаге носильщиков плавное баюканье, – ну ее, эту научную карьеру. Что-то мне разонравилось все это. Яйца, кости окаменевшие, всякие экспедиции непонятно куда».

Алена еле-еле переставляла ноги. Боль становилась невыносимой и на каждом шаге угрожала потерей сознания и болевым шоком.

«Только бы мне потом не отрезали ногу, – думала девушка. – И, скорее всего, я навсегда останусь хромой».

Защокина мужественно шла вперед. Для поддержания боевого духа девушка думала о шестистах мальтийских рыцарях, в течение нескольких месяцев сдерживавших продвижение двухсоттысячного турецкого войска.

«Правда, все они погибли, – вспомнила она. – Но при этом сильно ослабили нападавших и спасли Европу от разорения».

Она посмотрела на Манусевича, несшего на своих плечах Слюнько, и чуть не заплакала. На этот раз слезы на ее глаза навернулись не из-за боли, усталости или страха за Диму и Игоря Георгиевича. Она думала, что Миша и Леша – настоящие друзья и благородные люди, действующие по принципу «сам погибай, а товарища выручай». Ее взгляд переместился на Слюнько. Профессор висел головой вниз. Его глаза были широко открыты. На секунду Алене показалось, что Игорь Георгиевич скончался, но тут он прикрыл и снова открыл глаза. Позади Алены тяжело дышал Леша.

«У Леши высокая температура, это видно», – подумала Защокина.

Она посмотрела вперед воспаленными от слез и ветра глазами. Шоссе было уже совсем близко. В этот момент ее лодыжку свело такой дикой болью, что Алена едва удержалась на ногах. Перед глазами заплясали яркие круги. Несколько секунд Защокина вообще ничего не видела.

– Мама, – заплакала она. – Мама!

Девушка сцепила зубы, надеясь, что никто ничего не заметил. Миша повернулся и внимательно посмотрел на Алену. В его глазах стоял вопрос.

– Все нормально, – проговорила Защокина, – все хорошо.

Язык у нее заплетался. Спустя секунду в ее ушах что-то настойчиво зазвенело. Девушка помотала головой, но звук не исчезал. Потом наступила темнота. Но потеря сознания наступила не мгновенно. Зрение отключилось, но мозг еще работал. Алена успела плавно опустить носилки и только тогда рухнула на асфальт, полностью отключившись.

Виктория уцепилась за трос. Он держался крепко.

– Юра! Ева! – заорала она не своим голосом. – Держитесь за трос!

Она быстро поползла вверх, боясь, что веревка не выдержит троих человек одновременно. Внизу была тишина.

«А что, если я опоздала? А что, если они все умерли?» – в ужасе подумала Виктория.

Она вылезла на ступеньки, пробежала вверх и закрепила трос. А потом посмотрела вниз. В желобе никого не было. Девушка подергала трос. За него никто не держался.

– Все, – поняла Сушко. – Я опоздала!

Она опрометью кинулась вниз по ступенькам, рухнула в желоб и помчалась на животе вниз. Несколько мгновений спустя девушка плюхнулась в ледяную воду. Ее обожгло холодом. Виктория нырнула. Водоворот тянул девушку вниз. Она ничего не видела в кромешной тьме.

«Они там, там! Их притянуло к стоку», – поняла Сушко.

Через секунду ее руки коснулись чего-то мягкого. Задыхаясь и отчаянно борясь с желанием вдохнуть, Виктория подтянулась вверх. Она нащупала веревку и попыталась взобраться по ней. Одной рукой она вцепилась в потерявшего сознание человека. Другой она держалась за веревку. Воздух в легких Сушко заканчивался. Поняв, что она не сможет подняться по веревке, держась одной рукой, Виктория вцепилась в одежду человека зубами и поползла вверх. Секунду спустя ее голова показалась над водой. Продолжая держаться зубами за кого-то и шумно дыша носом, Сушко поползла вверх по желобу. Она ни на секунду не останавливалась. На полпути Виктория все-таки скосила глаза вниз и поняла, что тащит вверх Еву. В ту же секунду Ершова закашлялась.

– Брось, дальше я сама, – прохрипела Ева, с трудом переводя дыхание и сплевывая попавшую в горло и нос воду, – спасай Юру.

Виктория мгновенно расцепила зубы, отпустила руки и полетела вниз. Она врезалась в воду, как торпеда, и поплыла вниз, к стоку. Бадмаева Сушко искала заметно дольше, чем перед этим Еву. Выбиваясь из сил и преодолевая сопротивление воды, девушка поплыла к канату. И тут же поняла, что, как только она оттянула тело от стока, водоворот набрал силу. Викторию потащило вниз. Она бешено работала рукой, второй вцепившись в одежду Юры. Но ее постепенно прижимало к низу. Силы Виктории таяли. Ей все сильнее хотелось вдохнуть. Это желание становилось нестерпимым. Но, даже чувствуя, что она умирает, Сушко не отпускала ботаника. В последний момент, перед тем, как потерять сознание, Виктория почувствовала, как чьи-то пальцы с силой вцепились ей в волосы.

«Ева. Это Ева, – поняла Сушко. – Она здесь».

И мир вокруг нее померк.

– Алена, Алена! – послышался чей-то голос.

Защокина узнала Мишу. Она открыла глаза. Рядом с ней на коленях стоял Манусевич. Алена хотела что-то сказать – и не могла. Она открыла рот, но тут ее стошнило. Девушка едва успела повернуть голову в сторону.

– Простите, – сказала она.

Леша, который уже не мог говорить, погладил ее по руке. Его лицо пылало от лихорадки. Сердце работало с перебоями.

«Тахикардия, – думал генетик, – мне бы сейчас валидола выпить».

Он дал себе слово, что, если выживет, запишется в спортзал и будет каждое утро делать зарядку.

– Все нормально, – проговорила Защокина, с трудом шевеля губами.

Она села. Голова кружилась. Алена попыталась встать, но больная нога подломилась. Девушка больше не могла ею управлять. Несгибаемый дух спасовал перед физической невозможностью двигаться. Алена скосила глаза на носилки и снова попыталась встать. Она так сильно закусила губу, что потекла кровь.

– Лежи, – сказал Миша, – лежи. Не вставай. Я перенесу всех к шоссе по одному.

До дороги, по которой ездили машины, оставалось не более полукилометра.

Миша подошел к Бубнову и аккуратно взвалил изумленного аспиранта на плечи.

«Что за фигня? – недовольно подумал Дима. – Я так здорово ехал, как на рикшах. И вдруг меня будут тащить, словно мешок картошки?»

– Осторожно, не придави ему живот, – прохрипел Слюнько.

Парализованный профессор лежал без движения, и дождь лился на его обращенное к небу лицо. Алена подползла к Игорю Георгиевичу и легла рядом. Ее глаза помимо воли закрывались. Вконец изможденная девушка, потерявшая много крови, уже не чувствовала ни холода, ни голода. От ее брючины тянулся кровавый след. Секунду спустя рядом с Аленой свалился Леша.

– Вокруг так много бабочек, – тихо произнес он, – и они все такие красивые.

У него начался бред.

– Держитесь. Я вас всех люблю, – громко сказал Манусевич, держа на плечах Диму и стараясь не показывать, как ему тяжело.

Потом он повернулся, пошатываясь под тяжелой ношей, и зашагал в сторону шоссе.

Виктория наконец смогла вздохнуть. Она лежала на полу пещеры. В груди у Сушко болело и жгло, в легкие попало много воды. Перевернувшись на бок, Виктория закашлялась. Рядом, лицом вниз, лежал Юрий. На коленях возле Бадмаева стояла Ева.

– Он жив? – одними губами прошептала Сушко. – Пожалуйста, скажи мне.

– Да, – ответила Ева. – Определенно, он жив. Он дышит. И у него бьется сердце.

В этот момент Бадмаев слегка шевельнул рукой.

– Все нормально, – сказала Ершова, – ты же знаешь, твой любимый мужчина – бывший спецназовец. А эти ребята так просто не сдаются.

Она слегка улыбнулась. Виктория заплакала. Слезы текли и текли, и она ничего не могла с собой поделать. Ева подползла к ней и обняла за плечи.

– Не плачь, – сказала она. – Все хорошо. Ты молодец. Спасибо.

Сушко кивнула. Она смотрела на Бадмаева. Слегка пошатываясь, Ева принялась растирать мужчине спину, пытаясь его согреть.

– Он захлебнулся и переохладился, – сказала она. – Но вскоре, я думаю, придет в себя.

В ту же секунду Юрий захрипел и начал отплевываться. Он попытался глубоко вдохнуть, но закашлялся.

– Фу, – проговорил Бадмаев спустя несколько секунд, – ну я и нахлебался!

Он повернул голову и посмотрел на Викторию.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – улыбнулась Сушко. – Как ты себя чувствуешь?

– Ужасно, – признался Юрий, начиная потихоньку смеяться, – но значительно лучше, чем в тот день, когда меня контузило в Анголе.

Они крепко обнялись, не переставая чихать, кашлять и отплевываться.

– Все нормально. Мы все живы, – сказал Юрий, вставая. – Теперь нам надо найти яйцо и Колбасову. Мы слышали голос нашей директрисы, но я не представляю, где ее искать. В том месте, где мы засекли ее причитания, нет ни малейшего прохода. Там, по моим сведениям, находится сплошная глухая стена. Впрочем, очевидно, что как-то туда попасть можно. Я просто пока не понимаю, как.

– Хорошо, что вы хотя бы знаете, в какой стороне искать вашу коллегу, – кивнула Ева. – Я слышала крик. Вы думаете, это была она? При каких обстоятельствах пропала эта женщина? Я так поняла, что вы ее потеряли, а потом случайно обнаружили.

– Пропала она при обстоятельствах совершенно загадочных, – сказала Сушко, – у нас тут на станции произошла настоящая детективная история. Мы раньше вообще думали, что мы с Юрой – единственные, кто остался в живых. Но, услышав голос Анастасии Геннадиевны, поняли, что ошибались. Наша директриса жива!

– Это хорошо, – выдавила Ева. – А что случилось с остальными сотрудниками биостанции?

Повисла тяжелая пауза.

– Мы думаем, что они мертвы, – пробормотала Виктория.

Ева ошеломленно заморгала глазами.

– Что, все до единого? – переспросила она.

– Боюсь, что да, – ответила девушка. – Мы подозреваем, что были убиты трое наших коллег – завхоз Иванов, энтомолог Курочкин и орнитолог Шварц. Правда, наверняка это можно сказать только об орнитологе. Мы нашли его тело.

Ева встала.

– Вы сообщили об этом в милицию? – спросила она.

– Да. Но только о смерти Валерия Шварца и пропаже Вениамина Курочкина, а также о краже яйца, – кивнула Сушко. – Об этом рассказала им еще лично Колбасова. Она звонила в УВД города Туапсе при мне.

– Мне нужно срочно связаться с начальством, – сказала Ева. – Где тут выход на поверхность? А после этого сосредоточимся на поиске вашей директрисы и попытаемся вычислить и поймать преступника.

– Пойдем! Мы тебя проводим, – кивнул Бадмаев. – У нас на биостанции есть спутниковая связь.

Все трое пошли по туннелю.

– А что касается яйца, – продолжила Ершова на ходу, – то я знаю, где оно. Там, с другой стороны ловушки, есть помещение, о котором, видимо, никто из сотрудников биостанции не знал. Оно состоит из двух комнат и туннеля между ними. В одной комнате стоит каменная чаша, а в другой располагается инкубатор, где и лежало яйцо. Я его перепрятала.

Виктория и Бадмаев ахнули.

– Да, там находится логово преступника, – пояснила Ева. – Так что я знаю, где он затаился, но не имею ни малейшего понятия ни кто он, ни как туда попасть, минуя ловушку с водой.

Все это было очень важно, но прежде всего Ершова хотела вызвать помощь, которая освободила бы из каменного мешка ее будущего мужа – Владимира Рязанцева.

Защокин и Филимонова быстро и бодро шагали вперед. Они оба были отлично экипированы и находились в хорошей физической форме.

– Должен признаться, уважаемая коллега, что вы идете быстрее меня, – улыбнулся академик.

– Я на двадцать лет моложе, – пожала плечом Марьяна.

– Мне всего лишь пятьдесят три, – расправил плечи Защокин. – Я очень молодой академик.

Филимонова рассмеялась. Этот мужчина обладал неплохим характером. Дождь продолжался, но это почти не влияло на скорость продвижения ученых.

– Интересно, что мы будем делать с яйцом, когда найдем его? – спросила Филимонова. – Скажите честно, какие у вас идеи на этот счет?

– Ну, не факт, что мы его найдем, – помрачнел Защокин, – но это не исключено. Я надеюсь на лучшее. Главное, чтобы барионикс не вывелся до того момента, как мы обнаружим яйцо.

– Почему? – удивилась Марьяна. – Вы хотите лично наблюдать за тем, как маленький динозавр появляется из яйца?

– Да, – отрезал Александр Павлович. – Я хочу при этом присутствовать.

Марьяна бросила на Защокина насмешливый взгляд.

– А ведь я знаю, почему вы этого хотите, – сказала Филимонова.

– Да? – удивился академик. – Признаюсь, юная леди, я очень в этом сомневаюсь.

– Я знаю, – повторила Марьяна.

Академик бросил на девушку быстрый взгляд.

– Тогда вы должны знать, – хитро сказал он, – что лежит у меня в маленьком ящичке, который я сейчас несу в руке.

– Алмазный резак и портативная лазерная установка, – тут же отозвалась Филимонова.

Академик остановился, словно налетел на стену. На его лице появилось выражение глубокого изумления.

– Не может быть, – растерянно сказал Александр Павлович. – Вы не можете этого знать!

– Могу, – отрезала Марьяна. – Только не надо говорить, что я не права.

Защокин молчал. Он стоял на дороге и не шевелился.

– Ну же, – подбодрила его Филимонова. – Я права?

– Правы, – медленно ответил академик после долгой паузы.

– Вы так пристально на меня смотрите, – прыснула Марьяна, – что я смущаюсь.

Она не выдержала и расхохоталась.

– Я не скажу вам, откуда я это знаю, – проговорила она, и ее лицо снова стало серьезным, – но могу признаться, что у меня тоже есть ящичек с алмазным резаком и портативной лазерной установкой.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза.

– Я понял, – наконец медленно сказал академик. – Но для меня ваши слова – это такая неожиданность…

– Нам надо спешить, – произнесла Марьяна, – и вы не хуже меня знаете, почему.

Они пошли быстрее. Впереди уже виднелся завал, на котором несколько часов тому назад сломал ногу полковник Рязанцев.

– Кто? Ершова? – переспросил шеф Рязанцева и затушил в пепельнице сигарету. – По спутниковой видеосвязи? С биостанции?

Обычно генералы не бегают. К счастью, в этот ночной час в здании ФСБ уже никого не осталось и поэтому над бегущим начальником управления смеяться было некому. Он мчался к вычислительному центру, перепрыгивая через три ступеньки. Именно спавший там системный администратор был вызван настойчивым звонком Евы. И теперь на маленькой и не слишком четкой картинке, генерируемой видеокамерой, установленной на компьютере биостанции, виднелось усталое лицо Евы.

– Современные технологии меня неизменно поражают, – пробормотал шеф и широко улыбнулся.

Он измучился. Он не ел и только литрами глушил кофе. Он не мог спать. Он метался, как зверь в клетке, ожидая, когда его подчиненные, которым он доверял, как себе, выйдут на связь.

И вот перед ним была Ева. Начальник отметил, что она выглядит измученной и похудевшей, лицо у нее поцарапанное, а волосы измазаны глиной.

«То есть я надеюсь, что это все-таки глина, а не что-то другое», – подумал генерал.

– Как вы себя чувствуете, лейтенант Ершова? – спросил начальник управления.

– Хорошо, шеф, спасибо, – ответила Ева и перешла на официальный тон. – Докладываю. Я нахожусь на биостанции. Тут один погибший и трое пропавших без вести. При этом есть основания предполагать, что двое из этой троицы мертвы, а еще один человек – директор биостанции Анастасия Геннадиевна Колбасова – находится в плену у неизвестного преступника. Похищенное яйцо было мною обнаружено, но возможности забрать его не представилось. В результате я его просто перепрятала. В данный момент Владимиру Евгеньевичу Рязанцеву необходима срочная помощь. Он пострадал от камнепада и переохлаждения и находится в пещере, вход в которую был завален в результате прорыва горного озера. Местонахождение полковника нанесено на карту.

Ева подняла нарисованную ею карту и показала ее шефу.

– Отсканируйте и отправьте ее мне, – сказал начальник управления. – Я немедленно вышлю туда санитарный вертолет.

– Спасибо, – сказала Ершова, – тут над Кавказом бушует страшная гроза, но рано или поздно она обязательно закончится.

– Мы вышлем за Рязанцевым помощь, как только нам позволит погода, – заверил Еву генерал.

– Спасибо, – кивнула девушка.

Она не сомневалась, что шеф сделает все возможное, чтобы спасти попавшего в беду полковника.

– Какая помощь нужна вам? – спросил начальник управления.

– Группа спецназа, специалист по пеленгации, водолаз и два взрывотехника, – выпалила Ершова. – Сюда, на биостанцию. Срочно! И тогда мы сможем обезвредить преступника и вернуть ученым яйцо.

– Понял, – сказал шеф. – Группа под руководством Олега Склярова прибудет к вам в ближайшее время. Держите меня в курсе. Если что, звоните. Я не уйду со службы до окончания операции.

Начальник управления тепло попрощался с лейтенантом Ершовой, отключил связь и с облегчением откинулся на спинку офисного кресла.

Манусевич аккуратно положил Диму, завернутого в плащ и полиэтилен, на обочину дороги, и поднял руку.

Была ночь, лил дождь. Никто не останавливался. Напротив, завидев у проезжей части две фигуры, одна из которых лежала, а вторая покачивалась, машины ускорялись и старались объехать странных людей.

Миша продолжал стоять, подняв руку. Дождь струился по его лицу. Он был совершенно мокрым. Он смертельно устал. И очень боялся, что все жертвы будут напрасными и ему так и не удастся довезти Бубнова до больницы живым.

– Только не умирай, Дима, – приговаривал физик, стоя с поднятой вверх рукой, – только не умирай! Ты не представляешь, сколько людей отдали свои силы и здоровье, чтобы тебя спасти.

Бубнов тем временем лежал на обочине. Ему уже надоел этот цирк. Хотелось встать и размяться, но он мужественно терпел неудобства.

«Я боюсь, что они не оценят мою шутку, – с неудовольствием думал аспирант. – Еще обзываться начнут».

И он продолжал лежать, слегка завалившись на бок. Вдали показались синие проблесковые маячки. Ехала служебная машина. Манусевич сорвал с себя куртку и, размахивая ею, бросился на дорогу. Он встал прямо посреди проезжей части. В темноте физика почти не было видно, но водитель пожарной машины заметил его вовремя. Большой тяжелый автомобиль завизжал тормозами. Миша едва успел отскочить в сторону. Пожарная машина остановилась.

