Екатерина Мурашова

Забывший имя Луны

Пролог

(13 июля 1941 года, Могилев)

– «Юнкерсы» летят! – сказал обкомовский шофер Федор и втянул прикрытую кепкой лысоватую голову в покатые плечи. – Я их, сволочей, вообще уже по звуку узнаю…

Шоссе было хорошее, гудронированное и машина неслась вперед с порядочной скоростью, мимо поставленных вдоль дороги в кюветах противотанковых орудий, которые издали казались кустами, так хорошо они были замаскированы. Прямо с шоссе в лес уходили недавно наезженные дороги. Мимо, обгоняя грузовик, пронеслась «эмка» с командиром-связистом, вся нагруженная капсюлями и гранатами.

– «Юнкерс» – серьезная машина, – невозмутимо подтвердил Кузьмич. – Против него нашим сладить тяжело.

– Чепуха это! – горячо возразил Федор, яростно крутя баранку. – Намедни наш летчик Терехин целое звено «юнкерсов» вообще уложил. А у него еще до того вообще пулемет отказал…

– А как же он их тогда? – удивился Кузьмич. – Безоружный-то? Заплевал, что ли?

– А в том-то и штука! – Федор оторвал от баранки клешнястую ладонь и назидательно поднял палец. – Мне самому лейтенант доподлинно разъяснил, так и я – вам. Дело было над аэродромом. «Юнкерсы», они, как всем известно, ходят плотным строем. Над ними в бою сошлись наши истребители и Ме-109. Немцы, стало быть, вообще держались на минимальной дистанции один от другого. Когда Терехин таранил одного, тот стал заваливаться на крыло и зацепил своего ведущего. Ведущий резко отвернул влево и столкнулся с левым ведомым. Так все головное звено «юнкерсов» и рухнуло… Все произошло вообще чуть не в один миг и сразу же в небе – шесть или семь парашютов. Кучно, группой уцелевшие фашисты снижались, а невдалеке от них, – Терехин. Причем для Терехина бой на том не кончился, потому что немцы открыли по нему стрельбу из пистолетов. Наш летчик отстреливался. Вся группа должна была приземлиться в нескольких километрах от аэродрома в поле. Строй бомбардировщиков, конечно, сломался: «юнкерсы» пошвыряли бомбы вообще как попало и ушли на запад.

– Ну, а Терехин-то этот что, живой остался? – не удержался Кузьмич.

– За Терехиным послали машину с бойцами, но раньше их туда подоспели колхозники. Они и помогли летчику обезоружить фашистов, связали их всех вместе одной длинной веревкой, а ее конец дали в руки Терехину. Так он и появился на КП дивизии – с пистолетом и одной руке и с веревкой, которой были связаны немцы, в другой. Причем старшим среди фрицев оказался вообще подполковник с двумя Железными крестами…

– Да, геройский малый, – кивнул Кузьмич и прислушался.

Оставшаяся где-то в километре позади, стояла батарея тяжелой корпусной артиллерии и с небольшими промежутками гвоздила куда-то на ту сторону Днепра.

Лев Шеин, сидя между Кузьмичом и Федором, почти не слушал их байки, которые они уже несколько часов травили для борьбы с подступающим изнутри и снаружи страхом. Выехали ранним утром из обкома партии – тяжелого двухэтажного здания, построенного в 1914 году в стиле псевдорусского классицизма. Над шатровой крышей занимался серый, подкрашенный розовым заревом пожаров рассвет. По обоим берегам Днепра неумолчно рокотала рукотворная смертельная гроза. Забитые гвоздями ящики грузили в машину молча, почти не матерясь. Содержимое бронированного сейфа, оставшееся здесь с того времени, когда в здании помещался музей Пролетарской культуры, перемежалось документами обкома. Во всех взглядах и словах сквозила растерянность.

Уже на окраине города Льва поразила мельком увиденная сценка: ярко освещенное окно парикмахерской, человек сидит в кресле, плечи его накрыты белой салфеткой. Позади с ножницами стоит пожилой цирюльник… Неужели где-то еще осталась обычная человеческая жизнь?

– Как вы думаете, Лев Яковлевич, одолеем фашистов-то? – спросил сбоку Кузьмич.

– Непременно одолеем! – твердо сказал Лев и до боли сжал кулаки.

(Лето 1978 года, где-то в районе Кеми)

– Марья, пойдешь за меня замуж?

– Вы что, мужчина, с ума сошли?!.. Как вас хоть звать-то?

– Иваном звать. Гляди, как здорово сочетается – Иван да Марья. Так пойдешь?

Женщина с опаской улыбнулась бледной бегучей улыбкой и заелозила тряпкой по уже вытертому месту на столе. Перед мужчиной стояла толстая белая тарелка с нетронутыми синеватыми макаронами и оставшейся в одиночестве, уже надкусанной котлетой. Сбоку примостилась пожухшая ветка не то петрушки, не то папоротника – знак самомнения пожилого повара, который знавал лучшие времена и для себя не иначе как «ресторацией» именовал забегаловку при вокзале крохотного северного городка, который весь – со своей единственной настоящей улицей, со всеми заработками и страстями – существовал при железной дороге.

Женщине на вид исполнилось уже тридцать лет, но вполне возможно, что на самом деле она была значительно моложе. Неумелый дешевый макияж достаточно маскировал нездоровье ее кожи, и одновременно скрывал миловидность незначительных, но вполне правильных северо-русских черт. Нужно было очень внимательно всмотреться, чтобы увидеть, что голубые, широко расставленные глаза вокзальной официантки, буфетчицы и обслуги «за все» смотрели в мир с неугасшей надеждой на какое-то неопределенное, даже в фантазиях не слишком представимое счастье. Совпало так, что мужчина умел всматриваться. И именно поэтому обратился к ней со своим неожиданным предложением.

– Откуда это вы знаете, мужчина, как меня зовут? – с попыткой продемонстрировать гордость и независимость спросила она.

– Слышал, как из кухни кликали, – с обескураживающей улыбкой ответил Иван.

Был он велик ростом и могуч статью, однако двигался весьма проворно, и даже на вид казался опасным. На севере, где почти каждый второй сидел, или был в бегах, или находился на поселении, подобные фигуры своим происхождением сомнений в общем-то не вызывали. Удивительно, что у Ивана на первый взгляд не было заметно татуировок, язык которых вокзальная официантка Марья умела читать ничуть не хуже, чем написанное в книге.

На самом деле Иван знал о Марье уже значительно больше сказанного. Пойманный на задворках столовой кухонный рабочий за рупь рассказал всю небогатую биографию женщины в самых цветистых подробностях – сирота с детства, растила тетка, которая в позапрошлом годе скопытилась от водки. Сама Машка пьет мало, и путается не с кем попало, а с разбором. Был один серьезный ухажер лет пять назад, да его по пьяному делу на железке порезали и бросили под вагон. Там и помер. Машка чуть не с малолетства для заработка соседкам юбки из старых платьев шьет, и сама себя обшивает, и книжки даже на работе читает, но все глупые – про любовь. Повару говорит, что хочет ребенка родить, да не понять от кого, когда кругом одна пьянь да уголовники. Еще котов любит, уже трое при столовке ее стараниями привадились – такие наглые да вороватые, что спасу нет…

Все услышанное устраивало Ивана как нельзя более.

– Если согласная, так иди сейчас скажи начальнику, что увольняешься и айда – вещи собирать, – по деловому подошел к вопросу Иван. – Я тебе помогу, донести там, упаковать и все такое. Паспорт только не забудь, без него жениться нельзя. Потом билеты купим и поедем.

– Да куда поедем-то, Иван?! – женщина уронила тряпку, всплеснула руками и сразу, от радостного недоверчивого удивления, сделалась моложе, почти девочкой.

– Не знаю еще, – честно ответил мужчина. – Найдем место где-нибудь. Мир большой, не может такого быть, чтоб не нашлось места-то. Построим дом, заведем хозяйство, родим ребятишек. Деньги у меня есть, руки у нас с тобой тоже… А вот скажи, Марья, ты в Бога веришь?

– Не знаю, – женщина покачала головой. – Бабушка у меня, пока жила, верила, иконам молилась, огонечек такой махонький в уголочке жгла. А я – так только, слова отдельные помню, а потом – ничего такого мне не встречалось. Теперь вот тебя увидала, Иван, слова твои услыхала, и уж сама не знаю…

– Не бойся ничего, Марья, – спокойно и убеждающе сказал Иван. – Я тебя не обижу. Водки я пью мало, да и во хмелю не буйный, а тихий, – сразу бревном спать ложусь. С бабами ласков, подарки люблю дарить. А как поженимся, другой бабы , кроме тебя, не будет. Все – тебе. В Бога я верю, здоровьем не обижен и работы никакой не боюсь…

– Ой, Ваня, – вздохнула Марья и прижала ладони к загоревшимся под пудрой щекам. – Хорошо бы, хорошо, да только ведь не бывает так в жизни-то нашей…

– Бывает, Марья, бывает, вот увидишь, – обнадежил мужчина и, поднявшись из-за стола, погладил женщину по голове большой и жесткой ладонью. Пойдем, Марья…

(Неизвестно где и когда)

Он сидел на самом краю замшелого, древнего как мир валуна и смотрел, как медленно погружается, точнее, растворяется в море иссиня красное солнце. Солнце и Луна на закате и на восходе непохожи сами на себя. Они меняют все: цвет, форму, размер, сам способ светиться и освещать. Он давно забыл имена небесных светил (хотя и помнил о том, что когда-то знал их), но само явление неизменно привлекало его внимание и, когда небо не было затянуто тучами, он редко пропускал закаты и восходы. Спал он в основном днем, как и большинство морских и лесных зверей.

Шершавая, подсохшая за лето и нагревшаяся за день корочка лишайников приятно щекотала кожу ног и предплечья, на которое он опирался, целиком погрузившись в созерцание одного из самых удивительных зрелищ своего мира: солнце, подобно куску красного жира, плавилось по нижнему краю и растекалось на поверхности моря, окрашивая треть горизонта в выморочный лиловый цвет, который, растворяясь в морской воде, причудливо и неожиданно мешался с весенней листвяной прозеленью. Он обернулся к сидящему рядом Другу, молчаливо призывая его разделить с ним восхищенное удивление ежедневно творящимся чудом. Друг равнодушно зевнул, обнажив великолепные, желтоватые у корней клыки, захлопнул челюсти с характерным клацаньем и, переступив передними лапами, улегся, положив лобастую голову на лапы и смежив глаза. Он шумно вздохнул, почти присвистнул и раскрошил в кулаке полусгнивший древесный обломок. Друг, при всем его уме и приспособленности к лесной жизни, не мог разделить с ним обуревавших его чувств. Не зная слов, но не потеряв способности ощущать, он весь дрожал от восхищения, удивления, любви, тревоги и еще чего-то, неопределенного, как запах весны и дыхание опасности. Чувство это было непонятным и безадресным, но необыкновенно сильным. Другу же было просто скучно и хотелось спать. То же самое, но со сменой ролей, происходило у них с запахами. Учуяв нечто волнующее, Друг дыбил шерсть на мощном загривке, взлаивал и нетерпеливо царапал лапами землю, призывая бежать, догнать, поймать, исследовать. А он не чувствовал ничего, или почти ничего, и смотрел на Друга с растерянной беспомощностью, не понимая…

Но чаще они понимали друг друга, хотя принадлежали к разным народам, и разными были их способы восприятия мира, а также их интересы в нем. Они говорили на особом языке, выработанном ими исключительно для общения друг с другом. Он забыл язык своего собственного племени, хотя во сне до сих пор иногда разговаривал на нем. Друг помнил или врожденно знал язык своих сородичей, но глотка его товарища не была приспособлена для подобных звуков. Много раз он пытался выучить и воспроизвести Зимние Песни Друга, потому что они нравились ему, но всегда терпел неудачу, и Друг смеялся над ним, презрительно опуская углы черных губ. Их общий язык состоял в основном из мимики и жестов, хотя отсутствие хвоста у одного из них часто мешало пониманию и вызывало удивление у обоих. Внутренний огонь, зажженный в нем пламенем заката, требовал выхода. Он соскочил с валуна и молча закружился вокруг своей оси, стоя на одной ноге, притопывая другой и ритмично взмахивая руками. Лишайники с хрустом крошились под его ступнями, вывернутый мох обнажал свой беловато-коричневый подшерсток. Друг лениво приоткрыл один глаз и снова закрыл, не обнаружив ничего необычного. Любой сторонний наблюдатель наверняка нашел бы зрелище одинокого закатного танца пронзительным и даже жутковатым. Но сторонних наблюдателей не было…

Глава 1. Салат из кукурузы и крабовых палочек

(Анжелика Андреевна, 1996 год)

Говорят, что чувство радости жизни не зависит от календарного возраста.

Возможно.

А вот извольте-ка, часиков в двенадцать ночи подойти к телефону и, тихонько по притолоке сползая, понять, что НЕКУДА звонить и НЕКОМУ, и, главное, это уже навсегда и не изменится ни-ко-гда, и незачем пудрить нос и собственные мозги, потому что чудеса, разумеется, бывают и случаются, но где-то на иных широтах, а у нас все больше селедка с луком, и махровое полотенце с петушком на крючке в ванной, а за газовой колонкой сплел паутину паук, и надо бы ее, паутину, смести, но все как-то жалко, потому что старался же, бедолага, хотя совершенно непонятно, кого он, в сущности, за этой самой газовой колонкой ест.

* * *

Сегодня мне исполняется тридцать пять лет. Сегодня день рождения у меня. И ничего. Ничего. Ни-че-го, черт меня раздери совсем! (последняя фраза исполняется в маршевом ритме, можно в такт прихлопывать крышкой от кастрюли. Только не сильно, иначе эмаль отвалится.)

То есть, в субботу, как всегда, придут, конечно, все мои тетки в полном составе, с мужьями (у кого сохранились), с детьми (кто завел), и будут тосты за здоровье, салатики – традиционный «оливье» и новомодный из кукурузы, ленкины маринованные кабачки и белые грибочки от иркиного мужа, и все скопом опять будут следить, чтобы Володя не напился, а Никитка не бил Мишку, а Леночка-маленькая, как всегда, будет на всех ябедничать…

У-у-у! Так бы и завыла волком. Только все равно ведь не поможет – вой, не вой – не услышит никто. Надоело обманывать себя. Пора, наконец, взглянуть правде в глаза. Ничего не сбылось. Ничего не сложилось. И ничего не сбудется уже никогда. В чем моя ошибка? Где промахнулась, где поставила не на ту карту? Нет ответа.

Ни-че-го. Ничего из того, о чем мечталось в дымной юности, ничего из розовых придумок, которые поверяла лишь подушке, не доверяя даже пухлому девичьему дневнику. Ничего. Может быть, обманываю себя? Может быть, жизнь сложилась именно так, как надо, и только сейчас, в минуту депрессии, перечеркнула все, готовая плакаться всему белому свету о своей несчастной доле-долюшке?

Господи, как глупо и как слюняво. Дешевый дамский роман в затертой нервическими сальными пальчиками обложке. Недостойно, Анжелика Андреевна. Недостойно?!

Обыкновенная бабская истерика. Кризис середины жизни – так это психологи называют. Все нормально, главное – никого не грузить своими проблемами.

* * *

Был муж. И четыре года замужней жизни. Фамилия его была Карасев, и сам он был похож на средних размеров травоядную рыбину. Наверное, как-то по-своему он меня любил. И даже, кажется, говорил мне об этом. Я не помню. Когда мы расписывались, я отказалась взять его фамилию. Он обиделся. И сказал, сдержанно изображая оскорбленное достоинство: «Я полагал, что у супругов должны быть одинаковые фамилии…» – «Ну что же, возьми мою. Я не против,» – откликнулась я, и иногда мне кажется, что именно с этой минуты наш брак был обречен на неудачу.

В постели он тоже был похож на рыбу. И при этом прилежно читал Камасутру и «Ветви персика». От его попыток применить теорию на практике у меня начиналась либо смеховая истерика, либо страшнейшая мигрень. Во время любовных игр он страшно сопел и закатывал глаза, так, что зрачки скрывались под веками.

Зачем я пошла за него? Не знаю точно, но любая из гипотез не красит меня как личность. Пора замуж… Надежный человек… Любит тебя… Сколько можно «прынца» ждать… – все это было предательством, не стоит обманывать и выгораживать себя, рядить собственную трусость и мелочность в идейные одежды. Я предала себя и заодно ни в чем не повинного Карасева.

Я всю жизнь считала копейки, рубли. Экономила, откладывала себе на обновку, на поездку летом. Считала это естественным – все вокруг поступали также. Но когда мы считали перестроечные сотни и тысячи вместе с Карасевым – почему-то чувствовала себя униженной и растоптанной. Карасев не был особенно скупым. Он, как и я, был просто бережлив и расчетлив, но моя бережливость, отраженная в его, мужской, ипостаси, доводила меня до бешенства.

Сначала он во всем соглашался со мной, выносил ведро, чистил картошку, покупал билеты на невыносимо скучные фильмы и концерты, познакомил меня со своими друзьями из КБ. Почему-то все они казались мне похожими на ожившие овощи. Их традиционное застолье напоминало грядку: вот здесь сидит малиновошеий свекл со своей аккуратной репкой, здесь – болезненно зеленокожий парниковый огурец, здесь – пара надутых помидоров, а тут – целое семейство лежалой зимней картошки… Я рассказала Карасеву о своих ассоциациях, и это, конечно, было ошибкой – он страшно обиделся за своих друзей, и стал ходить на праздники один. Я испытала откровенное облегчение.

Потом потихоньку ему все это надоело, и Карасев начал протестовать, поддерживая свою храбрость чем-нибудь спиртным.

Скандалы от Карасева были еще более скучными, чем его любовь. В них не было ни остроты, ни подлинной страсти, а в его оскорблениях, также, как и в комплиментах, не сквозил блеск ума – одна лишь унылая безнадежность. Наш брак не имел никакой перспективы, и как только это стало ясно нам обоим, мы расстались. На прощание Карасев попытался отсудить у меня комнату (до женитьбы он жил с матерью в коммуналке на Васильевском), но я довольно быстро и энергично расставила точки над «и», и он убрался восвояси – с тем же самым потертым чемоданом, с которым четыре года назад вселился на площадь молодой жены.

Говорят, что дети – это счастье. Не зна-аю… Года два назад мне вдруг так захотелось иметь ребенка, что я ревела ночами, грызла подушку и готова была лечь под любого, лишь бы удовлетворить эту возникшую в виде навязчивого бреда потребность. Я отворачивалась, увидев детские коляски, тянулась, чтобы потрогать любого малыша, который находился в пределах досягаемости, и однажды в течении часа серьезно размышляла о том, что можно было бы украсть цыганского ребеночка, выдать его за подкидыша и усыновить. Такие вещи, да еще так внезапно – это всегда следствие каких-то физиологических процессов. Умом я это понимала, но ничего не могла с собой поделать.

Мой тогдашний партнер был аккуратен и гигиеничен, как подготовленная к приему пациента операционная. Я попробовала поговорить с ним на интересующую меня тему. Единственным результатом было то, что он попросту перестал мне звонить. Я дошла до такого состояния, что готова была снова взять в переплет Карасева (почему-то я была уверена в том, что смогу его уговорить), но мысль о том, что в результате может получиться маленький Карасев, от которого мне уже будет никуда не деться, гасила даже самые мощные физиологические импульсы.

А потом вдруг все прошло. Так же внезапно, как и началось. К добру это или к худу? Не знаю.

У большинства моих подруг есть дети. Ирка родила Никитку по большой любви. Я хорошо помню эту любовь, которую звали Жорой. Красавец, болтун, прекрасно играл на гитаре и проникновенно пел блатные песни. Сглазил сам себя. В тюрьму залетел по дури, из-за какой-то там несостыковки лихорадящих перестроечных законов. Не пришелся ко двору, получил ножом в живот и умер в тюремной больнице от перитонита. Ирка узнала о его печальной судьбе случайно, потому что к тому времени уже давно воспитывала Никитку одна и снова собиралась замуж. Теперь Никитка подрос. Красавец, болтун, прекрасно играет на гитаре… курит, ругается матом, прогуливает школу, недавно вместе с пацанами напал на подвыпившего прохожего… Отпустили по малолетству, поставили на учет… Отчим пытался влиять, бить, Ирка бросалась грудью. Муж отступился, пустил все на самотек, стал свою воспитательскую несостоятельность заливать водкой. Начались скандалы, на маленькую Люську никто из родителей внимания не обращает. Никитка заставляет ее клянчить у отца деньги, якобы на конфеты, а потом отбирает и покупает сигареты, естественно, себе.

Любаша родила Мишку в тишине и покое. Цветы, шампанское, голубые ленточки… Потом диатез, бессонные ночи, ложный круп, астматический компонент, бронхиальная астма, гормоны, барокамеры, неотложки… Муж под шумок куда-то потерялся, Любаша этого даже не заметила, потому что боролась за Мишку. До сих пор борется. Вроде бы кое-какие победы наметились… тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить!

Зато у Ленки у нашей – тишь, гладь, божья благодать! Все рядком, ладком, и Леночка-маленькая – ангелочек с пасхальной открытки. Все чистенько, аккуратненько, все оборочки накрахмалены, придет в комнату и говорит ангельским своим голосочком: «Ой, тетя Анджа, а что я вам скажу! А Никитка Мишеньку опять за волосы таскал! А Мишенька сам два раза розу на торте лизал и еще один раз Люсе давал!…»

Так бы и стукнула чем-нибудь тяжелым, честное слово! Нехорошо это, понимаю, так к ребенку относиться, но ничего с собой поделать не могу. И мужа Ленкиного, демократа накрахмаленного, тоже на дух не переношу. Грешна, Господи!

Несомненную пикантность ленкиной семейной ситуации придает то, что она вместе с мужем заканчивала юридический, и нынче работает по специальности, но не нотариусом в конторе, как следовало бы ожидать, а в ментовке – инспектором по делам несовершеннолетних. Демократ уже много лет прозрачно намекает и мягко настаивает, с возможной для него страстностью желая, чтобы Ленка поменяла свою непрестижную и нервную работу на что-нибудь более цивильное, но Ленка стоит насмерть. За что я ее уважаю. И за то, что она поддерживает Ирку, и вместе с ней борется за Никитку. Пользуясь своим служебным положением, регулярно вызывает его в казенный дом, всячески запугивает и убеждает, чтобы он хотя бы девять классов окончил и хоть какую специальность получил. Блажен, кто верует…

Если бы кто это читал, так наверняка решил бы, что у самой у меня детей нет, вот я всех тонкостей и не понимаю. Ни черта подобного – есть! Зовут Антониной, 14 лет недавно исполнилось. Из 180 сантиметров полтора метра – это ноги, еще тридцать сантиметров – бюст. Головы нет совсем, шевелюра растет прямо из пустоты. Оттуда же – глазищи смотрят. Большие, прозрачные, не замутненные никакой мыслью, сквозь затылок окружающая среда видна.

Мой, так сказать, грех молодости. Студенческих еще лет. Сначала казалось, все будет как у людей, потом не сложилось как-то. Антонина мне на память осталась. Он, отец-то Антонинин, хороший человек, творческий. И давно уехал на постоянное местожительство в другую страну. Но не туда, куда вы подумали, а в Мексику. Археолог он, ищет там какие-то древние цивилизации. Идеи у него есть, гипотезы. Интересные в общем-то и уж во всяком случае – перспективные. Когда-то я на это именно и купилась. Костры, палатки, экспедиции и – мечты, мечты, мечты… Изменить представления человечества о собственной истории, как в древности свести воедино разные науки, философию и религию, новый виток спирали – не больше, но и не меньше. И мы, естественно, на гребне. Рука об руку, само собой…

Он мне до сих пор все свои научные труды присылает. Заказной бандеролью. Когда на английском, когда на испанском. Без перевода. Ему-то языки всегда хорошо давались. А мне плохо, да еще и подзабыла за много-то лет. Потому трудов не понимаю, но над бандеролями всегда плачу светлыми слезами. И Антонине демонстрирую. Чтоб гордилась. А марки соседский мальчишка Вовка всегда забирает. Красивые марки в Мексике, слов нет. Вовка бандероли эти еще в почтовом ящике как-то укарауливает, через дырочки, наверное, а потом Антонину на лестнице ловит и канючит:

– Тонь, а Тонь, ты матери скажи, чтоб конверт не выбрасывала, а? Ты ведь скажи, да, а то она вдруг забудет… Ей же не надо, да? И тебе ведь не надо… А мне знаешь, как надо! Тонь, а Тонь…

В этом месте Антонина обычно не выдерживает, врывается обратно в квартиру, вытряхивает из конверта глянцевый скользкий журнал, а сам конверт швыряет в полураскрытую дверь, где в полутьме площадки хищно поблескивают Вовкины коллекционерские глазки .

* * *

В четверг вечером позвонила Любаша. Минут пять говорила о чем-то незначащем, спросила о здоровье матери и почему-то Антонины, а потом, смущаясь, осведомилась:

– Ты как, Анджа, если я к тебе в субботу не одна приду, а? Ничего? То есть я имею в виду не с Мишкой, то есть, Мишка тоже будет, конечно, но я хотела сказать… – тут она окончательно запуталась и замолчала, тоненько сопя в трубку.

– Господи, Любаша, об чем разговор! – с фальшивым воодушевлением воскликнула я. – Разумеется, приходи! Давно пора тебе перестать киснуть и Мишке температуру мерить. Парень скоро в армию пойдет, а ты ему все пеленки менять готова!

– Зачем ты так, Анджа?! – дрогнувшим голосом сказала Любаша после секундной паузы. – Ты же знаешь, что в армии сейчас… А Мишка, он такой…Если бы у тебя сын был, а не дочь, ты бы так не говорила… – в голосе ее явно послышались слезы.

Я испугалась.

– Ну прости, Любаша, прости, – торопливо пробормотала я, подумав про себя, что в последнее время, действительно, становлюсь какой-то неприятно черствой и оттого бестактной. – Я не хотела… Я действительно обрадовалась за тебя, честное слово, и сморозила, не подумав… – напропалую врала я. На самом деле мне вовсе не улыбалось принимать у себя на совершенно домашнем дне рождения незнакомого мужика, который, к тому же…

– Да нет, Анджа, я не сержусь, – быстро возразила добрая Любаша, тут же поверив в искренность моего раскаяния. – Это просто я сама такая нервная…

– Слушай, Любаша, – перевела я разговор. – А этот кто-то, тот, с которым ты будешь, он вообще-то знает, куда идет? Скучная вечеринка немолодых теток, с детьми, мужьями, домашними огурцами и даже без танцев…

– Знает, знает!

– И что же он по этому поводу сказал?

– Сказал, что почтет за честь.

– Так и сказал? Интере-есно, – изумленно протянула я. Изумление было совершенно искренним.

Первыми, как всегда, явились Ирка с Володей. Володя волок сумку с двумя трехлитровыми банками домашних солений. Еще по одной литровой банке принесли дети в мешках со сменной обувью. Кроме этого, Никитка нес под мышкой какой-то непонятный сверток. В Иркиной сумочке лежали фартук, подарок и пудреница. Компакт пудра в пудренице вытерлась посередине еще к прошлому дню рождения, но Ирка из экономии не покупала новую, пока в старой еще по краям остается. Компакт пудра была темно-коричневой. Когда Ирка ей пользовалась, то становилась похожей на индейскую скво. Ирка наскоро чмокнула меня в щеку, сунула подарок (неизменные колготки, весьма, впрочем, качественные и дорогие), и прошмыгнула на кухню, где живо обвязалась принесенным фартуком и начала хозяйствовать.

– Где у тебя соль? – то и дело слышалось оттуда. – А кардамон у тебя есть? А как же тесто без кардамона? Вова, вот сюда банку поставь. И открой, естественно. Что, самому-то не догадаться?! А салат почему не украшен? Ну и что, что не успевала? А Тоня у тебя на что? Раз в год все должно быть красиво!

Антонина хищным взглядом отметила проследовавшие в бельевой шкаф дорогие колготки и на удивление покорно принялась за выполнение поручений. Иркина вихревая хозяйственная активность всегда слегка пугала мою флегматичную дочь и делала ее тупой и покладистой.

Никитка тут же уселся смотреть телевизор, а Люся где-то затихорилась, вроде бы в ванной. Наверное, Антонина опять что-то для нее припасла. Из всех детей моих подруг Антонина благоволила только к тихой болезненной Люсе и по собственной инициативе передарила ей почти все свои игрушки. Теперь баловала обновами, тем, из чего сама выросла. Меня данная симпатия в основном радовала, ибо намекала на то, что у моей дочери имеются какие-то чувства к обыкновенным смертным людям, не относящимся к числу популярных певцов, артистов и диджеев.

Потом пришли две учительницы-разведенки из моей школы, одна с сынишкой Виталиком, потом университетская подруга Светка со своим третьим мужем. Ровно к назначенному сроку, тик в тик, явилось Ленкино семейство.

– Точность – вежливость королей! – заявил на пороге Ленкин муж, убирая в жилетный карман внушительный хронометр. Я всегда удивлялась, как можно не помнить о том, что в прошлом и позапрошлом году он говорил то же самое. Голосом, внешностью и манерами Ленкин муж явно стремился изобразить из себя что-то чеховское. И у него получалось, правда, касалось это не самого Антон Палыча, а его героев. «Пава, изобрази!» За глаза я звала Ленкиного мужа Демократом, и вкладывала в это слово какой-то мне самой не до конца ясный ругательный смысл.

Любаша с заявленным кавалером явились последними, когда все уже сидели за полностью заряженным столом и постепенно начинали раздражаться.

Рассмотреть кавалера в тесном полутемном коридоре мне практически не удалось. Так, что-то невзрачное, чернявенькое. К тому же он сразу вручил мне букет из пяти здоровенных гербер, которые выглядели совершенно пластмассовыми, но при этом вели себя как абсолютно живые змеи, извивались холодными скользкими стеблями, кивали тяжелыми разноцветными венчиками и закрывали тот именно сектор обзора, который интересовал меня в данную минуту. Кавалер принес с собой домашние тапочки и маленькую бледно зеленую расчесочку. Аккуратно пристроив под вешалкой туфли, он закрутил головой в поисках зеркала. Зеркало у меня в прихожей раньше водилось, как и во всех приличных домах, но Антонина не могла пройти мимо него и по пятнадцать минут в разных направлениях расчесывала свою действительно могучую шевелюру. В результате – два дня из трех опаздывала в школу. Пришлось зеркало перевесить в мою комнату. Там перед ним, да еще в моем присутствии долго не повертишься.

Я собиралась уже извиниться перед гостем, но тут Любаша, наконец, сориентировалась и решила представить нас друг другу.

– Познакомься, Анджа, это – Вадим. Мы с ним раньше вместе работали. Когда я после института пришла, он надо мной шефствовал, учил меня всему…

– Очень приятно. Анжелика Андреевна, можно просто Анджа, – сказала я, протягивая руку Вадиму и делая первые выводы. Любаша по прежнему киснет в своем проектном институте, по полгода не получая зарплаты, голодая, но не решаясь стронуться с места. Следовательно, раз с Вадимом они работали раньше, он теперь трудится где-то в другом месте. Это, несомненно, хорошо, потому что семья из двух безработных инженеров…

Вместо того, чтобы пожать мне руку, Вадим церемонно поднес ее к губам и поцеловал. Вторую руку с расчесочкой он при этом спрятал за спину. Я улыбнулась. Любаше должны импонировать такие манеры – это безусловно.

Потом мы все прошли в комнату, причем Вадим вежливо пропустил дам вперед, а сам торопливо провел-таки по волосам расчесочкой и пригладил их руками. За время нашего отсутствия Ирка почему-то переместила гостей и освободила место для Любаши и Вадима рядом со мной. Сидя рядом с Вадимом, я опять-таки лишалась возможности его рассмотреть, так как поворачиваться и смотреть на человека в упор все-таки неприлично.

После второго тоста , провозглашенного Володей за родителей, разговор стал общим и бестолковым. Ирка громогласно рассказывала учительнице географии о верном народном средстве для лечения геморроя. Володя и третий Светкин муж пытались через головы дам обсудить политику очередного правительства. Миша меланхолично выедал оливки из салатных украшений. Никитка заставил Люсю принести ему плейер из куртки в прихожей, украдкой поместил его под столом на колени, сунул в уши наушники и теперь пил пепси-колу, заедая ее копченой колбасой, и улыбался блаженной улыбкой дебила. Герберы извивались в широкой вазе и норовили нырнуть головами в какой-нибудь салат.

Я хлебосольно уговаривала гостей кушать побольше, обращала их внимание на отдельные блюда, отвечала на какие-то вопросы, сама что-то спрашивала, и как всегда в таких случаях, где-то в глубине меня нарастало чувство вопиющей никчемности и бессмысленности всего происходящего. Что здесь происходит? Почему здесь сидят все эти люди? Что я сама здесь делаю?!

Так принято, – привычно успокаивала я себя. – У людей должны быть праздники. Даже если ты сама не видишь в этом никакого смысла, то ты вполне можешь делать это для своих друзей. Они собираются, радуются этому, желают тебе добра. Это ритуал. Так было всегда и это правильно…

Чтобы отвлечься от неправильных мыслей, я исподтишка наблюдала за Любашей и Вадимом. И то, что я видела, мне определенно не нравилось. Вадим говорил с Любашей и обращался с ней просто и без подтекста, так, как общаются со старыми добрыми товарищами, с которыми многое перевидано и пережито. Но никакой нежности, и уж тем более эротичности или сексуальности в их отношениях не было заметно. Скрывают? Но зачем? Да такое и не скроешь. Оно либо есть, либо нет. Чтобы это скрыть, нужно сидеть в разных комнатах. А на соседних стульях, когда вокруг все галдят, каждый слушает только себя, никто ни на кого не обращает внимания, да и вообще все люди взрослые, и все (включая детей) всё понимают…

Не нравилось мне все это. И обидно было за Любашу. Действительно старый товарищ, сослуживец? Но тогда зачем он сюда пришел? Или, может быть, я все усложняю, и в их отношениях и не должно быть ничего… этакого? Может быть, я просто безнадежно устарела или, наоборот, безнадежно «молода душой»? Два одиноких, немолодых уже человека (Вадим старше Любаши лет на семь), бывшие сослуживцы, прекрасно понимают друг друга, имеют общие воспоминания, связаны взаимным уважением и симпатией… Что еще надо для полноценной семейной жизни, когда все костры уже отгорели и остались лишь вонючие угли, да тоненькая струйка дыма сомнительного происхождения…

Нет, сегодня меня определенно тянет на что-то слюнявое, застенчиво выползающее из-под пестрой обложки дамского романа! К чему бы это?

Иногда Вадим обращался ко мне, пытался втянуть меня в разговор. Я уворачивалась как могла (от разговоров «об умном» меня тошнило уже много лет), но тут почему-то, словно восприняв неслышную для меня команду, подключались Ирка с Ленкой и даже Демократ с Володей.

– Анджа у нас нынче историк и педагог, – ворковала Ленка. – А еще у нее университетское биологическое образование, и психологией она очень серьезно интересуется. Поэтому видит мир, не как мы, грешные, в единой плоскости, в разрезе, а так сказать, во временном объеме. Ее так интересно слушать!

– Вы знаете, я совершенно согласен с супругой, – солидно вступал Демократ. – Иногда знание исторических параллелей действительно дает очень много для понимания событий сегодняшнего момента…

– Вы знаете, Анжелика Андреевна… то есть, Анджа, – напрягался в комплименте вежливый Вадим, видимо сторожась филологически диковинного сокращения моего имени. – А ведь даже в вашей внешности есть что-то такое из древнерусской истории…

Опоздал, бедняга! Еще с отрочества я знала, что в чертах моей физиономии действительно есть нечто, совпадающее с канонами византийской и древнерусской иконописи – широкий лоб, чересчур высокие скулы, слишком длинный нос, округлые глаза, тяжелый, словно обвиняющий взгляд… Впервые это сходство заметила какая-то немка в древнерусских залах Русского Музея. Где-то на излете детства я очень любила одна ходить в Русский Музей. К живописи в целом я всегда была равнодушна, но три картины – «Заросший пруд», «Московский дворик» и особенно «Лунная ночь в Петербурге» просто приковывали меня к себе. Я могла часами стоять перед ними, практически переселяясь в их неспешное, светло печальное пространство, и даже иногда плакала от бессилия и злости, не умея объяснить для себя (или кого-нибудь другого) секрет их колдовской притягательности.

Древнерусскую иконопись я не любила и даже боялась. Все эти темнеющие или, наоборот, сверкающие серебром и позолотой лики казались мне совершенно неуместными в светлых залах музея. Этого же мнения – иконы должны находиться в церкви – я придерживаюсь и сейчас. Поэтому залы с иконами я всегда пробегала с большой скоростью. Но как-то раз задержалась, чтобы прочитать табличку, любопытствуя, помнится, мужчина или женщина изображены на данной иконе. Рядом галдела и порыкивала экскурсионная группа крупнозубых, длинноногих немцев. Вдруг одна из немок схватила меня за руку и торопясь, пока я не вырвалась (я прилагала к этому все усилия, но немка держала меня крепко, и ее красная, в пупырышках рука напоминала мне клешню огромного рака-омара, которого я когда-то видела в Елисеевском магазине), затараторила что-то, обращаясь к переводчику. Все другие немцы тут же принялись разглядывать меня, как какую-то заморскую диковинку, а экскурсовод, улыбаясь, объяснил мне, что иностранные гости видят необыкновенное сходство между мной и заинтересовавшей меня иконой и просят разрешения сфотографировать меня вместе с ней. Я, пожав плечами, разрешение дала, немцы поставили меня рядом с иконой, защелкали фотоаппаратами, восхищаясь, по словам экскурсовода, тем, что я и смотрю точь в точь как она (икона), а потом щедрой горстью отсыпали мне жвачек, шариковых ручек и каких-то треугольных вымпелочков, и даже просили записать мой адрес, чтобы потом прислать фотографию. Адреса я им, естественно, не дала, а все добро, в знак пионерского презрения к международному империализму, высыпала в урну на углу, но потом жалела, так как подумала о том, что немцы-то вполне могли оказаться из ГДР, а следовательно, вполне идеологически дружественными.

Кроме того, Олег, отец Антонины, учился на истфаке, и все шутки, комплименты и прочие приколы его и его друзей на тему моей «древнерусской» внешности осточертели мне еще курсе на третьем. Так что Вадим со своим комплиментом опоздал лет этак на десять-пятнадцать.

Но мои подруженьки не унимались.

– Вадим Храбрый… – Ирка закатила неумело подведенные глаза. – Вадим ведь был руководитель восстания в Новгороде, правда? Какие были люди…

– Михаил Юрьевич Лермонтов посвятил этому восстанию поэму, которая так и называется «Вадим», – вставил Демократ.

– Да, да, верно, милый, – чирикнула Ленка. – Я ее очень любила в детстве, а сейчас все-все забыла… История – это так интересно. Из теперешних дней все кажется таким масштабным. События, люди…

– «Да, были люди в наше время, не то, что нынешнее племя!» – не удержался Володя.

Я разозлилась не на шутку. Сама по себе проблема была вечной и не решаемой. Почему-то мои подружки считали, что мне, преподавателю истории, должны нравиться разговоры на исторические темы. Как я ни пыталась объяснить им, что врач гинеколог вовсе не обязательно любит на досуге поговорить об объектах своей трудовой деятельности, они намеков упорно не понимали. Обычно я с этим мирилась. Но сейчас! Как они смеют! Они что, забыли про Любашу?!

– Посвященная Новгородскому восстанию поэма Лермонтова называется «Последний сын вольности», – отчеканила я. – Его же незаконченная поэма «Вадим» не имеет к Вадиму Храброму никакого отношения. Это восстание было разгромлено Рюриком, а само имя Вадим в переводе означает «сеющий смуту и беспокойство».

После моей отповеди в воздухе повисло тревожное молчание. Даже трехлетний Виталик перестал ныть и затих на коленях у матери. Демократ набрал воздуху в широкую грудь , чтобы сотрясти его (воздух) очередной глубокомысленной белибердой, но Ирка опередила его, попыталась вытереть вспотевшие ладони об отсутствующий передник и, тревожно блеснув глазами, воскликнула:

– Давайте танцевать!

– Как танцевать?! – изумилась я. – Ты же знаешь, у меня магнитофона нет. Только у Антонины плеер, но под него же нельзя… А проигрыватель я сто лет не заводила…

– Мы принесли магнитофон. И кассеты, – торжествующе сказала Ирка. – Никитка, тащи!

Никитка шустро притащил тот самый загадочный сверток, подключил и наладил магнитофон и по команде Ирки включил какую-то довольно приятную для слуха мелодию.

Напряжение сразу уменьшилось до едва осязаемого, а я отдала должное Иркиной предусмотрительности. Значит, она все-таки по своему позаботилась о Любаше. Вот, магнитофон принесла, хотя никаких танцев у нас на днях рождения не водилось.

Сама Ирка тут же, воспользовавшись случаем, потащила на кухню стопку грязной посуды. Володя неуклюже склонился передо мной. Вадим, естественно, пригласил Любашу, а третий Светкин муж – одну из разведенок. Демократ налил себе пепси-колы и делал вид, что его все это не касается.

Любаша и Вадим хорошо смотрелись вместе. Гармонично подобраны по росту, телосложению и вообще… Она невысокая, хрупкая, единственная из нас всех сохранила девичью фигуру, не оплыла, а наоборот, как бы даже подсохла. В юности Любаша занималась бальными танцами, мы бегали в ДК Газа смотреть ее показательные выступления и весьма небелой завистью завидовали эльфийской грациозности подруги. Сейчас она все еще танцевала заметно лучше остальных. Впрочем, Вадим тоже танцевал неплохо. Не то, что Володя, который уже к середине танца безнадежно оттоптал мне все ноги.

– Еще раз наступишь, Ирке пожалуюсь, – нежно прошептала я в мохнатое Володино ухо. – Скажу, что пока она в кухню ходила, ты себе в пепси-колу перцовки налил…

– Анджа, да ты чего… – шмелем загудел Володя. – Я ж еще перед летом подшился. Я ж теперь ни-ни…

– Ну, ты у нас как подшился, так и расшился, – ухмыльнулась я. – Думаешь, мне Ирка не рассказывала, как ты этот самый «эспераль» стамеской у себя из задницы выковыривал…

– Ну, Анджа, ну ты меня прямо в краску вгоняешь. Я же нечаянно тебе на ноги наступаю, от волнения, в эротическом, можно сказать, смысле…

– Ну вот и я про задницу в эротическом смысле, – хохотнула я. Мы с Володей всегда понимали друг друга, но танцевать с ним было сущим мучением, и, когда танец закончился, я вздохнула с облегчением.

Антонина принесла из комнаты и поставила кассету с моим любимым Джо Дассеном. Володя завис над Любашей (я мимолетно испугалась за ее хрупкость, но потом понадеялась на то, что мастерство всегда выше грубой силы). Вадим, откровенно поколебавшись, пригласил меня.

Если бы он танцевал молча, я, несомненно, получила бы удовольствие. Джо Дассен, три бокала вина, танцевал Вадим действительно хорошо и… Впрочем, мы с Вадимом со стороны смотрелись явно хуже, чем он же с Любашей. Вообще-то он, наверное, был слегка выше меня, но даже небольшие каблуки моих лодочек полностью уравнивали нас, и глаза смотрели прямо в глаза, создавая неизбежную ситуацию поединка. Где-то там в жизни, наверное, все равно, но в танце, особенно медленном и лирическом, женщина должна смотреть на мужчину снизу вверх. Хотя, повторюсь, если бы Вадим молчал, все это не имело бы значения…

Но он говорил. И явно старался произвести на меня впечатление. Это убивало все удовольствие наповал. Он поведал мне, что с детства его увлекали тайны истории. И что мальчишкой он мечтал повторить и превзойти подвиги Хейердала. И что однажды они с приятелем накопили сухарей и решили бежать во Вьетнам помогать вьетнамским патриотам. В последний момент приятель сдрейфил и Вадим бежал один, но его почти сразу же сняли с поезда и сдали сначала вокзальной милиции, а потом родителям. Отец, когда узнал о цели побега, ругать сына не стал, но посоветовал внимательно поразмыслить о том, какую именно пользу хилый, малограмотный, косорукий, не знающий языков Вадим мог бы принести вьетнамским патриотам, сражающимся с американской военщиной.

Не знаю, с какой целью мужчина может рассказывать такое женщине, которую видит в первый раз в жизни. Может быть, он стремится вызвать ее сочувствие и доверие к себе, как-то активизировать ее материнский инстинкт. Может быть, намекает таким образом на то, что под его невзрачной внешностью скрыта тонкая романтичная душа. Может быть, он просто убедился на практике, что такие россказни действуют на восемь из десяти встреченных на дороге женщин. В конце концов, я не психоаналитик и потому могу смело сказать – не знаю. Так же смело я могу утверждать и то, что я сама стала бы рассказывать мужчине о своих детских мечтах, только перейдя с ним все возможные границы душевной и физической близости.

Впрочем, замкнутость в ответ на доверие вызывает негатив, а я к тому же еще и хозяйка дома. Поэтому я быстренько сочинила и рассказала Вадиму историю о том, что в детстве я мечтала стать космонавтом, как Валентина Терешкова, обливалась холодной водой, чтобы закалить свой дух, и вследствие этого часто болела воспалением среднего уха. А однажды даже смастерила космическую ракету из старой водопроводной трубы, карбида, бабушкиного нитроглицерина, магниевых опилок и елочных хлопушек, но она взорвалась прямо на стапелях, и отвалившаяся часть выбила мне передний зуб, поэтому у меня теперь вместо одного переднего зуба коронка, сделанная еще при социализме. И вот ведь, умели делать ничуть не хуже… На этом я решила, что адекватная мера интимности достигнута, и замолчала, предоставив Вадиму самому поддерживать разговор.

Джо Дассен все пел, Вадим немножко подумал и, к моему ужасу, заговорил «об умном». Хуже разговоров «об умном» в нашей образованческой среде могут быть только разговоры «об искусстве».

( – Мы вот недавно новый альбом Рубенса приобрели. Там и биография его есть, и про каждую картину отдельно написано. Очень познавательно. Показать?

– Конечно, покажите!

…..

– Да, все-таки у Рубенса такие странные представления о красоте… Ну посмотрите, какие они все жирные…

– Но тогда все такие были!

– Не скажите, не скажите, всякие были. Это ему лично такие нравились. Вот он таких и рисовал.

– Я бы так сказал, что у них у всех просто целлюлит в последней стадии – и все. Наверное, от нездорового питания…)

Неуклонно памятуя о моем историческом образовании, Вадим рассказал мне о том, что масонские ложи, по его мнению, ведут свою биографию непосредственно от древних орфиков, а Сергий Радонежский, скорее всего, был тамплиером не то по происхождению, не то по убеждениям. Вроде бы он выдвигал еще и другие, не менее смелые гипотезы, и даже их как-то обосновывал, но мне все это казалось какой-то дурной пародией на наши юношеские игры, и я почти не слушала. Если бы он говорил о сопротивлении материалов или какой-то другой теме их проектного института, о дураках-начальниках, экономическом кризисе, поломках машины, стерве-жене или сволочах-детях я, наверное, слушала бы более внимательно. Потому что во всех вышеупомянутых темах все-таки живет сам человек, таким, какой он есть. А все эти игры ума кажутся мне в последние годы придуманными лишь для того, чтобы что-то такое доказать себе… или другим… а впрочем, какая разница!

– Вы все молчите, – заметил, наконец, мой умный кавалер. – Вы не согласны со мной? У вас другой взгляд на эти проблемы? Или вам это просто неинтересно? Я вам надоел?

– Нет, нет, во всем этом, несомненно, есть какой-то смысл. Я, видите ли, воспринимаю мир как знаковую систему…

Он вопросительно округлил рот и одновременно трагически заломил правую бровь – видимо, решил, что сейчас я в отместку начну вкручивать ему что-нибудь маловразумительное из Винера или даже Витгенштейна. До чего же все-таки мужики боятся образованных женщин! Просто посмотреть приятно…

– Я имею в виду, что любое событие воспринимаю не как стечение случайных обстоятельств, а как некий знак, посланный именно мне. Знак, на который я, блюдя свои интересы, должна адекватно отреагировать.

Он облегченно вздохнул и явно хотел закончить разговор, но потом все-таки не удержался и спросил :

– А кем, собственно, посланный?

– Не будьте занудой. «Что в имени тебе моем?» Какая, в самом деле, разница?

– Вы знаете, для некоторых разница весьма существенная.

– Исполать им. Или вы сами тоже относитесь к этим «некоторым»?

– Прямая обращенность мира лично к вам… Ну что ж, во всяком случае это весьма смело… – сказал он, изображая благородную задумчивость.

И ушел от ответа. Я это запомнила.

После танцев я вышла в прихожую, чтобы немного остыть. У открытой на площадку входной двери курили Светка и ее третий муж-бизнесмен – мужик противный, беспринципный и безнравственный, но раздражающе умный.

– Сергей, – обратилась я к нему. – Быстренько скажите мне, что вы, как мужик о мужике, думаете об этом Вадиме.

– Отношения мужчины и женщины – это всегда поединок, – жутковатым образом угадывая мои недавние мысли, сказал бизнесмен. – И ставкой в нем являются вовсе не общеизвестные мелочи вроде того, кто будет выносить ведро, определять бюджет, воспитывать детей или планировать отпуск. Ставка – возможность свободного развития одного, при том, что другой вынужден приспосабливаться или полоскаться в арьергарде. Если, конечно, это самое развитие изначально актуально для обоих…

– Сергей, не уходите от ответа!

– Когда вы танцевали, мне казалось, что сейчас вы, Анджа, укусите его за нос…

– Сергей! Я задала конкретный вопрос и хочу получить на него не менее конкретный ответ. Речь идет о счастье моей подруги и я хочу знать…

– О счастье вашей подруги?! – Сергей казался нешуточно удивленным. – А я полагал…Гм-м… Ну, если вы уж так настаиваете, то… этот ваш Вадим кажется мне каким-то… фальшивым, что ли. Он носит маску, впрочем, к его чести, в текущий момент делает это без всякого удовольствия. Мне показалось, что перед вами, Анджа, он охотнее предстал бы со своим собственным лицом. Но это отчего-то невозможно…

Сергей, несмотря на всю его противность, никогда ничего не говорил просто так. Поэтому его слова я тоже запомнила.

За то время, пока мы танцевали и курили, Ирка с Антониной успели унести грязную посуду и накрыть стол к чаю.

Я демонстративно уселась за стол не рядом с Любашей и Вадимом, а напротив них, выселив учительницу географии. Разговор тек вялый и сытый. Только Регина, мать Виталика, наконец-то получившая возможность спокойно поесть, торопливо поглощала салат и маринованные грибы, покачивая на руках уснувшего сына.

Я лениво ковырялась ложкой в «птичьем молоке» (на собственном дне рождении кусок почему-то всегда не лезет мне в горло. Аппетит приходит на следующий день, когда все самое вкусное уже съедено) и рассматривала сидящего напротив Вадима. Темные волосы и ярко синие глаза. В какой-то момент я даже подумала о контактных линзах, но тут же отбросила эту мысль – слишком уж нелепо для такого человека. А все же прекрасное цветовое сочетание для голливудского героя, если бы не общая невзрачность. Обругав себя за предвзятость и недоброжелательность, я настроилась на позитив и тут же решила, что Вадим, пожалуй, похож на князя Андрея, такого, каким представлял его себе сам Толстой. Изящный, нервный, с тонкими запястьями и чувствами, весь в чем-то заумном и духовном, лежит себе под дубом, то есть под небом… Стоп! – остановила я сама себя, но ассоциации против моей воли бежали дальше. Князь Андрей – «Война и мир» – одноименный фильм – артист Вячеслав Тихонов – молодой Штирлиц – «не думай о секундах свысока…» – анекдоты про Штирлица, которые так любила рассказывать младшеклассница Антонина. – «Штирлиц открыл сейф и вытащил записку Бормана. Борман пищал и упирался…»

В этом месте я не выдержала и фыркнула прямо в чашку с чаем. Брызги от чая и «птичьего молока» полетели мне в лицо и на пиджак сидящего рядом Демократа. Вадим, который не мог не заметить, что все это время я рассматривала именно его, ошеломленно округлил глаза и быстро оглядел себя, в поисках какого-то досадного недоразумения, вызвавшего столь бестактную реакцию с моей стороны.

– Извините! – сдавленно пробормотала я. – Я просто думала о своем…

Вадим сдержанно и едва заметно улыбнулся мне и как ни в чем ни бывало заговорил с Любашей, демонстрируя, таким образом, свою джентльменскость.

«Штирлиц спокойно шел по улице маленького западногерманского городка. Ничто не выдавало в нем советского разведчика, кроме волочащегося позади парашюта и старенькой буденовки, надетой слегка набекрень…»

– Ой, что-то в глаз попало! Пойду макияж поправлю. Сейчас… – опровергая свои собственные слова, я зажала руками вовсе не глаз, а рот, и, стараясь не расхохотаться, буквально выбежала из-за стола.

Все проводили меня изумленными взглядами. Лишь Володя смотрел сочувственно и с завистью. Он явно решил, что я перепила с непривычки и теперь меня тошнит. Что ж, и на чужие проблемы каждый смотрит сквозь призму собственного опыта…

Ленка в одиночестве стояла на площадке и курила.

– Тебе скучно? – напрямик спросила я.

– Нет, а тебе? – переспросила она.

– Нормально. Обычная жизнь вообще такая – на кого пенять? Как поживают несовершеннолетние правонарушители?

– Обычно, – пожала плечами Ленка. – Ты помнишь «снежного мальчика» Кешку?

– Ну разумеется, как я могла забыть?! – удивилась я. – А что, он как-то опять проявился?

– Не то, чтобы проявился, но я хотела с тобой об этом поговорить…

Ленкины глаза блеснули в темноте, а я поневоле погрузилась в воспоминания о том времени, когда я еще работала на биофаке Университета и вела практику на Белом море…

Глава 2. Снежный мальчик

(1993 год)

Кораблик назывался «Нектохета». Дурацкое это название казалось вполне нормальным его пассажирам, которые толпились на обоих бортах, сидели на носу и на корме, пристроившись среди странного вида ящиков, коробок, бидонов и термосов. Большинство спали, уткнув носы в воротники ватников, надвинув на глаза капюшоны штормовок или привалившись к спине или плечу соседа. Неугомонные студенты, из числа самых увлеченных, висели на перилах, тыкали посиневшими от холода пальцами в серо-зеленые волны, лижущие грязно-белые борта, и сыпали неразборчивой латынью, что-то доказывая друг другу.

Сотрудники морской биологической станции и студенты-практиканты возвращались на базу. Коробки, термосы и бидоны были наполнены собранным материалом. Объектом их интереса в минувшую ночь был Nereis virilis, многощетинковый червь, который в безлунные августовские ночи поднимается из морских глубин, чтобы разорваться пополам и, оставив свою половину на поверхности моря, снова уйти к темному и родному дну, где он и живет весь год. Таким образом диковинный вирилис размножается.

Лов был удачным, «роение» нереиса мощным, все (кроме пойманных червей) остались довольны.

Солнце зашло за горизонт, чтобы через неполных два часа снова появиться над морем. Настоящего полярного дня здесь не было, но не было и ночи. Были лишь фиолетово-розовые сумерки, прозрачной кисеей укрывшие скалы, за которые отчаянно цеплялись скрученные ветрами прибрежные сосны. Все плавало в мерцающей неопределенности, плескались холодные, словно подсвеченные изнутри волны, чихая, урчал мотор «Нектохеты», биологам снились прерывистые, цветные и холодные сны.

По правому борту уходил назад низкий, маняще красивый остров с уютной гаванью и обильным сушняком на берегу.

– Давай пристанем, Малахов! – предложил капитану один из биологов, стоящий рядом с ним у штурвала. – Разведем костер, согреемся. Сухой паек есть. Еще кое-чего.

– Да-а?! – удивился и обрадовался Малахов. – Откуда?

– Откуда-откуда! От верблюда! – усмехнулся биолог. – Карпов вчера в Чупу ездил.

– Я-то что? Я – пожалуйста! А они? – Малахов кивнул на спавших вповалку студентов. – Руководительница ихняя?

– Щас узнаем! – пообещал биолог и, оттолкнувшись руками от перил, одним скользящим движением съехал по узкой лесенке вниз, на мокрую от росы палубу.

Анжелика Андреевна, руководительница практики 3 курса, не спала. Прищурив чуть близорукие глаза, она разглядывала проплывающий мимо берег (очки пришлось убрать, так как они тут же запотевали-забрызгивались искрами забортных волн). Положив укрытую капюшоном голову на колени матери, уютно посапывая, спала одиннадцатилетняя Антонина. «Нектохета» заметно убавила ход и слегка заюлила, выжидая. Мотор зачихал чаще, иногда срываясь на негромкий сухой кашель. – Анжелика Андреевна, давай пристанем к берегу, а? – предложил разговаривавший с Малаховым биолог, осторожно пробираясь среди людей и коробок.

– Что за странная идея, Сережа? – Анжелика Андреевна удивленно подняла густые темные брови и сказала всю фразу несколько громче, чем хотела. Пять-шесть человек вокруг нее подняли головы.

– Почему странная? – вразумительно и тоже достаточно громко продолжал Сережа. – До дома еще часа полтора-два телепаться. Малахов говорит, двигатель от перегрузки перегрелся. Передохнуть бы…

– Не слишком ли много «пере-», Сережа? – усмехнулась Анжелика Андреевна.

– Ну, не знаю… Мы не филологи, мы попроще, – осклабился в ответ биолог. – Но вроде бы – в самый раз. Норма загрузки – 15 человек, а здесь сколько? Три четверти мокрые, как мыши. Назавтра у половины будет простуда в лучшем случае… А здесь – разведем костер, согреемся, одежду просушим. Поедим – сухой паек есть. Опять же для студиозисов приключение…

– По моему, на сегодня с них уже хватит… – нерешительно предположила Анжелика Андреевна.

Видно было, что логика и уверенность Сережи подействовали на нее. Подтекста она старалась не замечать. Несколько студентов, стоявших у борта, отцепились от него и, нависнув над руководительницей, заговорили все сразу ломкими, чуть гнусавыми от насморка голосами:

– А чего, Анжелика Андреевна? Давайте пристанем, а? Пусть костер, а? Холодно! Согреться надо бы! Жрать охота! Штаны бы подсушить! – от студентов пахло холодом, сопливыми носами и мокрой одеждой.

– Но мы же не предупредили на станции! – уже сдаваясь, для очистки совести пробормотала Анжелика Андреевна.

– Я предупредил! – крикнул с мостика Малахов, который, оказывается, перегнувшись через перила, прислушивался к разговору. – Я всегда предупреждаю, когда с перегрузом иду. Чтоб потом не приставали. Сейчас погода не штормовая, никто особо беспокоиться не будет.

– Давай, пожалуйста, костер разведем, – тихо сказала Антонина, приподнимая голову и нетерпеливым движением сбрасывая на плечи капюшон. – У меня ноги мокрые… – Ладно, черт с вами, Сережа! Приставайте! – распорядилась Анжелика Андреевна и, помолчав секунду, добавила негромко. – Но чтоб студентам – ни капли!

– Об чем разговор! Самим мало! – белозубо усмехнулся Сережа и махнул рукой Малахову. – Давай, заводи!

Через полчаса человек тридцать уже сидели у огромного ярко полыхающего костра. «Нектохета» мирно покачивалась у скалы, на которую сполохи огня отбрасывали причудливые тени. Вокруг костра на палках и веревках были развешаны ватники, штормовки, сапоги и носки. Несколько студентов безуспешно пытались затянуть то одну, то другую песню. Остальные жевали или снова дремали, разморившись в тепле. На щеках большинства биологов алели яркие пятна румянца. Малахов рассказывал Анжелике Андреевне и Антонине о том, как он в шторм на «Нектохете» обходил мыс Чертов Нос. Анжелика Андреевна заученно и равнодушно кивала (она знала, что в шторм Чертов Нос нельзя обойти на суденышке класса «Нектохеты», а Малахов – опытный мореход с большим стажем и никогда не рискует попусту). У Антонины глаза горели от восхищения, она верила каждому слову Малахова и хотя ясно было, что все кончилось хорошо, сердце ее замирало в каждый критический момент длинного Малаховского рассказа.

Дослушав рассказ до конца и одновременно допив еще одну кружку горячего чая, Антонина отошла от костра по собственной надобности. Шла долго, потому что то там то тут попадались бродящие вокруг лагеря студенты, которых Антонина стеснялась. Рассеянно скользя взглядом по скалам и выбирая подходящую расселину, Антонина вдруг замерла и удивленно спросила сама себя:

– Ой, что… кто это?

Справа от нее, на самой высокой точке острова, слегка касаясь рукой искривленной ветрами сосны, стоял… стояло…

Сначала Антонина подумала, что, может быть, это кто-то из студентов, но быстро отказалась от этой гипотезы – существо было почти голым, босым, с шапкой всклокоченных волос на голове.

«Снежный человек – точно!» – решила, наконец, Антонина и побежала вниз.

Заинтересовать снежным человеком удалось не всех. И даже не большинство. Наибольший интерес проявили, как ни странно, не студенты, а сотрудники станции, человек пять из числа которых построились цепью и, воодушевляя друг друга нечленораздельными выкриками, неуверенно полезли на скалы.

– Вот увидишь, его там уже наверняка нет! – возбужденно прошептала Антонина матери. Они лезли впереди цепи, указывая дорогу. – И все скажут, что я придумала.

– Я ж говорила тебе, пойдем сначала вдвоем посмотрим, – резонно напомнила дочери Анжелика Андреевна.

Ей очень хотелось спать и наличие или, наоборот, отсутствие снежного человека на указанном дочерью месте не слишком-то ее волновало.

Однако он был там. Стоял все в той же позе, чуть склонив набок голову, и внимательно наблюдал за приближающимися людьми. Лучи восходящего солнца подсвечивали его сзади, обрисовывали четкий силуэт и ореолом пробивались сквозь взлохмаченные, длинные и, видимо, густые волосы. Лицо оставалось в густой тени.

Заметив предмет изысканий, биологи в цепи разом остановились в немом изумлении. Приложив к глазам ладони козырьком, они разглядывали необычное существо также статично, как и он их. Первым опомнился Малахов.

– Карпов, заходи слева! – привычно скомандовал он. – Чтоб по скалам не убежал. Вы двое стойте где стоите, а остальные – за мной!

Еще не пришедшие в себя биологи растерянно подчинились распоряжениям Малахова и сцена пришла в движение. Вместе со всеми задвигалось и существо на скале.

Оттолкнувшись от сосны, он сделал несколько шагов вправо, по направлению движения основных сил биологов. На мгновение им показалось, что он решил сам подойти к ним, и загонщики снова остановились, опершись на влажные от росы камни и приготовившись ждать. Но тут же поняли свою ошибку, потому что странное существо, во всем похожее на человека, вдруг с огромной скоростью ринулось вниз, наискосок, налево и, совершая неправдоподобно длинные и точные прыжки по скалам, за считанные секунды миновало ошеломленных биологов, спустилось почти до береговой линии и скрылось за выступом широкой, обрывающейся в море скалы.

– Лови!! – заорал Малахов и первым показал пример, рванувшись за удивительным существом, но тут же поскользнулся на камне, с костяным хрустом упал на колени, выругался и, поднявшись, заковылял к застрявшему в расщелине бревну. Трое биологов и присоединившаяся к ним Антонина минут за пять проделали тот же путь, который в одно мгновение преодолел незнакомец и в замешательстве остановились перед скалой, у подножия которой с глухим урчанием бился крепчающий к утру прибой.

– Как же он здесь прошел?! Здесь даже выступов нет, не то, что тропы, – спросила Антонина у старших товарищей.

Старшие товарищи молчали. Они не знали ответа и чувствовали себя неуютно. Им было холодно, влажно, тошно и не по себе оттого, что они столкнулись с явлением, которое не могли объяснить даже гипотетически.

– В самом деле, куда же он делся? Прыгнул в прибой? Взлетел?

– Ничего, найдем, – ободрил Антонину и себя высокий худой Карпов. – Остров маленький, деться ему некуда. Найдем и все узнаем…

* * *

Если приглядеться, то посередине Широкой салмы, между гребнями волн можно было увидеть три круглых, темных головы. Две из них принадлежали беломорским тюленям, которые от природы наделены недюжинным любопытством и всегда оказываются там, где что-то происходит. Третья – таинственному существу, которое еще недавно бегало от биологов по скалам. Неспешно взмахивая руками и резким фырканьем отгоняя тюленей (их стопятидесятикилограммовое любопытство могло быть опасным), пловец приближался к противоположному берегу салмы. Обернувшись назад, он углядел фигурки биологов на скале, и улыбнулся широкой, многозубой и хищной улыбкой.

Глава 3. Свидание

(Анжелика, 1996 год)

Телефонный звонок в полдесятого вечера. Антонина, как всегда полная каких-то своих подростковых надежд, жадно цапанула трубку и тут же разочаровано бросила, как выплюнула.

– Мам, тебя!

Незнакомый, вроде бы чуть смущенный голос:

– Анжелика Андреевна, это вы? Здравствуйте. Извините за поздний звонок…

Пытаюсь сообразить, кто бы это мог быть. Первое, что приходит в голову – отец кого-нибудь из моих обормотов. Но вроде бы я никого не вызывала, тем более, звонить домой… Хотя они теперь такие, демократичные, могли узнать телефон в учебной части… Что у нас там сейчас в наличии? Боря Краснокутский третий месяц не ходит на уроки черчения. Учительница просила разобраться. Но Краснокутского-старшего я прекрасно знаю (хотя лучше бы мне его не знать вовсе). Агапов и Тимохин после физкультуры не вернулись в раздевалку, а оседлали оставленный во дворе школы мотоцикл с коляской, проехали на нем два круга и врезались в ограду волейбольной площадки. Хозяином мотоцикла оказался пожилой рыбак, зашедший к нашей школьной нянечке выпить чайку и поделиться уловом. Неожиданно для всех дядечка встал на сторону пацанов и заявил, что сам во всем виноват и, будучи мальчишкой и обнаружив оставленный «под парами» мотоцикл, сам бы не удержался от того, чтобы прокатиться. Обрадованные Агапов и Тимохин вызвались немедленно зашпаклевать и закрасить поцарапанное крыло, и инцидент был, ко всеобщему удовлетворению, исчерпан. Что там еще? Вика Крылова. Здесь все серьезнее. Дерзит, нарывается, курит травку с девятиклассниками, того и гляди сядет на иглу. Но у нее никакого отца нет и в помине, а регулярно меняющиеся сожители матери воспитанием девочки, естественно, не интересуются. Из текущего вроде все… Неужели с кем-то что-то случилось?!