– Что надо? – спросил суровый голос. – Что вы делаете на шоссе в такое время? Жить надоело?

– Мы ученые, – коротко объяснил Миша, – у нас тут парень с аппендицитом. Я даже не знаю, жив ли он еще. Мы несли его несколько километров на носилках, а потом на руках. Пожалуйста, отвезите его в больницу.

Хлопнула дверца. Из машины вышел человек в защитной куртке и высоких сапогах. Он подошел и взглянул на лежавшего на дороге Диму. Тот скорчил лицо, придавая ему страдальческое выражение.

– Что-то он больным не выглядит, – с подозрением сказал пожарный. – Смотри, какой румяный.

Мужчина перевел взгляд на Манусевича.

– А вот тебе, парень, срочно нужен врач, – испугался пожарный, рассмотрев физика с близкого расстояния, – ты совершенно измотан. Долго его нес? Сам? На плечах?

Миша кивнул. Он так устал, что не мог говорить. Язык прилип к нёбу и с трудом ворочался во рту.

– Хорошо, мы отвезем его, – кивнул пожарный, – не волнуйся. У нас такая работа – спасать людей. Хотя он, конечно, не от пожара пострадал. Заноси!

И мужчина открыл дверцу, еще раз бросив подозрительный взгляд на притворявшегося аспиранта.

– Стойте! Подождите! – крикнул Манусевич. – У меня там еще три человека, в полукилометре по шоссе. Все трое больны.

– В полукилометре по этой дороге? – уточнил пожарный.

Миша кивнул.

– Мы туда не поедем, – отрицательно покачал головой мужчина, – и никто не поедет, тем более ночью и в дождь. Разве что частник и за очень большие деньги. Нас всех предупредили, что на эту дорогу в любую минуту может сойти сель. А мы на госслужбе, и у нас – вызов. Вот этого – возьмем, а за остальными, не обессудьте, не поедем.

Машина уехала, блестя маячками, а Миша пошел обратно по дороге, на которую с секунды на секунду мог обрушиться селевой поток.

Тело несчастного Шварца перенесли в холодильник.

– Мне его очень жаль, – всхлипнула Виктория, – я была в него влюблена.

– Влюбленность – это, конечно, хорошо, – задумчиво сказала Ева, – но любовь лучше.

– А что, есть разница? – пожал плечами Юрий.

– Конечно, – кивнула Ершова, – влюбленность – это взгляд через розовые очки. А любовь – это когда ты знаешь все недостатки человека и все равно он для тебя – самый родной, дорогой и близкий.

Сердце у Евы заныло. Она посмотрела на часы. Было около четырех утра. С момента, когда она рассталась с полковником, прошло уже много времени.

– Давайте возьмем все фонари, какие только сможем найти, – сказал Юрий, – и пойдем искать Колбасову.

Они прошлись по всем помещениям биостанции. Фонарей оказалось четыре штуки.

– Один будет запасным, – сказал Юрий. – А еще мы возьмем альпинистские крючья, веревки, карабины и два альпенштока. Также надо поменять обувь и переодеться в сухое. А то мы уже на такие мелочи, как мокрая одежда, и внимания не обращаем.

Они быстро собрались. Виктория сбегала на кухню и нашла несколько плиток шоколада. Ева с наслаждением вонзила зубы в сладкую коричневую субстанцию. Хотелось выпить горячего кофе, но время было дорого.

– Надо идти, – сказал Бадмаев, – я боюсь, что с Анастасией Геннадиевной может что-то случиться. К тому же мне не дает покоя судьба Иванова и Курочкина. Может быть, они тоже живы?

Они быстро спустились по каменной лестнице в подвал, прошли мимо ящика с камнями и, спустившись по древним, вытертым сотнями ног ступенькам, попали в круглую галерею.

– Надо идти в те коридоры, где мы еще не были, – сказал Юрий. – Не исключено, что именно там есть выход в помещение, где находится похищенная Колбасова.

– Кроме того, нам надо найти проход в логово преступника, – сказала Ева. – Конечно, он не лазил через ловушку. Значит, есть обходные пути, которые нам нужно обнаружить.

– Можно пойти вдоль провода, – сказал Юрий, показав на черный провод, исчезавший в одном из коридоров, – в прошлый раз мы с Викторией не смогли спуститься в колодец, но теперь у нас есть альпинистское снаряжение, и мы можем попытаться туда проникнуть.

– Так и надо сделать, – сказала Сушко, – это может помочь нам обнаружить Колбасову.

Все трое свернули в коридор, в котором ранее был обнаружен таинственный колодец. Причудливые тени плясали по стенам. Виктория, Ева и Юрий напряженно прислушивались, стараясь не пропустить мимо ушей какие-либо посторонние звуки, но все было тихо. Они дошли до колодца и посмотрели вниз. Там было черным-черно. Ботаник нашел камешек и бросил его вниз. Сначала все было тихо. Спустя несколько мгновений где-то далеко внизу раздался плеск.

– Вода. И глубоко! – сказал Юрий.

Ева легла животом на пол и посветила фонариком вниз, но ничего не увидела – луч света был слишком слабым, чтобы осветить дно.

– Ну что, режем провод? – предложила Сушко. – Может, наш убийца вылезет проверить, что случилось, а мы тут его и…

– Не надо резать, – сказала Ева, – этот провод – наша нить Ариадны. Давайте альпинистские крючья. Я полезу вниз.

– Все вместе полезем, – сказал Бадмаев, – думаешь, мне не интересно, что там и как? Хотя любопытство, конечно, проще и безопаснее удовлетворять, сидя дома на диване и решая кроссворды, сканворды и головоломки.

Троица дружно улыбнулась. Ботаник забил в край колодца сначала один крюк, а потом – второй.

– Имейте в виду, камень мягкий. Это же известняк, – сказал Юрий, – так что подождите меня здесь пару минут. Я взгляну, что там и как, и вернусь.

Бадмаев привязал к одежде фонарь, обвязался тросом и принялся спускаться в черный провал.

Было уже около пяти часов утра, когда Манусевич дотащил до шоссе тяжелого, обмякшего профессора. Постепенно светало. Машин на дороге не было. Миша стоял и стоял, но не слышал ни звука. Был ранний утренний час, тот самый, когда количество автомобилей на дорогах падает до полного нуля. Физик ждал и ждал, а потом, не в силах больше стоять, сел на дорогу рядом с Игорем Георгиевичем. Шоссе словно вымерло.

«Так не бывает. Кто-нибудь когда-нибудь здесь проедет», – думал Миша.

Он посмотрел на профессора. Слюнько лежал, закрыв глаза. Он думал о яйце барионикса, о своей мечте, о том, что так и не женился, а также о том, что истинной причиной его затянувшегося холостяцкого статуса была полная преданность науке.

«Теперь я проведу остаток дней в инвалидной коляске, – подумал профессор. – Меня уволят на пенсию, и я буду сидеть дома, один-одинешенек, всеми забытый, и вспоминать экспедиции, в которых когда-то участвовал, и сожалеть обо всех тех экспедициях, в которые я уже никогда не поеду. Но Дима уже наверняка в больнице, а это – самое главное», – решил он.

Профессор совершенно не жалел, что отдал все силы и остаток здоровья, пытаясь как можно быстрее доставить Бубнова к врачам. Он жалел о том, что думал, что жизнь и здоровье – бесконечны и что когда-то он все еще успеет – и детей родить, и внуков вынянчить, и дерево посадить, и дом построить.

Ничего из этого он так и не сделал.

«И уже не сделаю», – с горечью подумал Слюнько.

Ему привиделся веселый голубоглазый мальчишка, и маленькая девочка, и дом, и то самое дерево, и вдруг Игорь Георгиевич понял, что ему больше не хочется никаких динозавров, а нужно только простое человеческое счастье.

– Я сыт динозаврами по горло, – пробормотал Слюнько, начиная смеяться. – Меня от них уже, кажется, тошнит!

Манусевич с удивлением посмотрел на смеющегося профессора и горестно покачал головой. Он решил, что от физических и моральных перегрузок Слюнько тронулся рассудком.

За поворотом затарахтел двигатель автомобиля. Манусевич вскочил, присмотрелся – и не поверил своим глазам. По дороге ехала «Скорая помощь»! Миша вышел прямо на проезжую часть и развел руки в стороны. Машина продолжала ехать. Физик не шевелился. «Скорая» не притормаживала. Манусевич закрыл глаза. Машина, скрежеща тормозами, остановилась в сантиметре от него.

– Ну что, что? – закричала фельдшер, выскакивая на дорогу. – Мы роженицу везем, отойдите с дороги! А то мы вас сейчас переедем, и все! И на клятву Гиппократа не посмотрим.

Миша молча указал на лежавшего на обочине профессора. Фельдшер, лицо которой удивленно вытянулось, с опаской подошла к Игорю Георгиевичу.

– Что с ним? – спросила она.

– Парализовало ноги, – пояснил Миша, с трудом выговаривая слова и шатаясь, как пьяный. – Мы несли товарища, у которого воспалился аппендицит, и профессор надорвался. У него что-то в позвоночнике защемилось.

– Профессор? – переспросила фельдшер. – Это его кличка?

– Это научное звание, – прохрипел Игорь Георгиевич, – у меня, кроме научного звания, есть еще и степень доктора биологических наук. Я палеонтолог.

– Я бы посмотрела вашу спину прямо сейчас, – сказала фельдшер, – но у меня в машине роженица. Поэтому поедем в травматологию. Там вам помогут.

Впрочем, последние слова женщина произнесла явно неуверенным тоном. Хотя профессор и бодрился, его состояние медик оценила как тяжелое. Манусевич отнес профессора в машину и со всей возможной скоростью поспешил к Алене и Алексею.

Рязанцев не спал. Он не мог уснуть. Владимир Евгеньевич лежал, скорчившись и закрыв руками голову. Внутри у него все пекло огнем. Беспокойство о Еве было нестерпимым. Самое неприятное в ситуации было то, что полковник ничего не мог сделать и не владел никакой информацией. Он не знал, жива ли еще его невеста.

– А я не хотел на ней жениться, – корил себя Рязанцев.

Сейчас он был готов сделать все, что угодно, лишь бы оказалось, что Ева жива, здорова и находится в безопасности.

– Сколько раз я говорил себе, что надо сделать из нее домохозяйку! Сколько раз! – повторял он. – И чем все закончилось? Тем, что мы приехали на очередное задание, я лежу со сломанной ногой и воспалением легких, а Ева ушла куда-то под землю и не вернулась.

Пользуясь тем, что его никто не видел, полковник закрыл голову руками и зарычал. Он хотел умереть, ничего не видеть, ничего не слышать, и хоть на время избавиться от боли, которая терзала его душу. Смерти полковник не боялся. Он боялся одного – умереть и так и не узнать, что случилось с Евой.

До его ушей донесся какой-то посторонний звук. И этот звук был полковнику прекрасно знаком.

– Вертолет, – сказал полковник.

Тяжелая воздушная машина приземлилась. По внешней поверхности скалы застучали сапоги.

– Владимир Евгеньевич! Вы здесь? – послышался голос Олега Склярова.

– Может, он умер? – испуганно спросил кто-то. – Ева же вроде сказала, что он ранен.

«Ева сказала. Им сказала Ева, – повторил полковник, чувствуя, что не может дышать. – Ева жива! Она сказала им, где меня искать».

Владимир Евгеньевич почувствовал, что напряжение оставляет его вместе с сознанием, но усилием воли взял себя в руки.

«Любовь делает меня уязвимым, – подумал он. – Я даже сам не понимаю, как много Ева для меня значит».

– Я здесь! – крикнул он громко. – Олег, привет!

– Ой, – ответил Скляров откуда-то сверху, – Владимир Евгеньевич, вы здесь? Рад слышать! Сейчас мы принесем взрывчатку и освободим вас. Мы вас с первой же попытки нашли. Нам Ева начертила план.

– Она молодец, – ответил Рязанцев.

А потом быстро вытер с лица слезы, чтобы никто ничего не заметил.

Манусевич стоял над лежавшими на асфальте Алексеем и Аленой и думал. Генетик тяжело дышал и непрерывно бредил. Вокруг него летали то бабочки, то осы, то поющие тостеры.

«У него слабое здоровье. Может и умереть», – подумал Миша.

Он перевел взгляд на Защокину. Алена лежала навзничь и старалась не стонать. Манусевич присмотрелся к ее ране.

«Как бы не началась гангрена», – подумал он.

Оставлять девушку одну ему было страшно. Леша бредил все бессвязнее. Миша разрывался пополам. Сделав в конце концов выбор, Манусевич взвалил на свои плечи генетика.

– Он может отдать концы в любую секунду, – сказал Миша Алене.

– Ты правильно поступаешь, – ответила девушка. – Спасибо тебе.

Она закрыла глаза.

Манусевич понес Алексея к шоссе. Он чувствовал, что генетика бьет крупная дрожь. Леша был такой горячий, что Миша чувствовал это даже через мокрую одежду.

«Такая долгая и сильная лихорадка очень вредна для сердца, – думал Миша. – А Леша у нас никогда не отличался богатырским здоровьем».

Ветер подталкивал Манусевича в спину. Он смертельно устал и держался только на честном слове.

– Я чувствую себя намного хуже, чем в тот день, когда впервые пробежал марафон, – пробормотал физик. – В тысячу раз. Но я не сдамся!

Он подумал об оставшейся в одиночестве Алене. Ему очень не нравилась ее рана. Во-первых, туда попала грязь, и это грозило заражением крови. К тому же у девушки мог начаться столбняк. Кроме того, раненое колено, которому был нужен покой, подвергалось перегрузкам, и для нее существовала опасность не только остаться хромой, но и вообще потерять ногу.

При мысли об этом Миша попытался бежать, но ноги его подкашивались. Он снова перешел на шаг.

– Какая страшная тварь! – вдруг тихо сказал Алексей.

Манусевич напрягся.

– У нее огромные, длинные когти, – продолжал генетик.

– Это он о бариониксе, – понял физик. – Все понятно.

– И она откладывает яйца в горячий песок, – добавил Алексей заплетающимся языком. – Я, как Ванга, все вижу. Будущее близко, близко!

Шоссе было уже рядом. Миша пошел быстрее. Он услышал звук машины и побежал. Манусевич споткнулся, чуть не упал, но удержался на ногах.

– Стойте! Стойте! – кричал он, размахивая одной рукой.

Леша чуть было не соскользнул с его плеч. По шоссе ехала фура. Миша побежал, с трудом переставляя натруженные ноги. Кости хрустели. Мышцы живота свело от непосильного напряжения. Манусевич вывалился на шоссе прямо перед фурой. Он остановился, не снимая генетика с плеч, и поднял руку.

– Остановись, пожалуйста! Остановись! – проговорил он, словно человек, сидящий за баранкой груженного арбузами грузовика, мог его услышать.

Машина затормозила. Из кабины вышел невысокий мужчина с наметившейся лысиной и, подойдя к Мише с Лешей, остановился.

– Что тут у вас? Напились? – строго спросил он.

– Товарищ заболел, бредит, – сказал Миша, с трудом переводя дух. – Отвезите его, пожалуйста, в больницу.

– Яйца, много яиц, прямо на пляже, – бормотал генетик.

Мужчина прищурился и посмотрел на худое, интеллигентное и измученное лицо генетика. Очки Леши сбились на нос и запотели. Глаза запали.

– Боюсь, до больницы не довезем, – покачал головой водитель фуры. – Но здесь неподалеку в селе есть фельдшерский пункт. Предлагаю оставить его там. Поехали!

– Я не могу ехать, – отрицательно покачал головой Миша, – у меня там еще девушка.

Он занес Лешу в кабину фуры и бегом помчался назад, к Алене.

Юрий медленно спускался в колодец, освещая себе путь фонариком. Колодец представлял собой гладкую трубу, уходившую куда-то вниз. На дне плескалась вода. Провод шел по стенке. Не было видно ни ступенек, ни каких-либо упоров.

– Как же он здесь спускался? Тоже на веревке? – задумался Юрий.

Он посветил фонариком вниз и увидел кое-что странное.

– Что это? – не понял ботаник. – Похоже, какое-то отверстие в стене?

– Как дела? – спросили сверху Ева и Виктория. – Все в порядке?

– Угу, – ответил Бадмаев. – Тут вроде туннель или ниша в стене!

Он спустился еще ниже, держась руками за веревку и упираясь ногами в стену. Теперь ниша была прямо под его ногами. Мгновение, и Юрий проскользнул внутрь. Он встал на ноги и осмотрелся.

Провод вился дальше вниз, но Бадмаев хотел понять, что это за помещение и для чего оно предназначено. Юрий посветил вперед. Он оказался прав – это была именно ниша, а не туннель. Выхода из нее не было – исключая, конечно, прыжок вниз. На полу лежал скелет. Его лучезапястную кость охватывало железное кольцо, которое крепилось к стене цепью.

– Тюрьма, – понял ботаник. – Это помещение было тюрьмой. А на полу лежит скелет заключенного!

Он подошел к краю ниши и заглянул вниз.

– Да, отсюда не убежишь, – пробормотал он. – Тем более если руки прикованы.

Он покинул печальное место и снова принялся спускаться, держась руками за трос. Вскоре показалась вторая ниша. Бадмаев вжал голову в плечи, ожидая увидеть еще парочку скелетов, но там ничего не оказалось, только в углу стоял тяжелый кованый сундук. Юрий подергал ручку, но сундук был заперт. Ботаник махнул рукой, покинул нишу и принялся спускаться дальше.

– Ну что там? – прокричали приглушенным шепотом девушки сверху.

– Клад нашел, – отозвался ботаник, – а выход – пока нет.

Вскоре внизу показалась третья ниша. Провод вился все ниже и ниже. Ботаник не стал туда заглядывать.

«Скорее всего, преступник тут не спускался, – думал Юрий, – иначе он, человек явно корыстный, постарался бы открыть сундук в поисках ценностей. Значит, убийца просто бросил провод вниз, закрепив его наверху, и поймал снизу. Из чего следует очевидный вывод, что он знает эти пещеры как свои пять пальцев».

У Бадмаева мелькнули сомнения в том, что похититель яйца – человек с биостанции.

«Может, это потомок жителей древнего подземного города? – подумал Юрий. – И он годами наблюдал за нами, а потом, когда у нас появилось яйцо, решил его похитить? Из каких-то своих соображений?»

Бадмаев продолжал спускаться вниз, упираясь ногами в гладкую стену колодца и следя за проводом. В ниши он больше не заглядывал. Свет тускнел. Девушки остались далеко вверху. Вокруг Бадмаева было так тихо, что начинало звенеть в ушах.

– Тра-ля-ля, тра-ля-ля, – негромко запел он, чтобы хоть как-то нарушить тишину.

Провод вился и вился вниз.

– И где он взял столько проводов? – удивился Юрий. – В сумме их длина – несколько сотен метров, не меньше.

Ему встретились еще две ниши. Первую Бадмаев пропустил, а во вторую нырнул, чтобы немного отдохнуть – от напряжения у него ныли руки. Он опустился на каменный пол и осветил помещение. Челюсть его отвисла. Ботаник замер. В небольшой нише по кругу стояли каменные идолы. У всех был страшный, свирепый вид. Торчали клыки, пальцы были скрюченными. Глаза неотрывно смотрели на квадратную плиту, расположенную посреди ниши. Плита была черной и гладкой, явно сделанной не из известняка.

– Жертвенник, – тихо проговорил Юрий. – Тут древнее племя приносило свои жертвы. Надеюсь, они хотя бы не убивали для этих целей людей?

Он подошел, опустился на корточки и потрогал гладкую, как зеркало, поверхность. Больше всего материал, из которого был изготовлен жертвенник, походил на оникс. Правда, Бадмаев не представлял, где и как можно было найти однородный, без трещин, оникс такого размера и как можно было вытесать и отполировать поверхность камня, используя только примитивные древние инструменты. Юрий встал. Он посветил в центр плиты и отшатнулся. Прямо посреди черного квадратного камня было выбито лицо. Глаза были выпучены. Рот открыт.

– Твою мать! – проговорил ботаник.

Он в жизни не видел такого злого, жестокого, отвратительного лица.

– Да, жизнь тут, похоже, была не сахар, – пожал плечами Юрий, слегка освоившись в окружении идолов. – А к плите этой надо при первой же возможности отправить археологов. Пусть изучают. Я, как ботаник, ничего не могу сказать определенного по поводу этой цивилизации, кроме того, что эти люди мне определенно разонравились.

Юрий бросил последний взгляд на страшное, искаженное слепой яростью лицо, и снова принялся спускаться в колодец. Провод продолжал виться. Ему, казалось, не было конца.

Защокин и Марьяна на секунду остановились. Филимонова вытащила из кармана бутылочку с водой. Кроме воды, там были намешаны протеины, витамины, а также стимуляторы.

«Завтрак космонавта, – подумала Марьяна. – Один глоток – и можно пробежать километров десять, не чувствуя усталости».

Защокин вытащил традиционный бутерброд с колбасой и листиком салата.

– Завтрак туриста, – сказал он, с наслаждением откусывая хлеб, – не хотите попробовать? В обмен на вашу заряженную витаминами водичку.

Филимонова с подозрением уставилась на академика. Его голубые глаза смеялись.

– С чего вы взяли, что водичка «заряженная»? – спросила она.

– Кроме витаминов, там есть еще комплекс минералов, сахар, кофеин и протеины, – перечислил Защокин. – Вы на какую разведку работаете, девушка?

Он подмигнул ей. Филимонова вытаращила глаза.

– Не нервничайте, – по-отечески улыбнулся криомедик. – Я никому ничего о вас не скажу.

Марьяна продолжала молчать.

– Я никому ничего не скажу, – повторил Александр Павлович, – потому что наличие у нас в сумочке алмазного резака и портативной лазерной установки со всей очевидностью свидетельствует о том, что вы идете на биостанцию с той же целью, что и я. В данный момент – вы мой союзник.

Марьяна не произнесла ни слова.

– Я тоже считаю, что яйцо барионикса нужно уничтожить в самые короткие сроки, – сказал Александр Павлович после паузы. – Я не работаю на какую-либо разведку. Это мое личное решение. Барионикс – смертельно опасное для человечества существо! Убить его из пистолета невозможно – он покрыт роговыми пластинами. Попасть из пушки в него трудно – он быстро бегает. Регенерация у этого монстра, думаю, стремительная. Три ряда зубов. Две, а то и три тонны веса. Острейшие когти длиною почти в метр. И при этом – всего семьдесят граммов мозга, защищенного роговыми пластинами десяти сантиметров толщиной. Но это все мелочи. Хуже всего будет, если наш динозавр окажется самкой.

Филимонова молчала.

– У нас есть шанс раздавить гаденыша, пока он не вывелся. Но официально добиться разрешения на убийство барионикса, пока он еще никого не съел, будет невозможно. Официальные лица никогда не дадут на это добро.

Он посмотрел на лицо Марьяны. Девушка стояла, опустив глаза на землю, и смотрела, как по луже барабанят тяжелые капли воды.

– Я прекрасно представляю, что произойдет, когда он выведется, – продолжил Защокин. – Сначала наш юный монстрик убьет всех, кто окажется рядом. Любопытные ученые будут безоружны и окажутся первыми жертвами динозавра. Я убежден, что бариониксы покидают яйцо уже вполне сформировавшимися машинами для убийства. То есть времени у нас мало. Я предлагаю вам свою руку. Давайте уничтожим его вместе. Это наш долг перед человечеством!

Марьяна, ничего не говоря, протянула Александру Павловичу руку и крепко пожала его ладонь. Она улыбалась.

– Агент Филимонова, – представилась девушка, – номер ноль двадцать два.

– Европол? – уточнил криомедик.

– Да. Европейская полиция, – кивнула Марьяна. – Я родилась в Великобритании. Вообще-то я не русская. Меня зовут Мэри Филипс, но имя переделали под чисто русское звучание. Моя задача – отслеживать деятельность Российской академии наук.

– Вы очень откровенны, – заметил Защокин.

– Я надеюсь на вашу порядочность, – пожала плечами Марьяна. – Я неплохо разбираюсь в людях и убеждена, что вам можно доверять. Кроме того, в данный момент мы делаем с вами общее дело.

Она повернулась к академику.

– К тому же вы мне нравитесь, – добавила она без тени кокетства.

– Вы мне тоже, – серьезно кивнул Александр Павлович. – И могу уверить вас, Марьяна, что я никому не скажу, кто вы. Помогите мне убить барионикса!

– Помогу, – серьезно кивнула Филимонова. – Меня снабдили для этого всем необходимым. И вы правы – нам нужно спешить. Британские ученые считают, что самка барионикса закапывала яйца в горячий песок, где они лежали, пока не выведутся детеныши. Ночью яйцо остывало. На биостанции же его греют беспрерывно. Значит, процесс идет быстрее. Кстати, знаете, что показал анализ скорлупы яйца барионикса, найденного на Мадагаскаре? Она прочнее стали! Я думаю, вы об этом догадывались, поэтому и взяли алмазный резак.

– Да, – кивнул академик. – я догадывался. Интуиция подсказала. Но я не думал, что все так серьезно. Прочнее стали! Это, если честно, просто ужасная новость. Потому что гаденыш должен разбить яйцо, чтобы вылезти из него. Представьте, насколько это мощное существо, если даже новорожденный барионикс может пробить твердую скорлупу, которая имеет толщину почти два сантиметра?

Теперь они почти бежали.

– Кстати, – сказала Марьяна, совершенно не задыхаясь, – что вы думаете о якобы внеземном происхождении яйца?

– Ха-ха-ха, – рассмеялся академик. – Ничего. Это полная чушь! Как криомедик могу сказать, что яйцо динозавра вполне могло выжить в леднике, если температура постоянно сохранялась низкой. Что касается кольца на кости, то это просто газетная утка. В Интернете и не такое пишут.

– Осталось только понять, как яйцо попало в ледник, – покачала головой Филимонова, – ведь если самка барионикса откладывала яйца в горячий песок…

– Динозавриха могла отложить яйца именно в горячий песок, – сказал академик, – а потом на это место сошла снежная лавина. Теоретически такое могло быть. Яйца-то очень крепкие. Лавина разбить его не смогла. Вероятность благоприятного сочетания факторов невысока, но посмотрите на лотереи. Там тоже низкая вероятность выигрыша, но кто-то ведь выигрывает.

Марьяна посмотрела на экран джи-пи-эса.

– Нам идти еще около семи километров, – сказала агент ноль двадцать два. – С нашей теперешней скоростью – это около одного часа десяти минут. Правда, впереди у нас мокрые камни.

Защокин и Филимонова стояли у самого подножия гигантской кучи камней, образованной камнепадом.

– Смотрите! – вдруг сказал Александр Павлович.

Под камнями виднелась чья-то сумка. Это были вещи Рязанцева и Евы. В ту же секунду над головами академика и разведчицы пролетел вертолет, направлявшийся прочь от биостанции.

– ФСБ, – прищурилась Филимонова. – Вероятно, на биостанцию уже прибыл спецназ. К слову, я предлагала генералу Томпсону сообщить российской госбезопасности наши выводы о том, что барионикс представляет собой смертельную опасность, но он сказал, что русские все равно ничего не боятся. Ни Наполеона, ни фашистов, ни динозавров, ни бен Ладена. И запугивать их еще не родившимся монстриком бесполезно.

Академик расхохотался.

– Это правда, – кивнул он. – Так и есть. Кстати, чем мотивировало свое задание ваше разведуправление, выдавая вам ордер на уничтожение динозавра? Барионикс-то от Европы далеко. Вряд ли добежит или доплывет.

– А вдруг они размножатся? – ответила Марьяна. – Проблему надо давить на корню.

– А как же научный прогресс?

– А как же ядерная бомба? Это ведь тоже отчасти научный прогресс!

Они улыбнулись друг другу.

– Я думаю точно так же, как и вы, – сказал Защокин, – меня просто интересовала ваша мотивировка, Мэри.

– Меня зовут Марьяна, – поправила Филимонова. – И я уже жалею о собственной откровенности.

– И правильно жалеете, – сказал академик, – потому что я собираюсь воспользоваться переданной вами информацией в личных целях.

Он обнял Марьяну за плечи и притянул ее к себе.

– Это шантаж? – спросила Филимонова, отвечая на поцелуй.

– Да, – кивнул академик. – К слову, я вдовец.

– У меня опасная работа. Я не завожу серьезных отношений, – сказала Марьяна, выскальзывая из объятий академика.

– Скажите лучше прямо, что предпочитаете молодых мужчин, – вздохнул Александр Павлович.

– Да, – твердо сказала агент Европола после паузы.

Она решила не давать воли зарождавшемуся в ней чувству. В конце концов, Марьяна была на службе, а не совершала курортный вояж в горы. И роман был бы абсолютно неуместен в этих условиях.

Алена ждала и ждала Манусевича, а тот все не приходил. Она осталась совершенно одна. Дождь все шел. Вокруг не было ни души. Девушка повернула голову и стала смотреть в ту сторону, откуда должен был появиться физик. Дождь лил и лил, и конца, казалось, ему не было.

– Так хочется увидеть солнце, – проговорила Защокина.

Нога у нее онемела. Девушке становилось все хуже и хуже. Сознание затуманивалось.

«Сепсис. Заражение крови, – подумала она. – Еще час, и все будет кончено».

У нее поднималась температура. Предметы перед глазами двоились и троились. Отчаянно болела голова. Нарастал озноб. На горизонте появились три человека. Алена присмотрелась. Нет, их было двое. Защокина напрягла зрение и поняла, что к ней, пошатываясь, идет только один мужчина, это – Михаил Манусевич.

– Привет, – сказал он. – Я за тобой.

Он легко, как перышко, поднял Алену.

– Прости. Ты последняя, – проговорил физик. – Только не умирай. Я уже не могу быстро идти. Просто физически.

Он шел по дороге к шоссе, усилием воли заставляя себя держаться прямо. Алена закрыла воспаленные глаза.

– У тебя сыпь на лице, – вдруг сказал Миша.

– Это сепсис, – ответила Защокина, с трудом ворочая языком.

Манусевич взглянул на ее рану на колене. Там был гной. Он почувствовал такой ужас, что, казалось, вот-вот умрет от разрыва сердца. Прямо здесь, на дороге. Но вместо этого он побежал. Сердце готово было выскочить у него из груди. Миша давно превысил всякие разумные нагрузки. Его организм выжимал из себя все, что только возможно. Манусевич боялся лишь одного – умереть внезапно, без предупреждения, как иногда бывало с марафонцами на трассе. Они, физически крепкие и привыкшие действовать «через не могу», просто падали и больше не вставали. Шоссе было уже совсем близко. Физик выбежал на трассу и, рухнув на колени, протянул руку. Мимо него проехал «Рено», но не остановился.

– Сволочь, – прохрипел Манусевич, глядя вслед машине. – Сволочь!

На шоссе больше никого не было. Миша посмотрел на лицо Алены. Оно пылало. Физик знал, что заражение крови часто развивается молниеносно. Он очень боялся, что у девушки откажут почки. После этого спасти ее не смогло бы уже почти ничего.

– Дорогая моя, держись, не умирай, – просил он. – Я сделал все, что мог, но, если ты не выживешь, я никогда не смогу жить спокойно!

Как назло, на шоссе не было ни одной машины.

Провод нырнул в туннель у самой воды за несколько метров до того, как у Бадмаева закончилась веревка.

– Вика! Ева! – крикнул он вверх. – Ждите меня наверху!

– Хорошо, – крикнула Сушко. – Будь осторожен!

Вход в коридор был как раз вровень с водой. Пол был сырым и темным. Туннель был узким, извилистым и низким.

– Как черный ход какой-то, – пробормотал Юрий. – Интересно, для чего он предназначался?

Провод вился под потолком коридора. Камни были замшелые, темные. Кое-где виднелись пятна лишайника. Юрий пошел вперед, наклоняя голову, чтобы не задеть низкий потолок. Пару раз он слегка стукнулся лбом, но серьезных травм, к счастью, не получил. Вскоре Бадмаеву встретилась развилка. Провод уходил вправо. Потолок стал совсем низким. Юрий пополз, едва-едва не касаясь затылком нависающих камней. Внезапно его путь преградила сплошная каменная стена. Провод уходил в маленькую дырочку под потолком. Стена, перекрывшая низкий туннель, была совершенно гладкой и напоминала вмонтированную в стены каменную дверь.

– Она должна как-то открываться! – сказал сам себе Юрий. – Просто обязана.

Он принялся ощупывать преграду и примыкавшие к ней участки стены, но ничего подозрительного не обнаружил.

«Кнопка может быть расположена где-то в другом месте, – решил он. – Тут ничего нет».

Бадмаев пошел назад, освещая себе путь фонариком. Он исследовал стены коридора, рассматривал каждый выступ, каждую впадину, но ничего, похожего на рычаг или кнопку, обнаружить не мог.

«Возможно, дверь открывается только с внешней стороны», – подумал он.

Но что-то в глубине его души протестовало против этой мысли. Юрий дошел до выхода из туннеля, присел на корточки у черной воды, которая плескалась прямо у его ног, и задумался. В те моменты, когда ни тщательный поиск, ни логический анализ не помогали, на помощь ученому приходило озарение. Как вспышка света, оно освещало черноту и высвечивало правильное решение. Юрий попытался отрешиться от проблемы. Он закрыл глаза, расслабился и попытался изгнать из сознания все мысли.

В голове стало пусто. Бадмаев ждал. Такой нехитрый способ, использование мощи человеческого подсознания, иногда позволял ему находить потерянные предметы. Ботаник все сидел на корточках, как вдруг в его мозгу, как лампочка, вспыхнула мысль.

– Ага, – сказал Юрий, встал и, уцепившись руками за трос, полез вверх.

Его целью была ниша, в которой стояли злые истуканы.

– Мне, наверное, отрежут ногу, – проговорила Защокина. – Я ее уже совершенно не чувствую.

Манусевич посмотрел на рану. Из нее сочился гной. Края побелели и кое-где даже посинели.

«Ткани отмирают, – подумал он, испытывая к девушке острое, болезненное сочувствие, – но ведь это произошло, когда мы спасали человека, с которым случился острый приступ аппендицита. Мы не могли поступить иначе».

Миша посмотрел на шоссе. Там по-прежнему не было ни одной машины. Манусевич покрепче ухватил Алену, которая стала совсем легкой, и понес ее вдоль трассы к городу. Он не хотел терять ни минуты.

– Никого нет. Ни одной машины, – сказала Алена, – мне не выжить, я это чувствую. Даже не знаю, что лучше – умереть сразу или жить без ноги. Тогда меня никто не полюбит!

– Не впадай в пессимизм, – проговорил физик, продолжая идти по обочине и нести на руках Защокину, – тебя обязательно кто-то полюбит и без ноги, что за глупости!

– Например кто? – спросила Алена, облизывая сухие губы.

Ей очень хотелось пить. Девушка принялась ловить ртом тяжелые, падавшие с неба капли.

– Например я, – сказал Манусевич. – Я абсолютно одинок. И я уже год в тебя влюблен. Но ты же все время интересуешься другими молодыми людьми. Кем угодно, только не мной.

Алена засмеялась. Голос ее прозвучал хрипло.

– Ты же все время молчал и смотрел букой, – сказала она, – цветов не дарил, в кафе не звал, комплиментов не говорил.

– Я вообще не романтик, – сказал Манусевич. – Предпочитаю дело, а не слово. Не все то золото, что блестит.

– Это, в общем, правильно, – согласилась Алена. – Но как же тогда девушка может узнать о том, что ты к ней испытываешь? Если ты не даришь цветов, не говоришь комплиментов и не провожаешь ее домой?

– Проводить домой я как раз могу, – сказал Миша, – потому что от этого зависит безопасность женщины. Так что обращайся. Я готов провожать тебя домой всю жизнь. Но что касается всей остальной мишуры – прости. Я не по этой части.

Манусевич продолжал идти по шоссе. Машин по-прежнему не было ни в одном, ни в другом направлении.

– Теперь мне как-то даже расхотелось умирать, – сказала Алена и закашлялась.

Из ее горла пошла кровь. Физик ужаснулся. Тело девушки сотрясала дрожь.

«Она умирает, – мелькнула мысль в сознании Манусевича, – умирает, а я ничего не могу сделать».

В этот момент на дороге послышался шум машины. Секунду спустя из-за поворота вынырнул почтовый фургон.

– Виктория! Ева! У вас все в порядке? – крикнул Юрий, взбираясь по тросу в нишу, в которой, как он предполагал, свершались жертвоприношения.

– Да! Ждем и волнуемся! – ответил сверху голос Сушко.

Бадмаев вскарабкался наверх с ловкостью обезьяны и нырнул в помещение, в котором лежала плита из оникса.

«Если поискать, тут, наверное, можно найти пятна крови», – подумал Юрий и почти сразу же увидел неровные темные кляксы, глубоко въевшиеся в светлый известняковый пол. Два кровавых пятна показались ему свежими.

– Ну и привидится же такое, – махнул он рукой, – уже несколько сотен лет прошло, а кровь выглядит так, словно ее недавно пролили.

Он посмотрел вниз, в колодец. Вода тихонько плескалась.

– Дикие люди, – вздохнул ботаник, – изверги нецивилизованные.

Он изучил край ниши. Кое-где камни казались потертыми.

«Я думаю, – рассуждал Юрий, – что убитую жертву сталкивали в воду. Но ведь тело нужно было как-то потом оттуда извлекать. Иначе тут вскоре воцарилась бы дикая вонь. А для этого было необходимо отпереть дверь туннеля».

Он принялся ощупывать стены, но ничего не обнаружил. Затем Бадмаев изучил пол, покрытый пятнами, исследовал каждый выступ, каждый зуб и каждый палец страшных идолов, окружающих жертвенник, но не обнаружил ничего такого, что можно было бы потянуть или на что можно было бы нажать.