– Это вас беспокоит Вадим. Может, помните? Я был у вас на дне рождения…

– Вадим?! – вот уж кого не ожидала услышать. Полагала, что после праздничного вечера он мое жилище за квартал будет обходить. – Я никогда не слышала вашего голоса по телефону и поэтому не узнала. Конечно, помню. Здравствуйте.

– Анджа, у меня к вам огромная просьба. У вас на дне рождения был Сергей, муж вашей подруги Светланы. Мы с ним договорились связаться по одному деловому вопросу, но я в суматохе куда-то дел его визитную карточку и никак не могу ее найти. Вас не затруднит дать мне координаты Светланы?

Так вот в чем загвоздка! Интересы бизнеса превыше личных симпатий и антипатий. Когда это они успели спеться с Сергеем? Впрочем, не удивительно. И, главное, какое мне-то до этого дело?!

– Да, разумеется. Сейчас возьму книжку и продиктую вам телефон… Записывайте: два – три – два…

– Большое спасибо… Вы меня очень выручили. И еще…. Вы знаете, Анджа, я должен признаться, что визитная карточка Сергея – это отчасти только предлог. То есть, я действительно ее потерял, и в этом нисколько не кривлю душой, но чувство облегчения, когда я понял, что она потеряна и все равно придется вам звонить… В общем, мне показалось, что я сам подсознательно куда-то эту карточку и засунул, как говорят психологи, вытеснил… Понимаете, после моего, с позволения сказать, визита к вам у меня осталось ощущение неловкости, нелепости какой-то. И огромное желание эту неловкость исправить. Вы позволите мне попытаться?

Как-то необыкновенно мило это у него получилось. Обычно я в таких случаях отвечаю: спасибо, не стоит и пытаться! – но тут что-то такое во мне ворохнулось, и я замешкалась. Чувство собственной вины, должно быть…

– Да, Вадим, вы правы, все получилось очень по-дурацки. Видите ли, девчонки отлично знают, как я реагирую на подобные штуки, и ни о чем меня не предупредили. Поэтому я с самого начала воспринимала вас в качестве кавалера Любаши, чуть ли не как ее шанс на устройство личной жизни, и заранее как бы планировала для вас линию поведения, а вы в эту линию, естественно, не вписывались. А все остальные были девчонками предупреждены и видели в вас потенциального моего кавалера, и всячески этому подыгрывали, а уж как воспринимали ситуацию вы сами, я могу только догадываться…

– С вашего позволения, я воспринимал себя как самого себя…

– Да, разумеется… Я тысячу раз просила подруг не устраивать мне подобных фокусов, но им все неймется. Впрочем, их я тоже понимаю. Все мы хорошо чувствуем границы собственной личностной автономии, но вот точно ощутить чужие границы и никогда, даже из самых благих побуждений, не нарушать их – это большое искусство, доступное немногим.

– Доступное вам, – сказал Вадим, и я каким-то образом поняла, что это не вопрос и не комплимент, а лишь озвучивание его точки зрения по данному вопросу. – Могу ли я позволить себе попытаться загладить возникшее между нами недоразумение? – продолжал он. – Ведь я являлся пусть косвенным, но виновником того, что оно произошло. Так сказать, возмутителем вашего спокойствия, на вашем же, заметьте, празднике. Поэтому, а еще потому, что я мужчина, мне кажется, что инициатива в данном вопросе должна исходить от меня.

– Потому что вы – мужчина? – переспросила я и не удержалась от сарказма. – Вы – сексист?

– А вы – феминистка? – мгновенно парировал Вадим.

– Нет, – тут же сдалась я. – Хотя с симпатией отношусь к их попыткам доказать недоказуемое. Не все же вам, мужикам…

– Не будет ли с моей стороны слишком смелым пригласить вас куда-нибудь… например, в концерт?

Вопрос был построен столь замысловато и несовременно, что я замешкалась, затрудняясь с формой ответа. Наконец разозлилась сама на себя.

– Пойдемте лучше в цирк!

– В цирк?! – теперь явно замешкался мой собеседник, и я почувствовала себя отмщенной. – А у него уже открылся сезон? – в голосе Вадима слышалось беспокойство. Он явно принадлежал к тем людям, которые привыкли так или иначе управлять ситуацией и начинают нервничать, когда события не желают течь по запланированному заранее руслу.

– Ладно, ладно, не берите в голову, – засмеялась я. – Пойдемте на концерт, если вам так больше нравится. Или еще куда-нибудь. Сказать по правде, в моей жизни так мало развлечений, что просто глупо отказываться.

– Вот и хорошо, – Вадим на том конце провода явно перевел дух. – Вы завтра вечером свободны? Вы ведь работаете в школе? Во сколько у вас кончаются уроки? В четыре? Прекрасно! Давайте встретимся в пять часов у метро Гостиный двор. А там дальше разберемся. Вас устраивает такая программа?

– Вполне, – согласилась я и улыбнулась в трубку. – Мне так давно не назначали свиданий…

– Я тоже давно их не назначал, – ответил Вадим. По-моему, он говорил совершенно серьезно.

– Мам, ты завтра на свидание идешь, да? – тут же высунулась из-за угла Антонина. – А с кем? А он симпатичный? А я его знаю? А что ты наденешь? Надень вот ту кофточку серенькую, знаешь, с воланом. Она тебе очень идет. И только черную юбку длинную не надевай, ладно? Ты в ней на нашу учительницу биологии похожа. Мы ее Креветкой зовем… Знаешь, недавно Борька Еременко поднимает руку, как будто бы просто так, и спрашивает: Светлана Владимировна, скажите пожалуйста, сколько лет живет креветка? Представляешь? Мы прямо все покатились…

– Очень смешно, – согласилась я. – Я не качусь только потому, что здесь в коридоре негде. Иди, пожалуйста, в свою комнату. И не лезь в мою личную жизнь. Я же в твою не лезу…

– Какая у меня личная жизнь! – тут же затосковала Антонина. – Ты же меня даже на дискотеку после девяти часов не пускаешь. А там после девяти самое главное и начинается…

– Уточни, пожалуйста, что именно начинается после девяти часов? – попросила я.

– Все равно ты ничего не понимаешь! – дочь безнадежно махнула рукой и, изображая протест всеми частями своего молодого тела, скрылась за дверью.

* * *

На следующий день после работы я в состоянии глубокой задумчивости стояла перед распахнутыми дверцами платяного шкафа. Что же надеть? Попробовать изобразить торжественный выход в свет? Для этого мой гардероб явно не годился. Пара строгих «учительских» костюмов тоже не в тему. Почему-то мне категорически не хотелось, чтобы Вадим воспринимал меня через призму моей профессии. В конце концов я надела ту самую серую блузку и темно-синие вельветовые брюки весьма смелого покроя (фигура это пока позволяла, хотя в последние два-три года я слишком часто утешала себя лишним бутербродом, и, как следствие этого, явно начала полнеть). Хотела было привычно зацепить с вешалки корейскую кожанку, купленную весной на рынке, но, подумав, надела серый же длинный плащ. Он и вовсе приобретен был в «секонд-хэнде» за двадцать рублей, но его свободный покрой и широкий запах создавали иллюзию защищенности, которая в характеристике вещей встречается чрезвычайно редко и от стоимости их совершенно не зависит. Предыдущей моей вещью, обладавшей тем же достоинством, был старый, огромный, почти до колен свитер грязно лилового цвета, с растянутым воротом и резинкой на рукавах. Я носила его лет пятнадцать и выбросила лишь тогда, когда лихая моль почти полностью съела весь перед.

Женщина должна слегка опаздывать на свидание. Однако, точность заложена в самой моей природе, еще усиленной учительской профессией, и потому мне пришлось напрячь всю свою силу воли, чтобы вступить на поднимающийся эскалатор на пять минут позже назначенного Вадимом срока.

Уже поднимаясь, я подумала о том, принесет ли Вадим цветы. В юности, когда свидания еще были частью моей обыденной жизни, цветы всегда создавали проблему. Довольный кавалер вручал их мне, а потом мы отправлялись бродить по городу, в кино или еще куда-нибудь. Убрать куда-нибудь целлофаново шуршащий веник не представлялось возможным, выбросить или оставить где-нибудь – тоже. В кино цветы лежали на коленях, мешая сплетению рук, в кафе их непременно забывали на столике и кто-нибудь обязательно бежал вслед с истошным криком: «Девушка, вы забыли свой букет!» – и приходилось тупить взор и шептать смущенно: «Прости, милый!» – А потом: «Подержи их, пожалуйста, я достану пятак, или – причешу волосы, или – схожу в туалет…» – Цветы никли головками, их листики сминались, как зеленая использованная бумага, мне было их жалко, у меня портилось настроение, хотелось скорее домой, но дома они тоже умирали, пусть спустя день или три… В общем, я не люблю, когда мне дарят цветы. Олег, отец Антонины, был единственным, кто знал об этом, и всегда дарил мне цветы в горшках. Два его цветка живут у меня до сих пор. Круглый упрямый кактус и нежная махровая фиалка с пушистыми листьями и белыми цветами, похожими на утренние, слегка поблекшие звезды.

В руках у Вадима была желтовато кремовая роза с непропорционально длинным стеблем. Издалека мне показалось, что мы с ней почти одного роста . И вообще, он явно выбирал ее по какой-то ассоциации со мной. Сознательной или уж там подсознательной – не знаю. Если подсознательной, то сейчас он должен это заметить и сказать что-нибудь вроде:

– Эта роза напоминает мне вас…

Увидев меня, Вадим почему-то вздрогнул, как вздрагивает внезапно проснувшийся человек и вручил мне розу со словами:

– Не сердитесь на меня за банальность, но мне показалось, что она чем-то похожа на вас…

Я рассмеялась, а Вадим сделал брови домиком и слегка обиженно замолчал. Ассоциации!

«Штирлиц шел на встречу с радисткой Кэт. Под мышкой он нес горшок с геранью. Это был их тайный, никому не известный условный знак…»

О, Господи! Придется, наверное, рассказать ему про Штирлица и князя Андрея. Иначе он заподозрит, что у меня что-то не в порядке с головой.

– Куда же мы пойдем? – подавив приступ смеха, спросила я.

– Вперед! – с озорной мальчишеской интонацией сказал Вадим и решительно взял меня под руку. Я осторожно ухватилась двумя пальцами за колючую талию розы, и дальше мы пошли втроем.

Купив в филармонии билеты на органный вечер, мы обнаружили, что до начала концерта еще два часа и, почти не сговариваясь, пошли по набережной Фонтанки к Летнему саду.

– Может быть, все-таки в Цирк? – подмигнул мне Вадим, когда мы проходили мимо шатрового здания, возле свежей афиши которого крутилась детвора.

– В другой раз, – усмехнулась я.

– Заметано, – отреагировал мой спутник. – В детстве я обожал Цирк. Но видел в нем не волшебство, как многие другие дети, а огромный и завидный труд. Завидный потому, что сразу же видна отдача – улыбки, испуганные вздохи, радость, восхищение. Цирковые люди живут своей работой, и я мальчишкой завидовал их цельности, понимая, наверное, что мне самому никогда ее не достичь. Смешно, но я мечтал родиться в цирковой семье…

– Я тоже любила цирк. Много лет, еще старшим подростком. Но однажды все кончилось. Я была на спектакле заезжего цирка Шапито. Денег у меня было мало и я купила самый дешевый билет. Сидела почти под самым куполом и видела в основном не арену, а арматуру, на которой крепился этот огромный шатер. Знаете, все эти балки, канаты, прожекторы, всякие тросы… И вот, там выступала воздушная гимнастка. Она что-то такое умопомрачительное делала на этой веревке, свивалась в кольца, куда-то падала, в последний момент за что-то хваталась ступней левой ноги… В общем, их обычные трюки. А потом – она стала летать на веревке кругами, все шире и шире, и висела не то на одной руке, не то вообще держалась за что-то зубами. И когда круги стали совсем широкими, она летала под самым куполом, словно привязанная к винту огромного вертолета, и пролетала совсем рядом со мной, так, что я видела ее почти вплотную. И я увидела ее лицо. Вообще-то они ведь всегда улыбаются, но тут она, наверное, думала, что уже слишком высоко и широко, и ее никто не видит… Она была уже не очень молодая, эта гимнастка. И пудра и грим катышками скатались на ее лице, и на лбу блестел пот, но не каплями, как бывает у нас, а как бы полосами. Он, этот пот, стоял в морщинах как в канавках, и не мог никуда деться из-за толстого слоя грима, а глаза казались огромными и куда-то провалившимися. И такое нечеловеческое напряжение было на этом лице, что у меня в животе что-то завязалось в узел и не хотело развязываться до самого конца представления… С тех пор я больше никогда не была в цирке… А дочку туда водила бабушка…

Некоторое время мы шли молча. Вадим явно подбирал слова, я даже слышала, как они шуршат у него в голове. Но так и не подобрал, и я была ему за это благодарна.

В саду шелестела и пришепетывала осень, и черные мокрые стволы ежились и покрывались новыми морщинами, предчувствуя недалекие холода. Я поддевала ногами неубранные листья и сквозь тонкий капрон чувствовала, как их скользкие влажные тела холодят подъем и лодыжки. Так всегда ходят сквозь осень мои обормоты, и также хожу я. А все остальные пусть думают что хотят.

Но Вадим вроде бы ничего не думал, а просто шел рядом. Сегодня он был молчалив и не донимал меня, как на дне рождения, своими откровениями и гипотезами. Естественно, чтобы заполнить образовавшуюся паузу, говорила я. Учительский рефлекс, никуда не денешься, молчание – либо угроза, либо даром пропадающее время учебного процесса. О том, что все в природе, в том числе и слово, должно созреть, прежде чем принесет плоды, я уже несколько лет помнила только умозрительно. И вела себя как настоящая, стопроцентная учителка. Рассказывала о своих учениках, об их родителях, о трениях в педколлективе. Вадим слушал внимательно, но несколько обескуражено. Видимо, не знал, как реагировать. Иногда поддакивал, задавал наводящие вопросы. «Да что вы!» «Ну, а что же он?» «И как же решили на педсовете?» «А как у вас в школе поступают в подобном случае?»

А у меня от заданности ситуации, от невозможности выйти из нее к глазам подступали совершенно непрошеные слезы. «Мы разговариваем, как два положительных героя из фильма семидесятых годов. Фальшиво донельзя. Я несу невесть что, и совершенно непонятно – зачем, – думала я. – Ни мне, ни уж тем более Вадиму это не нужно. Все это не имеет ко мне никакого отношения. То есть, имеет, конечно, но я совсем не хочу об этом говорить. Но почему же, почему – говорю?!»

– Мне кажется, Анджа, что вы от чего-то защищаетесь, – внезапно сказал Вадим, и, остановившись, осторожно развернул меня лицом к себе. – Мне бы не хотелось думать, что это «что-то» – я. Поверьте, я совершенно безопасен, меня не надо развлекать светской беседой, и я не отношусь к людям, которые не выносят тишины осенних садов. В конце концов, вспомните свою собственную реакцию на мои судорожные попытки развлечь вас…

Итак, меня очень аккуратно и интеллигентно опустили мордой в салат. Он раскусил мою раздвоенность, но я, вопреки всему, не обиделась, а пожалуй что испытала род облегчения.

«Штирлиц шел на конспиративную квартиру. Подойдя к дому, он поднял глаза. На подоконнике стояли тридцать три мясорубки. „Явка провалена!“ – догадался Штирлиц.»

Мы стояли слишком близко друг к другу, и на этот раз я даже не засмеялась. Его глаза прямо напротив моих. Их неестественная синева снова поразила меня. В сумрачной глубине сада, под серым ленинградским небом она казалась почти вызывающей.

– Простите, Вадим, вы носите контактные линзы?

– Нет, у меня просто такой цвет глаз, – грустно улыбнулся он. – Раньше женщины находили это красивым, или, по крайней мере, загадочным. Теперь осведомляются о контактных линзах. Вы уже третья, кто спросил меня об этом.

– Простите еще раз за допущенную бестактность, – чем-то неуловимым его слова задели меня, вызвали не сочувствие, на которое и было рассчитано его кокетство, но раздражение. – Наверняка найдется женщина, которая по достоинству оценит действительно редкий цвет ваших глаз.

– Возможно, – спокойно согласился он. – Так от чего же вы защищаетесь?

– «От вас! Не люблю, когда без спросу лезут в душу!» – хотелось рубануть мне. – Не знаю. Должно быть, от себя самой, – сказала я.

– Не надо, прошу вас, – действительно попросил он, а его синие глаза вдруг как-то протокольно потускнели. Как будто бы Вадим открыл у себя в голове рабочую записную книжку и что-то прочел в ней. – Я знаю от Любаши, что раньше вы были биологом, научным сотрудником в Университете. Как же вы оказались в школе?

Я ответила вполне искренне, но возникшее ощущение заполнения какой-то анкеты не ушло.

– Да, я действительно работала на кафедре. Изучала нечто маловразумительное на взгляд непрофессионала, и писала статьи в малопопулярные научные журналы. В последние два-три года преподавала, собиралась защищаться. Меня все это устраивало, и, если бы наша страна не вздумала поменять политический строй вкупе с общественно-экономической формацией, я бы, скорее всего, так и просидела на кафедре всю свою жизнь. Но… после начала перестройки моя наука как-то тихо и незаметно свернулась, как увядший лист. Зарплату перестали платить, а, когда платили, ее не всегда хватало даже на хлеб. У мамы обострилась гипертония и ей дали вторую группу инвалидности. Антонину нужно было не только кормить, но и одевать, и развлекать… В общем, чтобы продолжать заниматься наукой, надо было уезжать из страны. Многие мои знакомые так и сделали. Меня же что-то остановило. Может быть, трусость, может быть, то, что я не знаю языков… Я задумалась над тем, что я еще могу делать. Вспомнила, что университетский диплом позволяет преподавать биологию в школе. Тогда это показалось мне вполне пристойным промежуточным выходом. Днем работать в школе, а вечером еще где-нибудь подрабатывать, например, уборщицей. Я пришла в обыкновенную ближайшую школу, и, о счастье, сразу же оказалось, что у них не хватает едва ли не трети учителей, и есть возможность работать на полторы ставки, и еще вести факультатив, и еще классное руководство… В общем, на круг с самого начала стало выходить ровно в два раза больше, чем было у меня на кафедре… Потом я как-то случайно обнаружила свои исторические познания и увлечения, и они спросили меня, не могу ли я вести еще и историю в тех классах, где не оказалось преподавателя. До сих пор не знаю, как это возможно с административной точки зрения, чтобы человек с дипломом биолога преподавал историю, но… Но я начала это делать, и мне, в отличие от преподавания биологии, даже понравилось…

– А ваши «исторические познания и увлечения»? Откуда они? – вклинился в мой монолог Вадим. Я внимательно посмотрела ему в лицо. Мне показалось, что мой рассказ почему-то действительно важен для него. Я удивилась и продолжала.

– Я действительно увлекалась историей еще со школы. Но никогда не собиралась заниматься ей профессионально. Что-то вроде хобби. Помните, на излете «эпохи застоя» это слово некоторое время было весьма популярно? У всех было хобби. Геологи писали стихи, кочегары рисовали картины, филологи занимались реставрацией, а писатели – столярным делом… Ну вот, а я интересовалась историей. Потом, когда я уже училась на биофаке, я познакомилась со студентами-историками. Отец Антонины был одним из них…

– А вы интересовались каким-то определенным периодом? – спросил Вадим, и его вопрос опять удивил меня. Согласно логике, на текущий момент он должен был направить разговор в русло моей бывшей личной жизни. Или уж вообще свернуть…

– Да, пожалуй, можно сказать и так… Еще в школе я побывала на экскурсии в Полоцке, и мое воображение буквально пленил Всеслав Брячиславич, полоцкий князь из XI века. Вы, Вадим, вряд ли слышали о нем, но в свое время и позже он был очень известен. При нем наступил расцвет полоцкого княжества. Его считали чародеем. Восставший народ посадил его на киевский престол. О нем писал автор «Слова о полку Игореве»…

– Очень интересно, – пробормотал мой спутник, явно листая в голове странички все той же записной книжки.

«Да что же, черт побери все на свете, у него там записано?!» – подумала я.

– И что же, Анджа, на этом многолетнем пути вашего увлечения у вас были какие-то… находки?

– Находки? – слегка оторопела я. – Какие находки? Вы имеете в виду нечто, достойное публикации в серьезных научных журналах? Нет, конечно! Разве что материалы для спекуляции. Например, я всегда была убеждена, что Всеславов было два, и именно этим объясняется все приписываемые ему легендой способности. Два брата-близнеца, понимаете?

Одиннадцатый век. В общем-то, очень интересное и насыщенное историческое время. Становление и могущество Киевской Руси. Могучие личности и исторические персонажи. Князя Всеслава современники считали колдуном, так как он родился у бездетной до того матери в результате волховства, мог появляться сразу в нескольких местах, да и вообще чрезвычайно быстро перемещался по бездорожной Руси. Числилось за ним множество воинских подвигов, несомненный дар внушения, и даже, как я уже упоминала, кратковременное правление на Киевском Столе (изгнав собственного князя, киевляне достали из поруба Всеслава, где он в это время сидел в плену, и посадили править. Всеслав поправил несколько месяцев, потом ему это все не то надоело, не то стало в тягость, и однажды в ночь он попросту исчез вместе со своей дружиной). Надо отметить, что, несмотря на воинские увлечения и показную легкомысленность, собственное (Полоцкое) княжество Всеслав всячески холил и лелеял, и оно во все долгое время его правления безусловно процветало. Так вот, моя собственная гипотеза объяснения колдовских особенностей летописного Всеслава заключалась в том, что Всеславов на самом деле было два – близнецы. Гипотеза биолога. Я знаю, что такая ситуация довольно часто встречается в случае какого-либо фармакологического стимулирования организма женщины для возникновения беременности – а что иначе делали древнерусские волхвы? – но весьма неудобна для разрешения проблем престолонаследия.

– Ага, значит, два Всеслава? – откровенно развеселился Вадим. – Один в Полоцке княжит, а другой, предположим, Новгород атакует? А бедные замороченные русичи думают: колдовство! Ловко!

– А сами-то, сами?! – загорячилась я. – Сергей Радонежский как агент розенкрейцеров! Я же все помню!

– А чем же тогда объяснить, что Филипп Красивый так и не нашел казну тамплиеров, а на Руси как раз в это время…

Вдруг на какое-то мгновение мне показалось, что время повернулось вспять, и вечерний город помолодел без малого на двадцать лет, и передо мной, размахивая длинными руками, стоит Олег, и излагает свои безумные гипотезы, а я спорю с ним до хрипоты, до злых слез, а потом, когда все аргументы уже исчерпаны и примирение кажется невозможным, он хватает меня в охапку, мы вместе падаем на ближайшую скамейку и начинаем ошалело целоваться…

« Стоп! Нельзя дважды войти в одну и ту же реку!» – приказала я себе. И подчинилась мысленному приказу. Но это разорванное моей волей мгновение ошеломило меня.

Должно быть, осенний сад всколыхнул во мне что-то давно похороненное под спудом сегодняшних забот, обнажил тот слой, который казался давно забытым, исчезнувшим, стертым последующим опытом и событиями. И – вот чудо – краски почти не выцвели, и запахи также свежи и тревожны, и вкус Олежкиных поцелуев до сих пор у меня на губах… Так неужели все эти годы я обманывала себя…

– Анджа, что это с вами? – в голосе Вадима слышались тревога и любопытство. – Вы опять куда-то уходите…

Глава 4. Белка и Олег

(Анжелика, 1982 год)

— Это было давно. Это было так давно, что никто уже не помнит, когда это было, да и было ли вообще.

И все же.

Случилось это в то время, когда все без исключения люди верили в существование чертей, вурдалаков, ведьм, русалок, леших и прочей злой и кровожадной нечисти. И, конечно же, нечистью этой кишела в те времена вся земля. Ведь люди тогда еще не знали, что только поверив во что-нибудь доброе и красивое, смогут они поколебать владычество злых душегубов и добротой этой населить свой удивительный край. А край тот действительно был прекрасен. Медленные обильные реки текли среди пологих холмов, золотые поля сменялись темными борами и светлыми березняками, где нежно розовели в изумрудной траве волнушки и сыроежки, и огоньки земляники стеснительно прятались под яркой зеленью бархатистых листьев.

А в самой середине огромного векового леса стоял в те времена черный терем, сложенный неведомо кем из неотесанных камней и огромных закопченных бревен. Клоки белого мертвого мха торчали из высоких стен, а в узких оконцах терема пряталась нелюдская темнота. К терему вели три дороги, но в колеях их зеленела трава и поднимались молодые березки. Потому что даже в самый светлый полдень никто из людей не решался ступить на эти дороги.

Черный и угрюмый днем, с наступлением ночи терем оживал. Крики и вопли слышались из его окон и далеко разносились по притихшей округе. Мелькал в окнах свет факелов и те жутковатые синие огоньки, которые видят путники на болотах. Иногда вываливались из окон и дверей странные, уродливые, полупрозрачные в неверном свете факелов тени и, страшно стеная, скрывались в густом лесу. То пировала, гуляла лесная, водяная и прочая нечисть.

Никакой отдельный человеческий рассудок не выдержал бы зрелища этого кровавого пира и вида его чудовищных гостей. Только все люди разом, собрав все свои страхи и унижения за сотни и тысячи лет, могли придумать и, значит, создать такое…

К утру гости разлетались, расползались, растворялись в розовой дымке зари, оставляя после себя вонь, грязь, лужи засохшей крови на усыпанном грязной соломой полу, да обгрызенные кости на столах и в потемневших от времени деревянных мисках с застывшим, невероятно отвратительным на вид и запах жиром.

В тереме оставалась лишь ведьма-хранительница. Она, как могла, убирала покои и, поминутно ворча и ругаясь, ссыпала мусор в огромную яму позади терема, над которой круглый год кружили вороны с железными клювами и карими беспощадными глазами.

Подметая пол смоченным в воде ольховым веником, рассыпая чистую солому, горько жаловалась хромая ведьма на свою несчастную, непочетную для честной лесной нечисти судьбу. И при этом тоскливо косилась в один из углов, да злобно скалила коричневые, обкрошившиеся зубы. Там в углу, на куче шкур и тряпья, отсыпался после шумной ночи худой и грязный ребенок – единственная дочь хромой ведьмы, ее боль и позор.

Ведьма ненавидела свою дочь.

– Эй, хватит дрыхнуть, проклятое отродье! – более ласковых слов девочка никогда не слыхала. Еще бы! Ведь это из-за дочери приходилось старой ведьме терпеть унизительную жизнь хоромной холопки, из-за дочери обрушилось на нее презрение бывших подруг – вольной лесной нечисти. Да и где уж девчонке жить в лесу! Сожжет ее летнее солнце, вымочит дождь, высушат и выморозят зимние холода… А главная беда – девчонка, родившаяся черненькой, мохнатенькой и даже по своему симпатичной, с остренькими зубками и коготками, год от году все больше становилась похожей на ненавистный человеческий род. И совсем, ну совсем не походила на старую ведьму!

И все же ведьма по своему любила дочь. И однажды, упившись на пиру кровавым вином да хмельной колдовской брагой, выскочила она из своего темного угла, легко, как в молодости, вспрыгнула на стол прямо перед бывшими товарками.

– И – еэх! – взвизгнула хромая ведьма. – Гордыня вас ест, что вы, мол, человеческого рода погубивцы! А зато ни у кого из вас нет такой дочки! А коли сотворили нас боги хоть и в отвратном, да женском обличье, что-то же имели они в виду! Плюю на вас и ваше презрение! – и старая ведьма смачно плюнула прямо на стол, в миски с недоеденными кушаньями.

Ох, и завертелись же остальные ведьмы, да и прочая нечисть лесная, водяная и полевая! Ох, и повыдергали же волос из и без того негустой ведьминой косицы! Особенно усердствовали русалки, утопленницы. Ведь были они когда-то обычными девками из окрестных деревень и лесных городищ, и как все девки мечтали о женихах да детишках…

К утру гости, натешившись, разбежались, а старая ведьма еще три дня варила из семи корней целебное варево, охая, прикладывала его к своим ранам и синякам, и вымещала свою бессильную злость на ни в чем не повинной девочке.

– Ох, и изведу я тебя, проклятую! – кричала она, грозя дочери огромной суковатой палкой. – И на что ты только такая уродилась! Кому ты только сгодишься! К нам тебе дороги нет, да и к людям тоже нет. Чем скорее за смертный край отправишься, тем лучше!

Девочка понимала, что мать никогда не приведет в исполнение свои угрозы, но все же дрожала от страха и пряталась в своем углу, пытаясь хоть ненадолго забыться. После ночных гуляний, во время которых она, конечно же, не могла уснуть, у нее раскалывалась голова, все тело болело от выпадавших все же на ее долю тумаков и колотушек, а на душе было так муторно и беспросветно, что иногда думалось:

– А и извела бы она меня в самом деле! Чем так жить…

Но кроме вонючих полутемных хором был в жизни ведьминой дочери еще и батюшка-лес, стоявший сразу за порогом и всегда готовый укрыть, утешить, убаюкать своей вековой, никогда не умолкающей песней.

В лесу девочка чувствовала себя гораздо лучше и свободнее, чем дома. Каждое утро она встречала в лесу и ее утренний бег напоминал скачки беззаботного солнечного зайчика. Тенистые дубравы сменялись залитыми солнцем полянами, бегучие ручьи стекали в заросшие кувшинками и лилиями лесные пруды. Студеные ключи с тихим шелестом пробивали вековую лесную постилку и в золотом песчаном воротничке являли лесным обитателям свою маленькую хрустальную шапочку, разливая целебные воды, приносящие облегчение от всех хворей, которые только есть на свете.

В ветвях деревьев пели невидимые птицы. Девочка узнавала их по голосам и умела приветствовать каждую на ее родном языке. Лесные звери не боялись ведьмину дочь (ведь она была лишь наполовину человеком) и бесстрашно подходили к ней, обнюхивали ее, щекотали руки и босые ступни блестящими кожаными носами. Особенно интересовал их кошель на поясе, в котором девочка обычно приносила угощение.

Нечисть лесная с девочкой в разговор, по неписаному уговору, не вступала, но и не трогала ее. Лесовик не кружил, не заплетал тропинки, когда она бегала по ним, бесшумно, как зверь лесной, ступая маленькими босыми ногами. Водяной не тянул на дно, русалки не щекотали и не путали волосами, когда девочка плавала в лесных прудах, срывая кувшинки и ныряя с ловкостью выдры, чтобы руками поймать глупых, разжиревших от спокойной жизни карасей.

Однажды на берегу лесного ручья увидела дочь ведьмы маленького голубого старичка с белой пушистой бородой, похожей на пену, что скопляется у бобровых речных запруд. Старичок сидел на камне и, что-то приговаривая, кидал в ручей желтые опавшие листья.

– Ты кто? – спросила девочка, бесшумно подкравшись почти к самому камню. Старичок испуганно вскочил, заморгал голубыми глазами.

– Не бойся, – успокоила его девочка. – Я не человек. Я – дочь хромой ведьмы из черного терема.

– Ах, вот как, – старичок успокоился и принялся собирать рассыпанные листья. Девочка помогала ему. – Так вот ты какая, – медленно сказал он, разглядывая ее. – Я слышал о тебе, но представлял тебя иной… А тебя не отличишь от человека. Разве что волосы…

Девушки окрестных сел и городищ почти сплошь были белолицы, румяны, светлоглазы, белобровы, с русыми, в цвет прелой соломы волосами. У дочери же ведьмы падала на узкие плечи тяжелая копна смоляных нечесаных кудрей, а огромные глаза смотрели мрачно и пронзительно, презирая чужие тайны и запреты и не обещая добра.

– Эка, какая ты… серьезная… – протянул старичок и снова опустился на камень.

– Кто ты? – нетерпеливо повторила девочка и притопнула босой ногой.

– Я-то? Ручейник. К этому вот ручью приставлен. А тебя как зовут?

– Как зовут? – девочка задумалась, поскребла затылок грязной рукой. – А, вот – отродье проклятое!

– Ну, то ж разве имя! – огорчился старичок. – То прозвище бранное.

– А где ж его найти, имя-то? – простодушно поинтересовалась девочка.

– А вот я сейчас тебе придумаю имя, – воодушевился Ручейник. – Если никто до сей поры не озаботился, то почему не я? Будешь ты… будешь ты… Враной, вот так. Волосы у тебя воронову крылу в цвет – потому так. Врана. Нравится имя-то?

– Врана, – повторила девочка. – Ничего, жить можно. По-любому, так куда лучше выходит, чем «отродье проклятое». Спасибо тебе, Ручейник, за имя, – девочка поклонилась старичку. Тот смущенно потупил глаза и пощипывал пенную бороду.

– А что это ты делал? – девочка кивнула на уплывавшие по ручью осенние листья.

– На осень колдую, – охотно пояснил старичок. – Какая, значит, осень будет и скоро ли заморозки первые лягут.

– А как это?

– Э-э-э! – старичок погрозил девочке тоненьким пальчиком. – То наша колдовская тайна, никому, кроме нас, не ведомая.

– Ну и ладно! – притворно обиделась девочка. – Оставайся со своей колдовской тайной! – она повернулась, собираясь уходить.

– Погоди! – спохватился Ручейник. – Не уходи! Поговори со мной еще. Сюда редко кто заглядывает. Только звери глупые на водопой спускаются… Соскучился я по разумному слову…

– Ладно, – смягчилась девочка. – Я сейчас пойду, а потом еще к тебе загляну. Хорошо?

– Да, да, приходи, пожалуйста, Врана, в любой день приходи!

Девочка подняла плечи и свела густые брови – новое имя было непривычно, как новая одежка. Казалось, что старичок обращается к кому-то другому, стоящему рядом. Но рядом никого не было.

– Мама, – сказала девочка, вернувшись домой. – Не зови меня больше отродьем, зови Враной. Это имя мое.

– Эт-то что еще за чудеса?! – изумилась старая ведьма и тут же прыгнула вперед, вцепилась крючковатыми пальцами в худенькие плечи дочери. – С людьми снюхалась, тварь?! Говори, все равно узнаю!

– Н-нет! – побледнев, выкрикнула девочка. – Это голубой старичок, Ручейник…

– Ладно, коли так! – разом поверив, ведьма отшвырнула дочь. Та упала на кучу шкур и затряслась в беззвучных рыданиях.

– Врана! Это ж надо такое выдумать! – бормотала старая ведьма, ворочая чугуны у огромного очага.

Шли годы. Вековой лес не замечал и не считал их, как не считали их и все его дети. Только люди, отгородившись от леса бревенчатыми стенами своих городищ, пытались как-то отмечать облетевшие дни, весны, зимы, но часто сбивались и путались, потому что жизнь человеческая коротка, а случившееся при отцах или дедах мнилось такой немыслимой далью, что казалось глупым верить немногочисленным зарубкам.

Но годы все же шли. Ничего не менялось в черных хоромах. Все также хороводилась в них по ночам лесная нечисть, все также ворчала, убирая грязь и вынося объедки, старая ведьма.

Но незаметно для всех, как гриб красноголовик в лесной подстилке, подросла в темном углу, да на глухой опушке ведьмина дочь. Подросла, расцвела, и стала такой красавицей, что даже старая ведьма смотрела иногда с удивлением и не решалась больше тронуть ее, а только грозила издалека все той же суковатой палкой.

И как-то средь шумного пира, высоко подняв голову, прошла девушка по самому краю покоев, и вдруг замерли крики, смолкли вопли и стоны. И хоть не было на ней никаких украшений, и прикрывала ее только грубая холщовая рубаха, да густые, ниже пояса кудри, онемела нечисть лесная и водяная от такой невозможной, неправильной красоты, а потом заворчала, завизжала, застонала на разные голоса… И схватила хромая ведьма за руку свою дочь, подтолкнула ее в спину и шепнула:

– Беги! В лесу схоронись и до утра сюда не приходи!

Врана ничего не поняла, но мать послушалась, и больше на пирах не являлась…

Красоты своей она не знала, вечно хмурым и мрачным оставалось ее лицо, и вечно сведены были над тонким переносьем соболиные брови. По прежнему диким зверем рыскала она по лесу, бесстрашно взбиралась на самые верхушки вековых деревьев и часами качалась на тонких, грозивших обломиться ветвях. Или, сбросив рубаху, прямо с ветвей прыгала в пруд и долго, задержав дыхание, сидела на дне, широко раскрытыми глазами разглядывая суматошную водяную жизнь. А то, зажав в руке тлеющую головешку, цепляясь босыми ступнями, взбиралась на дупляные стволы и, засунув в древесную сердцевину тонкую смуглую руку, извлекала на свет душистые, сочащиеся темным медом соты.

Так текла ее жизнь, и она не знала ей края, не ведала ее цели и смысла. Старичок Ручейник, да незаметный, похожий на мшистый пенек лесовичок Онеша были ее единственными друзьями и собеседниками.

Люди редко заходили в лес. Собирали грибы и ягоды по закраинам да на старых вырубках, вязали хворост, торопясь уйти из леса до темноты. Дурной славой был славен лес, и лишь изредка залетали в него шальные охоты на пенных конях, со звонкими рогами. Возвращались иной раз с богатой добычей, и тогда долгими зимними вечерами, переиначивая и добавляя для красы, вспоминали и смаковали охотничьи подвиги, а то и терялись в лесных глубинках и закраинах, и тогда даже на погребальный костер нечего было положить неутешным родичам.

К людям, так походившим на нее, Врану не тянуло. Ей казалось, что она все знает про них. Иногда она выходила на окраину леса, к деревням, и наблюдала за людьми. Они целыми днями копались на своих клочках земли, ухаживали за скотиной, возились во дворах. Изредка собирались на улицах, пели, плясали, водили хороводы.

– Скучно у них, – думала Врана и только тоскливые, протяжные девичьи песни чем-то тревожили ее.

Как-то ранней осенью шли большие дожди и небывалый осенний паводок размыл-затопил прибрежную нору, укрывшуюся под корнями могучей старой ивы. Четверо большелобых сосунков-волчат жили в ней. Прислушиваясь к гулу дождя, они поднимали мягкие еще, бархатные уши и со страхом смотрели на воду, медленно, но неотвратимо вползавшую в их убежище. Загремел гром, полыхнула молния, завизжали от страха волчата, рванулись к выходу. Закружила, понесла их взбесившаяся река, заглушила их крики.

А далеко от реки, задыхаясь, сбивая лапы, бросив на бегу зайца-добычу, тенью неслась по грозовому лесу почуявшая беду мать-волчица. Тяжело поводя боками, клацая пастью взлетела на последний пригорок. И сразу же поняла: опоздала. Внизу кружил, ломал попавшие в него стволы и сучья мутный, безжалостный ко всему живому поток. Мать-волчица подняла к небу мокрую от дождя и слез морду и завыла, вторя реву ветра и шуму воды. И, уносимые течением, услышали ее плач два еще остававшихся в живых волчонка и ответили ей отчаянным, но никому уже не слышным визгом…

Врана сидела на берегу взбесившейся реки и кидала голыши в проплывавшие мимо бревна. Вдруг над водой показалась и снова скрылась чья-то голова. Не раздумывая, девушка выдрой скользнула в воду. Увертываясь от бревен и коряг, подплыла к тому месту, где видела звереныша, нырнула не закрывая глаз, подхватила холодный, обмякший комок…

Вернувшись домой, она обтерла волчонка тряпьем, насильно напоила горячим молоком и уложила на обрывок волчьей шкуры, поближе к очагу. Лишь после этого стащила мокрую рубаху и принялась сушить волосы.

– Что это ты еще за дрянь приволокла? – заворчала старая ведьма.

– Это мой волк, – ответила Врана, расчесывая волосы костяным гребнем.

– Хороший товарищ для тебя, – усмехнулась ведьма и больше ни о чем не расспрашивала девушку.

Белую оленуху изгнали из стада, когда она была совсем еще маленькой. Врана видела в этом не жестокость, а лишь справедливость.

– Тебя видно ночью, как огонь костра, – говорила девушка, лаская тощие бока белого олененка. – Твои сородичи не хотели рисковать жизнью других оленят и принесли тебя в жертву. Ты не должна гневаться на них.

Олененок слушал, прядая ушами и жадно подбирая губами куски ржаной лепешки, которую девушка крошила на ладонь.

Гораздо быстрее, чем подрастают и мужают человеческие дети, Белая Оленуха и Волк выросли в сильных и красивых зверей и повсюду ходили за Враной. Девушка разговаривала с ними и была уверена в том, что они понимают ее.

– Мы разные обликом, но одинаковые душой, – говорила она Ручейнику и Онеше, которые побаивались зубов Волка и копыт Оленухи. – Все мы дети этого леса.

Звуки рожков, крики людей, лай собак – все говорило о том, что в лес пришла большая охота. Волк ушел заблаговременно (иногда Вране казалось, что он чует охоты раньше, чем они начинаются). Девушка уже собралась было последовать его примеру, как вдруг до ее слуха донесся тревожный, призывный крик Белой Оленухи. Закрывая глаза от хлещущих по лицу ветвей, Врана побежала. И успела как раз вовремя. Ломая кусты, на поляну выскочила Белая Оленуха. В боку ее торчал обломок стрелы, на белоснежной шерсти расплывалось алое пятно.

«Рана не опасная, но бежать Оленуха не сможет,» – это Врана поняла сразу.

– Иди в кусты, – сказала девушка и осторожно подтолкнула дрожащего крупной дрожью зверя. – Ляг там и лежи тихо. Я все улажу.

Треск сучьев, храп коней. Лица задних всадников не видны, впереди один – с черной бородой, в красном кафтане, в длинных сапогах из мягкой кожи.

«Кажется, это – князь,» – вспомнила Врана рассказы старой ведьмы.

– Глядите-ка – чудо! Белый олень обернулся девкой-чернавкой! – услышала девушка, но говорившего не увидела. Впилась взглядом в вспыхнувшие темным огнем глаза князя и в первый раз пожалела, что толком так и не научилась волхвовать.

– Кто ты? – красные губы князя шевелятся, а глаза разгораются, словно угли в очаге. – Из какой деревни?

– Я из лесу! – твердо говорит Врана. Может быть, все еще обойдется? Они поймут, что здесь нет оленя, а есть только девушка, и уйдут…

– Ха-ха-ха! – смеется князь. Зубы у него большие и белые.

«Как у Волка,» – думает девушка.

– Из леса она! Слыхали?! Эй, чернавка, я беру тебя с собой. Будешь жить на моем подворье. Янша, возьми ее к себе в седло!

– Я останусь здесь. А вы… вы уходите отсюда!

– Что?! Перечить?! – в углах тонких князевых губ вскипает слюна. – Взять ее!

«Взять – меня? Ну нет!»

В голове у Враны вспыхнуло пламя. Виски пронзила дикая боль. Чтобы удержаться на ногах, девушка выбросила вперед обе руки. Руки стали проводником желания и приказа, и сразу полегчало.

– Уходите! Уходите!! Уходите!!! – беззвучно повторяет она.

Вот уже заплясали, закосили глазами кони. Вот уже кто-то повернул назад. Еще, еще немного!

– Ведьма! – крик пронзительный, истошный, совсем не мужской. Разве с ними были женщины?

Кони понесли. С конями справиться легче, чем со всадниками. Князь оборачивается, грозит:

– Ты еще поплатишься за это! Клянусь!

– Ха-ха-ха! – несется ему вслед.

Врана хохотала долго, с облегчением, сквозь брызнувшие слезы, уперев руки в бока. Потом вытащила обломок стрелы из шкуры Белой Оленухи, развела костер, приготовила отвар из сушильного корня, промыла рану. Все это делала словно во сне. С трудом добрела до знакомого валуна, упала на мох, под каменный козырек, и заснула, словно умерла, без снов, без движений. Рядом, чутко вздрагивая от каждого звука, дремала Белая Оленуха.

В глухой чаще, где корни сплелись как змеи в смертельной схватке, а свет солнца никогда, даже в самый светлый полдень не достигал земли, нашел Врану лесовичок Онеша. Девушка сидела в развилке замшелого орешника и костяным гребнем расчесывала густые, струящиеся по плечам волосы.

– А, мохнатый пришел! – обрадовалась она, увидев Онешу. Потом выдернула из пряди застрявший там репейник и кинула его в лесовика, приглашая поиграть.

– Погоди баловать! – отмахнулся Онеша сухонькой лапкой. – Человек в лесу, у Ручейника в лощине.

– Подумаешь, человек! – фыркнула Врана. – Мне-то что за дело? Много их сюда ходит, отвадить бы… – она встала в развилке во весь рост и выгнулась дугой, запрокинув голову назад и касаясь распущенными волосами босых ног.

– Стреляный он, кровью истекает, – с досадой сказал Онеша. – Помрет скоро.

– Стреляный? – удивилась Врана. – А как же он в лес-то попал? В деревню надо было…

– Видать, нельзя ему в деревню, – вздохнул Онеша.

– С каких это пор?! – Врана уперла руки в бока и расхохоталась. – С каких это пор человеку нельзя в деревню, а в лес можно!

– Эх ты! – поморщился Онеша. – Волос долог, а ум короток. Ничего-то ты не знаешь…

– А чего ж ты тогда за мной в глухомань приперся, а? – лукаво спросила Врана, и сразу же нахмурилась, свела в линию густые черные брови. – Ладно языком балакать, пошли!

Девушка бесшумно спрыгнула на землю и зашагала сквозь бурелом так легко, словно перед ней лежала ровная лесная дорога. Онеша семенил сзади, тяжело вздыхал, шевелил черными губами и нервно почесывал мохнатую грудь молочно-голубыми коготками.

Человек лежал навзничь на берегу ручья. Старичок Ручейник, склонившись над ним, обмакивал в ручей кленовый лист и брызгал ему в лицо холодной водой.

– Без памяти уже. Кончается, – вздохнул он, заметив Врану с Онешей.

Девушка склонилась над раненым. Белое, без кровинки лицо, русая прядь прилипла ко лбу, ворот рубахи разорван. На рубахе – кровь, алая, в тон тесьме на вороте.

– Человек! – задумчиво сказала Врана, разглядывая твердую складку у посеревших губ, темные, чуть подрагивающие ресницы со светлыми кончиками. Печальный, полупрозрачный Ручейник и сгорбленный Онеша снизу вверх с надеждой смотрели на девушку.

– Эх, нечисть лесная, уроды лохматые! – сказала Врана. – Не положено ведь вам добрыми-то быть!

– Не положено! – вздохнул Ручейник.

– А что поделать? – развел лапки Онеша.

Девушка опустилась на колени рядом с лежащим человеком, взялась за надорванный ворот и решительно рванула вниз, раскрывая грудь. Несколько мгновений расширившимися глазами смотрела на три глубокие раны, две на груди, одна пониже, на животе.

– Кто стрелу вытащил?

– Он сам, наверное. Иначе ползти бы не смог…

Девушка протянула руки. Человек дернулся и коротко застонал.

– За метелью весна, за березой – сосна, за лесом река, за рекой – облака, за смертью жизнь, вернись – торопись, стань кровью густой, как травы весной, как ветер в полях, как луна в облаках, как пчелы в дупле, как зерна в земле…

Онеша с Ручейником внимательно прислушивались к бормотанию Враны и со страхом глядели на ее закрытые глаза, под веками которых ошалело метались глазные яблоки, на скрюченные дрожащие пальцы.

Кровь из ран текла все медленнее и, наконец, перестала течь совсем. Лицо лежащего человека постепенно розовело. Врана открыла глаза и деловито вытерла об траву испачканные в крови пальцы.

– Кукушкина льна соберите! – приказала она лешему. – А ты, Ручейник, подумай, куда мы его теперь денем-то? К нам, сам понимаешь, нельзя, вмиг сгубят, здесь бросить – тоже пропадет…

– Избушка, однако, есть, – сказал вернувшийся с охапкой мха Онеша. – Развалюшка, конечно, но крыша-стены стоят. Очаг есть.

– Далеко? – спросила Врана.

– Да нет, не шибко. Однако… – Онеша с сомнением взглянул на рослого парня, распростертого у его ног.

– Ничего, авось дотащим! – усмехнулась Врана. – А ну, берись за ноги, нечисть лесная!

В покосившейся замшелой избушке Врана набросала на сырой топчан еловых веток, скинула плащ, оставшись в одной рубахе, и, уложив вместе с Онешей раненного, подложила ему под голову охапку слежавшегося, гниловато-теплого сена. Потом согнала с потолка нетопырей, расчистила очаг, вымела ольховым веником пол, развела огонь и подвесила на огромный крюк почерневший, ощетинившийся синеватой окалиной котел с ключевой водой. Онеша с Ручейником принесли по охапке кукушкина льна и куда-то исчезли.

Врана разорвала остатки рубахи незнакомца на длинные льняные полосы, и хотела уже приступить к промыванию ран и перевязке, когда он открыл синие, как осеннее небо глаза. Землистое лицо его сразу осветилось, а губы скривились от боли. Потом раненный пересилил себя и улыбнулся. Заглянул в сверкающие черным огнем очи Враны и тихо спросил:

– Кто ты?

И вдруг, впервые в жизни, дочь ведьмы смутилась и опустила пылающие глаза.

« Что сказать ему? – подумала она. – Что ответить? Кто я?»

Не найдя ответа, спросила сама:

– Кто ранил тебя? Если бы Ручейник не нашел тебя, Онеша не позвал меня, а я не остановила бы кровь, ты бы уже умер там, у лесного ручья. Как это получилось?

– Меня ранили люди князя. Хотели убить. Ты спасла меня. Почему? Кто это – Ручейник? Я шел по лесу, потом полз, потом ничего не помню… Где я? – раненный осторожно, почти не поворачивая головы, огляделся. – Погоня нашла меня? Это поруб? Княжье подворье? Но почему меня не убили? И – кто ты? Дворовая девушка? Но ты слишком красива. Наложница князя? Но твоя рубаха… Тебя тоже наказали? Почему ты молчишь?

– Я не знаю, что говорить. Я тебя почти не понимаю. Ты в избушке в лесу, недалеко от того ручья, где упал без памяти. Ручейник – это ручейник, а меня зовут Враной. Я живу вдали от людей, хоть и похожа на человека.

– Я – враг князя. Укрывая меня, ты подвергаешь опасности себя и тех, с кем ты живешь…

– Я лесной житель, но с князем у меня тоже есть свои счеты…

– Спасибо тебе, Врана. Я не хочу знать твои секреты, равно как и отягощать тебя своими…Что ты будешь делать теперь?

– Вообще-то я собиралась почистить и перевязать твои раны, – проворчала девушка. – Но тут ты пришел в себя… Делать это все равно надо, иначе может начать гнить, и я, пожалуй, опять тебя усыплю. Тебе не будет больно, да и мне спокойнее…

– Ты можешь усыпить меня, сделать так, чтобы я не чувствовал боли? – с интересом спросил незнакомец.

– Конечно, могу, – равнодушно подтвердила Врана, раскладывая льняные полосы и кукушкин лен на деревянном подносе. – Я же наполовину ведьма. Человеческим лекарям было бы не под силу остановить кровь из твоих ран, а настоящая ведьма никогда не стала бы пользовать человека, так что тебе вдвойне повезло, что Онеша позвал именно меня…

– Ты – ведьма?! – раненный не сразу поверил своим ушам и потому отреагировал весьма замедленно.

– Да, наполовину. Ты боишься меня? – Врана усмехнулась, вспомнив князя и его людей.

– Боюсь? Нет, конечно. Ты держала мою жизнь в своих руках и вернула ее мне… Но я всегда думал, что ведьмы… что они уродливы, а ты – самая прекрасная девушка из всех, кого я когда-либо видел. Поверь, повидал я немало…

– Я – самая прекрасная девушка? – недоверчиво переспросила Врана, на мгновение оторвавшись от своего занятия. Но тут же усмехнулась краем темно-алых губ. – А ведьмы, значит, уродливы? Жаль, не видал ты мою маменьку. Она бы не обманула твоих ожиданий… Ну ладно, хватит болтать, надо дело делать… – девушка склонилась над раненным, быстрыми пальцами еще раз пробежалась по краям ран.

И вдруг заметила, что на щеках незнакомца расцвели жаркие пятна румянца.

– Что, уже в жар кинуло? – встревожилась Врана. – Рановато вроде. Лихорадка еще и угнездиться не успела…

– Да нет, другое, – раненный досадливо помотал головой, но объяснять что-либо отказался.

– Ну, как знаешь, – Врана пожала плечами. – Давай тогда спать. Утро вечера мудренее – так, кажется, люди говорят? У нас-то, у нечисти, все как раз наоборот будет…

– Ты не нечисть… – прошептал незнакомец. – Ты самая прекрасная…

Есть много разных способов усыпить человека. Встречаются промеж них и такие, которые вовсе не требуют никаких прикосновений. Но дочь хромой ведьмы почему-то вдруг низко склонилась над раненным незнакомцем, вдохнула теплый запах его слипшихся от пота волос, и осторожно коснулась сомкнутыми губами сначала левого, а потом правого века. Синие глаза закрылись, дрогнули длинные ресницы, а пересохшие, потрескавшиеся губы прошептали:

– Милая ты моя ведьма…

* * *

– Милая ты моя ведьма, – Олег коснулся горячими губами моих век, потянулся, сунул босую ступню прямо в пламя костра и тут же отдернул ее. – А что было дальше?.. Подожди, давай я угадаю. Они поженились и жили долго и счастливо…Нет, так неинтересно. Или он умер от заражения крови? Опять нет. Вот – придумал! Он свергнул нехорошего князя и сам сел на его место. А она сначала жила с ним гражданским браком и была при нем чем-то вроде личного астролога, но потом из политических соображений он должен был жениться на заморской княжне, а она не захотела с этим мириться и ушла обратно в лес, а он никак не мог ее забыть, стал пить и куролесить, бил жену, нарожал несколько слабоумных детей, а потом…

– Олежка, я тебя убью!

– Убей меня, убей меня, Белка! Я с радостью приму смерть от твоих рук! Только сначала исполни мое последнее желание… Вот так, вот так… И еще вот так!

– Олежка, прекрати!

– Не прекращу! Никогда не прекращу! Да ты и сама не против…исполнить…мое…последнее…желание… Ведь…правда?..

– Правда, Олежка, правда…

Сырые березовые дрова отчаянно «стреляли», и целые созвездия искр уносились мимо черных еловых силуэтов в темно-синее небо. Под растянутым между двумя елями тентом было тепло, дымно и невероятно уютно. Я подложила себе под голову рюкзак, а умиротворенный Олежка снова разлегся поперек, ногами к костру, положив голову мне на живот.

– Нет, Белка, я серьезно – у тебя здорово получается. Может быть, тебе не на биологический надо было идти, а на филологический… или где там на писателей учат?

– Писатель – это состояние души. Этому нигде не учат.

– Брось, где-то точно учат. Я слышал. Вот, я вспомнил, так оно и называется: Литературный Институт… Ну, может, это не у нас, может в Москве где-то…

– Ничего, сойдет и так. Науку, хоть биологию, хоть историю – ее ведь тоже, в сущности, придумывают…

– Не ври, Белка. Историю придумывают только недобросовестные историки. Добросовестные ее изучают, воссоздают…

– Ерунда, нет никакой объективной истории. И не было никогда. Вот одно и то же сражение – взгляд генерала, взгляд солдата, взгляд местного жителя… Где же твое объективное сражение находится?

– Нужно синтезировать…

– А как это, интересно, ты можешь синтезировать две абсолютно противоположные истины? Эта битва – прорыв в будущее, гигантская победа… Эта же битва – боль, грязь, позор, горе и поражение…

– Но это уже не объективные факты, а разные оценки…

– А как отделить факты от оценок, если мы судим об истории, опираясь на мнения современников? Ведь любая фреска из жизни богов – это уже оценка… Да даже если бы это и было возможно, кому нужна эта самая история без оценок?!

– Послушай, Белка, ты все путаешь…

– Послушай, Олежка, а ты знаешь, что я… что я не предохраняюсь?

– Причем тут это?!.. О, ч-черт… Прости! Я не умею так быстро переключаться… Давай…Ну давай, я буду…

– Я не хочу, так неинтересно…

– Так как же тогда? Я не понимаю… Чего ты хочешь?

– Я и сама не знаю… А что ты сделаешь, если я…

– Женюсь на тебе. Ты родишь мне дочку, такую же красавицу и умницу, как ты сама…

– Я не красавица и не умница, и ты сам прекрасно это знаешь. Даже у нас на курсе полно девчонок куда умнее и красивее меня…

– Белка, мне плевать на всех остальных девчонок, и ты сама прекрасно это знаешь… Так вот, значит, ты родишь мне дочку, я буду гладить пеленки и заводиться оттого, что мне надо пойти в библиотеку, а ты будешь ходить в таком заляпанном халате (я помню, как ходила моя старшая сестра) и в ночной рубашке, чтобы легко было достать грудь и покормить маленького… И еще ты будешь злиться на меня, что я тебе мало помогаю, а у тебя совершенно нет свободного времени, чтобы поболтать с приятельницами. А сначала ты станешь похожа на такого большого круглого медвежонка… Во-от такого…

– Олежка, прекрати! Вытащи это! Оно холодное! И руки убери! Если дело не касается истории, то с тобой совершенно невозможно серьезно поговорить…

– Ну, такой уж я есть. Во мне совершенно нет романтики, я все вижу в сугубо прагматическом свете. Но может быть, именно поэтому из меня получится хороший историк. Тот самый, который будет не придумывать историю, а изучать ее… По крайней мере, я на это надеюсь… Как ты думаешь – получится?

– Конечно, получится. И насчет романтики ты совершенно не прав. Ты очень романтичный…

– Конечно, конечно. Я ж-жутко романтичный. И сейчас я расскажу тебе свою историко-романтическую историю. Только можно я твой свитер вот так подниму? И голову положу прямо сюда?

– Это еще зачем?! Мне так слушать неудобно.

– Зато мне рассказывать удобно. Не понимаешь? Во мне же романтичности мало, следовательно, я должен ее откуда-то брать, то есть из чего-то трансформировать. А из чего мне ее еще в таком положении трансформировать, как не из сексуальной энергии? Называется – сублимация. Ты вообще-то Фрейда читала?

– Откуда же мне его читать? Он же у нас вроде запрещенный.

– А мне приятель давал в самопальном переводе. Занятный мужик Фрейд. Правда, честно скажу, кроме самого этого факта, я мало что понял. Так что не расстраивайся… Помнишь, ты мне рассказывала про полоцкого князя Всеслава, про которого еще в «Слове о полку Игореве» сказано… Помнишь? Так вот как оно было на самом деле…

* * *

– Хруст веток спугнул Белку посреди самого что ни на есть интимного занятия. Она только-только собралась облегчиться, подняла на руку тяжелый подол, и хотела уже присесть, как вдруг…

– Кого там леший несет?! – чуть слышно прошептала Белка, отпустив подол, метнувшись в сторону и чуть не опрокинув ногой корзину, уже наполовину полную душистой, хотя и тронутой червяками и мучной росой малиной. – «И не надо было одной по ягоды идти! Купилась, дура, на маменькину жадность !» – выругала она себя.

Малина нынче выдалась крупная, ядреная, гнула в лощинах кусты и осыпалась в мох маленькими кровавыми гроздьями. Все девки отсобирались еще седмицу назад, снесли положенный урок на княжье подворье, насушили ягод в исподе печи, натомили с медом. Теперь ягода хоть и красива по прежнему, но уже отходит, подмочена дождями, в сушку не идет. Белка ходила со всеми, два раза приносила полный, не считая утряски, кузов. Но матери все мало – «а что, дочка, есть ли еще ягода-то в лощине у Голубого ключа… Всю ли девки собрали?..» Не надо было поддаваться, или хоть Лёну хорошеньше поуговаривать, зазвать с собой… Вдвоем все же сподручней… «Бережливость девку красит»… А вот сейчас как изведет лихо лихое, так и красить будет некого…

Идет как будто тихо, шагов не слыхать, только ветка случайная хрустнула. А теперь и вовсе будто затаился… Ка-ак скакнет сейчас! Кто скакнет-то? Люди городские, особенно мужики, по лесу куда громше ходят. Может, охотник мерянский? Или зверь лесной?

Зверей Белка не боялась. Да и чего их пугаться на исходе лета? Зверь летом сытый, тихий, людей за корм не держит, да у Белки-то и зла к ним никакого нет. А звери это завсегда чуют – оружный человек или безоружный, со злом или с добром в лес пришел. Да зверь и сам первый с дороги свернет, чтоб с человеком не встретиться… Вот и теперь, ушел вроде… Должно быть, лесной хозяин был, малиной лакомился… Напугал, косолапый, помешал дело исполнить… Ну да ладно, слава богам, что так все обошлось. Лихой-то человек любого зверя страшнее, и что зимой, что летом… Вон там под рябинкой вроде место удобное…

– Ой, лихо-лишенько!!

– Тихо ты, девка! Чего орешь-то? Кикимору, что ль, увидала? Вроде и рогов на мне нет, и шерсти…

Прямо за облюбованной рябинкой, в укромном распадке стоял высокий, кареглазый… тоже прячется, что ли? От кого же? От нее, от Белки?.. С чего бы это? Карие глаза, волосы не с рыжиной, а с краснотой даже, цвета зимнего боярышника… вроде из кривичей, но что-то такое в лице, в высоких скулах жесткое, чужое, как у пришлецов-варягов…и лицо-то вроде знакомое…И взгляд этот вприщур… Мать Лада! Откуда ж здесь-то?! Один, без ближних!! И в таких обносках, в каких и псарь по подворью не ходит… Ох, лихо-лишенько!

– Пойду я, добрый человек… Малинки вот набрала, и пойду… – неуклюже присев, не то подобрав корзину, не то поклонившись, Белка попятилась, на ощупь хватаясь за кусты, и не замечая, как колючки вонзаются в ладони.

Подальше, подальше от чужих тайн! Пока не приметил, не запомнил…

– Постой! Чего побелела-то ? Неужто я тебе таким страшным кажусь? Или уже обижал кто? – незнакомец нахмурился. – Чего ж тогда одна, без подружек в лес-то поперлась?

– Признала я тебя, княже, – низко опустив голову, прошептала Белка.

– А-а! Так вот дело-то в чем! – серьезно сказал незнакомец. – А откуда ж ты князя так накоротке ведаешь, что его во мне признала? Встречают ведь по одеже, князя наособицу, а на мне порты-то вовсе не княжеские, а если поглядеть, так и другие отличия найдутся…

– А я не на одежу, я на лицо смотрю, – чуть осмелела Белка. Приглядевшись, заметила, что и вправду – и волосы у незнакомца, перетянутые сзади в жгут, куда длиннее, чем у молодого князя, да и лицо как бы чуть посуше…

«Не князь! – облегченно вздохнула Белка. – Похож просто. И сам про то знает, потому и усмехается в усы. А усы-то еще толком и не выросли…» – И хотя какая-то тревога еще оставалась, заговорила свободнее.

– А князя Всеслава я не раз и не два на подворье видала. Один раз он даже со мной разговор разговаривал, красавицей назвал и грибы мои в лукошке похвалил. Тут-то я тебя… то есть его, и вовсе хорошо разглядела. Матушка моя по белому льняному шитью мастерица, так ее-то и вовсе к старой княгине в покои приглашали узор разъяснить. Княгинины швейки у нее учились. А я и с матушкой ходила и… по всякому девичьему делу…

– Зазноба, что ли, у тебя среди княжьих людей? – понимающе ухмыльнулся незнакомец.

– Вот еще! Только мне и делов! – фыркнула Белка, вспомнив наставления матери. Род незнакомцев неясен, но порядочная девка на выданье должна уметь себя перед каждым поставить. – До парней бегать! Пусть они сами до меня добиваются! А я девушка серьезная, сижу у маменьки с папенькой в светлице, кудель пряду, да шитье лажу, да по хозяйству кручусь…

– Да погоди ты себя хвалить! – откровенно развеселился незнакомец. – Я ж к тебе сватов не засылаю!

– А и нужны мне твои сваты! – тут же, уловив насмешку, вспылила Белка. – Да мой батюшка твоих сватов и на двор не пустил бы! Вот еще – старшую да любимую дочь за какого-то оборванца лесного отдавать!

– Ох, и лиха ты, девка! – покачал головой незнакомец. – То князем величаешь, то оборванцем лесным…

– А ты не дразнись! – отступила Белка. Батюшка, когда в настроении был, звал свою старшенькую (и вправду больше остальных любимую) дочь Вьюжкой, в рассуждении того, что понесет, закружит, завоет, и тут же – отпустит, развеется, заблестит на солнышке, ровно и не было ничего.

– Да ладно, не буду я к тебе свататься… А то, что высоко себя ставишь и в обиду не даешь – так оно и правильно. Видно, и вправду любит, да бережет тебя отец… Только как же одну-то в лес пустил?

– Да то маменька все, – капризно скривилась Белка и тут же доверчиво продолжала. – Я уж ей два полных короба принесла, а ей все мало. Сходи, да сходи… А Лёна, подружка, как раз вчерась белье полоскала, на мостках поскользнулась, да спину надорвала…

– Бедняга! – посочувствовал незнакомец. – Ну ничего, Лада милостива, отлежится… Собачьим салом полезно растереть. И еще, если синяки есть, то шалфея заварить, и где болит – прикладывать…

– А ты что – ворожейка, что ли? – с нескрываемым изумлением спросила Белка.

Чтобы мужчина, да в травознайстве советы давал… Воинские раны – то да, в этом каждый парень себя знатоком мнит, а вот чтобы подружке болящей…

– А не то, мать у тебя – лекарка, травознайка… Правильно сгадала? – Белка радостно улыбнулась своей смыслености. Точно ведь – живут в лесу мать с сыном. Она травы собирает, настои варит, болящих пользует, а он при ней вырос и всякую премудрость лекарскую поневоле превзошел…

– Нет у меня родичей никого, – грустно взглянул на Белку незнакомец. – Воспитанник я.

– Чей воспитанник? – хотела было спросить Белка, но не спросила, осадила на полном скаку девичье любопытство, потому что почуяла – этого ей знать не следовало. И тут же вспомнила о другом. – Я, пожалуй, домой пойду. Одни мы тут , мне с тобой и разговоры разговаривать не след, и батюшка меня за то заругал бы, а то и за косы оттаскал…

– Да непохожа ты что-то на деву-паю-паиньку, – резонно заметил парень. – И о долге своем девичьем, да и о батюшке только ко времени вспоминаешь. А я ж тебе зарок дал – сватов слать не буду, так что можешь говорить спокойно… вот как с Лёной-подружкой…

– С тобой… как с подружкой?! – опешила Белка. Нет, парень явно не был обычным… Да что там – странный, очень странный парень повстречался ей в лесу! И на князя-то молодого как похож! Просто до жути похож! Ой, лихо-лишенько!

* * *

– Я поняла, я поняла! Значит, по-твоему выходит, что один из близнецов – князь Всеслав – вырос в тереме, а другой – у чародейки. Так?… Ну и кому из нас надо было стать писателем?

– Тебе, моя Белка, конечно, тебе! А я буду всю жизнь изучать историю… и тебя… Вот так… Я тебя всю хочу изучить…

– Оле-ежка…

* * *

Когда мы с Олегом вошли во двор, уже начинало темнеть. В чахлом палисаднике, среди пыльных и обломанных детворой кустов сирени стояла обшарпанная скамейка, которую обычно красили весной, во время ленинского субботника, но в этом году почему-то забыли. На краешке скамейки, сдвинув колени, обтянутые коричневой шерстяной юбкой, сидела пожилая женщина со строгим темным лицом. На ее коленях покоилась черная сумка из кожзаменителя с потрескавшимися ручками. Из сумки выглядывала дрожащая большеглазая собачонка с мохнатыми ушами. Женщина смотрела прямо перед собой и иногда рассеянно поглаживала собачонку. Мы с Олегом проследовали через палисадник к моей парадной.

– Знаешь, у нее такой вид, – прошептала я. – Как будто ее забыла здесь пролетавшая мимо летающая тарелка.

– Какая тарелка?! – Олежкины брови состроились удивленным домиком. Потом он обернулся, внимательно поглядел на женщину и кивнул. – Да. Она совершенно чужая. Наверное, надо спросить, не нужно ли ей чем-нибудь помочь…Может быть, она захлопнула дверь, или дома что-то случилось или еще что-нибудь в этом роде…

– Да ты что?! Чем ты ей поможешь? – в свою очередь изумилась я. – Я ведь просто так сказала. Забавно они выглядят. А так – она вроде бы живет вон в той парадной. Я собачонку видела…

Не слушая меня, Олег направился к скамейке.

– Здравствуйте. Может быть, мы можем что-то сделать для вас?

Странно, но удивление на лице пожилой женщины так и не возникло. Похоже, что она восприняла обращение Олега чуть ли не как должное.

– Спасибо вам, молодой человек. У нас все в относительном порядке. Мы с Чарли просто гуляем. Видите ли, все дело в том, что Чарли ужасно труслив, и на улице не хочет никуда от меня отходить. Все время просится на руки. Но ведь нельзя целый день сидеть в квартире…

– Я понял. В таком случае – удачной прогулки, – серьезно сказал Олег, наклонился и хотел потрепать пушистые ушки собачонки. Чарли оскалился и попытался тяпнуть протянутые пальцы.

Женщина укоризненно покачала головой.

– Трусость не способствует развитию хорошего характера… – сказала она. – Но вам это не грозит. Вы отважный юноша. И вы и ваша избранница – удивительно красивая пара. Дай вам Бог сберечь то, что у вас есть. Еще раз благодарю.

Олег щелкнул каблуками резиновых кедов и наклонил голову, как делал какой-то артист в фильме про белогвардейцев. Получилось очень смешно. Но ни женщина, ни сам Олег, по-моему, этого не заметили.

– Слышала, Белка, мы с тобой – очень красивая пара! – сказал мне Олег на лестнице, пристраивая на перилах рюкзак и сгребая меня в охапку.

– Это ты красивый, а я – так себе! – уворачиваясь от поцелуев, я нагло напрашивалась на комплименты.

– Ты самая красивая, самая родная, самая лучшая, – послушно пробормотал Олег, ловя мои ускользающие губы. – Я тебя люблю! Ты – моя женщина!

– Я – твоя женщина?! – удивленно вывернулась я.

– Конечно, – уверенно проговорил Олег, серьезно глядя мне прямо в глаза. – Единственная. Самая лучшая женщина на свете.

– А ты ночевать останешься? Завтра вместе пойдем к первой паре. А то я без тебя опять просплю…

– Ага! Твоя мама опять положит меня на раскладушке в кухне, и я буду всю ночь сходить с ума. Там же все тобой пахнет…

– А я к тебе приду…

– Ага, а ты слышала, как скрипит эта чертова раскладушка?!

– Ну, можно же с нее слезть. Там же в кухне еще мебель есть… А еще можно, как будто бы я пошла в ванну, а ты захотел в туалет, а потом нечаянно ошибся дверью…

– Белка, ну не дразнись…

– А ты останешься?

– После того, что ты мне наобещала?! Конечно, останусь…

Глава 5. Дети Перуна

(Анжелика Андреевна, 1996 год)

– Анджа, вы опять куда-то уходите! – в странно-синих глазах Вадима плавали айсберги заинтересованности. Мне вдруг отчего-то сделалось не по себе.

– Простите…

– Пустое! – он поморщился и махнул рукой, как герой экранизации русской классики. – Так что же там с этими Всеславами? Вы остановились на том, что едва ли не всю жизнь собирали о нем сведения…

– Не только о нем, вообще о Полоцком княжестве. Начиная с Рогнеды и Владимира (наверное, даже вы слышали что-нибудь про эту историю)…

– Да, помню. Владимир сватался к ней, но он был незаконнорожденный сын Святослава, и гордая полоцкая княжна Рогнеда отказала ему, не желая «разуть сына рабыни». Потом Владимир захватил Полоцк, перерезал всю ее родню и насильно взял ее за себя. Она родила ему сына… Все-таки какие были страсти! И… это, наверное, удивительно интересно и приятно, иметь такое хобби…

– Когда как… – я покачала головой.

– Да неужели? Где же оборотная сторона медали?

Он все еще виделся искренне заинтересованным и я, неожиданно для самой себя, рассказала ему о «Детях Перуна».

Мне самой все это казалось совершенно безобидным взлетом романтизма стареющей учителки. Учительница истории устроила в школе клуб любителей истории – что может быть естественней? И почему бы, собственно, ему не называться «Дети Перуна»? Мои девятиклассники тогда как раз проходили историю Древней Руси, сами это название предложили, и я, конечно, согласилась. Вася Мальцев, школьный художник, наделал из дерева каких-то болванчиков, они их покрасили золотой и серебряной краской, носили на шнурочках. Как-то там друг друга по-особому приветствовали. Соревнования какие-то во время выездов устраивали. Что-то вроде черниговской школы рукопашного боя. Они мне объясняли и даже какие-то картинки показывали, но я так толком и не поняла. Но сама все это своими глазами видела. Ничего страшного. Юные такие мальчики, обнаженные до пояса, красивые, чистые (во всех смыслах, потому что по их правилам до боя и после него обязательно надо мыться в проточной воде), мутузят друг друга на полянке. Все по честному, никаких жестокостей. Кто кого победил, тот и молодец. Потом все вместе песни поют, хороводы водят. Ничего плохого, на мой взгляд. Надо же ребятам куда-то свою агрессивность девать, ну и перед девчонками выпендриться тоже – не последнее дело. Мне все это само по себе было очень мило (вроде бы как вторую молодость в лесу у костра проживаю), опять же, дети книжки исторические читают, рефераты пишут, мышление у них развивается, умение видеть историческую перспективу, собственный взгляд на сегодняшние наши события. Четверо «трудных» подростков, сноровисто сосватанные моей подруженькой Ленкой, у меня там ошивались. Никаких особых педагогических побед в этом, конечно, не было, и Макаренко я себя не воображала, но все же правилам нашим они подчинялись, вели себя прилично и даже иногда какую-то вполне разумную инициативу проявляли. Однако, зоркие глаза школьного педколлектива что-то в этом такое углядели. Особенно меня поразила завуч.

– От ваших «Детей Перуна» недалеко и до национал-фашизма! – заявила она мне. Сначала я просто обомлела. Потом пришла в себя.

– А что, – говорю. – «внучата Ильича» лучше были? Так вы лично в них без малого тридцать лет всех без остановки принимали, и ничего… А теперь изучение детьми истории собственной страны – уже национал-фашизм? Не слишком ли лихо перестроились?!

Ну и началось. Даже попа какого-то на меня напускали. Он мне лихо пытался объяснить, что история Руси конгруэнтна истории восточной ветви христианства Византийского толка. Я попа выслушала, потихоньку скрипя зубами, но «Детей Перуна» в «детей Христа» или там «внуков Девы Марии» переделывать отказалась наотрез.

Учителя – люди в целом инфантильные, и потому по-молодому страстные. В школе чуть ли не целая война разгорелась из-за моего клуба. Одни за меня, другие – против. Дети у нас нынче демократического толка и воспитания – митинги там всякие устраивали, лозунги вешали – в мою, естественно, поддержку. Пару раз уроки сорвали. Причем особенно усердствовали, конечно, те, кому только дай погорланить, а на историю им плевать с высокого небоскреба. На педсоветах три раза вопрос ставили. Я всем все рассказывала, ничего ни от кого не скрывала, предлагала всем посмотреть. Мои подруги-единомышленницы с нами на выезды ездили не раз, а те, что «держать и не пущать», ни разу не изволили, конечно. «Сам я книгу не читал, но категорически против…» Литераторша наша старейшая, заслуженная учительница РСФСР, внимательно меня выслушала и руками всплеснула:

– Что ж вы, милочка, делаете-то? Куда ваше педагогическое чутье-то подевалось? Они же у вас там, распалившись, да через костер напрыгавшись, да нагишом накупавшись, да после песен и былин ваших… чем же, вы думаете, занимаются?! Там же лес кругом!

Я сказала, что совершенно не понимаю, почему заниматься этим в лесу хуже, чем в подвалах, на чердаках и подъездах. Наоборот, красота тех же песен и народных обрядов настраивает мою вполне сексуально грамотную молодежь на более возвышенный лад, придает глубину и объем их первым подростковым чувствам. Литераторша сокрушенно покачала седой головой и удалилась. А на ближайшем педсовете заявила, что в доброе старое время на партсобрании непременно поставили бы вопрос о моем собственном нравственном облике, потому что, если я так спокойно говорю о том, чем занимаются в лесу мои подростки помимо всяческих исторических бдений….(тут она кокетливо потупила взгляд), то совершенно неизвестно, чем я сама там занимаюсь и что, в конце концов, с этого имею…

– Как вам не стыдно! – с места закричала Регина. – Анжелика Андреевна отдает этим детям все свое свободное время! А вы!…

Регину поддержали многие другие, и инцидент вроде бы был замят.

Но мне все это уже надоело хуже горькой редьки.

Активисты мои школу закончили, ушли кто в спецшколы, кто в техникумы, кто в училища. Устроили мы прощальный костер со всеми прибамбасами, а на сем и сказке конец. Только на душе такая муть осталась, будто бы предала что-то…или кого-то… Должно быть, себя – кого ж еще?

– Вы, Анджа, – романтик, – сказал Вадим таким тоном, будто ставил диагноз тяжелой и неизлечимой болезни. – Причем, насколько я понял, совершенно неисправимый.

– Ну, все мы родом из Крапивинской «Эспады», – усмехнулась я. – В той или иной степени…

– Я родом откуда-то из другого места, – возразил Вадим.

– Да, наверное, вы были тогда уже слишком взрослым и не читали пионерских журналов…

– Я их вообще никогда не читал…

– Только не говорите мне, что были диссидентом с пеленок и учились читать по книгам Солженицына…

– Хорошо, я не буду вам об этом говорить. А скажите, ведь, будучи романтиком, вам, наверное, нелегко сегодня преподавать историю, когда ее то и дело перекраивают, стремятся всех и все развенчать…

– Да, нелегко… Вы помните, Чехов писал о рабе, которого нужно выдавливать из себя по капле? Наверное, для его времени это было чрезвычайно актуально, ведь еще жили люди, прекрасно помнившие крепостное право… А вот изволите ли сейчас, сегодня, по капле выдавливать из себя этакого буйнопомешанного горьковского буревестника?.. Тоже весьма непростая задача, поверьте…

– Но, Анджа, зачем же выдавливать? – снисходительно улыбнулся Вадим. Открывшаяся структура моей души (так, как она ему представлялась) явно забавляла его. – Будьте самой собой. И наплевать, что будут думать или говорить окружающие…

– Во-первых, на окружающих тоже никто наплевать не может. Тот, кто так думает или говорит, либо дурак, либо лицемер, либо дает совет кому-то другому. В вашем случае, конечно, – третье. А во-вторых, речь идет не столько об окружающих, сколько обо мне самой. Вы встречали романтичных теток под сорок? Зрелище в лучшем случае смешное, в худшем – жалкое. А учителя изначально – группа риска. Избави меня, Господи! Над этим и работаем.

– Что вы говорите, Анджа! Какие ваши годы! – как-то слишком искренне воскликнул Вадим.

– Женщины умнеют быстрее, – усмехнулась я. – Поэтому и живут дольше. Радость и восторг нашего мира принадлежат молодым, Вадим, и все это знают. Потому что только в молодости творческая радость свершений не замутнена ни страхом, ни оглядкой на благополучие, ни даже инстинктом самосохранения. Кто может – совершает тогда. А потом либо разрабатывает открытые месторождения, либо тихо угасает, либо делает вид, что управляет не принадлежащим ему миром. Делает вид, понимаете? Впрочем, у мужчин власть (а чаще иллюзия власти) – это игрушка на все жизненные периоды. Женская же власть, как правило, кончается вместе с молодостью. Хотя у женщин тоже есть свои игрушки и иллюзии…

– Бросьте, Анджа, именно с возрастом приходит настоящая мудрость, настоящий вкус к жизни…

– Бросьте, Вадим, – в тон ему отозвалась я. – Это всего лишь одна из социальных легенд. Мудрость старости… Много ли вы видали по настоящему мудрых стариков? Немного, не правда ли? Большинство – в старческом маразме. А мудрых зрелых людей встречали? – Вадим кивнул. – А я, поверьте, встречала мудрых детей. Мудрость – функция, практически не зависимая от возраста. Ее приписали старости, отчасти опираясь на формальную логику (накопление опыта), отчасти на гуманизм, а отчасти на элементарный страх, так как любой здравомыслящий человек понимает, что когда-то он тоже состарится и ему надо будет на что-то опереться…

– Анджа, вы сейчас произносите горькие и в чем-то даже страшные вещи, – серьезно сказал Вадим. – Мне кажется, что это в вас говорит ваш страх… или ваша обида. Кто вас обидел? Чего вы боитесь? – он взял мои руки в свои и серьезно смотрел на меня чуть потемневшими синими глазами. Его правое запястье пересекал тонкий белый шрам, похожий на незамкнутый браслет. Жест был весьма решительным, киношным и романтичным, но в результате роза вместе с ее нешуточными шипами оказалась где-то в районе Вадимова виска и запуталась в его темных волосах. Вадим мужественно игнорировал создавшуюся ситуацию.

– Вадим, я боюсь, что сейчас она расцарапает вам все ухо, и на концерте вам придется, как раненному герою, сидеть, прижимая к виску носовой платок.

– У меня нет носового платка, – сказал Вадим и выпустил мои руки.

– Мне пришлось бы одолжить вам свой. Получилось бы еще романтичней.

– Попробуем? – с улыбкой предложил Вадим и снова протянул руки.

– Не стоит! – кокетливо увернулась я и тут же нахмурилась, осознав дебильность ситуации и диалога.

– Ну вот, опять, – огорченно вздохнул Вадим. – Анджа, что я должен сделать, чтобы вы перестали постоянно думать об адекватности вашего поведения возрасту и социальному положению?

От точности формулировки у меня защипало в носу. Не хватало только еще разреветься. Словно со стороны я увидела замечательную картину: темнеющие аллеи осеннего сада, склонившиеся над дорожками, отяжелевшие от недавнего дождя кроны, кучи опавших листьев и Вадим, растерянно утешающий зареванную учительницу… Господи, какой маразм! И что подумает Вадим? Вот уж влип-то! Откуда ему знать, что вообще-то я совершенно не склонна к истерикам? Экзальтированная учительница-истеричка – нормальный литературный и кинематографический персонаж. Вот, собственно, и все, что он может подумать.

– Давайте платок! – сказал Вадим, безжалостно прервав мою рефлексию.

– Платок? Что? Зачем? – растерялась я.

– Эта дрянь все-таки меня достала, – улыбнулся Вадим, показывая измазанные кровью пальцы. Приглядевшись, я заметила короткую, но, по-видимому, глубокую царапину у него на виске.

– Но…но у меня тоже нет платка… – растерянно пробормотала я.

– Ну вот, а обещали-то, – Вадим укоризненно покачал головой, но глаза его смеялись, и я это видела.

– А эта дрянь, как вы изволили выразиться, между прочим, вам же казалась похожей на меня, – съязвила я и, не обращая внимание на смущение Вадима, добавила. – Как же мы в сложившихся обстоятельствах будем останавливать кровь, текущую из ваших ран?

– Очень просто, – Вадим нагнулся, поднял желтый кленовый лист и приложил его к виску.

– Но он же грязный! – запротестовала я, не осознаваемо идентифицируя взрослого мужчину с одним из поцарапавшихся обормотов-восьмиклассников.

– Может быть, в луже помыть? – серьезно предложил Вадим.

Мы вместе рассмеялись, а потом я почему-то протянула ладонь и прижала нагревшийся лист к виску Вадима. Вадим опустил руки и взгляд и стоял передо мной, словно провинившийся школьник. Отступившие было слезы снова защекотали глаза.

– Мы сами… а может быть, старый сад всколыхнул в нас обоих что-то, что обычно мы держим спрятанным глубоко внутри… – медленно, не поднимая глаз, сказал Вадим, буквально и жутковато повторяя мои недавние мысли. – Теперь нам обоим от этого неловко. Я напрасно ёрничал и… прошу вас простить меня…

– Бросьте, Вадим! – решительно беря себя в руки, сказала я. – Держите ваш осенний платок, и постарайтесь не слишком вертеть головой. Нам уже пора на концерт. Надеюсь, пока дойдем, кровь остановится.

В старых аллеях уже сгустилась темнота, и я не могла рассмотреть выражения лица Вадима, но ясно услышала облегченный вздох.

Во время концерта и после него мы непринужденно обсуждали музыку и исполнение, сразу сойдясь на том, что, в сущности, мы оба ничего в этом не понимаем. То напряжение, которое возникло в саду, не возвращалось больше ни разу. Я заметила, что Вадим, ничего впрямую не скрывая, все-таки избегает разговоров о себе, о конкретных поворотах своей судьбы. Наделенная здоровым женским любопытством, после четырех часов непрерывного общения, я знала о нем только то, что на сегодняшний день он работает в какой-то маловразумительной фирме, разведен с женой и имеет взрослого сына. Но все это ничуть не ослабило ощущения доверия, отчего-то возникшего между нами после «садового кризиса». Вадим продолжал расспрашивать меня о Полоцком княжестве, о том, как поживает мое увлечение сейчас. Я призналась, что после истории с «Детьми Перуна» как-то забросила все это, и папки с собранными материалами, которые мы с ребятами вовсю использовали в наших лесных бдениях и играх, недвижно лежат в шкафу в моем кабинете и давно покрылись толстым слоем пыли. Может быть, просто окончательно повзрослела? Или состарилась? После последнего утверждения я сделала кокетливую паузу и подождала, пока Вадим меня опровергнет. Он опять сыграл с безупречностью экранного героя. А я не удержалась и похвасталась тем, что ролевые этнографические игры из истории Всеслава и Полоцкого княжества мы с ребятами придумали задолго до отечественных толкиенистов. Вадим задумался, что-то просчитал в уме, а потом согласился со мной и восхитился.

* * *

– Я еще позвоню?

– Конечно, звоните! – с несколько наигранным энтузиазмом воскликнула я и только тут заметила, что мы уже пришли, и из гостеприимно распахнутой парадной вырываются клубы пара – наконец-то включили отопление и, разумеется, тут же где-то прорвало трубу.

– Может быть, зайдем?.. Чаю?.. – нерешительно предложила я и сама почувствовала, что на мой вопрос совершенно невозможно ответить утвердительно.

– Нет, спасибо, может быть, в другой раз. Благодарю за прекрасный вечер, – адекватно среагировал Вадим и медленно поднес мою руку к губам. Губы у него были сухие, жесткие и холодные. Странное сочетание для губ.

– Передавайте привет дочери.

– Спасибо. До свидания, – машинально откликнулась я. Интересно, если бы Антонины не было дома, он бы согласился подняться? И как бы я в этом случае его приглашала? Также или по-другому?

Я стояла в освещенной раме подъезда, а мимо ног стекали на холодный асфальт клубы пара. Вадим сунул руки в карманы плаща, поднял плечи и пошел прочь, как любили уходить герои кинофильмов 70х. Отойдя на несколько шагов, обернулся. Его неправдоподобные глаза светились желтым огнем, как у охотничьей собаки.

– В этой рамке и с этим паром вы похожи на эстрадную певицу, – негромко заметил он и усмехнулся. – Певица вышла на сцену и позабыла слова песни, которую собиралась петь…

В его словах вроде бы не было ничего обидного, но сердце вдруг метнулось так, как будто мне отвесили пощечину. Прежде, чем я собралась с мыслями, Вадим растворился в темноте осеннего вечера. Так тоже любили и до сих пор любят поступать кинематографические герои. Все в этой истории было ненастоящим, бутафорским, вторичным. Ненастоящим, да! – твердо сказала я самой себе. И не стоит больше об этом думать. Но он сам обещал позвонить…

Да и встреча с ним опять и неспроста всколыхнула столько воспоминаний… «Дети Перуна», полная тайн история Полоцкого княжества в моих вроде бы давно позабытых папках, загадочный колдун князь Всеслав, сравнительно недавно исчезнувший крест Ефросинии Полоцкой…

Глава 6. Беломорский Маугли

(Анжелика Андреевна, 1993 г)

– В общем-то Иван и сам всегда наособицу жил. И он, и жена его Мария, и дети – никогда в разговорчивых не ходили. Изба с краю, лес рядом, море у порога, да и к ним в душу никто не лез – не принято у нас это. В школу Кешку не посылал, помню, учительница до них приходила. Иван, вроде, ей сказал, что грамоте сам Кешку обучит, а дальше, как Бог велит. Верующий был Иван. Но не по-людски, чудно как-то. По-лесному, можно сказать. В церковь ходил редко, но Бога поминал чуть не при каждом слове. И Мария тоже. Про детей – не знаю. Ольга, сестра Кешкина, лет на пять его помладше была. Кешка при отце всегда, Ольга – при матери, с ребятишками деревенскими я их и не припомню. Может, правда, смотрел плохо – да и на что мне?

Сначала-то никто и не прознал, что пропали они. В избушку лесную на три, на пять ден ходили – обычно. После уж бабы спохватились – чего это из Морозовых никого не видать? Стали искать. Лодку их у Морошьих скал прибило, Игнат Кривой нашел. Тут все и догадались, что как три дня назад шторм был, так и застал их за мысом. Они, видать, на Боршавец за ягодами ездили… Нашли только Ивана. Приливом побило, однако, по одеже узнали – точно. И татуировка у него на груди чудная была – крест огромный, шестиконечный, и как будто бы камешками украшенный. Вот такой. Кто видел – вспомнил…

Карачаров машинально нарисовал карандашом на газете рисунок.

Анжелика Андреевна удивленно округлила глаза.

– Именно такой крест? Вы ничего не путаете, Карачаров? Это… этого просто не может быть…

– Брешет он, – сказал Малахов. – Цену себе набивает…

– Но откуда тогда он может знать…?

– Собаки брешут, – с достоинством откликнулся Карачаров и, не обращая более внимания на тяжело задумавшегося Малахова и притихшую Анжелику Андреевну, продолжал рассказ, который все биологи слушали с неослабевающим интересом.

– Думали сперва – все потонули. Потом сказал кто-то: Кешку видал, вокруг дома ходит. Решили сначала: марь, глаза застит. Да и на дом – Олешиха с семьей губу к тому времени раскатали – у Ивана ведь наследников, окромя детей, никого, никто и слыхом не слыхал, из каких они с Марьей краев до нас добирались… Бабы подманить Кешку пытались, выспросить, еду носили. Но он, вроде, умом тронулся, мычал только, кто подойдет – убегал. Лет восемь ему тогда сравнялось. Фельдшер из амбулатории приходил, хотел забрать его – да разве ж его поймаешь… Потом как-то раз ночью забрался он-таки в дом, вещи какие-то узлом сложил, и пропал.

Думали, навсегда, ан нет, объявился вскоре в зимней Ивановой избушке. И пес их дворовый, Полкан, с ним убежал. Стали они там жить. Как подойдет кто к избушке, так Полкан их за версту чует и Кешку, видать, предупреждает. Котелок на столе, угли в печке, а Кешки и Полкана и след в лесу простыл. Как уйдут гости, Полкан, опять же, знает. Кешка домой ворочается. Так и жили. Кешка силки ставил, капканы от Ивана остались, рыболовная снасть всякая, Кешка сызмальства к этому делу талант имел. Все по хозяйству в избушке было. Охотники наши, как мимо идут, от баб своих гостинчик всегда оставят: соль там, сахар, крупа. Бабы Кешку жалеют, ребенок ведь, а живет, как зверь лесной. Самого-то его редко кто когда видит, прячется он не хуже соболя. Однако, следы, да и в избушке обжито – жив, значит. Да и вы вот теперь говорите…

– Господи, да как же это! – эмоциональная лаборантка Наташа всплеснула узкими ладонями и закатила выпуклые, как у годовалой телушки глаза. – Он же совсем одичал уже. Почему же никто ничего не делает?!

– Дак кому ж делать-то? – рассудительно возразил Карачаров. – Родственников нет, милиции несподручно за мальчишкой по лесам бегать, а окромя – кому ж?

– Но ведь так тоже нельзя! – казалось, Наташа сейчас заплачет от горя и обиды. – Он же человек, ребенок…

Карачаров не счел нужным ответить на столь явно пустопорожнее заявление, и в разговор вступила Анжелика Андреевна:

– Кроме чисто человеческих мотивов, можно предположить, что этот случай безумно интересен, просто уникален с научной точки зрения… Для психологии, во всяком случае. Какие функции сохранились, какие атрофировались… Как сформировано мышление, память…

– Вот вы, ученые, и займитесь, – живо отреагировал Карачаров. – Забирайте его с собой и изучайте на здоровье.

– Гм-м…Осталось уговорить принцессу, – усмехнулся Карпов. – Сколько лет он уже…м-м-м… предоставлен сам себе?

– Да лет пять уж назад Анна-то с Иваном потонули… Да, не меньше… Ну может, четыре с половиной…

– Да… Значит, сейчас ему лет 12-13… И что же – все это время он ни с кем не общался?

– С псом своим, Полканом… Первое-то время он, вроде, не в себе был. Потом, надо думать, оклемался. Иначе не выжил бы.

– И что же – пес и сейчас с ним?

– Тут вот какая история, – Карачаров свел вместе квадратные ладони и потер их одна об другую. Раздался такой звук, как будто лист фанеры тащили по песку. – Пес-то с ним в зимовье жил – я говорил уже. Однажды заявились туда двое наших охотников, приняли как следует и заночевали. Кешка-то, как у него водится, хоронился где-то, а Полкан кругом бродил – следил, значит, когда они из избушки-то уберутся. И уж кто его теперь знает, как там у них вышло, то ли лаял он, то ли дверь скреб (холода-то тогда немалые стояли), но только один из этих горе-охотников высунул ствол, да и пристрелил Полкана…

– Господи! – всхлипнула Наташа. Карачаров взглянул на нее так, как люди города смотрят на слабоумных, а жители среднерусских деревень – на овец, и продолжал:

– Второй-то еще выскочил, проверил: дохлый пес, как есть дохлый – без обмана. Он, второй-то, против был – чтоб стрелять. Знали все – мальчишкина собака, одна радость его. Ну, да водка еще не то делала…

А дальше, значит, так. Проспались они, возвернулись в поселок, рассказали про свои подвиги. Бабы им только что вслед не плевали, да и сами не рады уж…

Ну так что… Пошли в лес снова. И что же вы думаете? Упала лесина поперек тропы и аккурат тому охотнику спину переломила, который Полкана-то пристрелил. Сама ли упала, навострил ли кто – про то никто не ведает. Второй-то тащил его на волокуше почитай весь день, но приволок-то мертвого уже. В амбулатории сказали: «перелом основания». Такие дела.

– Так вы думаете, это ваш…м-м-м… Маугли расстарался? – спросил Карпов, задумчиво пожевывая сивые, не слишком опрятные усы.

– Не скажу, не знаю, – Карачаров вновь развел сведенные ладони. Тяжелое лицо его выражало смесь лукавства и недоумения. – А только вот что чудно – с лета, что за той зимой приспело, видали Кешку (издаля, правда) опять с собакой…

– Так вы же говорили, что охотники проверяли…

– Проверяли, проверяли! Промысловик даже по пьяни живого пса с мертвым не спутает…

– Так как же тогда?

– Я сам-то не видал, а кто видел, говорит: может стать, и не собака это вовсе…

* * *

Время максимального отлива минуло с полчаса назад, и хотя прилив еще не начался, студенты под скалой на литорали заметно торопились. Разгребая сапогами бурые пучки фукусов, приподняв над водой пластмассовые ведра, они вглядывались в светло-бежевые гроздья воздушных пузырьков-камер, позволяющих листьям фукусов всегда держаться на поверхности. Среди пузырьков обитали розоватые колонии кишечнополостных – объект студенческих поисков. Назывались кишечнополостные по-латыни, но если произносить по-русски, получалось смешно – «Клава».

Антонина сидела наверху, на скале и наблюдала за студентами. Сидеть на нагревшемся за день и подсохшем мхе было тепло и хрустко. Маленькие, меньше миллиметра, огненно-красные паучки стремительно и беспорядочно сновали по камню у ног девочки. Антонина задумалась о том, как же быстро должны двигаться их крошечные ножки, но, как ни старалась, никаких ножек разглядеть не смогла – слишком маленькими были паучки. – «Зафиксировать – и под микроскоп, – подражая Анжелике Андреевне, подумала Антонина и тут же чихнула от набившихся в нос лишайниковых спор (чтобы лучше рассмотреть паучков, девочка легла на живот). – А впрочем, пускай бегают. Жалко.» – последняя мысль была уже собственно Антонининой.

Оторвав взгляд от паучков, девочка подняла голову и, вскрикнув от неожиданности, ткнулась носом и лбом в колючие кукиши высохших лишайников. Потом, быстро оттолкнувшись руками, села, не раскрывая глаз, и лишь потом решилась снова посмотреть. Не померещилось. Шагах в пяти от нее, не касаясь спиной замшелого валуна, но опираясь на него босой ступней согнутой ноги стоял… мальчик? – да, мальчик! – так решила Антонина.

Ростом гораздо выше Антонины, костлявый и невероятно худой, в какой-то видимости одежды, которую девочка, поколебавшись, определила как набедренную повязку, он выглядел не испуганным, но настороженным. Страх Антонины тоже отступил. Поза мальчика явно не была угрожающей, к тому же внизу были студенты и Анжелика Андреевна, стоило только крикнуть…

Стоило только крикнуть и странный мальчик исчезнет также быстро и неожиданно, как появился – в этом Антонина отчего-то не сомневалась.

Полина сидела, мальчик стоял, в этом было что-то неправильное. Поколебавшись, девочка медленно встала. Мальчик качнулся назад. Испугавшись, что он сейчас уйдет, Антонина, не думая, выбросила вперед открытые ладони в древнейшем жесте – «Я безоружен». Мальчик понял, и, встав на обе ноги, тоже протянул ладони вперед. – »Может быть, он все-таки снежный человек? – металась мысль Антонины. – Хотя нет, у него кожа грязная, но без волос, и одежда…Он не снежный, он просто человек.»

– Кто ты? – вслух спросила она.

Мальчик помотал лохматой головой, словно показывая, что услышал, но ничего не ответил. – Я – Антонина, – призвав на помощь книжный приключенческо-фантастический опыт, сказала девочка и прижала к груди раскрытую ладонь.

Мальчик шевельнул губами, словно хотел что-то сказать, но не произнес ни звука.

– Там, внизу, – для верности Антонина показала пальцем. – Студенты. Собирают материал. Мы приплыли на лодке. – В этом месте Антонина изобразила, как будто гребет. – Мы живем на биологической базе, на Среднем острове. Я там живу с мамой. Моя мама учит студентов. – Мальчик слушал внимательно, Полина готова была говорить еще, но вдруг он сжал кулаки и хрипло, механически произнес: «ма-ма» – при этом лицо его перекосилось, брови поехали вверх, нос сморщился, а губы широко разошлись, обнажая большие желтоватые зубы. Полине, которая наблюдала за всем этим, отчего-то стало почти больно где-то посередине груди. Ей вдруг захотелось подойти к мальчику, которому она едва достала бы до плеча, и погладить его спутанные русые волосы. Сама Полина очень удивилась этому своему желанию. Ребенок из семьи биолога, ко всем живым существам она относилась не по возрасту рационально. Даже щенки и котята не вызывали у нее обычного для девочек ее возраста умиления. И она не могла припомнить, чтобы ей когда-нибудь хотелось чего-нибудь такого…

По всему выходило, что теперь надо было бы позвать Анжелику Андреевну. Или хотя бы кого-нибудь из студентов. Но Антонина отчего-то была уверена: сделай она это и странный мальчик опять убежит, исчезнет, как исчез тогда, на скалах.

Не опуская раскрытых ладоней, Антонина продолжала говорить. Медленно и внятно. Объяснила, где живут биологи. Как их найти (в этом месте мальчик как будто бы улыбнулся). Как и чем занимаются. Немного рассказала о себе. Учится в школе. Закончила шестой класс. Живет в городе Ленинграде, на улице Чайковского, с мамой и бабушкой. Любит вязать крючком и читать книги, в основном – фантастику (мальчик слушал внимательно, но, кажется, ничего не понял).

– Ты – кто? – опять спросила девочка и для верности указала пальцем.

Мальчик помотал лохматой головой, как будто ответил: не знаю!

– А я – знаю! – с оттенком торжества сказала Антонина. – Нам Карачаров из Керести все про тебя рассказал. Тебя зовут Иннокентий.

Мальчик весь, целиком превратился в большой знак вопроса. Нахмурился.

– Ну, можно, наверное, звать тебя Кешкой, – попыталась объяснить Полина. – Или Кеном. Как мужа Барби. Это такая кукла.

– Кукла, – вдруг совершенно отчетливо сказал мальчик и сделал вполне недвусмысленное движение: как будто бы кого-то укачивает.

Он знает, что такое кукла! – обрадовалась Полина. Вряд ли она была у него самого, но, может быть, у сестры…

Девочка опустила занемевшие кисти и перевела дух, с проснувшимся воодушевлением готовясь к дальнейшим переговорам. В этот момент внизу, у ног детей что-то зашуршало и послышались сдержанные чертыханья. Кто-то из студентов лез наверх и волок за собой ведро.

Мальчик оглянулся и переступил с ноги на ногу, явно собираясь исчезнуть.

– Ты еще придешь? – спросила Антонина.

Большие серые глаза и обметанные губы довольно явственно изобразили встречный вопрос.

– Антонина?

– Да, я хочу, чтобы ты пришел, – твердо ответила Антонина. – Я тебя не боюсь.

Глава 7. Удивительное – рядом

(Анджа, 1996 год)

Сначала я ее просто не узнала. Таращилась некоторое время на миловидную, высокую, сексапильную, как теперь говорят, девушку, и соображала, за кого она пришла агитировать (что, в общем-то, странно, потому что вроде бы и выборов никаких нет, да и агитаторы обычно – мордастые тетки или гонористые, но потертые мужички, а чтоб вот такие крали по квартирам ходили…).

– Что ж вы, Анжелика Андреевна, не спросив, дверь открываете? – по-голливудски улыбнулась девушка, сообразив, что я не знаю, кто она, и почему-то страшно довольная этим фактом. – Знаете же, какая сейчас криминальная обстановка. А вдруг я наводчица?! – она дурашливо вытаращила глаза и выпятила губы, сделавшись похожей на добродушную лягушку, и именно в этот миг я вспомнила…

– Женя! – ахнула я. – Женя Сайко! Как же ты, девочка, похорошела!

Женя Сайко цвела пунцовеющими ланитами и благоухала на всю площадку не слишком дорогим и тонким, но весьма мощным парфюмом. Мое удивление ей было явно приятно, более того, она его, по-видимому, прогнозировала и предвкушала заранее. Не оправдать ее надежд я не могла, поэтому старалась и удивлялась во всю силу. Да и было чему! Я помнила Женечку как невзрачное тонконогое и круглощекое существо, похожее одновременно на отощавшую лягушку и кузнечика с водянкой головного мозга. И без того невысокий лоб закрывала обесцвеченная челка, под которой Женечка прятала неувядающие прыщи, со щек вечно сыпалась «перламутровая» пудра, обнажая крестьянский пятнистый румянец, невозможно усиливающийся, когда девочка волновалась. Особыми способностями Женечка не блистала, но училась всегда ровно и старательно. В девятом и десятом классах Женя исправно посещала все бдения Детей Перуна, но мне казалось, что причина этого не столько интерес к истории, сколько преимущественно мужской, точнее мальчишеский состав клуба. В выпускном классе у повзрослевшей девушки появились какие-то другие интересы, она стала появляться реже, а там подоспел скандал, от которого Женечка, видимо, блюдя интересы характеристики, держалась категорически в стороне. О дальнейшей ее судьбе мне было ровным счетом ничего не известно. И вот – поди ж ты! Сколько же лет прошло?

– А я, Анжелика Андреевна, к вам с просьбой, – смущенно потупив глазки, произнесла девушка, заметив, что мои восторги естественным образом исчерпались. – Можно с вами поговорить?

– Разумеется, можно! Проходи, пожалуйста, Женя, раздевайся, – пытаясь сообразить, сколько же сейчас лет Женечке Сайко (девятнадцать, двадцать?), я искренне радовалась ее преображению из лягушки в принцессу. Но вместе с тем не могла не заметить и мутного осадка на дне собственной души, в котором копошилось какое-то малосимпатичное существо. Существо это, как ни крути, тоже в какой-то степени было мной, и желало оно прямо противоположного – чтобы Женечка и дальше оставалась невзрачным лягушонком, а я – стареющая училка Анжелика Андреевна, напротив, вдруг стала бы такой же молодой, красивой и привлекательной особой… Впрочем, встреча учительницы со своими повзрослевшими ученицами – это вообще психологически тонкая тема, и особо рефлектировать в этом направлении я себе не позволяю. В целях сбережения оставшихся нервных клеток…

Ободренная моим радушием девушка зашуршала ярким пакетом и извлекла из него внушительных размеров шоколадное ассорти. Поискала взглядом зеркало, не найдя, привычно взлохматила явно уложенные в парикмахерской волосы.

– Ну Женька, ты с ума сошла! – на правах бывшей учительницы заворчала я. – У тебя что – деньги лишние – такие шикарные конфеты покупать!

– Да вы не думайте, Анжелика Андреевна, я могу! – розаном заполыхала девушка. – Я же работаю теперь. У меня зарплата хорошая.

Я оценила кожаную мини-юбку, английскую блузку, не в киоске купленные полусапожки и решила – не врет. Действительно, получает немало, и действительно, зарабатывает сама. Интересно, как?! В девятнадцать-то лет?! – ворохнулось в донном осадке малосимпатичное существо.

– Ладно, проходи в комнату. Сейчас я чайник соображу. Потом ты мне все и расскажешь.

Рассказ у Женечки получился короткий и бесхитростный. Сразу после школы пробовала поступать на истфак (Ну надо же! А я думала – мальчики!). Сдала все на тройки, естественно, недобрала баллов. Закончила курсы секретарей. Работала сначала в какой-то конторе по продаже колбас и сосисок, параллельно училась на компьютерных курсах и курсах личного имиджа. Денег колбасники почти не платили, но отпускали на курсы, к тому же – опыт работы по специальности. Потом сменила сосисочную фирму на совместное русско-турецкое предприятие. Там платили больше, но, чтобы работать, надо было спать с начальником. Наконец, подвернулась нынешняя фирма, которая тоже работает с заграницей (Но это же Европа, не Турция – сами понимаете!), делает что-то компьютерное, а главное, сотрудники – солидные, порядочные люди, бывшие инженеры, и все к Женечке по-человечески относятся. И все бы хорошо, но – надо же о будущем думать! И вот Женечка решила хорошенько подготовиться и предпринять еще одну попытку штурма цитадели питерской науки. А от меня она хочет ни больше, ни меньше – чтобы я ее подготовила к поступлению в Университет. Естественно, по предмету история.

– Женечка! – попыталась объяснить я. – Чтобы сдать в Университет историю, как профилирующий предмет, лучше иметь репетитора из Университета же, с исторического факультета. Я же вообще биолог по образованию. К тому же программы по истории ежегодно перекраиваются, а у университетских умников наверняка есть собственная концепция…

– Ну и что! – Женя капризно надула губки, и я невольно посочувствовала добивающимся ее благосклонности кавалерам. – А я не хочу других! Вы только, пожалуйста, согласитесь, Анжелика Андреевна, а я все буду делать, и у меня все получится! Вот увидите! Вы же мне первая про историю рассказывали. Я через ваши уроки и интересоваться ей стала. И Дети Перуна! Вы думаете, я забыла? Я же все-все помню! И я не хочу всю жизнь секретаршей! Я бы раньше пришла, но у меня раньше денег не было. А теперь я могу… могу платить как надо… вы только не обижайтесь… то есть, согласитесь, пожалуйста… Вы же очень хороший учитель! И я так хотела, чтобы вы…Я столько думала, представляла себе… И можно же на вечернем учиться, туда поступить легче… – смятение и румянец были поистине устрашающи.

– Что-то слишком уж она волнуется! – мелькнула на мгновение мысль. Мелькнула и погасла, словно устыдившись сама себя. Наверное, девочка и в самом деле мечтала об этом своем триумфе. Вернуться прекрасным, платежеспособным, прочно стоящим на лапах лебедем к той, что помнит тебя гадким утенком, принести дорогие конфеты, рассказать о блестящих перспективах…

– Ну, ладно, Женя, давай попробуем, – вздохнула я. – Только, сама понимаешь, гарантировать я ничего не могу. И… право слово, лучше бы ты поискала кого-нибудь из университетских…

– Не хочу, не хочу, не хочу! Спасибо, спасибо, спасибо! – затараторила Женечка, и опять в ее чрезмерной для ситуации экзальтированности и явном стремлении закрыть тему почудилась мне некая недоговоренность. – Давайте, пока вы согласились, скорее чай пить.

– А мне чаю можно? – раздался вкрадчивый голос из коридора и на пороге во всей своей красе воздвиглась Антонина. – Ой, а что это у вас тут вкусненькое есть? – с насквозь фальшивым удивлением пропела она.

Нюх на сладкое у моей дочери феноменальный. Аппетит тоже. Однажды в новогоднюю ночь она съела семь шоколадок. Без малейших последствий.

– Это ведь Тоня, да? – искренне удивилась Женечка. – А я тебя помню. Ты тогда еще совсем маленькая была. А сейчас уже совсем взрослая. И рост – прямо фотомодель.

– Да, расту помаленьку, – меланхолично заметила Антонина. – Так я конфетку возьму? И еще вот эту, ладно? Чтоб потом не ходить…И вам разговаривать не мешать. Вы у мамы учились, да? – светски-равнодушно поинтересовалась она у Жени.

Многие коллеги учительницы рассказывали мне, что их собственные дети ревнуют мам к ученикам. В нашей семье ничего подобного не наблюдалась. Всех моих учеников, попадающих в ее поле зрения, Антонина расценивала с позиций сугубо материальной выгоды, которую можно с них поиметь. Сначала это были конфеты, цветная проволока, стеклянные шарики и прочая детская муть, ценность которой забывается вместе с детством, потом – жвачки, в последнее время – кассеты, диски, журналы и другая сопроводиловка молодежных музыкальных увлечений. Никаких иных чувств и мыслей по поводу маминой профессии до сих пор на горизонте не наблюдалось.

– Да. Тебе очень повезло, что у тебя такая мама, – серьезно сказала Женя.

Лицо Антонины скривилось в неописуемой гримасе. Пока мы с Женей пытались ее (гримасу) расшифровать, дочь шулерским движением цапнула из коробки еще одну конфету, крокодильски улыбнулась Жене и растворилась в полутьме коридора.

– Да-а… Дети растут… – философски заметила Женя. Я не выдержала и расхохоталась.

* * *

Количество бумаг, которые производит и бережно хранит любое казенное учреждение (например, школа) превосходит всяческое воображение. Кто сам не видел – не поверит. Я знакома с оптимистами, которые считают, что компьютеризация все изменит. Не знаю, почему, но мне в это как-то не верится. В бумажке, подколотой скрепочкой, подшитой в скоросшиватель или попросту сложенной в папочку, есть что-то успокаивающе-архитипическое. Намек на вечность. Выцветшие чернила, загнутый уголок, неистребимый мышиный запах… Серый ящик компьютера, черт знает как и на какой основе работающий – на такое пока не тянет…

Я и сама от этого не свободна. После двух недавних разговоров (с Вадимом и Женечкой) мне вдруг захотелось прикоснуться, подержать в руках свои, когда-то почти заветные папки, вновь услышать и увидеть то, что встает с изрядно пожелтевших страниц… «Неужели история Полоцкого княжества?! – с ноткой издевки спросила я сама себя. – Или все-таки твоя собственная молодость?»

Дверцы старого шкафа заскрипели и распахнулись, клубы нежной, тончайшей бумажной пыли полетели мне в лицо. Откуда-то сверху прямо мне на голову спланировала картонная картина, посвященная восстанию Спартака. Вернув ее на место, я зажмурилась, так как глаза уже щипало от подступающей аллергии и, не глядя, протянула руку туда, где лежали папки с материалами о Полоцком княжестве.

Некоторое время с тупым недоумением изображала Иоланту и вслепую шарила по шершавой (но чистой!) поверхности полки.

Потом открыла глаза и поморгала ими.

Папок не было.

Нигде.

В течение двадцати минут (большая перемена) я обшаривала шкаф, в общем-то ни на что не надеясь. Три разноцветные пухлые папки – не иголка в стогу сена, не имеют собственной воли к передвижению и окончательно потеряться даже в очень большом шкафу не могут – все это было ясно изначально.

Но куда же, черт побери, они подевались?!

После, во время двух оставшихся уроков я безуспешно пыталась вспомнить, когда видела папки в последний раз. Давно. Не помню. Год, два назад? Еще раньше? Позже? Все бесполезно…

Жалко пропавших материалов было так, что едва ли не слезы к глазам подступали. Как будто бы потеряла кусок себя. Да так, в сущности, и было. Никакие разумные утешения («да зачем они тебе теперь? Ну и что бы ты с ними стала делать? и т.д.») – не помогали. Вика Крылова (вот удивительно – от кого бы не ожидала!), уже уходя из класса после урока, вдруг остановилась у моего стола и сказала в нос (последние недели она говорит только так – либо хронически простужена, либо подражает какому-то неизвестному мне секс-символу):

– Анжелика Андреевна, может, у вас голова болит? Могу цитрамону дать…

– Спасибо, Вика, не надо, – удивленно поблагодарила я. – Голова у меня не болит, просто…

– Ну и ладно, – не дослушав, пробурчала Вика и покинула класс.

Я осталась наедине со своими переживаниями.

Поскольку здравых объяснений произошедшему не находилось, в голову лезла какая-то исключительная чепуха.

Особенно привязчивой оказалась мысль о том, что вот, Вадим почему-то интересовался моим увлечением, и тут же папки исчезли. Опять в голову полез Штирлиц и шифровки от Мюллера. На этот раз было не смешно, а злобно. Попробовала представить себе, как Штирлиц-Вадим тайком, никем не замеченный проникает в кабинет истории (через окно, что ли? Но ведь четвертый же этаж) и похищает папки с материалами по Всеславу (да зачем они ему сдались-то?!)… Убедилась, что представить себе подобное решительно невозможно, но ничего более разумного в голову тоже не лезло, и от безысходности ситуации я злилась все сильнее…

На всякий случай опросила уборщицу и Александра Евгеньевича – молодого преподавателя истории, который работал в нашей школе чуть меньше года. Оба клятвенно заверили меня, что злополучный шкаф даже не открывали. Я им, разумеется, поверила. Другим членам педколлектива картинки про Спартака и таблицы по развитию промышленного производства в Новом времени нужны еще меньше.

Дома не удержалась и позвонила единственному знакомому мне милиционеру – Ленке. Просто пожаловаться.

Ленка, как я и надеялась, внимательно меня выслушала. И утешать тем, что пропавшие папки все равно никакой объективной ценности не имели, не стала. За что я ей была ощутительно благодарна.

– Понимаешь, я принесла их в школу, – рассказывала я, возбужденно бегая вокруг телефона, как телок на привязи. – Показывала своим обормотам из клуба. Им Всеслав очень понравился, они разыгрывали сцены из его жизни. Потом, уже после прекращения деятельности клуба они лежали в кабинете, в моем шкафу, вместе со всей другой документацией и учебными материалами. Иногда я что-то добавляла туда. Собиралась отнести их домой, но все было как-то несподручно, да и в школе я провожу гораздо больше времени, чем дома. Кроме того, всегда есть ребята, которые по настоящему интересуются историей, им можно показать, рассказать… И вот сейчас полезла – их нет. Сначала не верила, грешила на себя, перерыла все, у всех спросила. Потом поняла – стащили. Но кто, а главное – зачем?! Я понимаю, дети залезли в учительскую, могли взять личное дело, вещественные доказательства каких-нибудь школьных «преступлений», журнал с двойками (это у нас обычное дело), магнитофон, в конце концов… Но ведь ничего же больше не пропало!

– Хочешь обратиться в милицию?

– Да не смеши меня! У них на убийства-то времени не хватает, а тут они кинутся разыскивать папки с хобби какой-то учителки! И главное, понимаешь, там же ничего секретного не было! Все только из открытой печати, да из летописей, которые в БАНе, в Публичке…

– Может быть, кто-нибудь из твоих учеников-»историков»? Чем самому трудиться, собирать, можно воспользоваться готовым?

– Нет, нет. Нет у меня таких, да и что он с этим будет делать? Ни показать кому, ни похвастаться, даже самому взглянуть – и то страшно. Родители же могут догадаться, что взял чье-то чужое… Конечный смысл любого хобби – в возможности показать, поделиться с другими.

– Но что-то ты все-таки подозреваешь… – прозорливо заметила Ленка.

Я, стесняясь, рассказала про Вадима, состоявшееся свидание, поход в концерт, и, под конец, про его странный интерес к моим увлечениям. Ожидала вполне, что Ленка высмеет меня, и даже того хотела. Но Ленка отнеслась к сообщению совершенно серьезно.

– Непонятно, зачем ему это могло понадобиться… – задумчиво протянула она. – Но… в принципе, весьма возможно. Что-то в нем такое есть – мне сразу показалось… У тебя его телефон имеется?

– Нет, – смутилась я. – Он обещал сам позвонить.

– Сколько прошло времени?

– Две недели…

– Вполне возможно, что – он! – неожиданно припечатала Ленка. – Как, для чего конкретно – пока не знаю, но не без него… Значит, так: бери у Любаши телефон и звони сегодня же. Говори все, как есть. Жалуйся, не скрывай подозрений. Потом мне перезвонишь. Жду.

* * *

До половины одиннадцатого никого не было дома. Потом чем-то взбудораженный голос (может быть, отловила человека прямо на пороге) ответил:

– Да, я у телефона. Слушаю вас. Анджа?.. Простите?… Ах, да… Здравствуйте. Чем могу?…

Почувствовала я себя, мягко говоря, странно. Потому что человек на том конце провода явно с трудом вспомнил, кто я такая, и как бы совсем уж не мог сообразить, что мне от него могло понадобиться. Но голос, несомненно, принадлежал Вадиму и никаких ошибок быть не могло. Что у него, старческий склероз, что ли? Да вроде бы еще рано… Или болезнь Альцгеймера? Чепуха какая-то! Я взяла себя в руки. В конце концов, у меня совершенно деловой, а не романтический интерес к этому разговору.

– Вадим, вы обещали мне позвонить… С тех пор, как мы с вами расстались… произошла одно поистине удивительное событие, и я…

– Ах, да, да… Вы знаете, Анджа, как-то так завертелся и не успел… То есть, в общем-то, я собирался, конечно… А о каком, собственно, событии вы говорите?

Я рассказала сухо и кратко, сама слыша в своем голос шорох сминаемой бумаги.

Вадим ответил. Окончание реплики звучало приблизительно так:

– Знаете что, Анджа? Ведь вы сами говорили, что ничего такого недоступного в этих бумагах не было. То есть, что-то вы наверняка помните, что-то можно восстановить… И, вы сами мне говорили, что уже, пожалуй, переросли все это. Заведите себе следующее хобби. А это выбросите из головы и… и живите спокойно… Извините, ради бога, я только что пришел, и мне нужно сделать срочный звонок и покормить кота… Мы обязательно еще созвонимся… Извините…

Я опустила трубку на рычаг, а руки сами собой опустились вдоль тела. В голове было гулко и звонко, как в опустошенной копилке. Надо признаться, что кормежка кота меня почему-то почти доконала.

– Он с трудом вспоминает, что со мной знаком, – сообщила я Ленке. – И одновременно помнит наш с ним разговор о папках и Всеславе почти дословно. Заверил меня, что бумаг не крал. При этом все время мерзко подхихикивал, так, знаешь, как только мужчины умеют… Ну, представь любовника, которого муж отыскал в шкафу в своей спальне. Он разумеется, в курсе всех дел, но одновременно не ожидал попасть в такую ситуацию, и ему мучительно неловко. Понимаешь? Я бы сказала, что он очень удивился и даже расстроился, узнав, что папки украли, но вместе с тем – что-то об этом знает. И еще: ему как будто жутко неудобно, что я оказалась такой дурой, и он хочет побыстрее от меня отделаться, чтобы я не путалась под ногами…

– Почему ты – дура? Потому что заподозрила его? Или потому, что рассказала ему о своих подозрениях? – уточнила Ленка.

– Не знаю…

– Звони Любаше и спрашивай, где он сейчас работает, – распорядилась Ленка. – И вообще, все подробности, откуда этот Вадим взялся, как оказался на твоем дне рождения и так далее…

После всех своих и ленкиных умозаключений, и того, как Вадим со мною обошелся, я была слегка на взводе. И потому с Любашей особенно не церемонилась. Но, честно говоря, строгим голосом задавая вопрос:

– Ответь мне немедленно, где теперь работает твой приятель и бывший шеф Вадим? – я отнюдь не ожидала той реакции, которая последует.

Любаша тихо заплакала в трубку.

– Любаша, ты что?! – ошеломленно спросила я. Ответа не было. – Да что у тебя там?! – заорала я. – С Мишкой?… Что?!!

– С Мишенькой… все в порядке… – всхлипнула Любаша.

* * *

Когда я снова набирала ленкин телефон, руки у меня слегка дрожали. Последействие.

– Ничего, что поздно?

– Ничего. Правильно. Я Леночку уже уложила, и все о тебе думаю… Ну, что там?

– Бред и полная ахинея. Этот Вадим, судя по всему, ушел из их проектного института прямо в органы. Прости, не знаю, как они на текущий момент называются, тебе виднее, все-таки в некотором смысле твои коллеги (в этом месте Ленка многозначно фыркнула в трубку). Любаша ничего точно не знает, и Вадима никогда напрямую о работе не спрашивала, но слухи, сама понимаешь… После его ухода они действительно изредка перезванивались, поздравляли друг друга с новым годом и даже пару раз встречались – пили кофе и ели пирожные в кафе и ходили в концерт. Еще он устроил Мишке какое-то редкое обследование, и с Любаши даже не взяли за него деньги. Легенда, которую Вадим в последний раз, накануне моего дня рождения навешал Любаше: развелся с женой, холодно, одиноко, хочется семейного праздника. Сама понимаешь, наша сентиментальная Любаша тут же растаяла и притащила его «отогреваться»… Говорит, хотела как лучше, и подумать не могла, что он на работе и будет меня использовать… Но, Ленка, ты можешь себе хоть как-то представить, на хрена органам мои папки?! Там же все из библиотеки, с полок открытого доступа! Да и не мог он незамеченным попасть в нашу школу и взять их! Никаким образом! И подкупить кого-нибудь из учеников не мог! Я бы про это наверняка узнала! – говоря последние фразы, я постепенно повышала голос, и в конце почти кричала.

Из комнаты высунулась всклокоченная голова Антонины.

– Мам, ты чего орешь на ночь глядя? – протяжно, в зевке спросила она. – Что, твой 8б наконец-то поджег школу?

– Уйди! – я истово махнула рукой.

Антонина в пижаме, которая была ей мала, похожая на видение героев Набокова, проследовала в туалет.

– Девочка права, – спокойно сказал в трубке Ленкин голос. – Мы можем хоть всю ночь орать и всех близких перебудить, но ничего не решим. Слишком мало информации. Завтра я после работы отведу Леночку к бабушке и к тебе зайду…

– Ты зайдешь? – удивилась я.

Я знала, что Демократ, возвращаясь с работы, предпочитает, чтобы Ленка ждала его на пороге с подносом горячих пирожков, в крахмальном передничке. Ленка же старается по мере возможности соответствовать (пирожки, впрочем, она покупает в подвальной кафешке, но Демократ об этом не догадывается).

– Вот вы все такие эмансипированные, интеллектуальные, самопроявившиеся, – объясняла она нам в ответ на наши возмущенные фырканья. – Но где же оценившие все ваши достоинства мужики? Либо днем с огнем не сыщешь, либо пьют горькую. Результат – дети без отцов, вокруг глаз морщины, к тридцати пяти – половина головы седая. У меня другая точка зрения. Приличного мужика надо приманить, приручить, прикормить и каждый день кидать ему, как хищнику в клетке, ма-аленькие подачки. Тогда он будет собой доволен, не сопьется и никуда не убежит.

Все, что говорит Ленка, верно на сто процентов. Демократ вообще не пьет, и вот уже восемь лет никуда убегать не собирается. Жаль только, что он и ему подобные мне даром и даже с приплатой не нужны…

– Я приду, – подтвердила Ленка. – Помнишь, я сама еще на дне рождения хотела с тобой поговорить. Ты в ментовскую интуицию веришь?

– Безусловно, – сказала я.

Про ментовскую интуицию я ничего не знаю, а вот лично ленкину с детства ценю очень высоко. Она всегда безошибочно угадывала, когда будет самостоятельная по математике и часто – даже какой вопрос будет в билете.

– Я принесу сладкое, – сказала Ленка. – Так что ты этим не заморачивайся, деньги не трать. Кофе у тебя есть?

– Есть. Ты же знаешь, я покупаю для гостей. С дня рождения еще осталось. Буду ждать.

* * *

Когда Ленка приходит прямо с работы, у нее всегда слишком яркий макияж. Она поправляет его перед зеркалом в моей комнате, еще до кофе. Снимает излишки и меняет тон. Вообще-то у Ленки совсем другой стиль.

– Почему ты на работу так красишься? – спрашиваю я.

– Мои подопечные не всегда умеют читать, но не хуже Шекспира знают, что мир – театр. Они через одного – гениальные актеры. И воспринимают маски лучше, чем все другое. Я должна быть такой, чтобы они меня увидели и думали, что – разгадали. Только тогда у меня есть шанс войти с ними в контакт и чего-то добиться в своей работе.

Кто бы мне объяснил: как это Ленка живет с Демократом и, по-видимому, вполне с ним счастлива? Он же глуп, как павлин…

– Ты помнишь Кешку Алексеева? – едва ли не с порога спросила Ленка. – Ребенок-маугли. Ты видела его на Белом море, а потом ты же встретила его на улице уже в городе, и он тебя узнал…

– Ну разумеется, – почти не удивилась я. – И в последнее время вспоминаю неожиданно часто. Снежный мальчик. Я о нем почти позабыла, когда рассталась с биологией. И вдруг увидела его… И эти глаза… Умные, несмотря ни на что… До сих пор не могу понять, как он сумел добраться до Ленинграда, выжить тут… Но ты же сама им потом занималась, должна помнить. Он ездил с нами на выезды вместе с Детьми Перуна, потрясающе подражал голосам зверей, умел тявкать, как лиса, выть по-волчьи… По моей просьбе ты устроила его в хороший детский дом. Но почему ты спрашиваешь? С ним что-то случилось?

– Не знаю. Мне вдруг показалось, что мы с тобой в разных местах одновременно ухватились за разные звенья единой длинной цепочки… И одно событие имеет отношение к другому…

– Что – к чему?

– Скажу сразу: что нынче происходит с Кешкой и где он теперь, я не знаю. Из обоих детдомов, в которые я пыталась его пристроить, он удрал практически сразу же. Но дело в том, что и Кешкино личное дело недавно исчезло из моего кабинета…

-Удивительный случай, – согласилась я. – Но какую ты видишь связь между нашими двумя проблемами? Кешка Алексеев уехал в Полоцк? Поступил в КГБ осведомителем?.. И, кстати, откуда у него взялась фамилия? Он ее вспомнил?

– Нет, все не то. Я же говорила тебе: просто ментовское чутье. Про него много пишут в детективах. Поверь, оно иногда и в жизни случается. Вот, повинуясь ему, я и… ну, можно сказать, провела небольшое расследование, потрясла начальство. Сама понимаешь, у нас же все-таки сейф, ментовка, а не шкаф у вас в учительской. Оказалось, что Кешкино дело тихой сапой забрали «соседи». И после звонили лично начальству и велели аккуратно у меня выяснить, не упоминал ли Кешка в процессе общения со мной чего-нибудь, связанного с городами Полоцком или Могилевым, а главное, с их историей… Я заверила начальство, что Кешка вообще плохо и мало говорил, а уж историей Полоцка и Могилева не интересовался совершенно… Ну как, все еще ничего не маячит?

– Просто дух захватывает! Как в настоящем детективе, – подтвердила я. – Глубоко внедренные агенты спецслужб гоняются за слабоумным ребенком и вырезками из газет, собранными учительницей истории… Но что же стало с самим мальчиком? Мне он, несмотря на его дикость, нравился, тем более, что я принимала участие в его судьбе. Где он, хотела бы я знать? В лапах КГБ? Погиб? И что кому бы то ни было может понадобится от тяжело больного ребенка? И от меня?

– Я тоже хотела бы это знать! – Ленка пожала плечами и аккуратно отхлебнула кофе.

Я пила чай, так как кофе не люблю. Он кажется мне попросту невкусным. Особенно черный и крепко заваренный. Когда я только поступила в университет, чувствовала себя по этому поводу ужасной плебейкой. Представьте: очередь в буфет из таких позолоченных студиозисов. За стойкой немолодая женщина в наколке, которую все почему-то зовут Зиночкой. Заказывают жеманно, оттопырив мизинчик:

– Зиночка, мне как всегда, без сахара…

– Маленький двойной, Зиночка, пожалуйста.

Моя очередь. Я – крупная, сильная, некрасивая, выше многих ростом и шире в плечах. Абсолютно не утонченная.

– И компот… – говорю я. Смотрят через плечо.

Чувствовала себя удивительно неизящной, но пить для престижа откровенную гадость и тратить на нее деньги отказывалась наотрез. Характер.

– Что ты сама помнишь про этого Кешку? Как вы с Антониной его приручали? Что он делал потом? Он рассказывал тебе о себе, когда ты его встретила здесь, в городе, возила в лес? Может быть, говорил о себе с кем-нибудь из твоих школьников? С Антониной?

– Ты должна помнить, Кешка вообще-то молчалив, стесняется своей неполноценной, неправильной речи. Впрочем, про Антонину он спросил меня в первую же встречу. Как ни крути, но вообще-то именно ей Кешка обязан своим вторым рождением. Он не боялся ее и на станции она часами о чем-то беседовала с ним, рассказывала, учила его говорить. Благодаря ей в нем снова проснулось что-то человеческое. Не удивительно, что он все время помнил о ней. Но в городе у них что-то не сложилось. Они виделись несколько раз, но, насколько я сумела понять, почти не разговаривали. Подростки…

Мне он тоже кое-что рассказывал, но довольно странные вещи. Как-то, мне показалось, в его рассказах внешние события мешались с внутренними. Слушая его, я не всегда могла отличить, где реальность, где выдумки, или, скорее, работа подсознания, но… Но прогресс у него колоссальный. Причем, похоже, в речи даже меньше, чем в мышлении в целом. Многое он, конечно, вспомнил, но все равно… Мне показалось, что он даже научился читать…

– Я думаю, нам с тобой следует попробовать в этом разобраться… Слишком уж дикая какая-то история получается, – задумчиво говорит Ленка, щурит глаза и закуривает тонкую папироску. Дым вьется нежной спиралькой. Даже ментовка и Демократ ничего не сумели сделать с Ленкиной утонченностью. Что есть, то есть. Я ей завидую.