– Ну невозможные конспираторы, – вздохнул ботаник, – просто маньяки!

Он сел на край черной плиты. Ему показалось, что где-то в глубине горы раздался тихий щелчок.

– Это что еще такое? – удивился Бадмаев.

Он прислушался, но щелчок не повторился.

– Ага, – возликовал Юрий, – сама плита является огромной кнопкой. Сейчас я открою дверь!

Он встал на одно колено на край черного полированного зеркала с оскаленной физиономией посредине и хорошенько на нее надавил. Раздался второй щелчок. Внезапно плита с распластавшимся на ней Юрием пришла в движение.

«Ой, – запоздало подумал Бадмаев, – это, наверное, не ручка для открывания двери в туннеле, а что-то совсем другое! Может быть, жертву не убивали, а просто клали на плиту, и камень со страшной рожей проглатывал несча…»

Ботаник бросился назад, пытаясь соскочить с плиты на известняковый пол, но заскользил по гладко отполированной плите. Подушечками пальцев он ощутил на камне легкие царапины.

– Эге, да тут многие пытались зацепиться до меня, – сообразил Юрий.

Теперь плита встала почти вертикально. Открытый в ярости рот, выбитый посредине, казалось, смеялся.

– Вика! – заорал во всю мощь своих легких Бадмаев, падая во тьму. – Вика!!

Потом он ударился обо что-то твердое и потерял сознание.

Почтовая машина ползла медленно, как улитка, но когда Манусевич, сгибавшийся по тяжестью Алены, махнул рукой, фургон ускорился, словно водитель испугался.

– Остановись! Ну пожалуйста, остановись, – проговорил Миша.

Он упал на колени и протянул к почтовой машине руки. Фургон, отъехавший на приличное расстояние, затормозил и дал задний ход.

– Что там у вас? – подозрительно спросил худой и высокий молодой человек, слегка приоткрыв окно и выглядывая в щелочку.

– Девушка. Разбила ногу. Сепсис, – проговорил Миша, пытаясь вспомнить хоть одну молитву. – Довези нас до больницы!

Худощавый почтальон окинул подозрительным взглядом мощную фигуру Манусевича.

– Девушку возьму, а тебя – нет. Нет места, – пояснил он.

– Спасибо, – кивнул Миша. – Пожалуйста, помоги. Ей очень плохо.

Мужчина взглянул в белое лицо Алены и нахмурился.

– Ладно, – сказал он, – но моя колымага быстрее шестидесяти километров в час не едет. Тут уж ничего не поделаешь. Это же не «Феррари». К тому же мне еще надо завезти почту в два горных села.

– У нас все равно нет выбора, – сказал Манусевич.

Он положил Алену на пассажирское сиденье. Она никак не реагировала на происходившее. Наклонившись, Миша поцеловал ее щеку и вздрогнул. Кожа был холодна как лед.

– Что, уже умерла? – спросил почтальон, делая круглые глаза. – Тогда вытаскивай ее! Живую повезу, так уж и быть. А вот трупов мне тут не надо.

Миша проверил пульс. Сердце Алены еще билось, но прерывисто, неуверенно и слишком быстро.

– Она жива, – прохрипел физик, – пока еще.

– Ну, тогда я поехал, – сказал почтальон, – только напоминаю, что мне еще надо заехать в два поселка. А потом я поеду в город, там ее и оставлю, в травмопункте.

Водитель захлопнул дверцу. Поскрипывая, клацая всеми деталями и нещадно чадя, машина с трудом двинулась вперед.

– Ты слышала? – переполошилась Сушко. – Юрий меня звал!

– Ага, – кивнула Ева, вскакивая на ноги. – Причем голос у него был такой, словно он зовет на помощь.

Они заглянули вниз, в колодец.

– Юра! – позвала Виктория. – Ау!

Ботаник не отозвался.

– Может, он сорвался и упал вниз? – предположила Виктория.

Они еще немного покричали, чутко прислушиваясь, но ботаник не отзывался.

– Давай полезем и посмотрим, что стряслось, – сказала Виктория.

– Давай, – кивнула Ева.

Одна за другой девушки принялись спускаться по тросу вниз.

– Ужас, как у меня саднят руки, – вздохнула Ершова, – ни минуты покоя! Я уже не могу дождаться, когда окажусь дома, на диване. А приключения все не кончаются и не кончаются.

– Нам еще надо Колбасову найти и яйцо забрать из тайника, куда ты его переложила, – напомнила Виктория. – Так что ты пока не расслабляйся.

– А мне надо узнать, как там мой жених, – вздохнула Ева, – обнаружил ли его спецназ? Кстати, они скоро должны быть здесь. Так что помощь идет.

Девушки спускались вниз по каменному колодцу, упираясь ногами в округлую стенку, как раньше это делал Бадмаев.

– Что там случилось с Юрой, как ты думаешь? – спросила Виктория. – И куда он подевался?

– Может, его где-то завалило? – предположила Ева. – Тот факт, что Бадмаев позвал тебя, говорит о том, что он заметил грозящую ему опасность. Более того, он считает, что ты могла бы ему помочь.

– Это все хорошо, – с тревогой добавила Сушко, – но только где же он сам?

Девушки приближались к первой нише. Сначала на пол, слегка раскачавшись на тросе, спрыгнула Ева. За ней последовала Вика.

– А-а-а-а! – завизжала Виктория, осветив фонариком скелет.

– Ему лет пятьсот, не меньше, – пробормотала Ершова, – это, очевидно, давняя история. Я не думаю, что он опасен.

Ева изучила железное кольцо и цепь, которыми несчастный скончавшийся пленник был прикован к скале.

– Ужас. Тут когда-то разыгралась настоящая трагедия, – пробормотала Сушко. – Ты думаешь, это скелет мужчины?

– Думаю, да. Скорее всего, это военнопленный, – кивнула Ева.

– А может, это женщина, – предположила Виктория, – заточенная в каменный мешок мужем за неверность?

Ева скептически подняла брови.

– Вряд ли, – сказала она.

– Или, – продолжила строить предположения Сушко, – не исключено, что она, эта несчастная красавица, из ревности отравила свою соперницу, любимую жену хана в гареме, и за это ее посадили сюда.

– Очень романтично, – сказала Ева, – но все-таки это скелет мужчины. Смотри, он был высокого роста, и у него были широкие плечи. Таких мощных женщин, по-моему, не бывает.

– Может, амазонка, – пробормотала Сушко.

– Может, – кивнула Ева.

Они снова схватились за трос и продолжили спуск.

– Я думаю, что он застрял в одной из ниш. Что-то с ним случилось, – сказала Ершова.

– Только бы он был жив, – вздохнула Сушко. – Надо спешить! А вдруг он как раз сейчас задыхается?

Девушки торопливо спускались в следующую нишу. На первый взгляд, она была абсолютно пуста.

– Сундук! – вдруг взвизгнула Сушко.

– Ух ты, – удивилась Ева. – Какая прелесть!

Сундук был огромным, кованым, с позеленевшими от времени медными полосами.

– Может, он внутри, в сундуке? – предположила Виктория. – Полез посмотреть, что там внутри, и его захлопнуло.

– Юра! Юра! – закричали девушки, стуча по кованой крышке.

Потом они попытались ее открыть.

– Заперто, – пробормотала Ева, – не открывается!

– Может, просто слишком тяжелая крышка? – предположила Сушко.

Вдвоем они напрягли все свои силы, пытаясь поднять крышку вверх, но она не поддавалась ни на миллиметр.

– Я думаю, Юрий вряд ли бы стал забираться в сундук, – с сомнением сказала Ева. – Думаю, он где-то в другом месте.

В этот момент откуда-то издалека, из глубины горы, послышался слабый крик Бадмаева.

– Это он! Он кричит! – воскликнула Сушко.

Девушки прислушались, но ничего больше не было слышно.

– Мы идем!! – что есть силы завопили Ева и Виктория хором. – Где ты?

– Ищите жертвенник! – проорал Бадмаев и затих.

– Жертвенник, – повторила Ершова.

Они быстро поползли по тросу вниз, заглядывая в каждую из ниш в поисках того, что хоть отдаленно напоминало бы место для принесения религиозных жертв.

Юрию несказанно повезло. Он падал в туннель, прорубленный под жертвенником, боком, и поэтому не напоролся на частокол острых, как шило, кольев, которыми был усеян пол глухой каменной камеры. Упав, Бадмаев оказался зажатым между двумя рядами кольев. Он попытался пошевелиться, а потом потихоньку выпрямился.

«Ну точно, в рубашке я родился, – подумал он, потрогав острый шип ближайшего кола. – И хорошо еще, что я падал с краю, а не из центра, как другие несчастные».

Юрий подобрал свой фонарик и осмотрелся. Пол камеры был устлан костями. На некоторые из кольев, оказавшихся, при ближайшем рассмотрении, сделанными из сталагмитов, были наколоты черепа.

– Какой кровожадный народец! Я его все меньше и меньше уважаю, – проговорил Бадмаев. – Признак настоящей цивилизации – это прежде всего гуманизм.

– Я с вами полностью согласна, Юрий Рашидович, – проговорил из угла знакомый женский голос. – Гуманизмом тут и не пахнет!

Потрясенный Бадмаев вскинул фонарик. В углу, на участке, где колья были вырублены, сидела Анастасия Геннадиевна Колбасова.

– Добрый вечер, Юрий, – сказала директриса, – вы, наверное, пришли меня спасать? Большое вам спасибо! Если честно, я ни секунды не сомневалась, что меня найдут.

– Ну конечно, – улыбнулся Бадмаев, начиная тихо смеяться, – конечно, мы бы вас рано или поздно нашли. А как вы здесь оказались? И кто вас сюда привел?

– Иванов, кто же еще? – зло фыркнула директриса. – Я, честно говоря, до сих пор потрясена его коварством. Надо же! Ударить меня по голове, заткнуть кляпом рот и запереть в моем собственном шкафу, а потом, когда бедная Виктория убежала, найдя на полу мою левую туфлю, утащить меня в подвал и мариновать здесь в качестве мяса – в ожидании, когда вылупится барионикс! И все это, заметьте, на подведомственной мне территории!

– Значит, Иванов, – пробормотал потрясенный ботаник, – а зачем ему это было нужно?

– О, это отдельная история, – вздохнула директриса, – он молится этим местным идолам. Понимаете?

– Ужас, – выпучил глаза Бадмаев, – наш завхоз производил впечатление совершенно здравомыслящего человека!

– Вот именно, что производил! – воскликнула Колбасова, эмоционально размахивая руками. – На самом деле он давно обнаружил этот подземный город и решил, что все это – его.

– Я думал, похититель яйца хочет денег, – растерянно сказал Юрий. – Я предполагал, что он планирует его продать.

– Нет, – отрезала Анастасия Геннадиевна. – Нет! У него просто начались мания величия и религиозный психоз. Он даже принес в жертву Курочкина!

Бадмаев охнул.

– Что? – прохрипел ботаник. – Иванов принес человеческую жертву?!

– Да, – проговорила Колбасова и смахнула слезу. – Прямо здесь, на жертвеннике. Он и со мной хотел это сделать, но потом решил, что я могу протухнуть.

– Значит, насчет мяса мы с Викторией правильно догадались, – сказал Юрий.

Судьба несчастного энтомолога его потрясла.

– Кстати, о Виктории! – всполошилась Колбасова. – Иванов мне сообщил, что видит свою миссию в восстановлении населения подземного города. Для этого ему нужна жена, которая рожала бы детей.

Глаза Юрия полезли на лоб.

– Ах он гад! – прорычал ботаник. – А я-то думал, что он по доброте душевной Викторию не убил!

– Как же, ждите, – вздохнула директриса, – он просто имел на нее виды. И то, как я понимаю, исключительно потому, что наша Сушко – единственная молодая и здоровая девушка на нашей биостанции. Так что никакой душевной склонностью здесь и не пахнет. Я также думаю, что барионикс нужен нашему завхозу-иудушке для того, чтобы охранять свои владения. Он воображает себя повелителем подземного царства!

Бадмаев скрипнул зубами. Судьба, уготовленная Ивановым для Виктории, была ужасной.

– Кстати, – продолжила директриса, – очень жаль, что вы сюда упали, потому что открыть камеру изнутри не представляется возможным. Только снаружи. И Василий Борисович об этом знает.

– Тогда надо звать на помощь, – сказал Бадмаев. – Надеюсь, нас услышат. Вика! Ева!! – прокричал ботаник во всю мощь своих легких.

Где-то вдали послышался неразборчивый ответ.

– Ага, – ободряюще кивнула Анастасия Геннадиевна, – ваши девушки спешат нам на помощь.

– Там только одна девушка – моя, – уточнил Юрий, – у второй есть жених.

– Мы идем! – раздался издалека крик.

– Ищите жертвенник! – проорал в ответ Бадмаев.

Колбасова смотрела на него с надеждой.

– Вы думаете, они смогут нас найти? – спросила она. – Все-таки женщины – весьма слабые и нежные существа.

– Это смотря какие женщины, – гордо улыбнулся ботаник. – Ева и Виктория – красивые девушки и замечательные товарищи. Я в них верю.

Он снова направил фонарик на потолок и присвистнул. Вся его внутренняя сторона была покрыта легчайшими, как паутина, письменами.

– Впечатляет? – спросила Колбасова. – Надо будет обязательно показать это филологам. Мало ли что тут написано. Хотя я бы лично не хотела, чтобы этот жестокий народ оказался предком славян и тем более – башкир!

И директриса, и ботаник засмеялись.

– Кстати, тут не ощущается недостатка воздуха? – спросил Юрий. – Плита-то прилегает плотно.

Бадмаев втянул носом воздух. Вроде бы дышалось легко.

– Не сомневаюсь, что ранее этот оникс закупоривал щели исключительно плотно, чтобы те жертвы, которым удавалось чудом выжить при падении в мешок, задыхались, – сказала Анастасия Геннадиевна. – Но со временем известняк слегка растрескался, и теперь, мне кажется, дышится тут свободно.

Ботаник пробрался к директрисе, лавируя между остриями сталагмитов, они сели рядом и принялись ждать девушек.

Манусевич шел в Краснодар пешком. Иногда его обгоняли автомобили, Миша голосовал, но никто не хотел останавливаться и сажать в машину грязного, оборванного, мокрого бородатого мужчину мощного телосложения.

– Они все думают, что я террорист. Попробуй докажи кому-нибудь, что я простой российский физик, – вздохнул Миша, – а вовсе не член бандформирования, спустившийся с гор!

Дождь постепенно прекращался. На горизонте, среди серых туч, появилась светло-голубая полоса. У нее был восхитительный, свежий и яркий цвет. Воздух был чист и прозрачен, как обычно бывает после грозы. Наступило раннее утро.

– Хоть бы солнце выглянуло, что ли, – пробормотал голодный, продрогший и смертельно уставший Манусевич. – Мне стало бы легче.

Он задался вопросом, успел ли почтальон довезти Алену до больницы живой, но ему стало плохо и так тяжело на душе, что он закрыл глаза. В сердце словно вонзился острый раскаленный металл.

– Я надеюсь, все они живы, – проговорил Миша, как заклинание, – и еще я надеюсь, что все они поправятся.

Он подумал о страдавшем от аппендицита Бубнове, уехавшем в больницу на пожарной машине, о парализованном Слюнько, подобранном «Скорой помощью», о Леше, подхватившем жестокую лихорадку и отправившемся в больницу на фуре, и об Алене, которую увез с собой медлительный и ленивый почтальон.

«Только бы узнать, что все они живы и здоровы, – и можно спокойно умирать», – думал Манусевич, которому едва-едва исполнилось тридцать.

Он хотел лечь у дороги и отдохнуть, но беспокойство гнало его вперед. Физик стремился как можно быстрее выяснить, как чувствуют себя его товарищи. Его глаза слипались, надорванное сухожилие отчаянно болело, в голове стучали молотки. Крепкий, выносливый, тренированный организм вышел на свой предел. Еще через несколько сотен метров Манусевич упал, не в силах больше идти. Дух его по-прежнему был силен, но тело больше не повиновалось. Он рухнул под дерево, на мокрую траву, и закрыл глаза. Секунду спустя физик уже спал.

Марьяна и Защокин дошли до биостанции раньше, чем предполагали. Погода резко улучшилась. Потеплело. Видимость была отличной. Академик и девушка легко взбежали по серпантину и постучали в дверь. Им никто не ответил.

– Либо не слышат, либо там никого живого уже не осталось, – мрачно сказал Александр Павлович. – Я уже рад, что моя дочь не поехала со мной, а осталась помогать вашему коллеге, у которого случился приступ аппендицита, – добавил криомедик, не подозревавший, в какую переделку попало его любимое чадо.

Марьяна толкнула дверь. Та бесшумно отворилась.

– Тут открыто, – сказала Филимонова. – Здравствуйте! – громко закричала она. – Есть кто живой?

Ей ответила мертвая тишина.

– Куда они все подевались, – выдохнула она, – неужели произошло самое худшее?

Быстро и деловито они обыскали здание, обнаружив в холодильнике тело орнитолога.

– Это Шварц, я видела его фотографию, – сказала Марьяна. – О его смерти уже знают все.

– А остальные – где? Вам ваша разведка никаких дополнительных сведений не сообщала?

– Ш-ш-ш, – приложила Марьяна палец к губам, – что ж вы так кричите?

В этот момент они услышали хлопанье лопастей. На площадку перед биостанцией приземлился вертолет. Оттуда выбежали люди в камуфляже.

– Спецназ ФСБ, – сказала Филимонова, – это очень, очень кстати. Если барионикс уже вывелся и всех съел, то без спецназа с ним не справиться.

– Если он вывелся и всех съел, то не факт, что и военные помогут. Разве что у них есть разрывные пули, – сказал Защокин. – Тем более что мы не знаем, где искать злобного гаденыша.

Марьяна и Александр Павлович торопливо вышли навстречу вооруженным до зубов сотрудникам ФСБ.

– Майор Скляров, – представился молодой мужчина. Его светло-серые глаза смотрели ясно и бесстрашно. – А вы – оставшиеся в живых сотрудники биостанции?

– Нет, – покачал головой академик, – мы ученые из Москвы, прибыли пешком за час до вас, но пока не можем найти никого, кроме трупа орнитолога в холодильнике. Мы командированы, соответственно, Российской академией наук и Министерством здравоохранения, – добавил он церемонно.

– Ясно, – кивнул майор. – Тогда могу вам, как официальным представителям этих ведомств, сообщить, что, по последним сведениям, на биостанции числится один погибший и трое пропавших без вести, причем директор находится в плену у неизвестного преступника. Тут, под зданием, обнаружен подземный древний город, и именно где-то там, в туннелях и переходах, наша сотрудница спрятала яйцо. Сейчас мы пойдем их искать – и яйцо, и лейтенанта Ершову. У нас в команде два спелеолога, специалист по пеленгации и два взрывотехника, – бодро добавил Скляров, – так что, надеюсь, мы быстро решим все проблемы, возникшие вокруг бесценного яйца.