– Попробуй теперь рассказать мне, – просит Ленка. – Как помнишь, как он говорил, не отделяя внешнее от внутреннего. Пусть это будут просто обрывки. Ты – очень талантливый рассказчик, медиатор. Я попытаюсь через тебя увидеть его глазами. А потом мы вместе попытаемся отыскать самого Кешку.

– С помощью ментовской интуиции?

– Да пошла ты, подруга… Рассказывай!

Глава 8. Побег

(Кешка, 1993 г)

Даже если бы в его распоряжении были слова, все равно невозможно было бы описать ими ЭТО. Но слов не было. Был жар, живущий в середине груди, чуть повыше острой, нависающей над впалым животом косточки. И было еще что-то, скручивающее кишки в тугой, пульсирующий узел. И были сны, в которых происходило, жило и говорило то, чего он не помнил наяву.

Очень трудно решить что-нибудь, когда сам процесс принятия решения тебе неизвестен и непознан тобой. Очень трудно заставить себя усидеть на месте, когда все внутри рвется куда-то бежать, нестись, сломя голову, чтобы ветер обдувал разгоряченное внутренним огнем тело, чтобы, отшатнувшись в испуге, убегали назад деревья и скалы, чтобы что-то менялось вокруг…

Бежать… Это он понял, сумел ухватить бешеным напряжением всех своих умственных сил и вычленил из слепой круговерти чувств, которая сводила его с ума, делала больным и слабым.

Не раз в сумерках он приплывал к острову, почти никогда не пользуясь лодкой и остужая в льдистой осенней воде разгоряченное тело. Поднимался от причала по узкой, крутой тропе, усыпанной опилками, на что-то надеясь, окидывал цепким взглядом покинутый деревянный дом. Все было на месте и ничего не менялось с того хмурого, туманного утра, когда «Нектохета», натужно пыхтя, увезла в Чупу биологов вместе с их скарбом. Опрокинутое продырявленное ведро, забытый на веревке зеленый шерстяной носок, консервная банка с окурками у крыльца, розовый обмылок в выдолбленной колоде под умывальником…

Он опускался на четвереньки и нюхал крыльцо и порог, стараясь уловить знакомые запахи. Осенние дожди смыли их и ничего не осталось. Может быть, острый нюх Друга и сумел бы уловить что-нибудь, но люди – чужие и враждебные для Друга существа и он никогда не появляется на обжитых ими островах.

А кто люди для него – Кешки? Кто он? Человек? Но тогда почему живет отдельно от всех? Что произошло там, в темной глубине полустертых мыслей и воспоминаний?

Несчетное количество раз Кешка, просыпаясь, обхватывал голову руками, стараясь удержать разбегающиеся, как мыши из потревоженного стога, сны. Но сны все равно исчезали, оставляя лишь тоскливое, граничное недоумение. Что-то есть, было. И это что-то спрятано внутри Кешки, живет в нем и приходит по ночам. Но как его поймать? Какие силки можно поставить внутри собственной головы?

* * *

Сквозь щель неплотно задвинутой двери вагона можно было смотреть. Дома сейчас ночи еще совсем светлые; тут – не так. Густо-фиолетовое небо казалось темнее из-за дорожных огней, которых становилось все больше. Высокие и низенькие, они медленно уплывали назад. Высокие венчики долгоногих сочились ярким светом, иногда – уютным и желтым, иногда – холодным, мертвенно-голубым. Где-то под колесами всполохами возникали низенькие синие фонарики и быстро исчезали из поля зрения. Высокие издали походили на чудные цветы с длинными толстыми стеблями, низенькие казались цветами на воде, теми, что быстро уплывают, вкрадчиво прошелестев по борту лодки.

Поезд снова дернулся и медленно, натужно потащился вперед. Кешка во все глаза смотрел на меняющийся за дверью мир. Мимо проплывали невероятно огромные темные сараи, а множество рельсов, сходящихся и расходящихся, напоминали блестящие ручейки густой соленой воды, текущие во время отлива из запутанных черно-зеленых мотков водорослей. Гигантские мотки водорослей были впереди, в их недрах горели, мерцая, разноцветные светляки.

Потом само небо стало угольно-черным, чужим. На нем красовалась чужая, круглая, розовато-желтая луна. Замаслившийся бурьян, столбы, штабеля и заборы отбрасывали причудливые перекрещивающиеся тени. Неясный гул, который чуткое Кешкино ухо уже некоторое время улавливало сквозь грохот колес, стал распадаться на металлические скрежещущие звуки и резкие выкрики.

Вагон сильно тряхнуло, и он встал. Кешка сидел на корточках в наступившей тишине и прислушивался к далекому прибою города. Яркий свет луны плотной полосой прочертил металлическую пыль у его ног.

* * *

Кешка хотел есть. Дома он оставался голодным по нескольку дней, но тогда обильные трапезы обычно предшествовали и чаще всего следовали за вынужденной голодовкой. А теперь он почти четыре дня питался одними черствыми лепешками и здорово проголодался. Постоянное напряжение еще больше растравляло в животе тупую, сосущую, голодную боль.

Чуть пригнувшись, Кешка помедлил у вагона, решаясь. Сортировочная станция ночью безлюдна, но огромное существо города невдалеке глухо ворчало и ворочалось сбоку на бок.

И Кешка направился прямо к нему в логово.

Дыхание города опаляло ночное небо, его багряные отблески то притухали, то снова разгорались. Голод становился все сильнее и постепенно заглушал осторожность, тем более, что разлив рельс оставался пустынным.

Кешка перестал скрываться и перешел на ровный бег, далеко обойдя прозрачный, ярко освещенный кузовок станции, остро пахнувший людьми. В нем никого не было, но от него веяло опасностью. До города оставалось еще несколько километров.

* * *

Вдоль крашеного забора выстроились в ряд большие рундуки со стеклянными спереди стенками. Многие из них были темными, но в нескольких горел свет, а в одном Кешка сразу увидел за стеклом буханки хлеба и пироги.

Хлеб притягивал, голодное брюхо предательски урчало, Кешка не успевал глотать горькую, скапливающуюся во рту слюну.

Кешка сунул руки в карманы и с независимым видом пошел вдоль рундуков, стараясь унять дрожь в коленях. Миновав их ряд, прислонился к забору. В ящике зловонных отбросов энергично копалась худая, глухо урчащая кошка. Кешка, скользнув взглядом по содержимому ящика, увидел кусок заплесневелого хлеба. Оглядевшись, протянул руку и вытащил его. Хлеб оказался тонкой размокшей коркой, выеденной крысами с другой стороны. Кешка не выдержал и в один присест проглотил его. Вкус был отвратительным: корка пропиталась чем-то едким, явно несъедобным. Кешку тут же вывернуло наизнанку. Отдышавшись, он решил еще раз проведать хлебный рундук.

Он снова прошел мимо, вглядываясь в недра хлебного царства. Там, словно пчелиная матка среди сот, сидела толстая румяная тетка. Ее округлые белые руки непрестанно двигались, она сортировала буханки, перекладывая их из одной ячейки хлебных сот в другую, хлопотливо поворачиваясь обтянутым белым фартуком брюшком то в одну, то в другую сторону. В ее улье видимо было очень жарко, стекла изнутри запотели и короткопалая рука с въевшимся в средний палец широким кольцом на мгновение высунулась наружу, пошире открывая дверцу летка. Внимательные темные глазки пробуравили Кешку. Это было плохо. Тянуть больше нельзя. Небо светлело и людей вокруг прибавлялось. Утренние люди смотрели на Кешку внимательнее ночных и это ему не нравилось.

Один из людей заглянул в леток, и, тихо пожужжав, отправился дальше, жуя восхитительную булку. Это было уже выше Кешкиных сил. Он кинулся к широко распахнутому оконцу, протянул длинную руку во влажную глубину, схватил первое попавшееся и побежал прочь. Хлебная матка зашлась в пронзительном визге, заполнив им свой улей и его окрестности.

За штабелем смолистых шпал Кешка бережно вытащил из-за пазухи буханку – круглую, мягкую, кисловато пахнущую. Треснувшая поджаристая корочка топорщилась с одного края веселым разинутым ртом. Кешка отломил горбушку, медленно втянул в себя удушающий запах черного хлеба, откусил большой кусок и, чавкая, принялся старательно его жевать.

* * *

День прошел незаметно. Проснувшись под вечер, Кешка снова пошел на вокзал и долго следил за снующими взад-вперед людьми, пытаясь разобрать, что они делают и в чем состоит их цель. Ничего не понял.

Потом захотел пить, и тут же увидел собаку – немолодую тощую суку, по виду которой он понял, что она тоже озабочена поисками воды. Сука куда-то трусила неровной рысцой, далеко высунув вялый бледный язык, и, покосившись на Кешку через плечо, позволила ему присоединиться к ней. Ее расчесанная спина сочилась сукровицей, и кажется, на ней уже копошились личинки мух, но здесь Кешка ничем не мог ей помочь.

Они дошли до какой-то торчащей из стенки трубы, из которой тоненькой струйкой текла вода. Кешка подождал, пока напьется сука, потом напился сам. Вода сильно отдавала ржавчиной, но была холодной и довольно чистой.

Ближе к вечеру он рискнул присоединиться к копошащейся толпе. Ведь, если приехал в город, надо учиться жить среди людей, так? Сразу же непривычное, неприятное чувство охватило его: совсем близко, и спереди, и сзади, и со всех сторон кто-то шел. Все они по-разному, но сильно пахли и как бы не видели Кешку. Потом стало душно, тоскливо до дурноты.

Кешка спрыгнул на пути и отправился к своему штабелю, думая о спрятанной под ним половине буханки.

Половину буханки, выкопанную из-под штабеля, доедала облезлая сука. Кешка опустился рядом с ней и позволил доесть последние крошки. Он не очень расстроился, все было в общем-то правильно – ведь она позволила ему попить своей воды…

Он посидел немного рядом с собакой, которая все время искоса поглядывала на него, но, кажется, ничего не опасалась. У нее недавно были щенки. Живот, на котором болтались длинные серые соски, был так худ, что казался прилипшим к хребту. С серой морды вопросительно глядели слезящиеся безнадежные глаза. Кешке нечего было ей ответить. Он сам был слишком чужим тут.

Сука ушла. Мальчик свернулся калачиком под штабелем, но сон не шел. Вокзал не нравился Кешке, хотелось уйти отсюда. Но куда? К тому же снова надо было думать о еде…

* * *

– Бедный пацан! Надо думать, с самого начала ему особенно несладко пришлось, – Ленка затянулась сигареткой, украдкой глянула на часы. Видимо, прикидывала, где сейчас находится Демократ. – Как он тогда же не оказался в детприемнике – мне лично непонятно.

– Звериная осторожность, вывезенная с Беломорья. Его тогдашнего надо сравнивать не с городскими детьми-беспризорниками, а с бродячими кошками, собаками, подвальными крысами. Легко ли человеку поймать дикого городского кота? Вот именно. Для этого самому надо быть… ну, я не знаю, Шариковым, что ли… Шариковых – государственных служащих по Кешкину душу не нашлось.

Разумеется, его ловили, когда он воровством добывал еду. Однажды у хлебного ларька избили чуть ли не до полусмерти. Потом он отлеживался в берлоге какого-то околовокзального, гуманистически настроенного бомжа, который представился ему как дядя Блин. Этот Блин как-то научил Кешку самым основам городской бездомной жизни, а потом – внезапно помер прямо у мальчика на руках, выпив вместо водки какого-то суррогата. В те годы, как ты помнишь, его было едва ли не больше, чем настоящего спиртного.

Кешка каким-то диковинным, языческим образом захоронил дядю Блина в том же подвале, в котором они жили. Думаю, что твои собратья-оперативники, обнаружив впоследствии труп и встретившись с Кешкиными представлениями о похоронных обрядах, немало поломали себе голову: что бы это значило? Не действовала ли здесь какая-то секта?

После смерти наставника Кешка решительно покинул окрестности Московского вокзала и переселился в исторический центр города…

Глава 9. Кошачье счастье

(Вадим, 1996 год)

С некоторых пор Вадим терпеть не мог слово «рефлексия». Оно представлялось ему похожим на огромного рака с разноразмерными клешнями, которыми тот стремится грубо отхватить что-то мяконькое, тонкое, беззащитное. От самой ассоциации тоже ощутимо мутило, а самым противным казались даже не опасные клешни, а маленькие выпученные глаза на стебельках, которые гибко вращались и целлулоидно поблескивали в полутьме.

За окном второй час подряд с унылой безнадежностью падают мокрые крупные хлопья ноябрьского снега. Если смотреть из окна наверх, то на фоне неба хлопья кажутся черными. Как будто бы там, наверху, сгорело что-то очень большое, и теперь вниз хлопьями сыплется влажная сажа. Открыв форточку, можно послушать, как снег, падая, тихо шуршит. Вместе с шуршанием в форточку вползает тяжелый холодный воздух и почему-то запах огурцов. Полосатый Скотт встает на подоконнике на задние лапы, нюхает огурцовый снег и царапает когтями оконную раму.

Сквозь танец снежинок мерещится гибкая танцующая фигурка. Об этом думать нельзя.

За стеклом книжных полок тускло проблескивают корешки книг, пушистый плед свернулся на кресле-качалке, словно еще одна, клетчатая, кошка, над серебряным подстаканником благородно чернеет крепчайшая заварка и поднимается едва заметный дымок.

Главное, это убедить себя , что во всем этом есть какой-то смысл. Пусть он не слишком очевиден сейчас, в данную конкретную минуту, но вообще-то он, безусловно, имеется. И будет отыскан, возвращен, помещен в отведенное место, снабжен соответствующей биркой…

Мужчины не воют и не бьются в истерике. Тем более, что никакого повода для истерики на горизонте не наблюдается. Серый треугольный нос Скотта энергично двигается из стороны в сторону, мощные полупрозрачные когти шелушат старую краску. В осеннем снеге он предчувствует мартовскую круговерть. Зима для него – всего лишь прелюдия к весенним безумствам. Ежедневный двадцатичасовой сон на пуфике в прихожей – накопление сил перед решающим броском, где каждый день решается гамлетовский вопрос, и гибель отделена от победы всего лишь минутами спрессованного в вечность экстаза. Если Скотту опять повезет, и он переживет грядущую через полгода весну, то, истерзанный, но торжествующий, он снова приползет к знакомым дверям, залижет раны, сожрет четыре банки «вискаса» и гордо возляжет на свой пуфик, в клочья изодранный когтями. Счастливец!

* * *

Отвернувшись от окна, Вадим поднял трубку и по памяти набрал номер. Многие ровесники жалуются на память, мол, стали все забывать. Вадиму пока везет – он все помнит. Но – везение ли это? Не лучше ли тем, кто может – забыть? Прочь, проклятая клешнястая рефлексия!

Голос в трубке молодой и наигранно энергичный, похожий на только что испеченный дрожжевой пирожок. Интересно, от чего его оторвали? Кроссворд? Телевизор? Девушка?

– Ну, что там у нас?

– Я все проверил, Вадим Викторович. Папки точно взял кто-то из своих. Иначе – невозможно. Днем, часов до пяти-шести там постоянно толчется народ. Когда в классе никого нет, он заперт. Чтобы взять ключ, нужно зайти в учительскую. Даже если сделать слепок – чужого человека, открывающего класс, всегда заметят. Завхоз посмотрела по своим записям: в ближайшее время в кабинете истории не работал ни сантехник, ни электрик, не делали ремонта – вообще никого со стороны не было. Черный ход всегда заперт. Парадная дверь ведет в холл. С него видны обе лестницы. Туда же выходит каморка сторожа. Я вам все покажу, у меня есть план. Старик ночной сторож – бывший военный, тоже свой, до выхода на пенсию много лет работал в этой же школе военруком. Пьет умеренно и никогда – в рабочее время (все опрошенные подтвердили информацию). Страдает бессонницей. По ночам дежурит вместе со старым брехливым фокстерьером. На меня собачонка лаяла все время нашего разговора, я чуть не оглох. Бывший военрук решительно утверждает, что незаметно попасть в школу вечером или ночью – невозможно. Конечно, в принципе возможно все, но я лично ему поверил, потому что выдумку подобной сложности (учитывая фокстерьера) нелегко себе представить. Проще предположить, что папки у всех глазах взял «свой» человек…

– Но кому они понадобились? Твои предположения?

– Пока никаких, Вадим Викторович. Только одно… скажите, сама учительница не могла сделать такой ход, чтобы отвлечь от себя внимание, направить по ложному следу?

– Нет!… Хотя… Пожалуй, это тоже надо обдумать. Этим я займусь сам… А что с мальчиком?

– Ни-че-го. Как в воду канул. Увы! Жизнь на улицах мегаполиса опасна, скорее всего, его уже нет в живых. Он слишком экзотичен, чтобы где-нибудь не засветиться. Но… никаких следов. Я думаю, эту ниточку следует считать безнадежно оборванной…

– Наши коллеги из Могилева уже извещены об этом?

– Извещены и очень расстроены.

– Ну что ж, – вздохнул Вадим. – Продолжаем работать.

Скотт поднялся на задние лапы, передние поставил на колени к хозяину. На его усатой морде было отчетливо и незамысловато написано: меня пора кормить!

– Ну как тебе не позавидовать! – вздохнул Вадим и послушно направился в кухню.

Хроника обороны Могилева

(1941 год)

Страничка из исчезнувших папок Анжелики Андреевны

25 июня. Немцы впервые бомбят город.

1 июля. В лесу западнее города, в штабе Западного фронта, состоялось совещание с участием маршалов Ворошилова К.Е. и Шапошникова Б.М., где был принят план обороны города. Согласно плану началось строительство, с помощью местного населения, инженерных оборонительных сооружений.

До 10 июля немцы особой активности здесь не проявляли, хотя еще 2 июля 3-я танковая дивизия вермахта вышла к Днепру, а через два дня первые танки 4-й дивизии появились в Быхове.

11 июля. Утром передовые отряды 4-й немецкой танковой дивизии и 10-й моторизованной дивизии 46-го танкового корпуса форсировали Днепр у д. Боркалабово и захватили плацдарм.. Одновременно высажен немецкий десант у д. Костинка и д. Махово. После непродолжительного боя с отрядом 747 и 507 стрелковых полков немцы заняли д. Следюки и д. Сидоровичи. Немецкие танки двинулись по шоссе в сторону Могилева и по проселочным дорогам в сторону Чаус. В тот же день немецкая 17-я танковая дивизия и 29-я моторизованная дивизия беспрепятственно форсировали Днепр между Шкловом и Копысем и двинулись на Горки. Немцами занят Шклов.

От Шклова до Могилева 30 км на юг по железной дороге.

Бои на подступах к городу

13 июля. Немцы захватили Витебск. Т.е. фактически немцы вышли на меридиан Могилева. От Витебска на Юг идет к городу шоссе.

15 июля. Немецкие танки появились в Чаусах (40 км восточнее Могилева), где на ж/д станции разгромили все еще прибывающие эшелоны 172-й и 110-й стрелковой дивизий. (Которые должны были оборонять город) Утром получен приказ командира корпуса на отход 172-й дивизии из города. Вечером, на совещании у командира дивизии принято решение продолжать оборону города.

Т.е немцы окружили город с Севера и Востока

16 июля. Немцы заняли Кричев и Смоленск.

Т.е. город полностью окружен, немцы продвинулись на восток до 150 км (Смоленск на северо-востоке и Кричев – до 100 км на юго-восток) от Могилева.

19 июля. Немцами захвачен Гомель (Южнее Могилева)

Фактически с 10 до 20 июля блокировав город, немцы переправляли свои танковые и моторизованные части через Днепр севернее и южнее города . Пехотные дивизии подошли к 22 июля и начали штурм.

Бои за город:

22 июля. У д. Боркалабово форсировала Днепр немецкая 78-я пехотная дивизия и при поддержке 3-й танковой дивизии и начала наступление на север вдоль шоссе Гомель-Могилев. 747-й СП ведет бои за Луполовский аэродром и Днепровский мост. Ночью с советских самолетов в район аэродрома на парашютах были выброшены боеприпасы для 172-й дивизии.

23 июля. На рассвете 78-я пехотная дивизия немцев заняла деревни Тараново и Новый Любуж к востоку от Могилева. 388-й сп отошел в район фабрики искусственного волокна.С самолетов для защитников города сброшены боеприпасы в район 7-го кирпичного завода. На участке сводного полка немцы заняли коммуну №2, д. Городщина и вышли к вокзалу. 747-й сп и два дивизиона 601-го гап оттеснены противником к станции Луполово.

24 июля. Немцы захватили предместье Карабановка.

25 июля. 388-й сп ведет бои в районе фабрики искусственного волокна, сводный полк в районе вокзала. К вечеру немцы блокировали подход к мосту через Днепр. 514-й сп прорывается из района Любуж-Шапчицы на северо-запад, но у д. Черневка Шкловского района снова попадает в окружение мотопехоты и танков противника и, не имея боеприпасов, вынужден сдаться. Вечером в штабе 172-й дивизии состоялось совещание и принято решение о прорыве из окружения на запад от Могилева, в лесной массив около деревни Тишовка .Вечером был убит немецкими диверсантами командир 388-го сп полковник Кутепов С.Ф. В 24-00 начался прорыв из Могилева остатков 388-го сп, 394-го сп и штабных частей 172-й дивизии. Во время прорыва погиб командир 340-го артполка полковник Мазалов И.С. Ночью саперами отдельного отряда заграждения взорван Днепровский мост.

26 июля. Сводный полк ведет бои в районе завода «Возрождение» и Дома Советов. Вечером немцы заняли район драмтеатра. Днем немцы обнаруживают на ржаном поле около д.Новоселки остатки 394-го сп и, окружив, уничтожают его. В бою гибнет командир полка полковник Слепокуров Я.С. 747-й сп прорывает кольцо окружения в районе станции Луполово и с боями прорывается к д.Сухари, где расположен штаб 61-го корпуса.

27 июля. Остатки сводного полка ведут бои на станции Могилев-3 , а ночью по северо-восточной окраине прорываются, через колхоз «Коминтерн», в лес южнее д. Полыковичи. Город полностью в руках немцев.

В боях за город принимали участие и практически все погибли:

Из 16 тысяч воинов Красной армии, принимавших непосредственное участие в обороне Могилева, к 26 июля, дню прорыва из окружения, в строю оставалось несколько тысяч. Большая часть их погибла при прорыве или чуть позже попала в плен. На соединение с Красной Армией вышли всего несколько сотен бойцов и командиров, в основном из состава 747-го и сводного полков. А большинство так и осталось лежать в безымянных могилах на могилевской земле. Честь им и слава. И вечная память!

Глава 10

(Кешка, 1993 год)

После смерти Блина Кешка в подвал не возвращался. Наоборот, даже квартал тот обходил стороной, как обходят звери место разоренного логова.

Голодал, холодал. Ни то, ни другое не было ему особенно в тягость – привык. Страшило другое – одиночество. Чудно, если подумать: в лесу, в море Кешка себя одиноким не чувствовал, а в Городе, где от людей не протолкнуться, и уж во всяком случае никуда не деться от их душного, нечистого запаха, – одиночество.

Разом позабыв блиновскую науку, ночевал в парках, садах, на деревьях в развилке – безопасно, в кучах опавших листьев – тепло и вкусно пахнет ушедшим, нещедрым летом. На одной из помоек раздобыл замасленную и тяжелую, но очень теплую куртку. Два дня боролся с отвращением, а потом привык к чужому затхлому запаху, который исходил от куртки, перестал замечать его. Тепло дороже.

Холодно в Городе. От каменных стен, от мостовых, от железных столбов и движущихся железных коробок веет морозом, опасностью, нежитью. И люди по большинству какие-то не совсем живые, замороженные. Смотрят, а не видят, слушают, а не слышат, идут куда-то, словно муравьи по своим тропинкам, а встань на дороге, обойдут не глядя, глаза не подняв. Только маленькие – другие. Тычут пальчиками, глазенками зыркают, лепечут чего-то… Ну, да они сами не ходят. Их взрослые за руку волокут, не дают с тропинки сойти. Другая жизнь. Непонятная. Опасная.

И еще есть момент. Может, самый страшный. Его Кешка просек не сразу, а у Блина спросить не успел. Город – он нигде не кончается. Как-то раз всю ночь Кешка шел, а потом и бежал по безлюдным улицам, ориентируясь по Звезде, чтоб не сбиться с направления, и везде видел только каменные громады, встающие на его пути одна за одной. И переплетенье железных веревок между ними. Скалы, источенные ветром и временем, неправдоподобно похожие одна на другую, заселенные городскими людьми-муравьями. Когда небо по левую руку зарозовело полосатым морозным рассветом, Кешка не выдержал, сдался, повернул назад, понесся изо всех сил, торопясь до света покинуть незнакомые места. Когда оказался среди знакомых улиц-ущелий, присел в закутке, отдышался, сделал вывод: выйти из Города нельзя. Одна мысль удержала от тоскливого безнадежного воя: выйти нельзя, но можно уехать на большой железной коробке-поезде, которая быстро бегает по железным полоскам-рельсам. Где в случае чего отыскать поезд, Кешка знал. Это утешало, да что там – спасало от отчаяния.

И еще одна догадка. Не страшная, забавная, даже в чем-то согревающая озябшую кешкину душу. Город, как и прошлый кешкин мир, стоял на островах. Островов было много, и все они были плотно упакованы в каменную одежку. Протоки между ними были узкими, грязными и совсем неглубокими, как определил Кешка наметанным глазом. Между собой острова соединялись… мостами – с трудом вспомнил слово, слышанное от Блина, но так и не наполненное при его жизни содержанием. Сперва Кешка боялся идти по мосту, хотя и хотелось перебраться на тот берег, взглянуть – что там. Хотел даже отойти от тропы, броситься в воду, переплыть. Так казалось безопасней. Потом перерешил – вон все люди идут, и никто не боится. Чего же ему-то? Двинулся крадучись, держась по краю, в случае чего – перемахнуть через огородку и в воду. Вода – черная, грязная и холодная, но своя, понятная – не выдаст, укроет. Но ничего не происходило, мост стоял крепко, никто не обращал на Кешку никакого внимания, и он осмелел: пошел вдоль протоки, переходя с берега на берег по каждому встреченному мосту, а на третьем или четвертом по счету даже остановился, перегнулся через оградку и плюнул вниз, стараясь попасть в медленно плывущую пузатую оранжевую банку. Не попал, но сам собой загордился. Экий я смелый. Но тут протока влилась в другую, не в пример шире и просторней. Посреди ее даже какие-то барашки под порывистым осенним ветром кучерявились. Кешка даже вздохнул легко, полной грудью, как в путанице улиц-ущелий не дышалось, и запах какой-то отдаленно знакомый почудился – морским простором откуда-то повеяло. И тут увидел – над всем этим водным богатством повисли – ну конечно, тоже мосты, но какие… Огромные железные чудовища на кривых хищных лапах, и брюхи их отражаются в быстро текущей воде (прилив, что ли? – мимоходом подумал Кешка). Нет, на эти не полезу – быстро решил он. – Или полезу, но потом, – смягчил тутже, оставил путь для продолжения исследований. – На сегодня хватит. По берегу узкой протоки нырнул обратно, почувствовал дрожь от только что увиденного. Огляделся в поисках убежища, и сразу же увидел направо через протоку шикарный лес без подлеска, с огромными черными деревьями, которые с достоинством кутались в лохмотья летнего наряда. Прикинул, как удобнее попасть в лес. Мост есть, но уже за лесом, и там – ограда и люди. Ограда – это от «оградить». Коз и овец здесь нет, как нет и огородов. Значит, оградить от него, от Кешки.

– Шалишь! – усмехнулся Кешка, привычным движением скатал куртку и ботинки в тугой узел, пристроил на голове, подвязал тесемку и неслышно сполз в воду. Плыть почти не пришлось, хотя дно оставляло желать много лучшего, и если бы не привычка ощупывать поверхность ступней, Кешка сто раз успел бы располосовать ноги обо всю ту дрянь, которую городские люди бросают в свои протоки. Уже выбравшись на некрутой спуск, Кешка поймал обалдевший взгляд случайного прохожего с той стороны протоки и, чтобы не привлекать излишнего внимания, встряхнулся и быстро скрылся между деревьями. Теплившаяся было надежда на костер быстро угасла, потому что все дрова вместе с подлеском городские люди, по-видимому, тутже утаскивали для своих нужд, но деревья вроде бы оправдывали ожидания – их старые сучья имели множество удобных, сулящих относительную безопасность развилок. Людей в лесу почти не было. Пробежав несколько кругов по тропинкам и достаточно согревшись, Кешка накинул сухую куртку, привычно взял в зубы шнурочный узел, перекинул ботинки за спину, обхватил руками ствол и, нащупывая опору босыми ногами, полез на ближайшее подходящее дерево, предвкушая приятный и безопасный отдых, а после рассвета новое и более подробное знакомство с необыкновенным и в чем-то родным ландшафтом. Голод почти не мучил Кешку, потому что утром он нашел в помойке большой, совершенно не заплесневелый кусок хлеба, и половинку странного, полосатого, съедобного изнутри мячика. Названия его Кешка не знал, но о съедобности догадался давно. Черноволосые люди с грачьими голосами сидели на улицах возле кучи таких полосатых (встречались еще желтые, но они Кешке на помойках пока не попадались) мячиков, и отдавали их прохожим в обмен на то, что Блин называл деньгами. Прохожие уносили их с собой, и Кешка долго думал, что они как-то играют в них дома со своими детенышами. Но однажды несколько молодых веселых людей на глазах у Кешки попросили у черноволосого нож, разрезали мячик на большие ломти (внутри он оказался розово-красным) и принялись уплетать их, смеясь и обливаясь соком. После этого Кешка всегда подбирал на помойке обломки мячиков. Иногда они были кислыми и несъедобными, но чаще – сладкими и очень вкусными.

Кешка не успел долезть и до середины пути от земли до вожделенной развилки, когда сонную, укутанную в осеннюю морось тишину леса разорвал переливчатый, срывающийся на высоких тонах свисток. Кешка мгновенно оттолкнулся от ствола и спрыгнул на землю, мягко приземлившись на все четыре конечности. Голова дернулась вперед от перекатившихся и гулко бумкнувших об землю ботинок. Разжав занывшие у корней зубы, и не поднимаясь с карачек (в таком положении он менее заметен), Кешка вздернул голову и огляделся. По дорожке прямо к нему полушел, полубежал немолодой усатый мужик.

– Ты чего это, а? Ты чего это вздумал, а? – говорил он на ходу.

Настоящей опасностью от мужика не пахло. Кешка приободрился, выпрямился, и, не особенно торопясь, обул башмаки.

– Ты чего это на дерево полез? – растерянно спросил подошедший вплотную мужик. – Нельзя же.

– Ночевать, – помедлив, сказал Кешка. Слова по-прежнему давались ему с трудом. Чтобы произнести их, приходилось делать над собой усилие и помогать губам и языку всем телом.

– Дубина ты стоеросовая, – вздохнул мужик, внимательно оглядывая Кешку. – Кто ж это на деревьях ночует! Ты откуда сбежал-то? Из интерната, небось?

Еще помедлив, Кешка кивнул головой. Он не знал, что такое интернат, но объяснить мужику настоящее положение вещей не мог, не чувствовал себя готовым к этому.

– Ты это зря, – внушительно сказал мужик. – Там, конечно, не сахар, но все равно… Кормят там, и крыша. Возвращайся. Сам, на улице, не проживешь. Умом-то тебя Бог обидел, по всему видно. Как вернуться-то, куда, знаешь?

Кешка снова кивнул. Разговаривать с мужиком оказалось неожиданно легко, он явно не таил зла, а, наоборот, судя по всему, давал Кешке какой-то дельный, по его мужиковскому мнению, совет. При таком раскладе Кешка непрочь был поговорить еще. Хотя ночевка на дереве явно накрылась. Непонятно, почему.

– Ну вот и топай туда, – решительно сказал мужик. – Да скорее, пока совсем не стемнело. А то не найдешь после. Да и у вас закроют. Иди, иди, – увещевающе повторил он и махнул рукой в сторону выхода. – В интернате тепло, светло, жрать дают. Там жить будешь, а здесь – пропадешь ни за что. Ты хоть и придурок, а тоже ведь – душа. Иди, Бог с тобой…

Кешка не увидел никаких резонов спорить, да и возможности у него такой не было, а потому послушно потопал в указанном мужиком направлении.

И на ночь устроился вовсе даже неплохо. Густющие кусты росли на огромной ухоженной поляне. В кустах – вроде шалаша охотничьего, а посреди его – лавка. Спать на ней тепло, от земли не дует. А самое чудное – посреди поляны горит костер. Поначалу Кешка хоть и хотел, но подойти боялся, больно место открытое, в случае чего и бежать не поймешь куда. Но смотрел из своих кустов час, другой, третий, задремывал и просыпался раз пять – никто к костру не подходит, никто в него дров не кладет, а он горит себе и горит, как ни в чем не бывало. С вечера еще люди были. Постоят шагах в пяти, поглазеют и отойдут. Вроде и не греются, не поймешь чего. Потом стемнело – вовсе никого. Тут и Кешка отважился. Уж больно по огню в городской хмари соскучился, намерзся изнутри. Прошел сначала вдоль стенки каменной, в тени, потом боком-боком стал к огню подбираться. Подобрался чуть не вплотную, согрелся. И от жара, и от волнения. Костер странный, дров в нем и вовсе нет, идет пламя из какой-то трубы, а что в ней – не разберешь. Никто не бежит, не свистит – нет никого. Кешка расслабился, сел на теплую каменную плиту, обхватил руками колени, скинул куртку – пусть одежка попарит, просохнет, задумался, вспомнил родную избушку, очаг в ней…

В чем суть его, Кешкиного пребывания здесь, в Городе, в месте, где все чуждо, непонятно и опасно для него? Что он здесь делает?

«Узнать» – возникло отдельное, окрашенное в рассветные тона слово, повисло перед глазами, покачалось, слегка взмахивая полупрозрачными крылышками, как бабочка в летний выморочно-жаркий день, когда не хочется уходить с берега лесного озерца, а огромный розово-лиловый язык Друга словно не помещается в зияющую жарко малиновым светом пасть… «Узнать» – Кешка покатал слово на языке, сравнил с возникшей картинкой, сделал вывод: «Узнать – это хорошо.» Так Кешка думал. Почти также думал Друг, но Кешка не знал об этом.

Согревшись, вернулся на укрытую в кустах скамейку, заснул, видя сквозь сплетенье ветвей одинокую звезду. Спал хорошо, хотя и просыпался по лесной привычке каждые четверть часа. Но это не мешало. Так он спал всегда, сколько себя помнил. А помнил немногое. И теперь уже знал об этом.

Проснулся как всегда на рассвете, чувствуя себя отдохнувшим, с удовольствием погрелся у давешнего костра (когда же он погаснет-то? – и не хотелось этого вовсе, а все же точило любопытство), и понял, что нуждается в отдыхе, в осмыслении всего накопленного, и случайно натолкнулся на то место, где этот отдых будет если не безопасным, то, по крайней мере, комфортным.

В кустах на поляне прожил Кешка несколько дней. Днем, когда по поляне бродили непонятно чем занятые люди, он промышлял съестное (одно неудобство – ближайшая к поляне уловистая помойка находилась весьма далеко, но привыкшего к лесной охотничьей жизни Кешку не смущали городские расстояния), потом, наевшись, а иногда и прихватив что-нибудь на вечер, возвращался «к себе», и завернувшись в куртку, укладывался спать, если, конечно, скамейка не была занята какой-нибудь компанией.

На компании Кешка не злился, а терпеливо ожидал поодаль, карауля свою выгоду, завещанную ему многомудрым Блином. Кроме бутылок (их Кешка сдавал в ларек, но полученные деньги тратить не решался и складывал в карман куртки, потому что не очень улавливал закономерности их обмена на сласти и булки. Во время их совместного бытия Блин всегда делал это сам, а считать, и тем более читать, Кешка, разумеется, не умел) от компаний зачастую оставалось что-нибудь съестное и очень вкусное, например, огрызок небольшой булки, политой красным соусом, внутри которой иногда лежал очень вкусный кусок необыкновенно мягкого, как будто уже прожеванного мяса. Иногда Кешку даже чем-нибудь угощали. Он никогда не отказывался, но всегда подходил к скамейке с подветренной стороны (чтобы люди не учуяли и не запомнили его запаха) и останавливался на расстоянии, достаточном для того, чтобы успеть удрать в каком-нибудь непредвиденном случае. Он даже начал подозревать, что непонятное слово «придурок» – это еще одно его имя, потому что совсем разные люди не раз обращались с этим словом именно к нему. Не видя в таинственном слове ничего дурного, он охотно откликался, что вызывало явную радость и одобрение в рядах посетителей скамейки. Материально одобрение выражалось в лишнем оставленном на скамейке куске или даже в нескольких глотках невкусной, но приятно согревающей жидкости, которые оставлялись в бутылке специально для Кешки.

К ночи поляна окончательно пустела и тогда Кешка просыпался, подъедал дневные запасы, а потом грелся у костра, смотрел на звезды и думал. Думал о том, что он уже успел узнать и понять в Городе.

Слов у Кешки пока было совсем мало, и все его мысли ворочались в голове в виде цветных, звучащих и слабо мерцающих конгломератов, с которыми он сам управлялся с большим трудом. Многие (почти все) мысли основывались на позабытом им опыте детства, и оттого представлялись сознанию мальчика незнакомыми зверями, медленно и жутковато всплывающими из темных и таинственных морских глубин. Сам мозг его был подобен глубокому океану, в котором он видел только поверхность, и только на поверхности мог жить и дышать. В принципе, таков мозг всех людей, но Кешка, разумеется, не мог знать об этом.

Ночи становились холоднее, и хотя Кешка пока еще не особо мерз, он понимал, что надвигается зима. Как-то на одной из помоек он повстречал дедка с авоськой в руке, который копался в мусоре толстой, хорошо оструганной палкой с гвоздем на конце. Дедок в клетчатом пальто долго разглядывал Кешку подслеповатыми, но добрыми и внимательными глазами, а потом спросил, шепелявя и пуская пузыри с правого, как-то неловко опущенного угла рта (присмотревшись, Кешка заметил неловкость всей правой стороны дедка, и палку он держал в левой руке…):

– Нора-то на зиму у тебя есть?

– Не-ет, – Кешка неуверенно покачал головой, прикидывая, что же может считаться норой в Городе. А может быть, она у него есть?

– Ищи, милай, ищи, – дедок перекинул палку в бессильную правую руку и назидательно потряс скрюченным пальцем перед Кешкиным носом. – Без норы у нас в северной столице зиму не прожить. Понял, что говорю-то? Зовут-то тебя как?

– Кешка, – сказал Кешка и, подумав, добавил. – Придурок.

– Эк как! – дедок огорченно покачал головой и в сердцах шуранул палкой в помойном баке. Тощая полосатая кошка прыснула из-под ржавой кромки. – Но ты, Кешка, все равно ищи, ищи. Схорониться надо, понимаешь? – дед сделал свободной рукой такое движение, как будто не то плывет, не то заползает куда-то. – Холода пережить.

– Зима. Да, – сказал Кешка, желая принять участие в разговоре.

– Вот-вот, – обрадовался дедок. – Понял, значит? Молодец! Тебе бы скооперироваться с кем. Ты вроде парень-то здоровый, сильный. Может и сгодился бы кому. В струю какую вышел. Я-то стар уже, кое-как себя могу прокормить, а тебе с меня толку чуть. Тебя бы к молодым, бритым… Ты, знаешь, чего? Ты где кантуешься-то? Живешь где?

– Где костер, – сказал Кешка, подумав, что дедку, наверное, негде жить, а лавку в кусты можно и еще одну приволочь.

– Какой костер? – удивился дедок и тут же захихикал, хлопнув себя ладонью по шафранно-желтому лбу. – Ну, бывает же!.. Так вот, милай, послушай деда – там в холода не проживешь. Хорошо еще, сейчас осень стоит божеская, затяжная… В тот год осенняя погода стояла долго на дворе, зимы ждала, ждала природа… – вдруг сказал он каким-то новым, воющим голосом, и тутже снова перешел на обычный. – А ты вот чего сделай. Ходи вдоль ларьков, да на вокзалах, будто гуляешь, а сам по сторонам смотри. Может, и приглядит тебя кто. Я тебе сейчас пару мест скажу… Ты адреса-то понимаешь?

Кешка помотал головой. Дедок, вначале показавшийся забавным, начинал надоедать ему. Однако раздражения Кешка не испытывал.

– Вон, – сказал он, указывая на блеснувший в баке коричневый стеклянный бок. Дедок нагнулся, приглядываясь, а Кешка тем временем отступил назад и мягко и бесшумно растворился в серой мороси наступающего осеннего дня.

На следующий день он закончил осмотр окрестностей и как бы параллельно, сами собой исчерпались темы для ночных размышлений. Почти без страха поднимался теперь Кешка на крутобокие широкие мосты, с высоты смотрел, как разбивались об их каменные и железные ноги коричневые водяные струи. Одного не мог понять – вода всегда текла в одну сторону и пахла морем. Прилив и отлив исключались. Что же тогда? Всем чутьем выросшего на морском берегу существа Кешка знал: то, что течет внизу под мостом – не река, точнее не просто река. Как понять?

Можно было просто пойти по берегу в ту сторону, откуда пахло морем. Он обязательно сделает это, но сейчас существовали задачи более неотложные: надо было искать нору.

Попрощавшись с неугасимым костром, как с живым существом, Кешка отправился назад вдоль уже знакомой протоки. Отыскал знакомые улицы, почти обрадовался им, отыскал и свою котомку в нише за водосточной трубой. Все было цело, только нож слегка покрылся ржавчиной от сырости. Кешка отчистил его на ближайшем булыжнике и задумался о конкретном, насущном. Именно сейчас ему очень не хватало Блина. Может быть, вернуться в подвал? При мысли об этом Кешка по-звериному передернулся. Но есть же и другие подвалы… А в них живут другие Блины?

Мир Города снова требовал от Кешки практических знаний, исследования, накопления информации. Встряхнувшись и перекинув за спину котомку, Кешка бодро зашагал вперед.

Дальнейшие действия, предпринимаемые Кешкой в течении некоторого времени, можно было назвать весьма просто: он узнавал.

Узнавал все, что мог узнать, используя свой скудный словарный запас, никак не организованную память и весьма низкую способность к адекватному практическому общению с другими людьми.

Само по себе добывание пищи больше не представляло для него проблемы, но боли в животе и расстройства желудка мучили его все чаще. Он догадывался о том, что все его недомогания – следствие непривычной, холодной и некачественной пищи, но не знал, как изменить ситуацию.

Память же его представляла собой явление в чем-то уникальное. Очень немногое из того, что Кешка видел и слышал в Городе, он мог понять и, как следствие этого, сознательно запомнить. Но, с другой стороны, громадные незаполненные кладовые его цепкой лесной наблюдательности улавливали тончайшие оттенки происходящего, недоступные пресыщенным информацией городским людям. Все это, непознанное и непереработанное, но увиденное, услышанное, почувствованное и унюханное, невредимо опускалось на дно океана Кешкиных мозгов, почти не колебля поверхности, и там накапливалось, суля совершенно непредвиденные неожиданности в будущем.

Люди слишком редко общались с ним, чтобы он мог позволить себе забыть хоть что-нибудь из того, что они ему говорили. Все советы Блина слышались в его памяти так, словно были произнесены вчера. Слова клетчатого перекошенного дедка тоже были восприняты Кешкой как руководство к действию. Искать нору. Нора в лесу – это понятно. Но что такое «нора» в Городе?

Довольно быстро Кешке удалось вычислить то, что больше всего напоминало городские норы. Ежедневно сразу после рассвета большое количество людей спускалось по ступенькам куда-то под землю в длинные не просматриваемые с поверхности коридоры. Другие люди в это же время выходили оттуда, поднимались наверх и отправлялись куда-то по своим делам. Вместе с людьми поднимался на поверхность теплый ветер, пахнущий резиной и железными коробками. Все это продолжалось до самого конца человеческого дня, а потом прекращалось и всю ночь подземные коридоры оставались гулкими и пустыми, и даже ветер вроде бы как-то затихал и укладывался спать.

Все это выглядело крайне любопытным и вместе с тем опасным. Загадочным оставалось главное: что делали люди в подземных коридорах? Они там жили? Кое какие Кешкины наблюдения вроде бы подтверждали этот вывод. Наблюдая несколько дней подряд за одним таким входом под землю, он обнаружил что в одно и то же время из него выходят люди, которых он уже видел здесь вчера и позавчера. Получалось, что они живут под землей, и утром выходят в наземный мир… Но люди Города живут в больших каменных домах – это Кешка усвоил твердо. Есть еще и подземные люди?

Поверить в существование таких людей Кешке было легко – мало ли странностей в Городе – но сразу же возникал вопрос: как подземные люди отнесутся к появлению среди них, на их подземной территории чужака, его, Кешки?

Понаблюдав еще и убедившись, что подземных людей слишком много и вряд ли они все знают друг друга в лицо или хотя бы по запаху, Кешка отважился вступить на ступеньки, ведущие в подземный мир. Запахи, доносящиеся оттуда, были и успокаивающими и пугающими одновременно – пахло едой, мочой, опилками, резиной, железными коробками, и еще чем-то таким, специфически подземным. Было и еще одно: кешкины развитые одинокой лесной жизнью чувства улавливали какие-то странные подземные шумы и сотрясения, как будто бы под землей жили и передвигались невиданно огромные звери.

Говоря откровенно, подземная нора здорово напоминала ловушку, и если бы не количество людей, безбоязненно входивших туда и поднимавшихся наверх, Кешка ни за что не решился бы туда сунуться.

Внизу было отменно интересно. Кешка сразу же нашел небольшой каменный приступочек, уселся на него, обхватив руками колени и стараясь стать как можно меньше и незаметней, и принялся наблюдать. В подземном коридоре было светло, тепло и сухо. Запахи, как и во всех местах скопления людей, были раздражающе острыми, но Кешка уже привыкал к этому неизбежному злу и потому – терпел.

Люди меняли разные вещи на разноцветные бумажки-деньги. Это было захватывающе интересным (Кешка страшно хотел бы научиться этому, тем более, что бумажки, которые он выменял на бутылки, все еще лежали в кармане куртки), но увы, совершенно непонятным. Еще несколько людей, прислонившись к стене, дергали проволоку, натянутую на деревянные ящики с ручкой и пели протяжными голосами. Их песни нравились Кешке меньше, чем зимние песни Друга, но все же слушать их было приятно. Перед людьми стояла картонная коробка, в которую некоторые из проходящих бросали все те же деньги. У нескольких людей, стоящих на ступеньках у выхода, высовывались из-за пазухи котячьи и щенячьи мордочки с молочными, еще не проясневшими глазами. Подумав, Кешка решил, что и они хотят на что-то обменять маленьких зверьков.

– Обмен занимает в жизни людей очень большое место, – задержался на поверхности сознания первый из сделанных Кешкой выводов.

Осень словно приклеилась к Городу, легла на него, придавив душным, моросным боком, и не желала уходить. Даже Кешка, привыкший к северным долгим ночам, устал от нерождающихся тусклых дней, не освещенных где-то залеживающимся, словно простудившимся солнцем. Не хотелось просыпаться, не хотелось никуда идти, не хотелось даже есть и пить. Город, и без того казавшийся Кешке больным и некрасивым, совсем потерял свою сумрачную привлекательность и жался и сопливился, зияя облупившимися стенами, как расковыренная болячка.

Почти все время теперь Кешка проводил в подземном городе. Он научился проникать в него, пробегая мимо тетки в стеклянной коробочке и быстро скатываясь вниз по ступеням движущейся лестницы (сначала Кешка почти до крика испугался ее, но быстро привык и теперь находил весьма интересной, хотя и непонятной. Кто же сидит там внутри и все время ее крутит? Кешка пытался заглянуть во все щелки, но так никого и не увидел). Тетки реагировали на Кешкины пробежки до странности вяло, чаще всего попросту отводили глаза, словно не замечая. Иногда рядом с тетками стояли мужики в серой одежде, с черными палками в руках. Тогда Кешка предпочитал не рисковать и ждал, пока тетка останется одна, или неторопливо трусил к другому входу в подземный город.

В подземном городе было тепло, красиво и интересно. Кешка долго не доверял себе, но в конце концов вынужден был признать, что вся эта путаница коридоров, комнат, лестниц и полян устроена вовсе не для жилья, а для того, чтобы люди могли ездить в подземных поездах, которые со страшным грохотом вылетали из огромных черных нор, сверкали жутковатыми фарами-глазами, принимали в свое объемистое брюхо желающих куда-то уехать людей и увозили их обратно в ветренную темноту, освещенную редкими разноцветными фонарями.

Много раз Кешка вместе с остальными людьми подходил к разъезжающимся дверям, но в последний момент нервы сдавали и он отскакивал в сторону, переводя дыхание и волей унимая бешено колотящееся сердце. В конце концов ему самому это надоело. Кешка зажмурился и, замирая от страха и сжавшись в комок так, что все внутренности свернулись в один тугой узел, наощупь вошел в очередной раз раздвинувшиеся двери и открыл глаза, когда они схлопнулись, и, следовательно, отступать было уже некуда. Всю дорогу до следующей остановки Кешка дрожал и ужасно хотел писать. Когда поезд остановился, он пулей выскочил на перрон, грубо отпихнув взвизгнувшую женщину с тяжелой клетчатой авоськой. Забежал за угол, прислонился спиной к стене, перевел дух и огляделся. Никто за ним не гнался, никто даже внимания не обратил на его присутствие в вагоне. Значит, все было нормально.

Как и везде в Городе, основные трудности приходились на первый раз. Кешка быстро освоился и вскоре свободно разъезжал в гулких поездах, открывая для себя все новые и новые достопримечательности подземного мира.

Он с удовольствием слушал музыкантов, играющих в переходах на различных музыкальных инструментах. Особенно нравились ему баяны. Они завораживали его обилием кнопочек и клавиш, и еще тем, как ловко бегали по ним пальцы музыкантов. Почти любая музыка вызывала у Кешки ощущение сладкой тоски, животного томления, в припадке которого хотелось выть, стонать, кататься по земле, изгибаясь и царапая землю ногтями. Так он делал в лесу, слыша музыку в гуле прибоя, в песнях Друга и его сородичей, в изнуряющих трелях лесных пернатых обитателей, в звонах летнего медоносного луга, в весеннем реве оленей… Здесь музыка была другой. Если бы у Кешки были слова, он назвал бы ее окультуренной. Слов не было, но тренированное ухо легко улавливало в человеческой музыке привычные тоны и переливы.

– Музыка в мире одна, – так мог бы быть сформулирован второй Кешкин вывод, удержавшийся в памяти.

Находясь в подземном городе, сидя на каменных лавках или на мягких сидениях вагонов, Кешка не только глядел, но и слушал. Привыкнув к подземному гулу, он перестал бояться и замечать его, и слушал то, что люди говорят друг другу. Понимал мало, но все-таки кое-что понимал и по-детски радовался этому. Например, понял, что весь подземный город называется – метро. Или еще: самодвижущаяся лестница звалась эскалатором и механический темно-зеленый голос иногда призывал кого-то не сидеть на ее ступенях. Но так бывало редко, а чаще Кешка просто и бездумно, как некоторые породы попугаев, запоминал обрывки чужой речи и мог воспроизводить их практически без искажений, как голоса лесных или морских обитателей, доступные для его голосовых связок.

Поздно вечером, оставшись один, он иногда проговаривал их для себя, как в зимовье пересматривал добытую из капканов и силков добычу. Катал на языке незнакомые слова, даже пытался как-то сортировать их. Слова нравились ему, как блестящие камушки, которые он когда-то любил собирать на берегу Керети. Некоторые из них казались смутно знакомыми, и смысл их будто находился где-то рядом, за плотной, но все же частично пропускающей свет занавесью, а некоторые вовсе не говорили Кешке ничего и слышались чудной блестящей головоломкой. Кешка больше любил вторые, потому что первые вызывали тупую неотвязную головную боль, и новые судорожные попытки узнать, вспомнить, сломать неоткрывающийся проржавевший замок полуутраченной памяти. В ярости от неудачных попыток Кешка скреб ногтями непослушную голову, раздирая кожу и выковыривая потом из-под отросших обкусанных ногтей окрашенные кровью чешуйки.

Но значение полузнакомых слов надежно пряталось от него. Кешка злился, но не сдавался. В своей звериной лесной жизни он соскучился по словам, по самой возможности человеческой речи, данной ему от природы и развитой в годы детства, а потом заново позабытой. Добравшись до Города, он был полон решимости вновь овладеть этим искусством. Без слов человек – не человек, это Кешка уже понял.

У подземного города был один, но очень существенный недостаток. На ночь он обезлюдевал и закрывался. Умолкали огромные звери-поезда, заползая в свои подземные берлоги, замирали бегучие лестницы-эскалаторы. Кешка пытался было притулиться где-нибудь в уголочке и остаться спать в тепле, но незлые решительные люди, чисто одетые и пахнущие резиной и подземельем, неизбежно извлекали его оттуда и выпроваживали наверх. Таким образом, проблема норы оставалась актуальной.

Разрешилась она весьма неожиданным образом.

Как уже говорилось, Кешка любил баяны и баянистов. Его поражало разнообразие звуков, которые гнездились где-то в перламутрово-гофрированных внутренностях и, послушные воле человека, вырывались оттуда, сплетаясь между собой и таинственным образом выстраиваясь в приятную для уха мелодию. Из баянистов особенно нравились ему двое.

Один был уже старенький дедушка, с седой округлой головой, и седой же, аккуратно подстриженной бородкой. Он носил черный, отглаженный костюм и жесткую, синеватой белизны сорочку, а на носу его, остром и определенном, как хребты молодых гор, всегда красовались слегка старомодные очки в золоченой оправе. Приходя на место, на котором собирался играть, он аккуратно опускал на землю (обязательно на сухое и чистое место) зеленый кожаный футляр с инструментом, потом вынимал из сумки крохотную, но добротно сделанную раскладную скамеечку, всегда справа от нее ставил небольшой, оклееный черной бумагой ящик с прорезью. Спереди ящик украшал листок снежно белой бумаги с надписью, сделанной черной тушью по трафарету. Надпись гласила «БОЛЬШОЕ СПАСИБО!». Потом старый музыкант извлекал из футляра инструмент, садился на скамеечку и только после этого ставил перед собой раздвижной пюпитр и раскрывал на нем ноты. Затем он доставал из кармашка платок и маленькую расчесочку, причесывал волосы, прочищал нос и, в качестве завершающего штриха, поверх черного ящичка наискось клал красную или белую гвоздику. Потом склонял голову к баяну, словно советовался с ним о чем-то, и только тогда начинал играть.

Музыка старого баяниста была похожа на него самого. Кешка замирал, слушая ее, иногда в совершенно невероятной для городского жителя позе, вызывавшей опасливое любопытство прохожих (большинство принимало его за наркомана, но некоторые имели в виду и что-то психиатрическое). Перед закрытыми кешкиными глазами вставали чудные, зачастую ему самому непонятные видения. Вот множество людей в одинаковой одежде стройными рядами движутся куда-то, печатая шаг и повернув головы в сторону от направления движения, как будто кто-то только что посвертывал им шеи, как охотник свертывает шею попавшей в силки куропатке. Вот другие, но чем-то похожие на предидущих люди уезжают куда-то в тесных, до отказа забитых вагонах, а женщины, плача, бегут по перрону и зачем-то машут разноцветными тряпками, словно отгоняя невидимый гнус. Вот море, незнакомое, непохожее на кешкино, густое, тяжелое, но в то же время теплое, похожее на опрокинутое летнее небо, крупнозвездное, ворчливое, полыхающее далекими зарницами. И люди в светлых одеждах, как ночные мотыльки, летучими бесшумными шагами прогуливаются, носятся вдоль теплого неветренного берега. И что-то шепчут друг другу, и их слова пахнут сладко и опасно, как дикий мед, стекающий густыми каплями из переполненных сот…

Старый музыкант явно и давно приметил Кешку в числе своих слушателей. Много раз, во время перерыва в игре он смотрел на него из-под очков внимательными невыцветшими глазами, смотрел легко и необидно, взглядом приглашая к общению, но Кешка каждый раз тушевался и прятался в тень, а то и вовсе уходил восвояси, остро и болезненно ощущая вдруг свою «недочеловечность».

Однажды баянист не выдержал их молчаливого поединка и поманил Кешку пальцем. Не в силах противиться, Кешка шагнул вперед и с ужасом обнаружил, что забыл даже те немногие слова и выражения, которые были доступны ему. Непонятность этой потери испугала его еще больше – ведь с посетителями помоек он объяснялся вполне сносно, и они в большинстве случаев понимали его также легко, как и он их. Но, к счастью, старый музыкант заговорил сам.

– Я давно наблюдаю за вами, молодой человек, – сказал он, слегка покачивая головой. – Такому слушателю, как вы, мог бы позавидовать любой музыкант. Я смотрел на ваше лицо и был поражен. Вы, по-видимому, очень глубоко чувствуете музыку. Вы где-то учились?

Кешка понял, что его о чем-то спросили, и на всякий случай отрицательно покачал головой.

– Меня зовут Евгений Константинович. А как величают вас?

Кешке мучительно хотелось убежать, но он не мог этого сделать, потому что музыка седого баяниста нравилась ему, и он не хотел лишать себя возможности ее слушать. Кешка понял, что Евгений Константинович – это имя старого музыканта. А что же он спросил?

– Кешка. Придурок, – сказал он, и по выражению глаз баяниста догадался, что в чем-то попал в точку, а в чем-то непоправимо разочаровал своего собеседника.

– Вот как, – Евгений Константинович сокрушенно покачал голубовато-седой головой. – Сожалею, искренне сожалею. Но знаете, Иннокентий, у вас удивительно умные глаза. Я бы осмелился даже сказать: зверски умные, если вы, конечно, понимаете, что я имею в виду. Вы ведь не обидитесь на меня за этот эпитет?

– Нет, – сказал Кешка, опять уловив вопросительную интонацию, а потом вспомнил, что Блин тоже употреблял похожее слово. – Оби-идно, – говорил он. Но только что же это значит?

– Вот и хорошо. В вас действительно есть что-то от зверя. В необидном, сильном смысле этого слова. И лицо, и главное – выражение глаз… Вы когда-нибудь посещали школу?

– Нет, – что бы это ни значило, но здесь Кешка был почему-то абсолютно уверен – этого он не делал никогда.

– Жаль, – старый музыкант, словно устав, прикрыл глаза. – Очень жаль… Могу ли я что-нибудь сделать для вас? Поверьте, это не пустые слова, я давно наблюдаю за вами, и мне почему-то кажется, что в глубине вашей непроснувшейся души имеются некие скрытые ото всех потенции, большие, чем у других несчастных, с судьбой, аналогичной вашей. Вы понимаете меня?

Кешка улыбнулся, широко раздвинув губы, почти засмеялся, если не учитывать того, что смех его был беззвучным и оттого жутковатым для стороннего наблюдателя. Но ему и вправду было смешно. Почему-то ему казалось, что речи старого баяниста не смог бы понять даже Блин – знаток городской жизни. Поднапрягшись, Кешка решил блеснуть и проявил чудеса адекватности и сообразительности (о чем сам не подозревал, но о чем, похоже, догадался его собеседник).

– Нет. Спасибо, – по возможности смягчив свой хриплый, словно заржавелый голос, сказал он. – Ничего не надо.

Раньше, чем старый баянист успел сказать еще что-нибудь, Кешка, как всегда не оборачиваясь (он чувствовал обстановку за своей спиной – лесная привычка, условие выживания), шагнул назад и мгновенно расстаял, смешавшись с толпой в полутьме перехода. Музыкант потряс головой, достал платочек и вытер неизвестно отчего вспотевший лоб.

Другой баянист, который также нравился Кешке, был совсем мал. Детеныш – так мысленно называл его Кешка. Он играл в длинном светлом коридоре между двумя станциями, и казался непропорционально маленьким рядом с огромным инструментом, который величаво сидел на его острых коленях. Детеныш играл громко и отчаяно, прижавшись щекой к баяну и склонив набок светло-русую коротко остриженную голову. Глаза его во время игры были полузакрыты и, казалось, что каждое усилие, которым он раздвигает матово-черные тугие меха, может оказаться последним в его жизни. Кешка чувствовал в детеныше родственную душу, и совсем не боялся его, но никогда не подходил близко, и тем более не заговаривал с ним. Магия музыки надежно разделяла их миры с точки зрения Кешки, а сам Детеныш, в отличие от Евгения Константиновича, никогда Кешку не замечал.

Таковы были нехитрые удовольствия кешкиной жизни, и именно с ними оказались связаны очередные перемены в его судьбе.

Однажды, полускрывшись за ларьком, Кешка слушал умиротворяющую музыку Евгения Константиновича, и ему казалось, что небольшие вечерние волны качают его тело невдалеке от мыса, а лучи неяркого солнца мягко гладят сомкнутые веки, создавая в мозгу причудливые оранжево-лилово-багровые картины. Вдруг музыка смолкла на полутакте, и Кешка ощутил это как удар. Чувство опасности было у него таким же отчетливым, как зрение, слух и осязание у нормальных здоровых людей, поэтому раньше, чем он открыл глаза, его тело уже само приняло приняло позу, соответствующую как возможности обороняться, так и возможности немедленного и стремительного бегства.

Рядом со старым музыкантом стояло двое людей-самцов, из числа чистых и опасных (в них присутствовало еще какое-то усугубляющее опасность отчаяние, как будто еще недавно они были грязными и сейчас не очень уверенно чувствовали себя в нынешнем статусе). Лиц их Кешка не видел, но спины нашел весьма выразительными. Прислушиваясь, Кешка легко исключил из сферы своего внимания посторонние переходные шумы и сосредоточился на интересующем его разговоре (он часто делал так во время охоты в лесу, и из множества лесных и морских звуков умел слышать именно тот, который был ему нужен в данный момент. Большинство людей в той или иной мере обладают этой способностью, но для своего проявления она нуждается в развитии и тренировке).

Разговор оказался малопонятным (Кешка ожидал этого) и вполне спокойным (этого Кешка не ожидал, потому что интуиция недвусмысленно говорила об опасности).

– Ну что, дед, гони капусту, время, – вполне мирно сказал один из самцов, тот, что был пониже ростом и вел разговор.

– Вы, мальчики, все-таки обратили бы внимание на свою общую культуру, – спокойно ответил старый музыкант, что-то перебирая в пальцах. По особенностям движений Кешка догадался, что он перебирает бумажки-деньги. Живя в Городе, он много раз видел и уже запомнил этот жест. – Вы же еще молодые, вам же детей растить. Музыка – она субстанция тонкая, это вам не гудок, не сирена, ее где угодно нельзя…

– Не та сумма, дед! – оборвал старика низкий и квадратный.

– Как не та? – удивился музыкант. – Все пересчитано. Проверяйте сами.

– Инфляция, дед. Слышал такое слово?

– Как же так, мальчики? Мы же с вами договаривались… Я со своей стороны…

– А теперь передоговоримся. Гони еще пятьдесят.

– Но мальчики, помилосердствуйте! Подумайте, в конце концов. Вы же сами рубите сук, на котором сидите. Если некая деятельность становится нерентабельной…

– Ты нам зубы не заговаривай. Деньги на бочку – и все!

– Мальчики, но нельзя же так! Давайте обсудим…

– Нечего нам с тобой обсуждать! – процедил низкий и квадратный и со злостью пнул носком ботинка черную коробку. Коробка перевернулась, а белая гвоздика упала в перемешанную сотнями ног грязь. Спутник квадратного наступил на нее каблуком. Тонкий стебель расплющился, а головка приподнялась, словно в тщетной попытке вылезти, спастись…

Кешка сжал зубы и кулаки. Злость была в общем-то не очень знакомым ему чувством.

– Ну хорошо, хорошо, но я вам все же хотел бы объяснить…

– Не надо объяснять, плати и все… Мы-то чего… Политика такая… – ощутимо остывая, почти весело сказал квадратный. Кешка физически ощутил, как исчезает, словно погасающие угли под пеплом, тревога непонятных пришельцев.

И вдруг в его мозгу полыхнула четкая, как воспоминание об уже свершившемся событии, мысль. Ни секунды не медля, Кешка сорвался с места и побежал к вестибюлю метро.

Детеныш играл как всегда, приложив ухо к баяну и прислушиваясь к чему-то, происходящему в его таинственных внутренностях. Рядом с ним никого не было. Кешка прислонился к стене чуть поодаль и принялся ждать. Ждать Кешка мог часами, не испытывая ни утомления, ни даже желания переменить позу. В сущности, ожидание для него ничем не отличалось от действия, и в этом было одно из коренных отличий его от людей Города. Сам Кешка покудова не знал об этом.

Но в этот раз долго ждать не пришлось. Знакомые фигуры показались в глубине коридора и на этот раз Кешка смог рассмотреть их лица. Лица ничего не сказали ему, но по другим каналам восприятия Кешка понял, что сейчас оба самца не испытывают практически никакой тревоги и абсолютно уверены в себе.

Их разговор с детенышем был еще короче.

– Капуста и пятьдесят сверху, – сказал квадратный, скучающе глядя куда-то в сторону.

– У меня нет! – пискнул детеныш. – Вы же говорили…

– Быстро, падла! – свистящим шепотом сказал квадратный, а его высокий спутник выразительно пошевелил плечами.

И опять Кешка понял их. Они вовсе не злились, они пугали. Так делает большой пес или волк, если хочет отнять у щенка лакомый кусок. Обычно щенок делает лужу и отползает на брюхе. Детеныш тоже испугался, но, похоже, у него действительно не было того, что они от него требовали. Второй, высокий, который не произнес ни слова, вытянул клешнястую руку и щелкнул детеныша по лбу. Детеныш тихонько взвизгнул и отпрянул, едва не уронив баян.

И тогда Кешка прыгнул. Молча. Одним прыжком преодолев разделяющее их расстояние и никого не задев по дороге.

Кешка не умел драться. Совсем не умел. И он никогда не смог бы объяснить, что именно он делал. Он ЗНАЛ. Знал, куда именно нужно ткнуть человека (и зверя) выпрямленными и напряженными пальцами, чтобы человек никому больше не мог причинить никакого вреда. Он и на своем теле знал такие места, и не раз пользовался ими, чтобы не чувствовать боли, преодолеть ее. Вот, например, тогда, когда он подвернул ногу и сломал лыжу в лесу, а мороз крепчал к ночи, и нога распухла так, что даже зубами было не стащить с нее ботинок, и надо было идти, потому что иначе, к утру идти было бы уже некому… И он сумел выключить боль и шел всю ночь и все утро, которое зимой почти не отличается от ночи, опираясь на загривок Полкана (тогда еще Полкана), и ловя воспаленным ртом снежинки, вспыхивающие фиолетовыми огнями в мертвом свете луны…

Они легли как-то сразу и покорно. Потому что не ожидали, не умели, как Кешка, чувствовать запах опасности. Сзади скучно и как-то не по-настоящему визжала какая-то женщина. Кешка наклонился над ними, взглянул в мутноватые, но все понимающие глаза и сказал медленно и отчетливо, чтоб поняли и запомнили:

– Детеныш. Баян. Музыка. Трогать – нет. Трогать – нет. Забыть.

В мутных глазах, как курица без головы, металось ошалелое удивление. Детеныш потянул Кешку за рукав, протараторил, захлебываясь, словно слова лезли из него сами, помимо его воли:

– Здорово ты их, классно, да, круто, ты крутой такой, да, я таких по жизни не видел, нет, ты меня, спасибо, да, я ввек не забуду, классно, они прям так и легли, ты как это делаешь, а? Способ такой, да, круто, я только по видаку смотрел, думал – лажа, а ты прям так, ты их трогал вообще, нет? Я не видел, я глаза закрыл, ну круто, да, никто не поверит, а чего они, падлы, сами…Ты иди, быстро, да, тебе идти надо, щас сюда менты прибегут, вон, уже, беги, я отбрехаюсь, вокруг все подтвердят, что они ко мне, а ты – их, я – ни при чем. Они теперь не полезут, пока тебя не найдут, они тебя не найдут, да? Они такие глупые, да , а ты – крутой, они думать будут – чего ты за меня, но ты беги, меня Санькой зовут, а тебя? Беги, потом скажешь, потом еще, я тебя с дедом познакомлю, он меня играть учил, и баян его, но ты беги, я пока на дно лягу, ты не думай, ты осторожней, да, беги, вон туда, быстро, и в поезд, понял, да…

Сбивчивую речь Детеныша Кешка понял почти целиком, и сам мимолетно удивился этому факту. Потом, не раздумывая, бросился в ту сторону, куда указывал ему детеныш. Кто-то из запрудивших переход людей попытался удержать его, но он скользнул между телами, как обмылок между ладоней, неотчетливо для окружающих скатился по лестнице и окончательно материализовался уже внизу, на заполненной людьми платформе, перед разомкнувшимися, как мидии в прилив, дверями.

Вечером, свернувшись в клубок на верхней, нежилой площадке парадной, Кешка обдумывал произошедшее. Зачем он вмешался в непонятное? Детеныш мал, это так, но разве не всегда и везде большие звери едят маленьких, а маленькие прячутся или убегают? В человеческом мире такие же законы, только слегка прикрытые всякими непонятностями. Кешка жил в Городе уже достаточно, чтобы уяснить это. Он видел очень многое и в таких подробностях, какие городскому жителю просто не снились. К тому же он почти не понимал слов, и потому считывал напрямую чувства и настроения. А они не слишком-то отличались от того, к чему он привык в лесу. Тревога, страх, ревность, вожделение, умиротворенность, голод, жажда, боль, удовольствие – все это Кешка знал и понимал, хотя и не сумел бы обозначить словами. Все это было в Городе, и, как и в лесу, управляло жизнью. Но зачем он все-таки полез в драку? Откуда он знал, что должен поступить именно так? Разгадка, как всегда, пряталась где-то внутри Кешки, и не давалась в руки. Кешка сдержанно зарычал и вцепился руками в спутанные волосы. Как же вытащить наружу то, что прячется внутри, и являет себя только во снах? Каждый миг в Городе напоминал ему о многом, что хранилось где-то за порогом сознания, но вместе с тем было, было, было… Причиняло боль, но оставалось недоступным…

– Убить! – прошептал Кешка и сам испугался той злобы, которая прозвучала в его негромком голосе и словно бы повисла в вымороженном вонючем воздухе.

Более, чем когда-либо до того, он почувствовал, что Город медленно, но верно изменяет его.

* * *

– Похоже на то, что после смерти своего первого благодетеля Кешка пытался обосноваться в Летнем Саду, принимая его за лес, и некоторое время жил на Марсовом поле, возле Вечного огня… Странная, конечно, жизнь. На грани фантастики. Но физически он выжил, а его мозг тем временем потихоньку пробуждался ото сна…

– И после какого-то случайного инцидента он, разумеется, попал в поле зрения криминальных структур, – подытожила Ленка. – Что бы там не писали в газетах о борьбе с беспризорностью, но я-то доподлинно знаю. Психически и физически сохранных беспризорников годам к 13, а то и раньше действительно «призревают». Но не государство, а уличные и прочие банды. По статистике туда попадает до 80 процентов «уличных» детей.

– Эта статистика известна … ну хоть городскому правительству? – поинтересовалась я.

Ленка молча махнула изящной кистью и прикурила новую сигарету.

Глава 11. Камора

(Кешка, 1993-1994 г)

Прошло еще несколько сумрачных, мертворожденных городских дней.

Кешка спускался в метро с опаской, музыкантов не искал, не слушал. Ездил в поездах, сидел на скамейках, грелся, слушал людские разговоры, полюбил неживых разноцветных людей из камня и железа, которые стояли на некоторых станциях непонятно для чего. Живые люди на неживых внимания не обращали, пробегали мимо, а Кешка, пристроившись поудобнее, подолгу смотрел в металлические глаза, силился понять, и даже приноровился разговоривать с ними, задавать вопросы. Одни из неживых людей были поразговорчивей, другие совсем молчаливые. Кешка понимал, что они вовсе ничего не говорят, а все это придумывает он сам, но так казалось веселее.

Однажды Кешка стоял перед неживым изображением человека, которое нравилось ему больше прочих, и , как всегда неторопливо и обстоятельно подбирая слова, пытался задать ему те вопросы, на которые сам ответа найти не мог. Привлекало Кешку в первую очередь выражение его лица – спокойное и мятежное одновременно. Это противоречивое, но в то же время органичное для сильных натур сочетание было близко лесному полузверю-получеловеку. Он понимал и принимал его как-то физически, болью в напряженных до хруста скулах, и не сомневался в том, что у металлического человека, кем бы он ни был на самом деле, была ох какая нелегкая жизнь. Тем больше было оснований задать свои вопросы именно ему.

Внезапно Кешка ощутил чье-то напряженное внимание. Глазели на него часто – он привык, но это было внимание другое – касающееся не внешности его, а чего-то более глубокого. Кого-то интересовал он сам, Кешка. Осторожно и почти незаметно Кешка изменил позу и скосил глаза, словно по лучу проследив линию чужого взгляда. И обнаружил в нескольких шагах от себя двух незнакомых ему парней, чем-то напоминающих тех, с которыми ему пришлось иметь дело в переходе при защите детеныша.

Сначала Кешка хотел было убежать, но быстро переменил свое намерение. Наблюдающие за ним парни не собирались мстить, в этом он не мог ошибаться, в них вообще не было актуальной агрессивности, и опасностью от них не пахло совершенно. Они казались Кешке скорее обескураженными (он, разумеется, не знал этого слова, но, думая об этом, видел перед собой морду лисенка, которому мать принесла поиграть мертвую полевку, а та внезапно ожила и скрылась между корней вцепившейся в камень сосны). Ситуация возбуждала кешкино любопытство, и он решил исследовать ее до последней возможности. Удрать он всегда успеет – в этом Кешка отчего-то не сомневался. Избегая смотреть прямо в сторону парней (они, как он заметил, делали то же самое), он прислушался к их тихому разговору. Как всегда, разговор был малопонятен для него, но откладывался в глубине его памяти целиком, словно исписанная страница или магнитофонная лента. Потом, ночью, он восстановит его и не спеша постарается разобраться в хитросплетениях слов, уловить в них какой-то смысл. Пока же он только слушал.

– Да он же дурка, это же сразу видно. Небось, сбежал откуда .Чего с него взять?

– Ты не видал, как он Миху и Косого уложил.

– А ты видал?

– Алекс видал. Алекс по пустому шухер наводить не будет.

– Да чего с него навару-то?

– Почем я знаю? Может для прикрышки чего, а может кому дурка и нужен. Наше дело маленькое…

– Ну и чего делать будем? Ты ж видал, он с Пушкиным разговаривает… Ты с психами знаешь как? Их же, говорят, пугать без толку…

– А мы и не будем пугать…

Кешка понял, что парни принимают какое-то касающееся его решение, и начал аккуратно, не теряя их из виду, перемещаться, чтобы занять наиболее удобную позицию для возможного бегства.

– Ну точно дурка. Гляди, как он идет-то…

– Сучок ты недоделанный, тебя десять лет учи – так ходить не научишь. Он нас учуял – понял? Он, видно, учился чему-то такому. И Алекс так сказал. Пойдем – иначе упустим. Ищи его потом опять!

– А чего говорить-то?

– Молчи, огрызок, я сам все скажу. И лапы не распускай – Алекс не велел.

Кешка внимательно наблюдал за тем, как парни приближались к нему.

По тому, как к тебе подходят, очень много всего можно узнать. Собаки это помнят, а люди уже почти забыли. Кешка знал.

Парни приближались чуть кисловато, вывернуто и неопасно, носки ботинок ставили слегка наружу и часто смотрели на них скользящим взглядом. Оценив все это, Кешка решил не убегать.

– Слышь, пацан, разговор есть, – сказал один из них, с лицом незначительным, как брошенный домик умершей улитки. – Пойдем с нами, а? Не бойся, мы тебя не тронем. Человек один с тобой побазарить хочет. Пошли?

– Куда? – отрывисто спросил Кешка. Ответ не очень интересовал его, но больше ему спросить было нечего.

– На хазу, – тут же откликнулся парень. – Я же сказал – не бойся, все будет в ажуре. Никто тебя пальцем не тронет… На вот, пожуй! – парень вытащил из кармана шоколадку и протянул ее Кешке. Второй парень взглянул на напарника с нескрываемым изумлением. – Алекс велел, – бросил парень напарнику и снова перевел взгляд на Кешку. – Ну, чего, бери. Все нормально.

Кешка, подумав пару секунд, протянул руку и взял шоколад. Он привык не отказываться от еды, если предлагают, и сейчас не видел никакого резона отвергать дар незнакомого парня.

– Во, молодец, смекаешь! – обрадовался парень. – Пошли, что ли? Недалеко идти, не устанешь.

Кешка заколебался. Он понимал, что глупо и опасно идти куда-то с незнакомыми парнями. И чего они от него хотят? Слово «разговор» было знакомо ему. Но как же он, почти не зная слов, будет с кем-то разговаривать? Или разговаривать будет кто-то еще? Но тут возник новый довод: знакомство с парнями – это новый поворот, новая возможность что-то узнать. Новое – всегда опасно, но в крайнем случае Кешка всегда сможет улизнуть. Парни казались ему весьма неповоротливыми.

– Пошли, – независимо согласился Кешка и быстро зашагал к экскалатору, ведущему на поверхность. Парни поспешили за ним.

* * *

Идти и вправду было недалеко, в этом парни не обманули. Поднимались по тусклой, выщербленной лестнице. Пахло человеческой мочой, опилками и рыбьей требухой. Последнее было непонятно, пока на предпоследнем этаже не возникла гнутая жестянка с остатками молока и бумажка в клеточку с неаппетитной на человеческий взгляд кучкой. Самой кошки не было – должно быть, гуляла.

На последнем этаже остановились, один из парней замолотил кулаком в облупившуюся дверь. Приоткрылась соседняя, напротив. Парни не обратили внимания, а Кешка резко обернулся туда, но успел разглядеть лишь перечеркнутую латунной цепочкой темноту, масляно блеснувший глаз и услышать неотчетливое, бессильное шипение.

Прошлепали тяжелые шаги, дверь отворилась, словно сползла куда-то или упала. Пахнуло трудновыносимым для Кешки концентратом человеческих запахов. Кешка сцепил зубы, попробовал дышать ртом. Вслед за отворившим, не дожидаясь слов, шагнул внутрь, охватил взглядом сразу все, что можно было увидеть из коридора. Люди, лица. Нестрашные, неинтересные, никакие. Как будто бы не зачисленные в люди, не внесенные в список. Как и сам Кешка. Слова не те, но мысли именно такие. Ничего не зная о людях, Кешка как-то научился измерять их значительность. О шкале, по которой он производил эти самые измерения, он не знал ровным счетом ничего. Стоял на пороге комнаты, смотрел так, словно в ней никого не было. Изучал интерьер. Обои с потеками, белый, засиженный мухами плафон, одеяла, пледы, какие-то тряпки на полу и на двух продавленных порыжевших диванах. Стол без скатерти, на газетах остатки еды. Еда вкусная, хорошая, не один раз можно наесться. Бутылки, пустые, полные, журналы с цветными картинками, на которых все больше голые женщины.

Опасность была, но она оставалась опасностью для кого-то другого, не для него. Для него, для Кешки – опасности не было. Кешка осторожно шевельнул ноздрями, вздохнул в полвздоха, проверяя – не привык еще? – потом улыбнулся кривой необаятельной улыбкой и сказал удивленно и вроде бы с облегчением:

– Нора…

– Не нора – камора! – со значением поправил один из присутствующих.

– Нора! – уверенно повторил Кешка.

– Я сказал!… – один из полуразвалившихся на диване людей начал было приподниматься.

– Сиди, – быстро заговорил один из парней, пришедших вместе с Кешкой. – Сиди и не рыпайся. Оставь его, он – дурка, и говорить-то толком не может, не то, что понять чего. Алексу он зачем-то понадобился, я и привел. Не трожь его, понял?

– Как тебя зовут-то? – спросил кто-то.

– Придурок, – сказал Кешка, продолжая безмятежно улыбаться.

– Га-га-га! – заржали присутствующие.

Запахи, вид комнаты или еще что – но в голове Кешки вдруг что-то щелкнуло, и он проблеял странным, тоненьким голоском:

– Гуси, гуси – га-га-га!

Есть хотите? – да-да-да!

На мгновение в комнате воцарилась тишина, потом один из присутствующих, желчный и жирноволосый, заметил:

– Ну это да – находка! Где ж ты его откопал-то? В каком сумасшедшем доме? И что с ним Алекс делать будет?

Кешка не понял смысла сказанного, но видел, как присутствующие смеялись и истолковал это в свою пользу. Драться и смеяться одновременно люди не могут – это Кешка уже знал. Сам Кешка мог. Он научился этому у Друга.

Высокий, сумрачный человек, как-то неловко скроенный в пояснице, напоминающий человеческую тень на потолке охотничьей избушки, вошел в комнату через еще одну, уже отмеченную Кешкой дверь.

– Не трогать его, – негромко сказал он. – Пускай обживется. Дальше посмотрим. Если и вправду дурка – избавимся. Но есть тут кое-что непонятное. Будем делать посмотреть – ясно? И не задирайте его, у него реакции… странные… Слышь, Придурок, – обратился он к Кешке. Кешка сразу насторожился, потому что почувствовал «значительность» вновь пришедшего. – Я – Алекс. Если будут обижать тебя, обращайся ко мне. Жить тебе негде, зима на носу, холодно, понимаешь? – Кешка кивнул. – Вот. Поживешь у нас. Что делать – тебе скажут. Жратвы у нас вдоволь. И тепло. Понял, как будет?

– Да, – сказал Кешка, сразу согласившись.

В Алексе было что-то такое, что вызывало желание подчиниться прежде, чем обдумал его слова. Но в глубине души Кешка все время помнил о том, что он сможет, если захочет, убежать отсюда. Сомнений в этом у него пока не возникало. Несмотря на присутствие Алекса.

– Вот и хорошо, – удовлетворенно вздохнул Алекс. – Осваивайся пока. Мы с тобой потом еще… побеседуем.

– Знаешь, Алекс, – негромко отозвался откуда-то из угла незаметный, пожилой уже человек с тяжелыми обвислыми щеками. – Похож он на кого-то. Просто до щекотки похож. А на кого – никак не вспомнить.

– Вспоминай, Боян, вспоминай, – ободрил старика Алекс. – А как вспомнишь – сразу ко мне.

* * *

Кешка остался. Потому что проблема все равно стояла – искать нору. А если она сама нашлась, что ж – тем лучше.

Новая жизнь Кешке определенно нравилась. Первое время тошнило от запаха, да спать не мог по ночам из-за храпа, но днем, когда было потише – отсыпался, или, если уж совсем становилось невмоготу, уходил в ванну, стелил туда одеяло и спал там. А в остальном – чудо, а не жизнь. Жратва всегда есть, да такая, какой Кешка сроду не пробовал. Хочешь ешь, хочешь спишь, хочешь – по улицам гуляешь. Ни о чем беспокоиться не надо, все где-то за тебя решено. Кешка так себе сказал: если ничего не поменяется, до весны отсюда – ни ногой.

Сама нора-камора Кешку радовала. В комнатах окна во двор-колодец выходили, ни свету, ни воздуху, дышать темно, но вот в кухне – с последнего этажа видны были ряды уходящих вдаль разноцветных крыш, крышечек, крышищ, а на них острые кешкины глаза много всего разного видели.

Вот кошка куда-то по своим делам отправилась, остановилась, замерла, глядит, а у нее в глазищах закат тлеет, вот ворона в какую-то щель чего-то съестное пропихивает, про запас, наверное, да без толку, потому что две галки на антенне сидят и все видят… А вот люди с лопатами идут, снег сгребать, у одного из них сапог каши просит, а у другого и вовсе ботинки летние – видать, не от хорошей жизни на крышу полезли… Иногда Кешка часами сидел за облупившимся столиком у окна, поставив локти на стол, смотрел вдаль. Никто его не трогал, смеялись только: «Придурок природу наблюдает».

Ванна и плита газовая тоже Кешку поражали. Зажигал газ и смотрел расширившимися глазами на дивный цветок, внизу синий, кверху оранжевый, а на краях лепестков и вовсе впрожелть, как осенняя кубышка. Тут правда, ему долго млеть не давали, отталкивали, только пожилой Боян понимал: «Что, брат Придурок, великая вещь – коммунальные удобства?» – Кешка кивал головой, соглашался. Шел в ванну, пускал воду и долго-долго сидел на краю, подставлял палец, ладонь, дробил по-всякому хрустальную струю, вертел краны, делал то теплее, то холоднее. Отмылся давно, сразу, как понял принцип действия кранов и душа, и оказался едва не самым чистоплотным обитателем каморы. Это тоже веселило: «Глянь, Придурок гигиену блюдет! Давай, брат, шлюхи, они чистых уважают!»

Кешка не понимал, но улыбался в ответ на одобрение.

С обитателями каморы Кешка ладил. Постоянных было шесть человек, иногда приходили и ночевали другие, временные. Кроме старика Бояна, постоянно жили еще желчный и ворчливый Млыга, морщинистый и образованный Тимоти, глупые, сильные и дружные между собой, как сиамские близнецы Валек и Васек, и мрачноватый, но справедливый и спокойный Поляк.

Алекс жил где-то в другом месте и в камору наведывался нечасто.

Историю кешкиной жизни (в тех пределах, в которых он сам помнил ее) знали теперь все. Пробовали было звать его Маугли, но к русоволосому, высокому и ширококостному Кешке смуглое индийское имя как-то не липло. Оставили Придурком. Собственно общались с Кешкой только двое: словоохотливый Боян и Поляк, который, почти не употребляя слов, многому Кешку учил. Остальные его практически не замечали, а встретив на пути, обходили, как стол или табуретку. Только Млыга Кешку откровенно невзлюбил, но это никого (в том числе и самого Кешку) не беспокоило, потому что даже при беглом взгляде на Млыгу становилось понятно, что именно так он относится ко всем людям без исключения.

Жизнь каморы начиналась где-то ближе к полудню. Кешка просыпался раньше и проводил время возле какого-нибудь из коммунальных удобств. К двум часам дня все вставали и каждый , сообразуясь с собственными представлениями, приводил себя в порядок. Дальше следовал завтрак, за которым все, исключая Кешку и Поляка, выпивали по банке пива, а потом пути расходились. Все кешкины попытки узнать, чем же занимались насельники каморы в течении дня, успеха не имели. Только Боян иногда говорил какими-то иносказаниями, не то имеющими, не то не имеющими отношения к действительности.

Иногда Поляк брал Кешку с собой. Тогда они шли в светлый зал с невидимыми лампами и низкими потолками, в котором стояли всякие железные и пластмассовые штуки. На этих штуках сидели, висели и лежали люди. Люди утробно вскрикивали, стонали, ухали, крутили, растягивали и поднимали какие-то детали железных штук и все это по звукам и запахам напоминало Кешке не то случку нерп, не то совхозный коровник в ночное время. Поляк показывал Кешке, что нужно делать с железными штуками и заставлял его делать это по многу раз. Кешка соглашался, потому что ему нравился Поляк, но не видел во всем этом никакого смысла. Выносливость у Кешки была, по сравнению с городскими жителями, колоссальной, и поэтому он никогда после занятий не уставал. Поляк молчаливо удивлялся и одобрительно хлопал Кешку по плечу.

Васек и Валек пытались было заинтересовать Кешку рассматриванием картинок в журналах, но Кешка как-то в принципе не усек, что в этом может быть такого интересного. Не заинтересовал его и черный ящик-телевизор, который стоял в одной из комнат. Плоские мелькающие картинки, быстро исчезающие и не связанные между собой, казались Кешке несравненно менее интересными, чем сама жизнь, которая протекала вокруг и внутри каморы.

У Кешки были свои интересы. Он никому не рассказывал о них, потому что слов было по-прежнему мало. Но количество их нарастало стремительно, и вечернего времени перед засыпанием теперь не всегда хватало, чтобы проговорить, прокатать на языке все узнанное за день. Большинство слов Кешка, не осознавая этого, просто вспоминал, потому что знал их раньше, в детстве. Если бы ему пришлось заучивать их, то его обучение языку могло бы затянуться на годы. Но он вспоминал – и счет шел на дни.

Большинство постоянных и тем более временных насельников каморы были существами неупорядоченными и не по-хорошему ленивыми. Если не надо было ничего делать – могли целыми днями валяться, глазеть в телевизор, просто плевать в потолок (иногда в буквальном смысле этого выражения). Кешка же привык «вести хозяйство». В его родном мире это было не только условием выживания, но и препятствием для окончательного одичания, прекращения собственно человеческого бытия. И теперь Кешка, у которого наконец появилась своя городская нора, осторожно, но упрямо и планомерно обживал ее.

Для начала он обзавелся кое-каким инструментом (результат обшаривания самой каморы и переговоров с Поляком. Переговоры были сложными не из-за отсутствия у последнего доброй воли, а оттого, что Кешка весьма четко представлял себе большинство слесарных и столярных инструментов, умел ими пользоваться, но совершенно не помнил их названий). Потом притащил с помойки доски и сколотил несколько неказистых, но весьма прочных и вместительных полок. Развесил их на кухне, над своим спальным местом и в ванной (изредка смывая трудовую грязь, жители каморы бросали одежду прямо на грязный, мокрый и заваленный окурками пол. К тому же Тимоти почему-то любил разводить на полу в ванной костры из газет, книг и старых журналов).

Разложив вещи, Кешка выгреб из каморы весь скопившийся там мусор, вымыл полы (Валек и Васек изумленно таращились на него, но послушно поднимали ноги, пересаживались и даже таскали с место на место спальные принадлежности, разложенные на полу), и вплотную занялся вопросом отопления. В одной комнате батарея почти не грела (видимо, из-за скопившейся где-то окалины), а в другой – грела нормально, но само отопление часто отключали из-за аварий. Подумав немного, Кешка обошел все знакомые ему помойки и нашел-таки бочку с дверцей и трубой, из тех, которые строители используют для разогрева вара. Почти два дня Кешка прожигал ее там же на помойке, для того, чтобы сжечь остатки вара и избавиться от душного смоляного запаха. Затем притащил печку в камору, поставил у окна и вывел трубу в форточку, заделав щели жестью, тряпками и остатками вара. Обитатели каморы глухо заворчали, но ужасного вида печка так уютно потрескивала и создавала такое живое и трепетное тепло, что какие-то первобытные чувства взыграли во всех насельниках (кроме Млыги, который грязно ругался, но в одиночку не мог ничего сделать), и печка получила свои права. Тимоти перестал жечь костры в ванной и с удовольствием щепил на растопку приносимые Кешкой доски . Кешка, приободрившийся и посвежевший, перестал страдать расстройством желудка, смастерил простенькие веревочные силки, ловил на задворках хлебозавода наглых жирных голубей, и запекал их своим особым способом на углях в печке или в духовке. Поначалу все отказывались от непривычного угощения, а Тимоти даже пугал Кешку какой-то страшной болезнью, переносимой голубями, но постепенно вкусные ароматы и тот первобытный азарт, с которым Кешка обсасывал голубиные косточки, растопили лед недоверия и все, кроме Поляка, стали использовать жареных голубей в качестве экзотической закуски.

Вообще к еде Кешка тоже относился весьма серьезно. Большинство жителей каморы питались чем придется, практически ничего не готовили, и более-менее ревниво относились только к выпивке. Кешка в корне изменил эту ситуацию. По его просьбе Тимоти закупил две больших кастрюли (Кешка просил котелки, но Тимоти разумно проявил самостоятельность), половник, разной крупы, и постного масла. Каждое утро теперь Кешка разжигал плиту и варил кастрюлю каши, потом съедал свою долю, а остальное укутывал в ватник и оставлял томиться в условленном месте.

Сначала все опять же смеялись над Кешкой, а Млыга злобно утверждал, что даже воспитательницам в яслях не удавалось заставить его есть кашку. Первыми сломались Валек и Васек. Они завели себе огромные миски, которые никогда не мыли, мешали в них кашу с мясными консервами, и лопали от души, так, что за ушами трещало. Кешка нарадоваться не мог, глядя, как они, урча и чавкая, поедают его стряпню. Хвалить и благодарить Валек и Васек не умели, но выражали свое одобрение, предлагая Кешке различные консервы на выбор. Но Кешка есть консервы почему-то не мог. Сам не знал, в чем тут дело – не лезло и все. Васек и Валек взялись было обижаться и заводиться, но умница-Тимоти успокоил их, вспомнив, что у него в детстве была кошка, которая консервы тоже не ела, и вообще нормальные звери консервы не жрут, а поскольку Придурок всего лишь наполовину человек, то это не его вина, если его звериная половина… Валек и Васек рассуждений Тимоти не дослушали, но остыли.

Подумав, Кешка как мог объяснил Ваську (из них двоих он казался посмышленей и лучше понимал Кешку), что если они принесут нормальное мясо или рыбу и лук, то он, Кешка, берется их приготовить и будет еще вкуснее, чем каша. Валек и Васек тутже воодушевились и в этот же день к вечеру приволокли все сразу, присовокупив, по совету Бояна, целый набор всяких специй. Кешка вывесил рыбу за окно и тутже взялся за мясо. Валек и Васек уселись в кухне у стола, поставив на него толстые локти, и с детской непосредственностью наблюдали за всеми действиями Кешки, которые, вроде бы, были для них в диковинку. (Оба они были из трудных подростков, семьи как таковой никогда не имели, с детства болтались на улице, познакомились между собой в колонии для несовершеннолетних, и с тех пор были неразлучны).

Кешка обжарил мясо на углях в печурке, потом задумчиво сжевал приличный полусырой кусок, прикидывая дальнейшие действия.

– Сковородник тебе в хозяйство надо, – посоветовал зашедший полюбопытствовать Боян.

– Да, сковорода, – согласился Кешка, разом вспомнив и само слово, и его значение.

– Завтра принесу, – с напускным безразличием откликнулся из комнаты Тимоти, вроде бы не интересующийся хозяйственной деятельностью Кешки.

В этот раз мясо получилось как бы тушеным, но пахло печкой, углями, жареным луком и травами (большинство приправ были Кешке незнакомы, и он экономно и аккуратно насыпал по чуть-чуть из каждого пакетика).

Ели все, кроме отсутствовавшего Поляка (но он вообще питался отдельно, какими-то странными сиропами и таблетками), и даже Млыга пробурчал что-то одобрительное. После мяса в кастрюле осталось много подливки, которую Валек и Васек смешали с кашей и сначала хотели оставить на утро, но потом дружно уговорили во время вечернего смотрения телевизора.

После этого случая Кешка стал как бы признанным поваром каморы, и уходя по делам, все насельники принимали от него продуктовые заказы. Как и во всем, за что брался, Кешка совершенствовался на удивление быстро.

– Боян, ты – сало, яйца. Они, – кивок в сторону «близнецов». – побьют. Вы – картошка, лук, морковь. Тимоти – рыба. Большая, хорошая, белая, у хребта – желтая. Ты – знать, они – не знают.

– А что будет-то, а, Придурок? – спрашивал Васек, непроизвольно облизываясь.

– Рыба – мочить, потом жарить, потом тушить. Сало жарить, картошка – вокруг, лук в уксус. Вкусно, – охотно объяснял Кешка.

– Тогда я еще майонез куплю, – уточнял Боян.

– Майонез – что? – настораживался Кешка, как делал всегда, услышав незнакомое слово.

– Соус, тушить в нем. Французский, – пояснил Боян. – Принесу, увидишь.

– Попробовать, – уточнил Кешка. Слова слишком дорого давались ему, и он не терпел неаккуратного с ними обращения . Зачем, в самом деле, ему СМОТРЕТЬ на соус, который принесет Боян? Что он, интересно, в нем увидит?

* * *

Кешка имел представления о долге и благодарности, проистекающие не то из его лесной жизни, не то из характерных для него «забытых воспоминаний». Как и все, чем он обладал, эти представления отличались значительным своеобразием. Например, он совершенно не испытывал благодарности к Алексу и насельникам каморы за то, что они давали ему кров, пищу и вообще позволяли жить на полном обеспечении, практически ни о чем не заботясь. Кешка, в отличие от остальных насельников, даже никогда не задумывался о причинах, приведших к столь странной ситуации. Но если кто-то из жителей каморы одаривал его какой-нибудь совершенно бесполезной для всех безделушкой или еще более редким в среде насельников добрым словом, мальчик тутже переполнялся к нему горячей признательностью, которая жила где-то в животе в районе кишок, и наружу выражалась бурчанием и нетерпеливым желанием услужить этому человеку.

Едва обжившись, Кешка вспомнил и еще об одном долге, который казался ему в его системе логических связей едва ли не самым значительным за все время пребывания в Городе. Долг разделенной пищи и воды – так называлось это на эзотерическом, тайном языке Леса, которым Кешка владел, сам не подозревая об этом. Зверь и человек жили в его сознании не одновременно, но закономерно сменяя друг друга, и каждый из них лишь смутно догадывался о существовании соседа.

Рыжую суку он отыскал с трудом, лишь благодаря лесному нечеловечьему нюху и умению ходить по самым явным песьим дорожкам. Она лежала под мерзлым железным навесом, втиснувшись в вонючую щель между двумя деревянными мокрыми ящиками, обитыми железом. Снег под ней пожелтел, и лишь взглянув на нее, Кешка понял, что едва не опоздал.

Он поманил ее, и она, словно узнав его, с трудом поднялась на тощие, почти лишенные шерсти лапы, потянулась дрожащей мордой. В глубине ее отчаяных, умирающих глаз зажегся какой-то слабый огонек. У Кешки тоже затряслась нижняя губа. Он прикусил ее, вытащил из кармана заранее припасенный кусок вареного мяса, бросил в щель.

– Прости, я не мог раньше, – прошептал он, помня о том, что собаки Города понимают человеческую речь.

Сука снова опустилась на вонючий снег и не жадно, а как-то устало и безнадежно мусолила мясо.

– Идти, идти, тепло, – снова поманил ее Кешка, понимая, что именно сочетание голода и холода отнимает последние силы у его первого городского друга.

Оставив мясо, сука сделала несколько неуверенных шагов, вышла из щели, слабо махнула облезлым хвостом, покачнулась и задрожала под порывом ледяного ветра. Где-то наверху захлопал-задребезжал полуоторвавшийся жестяной лист. Становилось очевидно, что идти умирающая псина не в состоянии. Секунду поколебавшись, Кешка подхватил ее на руки. Сука попыталась было зарычать, но получилось что-то вроде жалобного стона.

Кешка осторожно провел рукой по покрытой сероватой коростой спине и издал успокаивающий воркующий звук на языке Друга. Псина на его руках забилась в истерике, напоминающей агонию. Кешка лишь сильнее прижал ее к себе и перешел на человеческий язык.

– Хорошо, все хорошо. Есть, спать, много спать, отдыхать…

Псина снова затихла, повисла грязной половой тряпкой, которой вытерли что-то крайне неаппетитное. По внутренней дрожи, сотрясавшей ее истощенное тело, Кешка знал, что она не успокоилась, а лишь исчерпала последние силы. Кешка ругал себя. Как он мог забыть о том, что даже деревенские псы, выросшие на расстоянии броска от леса, не понимают языка сородичей Друга!

Валек и Васек ошеломленно молчали, а Млыга при бессловесной, но явной поддержке Тимоти и Бояна, воздвигся на пороге гневной стеной.

– Выкинь эту шваль туда, откуда ты ее принес! Быстро! Этого нам еще не хватало! Мало твоих вонючих печек! Дай я ее сам прикончу, чтоб не мучилась! Или ты эту дохлятину на жаркое принес?! Так мы тебе не китайцы! – Млыга бушевал еще некоторое время, но Кешка молчал, и это наконец было всеми замечено.

– Пошел вон! – кратко и энергично подвел итог Тимоти. – И возвращайся без этих мощей.

– Нет, – спокойно сказал Кешка, аккуратно обошел Млыгу, и осторожно опустил рыжую суку на заранее расстеленный в коридоре ватник. – Она будет делать здорова. Скоро. Жить здесь. Мешать не будет.

– Щас я тебе покажу, кто кому здесь мешает, – значительно пообещал пришедший в себя Валек, поднимаясь с дивана. – Щас я тебе зубы, в натуре, пересчитаю. Будешь их, в натуре, на полочке своей в ванной хранить.

Васек захихикал. Все шутки Валька казались ему необыкновенно смешными.

Кешка опустился на корточки рядом с рыжей сукой, уперся в пол костяшками пальцев и зарычал. Это было так неожиданно, что все онемели, а Валек, не до конца поднявшийся с дивана, замер в нелепейшей позе с полусогнутыми коленями и оттопыренным задом. Тимоти шагнул вперед с зажатой в руке колобашкой неопределенного вида, явно собираясь вырубить Кешку, а Боян вдруг заметался за спинами насельников и заговорил быстро и суетливо, словно рассыпая крупу:

– Не трожьте его, слышьте, не трожьте! Может он, слышьте, взбесился, а? С ума сошел, говорю! Придурок же он, слышьте! Алекс же нас всех… Не трожьте его! Пускай! Может, он еще ничего, оклемается!

– Что же, и шваль эту здесь оставить прикажешь? – брюзгливо поинтересовался Млыга. Тимоти, не двигаясь с места, задумчиво поигрывал колобашкой.

– А пускай, пускай, – увещевающе тараторил Боян. – Пускай полежит. По всему ж видать – она и сама до утра сдохнет. Небось дохлятину-то он и сам снесет. А сейчас – пускай, пускай, не тревожьте его только, я Алексу скажу, пускай он решает…

– Пускай, в натуре, Алекс решает, – эхом повторил Валек и со вздохом облегчения опустился на диван, растирая затекшие колени. – Искусает еще. Ходи потом, в натуре, от бешенства лечись.

– Бешенство, между прочим, неизлечимо, – заметил Тимоти, внимательно приглядываясь к скалящемуся в полутьме коридора Кешке. – Абсолютно смертельное заболевание.

* * *

Боян, как и обещал, ушел на переговоры, а остальные насельники каморы до самого вечера обходили Кешку так, как будто он был черной дырой, а они звездолетами с не очень исправными двигателями.

Поляк, вернувшийся в камору значительно раньше Бояна, расставил все по своим местам.

– Что это такое? – спросил он у Кешки, заметив его и рыжую суку в коридоре, где псина, сытая и согревшаяся, спала, блаженно раскинув лапы, а Кешка сидел, обхватив руками колени, и охранял ее сон.

– Собака. Моя, – тут же ответил Кешка.

– А покраше-то не нашел себе собаки? – в голосе Поляка не было ничего, кроме насмешки, и Кешка, приготовившийся было к новому раунду сражения, успокоился и даже позволил себе кривовато улыбнуться.

– Не нашел. Эту нашел. Совсем больной. Лечить, кормить – здоровый.

– Ну ладно, это твое дело, какие тебе собаки нравятся, – не стал вдаваться в подробности Поляк. – Но если будет ссать в квартире, вышвырну к чертовой матери. Все понял?

– Все, – Кешка улыбнулся еще раз.

– А что остальные-то чумовые такие?

– Боятся.

– Чего? – удивился Поляк. – Собаки что ли твоей? Блох ее?

– Нет, меня, – серьезно ответил Кешка.

– Та-ак, – также серьезно отозвался Поляк, не раздеваясь, зашел в комнату и плотно закрыл за собой дверь. Кешка мог услышать через любую стену даже самый тихий разговор, но сейчас его не интересовало, о чем говорят насельники. Он смотрел, как судорожно вздымается и опадает бок рыжей суки и с удовлетворением чувствовал, что успел как раз вовремя. Она будет жить.

Рыжая сука и вправду оказалась на удивление живучей. Через неделю она уже сама спускалась по лестнице во двор (до этого Кешка несколько раз в день выносил ее на руках и поддерживал, пока она делала свои дела. Проходящие мимо люди смотрели кто с недоумением, кто с сочувствием, а какая-то опрятная старушка вот уже несколько раз выносила Кешке аккуратно завернутые в газетку косточки, и что-то бормотала по поводу того, что вот ведь, видать, и в притонах тоже люди живут, раз такую животину жалеют, и может еще выправится все, хотя кругом одни бандиты… Кешка старушкино бормотание не слушал, но косточки брал).

Окрестили рыжую суку Дурой. Млыга, на удивление, привык к ней раньше всех и, когда отпали серо-красные корки на ее спине и боках, обнажив темно-розовую, теплую и безволосую кожу, стал даже иногда похлопывать ее по спине и по морде, ворча что-то оскорбительно-одобрительное.

– Эх, ты, – подслушал как-то Кешка. – Собачатина пятой категории. Идет в рубку вместе с будкой…

Дура на млыгину ласку охотно отзывалась, крутила серым, похожим на грязный ершик для чистки бутылок, хвостом, и повиливала тощим задом. Валька и Васька она откровенно боялась, Поляка уважала, а Тимоти и Бояну не доверяла. Полным же и безоговорочным хозяином признавала Кешку, и каждый знак внимания с его стороны встречала бурным и неумеренным восторгом.

Со временем от присутствия Дуры обозначилась даже некая польза. Каждого посетителя она встречала звонким лаем, причем чувствовала его еще на подходе к квартире, безошибочно отличала своих от чужих, и не брехала попусту на тех, кто проходил мимо.

– Какой-никакой, а сторож, – удовлетворенно говорил Млыга, подкидывая Дуре лакомый кусочек прямо со стола (Тимоти этого терпеть не мог и брезгливо поджимал ноги, когда Дура касалась его безволосым боком). – Глядишь, и оборонит от лихого человека. Предупредит, по крайности…

* * *

В один из хмурых вымороженных дней, когда никуда не хочется идти, и только оранжевые язычки пламени в печке кажутся родными и приветливыми, Кешка сидел на продавленном диване и смотрел телевизор. У стола Млыга учил Дуру прыгать через палку. Дура виляла хвостом, повизгивала от возбуждения и, обежав палку, в который уже раз съедала приманку прямо из млыгиных пальцев. Кешка посмеивался, но молчал, чтобы попусту не злить Млыгу. Телевизионные передачи казались Кешке не только неинтересными, но и странными. Причем странными именно в той их части, которую он лучше всего понимал. Так, он не уставал поражаться тому, какая плохая память у людей Города. Каждый день по многу раз им приходится говорить, какой пастой чистить зубы, каким мылом мыться и каким порошком стирать белье. Даже он, Кешка, уже давно все запомнил, а красивые чистые женщины на экране все показывают и показывают пестрые коробочки, и говорят голосами, сладкими как мед и липкими, как сосновая смола.

– Почему так? – спрашивал Кешка у Тимоти, признанного интеллектуала каморы.

– А потому, что рассчитано на придурков, вроде тебя, – злобно крысился Тимоти.

– Я запомнил, – ничуть не обидевшись, возражал Кешка.

– Ну значит на тех, кто еще глупее.

Такой оборот Кешке даже льстил.

Как всегда неожиданно, сломанной тенью на пороге воздвигся Алекс.

На Кешку он почти не смотрел, лишь скользнул брезгливым взглядом по лысой спине Дуры и чуть удивленно приподнял брови.

– Ну как Придурок, обжился? – обращаясь к Тимоти, быстро спросил он, едва заметно ответив на приветствие имеющихся в наличии насельников.

– Да вроде бы… – с сомнением протянул Тимоти. Кешка мигом уловил, что сомнение Тимоти фальшивое. Почему-то ему не хочется говорить Алексу правду. Почему? И почувствовал ли это Алекс?

Видимо, почувствовал, слегка пожал плечами и обернулся к Бояну.

– А ты что скажешь, старик? Вспомнил, на кого Придурок похож?

– Нет, Алекс, не вспомнил, память стариковская… А обжился он внятно. Сроду я не видел, чтобы придурки так быстро обживались. Знаешь, мне что иногда кажется, – Боян заговорщицки подмигнул Алексу. – Что Придурок-то поумнее нас всех будет…

– Косит под дурку, что ли? – недоуменно переспросил Алекс.

– Да не то чтобы косит, – Боян явно подбирал слова. – Но уж как-то он очень быстро… вписался…

– Алекс, он же в лесу жил, – перебил старика Тимоти. – А теперь наверстывает, развивается…

Кешка переводил взгляд с одного собеседника на другого, не меняя положения головы. Чем меньше движений, тем меньше нежелательного внимания. Он чувствовал, что Тимоти вроде бы защищает его. Но от кого? От Алекса?

– Пусть завтра придет ко мне, на Разъезжую. В четыре. Тимоти, ты его приведешь. И чтоб без фокусов. Понятно? – Тимоти кивнул.

Уже уходя, Алекс, не оборачиваясь, кинул через плечо:

– Ничего с ним не сделается. Даром я его кормлю, что ли? – снова наткнулся взглядом на притихшую Дуру, передернулся от отвращения. – А вот эту падаль… – оборвал себя на полуслове и вышел, аккуратно, без стука, прикрыв за собой дверь.

Кешка вышел на кухню. Когда думал или делал что-нибудь, он, как и большинство диких зверей, не выносил чужого участия. Даже пристальный взгляд мог расхолодить его и чуть не вполовину уменьшить выход готового продукта, будь то дела или мысли. На кухне он зажег маленький голубоватый огонечек конфорки, сосредоточил взгляд на его бесконечно текучем и все же остающемся на месте пламени, присел у стола и задумался.

Впервые уловил Кешка то, чего раньше по умолчанию не понимал, или не допускал себя понять: именно Алекс зачем-то кормит и содержит его. Зачем ему это нужно? И второе: Алекс ненавидит Дуру. И это странное распоряжение Тимоти – привести Кешку. Почему сам Алекс не взял его с собой? О чем, собственно, он спрашивал насельников? Какой ответ получил? И, наконец, самое главное – не пора ли ему, Кешке, прихватив Дуру, бежать из гостеприимной каморы? Пока неопределенная неизвестность не обернулась определенным худом? – так или приблизительно так думал Кешка и не находил ответа на свои вопросы. Как всегда, не хватало информации. Сами мысли представлялись ему похожими на газовый огонек: постоянно бегут и все же не могут сдвинуться с места. Голову разломила знакомая трескучая боль, которая приходила всегда, когда он изо всех сил старался что-то понять или вспомнить. Кешка сжал виски руками и подавил стон, готовый сорваться с вмиг потрескавшихся губ.

И решил в конце концов тоже как всегда: посмотрим, как дело обернется. Узнать – всегда интересно, а сбежать… сбежать можно и от Алекса – в этом Кешка почему-то был уверен.

Глава 12. Гуттиэре

(Кешка, 1994 год)

Свет дня уже почти угас, когда Тимоти провел Кешку сумрачными, похожими на трещины в камне улицами, и молча указал на широкий, настежь распахнутый рот подъезда. Кешка изготовился подниматься, но Тимоти, также не говоря ни слова, распахнул неожиданно опрятную дверь в подвал, тускло блеснувшую в полутьме латунной ручкой и неясной для Кешки вывеской, и ввел мальчика в светлый, дочиста отмытый, нежилой коридор.

– Иди, – буркнул Тимоти и несильно толкнул Кешку между лопатками. – Спросишь Алекса. Дальше он сам скажет.

Немногословность обычно разговорчивого Тимоти насторожила Кешку больше, чем само место, в которое он попал. Такие места он уже видел и нюхал. Он ходил в них вместе с Поляком и именно там не слишком ясные для Кешки люди зачем-то ворочали всякие железные штуки, махали руками и ногами и бежали на месте. Все эти люди характеризовались сильным звериным запахом и умеренной опасностью, которую, впрочем, они явно оставляли за порогом набитого железяками зала.

В зале, куда привел Кешку Алекс, никаких железяк не было. Были шершавые стены, на одной из которых почти под потолком висело овальное зеркало (Кто ж в него смотрится? – мимолетно удивился Кешка), приятно пружинящий под ногами пол и запах электричества, который Кешка выучил уже в городе. Запах исходил от невидимых ламп, прятавшихся где-то в стенах и потолке. Само электричество представлялось Кешке большим желтым кошачьим зверем, с огромными когтистыми лапами и мягкой неслышной походкой. В том, что когти электрического зверя весьма остры, хотя и не оставляют следов, он уже успел убедиться. Когда Кешка как-то спросил насчет электричества у «близнецов» и рассказал про зверя, Валек, отличавшийся своеобразным остроумием, сначала долго смеялся, а потом заверил Кешку, что, если сунуть в розетку какой-нибудь металлический предмет, например, гвоздь, то потревоженный электрический зверь тут же выскочит и предстанет перед изумленными наблюдателями во всей красе. Кешка отыскал гвоздь, вооружился на всякий случай ножом и попробовал…

Пока Кешка оглядывал помещение и прикидывал, чем же в нем можно заниматься, в комнате, кроме него и Алекса, появился еще один человек. К своему крайнему изумлению, Кешка его узнал, и тут же напрягся, в секунды проверив, прощупав и ощутив готовность к действию всех мышц своего худощавого, но жилистого тела.

Человек был одним из тех, кого он «выключил» возле Детеныша. Тогда их было двое: высокий и квадратный. Сейчас перед ним стоял квадратный. В комнате царило молчание, которое явно генерировал Алекс. Кешка знал о том, что Алексу кажется, будто он управляет ситуацией. Ну и пусть, ему вовсе не обязательно знать, что Кешка с ним не согласен. Никто не догадывался, что молчание и перерыв в действии Кешка, в отличии от городских людей, воспринимает без напряжения. Пауза любой длительности не действовала ему на нервы. Он спокойно пользовался ею для того, чтобы разглядеть противника (а в том, что это – противник, Кешка не сомневался).

Квадратное, слегка сплюснутое со лба и подбородка, а также с висков лицо, желтоватые, ощутимо косящие к переносью глаза. Такие бывают у матерых волков, эта косина ничуть не портит зрение. И даже не уродует лицо стоящего напротив человека. Что же он чувствует? Кешка слегка прищурил глаза и, едва заметно повертев головой, резко втянул воздух раздувшимися ноздрями – принюхался. Страха нет. Недоумение, удивление, старая обида, злость, медленно разгорающаяся от неопределенности ситуации. Чего же хочет Алекс? Кешка очень хорошо помнил звериных и птичьих самок, которые подначивали на драку самцов, чтобы выбрать потом более сильного. Но здесь же явно что-то другое…

– Алекс, чего ты хочет от мне? Что я делать? – сдержанно спросил Кешка.

В конце концов, здесь Город, место людей, а у людей есть слова, чтобы разрешать возникшие непонятности.

Алекс молчал и чуть заметно улыбался. Кешка улыбнулся в ответ и это почему-то привело в ярость квадратного.

– Убью, гад, падла! – грозно пообещал он и ринулся на Кешку.

Атака была столь нелепа и неспровоцирована, что Кешка от удивления чуть замешкался и кулак квадратного просвистел буквально в сантиметре от его скулы. Квадратный крутнулся на месте, взревел и снова бросился вперед. На этот раз Кешка ушел задолго до того, как он приблизился вплотную, оказался за спиной противника и стоял там, расслабленно опустив длинные руки и взирая на происходящее с откровенным изумлением. Алекс негромко рассмеялся. Вышеописанный эпизод повторился практически без изменения еще раз пятнадцать. Бессильная ярость квадратного достигла той точки кипения, за которой неизбежно следует срыв.

– Не уходи. Ну чего ты все время прячешься? – иронично и вполне доброжелательно сказал Алекс, обращаясь к Кешке.

– Зачем? – Кешка очередной раз увернулся от атаки квадратного и, удерживая его боковым полем зрения, обернулся к Алексу.

– Ну должно же это чем-то кончиться, – Алекс пожал плечами. – Не дашь же ты ему себя убить.

– Не дашь, – непонятно с чем согласился Кешка, по-рысьи прыгнул квадратному на плечи и, вопреки всем правилам всех рукопашных боев, опрокинул на себя втрое превосходящего его весом противника. Алекс тревожно шевельнул бровью, опрокинутый на спину квадратный никак не мог подняться и елозил изо всех сил, напоминая перевернутую жужелицу, а что делала его юркая подстилка, оставалось загадкой для наблюдателя.

Внезапно квадратный перестал дергаться и застыл в неестественной, но на удивление спокойной позе. Глаза его продолжали оставаться открытыми, с угла полураскрытых губ по расслабленной, чисто выбритой щеке стекло несколько капель пенистой слюны.

Кешка вылез из-под поверженного противника, как ящерица из-под камня. В его серо-голубых глазах не было ни страха, ни любопытства. Верхняя губа чуть вздернута, дыхание не сбито. Алекс, поколебавшись, отвел взгляд.

Приоткрыв дверь на угол, не превышающий 30 градусов, в комнату втек еще один человек, в черном халате, перетянутом поясом где-то в районе бедер. Алекс взглянул на него, вопросительно подняв брови.

– Я буду его учить, – сказал человек голосом, неожиданно низким для его щуплой, коротконогой фигуры. – Но я ничего не понял.

– Как это? Поясни, – в голосе Алекса ясно послышалось раздражение.

– Ты говорил: Маугли, Тарзан. Мальчик из леса. Координация, быстрота – да. Но его кто-то учил – или я ничего не смыслю в драке. Он умеет говорить?

– Да, в некотором смысле. Боян сказал, что он очень быстро учится.

– Кто учил тебя драться, мальчик? – спросил человек в черном халате, обращаясь прямо к Кешке.

– Не учил, – твердо сказал Кешка, но, подумав, добавил. – Учил – Друг.

– Кто это – друг? – вкрадчиво спросил черный халат.

– У вас – волк, – пояснил Кешка.

Алекс насмешливо присвистнул, а черный халат недоверчиво покачал головой.

– Уж не знаю, как там с волками, но явно был кто-то еще. Вполне человечьей породы.

Все время с начала разговора Кешка тревожно озирался, и, наконец, спросил, обращаясь к черному халату:

– Как ты видел? Тебя не было – я знать.

– Вон, видишь зеркало? Через него можно смотреть. С той стороны. Я сидел там и все видел, – пояснил смуглый, коротконогий человек и неожиданно представился. – Виталий. Будем с тобой работать.

– Работать, – повторил Кешка и светло улыбнулся. – Да. Зеркало. Я сам так думать.

– Вот и хорошо, вот и договорились, – сказал Алекс и довольно потер руки. Где-то в глубине его глаз пряталась тревога. Ее видели оба: и Виталий, и Кешка. На упругом полу ворочался и глухо постанывал медленно приходящий в себя Квадратный.

* * *

После встречи с Виталием и поединка с Квадратным жизнь Кешки весьма существенно изменилась, и стала до такой степени непохожей на предидущую, что все приобретенные до сих пор навыки городской жизни практически потеряли свое значение. Такое положение вещей Кешку слегка обижало – учился-учился, постигал-постигал, и вот, получается – все напрасно. Боян Кешку утешал:

– Жизнь в городе, Придурок, вроде пирожного «наполеон»: много тоненьких слоев, а между ними намазано. Где крем сладкий намазан, а где и дерьмо. И чем больше слоев ты знаешь, тем больше у тебя шансов в дерьмо не вляпаться, а сладенького покушать. Так что учись, Кешенька, и будь Алексу благодарен, что он тебя жизни учит.

Может быть, Алекс и вправду учил Кешку жизни, но делал он это как-то своеобразно. Иногда Кешке казалось, что Алекс специально сбивает его с толку, делает так, чтобы наплыв и многообразие поступающих сведений и связей между ними были так велики, что Кешка попросту захлебывался в них, исчерпывая весьма неглубокие аналитические резервы собственного мозга и теряя надежду когда-нибудь разобраться во всем этом. Мерещилось временами, что именно это и нужно Алексу: чтобы Кешка потерял надежду разобраться. Но зачем? И что: Алексу больше делать нечего?

В каморе Кешка теперь почти не жил. Так, заглядывал иногда проведать насельников и, в основном, – Дуру. В отсутствие Кешки за Дурой присматривал Млыга. Кормил, выпускал гулять, забирал со двора, вытаскивал забившиеся в шерсть между пальцами ледышки. Васек и Валек сначала ржали над неожиданной Млыгиной любовью, а потом вдруг притихли и, когда Млыга по вечерам чесал отросшую бурую шерсть, а Дура, привалившись к его коленям, блаженно повизгивала, «близнецы» взирали на эту картину с какой-то неясной и печальной завистью. Их самих Дура откровенно боялась и избегала.

Днем Кешка почти постоянно был занят, а ночевал в одной из квартир Алекса. Занятия с Виталием проходили практически каждый день и занимали от двух до четырех часов, не считая разминки с железяками, душа и плавания в бассейне, который, к удивлению Кешки, тоже каким-то невероятным образом помещался в уже знакомом подвале.

Виталий Кешке нравился. Он никогда не делал ни одного лишнего движения и не произносил ни одного лишнего слова. Кешке, который так и не смог окончательно привыкнуть к истерической избыточности Города, это очень импонировало. Но в Виталиеву науку Кешка вникал с трудом. То есть сами движения, похожие на диковинный танец, давались Кешке легко. Под одобрительные отрывистые покрикивания Виталия он выполнял их в нужном порядке и нужное число раз. Тяжелее было со смыслом. Когда Виталий объяснял Кешке, что все это нужно для того, чтобы на кого-то нападать или от кого-то защищаться, Кешка лишь смеялся своим странноватым, почти беззвучным смехом. Он очень ценил звериную легкость и точность движений Виталия, но даже от него при случае легко смог бы увернуться, а затем попросту убежать. Зачем же все эти танцы? Кешка, используя все доступные ему слова, попытался осторожно выяснить, не является ли наука, преподаваемая ему Виталием и очень напоминающая брачные танцы некоторых известных Кешке птиц, верным средством, с помощью которого человеческие самцы завоевывают внимание своих самок? Может быть, Алекс хочет подобрать ему, Кешке, пару? Или даже желает, чтобы Кешка станцевал за него? Но почему тогда он не попросит Виталия?

Когда Виталий понял, что именно Кешка имел в виду, он молча согнулся в поясе, и некоторое время мелко трясся, глядя на большие пальцы своих босых ног. Потом разогнулся, совершенно серьезно посмотрел на Кешку черными узкими глазами и сказал, что Кешка в чем-то по-своему прав, но значение боевого искусства все же не исчерпывается привлечением внимания особей противоположного пола. Кешка ничего не понял и только подумал, что глубокие узкие глаза Виталия похожи на трещины в весеннем льду.

* * *

– Не трать время, не трать деньги – учи его стрелять, – раздраженно и обескуражено сказал Виталий Алексу при следующей встрече. – Мое искусство без философии все равно, что песня без души. А ему философию объяснять, что березовому пню сонеты читать.

– Придет время, и стрелять научим, – спокойно отозвался Алекс. – Сейчас ему еще рано пушку давать – диковат. Сейчас ему твоя наука в самый раз. Сам знаешь – иногда на пушку времени не хватает.

– Твое дело, твои деньги, – проворчал Вадим. – А только есть в нем что-то, закавыка какая-то, которую я понять не могу. Некоторые движения он словно бы изначально знает… или вспоминает. Ну не мог он таким вещам у себя на Севере, в лесу научиться. Разве что у снежных людей жил. А те каратэ баловались…

– Ну тебе же легче учить, – вроде бы беззаботно откликнулся Алекс, но едва заметная морщина между бровями показала Виталию, что его слова угодили в какую-то уже имеющуюся в мозгу Алекса мишень.

* * *

Приблизительно в это же время Кешка подслушал и почти полностью понял разговор насельников, непосредственно касающийся его самого.

– Ты, Тимоти, вроде бы что-то знаешь, и за что-то на Алекса злишься. Так объясни мне, старику, на кой хрен ему Придурок-то сдался? Что он из него готовит? Подставу какую-нибудь? Я попервоначалу думал – для какого-нибудь дела дурка нужен, чтобы потом все концы на него спихнуть. Так ведь не похоже. Учит он его, таскает везде с собой, поселил у себя, чуть не у кровати на коврике спать кладет. Что за чудеса! Выгоды с него никакой, интересу тоже. Если бы не знал Алекса, сказал бы: пожалел сироту, полюбил. Так ведь Алексу полюбить, что мне в балете белого лебедя станцевать. Органов таких у него не имеется, чтобы любить или жалеть там кого. Не такой человек… – так говорил Боян, присев на продавленном диване, и аккуратно сложив на тощих коленях костистые руки. Жилистая шея его любопытно тянулась в сторону хмурого Тимоти.

Под столом нерешительно постукивала хвостом Дура. Она чуяла хоронившегося в коридоре Кешку, но вылезти не решалась, боясь, что явно напряженная атмосфера комнаты разрядится на ее, едва начавшей отрастать шкуре. Она знала, что Млыги, ее главного опекуна и защитника, в каморе не было. А Кешка, что ж, он придет и уйдет – Дура вовсе не была глупа и за свою не слишком длинную и не слишком счастливую жизнь на отлично выучила бродячую собачью философию: хозяин – это тот, кто сейчас рядом с тобой, кто готов кормить и защищать.

– Ты, Боян, хоть и немало на свете пожил, и умом тебя бог не обидел, однако образования систематического не получил, и это тебя подводит, – желчно процедил Тимоти.

– Да уж, мы гимназиев не кончали, – сокрушенно развел руки Боян.

В глубине его старчески-пестрых глаз пряталась вполне заметная и ясная для Тимоти хитринка. Он давно знал старика, и по-своему даже был привязан к нему. В отличие от всех остальных насельников каморы, ему было известно, какой причудливый узор сплела судьба из жизни Бояна, и это вызывало его собственное любопытство и удивление перед неисчерпаемым разнообразием мира.

– А если бы учил ты, Боян, науку историю, – вполне мирно продолжил Тимоти. – То наверняка знал бы, что все уважающие себя правители, как западные, так и, особенно, восточные, свою личную охрану вовсе не нанимали за деньги, как это теперь принято в мире презренного чистогана, а совсем даже наоборот – выращивали с самого нежного возраста, как воины кочевники лично выращивали лошадей, на которых они потом шли в бой, а настоящий охотник сам отбирал у суки и выпаивал молоком щенка-сосунка охотничьей породы. Потому что истинную преданность, Боян, ни за какие деньги не купишь…

– Так ты хочешь сказать… – Боян не то удивленно, не то сокрушенно помотал головой. – Ты хочешь сказать, что Алекс растит из Придурка такого щенка… или там жеребенка…

– Конечно! Удивительно, что это раньше никому из нас не пришло в голову. Впрочем, – Тимоти нехорошо хихикнул. – Тут только мы с тобой и можем мозги по назначению использовать. У Поляка все в мышцы ушло, у Млыги – в злобу, а у Васька с Вальком и сроду ничего не было…

– А ведь Придурок умен, Тимоти, – вдруг задумчиво сказал Боян. – Чертовски умен, поверь моим словам. Меня не гимназии, меня жизнь учила, я ум за версту чую. Как его там жизнь трепала, это другое дело, но весь его ум при нем…

– Да в том-то и дело! – воскликнул Тимоти и с досадой стукнул кулаком по узкой, красивой формы ладони. – Я отчего и злюсь-то! Он бы нормальным человеком мог стать, попади он в другие руки. Свое дело мог бы иметь, свою жизнь. Такой, понимаешь ли, научный даже феномен – Маугли становится человеком! Ты чего лыбишься? Был такой парнишка – Каспар Гаузер, вроде нашего Придурка, людей не видел, в подземелье жил.

Потом вытащили его оттуда, говорить научили… Так на него вся наука до сих пор ссылается, хоть и прошло уже лет триста. Так ведь Алекс же этого не допустит, он же его так полудурком и оставит!

– Чего не допустит? Чтобы Придурка наука изучала? – пробормотал несколько сбитый с толку Боян. – И почему полудурком оставит? Ты же сам только что говорил… Да и учит он его…

– Логики тебе не хватает, Боян, логики, – сокрушенно вздохнул Тимоти. – Подумай сам. Сейчас Придурок кто? Существо без роду, без племени, без документов, без памяти, ни в одном из имеющихся циркуляров ни одной загогулиной не зафиксированное. А значит и отвечает за него кто? Правильно – никто! Ни в какой больнице он не лежал, ни в какой детприемник или детдом не попадал. На родине его только волки по нему и тоскуют. То есть есть наш Придурок единица, совершенно не учтенная разлюбезнейшей государственной машиной, и совершенно ей не подотчетная и неподконтрольная. И тут появляется наш Алекс. И забирает нашего Придурка себе. Кормит его, поит, одевает, учит говорить, бить, стрелять… и все. И все, разлюбезнейший мой Боян. Потому что всему остальному ему Придурка учить невыгодно. Пусть он ничего не понимает в этом мире, пусть не умеет читать, писать, обращаться с деньгами, общаться с людьми. Пусть не имеет абсолютно никаких документов. Пусть во всем этом зависит от Алекса, пусть всегда стоит за его спиной, готовый в случае необходимости эту спину прикрыть. Потому что Алекс – это его благодетель, его жизнь, его солнце, податель всех благ и милостей…

Ведь подумай – в чем-то это гениально: вырастить собственную тень, получеловека, преданного тебе и в силу обстоятельств, и на более глубоком, рефлекторном уровне…

– Идея славная, только с Придурком не выгорит, – решительно сказал Боян, прихлопнув ладонями по тощим коленям. – Ошибся тут Алекс, просчитался.

– Просчитался? Ты так думаешь? – живо переспросил Тимоти. – Почему?

– Не знаю, как сказать. Чувствую. Если бы он его из подземелья взял, как того парнишку, про которого ты говорил, тогда, может и прошло бы. А сейчас – нет. Придурок не помнит ничего – тут я ему верю, но за ним стоит что-то. Не пустой он лист, и жизнь его лесная, и то, что до этого было, все это в нем есть. Опоздал Алекс, не выйдет у него ничего.

– Да, Придурок это не tabula rasa, – согласился Тимоти. – Но сейчас он живет здесь, в городе, с Алексом, а все эти его знания и навыки, о которых ты говоришь, они даже не в уме у него, а где-то в подкорке. Откуда ты знаешь…

– Не знаю – чувствую, – перебил Тимоти Боян.

В коридоре Кешка старательно налетел на стул, уронил его и, тщательно подбирая слова, выругался матом.

– Опять меня нет – лампочка гореть нет! – весело сказал он, входя в комнату.

Дура из под стола с визгом метнулась ему навстречу и заскребла лапами по новым, необмявшимся еще джинсам.

* * *

Новая жизнь, как это принято у людей Города, началась с новой одежды. Но еще раньше Кешку ждало другое, более суровое испытание. Ему предстояло научиться ездить в железных коробках – машинах. Когда в первый раз скрючился он на плюшевом сиденье, и причудливой формы дверца захлопнулась за ним, Кешка испытал почти непреодолимое желание шибануть одновременно локтем и внешней поверхностью ступни, как учил его Виталий, по обитой чем-то мягким стенке, выбить что ни попадя и выскочить из этой ловушки на колесах наружу, на свежий воздух. Ну, конечно, переборол себя, закусил чуть не до крови губу, усидел. А как тронулись с места, так просто глаза зажмурил и не открывал, пока не привык.

Вскоре пообвык, отказывался только пристегиваться ремнями, которые вовсе лишали свободы и надежды выбраться, ездил только на заднем сиденье. Алекс не возражал.

Научился мыться шампунем – разноцветной, остропахнущей, ленивой водой, и сразу понял – теперь он тоже принадлежит к чистым и опасным. Ездит в железных коробках, пахнет обманными запахами.

Одежду подобрали быстро. Алекс привез в магазин, подозвал щелчком пальцев приглянувшуюся ему девушку.

– Вот, – кивнул на Кешку. – Полный гардероб. У него ничего нет. Одеть его так, чтобы на все случаи жизни. И на земле валяться, и на прием с депутатами. И сложить все в сумку. Я в машине подожду, как будет все готово, меня позовете, я расплачусь.

Алекс ушел, девушка проводила его непонятно-испуганным взглядом. Потом перевела взгляд на Кешку.

– Какой у вас размер обуви? – неуверенно спросила она.

– Не знаю, – подумав, ответил Кешка.