Защокин и Марьяна внимательно слушали.

– Это очень хорошо, – сказала Филимонова, – но я думаю, что мы тоже должны вам кое-что сообщить.

– Что именно? – спросил Скляров.

Он был полон энтузиазма и уже предвкушал, как сообщит шефу об обнаружении яйца, судьбой которого озабочен лично президент.

– Если барионикс вывелся, то надо быть очень осторожными, – уклончиво пояснила Марьяна. – Тем более в темноте переходов и подземных галерей.

Скляров на секунду нахмурил брови.

– Вы намекаете на то, что он опасен? – удивился Олег. – Я, конечно, понимаю, что птенчик выведется крупный, но это всего лишь…

– Не всего лишь, – сказала Марьяна. – Не всего лишь!

Майор перевел взгляд на академика. Тот кивнул.

– К сожалению, Министерство здравоохранения в моем лице присоединяется к этим предупреждениям, – сказал он похоронным голосом. – Это страшное существо! Если оно еще не вывелось, пока что все не так ужасно…

«… потому что мы быстренько сделаем из него яйцо всмятку. И не важно, что с нами потом сделают то же самое защитники дикой природы», – добавила про себя Марьяна.

– … но если барионикс уже вывелся, это может обернуться сущим кошмаром, – закончил Александр Павлович свою мысль. – Поэтому я очень, очень прошу вас! Будьте осторожны там, в подземелье.

Олег не смог сдержать снисходительной улыбки.

– Вы видели фильм «Чужой»? – спросила майора Марьяна.

– Да, – кивнул Олег, явно не принимая их слова всерьез. – Конечно.

– Это то же самое, – замогильным голосом ответила Филимонова. – И я не преувеличиваю. Скорее преуменьшаю.

– Ладно, – отмахнулся от них Олег, – давайте перейдем от теории к практике. Где здесь вход в подземелье? Будем действовать.

Ступеньки, ведущие из подвала вниз, в скалу, спецназовцы и примкнувшие к ним ученые обнаружили довольно быстро.

– Судя по всему, это и есть жертвенник, – шепотом сказала Виктория, глядя на черную плиту со звериным оскалом.

Вокруг стояли идолы. Вид у них был кровожадный. У Евы побежали по спине мурашки. Ей захотелось как можно быстрее уйти из этого страшного места. Ей казалось, что скульптуры следят за ней своими злыми глазами.

– Да уж, красавчик, ничего не скажешь, – пробормотала Ева, разглядывая яростную физиономию, глаза которой были выпучены, а рот – открыт.

– Ты думаешь, он злится? – тихо спросила Сушко. – По-моему, этот человек кричит от ужаса.

Девушки потрогали пальцами гладкую поверхность.

– Какой интересный камень, – сказала Виктория, – интересно, чем они умудрились так его отполировать? Невероятно!

– А еще – камень совершенно квадратный, – добавила Ева, продолжая коситься на идолов. – Они что, под линейку рисовали?

– И рисунок такой натуральный! Не скажешь никогда, что это сделано много веков назад, – засомневалась Сушко. Ей тоже было не по себе в этом неприятном месте.

– Ха, – не согласилась с ней Ершова, – ты посмотри, какие скульптуры ваяли греки две тысячи лет назад и какие лепят наши современные скульпторы. Небо и земля! Причем небо как раз было тогда, пару тысячелетий назад. А у нас слабые художественные потуги активно маскируют под современное искусство, – добавила она, стараясь держаться подальше от плиты и от идолов. Ощущение, что они на нее смотрят, было очень неприятным. В этих окаменевших фигурах было что-то гипнотическое.

– Девушки, – раздался из-под земли глухой мужской голос. – Вы, может, проведете диспут об искусстве как-нибудь потом?

Ева считала себя человеком достаточно смелым, но тут ее чуть не хватил инфаркт. Виктория вскочила на ноги. От волнения у нее перехватило дыхание.

– Юра! – воскликнула Сушко. – Юра, ты там? Ах, мой дорогой!

И она упала на плиту, прижав ухо к гладкой поверхности и прислушиваясь. В ту же секунду Ева уловила легкий щелчок.

– Назад!! – закричала она. – Виктория!

Черная глянцевая поверхность уже пришла в движение. Сушко заскользила вниз, прямо на острые сталагмиты.

Скляров, спецназовцы и двое ученых спускались вниз, в чрево скалы.

– Ступеньки, – пробормотала Марьяна, – это что, древний монастырь?

– Вряд ли, дорогая, – покачал головой Александр Павлович, – думаю, если и монастырь, то не христианский.

Филимонова незаметно пнула академика ногой. Тот засмеялся и ущипнул девушку за бок. Почему-то рядом с агентом Европола он чувствовал себя как в юности. Ему было не страшно, а весело.

«Я влюбился! – подумал криомедик. – С первого взгляда, буквально».

Ступеньки вели все ниже и ниже. Вскоре группа людей вышла в круглую галерею, откуда во все стороны расходились узкие, прорубленные в известняке туннели.

– Так, – сказал Скляров, заглядывая в бумажку, где было напечатано донесение Евы, – третий туннель справа.

Он без колебаний двинулся вперед. За ним, чутко прислушиваясь, пошли бойцы и Марьяна с Защокиным. Два водолаза тащили тяжелое оборудование. Взрывотехник нес динамит. Спелеологи были увешаны карабинами, крючьями, веревками и альпенштоками. Тьму разогнали мощные фонари. Через несколько минут все достигли круглого помещения. На полу стояла каменная чаша, полная воды.

– Это и есть вход, – пояснил Олег, еще раз посмотрев в донесение. – Он ведет прямо в логово преступника.

Водолазы облачились в гидрокостюмы и начали погружение. Повисла тишина. Несколько минут вода оставалась почти неподвижной. На ее поверхности виднелась лишь небольшая рябь. Внезапно из темной жидкости вынырнула человеческая голова.

– Да, это проход, – подтвердил один из водолазов. – Славик только что отключил воду, через некоторое время можно будет натянуть веревки и пройти. Но там что-то странное…

– Что? – подались вперед Марьяна, Защокин и Скляров.

– Пятна на полу, обрывки какие-то, – пожал плечами водолаз. – И запах… характерный такой.

Уровень воды между тем постепенно понижался. Вскоре обнажились темные ступеньки. Один из бойцов ступил было на лестницу, но Олег категорически запретил ему спускаться.

– Это не переход, а хитроумная ловушка, – сказал он, – Ева нас предупредила.

Спелеологи быстро натянули веревки. Вскоре бойцы стали по одному спускаться в темный провал, путешествие через который чуть не стоило Ершовой жизни.

Миша приподнялся. Прямо в его глаза светило яркое солнце. Одежда почти высохла. Все его мышцы ныли и болели. Вставать не хотелось. Есть – тоже. И даже пить не хотелось, только лежать и смотреть на облака, сменившие тяжелые мохнатые тучи.

«Надо идти в город, обзванивать больницы и травмопункты и выяснять, что там и как», – думал он.

Миша напряг тело, но встать не смог.

– Сейчас, – пообещал он непонятно кому.

Но вторая попытка оказалась такой же неудачной, как и первая. Голова физика закружилась, и он снова растянулся на траве.

«Может, мне проще ползти»? – подумал Манусевич.

Он осмотрелся. Неподалеку росло невысокое дерево. Миша дополз до него и встал, цепляясь руками за ветви. Ему было очень плохо.

– Видимо, я все-таки мало тренировался, – решил он, – отныне буду бегать марафоны со штангой на плечах.

Пошатываясь, он вышел на обочину и заковылял вперед. Сзади засигналили. Секунду спустя возле Миши притормозил автобус.

– В Краснодар идете? – насмешливо сказал водитель, блеснув золотыми зубами. – Могу подвезти, но деньги вперед и только если ты будешь сидеть на полу. А то все сиденья запачкаешь глиной.

Миша пошарил по карманам. У него было достаточно денег, но все – мокрые.

– Ничего, – усмехнулся водитель, – высохнут.

Полупустой автобус, чадя, двинулся вперед, а Манусевич уселся на пол в проходе и подумал, что комфорт – очень относительное понятие.

– Вика! Вика! – закричала Ева, бросаясь вперед.

Сушко падала вниз, пытаясь зацепиться пальцами за гладкую поверхность жертвенника. На мгновение на полированном камне мелькнуло отражение ее искаженного ужасом лица. Виктория взглянула вниз и увидела ряд острых пик.

– Держись, держись! – послышался снизу крик Бадмаева.

– Она падает! Сделайте хоть что-нибудь! – прорыдала женщина, голос которой до странности напомнил Сушко интонации Анастасии Геннадиевны Колбасовой.

В ту же секунду в запястья Виктории вцепились ногти Евы. Падение замедлилось. Ершова тяжело дышала. Он была легче, чем крупная Виктория, и держала ее изо всех сил.

«Сейчас мы упадем вместе, – подумала Ершова, – и я ничего не смогу с этим поделать!»

Страшные пики слабо серебрились в лучах фонарика.

– Надо хоть за что-нибудь зацепиться, хоть за что-нибудь, – проговорила Виктория, стараясь не шевелиться и продолжая медленно съезжать вниз по жертвеннику, увлекая за собой Еву.

– Конечно, надо зацепиться, – согласилась с Викторией Ершова, – но ведь не за что! Абсолютно не за что!

Не отпуская рук Сушко, Ершова стряхнула с ноги кроссовку, а потом и носок.

«Все-таки хорошо, что Бадмаев в свое время дал мне обувь на два размера больше, чем я обычно ношу, – подумала девушка, – их легко снимать».

Большим пальцем ноги Ева потянулась к ближайшему идолу. Виктория тем временем сползла еще на пару сантиметров. Сушко зажмурила глаза. Страшные пики стояли на дне камеры и, казалось, скалились, ожидая, когда Виктория упадет и напоит жертвенник своей кровью. Ева нащупала большим пальцем ноги каменную фигуру и попыталась зацепиться пяткой.

– Жаль, что мы не обезьяны и на ногах у нас нет хватательных пальцев или хотя бы когтей, – пробормотала Ева.

Секунду спустя она сумела зацепиться за шею каменного изваяния. Продвижение Сушко остановилось. Бадмаев и Колбасова, стоявшие внизу, с трудом перевели дыхание. Ершова тем временем принялась потихоньку сгибать ногу, пытаясь втащить Викторию обратно на твердую поверхность. К сожалению, Сушко была слишком тяжелой.

– Вика, у меня не хватает сил и массы тела, – сказала Ева, – ты понимаешь?

Виктория бросила еще один взгляд вниз, на пики.

– Но ты меня все-таки не бросай, – попросила она, – может, если обмотать веревку вокруг идола, я смогу за нее зацепиться?

Ева, продолжая держаться ступней, согнутой буквой «Г», за идола, обернулась и посмотрела на край ниши, выходивший в колодец. Там болталась веревка, по которой они спускались. Она была достаточно прочной и длинной, и к тому же была закреплена сверху.

– Вика, – сказала Ева, – если я быстренько вскочу, возьму веревку и брошу ее тебе, ты продержишься секунд десять?

– Нет, – покачала головой Сушко. – Вряд ли. Хотя…

Виктория осторожно отпустила одну руку и подняла вверх футболку. Теперь она касалась гладкого камня голым животом, что улучшало сцепление с поверхностью жертвенника.

– Давай, только быстро, – сдавленно сказала Виктория, – я держусь пока, но не знаю, сколько это будет продолжаться.

– Один, два… три! – скомандовала Ева.

Она отпустила руки Виктории, вскочила на ноги и побежала к краю ниши. Там болталась веревка. Ершова схватила веревку, стала ее подтягивать и только тогда поняла, что трос слишком длинный и тяжелый, чтобы суметь перебросить его быстро.

– Ничего, сделаю петлю, – пробормотала Ева.

Краем глаза она видела Викторию, которая медленно, без звука, сползала по гладкому жертвеннику. Ладонями и животом девушка как можно плотнее прижималась к камню, пытаясь как-то затормозить свое продвижение. Ноги Сушко коснулись края плиты. Еще через мгновение Сушко повисла над рядом острых, как шило, сталагмитов. Бадмаев пробирался между ними, надеясь поймать Викторию, если она свалится. Колбасова причитала, не переставая рыдать.

– Держись! – прокричала Ева, прыгая на наклонный камень.

Одной рукой она при этом держалась за трос.

Виктория вскинула ладонь. Почти сразу же после этого она заскользила еще быстрее, но Ершова уже была рядом.

– Хватай меня за ногу, – сказала невеста Рязанцева.

Сушко вцепились в лодыжку Ершовой мертвой хваткой. Теперь обе они висели над частоколом, причем Ева держалась за трос, а Виктория – за Еву.

– А как мы будем выбираться? – спросила Сушко, задыхаясь. – Долго мы так не провисим!

– Это точно, – ответила Ершова, на ногах у которой болтался тяжеленный груз, – долго мы не протянем.

Ее руки едва-едва держались за веревку, врезавшуюся в ладони.

– Но ты, пожалуйста, не отпускай руки, – попросила Виктория, с ужасом поглядывая вниз.

– Я постараюсь, – ответила Ева, задыхаясь. – Только непонятно, что нам теперь делать. Мы тут застряли! Вниз мы не можем опуститься, потому что у нас короткая петля веревки, а вверх не можем забраться, потому что не хватает сил.

– Вика, прыгай, – вдруг раздался снизу голос ботаника, – я прямо под тобой. И я уже выкосил все сталагмиты в радиусе метра.

– Прыгай, прыгай! – подбодрила Викторию Ева. – А то я могу тебя случайно уронить.

– Только вы, Ева, вниз не прыгайте, пожалуйста, – попросили хором Юрий и Колбасова, – а то жертвенник замкнет, и мы его уже не откроем. А так вы нам веревку спустите, и мы вылезем.

– Хорошо, – прохрипела Ева.

Виктория разжала руки и мешком полетела вниз. Она врезалась в ботаника, оба покатились, причем их вынужденное объятие почти сразу же перешло в жаркое и сопровождаемое страстными поцелуями. Ершова вспомнила о Рязанцеве и вздохнула. С трудом подтягиваясь вверх, Ева вылезла на известковый пол, кое-где заляпанный страшными темными пятнами. Плита немедленно встала на свое место, заняв горизонтальное положение.

– Сейчас я ее опять открою, – пробормотала Ева.

Девушка села на край жертвенника и хорошенько надавила, но плита не поддалась: Ева оказалась слишком легкой.

Скляров, Защокин, Марьяна и бойцы вылезли из чаши и огляделись.

– Вон, там пятна и тряпки, – сказал один из спецназовцев.

Холодея от ужаса, академик, Филимонова и майор тщательно осветили полы фонариками.

– Кровь, – прошептал Александр Павлович, трогая ладонью одно из пятен. – Совсем свежая!

Пальцы его руки стали бурыми. Защокин и Марьяна быстро переглянулись. Сбывались их самые худшие подозрения.

– Боевая готовность, – негромко скомандовал Скляров, – оружие на изготовку!

Он не хотел признаваться в том, как ему страшно. Группа медленно пошла вперед, освещая пол, стены и потолок туннеля. Внезапно впереди возник какой-то странный звук. Казалось, кто-то царапает по камню чем-то жестким.

– Когти? – шепотом спросил Александр Павлович Филимонову. – Это когти?

– Не факт, – покачала головой Марьяна. – Это может быть человек. Просто у него в руках какой-то инструмент.

Все осторожно двинулись вперед. Группа завернула за угол и затормозила. От увиденного у спецназовцев, академика, майора и агента Европола номер ноль двадцать два перехватило дыхание.

В коридоре, щурясь от яркого света, стояло странное существо на двух мощных лапах. В высоту оно было не менее метра. Небольшой рот был полон белых и острых, как бритвы, зубов, когти царапали пол, обильно политый кровью.

– Барионикс, – прошептал Защокин, – живой! Он успел вывестись и убить свою первую жертву!

На полу лежали растерзанные, полуобглоданные человеческие останки.

«Это был, очевидно, похититель яйца, – мелькнула мысль в голове у Марьяны, – видимо, он пытался убежать, но барионикс настиг его».

Динозавр тем временем быстро освоился. Яркий свет перестал его смущать. Он рассматривал людей, стоявших перед ним. Никакого страха барионикс не испытывал – в древнем мире у него не было и в принципе не могло быть врагов. Он был хищником и находился наверху иерархии. Он, барионикс, смотрел на застывших в туннеле людей и решал, кого съесть сразу, а кого – попозже. Перед ним было мясо, которое он намеревался съесть попозже, потому что был пока сыт.

– Что нам делать? – спросил вслух Скляров, первым очнувшись от шока. – Мы не можем его убить, у нас нет полномочий. Нам предписано найти яйцо и обезвредить преступника, но обстоятельства сложились так, что яйца больше не существует, а его похититель мертв. Может быть, нам удастся просто нейтрализивать барионикса, например связать, а потом отправить в Москву? – Олег посмотрел на Защокина и Марьяну.

– Мы уже высказали свое мнение. Мы считаем, что барионикс опасен, да вы это и сами видите, – веско сказал академик. – Посмотрите на него! Это машина для убийства. Даже страшно себе представить, что будет, если он вырвется в реальный мир, кишащий безоружными гражданами.

Барионикс стоял в проходе и прислушивался. Казалось, он все понимает. Двумя мощными ногами динозавр упирался в пол, его передние лапы были снабжены страшными и чрезвычайно острыми на вид когтями. Морда рептилии скалилась тремя рядами зубов. Кожа была плотной, пупырчатой и лишенной какого бы то ни было намека на шерсть. От барионикса распространялся острый запах крови. Он только недавно вылупился, но уже стал убийцей.

– Будем брать живым, – объявил Скляров. Стало ясно, что майор не внял увещеваниям Марьяны и Александра Павловича. – Готовьте сетку!

Спецназовцы немедленно вытащили прочную, тонкую проволочную сеть.

– Ты обходишь его справа, а ты – слева, – сказал Олег бойцам, – накрывайте сверху. Мне был отдан приказ сохранить бариониксу жизнь, и я его не нарушу, каким бы монстром он ни оказался.

Двое спецназовцев принялись обходить чудовище с двух сторон, прижимаясь спинами к стене.

– Хорошая птичка, – сказал высокий широкоплечий боец, намереваясь набросить сетку.

Птичка с подозрением уставилась на людей. Барионикс был еще совсем юным. Было даже страшно предположить, каким он станет, когда наберет вес.

– Давай! – сдавленно скомандовал Скляров.

«У него всего семьдесят граммов мозга, а то и меньше, – подумал он, – этот гад, конечно, существо злобное, но тупое».

Два человека одновременно метнули сеть. Она упала точно, мгновенно опутав динозавра.

– Ну, вот и справились, – с удовлетворением улыбнулся Олег, переводя дух.