Что такое обувь, он знал. Сапоги, ботинки. А вот размер?..

– Хорошо, – робко-покорно вздохнула девушка. – Пойдемте мерить.

– Да, – согласился Кешка и огляделся, пытаясь прояснить для себя ситуацию.

Ему не нравилось, как вела себя девушка. Она как будто боялась чего-то. Но чего? Ни Алекс, ни тем более он, Кешка, не сделали ей ничего плохого. Сам магазин выглядел хоть и изрядно захламленным, но тоже вполне безопасным местом. Кешка еще немножко подумал, собрался и решил, что если здесь и есть какие-то еще, неучтенные им опасности, то он, скорее всего, сумеет справиться с ними и даже, при необходимости, вытащить отсюда девушку. Хотя жители Города совершенно не умеют бегать – это он понял уже давно, наблюдая за тем, как люди Города дышат и ставят ноги, когда бегут за уходящими большими железными коробками.

Единственным исключением был Виталий. Кешка никогда не видел его бегущим, но предполагал, что с ним было бы интересно побегать наперегонки, так, как они с Другом бегали по весне, специально выбирая самые буреломные участки леса (на непересеченной местности тягаться с Другом было бесполезно).

Через некоторое время Кешка, да вроде бы и девушка тоже, забыли о предполагаемой опасности, полностью углубившись в нелегкое дело составления Кешкиного гардероба. Кешка испытывал странное, похожее на щекотку, чувство, когда девушка оглядывала, поворачивала его в той или иной обнове, отпускала какие-то малопонятные замечания.

– Нет, вот тут морщит, пожалуй… Вырез маловат, высоковата пройма у рукава. Вот это в самый раз будет по росту, а бедра надо на размер меньше брать…

Сам Кешка во всех обновах чувствовал себя одинаково неудобно. По вкусу пришлись ему только огромные на вид, но чрезвычайно легкие на вес кроссовки. Нога в них нога лежала удобно и покойно, как во мху.

Задача, поставленная Алексом перед девушкой, была не из легких. Кешка для своего возраста был очень высок ростом, широк в кости, но мясо на этих костях еще не наросло, а имевшиеся, похожие на веревки мышцы, хотя и служили исправно своему хозяину, но вовсе не создавали необходимого рельефа. Все без исключения костюмы, соответствующие Кешкиному росту и ширине, висели на нем точно также, как до того – на вешалке. В конце концов остановились на одном – песочного цвета, в тон Кешкиным волосам, как сказала девушка. Остальное, менее официальное, подобралось проще. Переодетый по джинсовой моде Кешка, ослепительно сиявший зимними бело-черными кроссовками, выглядел сумрачным и озадаченным. Действительно песочные, отросшие в Городе кудри стояли торчком.

– В парикмахерскую, – решил Алекс, заводя мотор, и уже перед самым залом, сиявшим чистотой и металлом, счел нужным ободрить и успокоить. – Не бойся. Никто тебя здесь не зарежет. Просто лохмы твои пообстригут… Рая, вот клиента тебе привел, – обратился он к вышедшей навстречу тоненькой, чернявой девушке. – Обработай его скоренько, чтоб на человека был похож. И не заигрывай с ним, не трать время, он речь человеческую с пятого на десятое понимает.

– За кого ты меня держишь, Алекс! – хрипловато рассмеялась Рая, однако взглянула на Кешку с нескрываемым любопытством. – Я на малолеток глаз не кладу… А сам-то освежиться не хочешь?

– В следующий раз, – буркнул Алекс, повалился в низкое кресло и потянул с прозрачного столика какой-то красочный журнал.

Рая усадила Кешку в кресло и дробной беличьей походкой засновала вокруг, хищновато пощелкивая ножницами.

– Ну взгляни, как, нравится тебе? – не удержалась она после окончания стрижки.

Кешка взглянул в большое дымчатое зеркало. Он уже привык к зеркалам, к тому, что, глядя в них, видишь там самого себя, только как бы перевернутого. В магазине он почему-то избегал смотреть в зеркала, тупил взгляд, опасаясь взглянуть и на обновы, и на выбирающую их девушку. В машинном зеркальце видел только свое лицо. А сейчас подчинился раиному хрипловатому голосу и обомлел. Кешки в зеркале не было. Кокетливо улыбающаяся Рая в голубом халатике – была, а Кешки – не было.

Звериная Кешкина часть запаниковала было, заподозрив какую-то хитрую ловушку, но человечья составляющая вовремя заметила подмену. В зеркале отражалась не одна Рая. Рядом с ней стоял ясноглазый, высокий юноша в сером свитере и джинсовой куртке, с веселым ежиком на крупной, красивой формы голове.

– Вот же он – я! – догадался Кешка, и задумался над тем, нравится ему увиденное или не нравится.

– Смотри, какой красавец! – весело крикнула Рая углубившемуся в чтение Алексу.

Алекс поднял голову и внимательно поглядел на Кешку. Слишком внимательно – подумал Кешка и окончательно решил, что свершившиеся с его обликом перемены ему не по нутру. Словно оборвалась еще одна ниточка, связывающая его с лесом и морем.

– Кто я?! – снова мучительно застучало в висках. Привычным уже ментальным усилием Кешка загасил мысль и сопровождавшую ее боль. Еще раз поглядел в зеркало, нахмурил брови, растянул губы, обнажив крупные ровные зубы, едва заметно переменил позу, ощутив сопротивление необмявшихся еще швов.

– Алекс, кто он у тебя? Откуда ты такого взял? – с тревожным любопытством воскликнула Рая. – Он же у тебя как зверь лесной зубы скалит…

– Где взял, там больше нет, – отшутился Алекс, расплатился и махнул Кешке рукой: пошли, мол.

* * *

Дни и ночи снова, как и в первые городские дни, слились для Кешки в одну сплошную круговерть впечатлений, ощущений, звуков, зрелищ, запахов, и бездумного темного звериного отдыха. На обдумывание происходящего не хватало ни времени, ни сил.

Алекс давал минимальные пояснения, необходимые для того, чтобы не потеряться в круговерти событий, не сделать чего-нибудь недолжного, или наоборот, не пропустить того, что сделать очень даже желательно. Повинуясь не инструкциям, но своим собственным инстинктам, Кешка всегда оставался в тени, подальше от ярких ламп и светильников, ходил вдоль стен, все время держал в поле зрения все возможные выходы из помещения, на вопросы отвечал утвердительным или отрицательным кивком, общаясь же с кем-то, не подпускал собеседника слишком близко к себе, оценивал направление сквозняков и неизменно вставал с наветренной стороны.

Сначала Кешка вне дома ничего не ел, только пил, осторожно сжимая в пальцах хрупкие прозрачные чашки на ножках, но потом, используя острую лесную наблюдательность и тщательно копируя окружающих, научился пользоваться вилкой, ножом и салфетками, после чего прекратил поститься и принялся потихоньку отъедаться, явно предпочитая мясную пищу и избегая острых, наперченных блюд.

Алекс, не открыто, но внимательно наблюдавший за своим «питомцем» (сам Кешка отлично знал об этом наблюдении и учитывал его), как-то заметил, наполовину в шутку, а наполовину, вроде бы, и всерьез:

– Ты и вправду лесной зверь, хищник к тому же. Не загрызешь меня как-нибудь ночью, а?

– Я не хищник, я человек, – как всегда в разговоре с Алексом, Кешка тщательно подбирал слова. – Даже зверь своего зверя загрызть нет. Зачем спрашиваешь?

– У зверей все так и есть, – серьезно согласился Алекс. – Но у людей, Придурок, все по-другому. У людей, если человек зазевается, или там слабину даст, его тутже свои же и загрызут. И потому надо всегда настороже быть. Ты это запомни.

– Я запомнить. Но я не понимать, – упрямо мотнул стриженной головой Кешка. – Зачем человек человека загрызть будет? У людей много еда.

– Да, Придурок, ты прав. У людей очень много всего. Гораздо больше, чем нужно. Но всегда у кого-нибудь чего-нибудь больше, чем у других. Еды, одежды, самок, машин, денег, домов… Понимаешь? – Кешка кивнул. Алекс редко объяснял ему что-либо отвлеченное от места и происходящего действия, и поэтому сейчас Кешка слушал особенно внимательно. – И всегда кому-нибудь чего-нибудь не хватает. Или им кажется, что не хватает. И тогда они стараются отобрать у тех, у кого много. Это же и у зверей происходит, ведь так?

– Да. Отбирать – да. Но загрызть – нет.

– Ну, людей много, и они друг с другом особенно не церемонятся. Они вполне могут… ну, пусть не загрызть, но убить другого, чтобы выжить самим. Вот если кто-нибудь хочет убить тебя, что ты сделаешь?

– Убегу, – уверенно ответил Кешка.

– А если бежать некуда или тот, кто хочет тебя убить, закрывает выход? – Алекса явно интересовал ответ.

– А зачем тот хочет меня убить? – схитрил Кешка. – У меня ничего нет. Если есть еда, я могу дать, пусть тот будет есть тоже.

Алекс недовольно поморщился:

– Господи, откуда это у тебя такая блажь, Придурок? Кто это с тобой поделился? Человек человеку – волк, дашь палец – откусит всю руку. Помни об этом все время, иначе пропадешь.

Неожиданно Кешка выпрямился, перестал заглядывать Алексу в глаза и вдруг оказался с ним одного роста.

– Я жил в лесу, я жил в Городе, – твердо сказал он. – Мне давали есть, мне давали пить. И другое. Ты тоже давал. Ты говорил не как есть. Зачем?

Алекс дернул гладковыбритой щекой, скривил на сторону нижнюю губу и явно хотел обругать Кешку, но в последний момент передумал, собрался с мыслями и сказал вразумительно и совершенно спокойно:

– Пока ты грязь подзаборная, с тобой поделятся – так. Даже пожалеют тебя. И еды тебе дадут, и тряпья какого. Но как только ты в гору пошел, из грязи высунулся, тут-то тебя все и начинают по башке лупить, стремятся обратно загнать. И вот тут уж с тобой делиться никто не захочет, не надейся…

Вслух Кешка ничего не сказал, но откровения Алекса подействовали на него, как плохая погода. Снова захотелось домой, к Другу, в лесную избушку.

Новая жизнь была непонятна и утомительна для нетренированного Кешкиного мозга. Он снова не понимал почти ничего из услышанных разговоров, и снова его память фиксировала целые блоки из фраз, с которыми сам Кешка рассчитывал разобраться позднее. Новые слова вливались в его голову неостановимым потоком, и, в отличие от предыдущей волны, состав которой он по большей части просто вспоминал, были почти сплошь незнакомыми совершенно.

Речь Кешки, которая во время житья в каморе развивалась на удивление быстро, сейчас, несмотря на обилие новых слов, почти не совершенствовалась. Шел очередной период накопления. Именно в это время в Кешкиной жизни появилась Гуттиэре.

Как-то после совместной тренировки (Кешка так и не увидел смысла в перекидывании железяк, но сопровождая сначала Поляка, а теперь Алекса, попросту привык к этому времяпрепровождению), душа и сауны, Алекс с привычной внимательностью оглядел обнаженную Кешкину фигуру и спросил:

– Слушай, Придурок, а тебе бабы не нужны?

– Как? – не понял Кешка.

Первое, о чем он подумал, были ромовые бабы, которые продавались в киоске на блиновском вокзале. Блин, а вслед за ним и Кешка, считали их очень вкусными.

– Ну бабы, женщины, самки? – нетерпеливо повторил Алекс.

Теперь, со второго раза, Кешка понял все правильно.

– Не знаю. Не думать. Наверно, нет.

– Ну, это надо проверить, – Алекс задумчиво покачал головой, покусал нижнюю губу – самую выразительную и подвижную часть своего в общем-то невыразительного лица. – Поначалу-то ты был глиста-глистой, а теперь вон какой бугай. Отъелся да накачался. Пора бы и гормонам заиграть…

Кешка ничего не понял из того, что сказал Алекс, но мысленно приготовился к очередному повороту событий.

* * *

Небольшая квартирка, в которую привел его Алекс на следующий день, была очень непохожа на те, которые Кешка нюхал до сих пор. Для зрения и слуха все было обычным: уютный, слегка потертый диванчик, столик с журналами, беззвучные взрывы и перекошенные рожи в приглушенном видеомагнитофоне, чашки с остатками кофе на дне, лампа с розовым шершавым абажуром, склонившаяся над разбросанными на полу подушками и освещающая угол одной из них и три четверти кружка старого, дубового, потрескавшегося от долгой жизни паркета. В этом же освещенном кружке беспомощно раскинулась пудреница, похожая на выпотрошенную беззубку. Но запах… Смесь искусственных, вымученных ароматов и живого, настоящего тепла, терпкий, но незнакомый запах человеческой кожи, букет бумажно-тряпочного, мучительно женского уюта и неуюта в какой-то дьявольской болезненной смеси, и еще что-то дурманящее, опасное…

Какие-то глубинные воспоминания заметались у Кешки в голове, как всегда скапливаясь в затылке и в висках сверкающей, разрывной болью. Этот теплый женский запах… Кешка до хруста стиснул зубы, зажмурил глаза и задышал ртом. Перед закрытыми глазами поплыли справа налево желтые тусклые бублики, потом отпустило. Продолжая дышать через рот, и тем спасаясь от запахов, Кешка открыл глаза и осторожно огляделся. Тут только заметил свернувшуюся в неглубоком кресле тоненькую, голубоватую, словно полупрозрачную девушку – источник так поразивших Кешку запахов. На ней были узкие черные брючки и неестественно яркая красная короткая маечка, едва прикрывающая грудь. Девушка смотрела на Алекса с тяжелым, сложным и непонятным Кешке чувством. Когда шарящий взгляд девушки касался самого Кешки, он становился почти невесомым и исполненным любопытства. В который уже раз Кешка убеждался в том, что, хотя сам себе он кажется сейчас неотличимым от «чистых и опасных», последние легко выделяют его из своих рядов и ясно видят его «инаковость».

– Вот, Гуттиэре, это Кешка-Придурок, – Алекс несильно, но внятно толкнул Кешку между лопатками, и явно удивился, когда плоское на вид кешкино тело без усилий поглотило толчок и даже не шелохнулось. – Он у тебя пару дней поживет. То есть переночует. Днем у него дела. Ты не бойся – он вроде бы неопасный. Тебе ничего делать не надо. Смотри только. Но дури ему чтоб – ни-ни! Узнаю, что предлагала – пожалеешь.

Все понятно?

– Ты кого проверяешь-то? – хрипловато осведомилась Гуттиэре. – Меня или его?

– Да никого, – отмахнулся Алекс. – Так, мыслишки есть.

– А он-то что за гусь? Эй, Кешка-Придурок, ты с какой планеты? А что это в глазах-то у него, а, Алекс? Дури, говоришь, ему не давать? Да я и не дам – мне и самой мало. А только он сам-то – что, ни на чем не сидит?

– Ну да, конечно, – усмехнулся Алекс. – Сучке в течке и велосипед – кобель. Ни на чем он не сидит – запомни это. А что до его странностей, так это не твоего ума дело…

– А ты мне денег дашь? – капризно спросила Гуттиэре. – Мне ж его покормить надо будет, попоить опять же… И крем твой любимый у меня весь вышел…

– Ну ты и сучка! – добродушно хохотнул Алекс. – Крем у нее, вишь ли, вышел! Опять студента своего нищего на мои деньги ублажать будешь? Брошу я тебя…

– А ты уйди! Ну, уйди! – неожиданно и некрасиво окрысилась вдруг Гуттиэре. – Брось меня! Может я через то опять человеком стану! Лечиться пойду! Танцевать опять буду!

– Как же! Как же! – проворчал Алекс, выкладывая на столик несколько разноцветных бумажек. – Я тебе дурь даю, кормлю тебя, пою, куда ты от меня денешься? А денешься – так тут же и сдохнешь где-нибудь под забором. А я себе другую найду, попокладистей…

– Алекс… – огромные глаза Гуттиэре, подчернутые синими подглазьями, наполнились слезами.

– Ладно, ладно! Хватит! – Алекс нетерпеливо махнул рукой. – Некогда мне. Вот я тебе Придурка оставляю, ему и пожалуйся на жизнь свою тяжелую, когда не делаешь ни хрена, а только бока на диване пролеживаешь, дурь нюхаешь, да ноги раздвигаешь. Может, он тебя и пожалеет…

Шаги Алекса затихли на лестнице, а девушка не пошевелилась и даже не моргнула, как будто наполнившие глаза слезы разом превратились в стекло, увеличивающее и без того огромные зрачки. Кешка, который, как известно, не испытывал от ожидания никакого неудобства, неторопливо осматривался и решал про себя, что он сейчас будет делать. Бордовый пушистый коврик с желтыми розами показался ему вполне пристойным местом для ночлега. Говорить с Гуттиэре Кешка не собирался. Зачем? Он все равно ничего не поймет, а, следовательно, и ничем не сможет помочь ей. Ему же, Кешке, ничего от Гуттиэре не надо. Мало ли что придумает Алекс! В том, что Алекс совершенно его не понимает – Кешка убеждался уже не раз. Ну и что ж тут такого? Кешка и сам себя понимает далеко не всегда. Каково ж другому? Лучше всех его, пожалуй, понимал Блин. А может быть, Антонина? Где-то под грудиной заныло сладкой болью, вспомнился покинутый деревянный дом, маленький зеленый носок на веревке. Не вспоминал уже много-много дней. Отчего же сейчас? Может быть, все дело в запахах? Наверное, нет, ведь от Антонины пахло совсем не так – хвойным мылом, морской водой, теплым зверушечьим запахом, который хоронится у всех людей где-то за пазухой…

Внезапно Гуттиэре волной поднялась в кресле, спрыгнула на пол, бесшумно ступая по полу узкими ступнями в красных махровых носках, подошла вплотную к стоящему Кешке. Взглянула снизу вверх расширенными, словно подсвеченными изнутри глазами.

– Ты кто-о? – протяжно спросила она. – Ты зачем сюда пришо-ол?

– Я – Кешка. Алекс сказал, – ответил Кешка. Ответил как мог, хотя и понимал, что Гуттиэре спрашивала о чем-то другом.

– Пусть Кешка, – Гуттиэре капризно оттопырила нижнюю губу и сразу стала похожа на олененка, который попробовал горькую траву. – Но – зачем? Алекс поймал тебя? На крючок? На что ловятся такие, как ты? Ты – стра-анный… – Гуттиэре вскинула руки и ее быстрые пальцы пробежали по Кешкиной груди, словно исследуя что-то.

– Я такой, – согласился Кешка, слегка ежась от прикосновений девушки и решая про себя, приятны они ему или нет. – Я плохо уметь говорить.

– Алекс сказал: придурок, – задумчиво заметила Гуттиэре и осторожно, как слепая, провела пальцем по кешкиному лбу, носу, губам, подбородку. Кешка едва сдержался, чтобы не отшатнуться или не перехватить тонкое запястье. Выручило, как всегда, любопытство. Ощущения от ее прикосновений рождались странные, ни на что не похожие. Гуттиэре сама по себе не была опасна вовсе. Опасность ходила где-то рядом с ней.

– Но ты ему не верь, – тихо продолжала девушка. – Ты – не придурок. Я вижу, знаю. Ты… Я не знаю, что…кто… Но ты не должен…

– Я буду спать. Вон там, – решительно сказал Кешка, указывая на коврик.

– Да-а? – вроде бы не на шутку удивилась Гуттиэре. – А я думала…

– Ты делать что хочешь, – уточнил Кешка. – Я – спать.

– Как интере-есно, – протянула Гуттиэре. – Таких Алекс никогда еще не приводил. А что он тебе сказал? Ты что, должен охранять меня? Следить за мной? Сколько тебе лет?

– Не знаю. Не знаю. Ничего не сказал, – ответил Кешка на все вопросы разом, мягко отстранил Гуттиэре, отошел к коврику, аккуратно свернулся на нем и прикрыл глаза.

Гуттиэре замерла в удивлении с поднятыми руками. Поза ее была необыкновенно пластична и напоминала какую-то известную всему миру статую. Потом руки плавно, словно повинуясь собственному разуму, опустились, и девушка, ступая по прежнему мягко и бесшумно, отошла к дивану, села, подогнув под себя длинные ноги, и принялась наблюдать. Через несколько минут дыхание Кешки стало медленным и ровным и Гуттиэре с удивлением осознала, что он и вправду спит.

Тогда она пошла на кухню, заварила себе кофе, и долго крутила в тонких пальцах большую шоколадную конфету в блестящей обертке. Потом решительно открыла дверцу кухонного шкафчика, достала из жестянки с надписью «греча» маленький белый пакетик, вскрыла его и осторожно высыпала содержимое на острый, ярко-красный язык. Глотнула кофе, обожглась, закашлялась, закусила конфетой. Глотнула еще, вспомнила про свернувшегося на коврике Кешку, и долго и беззвучно смеялась, скаля испачканные шоколадом зубы…

* * *

Когда Кешка окончательно проснулся, было уже утро. Гуттиэре спала на диванчике, укрывшись пледом, желтым и пушистым, как шерсть болотного котенка. В приоткрытую форточку видимо и аккуратно, лишь слегка колыхая светло-зеленую занавеску, вливался холодный зимний воздух. Будучи тяжелее теплого, он сразу же скапливался на полу и именно его холодное и вкрадчивое прикосновение разбудило Кешку.

«Наверное, форточка открылась от сквозняка,» – подумал Кешка и отправился на кухню готовить завтрак.

Впрочем, готовить было особенно нечего. Порывшись на полке и в холодильнике, Кешка отыскал сахар, конфеты, одно яйцо, кусок масла, половинку черствого батона и засохший кусок сыра, который по всей видимости просто забыли в углу полки, предназначенной для хранения посуды, а вовсе не продуктов. Поджарив на сковородке сыр, хлеб и яйцо, и вскипятив чайник, Кешка пошел в комнату с намерением разбудить Гуттиэре и преложить ей позавтракать. Намерению его не суждено было осуществиться. Гуттиэре взглянула на него, словно не узнавая, а потом, с трудом разлепив потрескавшиеся губы, пробормотала с шипящей в голосе ненавистью: «Пошел вон, козел!»

Кешка пожал плечами и пошел завтракать. Уже в кухне он неожиданно обнаружил, что его бьет крупная дрожь и есть ему совсем не хочется. Проанализировав ситуацию, он понял, что опасность, которая все время ходила вокруг Гуттиэре, теперь подобралась совсем близко и смотрит из ее глаз и говорит ее губами. От этой мысли стало совсем жутко, и захотелось как можно скорее уйти отсюда. Буквально заставив себя съесть два куска хлеба с сыром, Кешка быстро оделся и выбежал из квартиры, аккуратно захлопнув за собой дверь. Шнурки он завязывал уже на лестнице, под пристальным взглядом какой-то суровой бабки и ее ободранного кота, которого она кормила селедочной требухой.

Едва дождавшись окончания разминки, во время которой следовало сосредотачиваться на дыхании и перетекании куда-то потоков какой-то совершенно невразумительной для Кешки энергии, Кешка спросил Виталия:

– Гуттиэре – кто?

– Гуттиэре? – удивленно переспросил Вадим. – Знать не знаю. А в чем дело? – и, подумав, добавил еще. – Алекс знает?

– Алекс сам привел меня, – пояснил Кешка. – Ничего не сказал. Гуттиэре – так, нормально. Там опасность. Жизнь, смерть, не знаю, как сказать. Я ее носом чую, запахи.

– Запахи? Опасность? – Виталий ковырнул палас большим пальцем босой ступни, задумчиво почесал переносицу. – То есть, в прямом смысле – опасный запах? – Кешка кивнул. Виталий, может быть, из-за собственной немногословности, понимал его лучше, чем другие.

– Прямо и не знаю, что сказать. Может быть – наркотики? Попробуй, поговори все же с Алексом. Мое дело здесь, сам понимаешь, сторона. А Гуттиэре я не знаю.

– Наркотики? – переспросил Кешка, как всегда делая стойку на незнакомое слово.

– Дрянь! – утвердил Виталий и для верности прихлопнул ладонью по жилистому бедру, прикрытому, как всегда во время перерыва, черным халатом. – Слушай меня и больше никого не слушай, если будут говорить другое. Жрут что-то или нюхают, или колют, ну, шприц, иголка, вводят внутрь, под кожу, в кровь, понимаешь? – Кешка опять кивнул. Он уже видел шприцы и знал, как их используют. – И тогда кажется, что ты – это не ты. Что все здорово, и проблем никаких, и ты самый сильный и крутой, и жизнь интересная и вовсе не трудная. Но это все обман, ложь, на самом деле ничего этого нет. Понимаешь?

– Да, – сказал Кешка. Он слушал очень внимательно и старался запомнить. – Я знаю. В лесу зимой, когда замерзал, видел поляну с земляникой, и шмели над ней летать и ж-ж-ж… Это не было. Была зима. Правильно?

– Ну да, что-то вроде этого. Не обязательно галлюцинации, как у тебя в лесу, может быть просто ощущение, но также опасно. Потому что потом ты уже без этого жить не можешь. Тебе нужно еще раз, и еще, и еще… А эта жизнь, здесь, уже становится неинтересной. Это болезнь, и от нее нельзя вылечиться. То есть можно прекратить все это на время, или даже надолго, если сильно стараться, но ты уже все равно на всю жизнь отравленный, меченый. Я учу тебя видеть ауру человека. Ты видишь ее?

– Что-то видеть есть, – честно признался Кешка. – То, что ты говоришь, или не то – не знаю.

– Так вот у наркомана в ауре увидишь такие черные пятна, вот здесь, возле сердца, на лбу, над бровями и еще на сгибах рук и ног. Может быть и еще где-то. Так что, если впрок тебе моя наука, посмотри внимательно на эту Гуттиэре, может, и поймешь что без всякого Алекса. А вообще – держался бы ты от всего этого подальше…

– Подальше – от всего? – перефразировал в вопрос Кешка.

– Да ладно… – Виталий сокрушенно опустил подбородок. – Это я так… Куда ты пойдешь… С такой речью, без документов. Разве что в интернат какой, для умственно-отсталых. Лучше уж так…

* * *

У Алекса Кешка ничего спрашивать не стал.

Вечером снова был у квартиры Гуттиэре, помедлив, надавил стертую с одного бока кнопку звонка. Подумал, что хорошо бы, если б никто не открыл, тогда можно было бы пойти переночевать в камору, повидаться с Дурой.

Гуттиэре открыла почти сразу, в тех же черных брючках, только блузка на этот раз была белая, да на ногах пушистые розовые шлепанцы. Глаза смотрели остро и тревожно, но, узрев Кешку, сразу потеплели и как бы обмякли.

– А Кешка-Придурок пришел! – радостно сказала Гуттиэре и сразу же за руку потащила его на кухню. – Сейчас я тебя кормить буду. А то с утра я, наверное, была не больно-то… – она помедлила и как-то нехорошо усмехнулась. – гостеприимная, скажем так…

За столом в кухне, положив локти на стол, и как-то неловко вжавшись в небольшую нишу между стеной и холодильником, сидел светлоглазый русоволосый парень, чем-то напомнивший Кешке весеннего гуся, только что вернувшегося с южных зимовий.

– Познакомтесь, – небрежно сказала Гуттиэре, метая на стол тарелки из посудного шкафчика. – Это Федя. А это – Кешка.

– Очень приятно, – негромко сказал Федя.

Кешка кивнул головой, ожидая следующей реплики. Исходя из обстоятельств, он рассчитывал на что-нибудь вроде: «А ты, сопляк, чего здесь, в натуре, делаешь? Не пора ли тебе канать отсюда? Лег, отжался, и чтоб я тебя больше не видел!»

Федя молчал. Кешка решил, что Алекс провел с ним индивидуальную разъяснительную работу, присел к столу и принялся хлебать невкусный, но очень наперченный и соленый суп. Гуттиэре явно готовила его сама. Федя, по-видимому, поел раньше.

– Нравится? – спросила Гуттиэре.

– Нет, – ответил Кешка, налегая на хлеб, и дипломатично добавил. – Перца много. Нюх отбивает.

– Ну и черт с тобой, – равнодушно отмахнулась Гуттиэре, потом вдруг заинтересовалась. – А зачем тебе нюх? Тебя Алекс что, вместо ищейки держит?

– Так мальчик тоже от Алекса? – обнаружил себя Федя. – И в каком же качестве он его к тебе э-э-э… приставил?

– Не твое собачье дело! – огрызнулась Гуттиэре.

– Ира, ради всего святого… – начал Федя, молитвенно сложив руки перед грудью.

– Никакая я не Ира! – взвизгнула Гуттиэре. – Нету больше Иры, нету, слышишь?! И катись отсюда! Мы с Кешкой спать будем.

Федя послушно поднялся, а Кешка лишь изумленно крутил головой. Вообще-то, по тем законам, которые он усвоил в последнем из наблюденных им миров, Феде сейчас полагалось стукнуть кулаком по столу и заорать что-нибудь вроде: «Заткни пасть, сука! И слушай, как все сейчас будет! Иначе я тебе…»

Но Федя, похоже, не был насельником этого мира. Он оделся в прихожей, застегнул до самого подбородка куртку-пуховик, из которой кое-где торчали жалкие и одинокие перышки, и уже на пороге тихо сказал Гуттиэре, которая вышла его проводить:

– Ира, я прошу, я умоляю тебя! Брось все это! Вернись домой! Давай попробуем еще раз! Я помогу тебе всем, чем смогу!

– Чем смогу! – негромко, но визгливо передразнила Гуттиэре. – А что ты можешь-то! Ни-че-го! Денег у тебя нет, домой мне ход закрыт, сам знаешь, у тебя жить тоже нельзя – мамочка не пустит! Ах-ах-ах! – тоненьким, непохожим на свой собственный голосом заахала девушка. – Дюшенька, кого это ты привел?! Господи, да ты посмотри на нее внимательно! Она же конченный человек… А что? – Гуттиэре как-то разом сникла и последние ее слова Кешка уловил только благодаря нечеловечески острому лесному слуху. – Я же и вправду конченная. Все правда…

– Ирочка… Иришка… – задохнувшись, прошептал Федя и, склонившись, поцеловал отчаянные глаза. – Давай попробуем. Все наладится…

– Иди отсюда, – по-змеиному прошипела Гуттиэре, уперевшись ладошками в федину грудь и выталкивая его на площадку. – Иди! Навязались благодетели… на мою голову…

Когда девушка вернулась в комнату, Кешка стоял у окна и, отодвинув занавеску, внимательно смотрел вниз. На жестяном подоконнике лежала голубоватая подушечка снега с рассыпанной по ней лузгой от семечек. Наверное, кто-нибудь, может быть, даже сама Гуттиэре, зачем-то высыпал шелуху в форточку. Внизу по окоему помойного бака расхаживали едва видимые в темноте кошки.

– Ну, и чего ты там увидел? – спросила Гуттиэре, останавливаясь за кешкиным плечом, и пытаясь поглядеть поверх. Ее дыхание щекотало ему мочку уха.

– Зима. Ночь. Город. Кошки на помойке, – спокойно ответил Кешка.

– Ночь. Улица. Фонарь. Аптека, – в тон Кешке продекламировала Гуттиэре и добавила задумчиво. – Ты – удивительный. Ведь ты наверняка даже не слышал о Блоке. Где это Алекс откопал тебя?

– В интернате, – зачем-то соврал Кешка и сам себе удивился. Зачем он соврал? И что скажет, если Гуттиэре начнет расспрашивать дальше?

Но Гуттиэре не стала расспрашивать. Она просто кивнула и почесала щеку об жесткое кешкино плечо.

– Ну что, Кешка, будем спать?

– Да. Спать, – согласился Кешка и направился к уже знакомому коврику.

Гуттиэре, как и вчера, проводила его удивленным взглядом, но ничего не сказала.

Очередной раз проснувшись, Кешка уже знал, что Гуттиэре на диванчике нет. Осторожно приоткрыв глаза (снаружи это было абсолютно незаметно), он обвел комнату внимательным взглядом. Его ночное зрение сильно уступало зрению Друга, но все же значительно превосходило возможности обычного человека.

Девушка стояла у окна. Кешка видел ее словно нарисованный на стекле профиль. На ней было короткое красное платье без рукавов, с глубоким вырезом спереди и сзади. В голубоватом свете уличного фонаря платье казалось почти черным, а кожа Гуттиэре струилась матовым серебристым светом. Волосы подняты в замысловатую прическу, босые узкие ступни с чуть подогнутыми пальцами осторожно, словно пробуя воду, переступают на холодном полу.

– Ты не спишь, я знаю, Кешка-Придурок, – звенящим шепотом произнесла Гуттиэре, и Кешка увидел, как шевельнулись ее губы. Шепот странным образом слышался как будто из другого угла комнаты. – Я сейчас буду танцевать. Тебе не нужно ничего говорить. Смотри и молчи. Это луна. Ты ее не видишь. Никто в городе не видит луну. А я ее чувствую. Она управляет всем. Я танцую для Луны. И для тебя.

Танец Гуттиэре Кешка мысленно сравнил с прибоем. Такой же бегучий, изменчивый, и одновременно остающийся на месте, как будто бы из себя самого порождающий все новые и новые волны, похожие и в то же время непохожие на предыдущие. Хрупкое тело Гуттиэре неправдоподобно гнулось в ночном обманчивом свете, серебристые руки взлетали над головой в древнем жесте не то проклятия, не то благословения. Кешка, абсолютно ничего не знающий о мире танца, тем не менее легко догадался о том, что, чтобы танцевать так, как танцует Гуттиэре, нужно много и долго учиться. В ночном воздухе старой комнаты, спертом и морозном одновременно, тоненькой нитью звучала неслышная, но ясно ощущаемая музыка. Когда прибой, вызванный танцем Гуттиэре, утих, Кешка мигнул и снова открыл глаза. Девушка склонилась в вычурном, но необыкновенно грациозном поклоне, касаясь вытянутыми руками босой ступни. Растрепавшиеся во время танца волосы смутной волной упали на обнаженные предплечья, закрывая лицо.

– Я сказал тебе не есть правда, – тихий Кешкин голос словно расколол бокал тишины. Почти невидимые пылинки сверху вниз пересекали фонарный луч. Едва слышно звякнули фужеры в буфете. Неощутимый сквозняк колыхнул шифоновую занавеску. Комната успокаивалась. – Я не человек Города. Я тоже вижу Луну . Только я забыл ее имя.

– Ты забыл имя Луны… – эхом откликнулась Гуттиэре, выпрямляясь и прячась в тень старого шкафа. – Из какой сказки ты попал сюда? Почему не уйдешь назад?

– Я пришел узнать… Найти себя… Я…Мне не можно уйти, пока я не узнать… Кто я? – слова, как всегда , давались Кешке с трудом, но привычного ощущения плотины, затора в мозгах почему-то не возникало. Мысли накатывали и неслись свободно, как приливная волна на литорали.

– Ты пришел, чтобы узнать… – во тьме влажно блеснули не то глаза, не то зубы Гуттиэре. – А ты думаешь, здесь кто-нибудь знает? Ты думаешь, я знаю, кто я? Где мне себя искать? Может быть, в твоей сказке?

– Я не из сказки, – подумав, возразил Кешка. – Лес. Море. Оттуда.

– Я очень люблю море, – сказала Гуттиэре. – Мы ездили туда с мамой и папой. Мне было семь лет. У меня был красный резиновый бассейн с белым дном. Мы наливали туда воду и папа ловил для меня крабов под скользкими камнями. Он пускал их в бассейн, а они, как ошалелые, носились по белому дну и искали, где бы спрятаться. Меня почему-то очень смешило то, что они всегда ходили боком. Я тоже стала так ходить и на все натыкалась. Мама с папой очень смеялись.

– Мама с папой… – повторил Кешка, и всегдашняя хрипотца в его голосе заметно усилилась.

– А где твои родители? Ты знаешь?

– Родители?

– Ну, мать и отец вместе называются – родители, – неуверенно пояснила Гуттиэре и до хруста сжала пальцы. – Да откуда ты такой взялся?!

– Я не знаю, – Кешка опустил голову, плотно уперев подбородок в межключичную ямку, и шумно задышал через нос, как учил его Виталий. На какое-то мгновение пронзительная затылочная боль отпустила, отошла куда-то в глубину мозга и затаилась там, готовая к новой атаке. – Я буду спать теперь. Как назвать то, что ты делаешь здесь, у окна?

– Это танец, Кешка, – тихо ответила Гуттиэре. – Я училась танцевать. У меня не хватило сил.

Кешка осторожно помотал головой.

– Нельзя так сказать «не хватило». Ты и танец – есть сейчас. Ты живать в Городе – не знать, как делать слова, – в голосе Кешки прозвучала легкая тень тщеславия.

– Спасибо, – Гуттиэре горько улыбнулась в ответ и больше ничего не сказала. Кешка подождал еще немного, потом пошел к своему коврику и осторожно лег, стараясь не потревожить голову.

На следующий день к вечеру Алекс, глядя куда-то мимо Кешки, вымолвил с явной неохотой:

– Больше туда не ходи. Будешь ночевать у меня, как раньше. Не знаю уж, чем ты с твоими двумя десятками слов сумел так ее очаровать… Это правда – у вас ничего не было?

– Мы говорили. Гуттиэре танцевает. Очень хорошо, – счел нужным сообщить Кешка. Ему почему-то казалось важным похвалить Гуттиэре перед Алексом.

Алекс нахмурился.

– Вот оно как. Ну ладно. Можешь навещать ее, если захочешь. Вреда не будет. Студента видел?

– Федя? – догадался Кешка. – Да, он ушел. Он и Гуттиэре ругались. Я не понял.

– Очень хорошо, – усмехнулся Алекс. – И нечего тебе там понимать. Не лезь в чужие проблемы – целее будешь. Иди к машине. Заедем сейчас по делу, потом – в ресторан. К Виталию пойдешь завтра с утра…

Кешка молча кивнул. Он знал, что Гуттиэре в беде, и что с Алексом говорить об этой беде бесполезно. Может быть, с Федей? Но где его найдешь?

Обучение у Виталия закончилось также неожиданно для Кешки, как и началось. Однажды вместо знакомого подвала Алекс привез его куда-то на окраину города. Большие дома-муравейники по-прежнему пугали Кешку. Он представлял себе, как день за днем, зиму за зимой люди живут в маленьких, освещенных одинаковыми лампочками ячейках, отделенные друг от друга стенкой толщиной в две ладони, спят на расстоянии вытянутой руки , храпят, едят, смотрят в ящик-телевизор, ссорятся …

– Алекс! Люди в этих домах… Они знать друг друга?

– Нет, конечно, – усмехнулся Алекс. – Посмотри, сколько окон. Соседи, те, что рядом живут, может, и знакомы. А так – нет. Муравьи, они и есть муравьи, – презрительно добавил он.

– Куда мы ехаем? – снова спросил Кешка.

Спрашивать что-нибудь у Алекса было против заведенных правил, но сейчас Кешка кожей ощущал какое-то непонятное волнение человека, сидящего за рулем . Связанное, между прочим, с ним, с Кешкой.

– Приедем, увидишь, – буркнул Алекс. Кешка послушно замолчал и снова уставился в окно, в котором проплывали совершенно невозможные и неестественные с точки зрения здравого кешкиного смысла громады новостроек.

Клуб, в который они в конце концов приехали, был больше и светлее того, в котором проходили тренировки. Несмотря на все попытки расслабиться, Кешка напрягался все больше и больше. Происходило что-то, касающееся его непосредственно, а он до сих пор ровным счетом ничего об этом происходящем не знал. В какой-то момент Кешка даже подумал о бегстве, но потом решил, что это вовсе не лучший способ прояснить ситуацию.

Откуда-то из боковой двери появился Виталий в мягком серо-голубом костюме. Кешка нешуточно обрадовался ему, хотя и непривычно было видеть Вадима без привычного черного халата.

– Слушай меня, – быстро сказал Вадим, торопливо и как-то не по хорошему оглядываясь. – Я тебя знаю, ты просто так никогда в драку лезть не будешь. Но здесь не игра. Ты должен делать все, что можешь. Он будет пытаться тебя убить или искалечить. Всерьез, по-настоящему. И если ты проиграешь, ты проиграешь жизнь. Ты понял меня? Я предупреждаю тебя потому, что мне все это не по душе. Мне не нравится, когда золотые статуэтки переплавляют в слитки, а из боевого искусства делают игрушку для троглодитов. Я хочу, чтобы у тебя был шанс. Он у тебя есть, но ты должен забыть о твоих внутренних запретах. Я не знаю, кто и когда их ставил, но сейчас ты должен найти способ их обойти. Иди и помни: ты умеешь достаточно, чтобы победить.

Виталий сказал слишком много. Медлительный аппарат сознательного анализа в кешкином мозгу не успел даже приняться за работу. События развивались гораздо быстрее.

Едва увидев вошедшего человека, Кешка понял, что это противник совершенно иного класса, чем Квадратный. Не слишком высокий, но широкоплечий и хорошо сложенный, он двигался также бесшумно и точно, как Виталий.

Зверь в Кешке проснулся мгновенно и также мгновенно и автоматически отреагировал на происходящее звериным ритуалом, переведенным на язык Города.

– Я не хочу драться с тобой. Что нам делить, – сказал Кешка вошедшему человеку, принял подчеркнуто расслабленную позу и развернул предплечья ладонями в сторону незнакомца.

Мгновенное замешательство мелькнуло в темно-карих глазах. Видимо, к такому повороту событий вошедший готов не был. Потом что-то сработало и в его памяти.

– Я дерусь, потому что дерусь! – процитировал вошедший, слегка покачался с пятки на носок, поднял плечи и глянул исподлобья прямым, тяжелым и провоцирующим взглядом. Друг после такого вступления уже, несомненно, рычал бы и дыбил шерсть, готовясь к атаке.

Кешка решил посмотреть, что будет дальше.

К его удивлению, вошедший принял знакомую по урокам Виталия стойку, слегка согнул колени и начал обходить Кешку слева, одновременно чуть заметно поворачивая голову вправо.

Кешка никакую стойку принимать не стал, потому что не собирался никому ничего демонстрировать. Прокатив волну возбуждения и готовности по всем мышцам от копчика до пальцев рук и ощутив опору на ноги, он нашел взглядом знакомое зеркало и подмигнул Виталию.

Незнакомец прыгнул со скоростью, практически исключающей зрение, как реактивную систему, и еще в воздухе начал проводить прием, также известный Кешке по урокам Виталия. – «Он будет стараться убить тебя или искалечить», – вспомнил Кешка слова учителя.

Далее последовало действие, от созерцания которого Виталий вполне мог бы посыпать пеплом свою черноволосую голову. Впервые в Городе Кешка был вынужден драться за свою жизнь. Драться так драться. Драка – это не танец и не искусство, так, несмотря на все проповеди Виталия, считал Кешка, и потому не использовал ни одного приема из тех, которым его так тщательно и профессионально обучали. Зрелище было пренеприятнейшим. Кешка выл, кусался, царапался, бодался, крутился на месте, подскакивал на всех четырех конечностях разом. Казалось, в комнате внезапно оказался крупный и разозленный зверь, ищущий выхода. В какой-то момент выход был предоставлен в виде распахнутой двери, на пороге которой стоял слегка посеревший Виталий. Кешка в пылу схватки сначала попросту не заметил его.

– Все, хватит. Иди ко мне, – громко и четко, как окликают вошедшего в раж пса, позвал Виталий. Кешка услышал , тяжело дыша, подошел и сразу же опустился на четвереньки. – Пойдем, – с силой повторил Виталий, избегая смотреть на своего воспитанника, перемазанного своей и чужой кровью.

– Зачем?! – с той же, но как бы усиленной отражением силой, спросил Кешка. Виталий молча скрипнул зубами.

Через день Алекс повез Кешку на загородное стрельбище и начал учить его стрелять.

Стрелять Кешке не нравилось, и он наотрез отказывался убивать птиц, пролетавших над стрельбищем, или живущих по соседству в чахлом леске. В любое свободное от стрельбы мгновение он убегал к деревьям, ложился на серый, усыпанный березовыми веточками и откуда-то взявшейся копотью снег и слушал, как дышит в зимнем сне лесок. Лесок дышал тяжело, с натугой, вздрагивал во сне и беспомощно гнул стволы и ветви под порывами стылого зимнего ветра. Кешка вспоминал свой лес, здоровый и славный, и на глаза у него наворачивались слезы. Алекс смеялся и говорил, что воспитает-таки из Кешки настоящего мерзавца, потому что как раз из добреньких-то самые настоящие мерзавцы и получаются.

Когда зажили ссадины и синяки, полученные в так и не понятом Кешкой бою (чтобы понять, он заходил в тренировочный зал к Виталию. Виталий посмотрел на него так, как будто с трудом узнал, а после его ухода жестоко и совершенно незаслуженно намял об ковер бока двум новым ученикам), он еще несколько раз ходил к Гуттиэре. Девушка выглядела печальной и подавленной, синяки под глазами стали еще больше, а руки тряслись так, что даже кофе в чашку она наливала, придерживая запястье одной руки другой. Пару раз он заставал у Гуттиэре Федю, и даже разговорился с ним, насколько это понятие вообще можно было к Кешке применить. Разговор состоял в том, что Кешка, долго и напряженно подумав, задавал Феде вопрос. Федя отвечал неторопливо и подробно. Сам он Кешку ни о чем не спрашивал, видимо, удовлетворившись той информацией, которую сообщила ему Гуттиэре. Кешке Федя нравился. Его негромкий голос, мягкие манеры, полное отсутствие в его личном запахе опасности и тревоги приятно контрастировали с большинством нынешних знакомых Кешки. Смущала Кешку лишь непонятная и совершенно необъяснимая печаль, которая словно облаком окутывала Федю, и росным туманом оседала на всем, к чему он прикасался.

– Что должен делать человек в Городе? – задавал Кешка давно мучивший его вопрос.

– Каждый решает это для себя сам. Это зависит от возможностей человека, от его потребностей, от того, что он хочет от жизни, – негромко отвечал Федя, сплетая и расплетая длинные, бессильные на вид пальцы. – Тебе, например, в первую очередь, надо было бы учиться. Читать, писать, считать – ведь ты всего этого не умеешь, не так ли?

– Считать – умею, – гордо заявлял Кешка и, загибая пальцы, громко демонстрировал свое умение. – Раз, два, три, четыре, пять…

Гуттиэре хихикала, а Федя только печально улыбался и качал головой.

– Этого совершенно недостаточно, Кеша.

– А что делать ты сам?

– Я как раз учусь. Учусь в балетном училище. Когда я его окончу, я буду танцевать.

– Танцевать – хорошо, – серьезно соглашался Кешка. – Я тоже должен идти в балетное училище?

И опять Гуттиэре умирала со смеху, а Федя оставался абсолютно серьезным.

– Нет, Кеша, в балетное училище поступают дети много младше тебя. В любое другое место можно поступить только после окончания школы. По хорошему, тебе бы надо идти учиться в школу.

– Что мне не хватать, чтобы быть человеком? Плохо говорит?

– Нет, я думаю, что твоя речь со временем разовьется почти до нормы. Ты только старайся больше общаться с разными людьми. Не отмалчивайся, принимай участие во всех разговорах, в каких сможешь. С формальной стороны тебе не хватает документов. Сейчас в глазах человеческого общества ты как бы не существуешь.

– Федька, ты прямо как в детском саду… – смеялась Гуттиэре, а Кешка досадливо морщился и спрашивал настойчиво:

– А я? Как я должен?

– У тебя особое положение. Честно говоря, мне трудно посоветовать тебе что-нибудь конкретное…

– Вот! – внезапно взвивалась Гуттиэре. – Вот оно самое! Ты все так хорошо знаешь, правильно объясняешь, прямо как по учебнику, а как доходит до дела, так – шиш! А Алекс, может быть, и неправильный, но только он и меня подобрал, и Кешку…

– Алекс подобрал и тебя, и Кешку вовсе не без выгоды для себя. Как ты этого не понимаешь! – устало говорил Федя, опуская голову и царапая ногтем по кухонной клеенке.

– Пусть! Пусть так! – не унималась Гуттиэре. – Но другим-то совсем наплевать. Что-то я не вижу больше желающих Кешку подобрать. Или меня…

– Ира! Я говорил тебе тысячу раз…

– Заткнись! Заткнись сейчас же! – вопила Гуттиэре, а Кешка поднимался и уходил, понимая, что в этих разборках он совершенно лишний.

* * *

Однажды ночью, выходя вслед за Алексом из ресторана, Кешка ощутил запах опасности, резкий, как вонь потревоженного хорька. Времени на оглядывания и разговоры не было. Кешка просто настроился разом на всех троих своих спутников. Он научился делать это давно, еще с Полканом, в лесу. Переговоры между собакой и человеком занимают слишком много времени. Особенно, когда нужно действовать быстро. Гораздо удобнее, хотя и сложнее, просто почувствовать состояние другого. Если ты этого другого знаешь, то почти всегда можешь предсказать, как и что он будет сейчас делать, так точно, как если бы он сам рассказал тебе об этом.

Все кешкины спутники были слегка навеселе, и не чувствовали никакой опасности. Следовательно, и предпринимать ничего не собирались. Времени не оставалось совсем. Кешка изо всей силы толкнул в спину шедшего впереди Алекса, подсек его правой ступней, потом прыгнул влево и сбил с ног еще одного из спутников. Темнота полыхнула быстрой и яркой вспышкой. Звука Кешка не услышал, потому что как раз в это время падал. Где-то справа раздался болезненный вскрик. Взревел мотор , и Кешка увидел Алекса, который стоял на одном колене в кругу света под фонарем и целился в разворачивающуюся на площадке машину. Времени на разъяснения опять-таки не было и Кешка в прыжке вырубил Алекса еще раз, на этот раз как следует. Сам упал сверху и инстинктивно закрыл голову руками. Где-то над их головами свистнуло, звякнуло. Почему-то запахло копотью, а на кешкины скрещенные кисти упало несколько теплых чешуек краски с фонаря. Машина, визжа на поворотах, скрылась в ночи.

Из ресторана выбегали дюжие парни с дубинками наперевес. Алекс поднялся, но молчал, ошалело крутя головой. Потом обернулся и потрогал пальцами выщерблину на фонаре. Где-то в темноте кто-то поскуливал. Кешку колотило крупной дрожью, но он не замечал этого. Ему казалось, что внезапно и резко похолодало. Хотелось в туалет.

Алекс раздал несколько неуслышанных Кешкой команд и почти силком потащил Кешку к машине.

Уже дома, после того, как оба напились (Алекс пил коньяк из бара, а Кешка – холодную воду из под крана) и приняли душ, Алекс сказал негромко и внушительно:

– Ты сегодня молодец. Проси чего хочешь.

– Документы.

Светлые брови Алекса поползли вверх:

– Кто это тебя надоумил? Гуттиэре? – Кешка отрицательно покачал головой. – Неужели Виталий?

– Никто. Я сам.

Некоторое время Алекс думал, и Кешка видел, что ему достаточно трудно сдержать себя и не продолжить разговор. По всей видимости, кешкина просьба не столько разозлила, сколько встревожила его. Наконец, Алекс усмехнулся и сказал, глядя Кешке прямо в глаза:

– Ну что ж, слово не воробей, вылетит – не поймаешь. Будут тебе документы.

Прямо на следующий день приехали куда-то, где пахло детенышами, туалетом, электричеством и лихорадкой. Обошли гудящих в коридоре малышей с их трескучими и волнительными мамами, и попали в тихий, небольшой кабинет, устланный ковром. Кешку усадили за низкий столик, Алекс скорчился в углу в неудобном кресле. Кешке почему-то стало смешно.

Немолодой человек с умными, усталыми глазами открыл какую-то папку и стал задавать Кешке вопросы и показывать картинки. Почти на все вопросы Кешка ответить не мог. Легко находил только различия в двух одинаковых на вид картинках и недостающие детали в знакомых предметах.

Тогда человек предложил ему искать закономерности в каком-то лесу из палочек, точек, кружков и квадратиков. И с этим Кешка не справился. Хозяин комнаты отложил в сторону все папки и картинки, и спросил:

– А что, молодой человек, сколько дней в неделе?

Кешка, наконец, позволил себе то, что ему давно хотелось сделать – засмеялся своим беззвучным жутковатым смехом. Хозяин кабинета поморщился и обернулся к Алексу.

– А вы ему, собственно, кем приходитесь?

– Ну, что-то вроде опекуна, – усмехнулся Алекс.

– А что, с уходом за собой, с социальными условностями он справляется?

– Да, доктор, вполне, – в холодных глазах Алекса плавала насмешка, но все же, Кешка не мог этого не отметить, он был необычно вежлив. – Вообще-то он чистоплотен, как кошка.

– Удивительно, – покачал головой тот, кого Алекс называл доктором. – А что же, школу он никогда не посещал?

– Да не пришлось как-то. Он ведь раньше на севере жил, в глуши.

– Да… С одной стороны, вроде бы, глубокая дебильность, а с другой… что-то меня смущает…

– Да вы пишите, доктор, пишите, – вежливо, но твердо посоветовал Алекс. – Пишите, что есть. Если что изменится, мы к вам еще раз придем. Он же у нас развивается помаленьку.

– Мальчик сейчас живет в семье?

– Да, в дружной семье, – теперь Алекс смеялся почти откровенно.

Доктор потянул к себе какую-то расчерченную поперечными линиями бумажку.

– Вы мне напишите, пожалуйста, справку в двух экземплярах. Один мне нужно в собес отнести, а другой – может, в школу его какую устрою. А нет – так на руках останется.

– Хорошо, хорошо. А карточка ваша где?

– Так у нас был листочек тоненький, где-то в регистратуре потерялся. Приезжий он, я вам говорил, да и не болеет ничем. Вы уж пишите, как есть. По вашей-то части его и не смотрел никто.

– Очень печально, очень печально, – покачал головой доктор. – В 14 лет – и такой уровень речевого развития. А ведь всегда есть возможности для коррекции. Вам бы надо походить с ним на занятия…

– Конечно, конечно, – перебил доктора Алекс. – Мы все сделаем. А вы пишите…

Доктор поднял глаза, посмотрел на Алекса с каким-то вновь возникшим изумлением, потом сокрушенно покачал головой и склонился над бумажкой.

– Вот, Придурок, тебе документ, – сказал Алекс в коридоре, отдавая Кешке одну из выписанных доктором бумажек. – Храни его как следует. Здесь написано, кто ты такой есть, и чего ты по жизни стоишь. А зовут тебя, согласно этому документу, Иннокентием Алексеевым, в честь меня, и лет тебе, согласно ему же, 14. А сколько на самом деле – бог весть. Не знаешь, сколько тебе лет-то, а, Придурок?

Кешка отрицательно покачал головой и аккуратно спрятал документ во внутренний карман куртки. В тот же день к вечеру он переложил его в свой чердачный тайник, в котором хранился перстень, куколка-пупсик, картинка с грустной женщиной и младенцем и лесной охотничий нож.

В суть Алексовой жизни Кешка проникнуть не пытался. Вопреки уверенности Алекса и в полном согласии с предположениями Бояна, никакой зависимости своей Кешка не ощущал, считал себя абсолютно свободным и начинал уже подумывать о том, чтобы от Алекса сбежать, и поискать приключений где-нибудь в другом месте. Особенно мысль эта окрепла после того, как однажды к вечеру, выходя из машины у Алексова дома, Кешка взглянул на небо и вдруг понял, что не знает, какая сегодня в течении дня была погода. Светило ли солнце, какие были облака, шел ли снег, и если шел, то какой, сухой или мокрый, какого цвета был закат и какую погоду он предвещал на завтра. Не знать, не заметить всего этого – такая вещь была абсолютно немыслимой в прежней Кешкиной жизни. Он почувствовал себя обиженным и обворованным неизвестно кем, как бывало, когда какой-нибудь находчивый лесной зверь или птица отыскивал и опустошал его, кешкины, ягодные, грибные, ореховые кладовые или силки. Одновременно с этим пришла и мысль о том, что в вечной тесноте города, когда редко удается взглянуть дальше, чем на бросок вперед, вроде бы менее острым стало зрение, а нюх так и вовсе пропал наполовину от обилия острых и неприятных запахов.

Красиво и чисто одетые люди с острыми, колючими взглядами больше не пугали и не интересовали Кешку. В них также не было тайны, как и в обитателях помоек. Их жизнь напоминала Кешке жизнь колонии чаек – жестокую и бескомпромиссную борьбу лощеных гладконогих птиц с резкими, безжалостными голосами. Часто, мотаясь с Алексом на машине по городу, проясняя, закрывая и утрясая бесчисленные «дела», Кешка вспоминал рваный и ломкий охотничий чаячий полет, внезапные холостые броски, поспешное удирание с удачным уловом, пока не отобрали сородичи… Не в силах разглядеть и понять ничего, кроме поверхности жизни, Кешка, тем не менее, был абсолютно лишен предвзятости, и потому многое видел удивительно точно.

Однажды он спустился в метро, в надежде встретить там Евгения Константиновича и поговорить с ним, но того нигде не было видно. Кешка решил, что старый музыкант, должно быть, заболел. Еще от насельников он слышал, что болезнь – неприятное событие, которое довольно часто случается с людьми, особенно пожилыми, но до сих не очень хорошо представлял себе, что это такое. Прихварывающий Боян пытался объяснить ему, но Кешка объяснений не понимал. Сам он всегда твердо знал причину своего плохого самочувствия – долго не ел, съел что-нибудь плохое, долго плавал в холодной воде, отморозил или обжег руку – и наличие еще какой-то таинственной болезни в отсутствие этих понятных и легко обозначаемых факторов казалось ему туманным и мало правдоподобным. Когда Боян в отчаянии от Кешкиной непонятливости сослался на смерть, как следствие какой-либо из болезней, Кешка только пожал плечами. Он видел много смертей и знал, как ему казалось, все их причины. Умирают от несчастного случая, умирают, став чьей-нибудь пищей, умирают, защищая себя, свою самку или своих детенышей. Еще умирают от слабости, от исчерпанности сил и просто от нежелания жить. Этим рядом, по мнению Кешки, исчерпывались все возможные причины смерти, и что же остается на долю загадочной болезни – оставалось совершенно непонятным.

Жизнь в Городе только подтверждала его точку зрения.

Он несколько раз приходил к Гуттиэре и не заставал ее дома. Потом как-то раз, поднимаясь по широкой темной лестнице, со стертыми за долгие годы, скользкими от плевков ступеньками, увидел Федю, который сидел, обхватив руками колени, на широком подоконнике на один пролет ниже знакомой квартиры. Прямо над его головой красной краской была нарисована звезда, из которой проистекала какая-то надпись. Федя курил папиросу, рядом с ним лежала на боку пустая жестянка, а в глазах отражался тусклый свет сыроватых предвесенних сумерек. Он был, как всегда, тих и печален. Отражение Феди в оконном стекле казалось почему-то злобным и взъерошенным.

– Ты опять ругался с Гуттиэре? – спросил Кешка, останавливаясь возле него.

Федя вздрогнул и дико взглянул на Кешку, как будто совершенно не рассчитывал его здесь увидеть. Потом с силой прикрыл глаза и снова распахнул их, как бы ожидая, что Кешка исчезнет. Кешка не исчез.

Тогда Федя с отвращением выплюнул папиросу и заплакал. Кешку затрясло. По Фединым щекам катились мутные слезы, длинные мокрые ресницы слиплись в стожки по несколько штук и отбрасывали на подглазья коричневые тени.

– Что?! – беззвучно спросил Кешка.

– Ира умерла, – тихо и печально сказал Федя, не переставая плакать. – В больнице. Позавчера.

Кешка опустил голову и сковырнул ногтем прилепленную на подоконник бледно-зеленую жвачку.

– Почему ты не спрашиваешь: «Отчего? Как это случилось?» – поинтересовался Федя через несколько минут молчания. – В таких случаях всегда так спрашивают.

– Я знаю, – спокойно ответил Кешка. – Мне не надо спрашивать.

Лицо Кешки не изменилось, но Федя вдруг со страхом заметил, как проминается под его пальцами старая и трухлявая доска подоконника, в которую он вцепился во время разговора.

– Что же ты знаешь? – горько спросил он. – Что ты можешь знать?

– Она не хотела жить. Хотела хотеть, но не могла. Таким, как она, нужно держаться, опираться на что-нибудь. Как цветок вьюнок, знаешь? – Федя кивнул, соглашаясь. – Ты – слишком слабый. Ты не мог держать ее.

– Ты думаешь, я виноват? Ты же ничего не знаешь… – по мнению Кешки, Федя должен был бы выкрикнуть эти слова, может быть, даже попробовать дать Кешке в морду, но Федя произнес их едва слышно.

– Дерево не виновато, что не может бежать, – подумав, сказал Кешка. – Олень не виноват, что у него нет хвоста, чтобы махать мух.

– Наверное, ты бы мог помочь ей, – задумчиво сказал Федя. – Если бы ты был постарше и появился раньше…

– Не знаю, – Кешка, словно гадкое насекомое, придавил каблуком жвачку и, не говоря больше ни слова, сбежал вниз по лестнице.

Федя смотрел ему вслед полными слез глазами.

* * *

Несколько дней Алекс ждал, что Кешка заговорит с ним о смерти Гуттиэре. Кешка видел это ожидание также ясно, как другие люди видят спелое яблоко, лежащее на столе. И молчал. В конце концов, Алекс заговорил сам.

– Ты знаешь, что Гуттиэре умерла?

– Да.

– Ты не хочешь что-нибудь спросить или сказать мне?

– Нет.

Алекс тревожно моргнул и потер отчего-то вспотевший невысокий лоб.

– Что у тебя, черт возьми, там делается? Внутри? – для вечно спокойного Алекса тон был почти истеричным.

– У меня внутри – зима, – поежившись, негромко ответил Кешка.

– С этим надо разобраться. В конце концов… – пробормотал Алекс себе под нос. Кешка по-прежнему не выказывал никакого желания продолжить разговор.

* * *

И дом, и квартира выглядели вполне обычными. Пахло страхом, но Кешка уже привык к этому запаху, который почти повсюду сопровождал Алекса, и не обращал на него особенного внимания. В человеке, сидевшем на стуле посреди комнаты, было что-то странное, и Кешка, занятый разглядыванием обстановки и незнакомых ему предметов, не сразу понял – что именно. Так сложилось – вещи, окружавшие людей из мира Алекса, часто казались Кешке интереснее самих людей. Он не понимал – почему так, и многие свои интересы воспринимал как нечто объективное, идущее извне. Как погоду или тепло и холод.

На стенах квартиры висели картины (к ним Кешка уже привык и воспринимал, как остановленные кадры из телевизора) и еще жутковатые, но вместе с тем в чем-то привлекательные глиняные и деревянные маски, корчившие самые невероятные рожи. Все они каким-то странным образом напоминали хозяина квартиры. Кешка внутренне рассмеялся этому факту, поднялся до почти граничного для его мозга обобщения о том, что все вещи в чем-то похожи на своих хозяев, и наконец осознал странность позы и положения человека на стуле. Руки хозяина квартиры были связаны сзади и примотаны к стулу.

Кешка вздрогнул, не меняя позы и не поворачивая головы, осознал внимательный, направленный на него взгляд Алекса, и как-то разом понял: сейчас все кончится. Что кончится и чем именно – неизвестно, но само ощущение конца было необыкновенно четким и ясным. Таким ощущениям Кешка доверял сразу и безоговорочно. В лесу они были абсолютным и незаменимым условием выживания. Звери в своих поступках в основном руководствуются чем-то подобным. Люди, уверовав в силу аналитического разума, почти утратили способность пользоваться этим сохранившимся атавистическим механизмом. Кешка все еще оставался не совсем человеком.

– Знаешь, Придурок, вот этот кадр должен мне деньги, – лениво растягивая слова, произнес Алекс. Кешка тем временем пересчитал присутствующих и почувствовал место и состояние каждого из них. Четверо, не считая его самого и привязанного к стулу хозяина. У всех, кроме Алекса, почти полное отсутствие напряжения и слабый кровожадно-веселый интерес. Так мать-лисица, развалившись у норы на солнышке и лениво щурясь, наблюдает за тем, как ее выводок расправляется с принесенной уткой-подранком. – И почему-то не хочет отдавать. Надо его хорошенько попросить, – в голосе Алекса чувствовалось какое-то неадекватное ситуации чувство. Кроме того, что Алекс проверял его, Кешку… что-то еще… Но чего же он хочет?

– Попроси, ты лучше говорить уметь, – ответил Кешка, понимая, что слова Алекса обращены именно к нему.

– Да я просил, просил… – теперь в голосе ясно чувствовалась насмешка. – Да он, видишь ли, не понимает. Вот я и подумал, пусть лучше Придурок. Даром, что ли, тебя учили…

Кешка мельком глянул на хозяина квартиры и брезгливо поморщился.

Оскаленные желтоватые зубы, серые щеки, поросшие двухдневной щетиной, из угла губ стекает мутная капля слюны. Кешке не было до него абсолютно никакого дела. Он понимал, что хозяин квартиры играет в ту же игру, что и Алекс, и сейчас он – проигравшая сторона. Кешка был абсолютно равнодушен к их играм.

– Ты хочешь, чтобы я дрался с ним? – спросил он у Алекса. – Но у него связаны руки, и он старый, не может драться. Чего ты хочешь?

– Спроси у него: где то, что он мне должен? – подсказал Алекс.

– Где то, что ты должен Алексу? – послушно повторил Кешка, обращаясь к хозяину квартиры. Все присутствующие, кроме Алекса, приглушенно захихикали, и слегка переменили позы. Кешка внимательно отметил каждое перемещение.

– Для начала выбей ему пару зубов, – жестко сказал Алекс, и ленивая растяжка куда-то разом исчезла из его голоса.

– У него связаны руки. И он не может драться, – негромко повторил Кешка .

– Я сказал, Придурок! – рявкнул Алекс, а Кешка вдруг осознал еще одну, неожиданную вещь.

Они все боятся. Кроме всем известного страха, чей запах был хорошо знаком Кешке еще с лесной, звериной поры, есть еще один страх, запах которого он до сих пор не выделял, хотя и ощущал, как составляющую мира, в котором находился. Весь этот мир построен на очень несложном, хотя и весьма точном расчете: все боятся. Чтобы управлять им, нужно только верно рассчитать, кто чего боится. Так делает Алекс, и в его руках реальная сила, как у медведя, чей грозный рев заставляет припадать к земле всех лесных обитателей. А если расчет неверен? Тогда страх приходит к тем, кто управляет. Они все боятся, что другие перестанут бояться их самих.

Кешке стало смешно. Он вспомнил неуклюжие попытки близнецов запугать его самого и ясно увидел, что все это было лишь подражание Алексу, или кому-то подобному ему (Кешка видел уже достаточно алексов, и даже приблизительно научился отличать их калибр. Калибр «своего» алекса он оценивал как слегка выше среднего).

Не считая больше нужным сдерживаться, Кешка засмеялся своим беззвучным смехом, широко разевая рот и щуря глаза. Это было так странно, что все присутствующие на какое-то мгновение оторопели. Этого мгновения Кешке хватило, чтобы с места прыгнуть вперед, отшвырнуть двух стоящих у двери парней, отпереть дверь и выскочить на лестничную площадку. Запереть или хотя бы захлопнуть дверь он как бы не успел. Погоня прогрохотала вниз по лестнице, а Кешка, выждав несколько мгновений, осторожно вышел из-за распахнутой двери, бесшумно спустился вслед, и вышел через черный ход, который, на его счастье, имелся почти во всех старых домах.

* * *

Бегом поднимаясь по знакомой вонючей лестнице, Кешка со страхом думал о том, что по дневному времени в каморе может никого и не оказаться. Однако, дома были Тимоти и не сразу замеченный Кешкой Боян, который, прихворнув, лежал на диванчике, до шеи укрытый вытертым посередине пледом. Дура с радостным визгом кинулась Кешке в ноги.

– Что?! – шепотом спросил Тимоти, бросив беглый взгляд на лицо юноши.

– Все! – также кратко ответил Кешка.

– Я говорил! – не сдержался Тимоти и в его тусклых глазах плеснулось торжество. – Ничего у него не выйдет! Они за тобой гонятся? – Тимоти возбужденно захихикал и потер руки, словно мальчишка, собирающийся сыграть в казаки-разбойники.

Несколько мгновений спустя Кешка кивнул. Тимоти между тем, не дожидаясь ответа, уже напряженно думал, собрав в сеточку и без того морщинистый лоб.

– Дура… – начал Кешка, рассеяно почесывая обросшую спину прижавшейся к нему собаки.

– Брось! – досадливо махнул рукой Тимоти. – О своей шкуре думать надо, – потом, вспомнив, с кем имеет дело, добавил. – Млыга за ней присмотрит. У них взаимопонимание полное.

– Хорошо, – сказал Кешка и чуть ли не впервые Тимоти заметил блеснувшую в его глазах подлинную, человеческую благодарность. Не слепую звериную удовлетворенность, не сытость и удовольствие от тепла – а отклик человеческого на человеческое. По иронии судьбы речь шла о звере и человеке, который, единственный из насельников, так и не принял двойственности кешкиного существа, не смог погасить своей настороженности и неприязни по отношению к нему.

– А я?

Мысль Тимоти бешено заметалась, отозвавшись на нелепом детски-старом лице мелко дрожащим веком и ерзанием узкой нижней губы под припухшей верхней. При движении губ то и дело обнажались мелкие зверушечьи зубы.

– Есть! – вскрикнул вдруг Тимоти. – Иди в сквот. Там пересидишь, пока все уляжется. Спросишь Аполлона, скажешь – от меня. Там никто ничего не спросит, да и сам – помалкивай. Не знаю, и знать не хочу, что у вас там с Алексом вышло, но только он этого так не оставит. Лучше всего тебе потом из города убраться. На море свое или еще куда…

– Сквот? – спросил Кешка.

– Дом расселенный, без жильцов, понял? Слушай адрес: с Невского свернешь на Маяковского в сторону Невы, дойдешь до Ковенского переулка, повернешь направо, не доходя до Восстания один дом, уйдешь в подворотню. Там, во дворе…

– Тимоти, что тут делается? – встрепанный Боян, закутанный в плед, возник на пороге. – Кешка, чего в комнату не проходишь? Бубните чего-то. Что за секреты от больного старика?

– Никшни, Боян, – осклабился Тимоти. – Целее будешь.

– Тимоти, Придурок – что случилось?! – всполошился почуявший неладное Боян.

Внизу бешено хлопнула дверь. Кешка вздрогнул, по звериному втянул носом воздух.

Тимоти, чье нервное возбуждение все нарастало и уже граничило с экстазом, сориентировался быстрее лесного жителя.

– Беги наверх! – едва слышно шепнул он, шаря за дверной притолокой и вкладывая что-то в кешкину руку. – Ключ от чердака. Тихо. Отсидишься. Я скажу: тебя не было. Боян не выдаст.

Повторений не требовалось, Кешка бесшумной тенью унесся вверх. Тимоти едва успел прикрыть дверь, как в нее заколошматили тяжелым башмаком. Дура залилась истерическим лаем. Тимоти выждал несколько мгновений и осторожно приоткрыл дверь.

– Кого черти несут?

– Где Придурок?! – рявкнул один из приспешников Алекса, похожий на сбежавшего из кадра персонажа телебоевика.

– А я почем знаю? – Тимоти независимо пожал плечами. – Как Алекс его от нас забрал, так он хорошо если раз в неделю забегает. Позавчера вроде был. А что случилось-то? Что за пожар?

– Понимаешь, Тимоти, Придурок очень меня подвел, – Алекс неторопливо поднялся по лестнице и остановился прямо напротив Тимоти, стараясь заглянуть последнему в глаза. Сделать это не удавалось, так как Тимоти был почти на голову ниже Алекса и взгляд первого упирался куда-то в район подключичной ямки последнего.

– Кроме как сюда, ему больше бежать некуда, – Алекс не скрывал своих подозрений и Тимоти понимал это. – Так вот я и пришел спросить: не видали ли вы, часом, Придурка?

– Позавчера… – повторил Тимоти.

– Ладно, пусти, – Алекс прошел в камору, пинком отшвырнул взвизгнувшую, лезущую в дверь Дуру и сразу же какая-то парадоксальная мысль обозначилась на его невыразительном лице. Он снова шагнул в сторону, освобождая проход, и поманил отбежавшую в сторону псину. – Иди, Дура, иди, ищи Кешку. Где Придурок, Дура, а? Где Кешка? – Дура, поджав хвост и поминутно оглядываясь, поползла к выходу. Тимоти посерел. Боян, сбросивший плед, снова обозначился в коридоре и тревожно озирался. – Где Кешка? – почти ласково звал Алекс, смиряя злость, раздражение и нетерпение. – Ищи Придурка!

Преодолев порог, Дура выпрямилась на тонких лапах, опустила влажный нос к заплеванному полу и, победно тявкнув, рванулась наверх к чердачному этажу. Двое алексовых головорезов, повинуясь бешеному взгляду, ломанулись за ней. Аккуратно запертую дверь чердака снесли в два удара. Тимоти судорожно облизнул пересохшие губы. Алекс, перешагивая через ступеньку, тоже двинулся наверх. Боян скинул на пол плед и с неожиданным проворством пошлепал вслед за остальными.

На чердаке был темно и влажно. Влажные полусгнившие доски пружинили под ногами. Пахло мочой, кошками и опилками. Труха из старых голубиных гнезд сыпалась на голову и за шиворот. Чердак был весьма высок и обширен, но, несмотря на это, все время хотелось нагнуть голову.

Неожиданно где-то в вышине послышался скрип и открылась маленькая прямоугольная дверца, в которую сразу же ударил розоватый свет догорающего зимнего дня. В розовом луче закружились пылинки и потревоженный пух из голубиных гнезд. Сгорбленная черная фигурка нырнула в раскрытую дверцу и сразу же протопотали по жестяной крыше торопливые легкие шаги. Тимоти вспомнилась площадь Звезды из сказки про трех Толстяков и гимнаст Тибул, убегающий от гвардейцев. На глаза отчего-то навернулись слезы. Наверное, труха попала – решил Тимоти и потер глаза кулаком.

На крыше гулял морозный, обжигающий своим дыханием ветер. Вдоль голого на вид, обледенелого по сути жестяного края мела поземка. По земле – это по-земка, – отрешенно подумал Тимоти, – а если по крыше, то это будет – по-крышка. Творилось с ним что-то странное – он думал о чем-то таком, о чем не думал уже много лет. И не боялся. Ощущение было пустотным и приятным. – Наверное, я скоро умру, – решил Тимоти. – Я где-то читал, так бывает перед смертью. Вот прямо сейчас Алекс меня и убьет. Только Придурка поймает… Или я от него, от Придурка заразился? Этим его звериным бесстрашием. Ведь Алекс же на чем сел – он думал, Придурок как все, его на том же крючке держать можно: деньги, выпивка, бабы, власть, сила, страх…Я тебя из грязи достал, я же тебя в грязь и втоптать могу… А вот накось, выкуси – Придурка все это словно и не касается вовсе. А все почему? Потому что он только наполовину человек. А мы все насквозь: люди, людишки…

– Вот он! Вон, гляди!

Обрисованный последними лучами заходящего солнца, Кешка стоял на краю крыши и словно бы задумчиво глядел куда-то вниз. Вот он взмахнул руками, к чему-то примериваясь, и на миг его тонкая статная фигурка помстилась крылатой сразу всем преследователям. Даже сбежавший из боевика персонаж помотал ежиковой головой, отгоняя наваждение. Тимоти втянул горький, густой воздух: позиция, занятая Кешкой, была максимально невыгодной – никакого выхода из нее даже не намечалось.

Не скрываясь и даже не особенно торопясь, повинуясь знаку Алекса, двое подходили к Кешке с разных сторон, беря его в клещи и отсекая возможность побега. Сам Алекс стоял у входа на чердак, в двух шагах от Тимоти и Бояна, жавшихся друг к другу.

Студенты и преподаватели беломорской станции могли бы предположить иное, но всем участникам чердачно-крышной сцены ситуация казалась достаточно определенной. И в тот момент, когда все стало окончательно ясным, Кешка сорвался с места и понесся по крыше, чудом не оскальзываясь на обледенелой кромке. Преследователи, явно растерявшись, крутили головами, остерегаясь бежать вслед и не понимая, что, собственно, происходит.

На какой-то миг Кешка застыл на самом краю, увеличенный странно преломленным через атмосферу последним солнечным лучом. Черная с золотой кромкой, чуть сгорбленная фигура казалась наблюдателям непомерно огромной. На два вздоха Кешка собрался и, одновременно с невероятным прыжком, переносившим юношу на соседнюю, более низкую и безопасную крышу, морозную тишину прорезал ломкий, простуженный голос Бояна:

– Большой Иван! Это же Большой Иван, черт меня раздери!

Глава 13. Сквот

(Кешка, 1994-1995 год)

Сквот Кешка нашел легко, потому что все наставления Тимоти отпечатались в его мозгу также ясно, как на фотографической пластинке. Невский он знал сам, а остальные улицы спрашивал у прохожих. В сквот не было очевидного входа, так как все парадные были забиты жестью, да еще и досками поверх нее. Недолго думая, Кешка вскарабкался по уцелевшей водосточной трубе на второй этаж, прошел по широкому карнизу и через разбитое окно спрыгнул в комнату с ободранными обоями и полуобвалившимся потолком. Выглянул в коридор, деловито потянул носом и уверенно пошел на запах людей, жилья.

На отсыревших обоях обозначились причудливые пятна. Кто-то обвел их маркером, превратив в диковинных незлых зверей. Звери сопровождали Кешку, тянулись к нему мордами, подмигивали опушенными густыми ресницами глазами. В просторной пустой комнате отдыхающими тюленями лежали небольшие пузатые тюфяки. На протянутой наискосок веревке висели подсохшие еловые лапы с запутавшимся в них серпантином. В кирпичной нише горела керосиновая лампа. Двое людей, мужчина и женщина, сидели на тюфяках, поджав босые ноги, и перебрасывали друг другу красный воздушный шар. Перекрещенные тени от их плавно взлетающих рук и тень от шара красиво плавали по стенам и высокому потолку с остатками лепки.

– Ого! – сказала женщина, увидев Кешку, и приветственно помахала ему рукой, обмотанной нитями сплетенного в узор бисера. – Какой волчонок! Заходи. Будешь с нами? Лови! – и она плавным, но сильным и точным движением послала шарик навстречу Кешке.

* * *

Люди сквота ошеломили Кешку. Ошеломили также, как ошеломляет первая весенняя гроза или золотая березовая ветвь в разгар лета. Их поведение, манеры, речь и интересы в очередной раз спутали все кешкины карты, показали ему, насколько условными и примитивными были до сих пор все его систематические построения. Как всегда в таких случаях, Кешка замолчал и ушел в наблюдения.

Аполлон, к которому послал Кешку Тимоти, появлялся в сквоте не слишком часто. Где-то в городе у него была семья, состоявшая из жены и маленькой дочки, и трезвый долг призывал его находиться возле них и обеспечивать их существование. Но трезвый долг управлял Аполлоном далеко не всегда. Иногда ему приходилось потесниться, и тогда Аполлон, неизменно веселый и разговорчивый, пробирался в сквот через едва заметную из-за кучи строительного мусора дверь черного хода, вставал или садился (последнее находилось в прямой зависимости от количества выпитого) у мольберта, разводил краски, брал в руки кисть и часами разглагольствовал обо всем на свете, изредка кладя мазок-другой на холст или грунтованный картон. Постоянно прихлебывая из принесенной с собой бутылки, он постепенно становился все мрачнее и в конце концов почти неизбежно опрокидывал мольберт на измазанный краской пол или срывал с него холст и топтал его ногами. Иногда поклонники аполлонова таланта, видя приближение момента, тактично и аккуратно отправляли поскучневшего художника спать, а почти готовое произведение конфисковывали и отправляли на досушку в одно из отапливаемых самыми разнообразными способами помещений.

Несмотря на причудливость почти всех собранных в сквоте биографий, Кешкину историю выслушали с пониманием, сочувствием и удивлением. Многократной и скрупулезной проверке подверглись кешкины способности слышать сквозь капитальные стены, видеть в темноте и почти по-собачьи идти по ясному следу. Подтверждение всего этого вызывало завистливые и восхищенные вздохи и восклицания. Кешка блаженствовал, как пес, которому чешут искусанное блохами брюхо.

Ничего не говоря Кешке, Аполлон, по-видимому, встречался с Тимоти, и, уточнив кое-какие детали кешкиной истории, строго настрого запретил последнему покидать сквот без крайней необходимости. Кешка охотно подчинился. Впечатлений хватало внутри.

Сквозь дыры в крыше последнего этажа иногда лил дождь, а иногда летели снежные хлопья. Когда не было ни того, ни другого, лежа на полу можно было смотреть на звезды. Клетчатая изнанка потолка свисала почерневшими плетеными циновками. Из этих циновок, пластов штукатурки, кирпичной крошки и клочьев разноцветных обоев художник-баталист Вениамин Переверзев-Лосский клеил и лепил модели эпизодов самых знаменитых исторических битв, скрупулезно воспроизводя детали рельефа и почти не обращая внимания на участников сражения. Лошадей он делал из желудей и спичек и почти каждый вечер визгливо ругался с кем-нибудь из общины Детей Радуги, которые жили этажом ниже и воровали желуди для кофе. Для каждой батальной сцены требовалось от одного до двух ведер необыкновенно вонючего клея, который Переверзев-Лосский самолично варил на двухкомфорочной газовой плите, изводя общественные баллоны. Батальные сцены радовали население и гостей сквота от двух дней до недели, а потом размывались проникающим через дырявую крышу дождем. Доброжелатели советовали Вениамину творить в помещениях нижних, более сухих этажей, но художник гордо отказывался, ссылаясь на то, что его ландшафтам нужен подлинный земной свет и климат.

В двух из пяти стояков дома по счастливому стечению обстоятельств не было отключено электричество, и следовательно, можно было пользоваться обогревательными приборами. В квартирах одного стояка жили почти все постоянные насельники сквота, а в другом частная кинокомпания «Логус-XXII век» снимала кинофильм про коммуну хиппи. Почти все жители сквота на том или ином этапе принимали участие в съемках. Постоянных актеров было четверо и трое из них находились в непрерывном вдохновенном запое. Худенький нервный режиссер регулярно орал на них и иногда даже пинал ногами. После каждой такой вспышки он бледнел, долго сидел на корточках в углу и глотал какие-то таблетки. Съемки велись конвульсивно и часто прекращались из-за отсутствия финансирования.

Кешку жители и гости сквота жалели и по своему любили. Кешка, в свою очередь, старался не быть в тягость: прибирался, драил полы, помаленьку плотничал, ловил и жарил все тех же голубей. Голуби хорошо шли и под пиво, и под портвейн.

Потом кому-то пришла в голову светлая мысль заняться кешкиным образованием. Практически все насельники вдохновились этой идеей и буквально рвали Кешку друг у друга из рук. Сам Аполлон преподавал мальчику историю живописи и архитектуры. Вдохновенный Переверзев-Лосский в промежутках между коммунальными скандалами из-за газа и желудей читал лекции по общей истории. Поэт Леша Зеленый читал вперемешку свои и чужие стихи, особенно увлекаясь декламацией Овидия на латыни. Супружеская пара хиппи, в прошлом студенты биофака, споря и перебивая друг друга, рассказывали юноше о теориях эволюции и эффекте Кирлеана. Все это вместе вызывало у Кешки живой интерес и жесточайшие ночные головные боли, во время приступов которых он бегал по длинному коридору, сжав голову руками, и шипел, стараясь не разбудить никого из насельников.

Прекратила все это скромная нищенка баба Дуся, у которой лица кавказской национальности оттяпали квартиру (Черные, черные такие – рассказывала баба Дуся. – Ровно черти в аду. А во рту-то все зубья золотые…), и выгнали одинокую как перст старушку прямо на улицу. Третий год баба Дуся промышляла возле магазинов и в переходах метро и жила в сквоте из милости, любимая всеми за редкую ясность и тихость нрава.

– Угробят мальчишку, как есть угробят своими дуростями, – решила баба Дуся, понаблюдав за процессом «образования» Кешки и за его ночными бдениями, ясно видными ей из-за старческой бессонницы. – Ничего вы не понимаете. Сама буду его учить, – заявила она оторопевшим поэтам и художникам. – А вы прочь отойдите. Я вам скажу, когда ваша блажь уже для его ума без опасности будет.

В годы своей ранней пионерской юности баба Дуся состояла в отряде по борьбе с неграмотностью и на двоих с подругой за одно лето, несмотря на вредоносное сопротивление несознательного элемента, почти полностью победила неграмотность в карельском селе Руотсинпюхтя. За это обеим подругам вручили грамоты, подписанные самим Луначарским, и избрали делегатками пионерского съезда, пропуском на который служили огромные, багровые как кровь мандаты. Мандат и грамота, бережно хранимые более 50 лет, тоже достались ненавистным кавказцам. «Приходили ко мне лет 20 назад пионеры, просили в школьный музей отдать, да я не отдала. Не понравились они, вишь, мне – шумные да наглые. Вот дура-то была – сегодняшних-то и во сне не видала,» – сокрушенно качала головой баба Дуся.

Опираясь на свой пятидесятилетней выдержки опыт, баба Дуся взялась учить Кешку читать и «считать арихметику» (так сама баба Дуся называла свои уроки). Кешка, помня слова Феди об обучении, взялся за учебу охотно и на удивление быстро, словно вспоминая, освоил буквы. Простые примеры в пределах 20, во время решения которых баба Дуся милостиво разрешала ученику прибегать к помощи пальцев и коробка спичек, тоже давались без особого труда.

Сложнее было складывать буквы в слова. Про себя Кешка уже давно угадывал слово, и мог назвать его вслух, но вот сложить буквы в слога, а слога – в слова… Здесь наступал полный затор, и у вдохновленной начальными успехами ученика бабы Дуси в прямом смысле опускались руки, обтянутые серой пергаментной кожей, похожей на чешуйки осиного гнезда.

В конце концов сложилась вполне парадоксальная ситуация – Кешка мог про себя прочесть любое знакомое слово или даже несложный текст, а потом рассказать, о чем там говорилось. Но читать вслух он не мог. Баба Дуся была расстроена и, качая головой, говорила, что 60 лет назад у нее получалось гораздо лучше и предполагала, что с пионерских лет она в чем-то сдала, но насельники придерживались иного мнения, поздравляли Кешку и бабу Дусю с победой и даже устроили коллективную пьянку по поводу появления в их обществе еще одного культурного и грамотного человека. Половина тостов поднималась за бабу Дусю, которая краснела как девушка, и прикрывалась платочком. В конце вечера супруг хиппи встал на одно колено и торжественно вручил окончательно польщенной старушке зеленую вышитую салфетку и почетную фенечку, стилизованную под мандат. На салфетке черными нитками был вышит портрет кубинского революционера Че Гевары, но все насельники, предварительно сговорившись, в один голос подтвердили, что это лицо наркома просвещения Луначарского в дни его молодости. Баба Дуся прослезилась и, встав, в пояс поклонилась собравшимся. Вслед ей, расчувствовавшись, зарыдали супруги хиппи, Дети Радуги и давно спившийся краснодеревщик Володя, который когда-то, в годы своей комсомольской юности был на Кубе, видел и слышал Фиделя Кастро и, ни слова не понимая по испански, был, тем не менее, совершенно покорен его темпераментом и обаянием. Кешку кормили, ласкали размягченными теплыми взглядами, хлопали по плечам и писали карандашами и фломастерами на стенах все новые и новые слова с тем, чтобы Кешка прочитал их. Краснодеревщик Володя писал лозунги, и, убедившись, что Кешке они не по зубам, сам же их читал, а потом залез на стол, встал по стойке смирно и запел «Венсеремос». Кешка метнулся было вперед, чтобы снять Володю со стола и прекратить безобразие, но все остальные нашли выступление Володи вполне уместным. Среди присутствующих нашлось еще двое-трое насельников постарше, кто помнил слова, а остальные, стуча кулаками и каблуками, истово выкрикивали припев:

Венсеремос! Венсеремос!

Над страною призывно летит!

Венсеремос! Венсеремос!

Это значит, что мы победим!

После праздника жители сквота снова принялись за Кешку, но сам образовательный процесс уже вышел из берегов, и как весеннее наводнение, захватывал все доступные ему территории. Худенький режиссер из «Логуса» вел актерский тренинг в сохранившейся бельетажной анфиладе (много лет двери анфилады замазывались и завешивались коврами жителями коммуналки, но теперь силами насельников были отшкрябаны от старой краски и штукатурки и открыты настежь, создавая чудесное впечатление первичного и свободного греко-римского пространства). Посещали тренинг Дети Радуги и множество каких-то пришлых лохматеньких девиц, которые смотрели на режиссера совершенно телячьими глазами и хором, фальшивя, пели русские романсы, аккомпанируя себе на стареньком расстроенном вдрызг пианино, которое кто-то из жителей сквота, будучи при деньгах, приобрел по случаю за 100 тысяч рублей. Заносили пианино всем сквотом, через окно второго этажа, где до сих пор сломанной костью маячила рама, разнесенная вдрызг неумелыми грузчиками.

В холодной комнате недоучившийся семинарист Артур вел спецкурс под названием «Эстетика бедности», читал наизусть страницы из трудов святого Франциска и рассказывал о технике и теории юродства. Его лекции посещали хорошо одетые студенты Университета и совершенно невероятного вида бичи в благотворительных американских обносках с горящими от возбуждения глазами. Несмотря на холод, после семинаров Кешка всегда долго и тщательно проветривал комнату и тихо радовался тому, что мировоззрение Артура не позволяет последнему рассказывать о юродстве в тепле. В тепле, и Кешка отлично знал это, все, что способно вонять, воняет гораздо круче.

В самой теплой комнате сквота респектабельный филолог Ромашевский, специалист по древним славянским языкам, скрывающийся от своей четвертой жены, читал курс под названием «Апокрифы и стихоглифы». Кешка, как ни прислушивался, ни разу не понял ни одной фразы, произнесенной Ромашевским, и оттого испытывал к последнему опасливое дистанционное уважение.

Иногда на лекции приходил немолодой серьезный человек в милицейской форме. Он всегда сидел недалеко от двери, ни с кем, кроме Аполлона, не разговаривал и прихлебывал джин-тоник из жестяной банки. Одной банки ему хватало на любую, самую длинную лекцию. Последний глоток он неизменно совершал одновременно с последними словами оратора. Такой тонкий расчет восхищал Кешку, тем более, если учесть, что лекции и семинары жителей сквота никогда не были нормированы по времени.

Аполлон разъяснил Кешке, что немолодой милиционер является их участковым, и наряду с действительным интересом к культурной жизни сквота, блюдет , чтобы все было в порядке.

– Вы-то небось, люди тихие, блажные, благостные то есть, – откровенничал участковый с Аполлоном. – Костров не разводите и за электричество плотите. Бомжи там обыкновенные, или подростки – куда хуже. Они и спалить могут, и снасильничать, и порешить кого – а с кого спрос? С участкового! А у вас, если и баловство какое – так все под контролем.

И эти у вас, как их там, Дети Лунного Света – глаза у них какие-то прозрачные… Наркотиков-то там как?…

Аполлон заверял участкового, что никаких наркотиков Дети Радуги не используют, а являются чисто духовным движением, проповедующим Небесную Любовь на земле, а достигать ее предлагают на основе древнеудэгейского знания, раскопанного одним из их основателей во время археологической экспедиции , в которой он числился поваром.

Участковый согласно кивал головой , сочувственно щелкал языком, говорил о том, что вот теперь запретили насильно забирать в сумасшедший дом, а кто же туда сам-то идти захочет, и это даже страшно подумать , сколько сейчас психов разгуливает на свободе, и чего они только не вытворяют. Усыпив Аполлона своими монотонными сетованиями, милиционер хитренько щурился и гнул свое, интресуясь, что вот, говорят, есть какое-то такое психотронное оружие, и всякие секты его, говорят, используют, вот как «белые братья», что намедни были, но у него-то на участке, бог миловал, их не случилось, но как бы не завелось чего похуже…

Аполлон снова встряхивался и рассыпался в верноподданейших заверениях, что никакого психотронного оружия, лучей Лазаря и прочей техники в распоряжении Детей Радуги не имеется, а имеется разве что ребячье-щенячья глупость и наивность, которая с возрастом у большинства бесследно пройдет, и станут они полноценными членами демократического общества, и лучше пусть они будут проповедовать Небесную Любовь, чем сникерсы, обернутые в тампаксы, конкуренцию всех со всеми, полукриминального спекулянта, как героя нашего времени, «человек человеку – волк» и прочие радости нарождающего капитализма. Пожилой милиционер опять сокрушенно кивал, и уходил, все еще покачивая головой и что-то бормоча себе под нос.

После некоторого периода почти абсолютного молчания у Кешки опять прорезалась способность говорить. Жители сквота сами не дураки побазарить, и Кешку, согласно рекомендациям Аполлона и бабы Дуси, практически во все разговоры старались втянуть. У Кешки же, соблюдая последовательность, актуализировались слова и идиоматические обороты, почерпнутые на предыдущем этапе жизнедеятельности, от жителей каморы и алексовых приспешников.

Насельников сквота прорезавшаяся Кешкина речь приводила в ужас.

– Ну что ты, в натуре, по фене ботаешь, словно урка какой-нибудь! – возмущенно восклицал Переверзев-Лосский во время очередного урока истории, когда Кешка, помаявшись и поподбирав слова, решался-таки задать очередной вопрос. – Ты же человек! Ты должен жить не по понятиям их звериным, а по голосу совести, по внутреннему нравственному закону, о котором старичок Кант говорил…

Кешка, избегая путаницы, всегда интуитивно предпочитал первоисточники.

– Может ты мне попросить… говорить со старичком Кантом. Я буду молчать, только слушать. Матерных слов делать не буду. Буду все слушать и запоминать, что старичок сказать…

Переверзев-Лосский в отчаянии воздевал руки и закатывал глаза.

Аполлон вел себя спокойнее.

– Понимаешь, Кешка, – вразумительно объяснял он. – Иммануил Кант умер больше ста лет назад, так что поговорить с ним никак нельзя. Но от него остались книги, труды, которые ты, возможно, когда-нибудь сумеешь прочесть. Кантовский нравственный закон, о котором говорил Вениамин, есть внутренний закон, который управляет поступками свободного человека. Только свободного – запомни это. Большинство людей являются несвободными. Их поступками управляют законы группы, клана, государства, так называемое общественное мнение. Все это, в конце концов, сводится к страху наказания. Если я сделаю что-то не так – меня накажут, осудят, посадят в тюрьму, что-то отберут, в конечном счете, могут даже убить…

– Да, страх, – кивнул головой Кешка. – Это я понимаю. Они все боятся. В каморе боятся Алекса, Алекс боится других…

– Правильно, правильно, Кешка. А те, которые на самом верху этой бандитской пирамиды, боятся, что придет кто-нибудь еще более сильный и жестокий и спихнет их оттуда.

– У волков тоже так, и у лесных крыс, – вставил Кешка и недоуменно покрутил головой. – Значит – нормально? Так и быть, да?

– Да нет же, Кешка, нет! – с досадой вскричал Аполлон. – Да, волки и лесные крысы живут ровно по тому же закону, что и твои недавние «благодетели»! Но в массе своей люди все же слегка отличаются от лесных крыс. Им доступно сострадание, милосердие, любовь…

Оттопыренные кешкины уши слегка, но явственно пошевелились.

– Что?

– Мне трудно, да и невозможно сейчас дать тебе строгое определение. Просто это те вещи, которые есть в мире и о существовании которых нельзя забывать ни на минуту, что бы тебе там не говорили… другие… Я лучше скажу другое, так, как ты поймешь… Смотри, у стаи волков есть своя иерархия, ну, место в пирамиде, кто выше, кто ниже. Так? Но каждый волк вместе с тем сам охотится, добывает пропитание для себя, для своей подруги и детенышей. Он не отбирает у другого волка, а сам идет на охоту, понимаешь? А твои бандиты сами ничего не производят, они только отбирают у других, у тех, кто слабее их. У них есть свои способы, своя наука, если хочешь. Вот этот язык, на котором ты сейчас говоришь, и от которого у Вениамина истерика начинается, он – что такое, по-твоему? Он специально устроен так, чтобы человека запугать. Ты вроде бы с ним разговариваешь, и одновременно страху нагоняешь. Ну, как волки зубы скалят, или там шерсть на загривке поднимают…

– Угу! – кивнул Кешка и с такой жутковатой достоверностью изобразил угрожающую позу и гримасу волка, что Аполлон даже попятился. Потом встряхнулся и вдруг заорал, вытаращив глаза и оскалив крупные зубы:

– Ты чё?! Ты чё, в натуре, на меня наезжаешь?! Чё, самый крутой, да?! Ты знаешь, кто я?! Кто я – ты знаешь?! Щас узнаешь, в натуре! Я тебе щас ноги на уши навешу, и будешь кругом бегать, пока кишки наружу через задницу не полезут!!

Кешка смотрел на Аполлона с откровенным восхищением. Аполлон перевел дух и вздохнул:

– Понимаешь? Вот так мы с тобой можем всю жизнь разговаривать и будем при этом отличаться от лесных крыс только двуногостью, размерами и распределением волосяного покрова. Тебе это надо?

Кешка энергично и отрицательно замотал головой.

– Вот и я так думаю – ни к чему нам это. А вообще я тебе так скажу: есть на свете только два типа людей – пахари и странники. Пахари – это те, которые пашут, которые хлеб растят. Пахарем и художник может быть, и врач, и рабочий…

– Работать! – ухватился Кешка.

– Да, да, те, кто работают, пашут. А странники – они всегда идут куда-то, не дают всему этому пригореть, заплесневеть, закиснуть. Странником может быть и купец, и путешественник, и богомолец, и коммивояжер. Если человечество рассматривать как тесто, то все они не дают ему застояться, обеспечивают приток свежего воздуха. И отсюда главная задача человека на раннем этапе его жизни, это понять, кто же он – странник или пахарь? Потому что если выберет он неверно, то весь век ему счастья не видать, а то и вовсе снесет его в накипь, ты вон ее, накипи-то, навидался уже… И не так важно, как он там будет странствовать, с молотком геологическим или итальянские колготки продавать, или что пахать будет – землю или какую-нибудь молекулярную биохимию – важно стратегию правильную избрать…

– Значит, пахари, странники и накипь… – подытожил Кешка, явив чудеса анализаторских способностей. – А я – кто? – впервые в жизни он столкнулся с чужой классификацией и, хотя не все понял, был полностью покорен ее остроумием и совершенством. Все его, кешкины, классификации основывались лишь на внешних признаках. Возможность использовать для классификации что-то из таинственной для Кешки области жизни души, приводила юношу в почти экстатический восторг. Приблизительно то же самое он испытывал, наблюдая закат солнца.

– Увы, друг Кеша, это можешь решить только ты сам, – с сожалением вымолвил Аполлон. – Никакие советы и рекомендации тут не годятся. Наблюдай жизнь, прислушивайся к себе, рано или поздно придет понимание. Избегай накипи – это легкий, но засасывающий путь. Вроде болота, по которому кружишь, и кружишь, потеряв все ориентиры, и в конце концов даже перестаешь верить в само их существование. Кажется, что весь мир вокруг состоит из болот…

– Да, – снова энергично кивнул Кешка, которому не единожды в жизни приходилось блуждать по обширным приморским болотам, где душный запах багульника мешается с терпким ароматом кукушкина льна и подгнившей от жары воды, а розовые глазки созревающей морошки подслеповато тянутся из листьев-воротничков и наливаются под горячим безжалостным солнцем тягучей, желтой, мутной, пьянящей спелостью…

Аполлон умеет подбирать слова и примеры.

Жизнь сквота не стояла на месте. Кто-то уходил, возвращаясь к обязанностям и трениям городской обыденной жизни, кого-то выносило на странноватый, неустойчивый берег сквотского бытия.

Несколько дней прожила в сквоте хрупкая болезненная Наташа, которую выписали из роддома с новорожденной дочкой. Отец девочки бросил Наташу, едва узнав о ее беременности, комнату, которую она снимала, сдали другим, пока она два месяца лежала в больнице на сохранении. Идти ей было совершенно некуда, денег не было совсем и она сидела на вокзальной скамейке и тихо плакала. Подобрал ее и привел в сквот Леша Зеленый.

Два раза в своей жизни двадцатилетняя Наташа проявила незаурядную решительность: первый раз, когда уехала покорять Питер из своего родного городка с удивительным названием Соловей, второй год стоящим комбинатом пластмасс и 67 процентной безработицей; второй раз – когда решила наперекор всему оставить дочке жизнь, и даже потом, как ни уговаривала ее пожилая медсестра, не отдала девочку в Дом Малютки. Готовясь стать матерью, на больничной койке, перечитала Наташа множество соответствующих книг, и из них твердо усвоила, что если маленький ребенок хоть на сколько-то лишен материнской ласки и внимания, то исправить это потом так трудно, что лучше об этом и не думать.

Теперь, дрожа в своем демисезонном пальто на холодной жесткой скамейке, Наташа жалела обо всем сразу.

Увидев сквот, она решила, что вот тут-то и убьют и ее, и дочку лихие люди, но от боли, усталости и безнадежности даже испугаться как следует не сумела. Насельники сквота мигом освободили самую теплую комнату, натащили тюфяков, напоили Наташу горячим чаем с булкой, а краснодеревщика Володю послали за молоком. В молочном отделе гастронома Володя чувствовал себя очень непривычно и так разволновался, что в придачу к пакету молока купил в соседнем отделе еще и две бутылки портвейна «Молдавский Розовый», одну из которых высосал по дороге.

Когда малышку распеленали и все увидели крохотные пальчики на ручках и ножках, Володя пал на колени и разрыдался пьяными, но очень искренними слезами. После того, как зарумянившаяся Наташа робко протянула прозрачную руку и погладила Володю по взлохмаченной полуседой голове, рыдания его стали более членораздельными и собравшиеся поняли, что когда-то у него тоже была такая же маленькая и чудесная дочка и он носил ее на руках, но потом жена выгнала Володю за беспробудное пьянство и запретила ему с дочкой общаться, а ей даже не разрешала брать у него подарки.

– М-можно, я ее по-подержу? – заплетающимся языком попросил Володя, когда слезы иссякли.

Аполлон с сомнением покачал головой, баба Дуся притворно сплюнула на пол, но Наташа решительно протянула ему вновь запеленутую девочку.

Володя бережно принял ее, заглянул в мутные, молочные глаза, просиял, вернул ребенка Наташе, с хлюпаньем высосал из горла вторую бутылку портвейна и, несмотря на бабыдусины протесты, заснул прямо на полу у наташиного ложа, свернувшись в клубок и напоминая большого, старого, но все еще весьма грозного пса.

За три дня Аполлону с помощью друзей удалось организовать сбор средств в пользу Наташи, закупить кое-какое приданое для девочки, и приобрести билет в ростовскую область, в родной наташин Соловей, где остались мать молодой женщины, младшая сестра и незамужняя тетка.

– Вот уж спасибо вам, милые мои, родненькие мои, – плача, причитала Наташа. – Как уж мне и благодарить-то вас, не знаю. Я ведь и в бога-то не верю, и в церковь-то не хожу, помолиться за вас не могу…

– Молитва в душе должна быть, – наставляла девушку баба Дуся, которая все дни не отходила от малышки и даже забросила на время свой нищенский промысел. – Бог, он все видит, и всем делам счет ведет. Что ему наши побрякушки – висит крест, не висит крест, стоит свечка, не стоит свечка… Веровать надо, вот как мы по молодости веровали: будет на земле царствие небесное, то есть коммунизм…

Насельники, слушая религиозно-пионерские проповеди бабы Дуси, тихо помирали со смеху, но Наташа от них успокаивалась и лучистый свет выстраданного и обретенного материнства ярче разгорался в ее бледных, обведенных тенью глазах.

– Мама-то и тетя, они рады будут, – тихо, убеждая саму себя, говорила она. – А я-то здесь курсы закончила, компьютерные, и на секретаря. У меня и бумажка есть. Может, возьмет меня кто, тогда и прокормимся. А там, может, и комбинат пустят. Пластмасса-то, она же все равно нужна, так ведь?

– Конечно нужна, доченька, – вразумительно говорила передовая баба Дуся. – Куда же без пластмассы-то? Вон, куда ни глянь – везде она. Заработает ваш комбинат, не сумлевайся. И матери-то с теткой радость какая – внученька, да красавица какая. И ты еще свое счастье девичье найдешь…

Необыкновенно тихий, молчаливый и трезвый Володя караулил Наташу с дочкой так, словно в любую минуту на них могли напасть неведомые враги. Когда кто-нибудь из насельников приходил к Наташе и заговаривал с ней, он вытягивал шею и сжимал кулаки, стараясь услышать и понять, о чем речь. Услышав же, подозрительно хмурился и что-то бормотал себе под нос. Романтичный Леша Зеленый написал стих, в котором он сравнивал Наташу с мадонной, и прочел его девушке. Зардевшаяся Наташа не нашла слов и, обняв, поцеловала поэта. В это время в углу глухо, но вполне слышно зарычал краснодеревщик. Ромашевский, брезгливо морщась, предположил, что это у Володи такая форма белой горячки.

Баталист Переверзев, проявив несвойственную для него чуткость, возразил, что, скорее всего, это у Володи такая форма души.

После отъезда Наташи Володя ушел в страшный запой и дошел до такого состояния, что насельники стали уже всерьез опасаться за его жизнь и рассудок. Самыми смышлеными в этом вопросе оказались Дети Радуги. Как-то связанные с туристами, они притащили подробнейшую карту Ростовской области и подсунули ее Володе, обведя красным кружком город Соловей. Полдня Володя не пил, составляя различные маршруты и советуясь со всеми о том, можно ли в маленьком провинциальном городке, не зная адреса, найти девушку с маленьким ребенком. Все как один отвечали положительно. Володя приободрился было, но к вечеру опять впал в депрессию, написал на стене: «Ну зачем я ей нужен?!» – и напился. Тогда Аполлон по памяти нарисовал портрет Наташи. Сердце Аполлона было отдано абстракционизму, но зная, что Володя из всей палитры художественной мысли воспринимает только хорошо сделанную мебель и жанровые картины передвижников, он старался быть по возможности реалистичным. Наташа получилась прозрачной, зеленой, но очень похожей. Только на концах длинных и прямых волос у нее почему-то зеленели веточки. Володя принял портрет с благодарностью, выпил, чокаясь с ним, последнюю бутылку, и вышел из запоя.

Кроме Наташи, за время кешкиного пребывания в сквоте, появилось в нем и еще трое насельников. Один из них, дядя Петя, в прошлом был кровельщиком, и неплохо зарабатывал своим ремеслом, пока однажды не упал с крыши и не сломал позвоночник. Кое-как оправившись и получив инвалидность, дядя Петя оказался не у дел, запил было, но вдруг обнаружил еще одно неожиданное следствие произошедшего с ним несчастного случая – никогда доселе не сочинивший ни одной стихотворной строчки, он вдруг начал писать стихи. Возникшая неодолимая потребность рифмовать сначала испугала, а потом обрадовала соскучившегося инвалида. Однако дядя Петя был не глуп и понимал, что для стихотворчества необходим предмет. К природе бывший кровельщик был вполне равнодушен, женщины и связанная с ними любовь его также с недавних пор не интересовали. Оставалась общественная жизнь, которая, как ни крути, давала массу материала для любого вида творчества. Нужна была позиция . Несмотря на заработки в коммерческих структурах, дядя Петя всегда осознавал себя истинным потомственным гегемоном и пролетарием. Повинуясь классовому чутью, которое, как известно, никогда не врет, бывший кровельщик вступил в одну из коммунистических партий и начал писать остросоциальные стихи. Свои опусы он предлагал в различные периодические издания, но ни одна, даже самая радикальная газета опубликовать их пока не решилась. Редакторы, однако, ободряли дядю Петю, говорили, чтоб он не терял надежду, совершенствовал свое мастерство и побольше читал поэтической классики. Дядя Петя прочел полное собрание сочинений Маяковского, как самого классово близкого поэта, и начал говорить лесенкой, окончательно потеряв дар обычной, непоэтической речи. Тогда кто-то из редакторов посоветовал бедолаге потолочься в сегодняшней поэтической среде, чтобы раскрепостить мозги и язык. Так дядя Петя оказался в сквоте.

Леша Зеленый, главный объект дяди петиных домогательств, боялся его как огня, и прятался от него в самых дальних углах сквота, стараясь стать как можно незаметней. Но неугомонный дядя Петя извлекал несчастного поэта из любого угла и, приперев его к стенке, начинал:

– Вот послушай, как я написал. Называется – «Казино».

А казино закрывается заполночь. И всякая туда съезжается сволочь…

Леша морщился как от зубной боли, и пытался объяснить дяде Пете, что так именно написать никак нельзя, потому что даже если в слове «заполночь» использовать простонародную форму с ударением на последнем слоге, то все равно в слове «сволочь» ударение в любом случае падает на первый слог и потому никакой рифмы не получается…

Дядя Петя обрывал лепетание поэта резким кинематографическим жестом и рявкал:

– Ты не крути, ты мне по сути скажи! По сути – правильно?

Леша бледнел и старался увернуться. По утрам он жаловался насельникам, что ему все время снится один и тот же сон: дядя Петя в кожанке и с маузером гоняется за ним и грозит пристрелить, если он, Леша, не включит его, дяди петины, стихи в антологию российской поэзии. Леша просил совета, но никто ничем не мог ему помочь, и только конформист Ромашевский, почитывавший на досуге Фрейда и Кастанеду, дал совет простой и радикальный: плюнь и включи!

– Как это?! – не на шутку изумился Леша.

– А вот так! – припечатал Ромашевский и прочел коротенькую, минут на 40, лекцию об управляемых сновидениях. После ее окончания Леша побледнел еще больше, закусил дрожащую нижнюю губу, и вскинул кулак в традиционном приветствии непреклонных испанских революционеров: «Но пасаран!» – «Они не пройдут!»

– Пусть я буду и дальше так мучиться, – тихо и торжественно сказал Леша. – Но дяди Пети в антологии не будет!

Все насельники и гости, присутствовавшие при разговоре и подошедшие, чтобы послушать лекцию Ромашевского, бешено зааплодировали. Леша сдержано поклонился и ушел бледный, но непобежденный.

Кроме дяди Пети, появился и как-то незаметно осел в сквоте маленький рыжий монашек с бегающими глазками и ласковым, липким голосом. Звали его отец Варсонофий, и когда он, торопясь, путая и перескакивая с пятого на десятое, рассказывал насельникам свою историю, никто так толком и не понял, то ли сам он сбежал из какого-то скита под Петрозаводском, не вынеся монастырских строгостей и ограничений, то ли изгнали его оттуда за злостное нарушение каких-то правил. Да, впрочем, никто им особенно и не интересовался. Жил монашек тихо, днем уходил собирать пожертвования на возрождение какого-то неведомого монастыря, по вечерам молился, перебирая четки, по ночам спал тихо, без храпа и стонов. В разговоры не лез, в друзья не навязывался, по мелочам всегда был готов услужить…

Последним по времени появился Игорь, школьный друг баталиста Переверзева. Баталист привел его в надежде на реабилитацию и ремиссию, так как в семье Игоря терпение подошло к концу. В сквоте Игорь вел себя тихо и вполне пристойно, работал где-то в бригаде по ремонту квартир, каждый вечер мылся до пояса и обливался холодной водой. По каким-то никому неведомым причинам Игорь очень боялся мух и всегда таскал за пазухой трехцветного котенка, в которого, по его утверждению, воплотилась душа никарагуанского диктатора Самоссы. Кешка быстро подружился с немногословным Игорем и получал от него недостающие ему сведения по современной истории, о которых он стеснялся спросить у самого Переверзева.

В конце концов, разрозненные исторические события сложились у Кешки во вполне связную картину. Обладая по преимуществу конкретным мышлением, он понимал историю, оттакиваясь от единственной известной ему исторической реальности – города Санкт-Петербурга. История же мыслилась Кешке следующим образом:

Основали наш город древние греки на семи островах, причем при его основании они как-то руководствовались местами гнездования гусей. Мысль вполне странная, но оказавшаяся впоследствии полезной, так как гуси сумели предупредить древних греков о нападении каких-то врагов. Именно древние греки построили все дома с колоннами и завитушками. В дальнейшем город был захвачен царем варваров Петром, который в корне поменял все обычаи, запретил людям носить бороды, и убил своего сына, потому что тот был с ним не согласен. Здешние люди сначала пытались протестовать и даже побили Петрово войско на Бородинском поле, поубивав всех закованных в железо воинов стрелами прямо в глаз и побросав их под лед (явное ландшафтное противоречие не слишком смущало Кешку. Подумав, он решил, что древние люди, в спешке выбирая место для битвы, приняли за поле замерзшее болото, что с непривычки к лесной жизни очень даже возможно). Окончательно поработив местное население, царь Петр установил очень тесные связи со всеми соседними городами, и чужим верил больше, чем своим, что его в конце концов и погубило, так как в тоже очень большом и красивом городе Париже восстали против непонятно чего очень сильные и смелые люди – коммунары, и когда их там, в Париже, победили, они бежали сюда, в Санкт-Петербург и здесь устроили то же самое, но здесь уже они были ученые, и им удалось всех победить, и они убили царя и уйму его малолетних детей. По-русски коммунары стали называться коммуняками и образовали свою самую большую в мире страну, которая называлась Совдепией. Совдепия была очень сильна, и все другие страны ее боялись. Она же желала распространить свое влияние как можно дальше, и даже посылала летающие повозки-ракеты в луне и другим звездам. Но там никого не оказалось.

Всякие разные страны пытались победить Совдепию силой, но каждый раз ничего не получалось, потому что коммуняки очень любили свою страну и считали ее лучшей в мире, хотя на самом деле это было еще как посмотреть. Потом старые коммуняки поумирали, а новым было в общем-то все все равно, лишь бы жрать побольше да посытнее. И были еще такие, которые за свободу, хотя от чего свобода, и для чего, они и сами толком не знали, потому что никогда ее, свободу, не видели, если только во сне, или друг другу рассказывали. И тогда все другие страны сговорились между собой и решили свалить Совдепию хитростью, раз силой не получается. И они стали всем рассказывать и показывать, как хорошо у них всем живется, и как в Совдепии плохо, темно, холодно и голодно. И многие им поверили, хотя это тоже было еще как посмотреть, потому что вот черные люди-негры в стране Африке и вовсе умирали от голода после того, как их когда-то заставляли на себя работать хитрые белые люди из страны Америка.

А потом Совдепия развалилась на много мелких стран, в каждой из которых появился свой царь-президент, и страна Америка и все другие страны радовались, и те, которые хотели свободы, ее сразу же получили. Пока они сидели со своей свободой и думали, что с ней делать, некоторые вновь образовавшиеся страны перессорились между собой и стали воевать друг с другом. Тогда те, которые хотели свободы, стали выступать против войны, но их, конечно, никто не слушал. А те, которые хотели побольше жрать, под шумок сделали так, что все, которое раньше было общее, теперь стало их. И они стали между собой ссориться, кому чего больше досталось, и убивать друг друга, и нанимать других людей, чтобы они их охраняли, но все это пустое, трын-трава, потому что нормальные люди как жили раньше, так и сейчас живут, а Совдепия, которая теперь называется Россией, еще себя покажет…

Жилось Кешке в сквоте хорошо. Как это «хорошо» выглядело и из чего состояло, Кешка не только сказать, но и подумать внятно наверняка затруднился бы, но чувствовал это также ясно и чисто, как первый снег.

После побега от Алекса , что-то, отошедшее в сторону, словно бы спрятавшееся в испуге, вернулось к Кешке, и снова, вкрадчиво, но властно заявляло о своих правах. Кешка вновь подолгу смотрел на звезды, ощущал вкусы и запахи, копил слова, играл в них, как ребенок играет в кубики. Мир, который он покинул, виделся ему теперь как будто бы через пыль или дым – неотчетливые фигуры, искаженные пропорции, тусклые краски и резкие душные запахи, от которых першит в горле и слезятся глаза. Накипь – так говорил Аполлон, и Кешка верил ему, хотя сам, думая об оставленном, по прежнему представлял себе колонию чаек. Иногда мальчик ловил на себе задумчиво-тревожные взгляды Аполлона и чувствовал, что художник хочет что-то ему сказать, от чего-то предостеречь, но почему-то никак не может начать разговор. Кешка не торопил Аполлона и даже не испытывал особого любопытства. Наоборот, ситуация недоговоренности в чем-то устраивала его. Он видел и чувствовал хрупкость сквотского бытия и понимал, что рано или поздно опять придется что-то решать. Кешке не хотелось, чтобы этот миг наступил сейчас. Он еще не был готов.

Освоившись с занятиями сквотских жителей, Кешка довольно быстро подобрал себе дело, явочным порядком нанявшись в подручные к Маневичу – хмурому, жилистому человеку с лицом породистого, но чем-то обиженного добермана. Маневич мыслил себя художником, но зарабатывал на жизнь производством и продажей украшений из дерева, полудрагоценных камней, проволоки и кожаных обрезков. Для души Маневич рисовал крыс. Крысы эти были не простые, и каждая имела явное портретное сходство с каким-то конкретным человеком. На холстах Маневича крысы жили наполненной и многообразной жизнью – влюблялись, обедали, ходили на демонстрации, подстригали розы, рожали и воспитывали крысят. Усатые крысиные морды отражали все возможные чувства, и многие «герои» крысиных эпопей не раз предлагали Маневичу продать тот или иной холст. Но Маневич всегда отказывался – изредка дарил, а чаще просто складывал картины в огромные картонные ящики, которые вместе с другим художническим имуществом стояли в «кладовых» сквота. Эти кладовые сами по себе были весьма интересным местом и по разнообразию и непредсказуемости своего содержимого более всего напоминали волшебные чердаки из литературы о детстве эпохи критического реализма. Кладовые занимали почти целиком одну квартиру и там можно было найти практически все что угодно – от полусгнивших тюфяков, набитых в основном погрузившимися в зимнюю спячку клопами, до антикварных реликвий, принадлежащих кому-то из насельников, не имевших постоянного жилья. В основном же кладовые заполняла художественная и околохудожественная продукция сквота. Номинально квартира-кладовая запиралась на замок, но ключ от нее имелся практически у каждого из насельников. Баба Дуся добровольно приняла на себя обязанности уборщицы-смотрительницы, подметала пол, составляла картины индивидуальными стопочками, сметала пыль с книг и вела некий собственный учет имущества. Насельники были ей за это весьма признательны и зачастую, как к последней надежде обращались к ней, когда приходил, к примеру, потенциальный богатенький покупатель, а нужная картина, как на грех, исчезала где-то в недрах плохо отапливаемой и освещаемой лишь переносной лампой кладовой.

– Баба Дуся, выручи, не лиши куска хлеба! – молил взъерошенный, отчаявшийся, перепачканный пылью и опутанный паутиной художник.

– Да ты скажи толком, как называется-то! – важная от сознания собственной значительности, велела баба Дуся.

– Называется «Аллегория добродетели в эпоху перестройки», – рапортовал художник.

– Тьфу на тебя! – сердилась баба Дуся. – Что нарисовано-то?

– На переднем плане девушка держит на уровне бедер красный флаг с советской символикой, а между ее ног… – неуверенно начинал художник.

– А! – морщинистый бабы дусин палец разоблачающе упирался в грудь художника. – Вспомнила! Девка такая синяя, вроде утопленника, а над ней и вовсе какая-то нежить вьется…

– Это амуры, – потерянно шептал художник и, вдруг вспомнив о содержании разговора, восклицал. – Где?!

– А вот мишины альбомы видел? Так аккурат за второй стопкой, лицом к стене и стоят. Там сначала аполлоновы аллегории, а твоя-то поближе к стеночке. Я хотела ее к твоим переставить, да все руки не доходили.

– Спасибо огромное, баба Дуся, – поясно кланялся старушке художник. – Спасла ты меня…

Баба Дуся довольно потирала сухонькие ручки и что-то бормотала себе под нос.

– Аллегории, вишь ты как… – мог бы различить случайный слушатель, если бы таковой отыскался. – Матерьяла-то сколько изводят, это же подумать страшно… А и пускай, с другой стороны. К художеству поближе – от бутылки подальше, это же завсегда так было…А когда и купят что – блажных-то на свете много, и друг к другу их тянет, таким уж порядком заведено…

* * *

Состязаясь с Маневичем в немногословности, Кешка сноровисто шлифовал камни и можжевеловые браслеты, шкурил розоватые грушевые бляшки-кулоны, в которые Маневич потом вставлял искусно сплетенные из проволоки знаки зодиака, не сразу, но научился делать розочки из кожаных лепестков, специальным дыроколом пробивал дырки, и делал хитрую на вид, но простую в исполнении кожаную оплетку на серьги и кожаные броши и браслеты. Маневич помощника никогда не хвалил, но исправно делился выручкой, что позволяло Кешке не чувствовать себя нахлебником. Деньги Маневича Кешка отдавал Аполлону или бабе Дусе, а они уже покупали на них немудреную еду, которую Кешка готовил в сквоте также вкусно, как и в каморе.

Несмотря на запреты Аполлона, Кешка понемногу осмелел, и начал выходить из сквота и гулять по городу. Прознав об этом, художники, и в первую очередь Переверзев-Лосский, попытались было заинтересовать его музеями, но совершенно не преуспели в этом благом начинании. Музеи казались Кешке чем-то скучным и неживым, лишенным естественности и взаимосвязей обычной ежедневной жизни.

– Они словно все умерли там, – пытался объяснить Кешка. – Нет, не так. Никогда не жили – так правильно. И страшно. Две палки поставить, траву сорвать, положить белку убитую, рядом с ней шишку – лес, нет? Так и в музее. Похоже, да. Но нет чего-то. Слово не знаю.

– Души? – подсказывал Аполлон. Кешка с сомнением качал вновь обросшей головой.

Аполлон пытался довести до кешкиного сознания хотя бы наиболее близкое ему искусство живописи, посещая вместе с мальчиком Русский Музей, Эрмитаж, а также используя имеющиеся в наличии авангардистские выставки и художественные коллекции самого сквота. Реалистическую живопись, особенно пейзажи, Кешка принимал вполне благосклонно. Огорчало его лишь то, что, по-видимому, никто из известных художников пейзажистов не работал на берегу Белого моря.

– Там же такие картины рисовать можно! – сокрушался Кешка. – Как сосны стоят, как солнце ходит, как море лежит…

Аполлон вкрадчиво соглашался и старался осторожно протолкнуть в кешкино сознание что-нибудь чуть более авангардное, чем Левитан и Айвазовский. Сознание бешено сопротивлялось.

– Не понимать, не понимать, не понимать, – скороговоркой бормотал Кешка, на глазах деградируя в плане владения членораздельной речью, и быстренько пробегал самые интересные, с точки зрения Аполлона, залы и картины.

Про себя он по-прежнему считал, что лучше всего смотреть жизнь не на картинах, и не в телевизоре, а так, как она есть. Например, за работой снегоуборочной машины Кешка готов был наблюдать очень долго, прикидывая так и сяк и пытаясь понять, за счет чего же движутся и не устают механические руки-загребалки, похожие на диковинно увеличенные ручки-клешни сидячих рачков-баланусов.

Из всех же искусств ближе всего оказалась для Кешки архитектура. Просвещенный насельниками сквота относительно основных архитектурных стилей, он часами, задрав голову, бродил по центральным улицам. Здания воспринимал он не по отдельности, а целыми улицами, закоулками, площадями, так, как они и были задуманы наиболее талантливыми архитекторами, и как в своей прежней жизни он воспринимал острова, урочища, поляны, скалы и заливы. Некоторые улицы внушали Кешке страх, в других местах он вдруг неизвестно отчего начинал смеяться и радоваться, а кое-где посещало его чудесное ощущение прозрачной легкости, почти готовности к полету. О своих чувствах и открытиях он никому не рассказывал, не потому вовсе, что скрывал что-то, а просто потому, что не хватало слов. Как ни старался, не смог бы Кешка описать пляшущие отблески низкого солнца в оконных стеклах, местами резкие, как ружейный выстрел; розовые сосульки на карнизах и крышах; змеистый сизый туман, выглядывающий в послеморозную оттепель из подворотен; огромное лицо зацепившегося за Александрийскую колонну облака и едва слышный, но вместе с тем наполняющий весь погруженный в зимний сон город шорох течения подледной воды, колышущей водоросли и неустанно пробивающейся, как теперь знал Кешка, к недалекому морю.

Сумрачное осеннее впечатление, которое оставил Город у оголодавшего и охолодавшего Кешки, окончательно развеяла выставка фотографий, которая состоялась в помещениях сквота на исходе февраля месяца.

Автором фотографий был Мишель Озеров, фотохудожник, человек в своей среде признанный и известный, лауреат каких-то даже международных премий, но вместе с тем настолько не от мира сего, что анекдотов, которые рассказывали про Мишеля, хватило бы на небольшой сборничек, вроде тех, которые предлагают в электричках неопрятные люди в стоптанных кроссовках. Мишель жил в сквоте потому, что оставил квартиру жене и сыну. Уходя, он забрал с собой лишь альбомы с фотографиями, коробки с пленками и фотоаппаратуру. Все это с трудом поместилось в старенький жигуленок Ромашевского и было перевезено в сквот. Иногда Мишель бывал сильно при деньгах и тогда пытался снимать квартиру, но потом деньги кончались, и приходилось съезжать, потому что все планирование, доступное Мишелю, исчерпывалось мастерством фотокомпозиции и временем обработки фотоматериалов в проявителях, закрепителях и виражах. Мишеля все любили, потому что он охотно давал в долг и никогда не  помнил, кому и сколько дал. По всей видимости, любила Мишеля и бывшая жена, которая просто не выдержала его «неотмирности», непредсказуемости, конвульсивной нищеты и полной неозабоченности Мишеля бытовыми и семейными проблемами. Мишель тоже помнил о жене и, когда бывал при деньгах, обязательно покупал ей розы и духи, а сыну – дорогие игрушки.

Принимая подарки, жена каждый раз плакала, а кроткий Мишель огорчался и недоумевал: он был с детства свято уверен в том, что духи и розы – лучший подарок для женщины.

Больше всего в сквоте любили историю о том, как на заре перестройки один недавно народившийся бизнесмен увидел в каком-то журнале подборку фотопортретов сельских жителей в исполнении Мишеля, прослезился над истекающей оттуда красотой и духовностью, нашел Озерова и пообещал ему хорошо заплатить, если Мишель на какое-то время станет его личным фотографом и запечатлеет жизнь бизнесмена и его близких во всех подробностях, с присущим ему, Мишелю, мастерством. Меланхоличный Мишель согласился, равнодушно принял «оч-чень большие деньги», купил на них самую совершенную аппаратуру и в течение двух месяцев повсюду таскался за бизнесменом, снимая его жизнь в самых различных ракурсах и композициях. Сначала окружение бизнесмена и он сам немного нервничали, но потом привыкли к молчаливому и словно бы отрешенному от всего художнику, и расслабились. Мишель и его экстравагантные выходки даже стали чем-то вроде изюминки в их обществе. Например, он мог во время ресторанного или домашнего застолья вдруг отобрать у человека тарелку и пододвинуть ему совсем другой прибор:

– Простите, – говорил Мишель своим мягким негромким голосом, так контрастирующим с общим тоном застолья. – Но ваш образ удивительно адекватен именно этому блюду. Возьмите вилку, будьте любезны. И склоните голову немного набок. Вот так…

По истечении установленного срока Мишель на две недели заперся в фотолаборатории, а потом появился оттуда, словно из преисподней – неестественно бледный, с неугасшим огоньком красной лампы в глазах. В руках у него была увесистая пачка глянцевых, цветастых фотографий. Вообще-то Мишель предпочитал работать в черно-белой гамме и почти всегда использовал матовую бумагу, но, едва ознакомившись с будущей натурой, художник сразу же предупредил «нового русского» о том, что его жизнь будет запечатлена в цвете.

Тщеславный бизнесмен жадно схватил фотографии, начал листать их… и вскоре на его лице появилось довольно сложное выражение. Мишель был и оставался художником в каждом своем творении, но… фотографии были на удивление единообразны. Особенно много бизнесмен и его приспешники жрали. Жрали они много, жадно и красочно. Кроме того, много места на фотографиях занимали женщины и машины. И те, и другие нагло лоснились и играли бликами в самых неожиданных местах. Хорошая, выразительная серия получилась в парной и в сауне. Там ярко блестели зубы, глаза, бюсты и ягодицы. В тренажерных залах бизнесмен и его окружение напоминали стаю голодных волков. На переговорах и деловых встречах те же волки выглядели наевшимися и сторожащимися. Если бы волка из «Красной Шапочки» можно было одеть в хороший костюм и сделать менее наивным… Волчьи параллели хорошо подтверждала «охотничья» серия, где удачливые охотники, казалось, лишь ждут знака фотографа, расставившего их в колоритных позах вокруг убитого лося. Как только знак будет дан, они сбросят с себя последние остатки цивилизации и со счастливым визгом набросятся на еще теплую добычу, разрывая ее на брызжущие кровью куски.

В самом низу пачки лежала черно-белая фотография мальчика скрипача, сделанная в подземном переходе. Мишель снимал без вспышки и потому рука мальчика получилась немного размытой. С размытостью руки хорошо контрастировали внимательные, четко прорисованные глаза, глядящие прямо на зрителя. Люди вокруг мальчика казались устремленными куда-то тенями. Вслед им летела его музыка, а сам он оставался здесь, наедине с художником, соединенный с ним общей задачей и общей печалью.

Увидев этот снимок, далеко не глупый бизнесмен заскрипел зубами от бессильной ярости. Трудно было заподозрить доброжелательно-равнодушного Мишеля в намеренном издевательстве. Скорее всего, он просто вместе работал над снимками и случайно перепутал пачки. Но контраст был слишком велик. Когда бизнесмен положил рядом снимок скрипача и что-то из своей пачки и вопросительно взглянул на Мишеля, тот лишь застенчиво пожал плечами.

– Что я могу тут поделать? – мягко сказал он. – Вы ведь заказывали свою жизнь. Я, наверное, мог бы как-то по-другому расставить акценты, но мне показалось, что вы этого не хотели…Мне подумалось, что вам хочется взглянуть со стороны….

– Хватит, – сухо сказал бизнесмен. – Оставшиеся деньги получишь у моего бухгалтера. Сейчас.

Мишель поклонился, еще раз пожал плечами и ушел, так ничего и не поняв. Получив деньги, он купил велосипед сыну, духи и розы жене, и опять смотрел, как она плачет, не зная, что сказать, и страдая от того, что вот, он так остро и глубоко видит жизнь, и всякие премии вроде бы подтверждают это, но ничего совершенно в ней не понимает, и, наверное, нет уже никакой надежды когда-нибудь понять…

* * *

Выставка, состоявшаяся в сквоте, была в своем роде репетицией. Называлась она «Проходные дворы Петербурга». Мишель подбирал рамки, освещение, сочетание снимков, серии. Настоящая выставка должна была состояться в марте в помещении Академии на Университетской набережной.

Но посетителей все равно было много. Пожилой участковый, хотя и всячески одобрял искусство Мишеля, очень нервничал и просил «побыстрее это прекратить», потому что очень волновался за старые перекрытия «на предмет несчастных случаев и всяческих других членовредительских безобразиев». Снимков было много, и выставка заняла почти все теплые помещения. Потеснили и «Логус-XXII век», находящийся в очередном финансовом кризисе. Худенький режиссер пытался было организовать протест, но Аполлон вместе с хмурым Маневичем попросту перетащили тюфяки и весь инвентарь студии в другую комнату, а как всегда пьяненькие артисты, покорно и слегка вихляясь, как кошка за бантиком на веревочке, последовали за тюфяками.

Чтобы уменьшить тревогу участкового, Дети Радуги, следуя указаниям бабы Дуси, помнящей советские времена, организовали в засыпанном снегом, щебенкой и битыми кирпичами дворе очень дисциплинированную и высокообразованную очередь. Практичный Ромашевский предлагал брать по тысяче с носа за вход, но Мишель, как всегда, застеснялся и зарубил перспективный проект на корню.