В этот момент глаза барионикса, опутанного тонкими стальными нитями, полыхнули красным. Он сделал выпад вперед и взмахнул лапой. На сетке тут же появился длинный надрез. Бойцы попятились.

– Уйдет, – пробормотала Марьяна, выхватывая пистолет.

Она прицелилась. Зверь тем временем уже вылезал из разрезанной сетки. Барионикс постепенно разъярялся. Его маленькие глазки налились бешенством. Он заметался по туннелю, не давая Филимоновой возможности прицелиться. Чудовище сделало выпад и пронзило острым когтем спецназовца, который находился от него ближе всего. Человек упал, страшно закричав. Барионикс бросился ко второму бойцу. Острый коготь метнулся вперед. Еще один боец рухнул на пол коридора, прижимая руки к груди. Марьяна прицелилась. Оглушительный звук выстрела разнесся под сводами пещеры. Девушка стреляла и стреляла в динозавра.

– Взять живым!! – заорал Скляров, выбивая оружие из рук Филимоновой.

На Олега бросился академик Защокин. Марьяна выхватила другой пистолет и продолжила стрельбу.

– Он опасен, понимаете, опасен! – кричал академик. – Мы не сможем взять его живым, он просто всех нас убьет! И если бы только нас! Он же яйца начнет откладывать!

– Посмотрите, – добавил Александр Павлович, задыхаясь, – бариониксу всего несколько часов от роду, а это уже машина смерти!! Он же стальную проволоку играючи режет…

Марьяна палила не переставая. Стены туннеля сотрясались. В воздухе висели тучи пыли.

– Я ничего не вижу, – закашлялась Филимонова и быстро надела прибор ночного видения. Картинка снова стала четкой. Барионикс улепетывал. Два бойца корчились на полу. Еще один не подавал признаков жизни. Скляров бросился к нему и проверил пульс.

– Жив, – сказал он, обращаясь к уцелевшим спецназовцам, – раненых надо срочно перевязать, вынести наверх, положить в вертолет и доставить в больницу.

Олег посмотрел в туннель, куда скрылся барионикс.

– За ним! – проговорил Скляров. – За ним!

Олег, Марьяна, Защокин и уцелевшие бойцы помчались вслед за чудовищем, перепрыгнув через наполовину съеденное тело завхоза. Группа ворвалась в небольшую округлую комнату, посреди которой на столе лежали скорлупки яйца. Инфракрасные лампы продолжали работать, освещая все вокруг багровым тусклым светом. Барионикс метнулся к нише в стене и выскользнул из комнаты.

– Уйдет! – воскликнула Марьяна, кидаясь к проему, который в свое время выбила Ева. – Уйдет!

– Боюсь, что уже ушел, – вздохнул Защокин, подходя к стене и выглядывая в туннель.

– Надо преследовать его, – сказал Скляров. – Хотя, скорее всего, бариониксу удастся скрыться. У меня есть информация об этом туннеле, именно по нему наша сотрудница проникла в подземный город. Он очень длинный, извилистый и ведет наружу.

Марьяна тяжело дышала.

– Мы можем расставить ловушки у выхода из этого коридора, – задумался Скляров. – Преследовать барионикса в туннеле невозможно. Я даже не смогу пролезть в этот проем, это может сделать разве что женщина хрупкой комплекции. Хотя у нас есть взрывотехник, и мы можем решить эту проблему.

Пока он думал, как правильно поступить, Филимонова нырнула в отверстие, выбитое в стене. Девушка была готова преследовать чудовище в одиночку, хотя и понимала, что в этом случае ее шансы на то, чтобы убить гаденыша и остаться в живых, невысоки.

– Марьяна! Дорогая! – отчаянно закричал сзади Защокин. – Вернись! Пойдем вместе! Одна ты не справишься!

Академик попытался протиснуться в проем, однако пролезть не смог.

– Сейчас мы расширим проем, – сказал Олег, – я думаю, это будет правильно. Мы попытаемся зажать его одновременно с двух сторон. Возьмите мой второй пистолет, – добавил майор, обращаясь к Защокину. – Вы хоть стрелять-то умеете?

Академик заверил Склярова, что стрелять ему доводилось, хотя и не часто. Тем временем взрывотехник уже обкладывал проем динамитом. Бойцы отошли в сторону. Кто-то споро соединял воедино куски порезанной сети.

– Три, два, один! – скомандовал взрывотехник.

Сверкнула вспышка. Раздался грохот. Когда пыль осела, оказалось, что взрыв, вместо того, чтобы расширить проем, завалил его наглухо.

Манусевич проснулся оттого, что автобус остановился и мимо него стали протискиваться люди. Пару раз сумки чувствительно задели его по голове.

– Понаехали тут, – строго сказала пожилая дама, – мало того, что весь грязный, так еще и проход перегородил!

– Ты думаешь, бомж? – спросила ее подруга, поправляя цветастый платок.

– Конечно. А кто же еще? – насупилась дама. – Хорошо хоть не воняет.

Манусевич с трудом открыл глаза. Все тело болело. Он не знал, найдет ли в себе силы встать, или все запасы в его организме иссякли.

– Это Краснодар? – спросил он.

Женщины не ответили ему, демонстративно отвернувшись и торопясь покинуть транспорт. Манусевич встал. Он сунул руку в нагрудный карман. Подсохшая, но очень грязная и мокрая одежда встала колом, как будто была накрахмаленной. Миша боялся даже предположить, как выглядит его лицо. Пошарив в кармане, физик вытащил кредитную карточку, на которую ему переводили зарплату. Там были деньги – немного, но на гостиницу вполне хватало.

«Сейчас я куда-нибудь поселюсь, вымоюсь и отправлюсь выяснять, как себя чувствуют мои коллеги», – решил Миша.

При мысли об этом его пронзила дрожь.

«Интересно еще, как там яйцо, – подумал он, – дошли ли до цели Марьяна и наш шеф?»

Манусевич подумал об Алене.

«Я отнес ее к шоссе последней, – подумал он, – но в больницу к ней я поеду раньше, чем к другим».

Он покачал головой.

– Нет, – решил Миша, – сначала мне надо узнать, как чувствует себя Бубнов. Ведь все будут меня о нем спрашивать!

Физик был уже у банкомата, когда его внимание привлек киоск со свежей прессой. Манусевич присмотрелся.

«Барионикс смертельно опасен для человечества», – гласил заголовок.

Физик подошел поближе.

«Вскоре все население Краснодарского края будет эвакуировано», – было написано чуть ниже и более мелкими буквами.

Только сейчас Манусевич обратил внимание на то, что люди на улицах в большинстве своем выглядели озабоченными и напряженно хмурили брови.

– Плита не открывается, – закричала Ершова, – я слишком легкая!

– Возьми какой-нибудь камень в руки, – посоветовал Бадмаев.

Ева огляделась.

– Тут нет никаких камней, – воскликнула она, – разве что какого-нибудь идола позаимствовать.

Она подергала одну каменную фигурку, потом другую, но все, казалось, составляли с полом одно целое.

– Ну что бы взять такое тяжелое, а? – вслух размышляла Ершова.

Она подергала еще одного идола, который злобно таращился на Еву выпученными глазами, и вдруг он легко поддался. Фигурка наклонилась. Под ней была небольшая ниша. Внутри что-то белело.

– Это еще что? – удивилась Ершова.

Она встала на колени и попыталась получше рассмотреть содержимое, избегая касаться его руками. Вскоре стало ясно, что это – листы бумаги. Сверху на листах лежал пакетик с чем-то тяжелым.

– Я думаю, – пробормотала Ева, вытаскивая бумагу, – что много веков тому назад финскую офисную бумагу не делали.

Она развернула листы. Они все были исписаны ровным мужским почерком.

«Чей-то дневник, – подумала Ева, – скорее всего, того самого завхоза, который принес в жертву энтомолога, украл яйцо и посадил в камеру Колбасову!».

Ершова быстро просмотрела листы. Помимо записей, там был и план пещер.

– Фантастика, – пробормотала Ева.

Подземный город был намного больше, чем она себе представляла. Она, Виктория и Бадмаев осмотрели только малую толику из необъятных подземных галерей, лабиринтов и чудес. Ершова быстро нашла на плане место, где они в данный момент находились. Выход оказался совсем близко. Ева даже засмеялась – такой простой была разгадка. Потом девушка взяла в руки пакетик.

Там лежал старинный медный ключ. Никаких записей касательно того, для чего он нужен и к какой двери подходит, в записях Иванова не было.

– Ключ от двери комнаты Синей Бороды? – спросила себя девушка.

Она задумалась, потом сунула бумаги и ключ в карман и принялась расшатывать идола, под которым была ниша. Вскоре каменная фигура упала на пол.

– Подойдет, – решила Ершова.

Она доволокла скульптуру до края жертвенника, обхватила идола руками и легла на черный камень.

Раздался щелчок. Плита принялась открываться вниз. Из камеры под жертвенником послышались ликующие крики Виктории, Бадмаева и Анастасии Геннадиевны.

Марьяна нырнула в проход и, пригибаясь, побежала за динозавром. Тот улепетывал вперед. Но, несмотря на то, что чудовище двигалось легко и бесшумно, кое-где на полу по пути его движения оставались пятна крови. Кровь была красная и на вид такая же, как у современных животных.

«Ничего удивительного, – подумала Марьяна, – недавно обнаружили фрагменты кровеносных сосудов и клеток в костях тираннозавра, оказалось, что кровь динозавров почти полностью идентична птичьей».

Пятна становились все меньше. Видимо, раны барионикса затягивались с большой скоростью.

– У него очень хорошо развита регенерация, – пробормотала Филимонова, – он мгновенно восстанавливается после ранений.

Девушка упорно преследовала динозавра, пробираясь вслед за ним по узкому подземному туннелю. Она проверила свой пистолет. Там оставалось два патрона.

– Стрелять надо в глаза. А для этого необходимо подобраться к нему поближе, – решила агент ноль двадцать два.

Она вспомнила, как несколько лет тому назад участвовала в освобождении заложников, захваченных повстанцами из маленькой, но гордой африканской страны. Тогда ей с напарником пришлось неделю идти по пустыне, испытывая острый голод, жажду и боль в обожженной на солнце коже. Операция прошла успешно. Террористы, как оказалось, не подозревали, что существуют люди, которые в состоянии пересечь пустыню и после этого еще и сражаться. После этого Мэри участвовала еще во многих спецоперациях Европола, но гнаться по пещерам за динозавром ей приходилось впервые. Проход то расширялся, что сужался, то уходил вниз, то поднимался наверх. Барионикс бежал вперед. Марьяна торопилась за ним, стараясь не отставать.

«Он не убегает, – подумала Филимонова, – он просто стремится выйти на поверхность. А раз так, то мне необходимо его атаковать».

Но стрелять, пока чудовище не остановилось, Марьяна не могла.

– Всего два патрона. Только в глаза, – проговорила агент.

Внезапно барионикс притормозил. Он остановился перед большим овальным отверстием в полу, в который чуть было не затянуло Еву несколько часов тому назад. Теперь поток грязи иссяк, и черное чрево провала было хорошо видно. Барионикс, казалось, задумался. Он посмотрел вперед, а потом наклонил свою страшную голову, на которой торчал уродливый костяной нарост, и заглянул в отверстие.

«У него очень здорово развито чувство пространства, – подумала Марьяна, – он хочет выйти на поверхность и выбирает для этого оптимальный путь».

В этот момент монстр легко спрыгнул вниз, исчезнув из вида.

– Быстрее! – воскликнула Марьяна.

Она подбежала к краю овального провала. Там было абсолютно темно. Филимонова прислушалась. Не было слышно ни звука.

– Ушел он уже, что ли? – запаниковала девушка, боясь упустить монстра. – Там, наверное, есть и другие ходы.

Она быстро посветила фонариком в провал. Пол был недалеко, до него было всего около полутора метров. Сунув пистолет за пояс, Марьяна прыгнула вниз. Уже в полете у нее появилась мысль, что что-то здесь не так, это явно какой-то подвох. Ноги Филимоновой коснулись дна. Она присела, выпрямилась и в ту же секунду почувствовала за спиной тяжелое дыхание. Обмерев, Марьяна обернулась. Барионикс стоял прямо перед ней. Его маленькие красные глаза, в которых плясали искры, смотрели ей в лицо.

– Нет, – пробормотала Филимонова, отступая, – ты же должен быть совершенно тупым, у тебя же мозг, как у курицы!

Она уже поняла, что барионикс просто заманил ее сюда, а она, агент номер ноль двадцать два, легко повелась на это.

Приходилось признаться, что противника Марьяна явно недооценила. Девушку пробил озноб. Юный барионикс был ростом почти с нее. Филимонова попятилась, вытаскивая из-за пояса пистолет, смешную хлопушку, почти не способную нанести динозавру вред. Красные глаза монстра в упор смотрели на Марьяну.

«Почему он не нападает?» – подумала девушка.

В тут же секунду барионикс сделал выпад вперед. Острый коготь со свистом рассек воздух. Марьяна отскочила назад, понимая, что дни ее сочтены. Девушка уперлась в стену, вытащила стилет и приготовилась к бою. Теперь в одной руке у нее был нож, а в другой – пистолет с двумя патронами.

– Это он еще маленький, – подумала Филимонова, – недавно вылупился. Тем не менее это уже умная, хитрая и злобная тварь. Его не интересует ничего, кроме убийства. Он весит около двухсот килограммов, сущие мелочи по сравнению с двумя, а то и тремя тоннами взрослого барионикса. И, что хуже всего, гаденыш может оказаться самкой.

Волосы на голове у Марьяны зашевелились. Барионикс сделал еще один выпад. Филимонова бросилась в сторону. Коготь – острый и чрезвычайно прочный – вонзился в стену рядом с ее головой. Было ясно, что перевес на стороне барионикса. Шансов у Марьяны не было никаких, но она продолжала сражаться, ни на что не надеясь.

Первым из камеры под жертвенником выбралась Колбасова. Она смешно перебирала руками по тросу и ежесекундно могла упасть. Ева подхватила ее под руку.

– Спасибо, дорогая, – церемонно кивнула директриса, – будем знакомы, меня зовут Анастасия Геннадиевна, я метеоролог и руководитель этой биостанции.

– Очень приятно. Ева Ершова, лейтенант ФСБ, – представилась Ева.

Колбасова огляделась.

– Ой! – воскликнула она, разглядев каменных идолов. – Какие все-таки у них злые лица. Иванов пытался задобрить этих истуканов и убил несчастного Курочкина, но их личные качества, конечно, остались на прежнем, чрезвычайно низком уровне.

Анастасия Геннадиевна всхлипнула, прижимая руки к груди. Почти сразу же из-под жертвенника вылезла Виктория, а за ней – счастливый Бадмаев.

– Ну-с, все в сборе, – с удовольствием сказал он, пожимая руку Еве. – Дорогая, вы настоящая героиня.

– Это было легче, чем нырять в ловушку и вытаскивать нас, потерявших сознание, из воды вверх по веревке, – сказала Ершова, глядя на Викторию, – вот кто у нас настоящая героиня.

Сушко зарделась. Юрий нежно обнял ее за талию.

– Я думаю, нам нужно отсюда выбираться, – сказала Колбасова, выглядывая из ниши и бросая взгляд в глубину колодца, на дне которого плескалась вода, – я уже очень давно не ела. К тому же нам надо связаться с милицией! И срочно!

Ева показала им пачку бумаги и ключ.

– Я нашла это в тайнике под одним из идолов, – сказала она. – Это план пещер и странный ключ. Видимо, он открывает потайную дверь.

Бадмаев посмотрел в план и присвистнул.

– Ничего себе, – выдохнул он, – мы, оказывается, еще мало что видели!

– А тут что написано? – полюбопытствовала Виктория, заглядывая на план Юрию через плечо. – Тронный зал? А где сокровища?

– Меня больше интересует научная сторона вопроса, – вклинилась Колбасова, – что это была за цивилизация такая, которая жила в пещерах, в каком веке это происходило и почему они покинули свой город? Я думаю, что нам нужно искать ответы на эти вопросы, а не сокровища! Мы же ученые! Ах, почему я не археолог и не историк!

– Прежде всего нам надо искать яйцо, – оборвала директрису Ева, – а все остальное мы сделаем потом.

Ершова взяла из рук Бадмаева план пещер и углубилась в его изучение.

– Я думаю, – сказал Юрий, – что ключ всего лишь открывает сундук, который стоит на несколько ниш выше от нас. Заметили его? Такой тяжелый, кованый. По-моему, медь там имеет такой же оттенок, как и этот ключ.

– Сундук? – ахнула Виктория. – Как ты думаешь, что там?

– Возможно, ты и прав, – кивнула Ева, на секунду отрываясь от карты, – действительно, цвет меди похож.

Бадмаев и Виктория уже карабкались наверх по тросу.

– Будьте осторожны! – крикнула им Ева. – Вдруг это ящик Пандоры?

– Чей ящик? – переспросила директриса.

– Пандоры, – повторила Ершова. – Там хранились все беды человечества.

И она снова углубилась в изучение карты.

Не в силах стоять, Манусевич сел на кушетку, стоявшую в коридоре рядом со столиком информатора. Правда подкосила его сильнее, чем все трудности прошедшей ночи, вместе взятые.

– Что вы говорите? – переспросил он.

Девушка в белом халате уже в третий раз рассказывала ему о состоянии здоровья Бубнова, а он все не мог поверить услышанному.

– Ваш товарищ абсолютно, совершенно здоров, – сказала девушка. – То есть просто-таки эталонно. Анализы идеальные, пульс в норме, печень не увеличена, легкие здоровы, пищеварение отличное, кожа чистая. Да на нем пахать можно! Непонятно, почему его вообще к нам привезли. Сначала он, правда, жаловался на боли в животе, но наш главврач быстро вывел его на чистую воду. Он обыкновенный симулянт! Такое бывает.

Девушка пожала плечами и продолжила что-то писать.

– Не может быть, – повторил Манусевич.

Его сознание отказывалось верить словам медсестры.

– Он вам врал? – сочувственно спросила девушка в белом халате. – А вы ему верили?

Внезапно Миша ощутил тошноту чисто психологического свойства. Он не представлял, каким гадом надо быть, чтобы спокойно позволить себя нести, наблюдая за мучениями престарелого профессора, юной девушки, молодого, но совершенно неспортивного парня, и его, Манусевича, моральными страданиями.

– Я убью его, – вдруг сказал физик, чувствуя, как перед его глазами появляется красная пелена, – собственными руками.

– Не надо, – ответила медсестра, – просто имейте в виду, что он нехороший человек.

В коридоре прошелестели шаги. К ошеломленному Манусевичу подошел хирург.

– Вы товарищ лжебольного? – спросил он, с сочувствием глядя на Мишу. – Что же вы такую змею пригрели? Я сначала думал, что он действительно плох. Его принесли пожарные на руках, а он стонал и корчился. Мы с коллегами всех больных побросали, срочно принялись его обследовать, капельницы там, рентген, УЗИ, анализы… Оказалось, что он просто симулянт!

Доктор захохотал, откинув голову. Манусевич закрыл лицо руками.

– Мы с Верочкой уже этот вопрос обсуждали. Бывают же такие неприятные люди, – подытожил врач. – Или, может, он просто психически ненормальный. Бывают такие любители искать у себя несуществующие болезни.

Миша с трудом дышал. Откуда-то изнутри поднималась ярость. Он вспомнил Алену, которая хромала, но не отпускала носилки, Лешу, который шел с высокой температурой, и профессора Слюнько, которого парализовало.

– Гнида, – прохрипел Миша, закрывая глаза, – вы даже не представляете, какая это гнида!

– Почему же? – пожал плечами хирург. – Представляем.

– Мы несли его вчетвером, – сказал Манусевич, – на носилках, в грозу…

Голос его прервался.

– Хотите чаю? – спросила физика Вера. – А то на вас лица нет.

Миша отрицательно покачал головой.

– Пожалуйста, – попросил Миша медсестру, – выясните, что случилось с Игорем Георгиевичем Слюнько, Аленой Александровной Защокиной и Алексеем Владимировичем Викторовым. Все они предположительно находятся в больницах Краснодара. Вы медик, вам это будет проще.

Через несколько минут выяснилось, что Слюнько лежит в травматологическом отделении городской больницы, а генетик находится в реанимации. И только об Алене ничего выяснить не удалось. Девушка как в воду канула.

Президент ходил по кабинету.

– Вывелся, говорите? – спросил он начальника департамента, в котором служили и Рязанцев, и Ева. – И сразу убил человека?

– Да. Своего похитителя, – подтвердил шеф. – Наш сотрудник, майор Скляров, только что прислал донесение, в котором он утверждает, что это животное весит не одну сотню килограммов с перспективой роста до нескольких тонн и ведет себя крайне агрессивно.

– И где он сейчас? – мрачно спросил президент. – Это известно?

– Где-то в подземных галереях, – ответил начальник Рязанцева и Евы. – Все известные выходы пещер на поверхность блокированы нашим спецназом. В общей сложности, на месте находится уже около ста человек, и люди постоянно прибывают. Мы делаем все возможное, чтобы не дать ему уйти в горы.

Президент вздрогнул.

– Это самка? – спросил он.

– Неизвестно, – покачал головой шеф. – Но вероятность этого составляет, как известно, ровно пятьдесят процентов. Вернее, больше. Самки более живучи. Вероятность того, что выжило яйцо именно с зародышем самки, больше.

Президент остановился у окна и посмотрел на улицу. Там сновали люди, ездили машины, мамаши катали коляски с детьми. Текла мирная, спокойная жизнь.

– Мне недавно звонил глава Еврокомиссии, – сказал президент. – Они очень обеспокоены. Официально просят немедленно уничтожить динозавра, потому что он представляет угрозу для ЕС. Я думаю, что у них есть осведомители в наших научных рядах. Во всяком случае, в Еврокомиссии хорошо знакомы с ситуацией.

– Мы провели консультации с нашими учеными, и они утверждают то же самое. Барионикс – это огромный, почти неуязвимый убийца, который быстро бегает, отлично видит в темноте и прекрасно плавает. Ученые утверждают, что он чрезвычайно туп, но что-то мне в это не верится. Его поведение скорее говорит об обратном. Я думаю, что его возможности просто недооценивают.

Президент повернулся к главе Службы безопасности.

– Почему все это выяснилось так поздно? – спросил он. – Почему раньше все говорили, что яйцо послужит прогрессу и представляет собой большую ценность? Теперь же выясняется, что это, мягко говоря, не так, и ситуация выходит из-под контроля.

Повисла пауза.

– Ну да ладно, – махнул рукой президент, – сейчас задачей номер один является поимка зверя. А разбор полетов проведем потом.

Его собеседник кивнул, встал, попрощался и вышел. Он знал, что где-то в подземных галереях, в которых прятался барионикс, находилась лейтенант Ершова. Но от нее давно не было ни слуху ни духу.

Юрий и Виктория нашли замочную скважину в сундуке почти сразу. Ключ, который держала в руках Сушко, был тяжелым, холодным и слегка шершавым.

«Он очень, очень древний, – подумала девушка, – чувствуется, что это настоящий артефакт».

Она взяла ключ и осмотрела его в поисках каких-либо надписей, но ничего такого не было. Корявый, крепкий и слегка позеленевший от времени предмет был «немым».

– Давай, – сказал Бадмаев.

Он взял из рук Виктории ключ и вставил его в замок.

– Я думаю, открыть не удастся, – пробормотал ботаник. – Очень много времени прошло. Вот если бы у нас была капелька машинного масла!

Он надавил на ключ. Тот не шелохнулся.

– Может, есть какие-то хитрости? – предположила Виктория. – Может, это фальшивая скважина, а настоящая находится где-то сзади?

Они попытались сдвинуть сундук, но тот не шелохнулся.

– Ужасно тяжелая бандура, – сказал Юрий.

Он снова надавил на ключ. На этот раз Бадмаев приложил все доступные ему усилия. Мышцы на его руках вздулись. На лбу появились капли пота. Раздался скрежет.

– Есть! – воскликнул ботаник.

Он встал и попытался поднять тяжеленную крышку. Виктория кинулась ему помогать.

– Какая увесистая, – пробормотала Сушко.

Крышка сундука нехотя поддалась. Внутри была сплошная чернота.

– Пусто, – с недоумением сказал Юрий.

– Может быть, там лежит что-то маленькое? – предположила Сушко, освещая фонариком внутренности сундука.

Что-то ослепительно блеснуло. На самом дне лежал длинный сияющий клинок.

– Меч, – прошептал восхищенный Бадмаев. – Оружие! Скорее всего, он принадлежал вождю исчезнувшего народа. Похоже на дамасскую сталь.

Он вытащил тяжелый клинок. На нем были такие же буквы, как и на нижней стороне жертвенника.

– Это тоже надо передать филологам, пусть читают, – сказал Бадмаев. – Кстати, я сфотографировал буквы на плите из оникса камерой телефона, так сказать, сделал цифровую копию. Передадим это при случае нашим коллегам, – добавил ботаник, засовывая меч за пояс.

Они вернулись к Еве и Колбасовой.

– Ух, какой большой нож, – сказала директриса. – И блестит, словно вчера сделан. Видимо, нержавейка.

– Скорее сталь, я думаю, дамасская, – сказал Юрий. – На всякий случай взял, авось пригодится. Потом в музей отдадим.

Ева задумчиво продолжала изучать план.

– Я думаю, отсюда пора выбираться, – сказала она, – история историей, но нашей главной задачей является поиск яйца. На этом и нужно сосредоточиться. Хотя, согласна, для историков, филологов и археологов это все – настоящий рай.

Она помахала листами бумаги.

– Я знаю, где выход, – объяснила Ершова. – И предлагаю поторопиться.

Потом девушка встала, подошла к центральному идолу и с хрустом повернула его по часовой стрелке.

– Внизу, у самой воды, есть туннель, – сказала девушка. – Судя по записям, которые я только что прочитала, дверь там открывается именно так.

Бадмаев кивнул. Что-то вроде этого он и предполагал.

– Пойдемте отсюда, – сказала Анастасия Геннадиевна, – мне не терпится выйти на свежий воздух.

Трое женщин и мужчина принялись спускаться по веревке, стремясь попасть в коридор, который ранее уже изучал Бадмаев, но не смог открыть дверь, преграждающую путь.

Барионикс сделал стремительный выпад. Острый, как бритва, коготь вонзился в правую руку Марьяны. Она отчаянно закричала от боли. Рука быстро онемела. Из нее толчками хлестала горячая кровь, которая текла по коже и собиралась на полу в большую лужу. Филимонова переложила пистолет из слабеющей конечности в здоровую ладонь, подняла руку вверх и прицелилась, стремясь попасть бариониксу, нависающему над ней, прямо в глаз. Пистолет дрожал в ее руке. Девушка никак не могла прицелиться.

«Левой попасть не получится», – сообразила Марьяна.

Она тяжело дышала. Монстр, казалось, развлекался с ней. Его красные глаза смотрели на нее, не мигая. Во тьме пещеры они казались горящими угольками.

«Он не хочет убивать меня сразу. Играет, как кошка с мышью», – поняла Филимонова.

По мере того как девушка теряла кровь, уходили и ее силы.

«Надо выстрелить. Он не может знать, что такое пистолет. Это будет для него неожиданностью», – думала агент Европола.

Но ее ладонь отчаянно дрожала. Пистолет буквально прыгал в руке. Барионикс сделал еще один выпад. Страшный коготь пронзил вторую руку Марьяны. Пистолет выпал и отлетел в сторону. Филимонова закричала. Боль была страшная. Кровь потекла из второй руки.

«Все, – поняла девушка, – мне с ним не справиться».

Она жалела, что упустила свой шанс и не выстрелила в барионикса, когда это было еще возможно. Теперь же динозавр фактически лишил ее обеих рук. Кровь вытекала толчками. Одежда Филимоновой быстро пропитывалась ею.

«Еще несколько минут, и я умру», – поняла Филимонова.

Он посмотрела в красные глаза-угольки. Чудовище, казалось, смеялось. Марьяна бросилась в сторону и упала на пол. Барионикс метнулся за ней и снова ударил когтем, но на этот раз острие прошло мимо, громко царапнув по известняку. Агент Европола нащупала пистолет. Она дважды выстрелила наобум, пытаясь попасть в красные глаза.

Обе пули прошли мимо. Одна ударилась в стену пещеры за спиной динозавра. Вторая звякнула о потолок, попала в барионикса рикошетом, но не смогла нанести ему никакого вреда.

Поняв, что проиграла, девушка закрыла глаза и приготовилась к смерти. Агент ноль двадцать два больше не сопротивлялась.

Профессор Слюнько лежал на койке. К его ногам был привязан груз. На шее был толстый белый воротник, прикрепленный к спинке кровати. Таким образом Игоря Георгиевича растягивали в разные стороны, выпрямляя позвоночник. Лицо профессора было белым. Чувствовал он себя неважно. Единственное, что его согревало в этой ситуации, так это то, что они таки смогли доставить Бубнова в больницу.

– Мы спасли его? Спасли? – спросил Слюнько.

Под глазами Игоря Георгиевича залегли синие тени.

– Да, – честно ответил Манусевич. – Он жив и здоров.

– Ух, прямо от сердца отлегло, – проговорил профессор. – Теперь я могу умереть спокойно.

Слюнько снова привиделся дом, женщина и щекастый малыш. Усилием воли он отогнал это видение. Миша между тем сглотнул комок, стоявший в горле.

– Не надо умирать, – сказал физик профессору, собираясь с духом. – Бубнову ничто не угрожало. Ваш аспирант был абсолютно здоров. Он просто симулянт!

Игорь Георгиевич молчал. Профессор смотрел на Манусевича страшными ввалившимися глазами и, казалось, не понимал, что тот ему сказал.

– Не может быть, – наконец ответил профессор, – вы что-то путаете. Я знаю Диму много лет. Он не мог так поступить!

Миша молчал. И это молчание лучше всех слов свидетельствовало о том, что сказанное им не является неудачной шуткой.

– И что, – переспросил Слюнько страшным шепотом, – когда мы несли его, надрываясь, под дождем, он был здоров? У него не было приступа аппендицита?

– Абсолютно, – кивнул Манусевич, – он просто водил нас за нос. Я так понимаю, что он сделал это, во-первых, потому, что хотел вернуться в Москву, а во-вторых, потому, что не хотел напрягаться и держать полиэтилен над капотом машины. Он лентяй и эгоист! Скажите, не было ли у него раньше стремления поступать таким же образом? То есть не появлялись ли у вашего Бубнова внезапные болезни при малейшей необходимости напрячься и помочь кому-то?

Профессор закрыл лицо руками.

– Было такое, – сказал он, – но я верил ему. У него часто болела голова, например. То есть он говорил, что она болит, и я всегда тут же отпускал его домой. Жалел.

– Вы пригрели на груди змею, – вздохнул Миша. – К сожалению.

Слюнько молчал. За окном ветер трепал цветущие магнолии. Небо было свежим и голубым. Но Игорь Георгиевич ничего не видел. Он был ошарашен поступком аспиранта, которого в глубине души считал почти своим сыном.

– Где Леша и Алена? Как они? – наконец спросил Игорь Георгиевич, убирая руки от лица.

– Леша в реанимации, а Алена пропала, – ответил физик. – Я сейчас поеду к нашему генетику, расскажу ему правду, а потом буду искать Алену. Ее забрал почтовый фургон, и с тех по о ней ни слуху ни духу.

Манусевич с трудом сглотнул. Мысль об Алене была невыносимой.

– Я убью его, – сказал профессор, глядя в потолок, – он невероятная, просто чудовищная гнида. Раздавлю, как клопа!

– Думаю, будет достаточно его уволить по статье, – сказал Миша. – Грех убийства на душу лучше не брать. Тем более что мне совершенно не хочется пачкать об этого урода свои руки. Хотя морду я бы ему набил.

Манусевич встал, развернулся и пошел к выходу.

– Миша! – позвал его Слюнько. – У меня к тебе личная просьба.

– Да? – серьезно кивнул физик.

– Когда будешь его бить, позови меня, – сказал профессор и закрыл ввалившиеся глаза. Игорь Георгиевич был убит новостями наповал.

Ева, Бадмаев, Виктория и Колбасова пробирались по низкому коридору.

– Даже непонятно, на кого они рассчитывали, делая такую низкую галерею, – негромко возмущалась Анастасия Геннадиевна.

Впрочем, путешествие оказалось недолгим. Довольно быстро четверка добралась до того места, где ранее была тяжелая каменная дверь. На этот раз преграды не было. Провод продолжал виться по потолку, но теперь у них имелся план, на котором было нанесено местоположение логова Иванова. За проводом можно было не следить. Путники вышли в небольшую комнату, откуда наверх вели две выбитые в скале лестницы.

– Ну, куда нам – на юг или на север? – спросил Юрий, глядя на ступеньки, выбитые в сплошном монолите.

– Если пойти налево, то мы вскоре придем в комнату, где завхоз прятал яйцо, – пояснила Ершова, разглядывая план, – а если направо, то там только какие-то длинные коридоры… Видимо, выход наружу.

Девушка задумалась.

– Налево пойдешь – коня потеряешь, направо пойдешь – голову сложишь, – засмеялась Колбасова.

В этот момент они услышали два глухих выстрела.

– Что это? – насторожилась Сушко. – Кто стрелял?

– Сюда должен был прибыть спецназ, – сказала Ева, – может, это мои коллеги?

Где-то недалеко послышалась какая-то возня и топот.

– Кто это может так топать? – округлила глаза Анастасия Геннадиевна. – Прямо-таки стены вздрагивают. Кто-то крупный!

Виктория, Бадмаев и Ева переглянулись.

– Барионикс? – тихо спросила Сушко. – Он вывелся?

Остальные молчали. Они смотрели в сторону лестницы, ориентированной на юг.

– Пойдемте, – наконец махнула рукой Ершова, – надо идти.

– У нас нет оружия, – покачала головой Колбасова. – Это рискованно. Только меч, но среди нас нет Георгия Победоносца. И Никиты Кожемяки тоже не видно.

Директриса жалобно посмотрела на Викторию, Еву и Юрия. Ей ужасно не хотелось идти по ступенькам, ведущим на юг. Но она пошла.

Сердце Филимоновой билось так сильно и часто, что стук отдавался в ее ушах.

«Или это что-то другое стучит?» – подумала агент Европола.

Барионикс приближался. Его глаза сияли во тьме смертным блеском. Огромная неуязвимая туша двигалась легко. На мгновение в жутком оскале сверкнули три ряда зубов. Дыхание чудовища было тяжелым и смрадным. Из его рта несло кровью погибшего завхоза.

«Он сейчас меня съест, – думала девушка, – и станет еще больше, еще тяжелее, еще мощнее. Потом монстр покинет пещеры, уйдет в горы и станет питаться овечьими отарами, пастухами и зазевавшимися туристами. Спустя некоторое время барионикс отложит яйца, и выведутся несколько десятков маленьких бариониксов. Они подрастут, питаясь отрядами, которые будут посылаться для их уничтожения, а также жителями близлежащих аулов. И тоже отложат яйца… И тогда с ним будет вообще невозможно справиться. Бариониксы унаследуют землю. Джинна выпустили из бутылки, хотя моя задача состояла в том, чтобы не допустить этого».

Марьяна посмотрела на зверя. Его красные глаза, казалось, смеялись, словно динозавр мог читать ее мысли. Внезапно стена, на которую опиралась Филимонова, подалась в сторону.

«Дверь? Это дверь!» – подумала Филимонова.

Камень отодвигался все дальше. Лучик фонарика метнулся вперед и вверх, освещая помещение.

– Ну, что у нас здесь? – спросил уверенный мужской голос.

Свет фонаря осветил страшную тушу барионикса, стоявшего посреди каменной комнаты. Мелькнули красные глаза, сверкнули зубы.

– Твою мать! – потрясенно проговорила какая-то женщина.

– Осторожно, у него когти! – слабо проговорила Марьяна, чувствуя, как кровь уходит из нее капля за каплей.

Барионикс разглядывал непрошеных гостей. Его ноздри раздувались.

– Какой он ужасный, – проговорила Виктория. – Он нас сейчас съест!

– Бежим! – воскликнула Колбасова.

Но никто не шелохнулся.

– Это не наш стиль, – отрицательно покачал головой ботаник. – Мы сейчас убежим, а эта тварь вылезет и сожрет обитателей, например, летнего детского лагеря. Так что лучше уж мы дадим ему бой. Это наш долг. Россиян и так мало, а что будет, если начнутся атаки бариониксов?

Бадмаев вытащил из-за пояса клинок, найденный в сундуке. Ева взяла в руки нож, Виктория сжала в ладони кухонный тесак. В другую руку она взяла большой камень. Анастасия Геннадиевна, дрожа, отступила назад.

– Он нас всех убьет, всех! – проговорила она. Барионикс внушал директрисе неописуемый ужас.

Динозавр бросился вперед. Его острые когти мелькнули в воздухе. Юрий взмахнул мечом и всадил в чудовище клинок. Меч согнулся. Барионикс утробно взвыл. Клинок погибшей цивилизации, несмотря на всю его остроту, вошел в тело динозавра едва ли на пару сантиметров. Динозавр бросился на ботаника. Раздался свист – страшный коготь разрезал воздух. Мгновение спустя Юрий бросился на пол, пытаясь избежать смерти. В ту же секунду Ева сделала шаг вперед и ударила ножом барионикса в складку между ногой и туловищем.

«Там должна быть более тонкая кожа», – подумала девушка.

Раздался звон. Две половинки ножа полетели на пол. Ершовой не удалось нанести чудовищу никакого ущерба. Она чудом увернулась от острого когтя и схватила с пола большой камень.

«Виктория права. Булыжник – оружие пролетариата», – мелькнула у нее мысль.

Девушка вскочила и изо всех сил метнула в барионикса камень, пытаясь попасть ему в голову. Камень задел монстра по касательной, но тот даже не вздрогнул. Виктория, вооруженная тесаком, тем временем подбиралась к шее чудовища. Ева и Бадмаев видели, как Сушко забежала почти под брюхо монстра и, размахнувшись, полоснула его по горлу.

Барионикс зарычал. На его коже осталась глубокая царапина. Толстая бронированная шкура, покрытая мелкими роговыми пластинами, спасла его. В воздухе мелькнула страшная нога. Виктория отлетела, отброшенная пушечным ударом, с размаху ударилась о стену, сползла и затихла.

– Уходим! Мы все умрем! – кричала Колбасова.

Ева поморщилась.

– Не разводите панику, – прохрипел Бадмаев, тяжело дыша, – вы бы лучше помогли.

Ботаник уже понял, что единственный способ справиться с чудовищем – попасть ему в глаз, но это пока не представлялось возможным. Барионикс, казалось, знал свое слабое место и берег его. Ева подобрала второй камень и швырнула его по направлению к уху динозавра. Булыжник попал точно в цель. Голова монстра дернулась. Но вместо того, чтобы упасть без сознания, барионикс только еще больше разозлился. Ему надоело играть. Он проголодался. Быстро оглядевшись, динозавр ринулся к Виктории, которая понемногу приходила в себя.

– А-а-а! – закричала Сушко, увидев, что динозавр приближается к ней со скоростью курьерского поезда, вытянув вперед страшные когти.

Чудовище уже открыло рот, намереваясь прикончить девушку, но тут Виктория метнула вперед кухонный тесак. Острое лезвие попало бариониксу прямо в открытый рот, пробив десну. Хлынула кровь.

– Ро-о-о-ов! – страшно зарычало чудовище.

Барионикс мотал головой из стороны в сторону. Брызги крови летели направо и налево. Острые когти разили, не глядя. Ева подскочила к динозавру, стремясь завершить начатое. Она схватила булыжник и ударила чудовище. Другого оружия у нее все равно не было.

– Ах! – коротко всхлипнула девушка секунду спустя, падая на пол.

Барионикс сшиб ее хвостом. Ершова рухнула. Через мгновение на нее наступила тяжелая лапа.

– А-а-а-а! – заорала Ева.

Послышался хруст ломающихся ребер.

Динозавр метался по узкому помещению и страшно рычал, разя направо и налево своими когтями. Кинжал, застрявший в зубах, не давал ему закрыть рот. Колбасова забилась в узкую нишу и замерла от дикого страха. Она боялась пошевелиться. Барионикс снова занес над лежавшей на полу Ершовой лапу. Второй раз грудная клетка девушки не выдержала бы. Колбасова закрыла глаза и отвернулась. Бадмаев бросился вперед. Он упал на пол рядом с Евой и отшвырнул девушку прочь за секунду до того, как на место, где она лежала, обрушилась огромная нога. Теперь живот монстра был прямо над ботаником.

– Да! – закричал Юрий, изо всех сил всаживая погнутый клинок с загадочными письменами в монстра.

Бесценный артефакт исчезнувшей цивилизации сломался надвое. Половина осталась в теле монстра. Вторая половина со звоном упала на камни. В ту же секунду острый коготь вошел Юрию в грудь, пригвоздив его к земле. Прямо перед лицом Бадмаева оказались красные разъяренные глаза.

– Я же говорила, что надо убегать! – в отчаянии пискнула Колбасова из угла.

Услышав ее голос, барионикс поднял голову. Он сделал два шага вперед и коснулся острием когтя груди Анастасии Геннадиевны. А потом открыл рот.

«Он хочет, чтобы я вытащила у него из десны кинжал», – ахнула директриса.

Красные глаза монстра смотрели гипнотически, не мигая. Колбасова взглянула на стонавшую на полу Еву со сломанными ребрами. На распластавшуюся у стены Викторию, лежавшую без сознания и, кажется, не дышавшую, и на Бадмаева, который истекал кровью. Дальше, у стены, лежало тело незнакомой молодой женщины. Под ней тоже виднелась лужа крови. Барионикс ткнул в грудь директрисы посильнее. На коже осталась царапина. Потом острие страшного когтя поднялось выше, к ее горлу.

– М-м-м, – прорычал монстр, пододвигая рот с кинжалом поближе к Анастасии Геннадиевне.

«Он знает, что я трусиха, – подумала Колбасова, и по ее лицу потекли слезы, – знает. Он хочет, чтобы я ему помогла. Чтобы предала своих коллег и все человечество в обмен на свою жизнь».

Давление страшного когтя на ее грудь усилилось. Краем глаза директриса заметила, что Ева шевельнулась. Стараясь не стонать, Ершова поползла вперед, к бариониксу. По дороге девушка подобрала рукоять древнего клинка с обломком острия. Пару раз девушка останавливалась и так сильно кусала губы, что по ее подбородку потекла кровь.

– Хорошо, – сказала директриса бариониксу, – я тебе помогу.

В красных глазах монстра, казалось, мелькнул смех. Давление когтя на горло директрисы ослабло. Анастасия Геннадиевна протянула руку и взялась за кухонный тесак, торчащий из десны чудовища.

«Виктория сделала хороший бросок», – подумала директриса.

Потом она зажмурилась и изо всех сил всадила нож поглубже динозавру в рот. Барионикс оглушительно взвыл, и насквозь пронзил когтем горло Колбасовой. Директриса медленно проползла по стене и растянулась на полу. В это же мгновение в глаз монстра вошел обломок древнего клинка. Из последних сил, теряя сознание от боли в сломанном ребре и пробитом легком, Ева повернула обломок в глазнице чудовища.

Они упали на залитый кровью известняк одновременно – огромный монстр и хрупкая смуглая девушка.

– Да ладно тебе, – прохрипел Леша. – Не может быть! Ты шутишь.

Он лежал по койке, не шевелясь. Из руки генетика торчали катетеры. Над кроватью стояла капельница. К грудной клетке были подключены датчики.

– Да, – кивнул Манусевич. – Он был симулянтом и всем нам врал.

Глаза Алексея стали дикими.

– Не может быть, – снова сказал генетик. – Так не бывает! Может, в больнице его с кем-то спутали?

– Ни с кем его не путали, – покачал головой Миша. – Сказали, что пожарная машина привезла молодого человека, который стонал и корчился, и что пожарники занесли его в отделение на руках. Что они очень спешили, бросили всех остальных пациентов и кинулись спасать новичка. А через двадцать минут обследования хирурги выяснили, что это симуляция. Они сами чуть физиономию Бубнову не попортили. За издевательство над легковерными пожарными.

– Офигеть, – сказал Леша. – Просто офигеть!

– Ага, – кивнул Манусевич. – А ты-то как? Сердце болит?

– Уже прошло, – быстро сказал Леша, глядя на физика, – слушай, Миша, пожалуйста, не бей его без меня, а? Я хоть и не кровожадный человек, не жестокий, но тоже хочу поучаствовать в этом процессе.

– Договорились, – кивнул Манусевич.

– А где Алена? – спросил генетик, меняя тему разговора.

– Не знаю, – помрачнел Миша. – Я отправил ее на почтовой машине и с тех пор не могу найти. Я уже объездил все краснодарские больницы и травмопункты. Думал, она без сознания и не может назвать свое имя.

– Нету?

– Нету.

– А в… морге ты был? – с трудом выдавил Леша, чувствуя, что горло его перехватило от ужаса.

– Был. Ее там нет, – покачал головой Миша. – Ее нигде нет.

Он встал и вышел. Его последняя надежда была связана с двумя горными аулами, куда должен был заехать почтальон.

Виктория пришла в себя первой. В пещере было неправдоподобно тихо. В воздухе витал острый запах крови.

– Есть тут кто живой? – прохрипела Сушко.

Девушка не услышала своего голоса. По-прежнему была полная тишина.

«Меня контузило, и я ничего не слышу», – поняла Виктория.

Она присмотрелась, но ничего не увидела. Девушка попыталась пошевелить пальцами и вскрикнула. Все кости ее левой руки были сломаны. Сушко попыталась встать, но не могла принять вертикальное положение – голова закружилась. Девушку тошнило. Она упала на колени, опираясь о пол правой рукой.

– Юра. Юра! – попыталась позвать Виктория.

Она поползла вперед, ощупывая пол и ничего не видя перед собой. Все было мокрым и скользким.

– Кровь. Тут везде кровь, – поняла Сушко, начиная плакать.

Она наткнулась на какого-то человека и ощупала его лицо. В любых обстоятельствах, днем, ночью, глухая и ослепшая, она бы узнала его.

– Юра, дорогой мой, – проговорила Сушко, не слыша своего собственного голоса.

Бадмаев был еще теплым. В его груди зияла рана. Виктория никак не могла заставить себя проверить, есть ли у него пульс. Вместо этого она разорвала свою футболку и принялась перевязывать рану. У нее работала только правая рука, поэтому все действия давались девушке медленно и с трудом.

– Я люблю тебя, Юра, – говорила Сушко, – не умирай. Пожалуйста, не умирай. Только не сейчас, когда все закончилось. Только не сейчас!

Она тщательно перевязала его грудную клетку, работая здоровой кистью и зубами, а потом проверила пульс. Он был слабым, неуверенным и бился еле-еле.

«Как мне вытащить его отсюда? И где остальные?» – подумала Виктория.

Она принялась ощупывать пол пещеры. Вскоре пальцы ее правой руки наткнулись на огромную мертвую тушу. Динозавр лежал на боку. Передние его лапы были скрючены. Один глаз был открыт, из другого торчал клинок. Монстр был мертв. Рядом, у стены, лежало бездыханное тело Анастасии Геннадиевны Колбасовой. Чудовище убило директрису одним ударом.

– Мертва, – поняла Сушко, – наша директриса умерла. Где-то тут должна быть Ева. Она где-то здесь!

Из глаз Виктории лились слезы, орошая пол. Левая рука, все пальцы на которой были раздроблены, болела так сильно, что временами от девушки ускользало сознание. Сушко нашла Еву довольно быстро. Ершова лежала, скрючившись и подтянув к груди ноги. Воздух с тихим клекотом врывался в ее пробитое легкое. Ребра были сломаны, многие внутренние органы повреждены.

«И Юра, и Ева – при смерти, – думала Виктория, баюкая свою левую руку. – Их нужно срочно доставить в больницу».

Из помещения, где валялся труп барионикса, было всего два выхода – через колодец, в нишах которого они нашли сундук и жертвенник, или через длинный и запущенный коридор, ведущий в пещеру, где в свое время сидел раненый Рязанцев и ждал свою невесту.

Оба пути были длинными и трудными. Возможно, Виктории удалось бы выбраться самостоятельно, но с ранеными товарищами и только с одной рукой… Приняв решение, Сушко сняла с Колбасовой платье, порвала его зубами и быстро перевязала рану Евы.

– Анастасия Геннадиевна, простите меня, – плакала Виктория, – но я не могу поступить иначе. Ева не должна умереть. У нее скоро свадьба.

Нога Сушко уперлась во что-то мягкое.

– Это же человек, который стрелял! Мы-то прибежали сюда на звук выстрелов, – сообразила оглохшая и полуослепшая Виктория.

Она быстро ощупала лежавшую на полу женщину. С первого же взгляда было ясно, что она потеряла много крови, под ней была целая лужа.

– Я делаю все, что могу. Все, что могу, – повторяла Сушко, перевязывая Марьяну, обе руки которой были пробиты до кости острыми когтями барионикса.

У ног Филимоновой, рядом с кучей камней, Виктория увидела какое-то пятно, оказавшееся небольшим рюкзачком. Щурясь и став на колени, девушка быстро изучила его содержимое. Там нашлась прекрасно экипированная походная аптечка.

– Гомеостатические губки с амбеном, – проговорила Сушко. – Какое счастье!

Помимо губок, изготовленных из сухой плазмы донорской крови человека и применяемых для остановки кровотечений, в аптечке были ампулы хлористого кальция и специальные жгуты. Задыхаясь от внезапно появившейся надежды, Виктория обработала раны Юрия, Евы и Марьяны. Затем она ввела им плазму крови, ампулы которой также лежали в аптечке, антибиотики, противовоспалительные и обезболивающие. Там же, в аптечке, лежал маленький тонометр, крепящийся на запястье. Сушко измерила давление всей троице. У всех оно было крайне низким, особенно у Бадмаева, в чьей груди зияла рваная рана. Виктория вколола остатки плазмы, разделив ее на троих, после чего вновь измерила давление. Оно все еще оставалось чрезвычайно низким, но больше ничего сделать Сушко не могла.

– Теперь надо бежать за помощью, – решила она, вставая.

В голове Виктории звенело. Она пошла вниз по лестнице, пошатываясь. Падая и снова поднимаясь, Сушко пробиралась по низкому коридору. Она добралась до троса, но поняла, что не сможет взобраться вверх, имея в наличии только одну здоровую руку.

– Помогите! Помогите! – начала кричать Виктория, непонятно на что надеясь. – Спасите! – закричала она еще раз.

В голове ее помутилось. Виктория прислонилась к камням, пережидая нахлынувшую дурноту. Она легла на пол низкого туннеля. Теперь ее лицо было обращено к выходу из колодца. Кое-где виднелись ниши. Вилась веревка, по которой у Сушко не было никакой возможности подняться. У затылка девушки плескалась вода, смачивая ее волосы и охлаждая голову. Виктория сунула руку со сломанными пальцами в воду. Боль слегка утихла.

– Помогите! Помогите! – снова закричала она.

Где-то в вышине мелькнуло светлое пятно. Сушко напрягла глаза. Ей показалось, что это обман зрения.

– На помощь! – закричала она изо всех сил. – Спасите!!

Ее голос звучал слабо, но колодец усиливал звуки, был большим рупором. Светлое размытое пятно стало быстро снижаться, опускаясь по колодцу. За ним потянулось второе такое же пятно, а потом третье. К Сушко спешили бойцы спецназа ФСБ, прочесывавшие лабиринт на предмет поиска сбежавшего монстра.

Алена крутилась перед зеркалом в свадебном платье. Длинная юбка закрывала ее ногу, все еще перехваченную повязкой. Рядом лежали два костыля. По мнению врачей, хромота должна была остаться у Защокиной на всю жизнь, но теперь это ничего для нее не значило. Манусевич, обнаруживший Алену в горном ауле после трех дней отчаянных поисков, женился бы на ней, даже если бы у нее вовсе не осталось ноги.

– Друг познается в беде, – сказал одетый в черный фрак Миша, поправляя галстук-бабочку. – Все эти кафе, букеты, конфеты, шампанское и совместный просмотр кинофильмов не позволяют понять глубинную сущность человека. Только в экстремальной ситуации, угрожающей жизни и требующей большого напряжения, человек раскрывает полностью и все хорошее, и все плохое в своем характере.

– Что-то ты сегодня слишком умничаешь, – поморщилась Алена. – Подумай лучше, как я буду выглядеть сегодня. Свадебное платье и костыли! Виданное ли дело? Я комплексую.

– Ха-ха-ха, – рассмеялся физик. – Ты лучше посмотри на невесту твоего папочки. Мало того, что академик Защокин шокировал весь научный бомонд, решив жениться на девушке, которая младше его на двадцать три года, так у нее еще и обе руки в гипсе!

– Мой папа поступил правильно, – сказала Алена. – Марьяна – замечательная женщина. Она несколько часов в одиночку преследовала барионикса в туннелях и смогла его задержать, пока не подошла подмога. Я восхищаюсь ее мужеством. Ей даже орден дали!

– Два, – уточнил Манусевич, – ей дали два ордена. Будущая жена твоего папы теперь одновременно Герой России и обладательница европейского «Ордена чести».

Закончив поправлять галстук-бабочку, Миша посмотрел на сбитые костяшки своих пальцев.

– Может, забинтовать руку? – предложила Алена. – А то люди подумают, что ты драчун и дебошир. Они же не знают, что ты всего лишь поговорил с Бубновым по-мужски.

– А Леша так вообще во время разговора палец сломал, – уточнил Манусевич. – На ноге. Тоже теперь хромает, как и ты.

– Главное, чтобы Игорь Георгиевич имел товарный вид, – прыснула Защокина, – все-таки он наш свидетель.

Манусевич посмотрел на часы.

– Пора, – сказал он. – Ты не передумала выходить за меня замуж?

– Нет, – ответила Алена, – не передумала.

Потом она бросила последний взгляд в зеркало и взяла в руки костыли.

– Ну что, болит? – спросил Рязанцев Еву, лежавшую на больничной койке.

Ершова поморщилась. Она провела в больнице уже полтора месяца, но окончательно так и не поправилась. Ребра срастались медленно, а легкое было зашито в нескольких местах.

– Этот гад наступил на меня, – сказала Ева, – своей тяжеленной лапой.

– Вот паразит, – улыбнулся Рязанцев. – Ты молодец! Мне очень жаль, что меня с тобой не было и с бариониксом ты сражалась самостоятельно. Все уже знают, что палеонтолог Марьяна Защокина – по нашей информации, агент Европола – ранила чудовище из пистолета и задерживала его до прибытия помощи, что Виктория Бадмаева всадила кинжал в десну динозавру, а ее муж Юрий ударил монстра клинком в брюхо. И, конечно, все знают, что погибшая смертью храбрых Анастасия Геннадиевна Колбасова отказалась помогать бариониксу и что лейтенант ФСБ Ева Хасановна Ершова нанесла смертельный удар монстру обломком клинка в глаз. Это была настоящая командная работа! Кстати, тебя продвинули по службе, ты теперь капитан.

Ева отвернулась к стене и закусила губу. Ей было все равно, что у нее на погонах появилось еще две звезды. Ей было совершенно все равно, что после убийства барионикса о них написали газеты всего мира.

Совершенно все равно. Ева закрыла глаза.

– Кстати, – сказал Рязанцев, – у меня для тебя кое-что есть.

Ева зажмурилась еще крепче. Полковник коснулся ее плеча.

– Смотри, – сказал он.

Ершова отрицательно покачала головой.

– Я ничего не хочу, – сказала она.

Что-то холодное коснулось ее пальца и скользнуло вниз. Сдерживая злые слезы, Ева подтянула руку к глазам. Это было кольцо – золотое, абсолютно гладкое. Хлопнула дверь. В больничную палату вошли две толстые тетеньки. Одна держала в руках блюдо, вторая – толстую амбарную книгу.

– Конечно, согласно законодательству Российской Федерации в случае, если существует прямая угроза жизни одного из брачующихся, то брак можно зарегистрировать прямо в день обращения, – сказала одна из тетенек.

Она посмотрела на бледную худую Еву, из запястья которой торчали сразу два катетера, и ойкнула. Ершова блаженно улыбнулась. Ее глаза наполнились счастливыми слезами. Полковник с опаской посмотрел на дверь и потолок, но непосредственной угрозы их жизням не заметил. Тогда он глубоко вздохнул, взял будущую супругу за руку и приготовился к церемонии.

Notes

Content

Ольга Хмельницкая
33 счастья

* * *

Notes