– Не надо было ему ничего говорить, – досадовал краснодеревщик Володя. – Он же блажной, ничего бы и не узнал никогда. А мы бы потом отметили…за его успех…

Все то, что было запечатлено на фотографиях Мишеля, Кешка видел сам, своими глазами и не один раз.

Висящий на проводке фонарь, освещающий днем клетушку двора-колодца; разноцветные кошки, спящие на крыше и капоте легковушки, притулившейся к кирпичной, облупившейся стене; упрямое, утратившее почти все признаки вида дерево, пробивающееся сквозь асфальт почти в полной темноте; строгий квадрат неласкового неба и словно тянущиеся к нему окна; причудливая геометрия углов, арок, карнизов и переходов…

– Смотрел и не видел, – так самокритично оценил ситуацию сам Кешка в разговоре с Аполлоном. – Мишель видел.

– Ты тоже видел, но по-другому. Также и с картинами… – попытался было объяснить Аполлон, но Кешка только с досадой махнул рукой.

– Я смотрел – снаружи. Он смотрел – внутри, – объяснил он. – Также лес. Я смотрю – все вижу. Ты посмотришь – увидишь мало. Вы живете в Городе. Я жил в Лесу. Ты понимаешь меня?

– Да, так тоже можно, – осторожно согласился Аполлон. – Но тогда художник имеет право изображать только то, что он сам хорошо знает…

– Да, так, конечно, – подтвердил Кешка. – А как же еще?

– А если человек пытается изобразить свою внутреннюю жизнь? – хитренько прищурился Аполлон. – Свои эмоции, чувства, переживания? Ведь это то, что он знает лучше всего. Тогда, прости уж, друг Кеша, получаются картины, весьма далекие от наивного реализма…

– Лучше всего знает – что внутри?! – несказанно удивился Кешка, потом задумался и помрачнел. – Я – не человек, – наконец решительно подытожил он.

– Что?! С чего ты взял? – встревожился Аполлон.

– Я ничего не знаю про то, что внутри меня. Когда я смотрю прочь – я вижу дома, деревья, машины, людей. Когда я смотрю внутрь – я не вижу ничего. Только темнота.

Аполлон приблизился и осторожно обнял широкие, худые плечи мальчика. Кешка рванулся было, но потом замер от неожиданной ласки.

– У тебя амнезия, Кеша, – медленно, подбирая слова, начал Аполлон. – Это означает, что ты не помнишь части событий своей жизни. Наверное, это как-то связано с тем, почему ты оказался один в лесу, почему забыл человеческую речь. Должно быть, там произошло что-то страшное, и твой мозг, защищаясь, попросту стер эти воспоминания, а вместе с ними и вообще всю память о раннем детстве. Ты ведь когда-то жил среди людей, в этом у меня нет никакого сомнения. Тебя даже учили читать, считать. Я видел, как ты обучался у бабы Дуси. Многое ты попросту вспоминал, сам не зная об этом…

– Я вспоминал…иногда…во сне, – мучительно морщась, вымолвил Кешка. – Потом не помнить, когда проснусь. Голова болит.

– Может быть, сейчас еще не время, – мягко сказал Аполлон. – Сейчас у тебя слишком много новых впечатлений, ты не готов… Ты совсем не помнишь своих родителей, свою семью?

– Родителей – нет. Семью – нет. Помню Полкана. Потом Друга.

– Вероятно, Полкан – это ваша дворовая собака, которая осталась с тобой после какого-то несчастья. А Друга ты подобрал сам?

– Да, он тонул, во время паводка. Логово размыло. Наверно, на берегу, под корнями было. Волчица, наверно, носила их, она только по одному может, его – не успела. Я его из Кривого ручья выловил, он захлебнулся уже, за корягу зацепился.

– И сколько тебе тогда было лет?

– Лет?

– Ах да, ты же не знаешь своего возраста…

– Сейчас, согласно документу, четырнадцать, – вспомнил Кешка.

– У тебя есть документы?! – изумился Аполлон. – Что ж ты раньше-то молчал? Покажи!

– Подожди! – усмехнулся Кешка. – Сейчас сбегаю, принесу. – Он быстро спустился в неосвещенный и неотапливаемый подвал, куда перенес свой тайник, осторожно извлек из мешочка драгоценный листок и, бережно прижимая его к груди, вернулся к Аполлону.

– Вот, – важно сказал Кешка, протягивая Аполлону листок.

Тот удивленно поднял брови, однако, развернул листок и принялся послушно читать. Постепенно лицо Аполлона, человека в общем-то светлого и оптимистичного, ощутимо темнело.

– Вот, значит, как, – сквозь сжатые зубы пробормотал он. – Вот такие, значит, документы. Кто ж тебе их справил-то?

– Алекс. А что? – тревожно-удивленно переспросил Кешка.

– Да ничего. Сволочи! – Аполлон энергично рубанул рукой воздух. – Значит, так. Никакой это не документ, а просто справка, данная, насколько я понимаю, врачом-психиатром. В этой справке сказано, что ты, друг Кеша, существо глубоко и безнадежно умственно-отсталое, а следовательно, ни за какие свои поступки отвечать не можешь. Последнее здесь не сказано, но подразумевается, и оно-то, надо думать, твоих «благодетелей» и интересовало…

– Что значить все это? – ровным, ничего не выражающим, но все же полным угрозы голосом спросил Кешка. Аполлон вздрогнул. Кое-какие навыки бандитского бытия ощутимо просвечивали в Кешке сквозь тонкий слой сквотской богемности. Привыкнуть к этому, да еще в сочетании с собственной кешкиной самобытностью, было весьма трудно.

– Это значит, что что бы ты ни сделал, все спишут на твою психическую невменяемость, болезнь. С другой стороны, такой, с позволения сказать , «документ» фиксирует твою полную зависимость от этого самого Алекса. По крайней мере, психологическую. Алексеев – это в честь него?

– Да, так. Пусть так будет.

Брови Аполлона опять поползли вверх, но от вопроса он удержался. Он знал, как трудно Кешке объяснять движения собственной души.

– Хорошо. Но, в сущности, жить человеку с такой вот справкой унизительно. Тем более, что все это неправда. Никакой психической болезни у тебя нет и в помине. Этот врач просто никогда не видел таких, как ты. Или Алекс на него нажал… Тебе, конечно, нужны настоящие документы…

– Как?

– Не знаю, – Аполлон покачал головой. – Надо подумать.

Кешка завертел головой, видимо ожидая, что Аполлон будет думать прямо сейчас, и прикидывая, куда бы поместиться на это время. И сразу заметил Мишеля Озерова, который, по всей видимости, подошел уже давно, но задумчиво стоял в стороне и ожидал окончания разговора.

– Кешенька, Аполлошенька, – мягко заговорил Мишель, не сразу, но заметив долгожданную паузу. Практически всех знакомых и приятных ему людей (эти множества по большей части совпадали) Мишель называл уменьшительно-ласкательными именами. – У меня там вышла небольшая проблемка с рамочками и гвоздиками. Не будете ли вы так любезны и не согласитесь ли мне помочь? Мне страшно неудобно, я хотел найти Володю, но он куда-то запропастился, я подумал про Кешеньку, но у вас серьезный разговор, я дико извиняюсь…

– Ладно, ладно, – Аполлон приблизился к Мишелю и осторожно постучал художника по плечу, прерывая поток его вежливых излияний. – Пойдем, покажешь, что нужно сделать. – Уже двигаясь вслед за Мишелем, он обернулся к Кешке. – Вот, слышишь, то, о чем мы с тобой говорили. Разные языки. Язык Мишеля, и язык Алекса и ему подобных. Цель второго – запугать, опустить, погасить возможный протест, несогласие, цель первого – никак не обидеть собеседника, выказать ему все возможное уважение, этакая запредельная возвышающая вежливость, иногда в ущерб делу и даже здравому смыслу…

– Аполлошенька, это ты что-то обо мне говоришь? – забеспокоился вдруг шедший впереди Мишель. – Я опять что-то не так сказал?

– Нет, нет, – успокоил фотографа Аполлон. – Это я для Кеши освещаю кое-какие вопросы стиля, семантики и семиотики.

– А-а, тогда хорошо. В этом я все равно ничего не понимаю, – облегченно вздохнул Мишель и снова погрузился в свое обычное полуотрешенное состояние.

* * *

Словам Аполлона насчет документа Кешка не то, чтобы не поверил, но как-то оставил их на периферии сознания до тех пор, пока не явится что-нибудь еще, имеющее отношение к этому вопросу. А посему имеющийся «документ» был Кешкой аккуратно свернут и отправлен обратно в тайник. Уже затягивая тесемку мешочка (свет не был нужен Кешке, его ночного зрения вполне хватало на то, чтобы ориентироваться в знакомом подвале), мальчик вдруг ощутил, что, кроме него, в подвале есть кто-то еще.

И этот кто-то таится, прячется.

В этот миг случайный наблюдатель (если, конечно, допустить, что он мог видеть в темноте) наверняка поразился бы вдруг открывшейся «нечеловечности» всего кешкиного облика. Широкие кешкины ноздри зажили интенсивной самостоятельной жизнью, широко раздуваясь и бесшумно втягивая пыльный морозный воздух, уши тоже ощутимо зашевелились, движения головы стали мелкими и дискретными, как у ночной птицы, а движения рук и ног, наоборот, плавными и почти незаметными. Казалось, что Кешка плывет или скользит в гулкой, замороженной тишине. Чужой запах Кешка выделил почти сразу. Мгновением позже он узнал его, примерился и прыгнул вперед. Пронзительный, испуганный писк был ответом на этот прыжок.

И сразу же, на мгновение ослепив Кешку, зажегся ручной фонарик, зажатый в тонкой, изящной формы кисти веснушчатого монашка.

– Варсонофий! – удивленно воскликнул Кешка и помедлил, формулируя вопрос.

Однако, испуг монашка был слишком силен, и вопроса он не дождался.

– Я вот, Кешенька, тут… шел… случайно забрел… так получилось… как бы мне выбраться… я уж и не знаю… хорошо, ты тут… – забормотал он, низя взгляд и мелко трясясь от пережитого страха.

– А фонарик зачем? – резонно спросил Кешка, который пропустил все слова монашка мимо ушей и сейчас напряженно думал над действительным смыслом пребывания отца Варсонофия в заброшенном подвале.

– Фонарик? Фонарик – это…это я всегда с собой ношу. Зимой темно, Кешенька, а я из церкви как с ночной службы иду, так темно.. так я под ноги себе и свечу, да… чтоб не споткнуться… иной раз, знаешь, скользко так…

– Ага, – сказал Кешка, так ничего и не поняв.

Все его чутье говорило о том, что в подвале монашек оказался отнюдь не случайно, и что все это имеет какое-то отношение к нему, к Кешке. Но какое? Какая связь может быть между беглым монашком из Петрозаводска и диким мальчишкой с берегов Белого моря? Из всех людей интересоваться Кешкой может только Алекс, но совершенно невозможно предположить, что невзрачный отец Варсонофий – его человек. Нет у Алекса таких людей. Нет и не может быть. И что он делал в подвале?

– Вон там выход, – указал Кешка. – Иди.

Монашек, светя себе под ноги, послушно двинулся наверх. Кешка остался один, еще подумал и решительно потянул из тайника оставленный было мешочек.

– Найду еще место, – сказал он вслух.

Но недоумение не проходило. Кешка знал о жизни Города немногое, но все же достаточно, чтобы понимать абсурдность своих предположений. Зачем незнакомому с Кешкой монаху могли понадобиться справка о кешкином сумасшедствии, ржавый охотничий нож, грубо сделанный перстень картинка или пластмассовый пупсик?

Еще поразмышляв, Кешка, ничего не объясняя, показал картинку и перстень Аполлону. Аполлон явил всю ту же мягкую и уважительную обтекаемость, что и в случае со справкой.

– Я понимаю, друг Кеша, – проникновенно сказал он. – Это те реликвии, которые остались у тебя от закрытого для твоей памяти прошлого. Понятно, что ты хранишь их.

– Реликвии – что?

– Реликвии – это памятные для человека или для какой-то группы людей вещи, иногда имеющие какую-то материальную ценность, а иногда важные только для этого человека.

– Это – что? – Кешка ткнул пальцем в картинку и перстень.

– Вот это – иконка. Репродукция, наклеенная на картонку. Такие сейчас продаются в любой церкви. Наверное, кто-то из твоих близких был верующим. Что это за икона конкретно, я не знаю, об этом ты лучше спроси у Варсонофия. Он все-таки духовное лицо, должен быть в курсе. А перстень… ну, на первый взгляд, он из мельхиора, а может быть, и из серебра…можешь попробовать почистить его мелом, тогда станет ясно. Довольно грубая работа, как будто ручная…но в целом, красиво… явно, мужской. Может быть, он принадлежал твоему отцу? Или он сам его сделал? Вот тут и вензель какой-то… Вроде бы – «И», но может быть и латинское «эн»…

– Да, хорошо. Спасибо, – Кешка забрал перстень и иконку у Аполлона, переложил в висящий на шее мешочек. – В каждой церкви? – уточнил он.

– Да, увы! – Аполлон огорченно развел руки. Наверное, Кешке было приятно думать, что его иконка имеет какую-то художественную или материальную ценность. А теперь он, Аполлон, мальчишку разочаровал…

Художник тяжело вздохнул, проводил Кешку взглядом и раскупорил бутылку с пивом, которую приберегал на вечер после работы.

* * *

Беда пришла, как всегда, неожиданно. Можно сколько угодно ждать, готовиться и думать, что готов, но все равно – настает момент, и удивление и обида подкатываются к горлу: как же так?! И разом забываются все прежние размышления, выводы и уговоры, и остается только горький осадок потери и очередного разочарования, уносящего кусочек жизни куда-то в таинственную и неизвестно кому подвластную кладовую. Что делает с этими кусочками скупой и неумолимый хозяин кладовой? Может быть, как мальчик Кай во дворце Снежной Королевы, складывает из них прихотливые и бессмысленные узоры, тщетно пытаясь сложить слово «ВЕЧНОСТЬ»? Как знать…

Дом, в котором помещался сквот со всеми своими потерями, находками, радостями и печалями, городские власти продали очередному Икс-Игрек-Банку, который собирался его отремонтировать и населить лощеными, похожими на целлулоидных пупсов людьми, с тем, чтобы они могли делать из денег еще деньги, а из тех денег еще деньги, и так далее, как писал любимый дядей Петей, классово верный и чуткий поэт Маяковский.

Пришел пожилой участковый и велел к понедельнику сквот освободить. Сильные духом насельники тут же начали собираться и думать о будущем, слабые духом – пить водку, портвейн и вообще все, что подвернется.

Кешка, спокойный и прозрачный, как всегда, шел по сквоту, прощаясь с ним. К его собственному удивлению, новость не огорчила, не испугала и не обрадовала его. Сквотское бытие, радостное для души и по-детски интересное, все время казалось Кешке слегка нарочитым и каким-то ненастоящим, временным, как осенний проблеск падающих звезд или причудливые облачные фигуры. Прошла пора звездопада, значит, жди холодов. Минула сквотская зима, а влажный воздух уже ощутимо пахнет готовой проснуться землей. И приободрившееся солнце жадно лижет и с хрустом отгрызает от крыш мутные городские сосульки. И не столько на вокруг копошащуюся жизнь, сколько на память лесную ложатся слова Леши Зеленого, отчаяный залом тонких поэтических рук, взлет соболиных, трагических бровей:

– А вокруг как чума – весна.

Если бы кто смотрел на Кешку, то заметил бы, что походка его снова стала лесной, мягкой, летяще-плывущей, а в прозрачных, но уже оформленных мыслью глазах снова пляшет шальной огонек дикой, никаких законов не признающей свободы. Что-то от вырывающегося из-под снега талого ручья есть сейчас в Кешке. Звонкая холодная безудержность и неопределенность. Куда направит народившийся ручей бег свой? Вниз, по склону? Или прогрызет, прозвенит, пропоет, протает себе новое русло, в обход упавшего за год бревна или скатившегося камня?

– А вокруг как чума – весна.

Но вроде бы некому на Кешку глядеть. Все заняты своими делами. Вот баба Дуся степенно беседует в уголку с краснодеревщиком Володей. Володя низит лохматую голову, бормочет упрямо:

– Все одно – поеду. Поеду, а там пускай как будет. Может, сама судьба мне шанс в руки отпускает. Сколько я уже их профукал, этот – не пропущу. Хоть что хотите мне говорите…

– Да я и не говорю ничего, – возражает баба Дуся. – Как меня зовут, чтоб тебя от судьбы отговаривать? Я тебе другое говорю: ты поперву на работу устройся, деньжонок поднакопи, от алкоголизмы своей подлечись по новым методам, а тогда уж и езжай. Трезвый, красивый, с подарками. Тогда и шанс у тебя совсем другой будет. И видимость. А сейчас что: брючки потертые, лицо помятое, руки по утрам трясутся…Тебе чего надо – чтоб тебя пожалели или чтоб она опереться на тебя могла, оттаять от несчастий своих, в жизнь сызнова поверить?

– Да я…я…я чтоб, – не в силах справиться с волнением и не находя слов, Володя вдруг проникновенно, тихо и неожиданно верно пропел:

– Я ж тэбэ, милая, аж до хатыноньки сам на руках донесу…

Баба Дуся промокнула платочком глаза, но продолжала говорить все также вразумительно, словно наставляла дите малое:

– Вот и думай тогда. Какая ты ей опора, если ты в любой момент можешь впьянь повалиться, ровно бревно гнилое? Вот и выходит – лечиться тебе надо – это раз. А два – это мастерство свое пробудить от спячки.

– Да может, уж и нет ничего… – покачал головой Володя.

– Как это нет! – рассердилась баба Дуся. – Этак-то всего легче судить! Так, мол, и так, и взять-то с меня нечего… Ты что – дед старый или больной какой, безногий-безрукий? А сила-то мастера она никуда не девается, прячется только, сворачивается, как змея на зимовку в колоду старую. Тут-то ее и пробудить надобно…

– А как пробудить-то? – жалобно спросил Володя.

– А работой, миленький, как же еще? Работы-то ты, я чай, не боишься?

– Не боюсь! Заради такой светлой цели я ничего, баб Дуся, не испугаюсь!

– Вот, вот, – старушка погладила теплое и крепкое володино плечо. – Ты уж заради ее постарайся. Глядишь, и себя заодно вытянешь. Ты ведь мужик видный, работящий, нутром добрый – обидно глядеть, как ни за что ни про что в гроб себя ентой водкой гонишь…

В маленькой комнатке без окна, которую нелюдимый Маневич приспособил себе под мастерскую, художник, упрямо отворачиваясь, собирал в картонную коробку инструменты и заготовки, а над ним возвышался нетрезвый и решительный Аполлон.

– Леня, я тебя как человека прошу! Я бы сам его взял, да ты ж понимаешь – некуда мне! Меня самого-то жена едва терпит, а тут я еще полуволка нашего приведу…

– А мне, значит, полуволки в самый раз! – язвительно откликнулся Маневич.

– Да ты ж пойми, Леня! – видно было, что Аполлон едва сдерживается, чтобы не взять художника за грудки и не тряхнуть как следует. Маневич с язвительной усмешкой наблюдал, как Аполлон борется с собой и явно не собирался никак разряжать ситуацию. Похоже, она ему чем-то даже нравилась. – Он же с тобой работал, ты ж видел его! Он же человек, и интереснейший человек при этом. Интереснейшая судьба! Его же наука изучать должна…

– Ну так и давай сдадим его в поликлинику… для опытов, – усмехаясь, предложил Маневич.

Кешка, заглянувший в мастерскую, понял, что речь идет о нем, и остановился, прислонившись к притолоке – послушать. Оба собеседника заметили его и продолжали говорить. Аполлон мотнул головой, приветствуя и видя в кешкином приходе подтверждение какого-то своего внутреннего тезиса, а Маневич и попросту никак не отреагировал. Кешка привык к тому, что в его же присутствии говорили о нем. Говорили так, словно самого Кешки нет и в помине. Так было в каморе, так говорил Алекс, да и в сквоте только Мишель да Ромашевский не позволяли себе ничего подобного. Такая практика Кешку ничуть не смущала и тем более не унижала. Наоборот, ему даже нравилось, когда его не призывают принять участие в разговоре и можно просто послушать интересные вещи. Особенно интересно слушать про себя самого.

– Понимаешь, его интеллект, так долго лишенный всяческой пищи, развивается сейчас мощно и неудержимо. Вместе с речью. А чувства…здесь все зависит от окружения. И если мы сейчас бросим его, его опять засосет… туда, в накипь…

– А может, ему там самое место? Ты же сам говорил: Кешка – все еще полузверь…

– Нет, нет, там совсем не то, там другая линия эволюции. Линия зубов, рогов, копыт и тому подобного инвентаря…

– А кешкино оружие, по-твоему, что – разум? Да он же у него еле брежжит. Или, неужели, чувства?.. – похоже, разговор задел-таки Маневича за живое. – Эй, Кеша! – позвал он. – Ты когда-нибудь кого-нибудь любил?

– Да, – подумав, серьезно откликнулся Кешка. – Я любил Полкана. Собаку. Потом Друга. Еще Дуру.

– Все трое – псы, – констатировал Маневич.

– Это ничего не значит, – Аполлон затряс крупной головой так, как будто вытрясал застрявшие в волосах опилки. – Он направлял чувства на доступные ему объекты. Для брошенного всеми ребенка это так естественно…

– Вот здесь – заплачь, заплачь… – посоветовал Маневич. – Кстати, этот ребенок когда-нибудь говорил тебе, что умеет неплохо стрелять и владеет приемами нескольких видов восточных единоборств? Или это не вписывается в образ? Он – почти готовый боевик, сильный, умный, чертовски, почти сверхъестественно жизнеспособный, без чувств, без мыслей, без привязанностей, а вовсе не сиротинушка, каким тебе хотелось бы его видеть, исходя из собственного дешевого прекраснодушия. А ты хочешь, чтобы я приспособил его к обтачиванию деревяшек и плетению кружев. Не стоит ради наших гуманитарных бредней насиловать природу, Аполлон, я тебе тысячу раз говорил, а ты мне не веришь. Жизнь демонстрирует нам свои законы раз за разом, год за годом, а мы все не унимаемся. Оглядись вокруг…

– Да как ты не понимаешь! Никто не рождается боевиком, также, как никто не рождается энциклопедистом. Все это делаем мы, мы сами, вот этими вот руками! – Аполлон сунул растопыренные сильные пятерни почти к самому носу Маневича. Художник брезгливо отодвинулся. – А если нам лень что-нибудь делать, или мы не верим в саму возможность этого делания, то тогда… тогда торжествует зверь!… Скажи, Леня, у тебя дети есть? Ну, где-нибудь…

– Причем тут это? – страдальчески сморщился Маневич. Видно было, что Аполлон утомил его до крайности.

– Притом, Леня, притом! Возьми Кешку, на время, на время. Потом я придумаю что-нибудь, честью клянусь. Хочешь я перед тобой на колени встану? Я бы Мишеля попросил, он бы с ходу согласился… да ведь он сам знаешь какой…

– Давай, давай, попроси, – усмехнулся Маневич. – Самый тот воспитатель. Сейчас я тебе скажу, как все будет: через неделю он забудет о его существовании, потом через месяц вспомнит, начнет искать, спрашивать, рыдать всем встречным в жилетку. Потом еще год будет самоедством заниматься, рефлектировать с фотоаппаратом, а в конце концов отхватит какую-нибудь премию от гуманитарной организации за серию снимков «Беспризорные дети», купит жене духи (и как это она еще ни разу ему их в морду не запустила? – святая женщина!), а остальное пожертвует какому-нибудь детскому дому. Причем документально это никак не оформит, и директор детского дома купит на эти деньги аэрогриль своей жене… А кстати, если я его к себе возьму, то что я с этого буду иметь?

– Маневич! Морда твоя жидовская! – в отчаянии возопил Аполлон, воздевая руки к потолку. – Ну разве ж можно так!

– Ну вот, – с обидой изрек Маневич. – Как что-нибудь от Маневича нужно, так: Ленечка, Ленечка! На колени встану… А как вас против шерсти, так сразу – морда жидовская!

– Леня, друг, прости! – Аполлон по нетрезвости не заметил иронии в голосе художника и принял его обиду за чистую монету. – Нервничаю я, вот и несу невесть что. Ну хочешь, в морду мне дай… Я даже сопротивляться не буду…

– Нужна мне твоя морда! – сварливо возразил Маневич, взглянув на породистое, красивое лицо Аполлона с каким-то очень сложным чувством. – Попробую я. И без твоих выступлений попробовал бы. Только без толку все это, попомни мои слова. Все равно снесет его туда, к зверям этим. Слишком тонкий слой, слишком много условностей. Не привыкнуть ему к этому, не удержаться…

– Да он же добрый, добрый! – обрадовано закричал Аполлон, до которого не сразу, но все же дошел смысл речей Маневича. – Мне Тимоти рассказывал – он же собаку ту бездомную пожалел, выходил…

– Где Дура сейчас? Тимоти говорил? Ты знаешь? – бесцеремонно вклинился внимательно прислушивающийся к разговору Кешка.

Аполлон на миг протрезвел. Глаза его жестко блеснули.

– Прибил Алекс твою Дуру. В тот же день, как ты сбежал. Вот так.

Маневич протестующе поднял руку, словно защищая мальчика, но Кешка даже не шелохнулся. Лицо его не изменило своего выражения, только слегка побелели костяшки сжатых в кулаки пальцев.

– Не ходи туда, Кеша, – внятно сказал Маневич. – Как бы ни сложилось – не ходи. Не для того ты от зверей из леса ушел, чтобы опять к зверям подаваться.

– Я же говорил, говорил, – снова подал голос Аполлон. – Кеша добрый, он наш, он только еще сказать не может, а так все чувствует…

Внезапно Кешка вздернул подбородок и внимательно поглядел в глаза обоим собеседникам. Художники поежились.

– Я человека убил, – внятно, разом придав сцене что-то достоевское, сказал Кешка и, прежде, чем художники опомнились, растворился в коридорных сумерках.

Спустя несколько мгновений Маневич зло расхохотался, отшвырнул в угол недоточенные деревяшки и, страшно оскалившись на Аполлона (последний все понял и сразу же ушел), рванулся к холсту. Через несколько часов две крысы уходили не то к восходящему, не то к заходящему на краю картины солнцу. Одна крыса – статная и породистая, с сильными лапами и толстым мускулистым хвостом – на ходу что-то втолковывала другой и, приподнимаясь на цыпочки, тыкала острым коготком в абсолютно пустой горизонт. Другая крыса, по юношески тонкая, нервная и изящная, жадно принюхивалась к прозрачному рассветному или закатному воздуху и все норовила опуститься на четвереньки, как, в общем-то, и положено добропорядочным крысам.

* * *

Планировавшийся участковым добропорядочный полюбовный съезд сквотских жителей не состоялся. И не было в этом ни вины участкового, ни вины поэтов, художников и прочей сквотской братии. Смешала все карты небольшая, но хищная стая, которая каким-то образом прознала про сквотские неурядицы (а может, и Икс-Игрек-Банк нанял ее на всякий случай для ускорения событий).

В субботу под вечер, когда большинство сквотских жителей находилось в состоянии прозрачной грусти, сопровождавшейся легким подпитием, в помещениях сквота разом возникло десятка полтора молодых людей подчеркнуто бандитского вида. На какой-то миг многим показалось, что многострадальный режиссер «Логуса» сломался-таки и пошел на поводу у масс-культуры, решив в целях коммерческого успеха сменить жанр – снимать вместо психологической драмы боевик. Но уже в следующий момент стало ясно, что налицо не дурное кино, а дурная реальность.

– Будете вести себя тихо – никого не тронем, – заявил предводитель банды, с добродушным презрением оглядывая пьяненьких, пестро одетых насельников. – В нашем деле главное – правильная ориентация. Мы не отморозки. Капусты у вас нет – мы с вас того и не спросим. А вот хлама у вас тут лишнего, братки говорят, много, так мы вас от него щас разгрузим. Вы потом себе еще нарисуете. И не пищать! – грозно предупредил он напоследок.

«Братки» шустро разбежались по сквоту, целя прямиком в «кладовые». Ясно было, что они знали, где и чего искать. Да и неудивительно – за жизнь сквота в нем перебывало такое огромное количество случайного народа, что ни о каких специальных наводчиках не могло быть и речи.

Большинство насельников, бесконечно далекие от реалий современного бандитизма, сгрудились в кучу на анфиладе и попросту растерялись. У многих совершенно нечего было брать и они, стыдясь остальных, вздыхали с явным облегчением. Аполлон бессильно сжимал кулаки и морщил лоб, тщетно пытаясь что-нибудь придумать. Ничего не понимающий Кешка протиснулся поближе к Аполлону.

– Зачем им надо? – глядя в сторону и почти не разжимая губ, спросил он. – Здесь же ничего нет… Я их не знаю. Никогда не видел.

– Их кто-то нанял. Тот, кто знает. Коллекции Мишеля – это бешеные деньги. Картины Маневича, мои и других – тоже есть любители. У нас и в других странах. Коллекционеры. Русский авангард. Еще в кладовых, то, что ты считаешь за хлам, там есть ценные вещи. Старинные. Аппаратура. Но это все так… Приварок. Главное – для заказчика.

– Аполлошенька, может, рискнуть, послать кого-нибудь к Владим Владимычу? – громко, через всю анфиладу прошептал Мишель.

Охраняющие насельников бандиты осклабились.

– Не стоит его впутывать, Мишель. Наверняка у них все куплено. Здесь наверняка какая-нибудь подлая договоренность между банком, этими ублюдками и, может, милицией, которой не хочется самой расселять бомжатник. Сам понимаешь, что именно так мы у них числимся. Владим Владимыч помочь не сможет, а неприятности поимеет…

– Но у меня же там негативы, а эти варвары… – жалобно сказал Мишель со слезами на глазах и прикрыл рукой лицо, стесняясь своего недостойного мужчины поведения.

Аполлон сдержанно зарычал.

– Вы не имеете права! Вы – выродки! – истерично закричал худенький режиссер «Логуса», бросаясь на одного из бандитов, который, весь увешанный логусовской аппаратурой, пробирался к выходу, стараясь не задевать притолоки торчащими объективами. Рослый бандит, почти не глядя, сшиб режиссера кулаком и даже не оглянулся на его задавленный всхлип.

– Нас больше, но в открытой драке мы все равно проиграем, – прошептал Аполлон. Его лицо побледнело и стало похоже цветом на грязную штукатурку. – Они умеют драться, а мы нет. Надо их как-нибудь напугать. Они все трусы. Они боятся всего необычного. Надо что-то придумать…

Нагруженные картинами, альбомами и прочими вещами бандиты постепенно собирались на анфиладе, переговариваясь между собой на странном, не слишком человеческом языке, состояшем из матерщины, междометий и жаргонных словечек. Сгрудившихся насельников они не задевали и практически не замечали, торопясь выполнить порученное им кем-то дело, и не забывая о себе. Мускулистая рука одного из них была чуть не до локтя обмотана каменно-деревянной продукцией Маневича. У другого на шее висел полированный можжевеловый крест с бронзовой инкрустацией распятого Христа. Кешка знал, что этот крест особенно нравился самому Маневичу. По своей привычке не продавать полюбившиеся вещи, художник оставил его себе.

– А ну, положьте на место все, что взяли! Тоже мне, нашлись умники, на чужое-то! – раздался откуда-то сзади строгий голос.

И бандиты и насельники обернулись разом и замерли от диковинной противоестественности открывшейся картины.

Шагах в пяти от бандитов и их добычи, на пороге, в строгой раме почерневшего от времени дверного косяка стояла баба Дуся с огромным музейным пистолетом, который она держала двумя руками и направляла прямо на бандитов.

– Положьте все и не балуйте, – деловито велела баба Дуся, поводя длинным, бронзово поблескивающим стволом. – А то я ведь и стрельнуть могу. У нас с контрой разговор короткий. Раз – и в расход… Ишь, бесстыдник, еще и крест нацепил. Покайся, пока не поздно. Господь – он воров не любит…

Все присутствующие, не двигаясь, ошеломленно слушали божественно-чекистскую околесицу, которую несла баба Дуся.

– Напугать… – сжимая кулаки, прошептал Аполлон.

И тут Кешка, наконец, понял его. Он набрал в грудь побольше воздуха и запел. Все, не исключая Аполлона, разом шарахнулись в стороны.

Кешка пел одну из Зимних Песен Друга. Друг, конечно, посмеялся бы над несовершенством исполнения, но люди мало что понимают в Зимних Песнях. Подумав, Кешка решил присоединить к песне еще и танец. Ему давно хотелось попробовать, но все как-то не выпадало случая. Почему не сейчас? Наука Виталия была так похожа на танец, да и Гуттиэре, как живая, стояла перед затуманенными глазами юноши.

– Ты забыл имя Луны… Из какой сказки ты пришел сюда?

Окинув беглым взглядом освободившееся пространство, Кешка оттолкнулся за счет подъема одной ноги и бедренных мышц-разгибателей другой, как учил его Виталий, и взлетел. Высокий, спирально закручивающийся танец казался самому Кешке очень красивым. Он старался вложить в него как можно больше движений, изученных под руководством Виталия, и хотя бы что-нибудь из колдовской пластики Гуттиэре, окрашенной в пастельные тона лунного света.

После Зимней Песни тишина казалась оглушающей. Только скрипел под ногами Кешки старый паркет, да со свистом рассекали воздух то резкие до невидимости, то замедляющиеся почти до статики движения рук.

– Господи, да что ж это такое-то?! – со всхлипом пробормотал кто-то.

– А ну, братва, пошли отсюда! – рявкнул наконец-то опомнившийся бандитский вожак, достаточно искушенный для того, чтобы признать в движениях кешкиного «танца» приемы восточных единоборств. Иметь дело с сумасшедшей старухой, да еще и с волком-ниндзя в придачу – все это было слишком для его бандитских нервов. Ни о чем подобном его не предупреждали. В ответ на оклик вожака бандиты задвигались, готовясь к отступлению.

– Вещи-то на место положьте! – напомнила о себе баба Дуся, снова поднимая опущенный было пистолет.

– Цыц, бабка! – один из парней шагнул вперед и небрежно протянул руку, чтобы отнять у бабы Дуси музейную редкость. Баба Дуся зажмурилась и нажала на спусковой крючок.

Полыхнувшая вспышка слилась с грохотом разорвавшегося раритета.

Баба Дуся ничком повалилась на пол. Все замерли, и только Маневич, который в юности учился на фельшердских курсах, а потом три года работал по распределению в далекой краснодарской станице, кинулся к упавшей старушке. Ошеломленные бандиты быстрым темпом двинулись было к выходу из анфилады, но здесь им внезапно преградили путь наконец-то протрезвевшие от всего произошедшего логусовские артисты.

– Эй, Израиль! – окликнул Маневича один из русоголовых добрых молодцев. – Чего с бабкой-то?

Маневич осторожно опустил на пол сухонькое тело и выпрямился во весь свой небольшой рост.

– Сердце остановилось, – тихо сказал он, и в наступившей тишине все услышали его слова.

Невероятно грязное ругательство повисло в спертом от напряжения воздухе и сразу вслед за этим краснодеревщик Володя схватил подвернувшийся под руку подрамник и обрушил его на голову ближайшего бандита.

– Эх, раззудись плечо! – хором взревели логусовские артисты и, вооружившись досками, пошли крушить направо и налево, вымещая на опешивших бандитах похмельную агрессивность. Мертвенно бледный Аполлон, более чем когда-либо похожий на одноименную статую, медленно подошел к вожаку бандитов и, глядя ему прямо в глаза, изо всей силы врезал тому в зубы. Вожак упал, подавленный мощью психологической атаки, но тутже вскочил, обозленный донельзя и окончательно потерявший человеческий облик.

Некоторое время происходившее в анфиладе напоминало бессмертный эпизод из кинофильма «Веселые ребята». Дети Радуги забрасывали бандитов переверзевскими желудями и открытыми баночками с гуашью. Семинарист Артур лупил противников по голове антикварной библией ХУШ века, отвоеванной в бою и окованной металлом. Под тяжестью Священного Писания бандиты валились как подкошенные. Мишель Озеров с залитым слезами лицом стоял на коленях возле радиатора и с помощью старинной трости ловко сбивал с ног каждого попадавшего в поле его досягаемости бандита. До полного невероятия усугубляло абсурдность ситуации то, что забравшийся на подоконник режиссер «Логуса», обливаясь потом от страха и закусив от напряжения нижнюю губу, снимал все происходящее на отобранную в схватке видеокамеру. Неготовые к столь яростному сопротивлению бандиты терпели явное психологическое поражение.

Завершил сцену подоспевший на волчий вой и стрельбу отряд ОМОНа.

Окончательно деморализованных бандитов куда-то увели, где-то отсидевшийся во время схватки Ромашевский разъяснил ситуацию для представителей закона, участковый Владим Владимыч подтвердил неизменную лояльность сквотских насельников. Уже уезжая, напоследок, один из молодых омоновцев осмотрел поле недавней битвы и, наметанным взглядом выделив лидера, обратился к Аполлону:

– Слышь, друг, художник ты там или кто… разъясни мне. Я еще никогда не видел, чтобы лохи от бандюг отбиться сумели. Мне по делу интересно. Как там у вас вышло-то?

– Вот они, – все еще закаменевший, статуеподобный Аполлон указал на Кешку и бабу Дусю, которой кто-то подложил под голову свернутую в рулон куртку.

Омоновец внимательно посмотрел на худенькое тело сморщенной старушки, на угрюмого, дебильного на вид подростка, скорчившегося на полу рядом с ней, пожал плечами и вышел вслед за остальными.

* * *

Через три часа в притихший до полной замороженности сквот приехала вызванная милиционерами санитарная машина. Молодой врач, диковато озираясь, пробирался по сквотским помещениям вслед за молчаливыми Детьми Радуги и от полной растерянности пытался шутить. Два мрачных санитара следовали за ним, как грачи за трактором.

Тело бабы Дуси, одетое в черную юбку и белую с кружевами мужскую рубашку (судя по размеру и фасону, она могла принадлежать только Ромашевскому), лежало на самом большом столе, который отыскался в кладовой и был по частям спущен в анфиладу. Тощий пучок седых волос убран широкой бисерной лентой. Под головой подушечка, укрытая салфеткой с Че Геварой. В руках – тоненькая восковая свечка. Вокруг – молчаливые, серьезные насельники.

Вошедший врач дикими глазами оглядел странное сборище. Красноносый испитой бомж, лощеный филолог, веснушчатый монашек, нараспев читающий псалтирь в ногах покойницы, взъерошенный странноватый подросток, несколько явно богемного вида юношей в рабочих, испачканных краской блузах…Тишина ощутимо давила на плечи, лежала на полу, столе, подоконниках.

– Дурацкая какая-то разборка между бомжатником от искусства и какой-то левой группировкой. Не поймешь пока ничего – выясняем, – объяснил делавший вызов милиционер. – Старушка-нищенка случайно подвернулась, сердце не выдержало. А обстоятельства – так и вовсе комедия какая-то…

– Эта, что ли, старушка Дантеса пристрелила? – неловко усмехнувшись, поинтересовался проинструктированный дежурным милиционером врач.

Внимательно наблюдавший за ситуацией баталист Переверзев успел перехватить Володю, который с утробным ревом бросился на врача.

– Вы, господин доктор, полегче, – внушительно сказал Ромашевский. – Так сказать, перед лицом смерти…

– Да я ничего… – окончательно смешался молодой врач. – Мы ее забираем…

– Погодите, нельзя же так! – раненой птицей вскрикнул в руках Переверзева краснодеревщик Володя.

Врач и даже мрачные санитары замерли в ожидании. Постепенно все взгляды обратились к Аполлону, как неформальному лидеру сквота. Аполлон явно никогда не бывал в подобных ситуациях, но, как и все, понимал, что надо что-то сказать или сделать.

– Сегодня мы прощаемся с бабой Дусей, – глуховато, явно кому-то подражая, начал Аполлон. Ромашевский сделал торжественное и скорбное лицо. Баталист Переверзев облегченно вздохнул и отпустил краснодеревщика Володю. Мишель Озеров, то и дело вытирая рукавом глаза, наводил из угла объектив фотоаппарата, стараясь поймать в кадр лицо Аполлона, санитаров и Детей Радуги одновременно. – Мы мало знаем о ее долгой жизни, но каждый из нас уверен в том, что она прожила ее по законам добра и человеческого достоинства самой высокой пробы…

– Да, да! – вскрикнула супруга хиппи и спрятала заплаканное лицо на груди у мужа. Все насельники разом заговорили что-то хвалебное, слившееся в неразборчивое бормотание. Один из санитаров зевнул, деликатно прикрыв рот широкой ладонью.

– Я художник, я не мастер говорить речи! – взвился над общим гомоном протестующий голос Аполлона. – Но я скажу, что баба Дуся жила и умерла как настоящая пионерка, с оружием в руках, защищая то, что ей дорого. Потому что это неважно, сколько человеку лет, важно то, насколько молодая у него душа… Прощай, баба Дуся… И я считаю, что мы должны скинуться, у кого сколько есть, чтобы ее, нашу бабу Дусю, похоронили как следует. Со всем там, как положено. С отпеванием и прочим…

– Зачем же пионерке отпевание? – не выдержал врач, а один из санитаров, тот, который постарше, неодобрительно покосился на него и веско промолвил:

– Душа, она мирских законов не разбирает. Ей крылья для полета нужны… Старушка-то, видать, с крылами была, раз ее такая компания в путь провожает…

Насельники торопливо рылись в карманах, выбегали куда-то в другие помещения. Коробка, подставленая практичным Ромашевским, быстро наполнялась.

Всхлипывающие Дети Радуги, у которых никогда не было никаких денег, потихоньку ото всех просунули за обшлаг бабы дусиной кофты какой-то свой древнеудэгейский амулет.

– Ну где же, где же, где?! – доносился откуда-то плачущий голос Мишеля. – Вот! Нашел!

Поверх смятых разноцветных бумажек легла аккуратная пачечка, перетянутая резинкой. – Где-то еще было… – вновь озаботился фотохудожник.

– Уймись, Мишель, – тяжело сказал Аполлон, аккуратно складывая и пересчитывая деньги. – Хватит. Теперь надо решить, как… – взгляд Аполлона обратился к пожилому санитару. – Сударь! Вы состоите при этом печальном деле и наверняка знаете все формальности. Здесь много денег. Мы хотим…

С самого начала аполлоновой речи санитар отрицательно мотал лобастой головой. Молодой врач порывисто выступил вперед.

– Давайте, я сделаю. Я знаю, кому надо заплатить, чтобы все было, как надо. В церкви. Я уже делал. Любой человек… должен уйти, как положено. Я понимаю. Вы… это здорово… Хотите, я вам свою визитку оставлю… паспорт покажу. Вы потом…

– Нет, мы вам верим, – твердо сказал переглянувшийся с Ромашевским Аполлон, вручая молодому врачу увесистую пачку денег. – Большое спасибо. Наша баба Дуся заслужила нормальные похороны.

– Так вы хоть телефон оставьте! – взмолился врач. – Я сообщу, когда… хотя, какой телефон… – он снова оглядел собравшихся и затряс головой, словно отгоняя наваждение.

– Вот, – Аполлон быстро написал на клочке бумажки несколько цифр. – Это мой домашний телефон. Вы скажете мне, а я предупрежу остальных.

– Дай мне, – жадно сказал краснодеревщик. – Дай мне твой телефон. Я бабу Дусю проводить должен. В последний путь. А потом и сам тронусь…

– Ну, так мы?… – нерешительно спросил врач.

– Да, – сказал Аполлон, старомодно щелкнул каблуками и склонил голову. Все собравшиеся насельники повторили его жест. Володя глотнул из неизвестно откуда взявшейся бутылки и тихо и проникновенно запел:

– Я теперь вспоминаю как песню

Пионерии первый отряд,

Вижу снова рабочую Пресню

И знакомые лица ребят,

Красный галстук из скромного ситца

Первый горн, первый клич: Будь готов!

В синем небе я вижу зарницы

Золотых пионерских костров…

Никто из насельников, кроме Володи и ушедшей бабы Дуси, не имел врезавшегося в память пионерско-комсомольского прошлого, а потому слов никто не знал, но музыкальный Мишель и худенький режиссер «Логуса» подхватили лиричный, чуть печальный мотив и довели его до конца вместе с Володей. Прощание с бабой Дусей завершилось.

Глава 14. Кешкины университеты

(Кешка, 1995 год)

Снова оказавшись на улице, Кешка не слишком печалился по этому поводу.

Весна уже вовсю обживала город, холод – главный враг уличной жизни, потерпел явное и окончательное поражение, и никаких опасений по поводу собственно существования юноша не испытывал. Сложнее было другое. Город – не место для одиночек, это Кешка усвоил твердо. Городские люди живут, кучкуясь по тем или иным признакам. Так принято, и не ему, Кешке, отменять или нарушать не им установленный закон. Но к какой же кучке он теперь принадлежит?

После разгрома сквота и прощания с бабой Дусей единство его жителей перестало существовать. Алекс и его люди, а также все похожие на них не только недоступны, но и опасны. Что же остается?

Кешка внимательно перебрал в памяти всех знакомых ему людей, образы которых хранились в его памяти, как в какой-нибудь компьютерной картотеке. Запах, походка, лицо, глаза крупным планом, характерные жесты, слова, фразы или целые монологи, которые по тем или иным причинам запомнились, произвели впечатление.

Блин… С ним было бы проще всего. В отличии от всех остальных городских жителей, он был почти понятен. Оби-идно!.. Застарелый запах немытого тела, запах того пойла, которое хлебал Блин и которое в конце концов и убило его… Смерть…

Евгений Константинович… Бегающие по клавишам сухие пальцы. Белая гвоздика на черном бархате. «В вас, молодой человек, есть нечто от зверя… Я хотел бы что-нибудь сделать для вас»…Музыка и куда-то уходящие люди со светлыми, нездешними лицами… Болезнь… Нет… Евгения Константиновича нет. Кешка помнит его запах, он не спутает его ни с каким другим, но разве можно в городе по запаху найти человека! Даже Друг, наверное, не сумел бы…

Федя… Бледно-зеленая жевательная резинка на широком подоконнике. Запах смущения и неудачи… неудача пахнет отсутствием силы и уверенности – можно так сказать? «Тебе бы надо учиться в школе…» Умный… Но он не смог помочь Гуттиэре. И Кешка не смог. У них общая неудача. Из этого ничего не выйдет…

Маневич… Запах непросохшей краски и клея… Боль, где-то глубоко-глубоко, так, что сам уже не помнит про нее, осталась только одна морщина на лице, но он ее не видит. За свою боль винит других. Неправильно. Не винит – видит их другими, испорченными. Крысами. Предлагал Кешке работать, пойти с ним. Работать – хорошо. Но пойти – куда? Туда, где люди – крысы? Кешка не готов, не может жить рядом с его болью. Его глаза, глаза художника, его ум, ум образованного человека – все это изменит глаза и ум Кешки. Он тоже увидит крыс. Кешка не хочет. Он хочет смотреть сам.

Пролистав до конца всю свою «картотеку», Кешка пришел к выводу, что нужно искать что-то еще. «Искать» – это Кешка уже понимал и умел. К тому же теперь ему было намного легче. Странно и причудливо, кусками, секторами, прилично разбираясь в чем-то одном, но даже не подозревая о существовании другого, оставляя незатронутыми огромные пласты и пространства, но теперь Кешка знал Город, чувствовал его.

Город, как и Лес, и Море, стал для него живым существом. Он слышал его дыхание, бурчание в его животе, угадывал его неповоротливые, чугунные мысли, чувствовал его довольство и гнев, радость и печаль. Кешка не полюбил Город. Он до сих пор был ошеломлен им. Особенно острой была мысль о том, что в отличии от Леса и Моря, люди сами породили это диковинное, чудовищное существо, создали его своими руками. Это заставляло как-то странно думать о людях. Когда Кешка долго размышлял в этом направлении, он неизбежно приходил к одной и той же неутешительной мысли: он, Кешка – не человек. Люди Алекса, по-видимому, тоже склонялись к этому мнению. Но весь сквот дружно утверждал обратное. Кто же прав? Сам Кешка теперь, пожалуй, причислил бы себя к людям, если бы не странная, волнующая способность людей создавать живые, таинственные Города (от жителей сквота Кешка знал, что городов на свете много и все они построены людьми).

Когда-то он спрашивал об этом у Аполлона. Как могут люди, такие маленькие, даже собравшись вместе, создать такое большое, дать ему жизнь? Кто это придумал?

– Никто не придумал, – терпеливо разъяснял Аполлон. – Так получилось само. Так было удобней, безопасней. Вот в твоем лесу (Аполлон всегда старался найти какие-нибудь близкие Кешке аналогии) муравьи ведь тоже строят муравейники. Отдельный муравей – дурак, а весь муравейник – очень сложная штука.

Да, – говорил Кешка.

Нет, – думал он, но слов было слишком мало, чтобы возразить, и «да» заменяло «спасибо» за внимание, за желание помочь, объяснить.

Муравейник сложен, но неизмеримо проще Города. И в муравейнике всегда есть матка, которая и начинает его строить сразу после того, как отпадут крылья. Потом ей помогают ее дети. Что ж тут похожего? А если похоже, то тем хуже для него, Кешки. Муравей не живет без муравейника, а он, Кешка, жил, и сейчас мог бы жить, если бы принял решение вернуться. Значит, он все-таки не муравей, то есть не человек., то есть….

В этом месте Кешка всегда путался, злился и прекращал думать. «Прекращать думать» – это тоже выглядело весьма интересно в кешкином исполнении, и наверняка заинтересовало бы соответствующих специалистов, если бы они как-нибудь сумели заглянуть в голову мальчика. Мыслительный процесс, то есть думание словами или образами, Кешка останавливал небольшим волевым усилием, напоминая этим заправского йога, поросшего мхом от продолжительных медитаций. Остановив «словесные» мысли (или, как называют это йоги, «внутренний диалог»), Кешка погружался в равномерное, чуть поблескивающее «недумательное» состояние, в котором, кроме продвинутых йогов, пребывают, по всей видимости, и большинство животных. В этом состоянии Кешка не осознавал себя как отдельное существо, личность, но все его органы чувств при этом продолжали полноценно функционировать, доставляя в расслабленный мозг цвета, звуки, запахи, ощущение прикосновений, тепла и холода. В таком состоянии Кешка мог дремать, бодрствовать, ходить, спасаться от опасности, добывать пищу, есть и пить , справлять естественные надобности. Единственно, чего он не мог, это сознательно общаться с людьми. Для этого «думание» надо было включить снова.

Как это ни странно, но Кешка, никогда в жизни даже не слышавший о магии, обладал сознанием в определенной степени магическим, и этим напоминал уже не зверей, но первобытного человека. Так, юноша совершенно искренне полагал, что, приняв решение отправиться на охоту и начав готовиться к ней, он тем самым уже вполне материально воздействует на свои будущие жертвы. Изменения в его жизни вызывают вполне отчетливые изменения в жизнях чужих, то есть процесс пошел одновременно с двух сторон, и дальше все будет зависеть только от того, кто лучше подготовится. Кешка к тому, чтобы убить и съесть желанную добычу, или добыча к тому, чтобы оборонить и сохранить свою жизнь.

Таким образом, приняв решение искать что-то новое, Кешка отдавал себе отчет в том, что в связи с этим решением все вокруг него тоже пришло в некое, вполне целенаправленное движение. И его успех зависел теперь лишь оттого, сумеет ли он в начавшемся круговороте событий выхватить и использовать нужные ему. Хватит ли у него на это силы, ловкости, храбрости и сообразительности. В последнем Кешка, честно взвесив свои шансы, очень сомневался. Но искренне надеялся на первое, второе и третье, ибо скромность была чужда ему также, как и хвастливость, а жизненная практика раз за разом подтверждала довольно быстро возникшие подозрения – по непонятному стечению обстоятельств сегодняшний Кешка был сильнее, ловчее и отважнее, чем большинство постоянных жителей города.

Для начала он вслух проговорил и запомнил наизусть свою «лесную» историю. Кешка уже знал, что она производит на людей города сильное впечатление своей необычностью. Люди не живут в лесу, лесной человек – редкость. Но иногда они все же встречаются. По крайней мере, двое – о них почти всегда вспоминали люди города, услышав кешкину историю – Тарзан и Маугли.

Еще в каморе Кешка поинтересовался, нельзя ли ему как-нибудь встретиться и переговорить с ними. Васек и Валек, согнувшись, повалились на диван, словно скошенные внезапной кишечной коликой, а Поляк, улыбаясь, объяснил Кешке, что и тот и другой придуманы людьми, писателями, да еще к тому же все это было очень давно, и до наших дней ни Маугли, ни Тарзан не дожили бы, даже если бы и существовали на самом деле.

Пропустив мимо ушей первую часть объяснения, Кешка с грустью усвоил вторую. Маугли и Тарзан уже прожили свои жизни, и посоветоваться с ними по ряду важных и неотложных вопросов не представляется возможным. Но они были, и это само по себе уже как-то согревало кешкину душу. Хотя вопрос все же оставался: Как же попал в лес сам Кешка? Если он сам когда-то так решил, то почему ничего не помнит о принятом решении? Если за него решили другие, то где эти другие сейчас? И почему они когда-то приняли столь странное решение?

Кешкина речь, несомненно, развилась, но продолжала оставаться весьма своеобразной. Так, одна из ее особенностей заключалась в том, что узнав и усвоив какое-нибудь слово, Кешка начинал усиленно пользоваться им, вставляя во все возможные места во всевозможных сочетаниях. Примером было недавно усвоенное им словосочетание «принять решение». Удивительно, но Кешка почти никогда не употреблял слова откровенно неправильно, опираясь на некое, идущее из подсознания, «чувство языка», которое, в свою очередь, по-видимому, произрастало из опыта позабытого детства.

Итак, приняв решение искать, Кешка начал действовать.

Прокормиться в городе больше не составляло для него труда. Даже помойки он посещал теперь редко и с неохотой. Получивший в сквоте солидный кусок «теоретических знаний» о науке выживания, Кешка теперь легко и как-то даже весело (наверное, сказывалось звонкое дыхание весны) применял теорию к практике. Его фотографическая, точнее в данном случае магнитофонная, память позволяла при надобности воспроизводить целые куски «лекций» сквотских жителей.

– А на повороте с улицы Моисеенко, – вспоминал он чуть шепелявивший голос бабы Дуси. – Напротив, где рыбу раньше продавали, а теперь эти, на каблуках, как золотые караси за стеклом плавают и всякие штучки для богачей продают, так там столовая есть для бедных. Совсем за бесплатно. Вообще-то по талонам, но когда остается, так всех кормят. И хлеба уж завсегда дадут, если попросить….

Кешка легко нашел указанную столовую, дождался ее открытия, без труда и напряжения просидев на корточках под дверью четыре часа, вошел вместе с первыми посетителями и вкратце рассказал свою историю той из двух пожилых подавальщиц, которая показалась ему больше похожей на бабу Дусю. Как и ожидалось, подавальщица замахала руками от изумления, тут же пересказала историю Кешки товарке и, не колеблясь, наделила мальчика тарелкой дымящегося горохового супа.

Кешка поблагодарил, отошел к столику, дождался, пока суп остынет (как и все звери, он не мог есть горячее), и, не торопясь, съел его, улыбаясь поверх тарелки обеим подавальщицам. Улыбка Кешки по-прежнему довольно сильно напоминала улыбку его учителя, то есть попросту волчий оскал, но мальчик улыбался крайне редко и не знал об этом.

– …На вокзалах иногда подносил или грузил чего… Это я-то, мастер высшего класса… Вот до чего она, проклятая, доводит, чтоб ей ни дна, ни покрышки, – голос краснодеревщика Володи.

Вокзал Кешка знал. Неподалеку от вокзала он жил с Блином, и сейчас ничего не забыл, превосходно ориентируясь в вокзальных тупиках и переходах. Его лицо и особенно повадки мало кому внушали сознательное доверие, но шустрые восточные люди, обладая какой-то внелогической прозорливостью, безошибочно улавливали тот простой факт, что Кешка попросту не умел обманывать, и по надобности охотно принимали кешкины предложения посторожить, загрузить или разгрузить. Сумрачный жилистый подросток со своей странноватой, тоже как бы нерусской речью вызывал шквал необидных насмешек и диковинных предположений. Расплачивались восточные люди чаще всего продуктами, иногда давали немного денег. Как-то раз подарили кепку с большим козырьком, в другой раз – почти совсем целую кожаную куртку со слегка надорванным по шву рукавом и тремя совсем небольшими, словно оплавленными по краю дырочками. Рукав Кешка зашил, а дырочки оставил, поскольку они ему совсем не мешали.

Потом пожилая подавальщица из бесплатной столовой познакомила Кешку с Валентиной. У Валентины была короткая стрижка, тонкие и сильные коричневые пальцы. Пахло от нее картонными коробками. Валентина говорила много и долго. Кешка записал все ее слова на свой «внутренний магнитофон», но даже потом так и не сумел в них разобраться. Главное он понял еще со слов подавальщицы – Валентина звала его к себе жить. Кешка пошел сразу и без всяких опасений.

Выходя из столовой, Кешка, не оборачиваясь, поймал на себе чей-то взгляд. Оглянулся и очень удивился. Прижавшись спиной к стене, справа от стойки, в самом темном углу зала, стоял тщедушный монашек Варсонофий. И явно следил за Кешкой. Кешка запомнил это, отвернулся и решительно зашагал следом за Валентиной.

В большой запущенной квартире жило трое взрослых, семеро детей, две собаки и три кота. Все вместе они производили очень много шума, котят и какой-то маловразумительной художественно-ремесленной продукции.

– Ты можешь остаться здесь и делать то, к чему у тебя лежит душа, – сказала Валентина..

Кешка немного подумал и вымыл пол.

Потом разнял дерущихся младших детей.

Потом сварил кашу и накормил животных.

Потом некоторое время смотрел, как старшая девочка, на вид кешкина ровесница, лепит из глины какую-то голову с невероятно злобным и тупым лицом.

Потом ему дали флейту, и он попробовал поиграть на ней вместе с другими детьми, которые играли на пианино, синтезаторе, расческе, трещотке и деревянных ложках.

Потом у него разболелась голова, и он ушел, пообещав Валентине, что придет еще.

– Ты привыкнешь и тогда поймешь, – пообещала Валентина.

Через неделю Валентина решила, что Кешка уже достаточно привык, и отвела его в школу. Миловидная женщина в кофточке с бахромой, едва достающая Кешке до плеча, спросила его, чем бы он хотел заняться.

– Как у вас надо, так я и буду, – сказал Кешка и огляделся.

Остальные ученики класса суетились где-то на уровне его талии. Все стены комнаты были увешаны какими-то поделками из кожи, соломки, бумаги и сухих растений. На полочках стояли разноцветные горшочки, чашечки, тарелочки и прочая керамическая мелочь.

– Не продать, – кивнул Кешка на ребячьи поделки. – Плохо. Не так надо. Я покажу, если хочете. Меня Маневич учил. У него покупать. Много.

Маленькая учительница растерянно взглянула на Валентину.

– Но, Кеша, мы делаем это вовсе не на продажу. Мы так учимся. Наши ученики так постигают мир. Взаимодействуя с различными материалами, искусствами, пропуская их через себя, мы создаем гармонию в своей душе….

– Душа, гармония – не знать. Что такое? – деловито спросил Кешка.

Учительница беспомощно развела руками.

– Это невозможно объяснить вот так, с ходу, – медленно произнесла Валентина. – Ты будешь учиться и постепенно поймешь… Кто, по-твоему, создал этот мир?

– Город? – уточнил Кешка.

– Не город. Лес, в котором ты жил, море, небо, звезды на нем…

– А что, все это тоже кто-то создавал? – обескуражено переспросил Кешка. – Я думать, всегда есть, всегда было… – Кешке вдруг стало нестерпимо страшно. Усилием воли он остановил свои ноги, которые так и норовили убежать. – Убежать – не понять! – сам себе сказал Кешка. – Еще страшнее. – Загадочный кто-то, который создал море… И Валентина, судя по-всему, накоротке знакома с ним… А эти, карапузы, суетящиеся вокруг… Они тоже…тоже знают?!

– Кто – создал? – хрипло спросил Кешка, проглотив застрявший в глотке комок.

– Бог, Господь Наш, – шепотом сказала молоденькая учительница. – Ты слышал о Боге?

Удивительно, но в сквоте, где большинство людей были по-своему верующими, Кешка не получил абсолютно никакого религиозного образования. Никто не взялся объяснить ему сложные взаимоотношения человека с религией в их историческом многообразии. А простая догматика, везде и всюду применяющаяся для этих целей, была сквотским жителям попросту неинтересна.

– Слышал. Много раз, – подтвердил Кешка. – Отстань, ради Бога. Господи, когда это кончится?! Бог его знает. Иди с Богом. Монах Варсонофий – служитель Божий. На Бога надейся, а сам не плошай… Еще много. Ты сказать – это он создал Лес, Море? Как так быть? Кто он? Человек?

Первый Кешкин урок в вальдорфской школе (а именно туда он попал) был уроком Закона Божьего. Кешка выслушал все очень внимательно, но не поверил ни единому слову. Не может быть, чтобы я такого не заметил, – так рассуждал Кешка сам с собой. – Если бы этот Бог был (а учительница говорит, что он везде есть), то я-то уж его точно выследил бы. Еще в лесу. Нету его там – никаких в этом сомнений быть не может. И про все это можно было бы забыть, если бы не одно обстоятельство. Монашек Варсонофий. Он говорил, что служит этому самому Богу. И он почему-то следил за Кешкой. Может быть, именно так проявляет себя Бог? Что-то здесь непросто, но учительнице и Валентине знать об этом ни к чему. В этом Кешка должен разобраться сам. Бог – церковь – иконка с женщиной и ребенком – Варсонофий – его интерес к Кешке. Странная цепочка получается. Одна из многих странностей Кешкиного городского бытия. Есть еще и другая цепочка. Алекс – Тимоти – Аполлон – Маневич – опять же Кешка. Все сложно. И еще: Дура – долг разделенной пищи и воды – Алекс, который убил Дуру и который кормил Кешку – долг крови – Кешка. Все очень сложно. Слишком много ручейков впадает в одну реку. Кешкин мозг не справляется со всеми этими сложностями, а тут еще Валентина и эта учительница долдонят о каких-то трех душах, которые живут непонятно где, непонятно как выглядят и, главное, непонятно что делают. А если цепочки вдруг начнут сматываться, то притянет Кешку (это правильно), но заодно и Валентину, и учительницу, и детенышей, которые вокруг них кучкуются (это совершенно недопустимо). Вывод один: надо уходить. Нельзя впутывать детенышей в дела, в которых сам Кешка не разобрался.

– Я пойду, – сказал Кешка учительнице. – Валентине передайте: сейчас к ней не приду больше. Потом. Может быть.

– Но почему, Кеша? – заволновалась учительница. – Мы чем-то обидели тебя?

– Нет! – усмехнулся Кешка. – Как вы мочь? Я сам. Есть дело. Разбираться надо. И с Богом вашим тоже.

– Разбираться – с Богом?! – мохнатенькие брови учительницы растерянно поползли вверх.

Кешка почувствовал, что все остальные слова будут уже лишними, как сор, оставшийся после рубки дров. Молча кивнул, прощаясь, и вышел из невысоких дверей класса, слегка наклонив голову, когда проходил под притолокой. Учительница и сгрудившиеся вокруг нее дети смотрели ему вслед.

В Город пришла весна, за ней – лето, и словно ускорившись от тепла, Кешкина жизнь завертелась, как вертится во дворе щенок, пытающийся ухватить собственный хвост.

Караулил по ночам подворье католического храма, но сбежал, когда местный ксендз решил обучать его начаткам Закона Божьего. После демократичного сквотского обучения Кешкина душа не принимала никакой догматики. К тому же ксендзу явно не нравились вопросы, которые Кешка ему задавал. А Кешка, пользуясь случаем, всего лишь хотел прояснить для себя нравы, привычки и характер Бога. При этом он явно рассматривал Бога как дичь, которую впоследствии необходимо будет выследить, поймать и тщательно изучить вблизи. Ксендза возмущал такой практицизм и отсутствие благоговения. В конце концов, оба собеседника взаимно уверились в слабоумии друг друга и почли за благо расстаться.

Пару раз Кешка попадал в милицию. Там мордатые милиционеры выслушивали его рассказ, как увлекательную сказку, сопя и выкачивая глаза, потом куда-то звонили, писали направление, приезжали какие-то люди и Кешку забирали. Милиционеры сочувственно хлопали парня по плечам, желали успеха, обещали, что в детприемнике он поживет совсем немного, а в детдоме для умственно отсталых из него сделают человека. С милиционерами Кешка, памятуя советы насельников каморы, предпочитал не связываться, но и детдом для умственно отсталых в его планы тоже не входил. Поэтому Кешка сбегал за первым же после отделения милиции поворотом. Попытки воспрепятствовать его побегу казались Кешке страшно смешными. Отбежав метров на двести и схоронившись, он останавливался, чтобы вдосталь посмеяться. Смеяться и бежать Кешка не мог. Сбивалось дыхание.

И все было бы ничего, и сережки на ивах пылили желтым туманом, и по утрам на смятых пивных жестянках и стеклянных осколках прохладным потом проступала совсем уже летняя роса… Кешка гнал от себя тревожащее, актуальное, как дождь из дождевой тучи, знание, убеждал себя, что в чужестранстве Города стал сторожиться собственной тени, но ничего не помогало. Всем чутьем лесного жителя юноша знал – на него охотятся. Кто охотится, зачем – оставалось загадкой. Прожив в Городе больше полугода и кое-как изучив нравы населяющих его людей, Кешка знал достаточно, чтобы понимать – дело не в Алексе, точнее, не только в нем. Сбежала живая слабоумная игрушка, несостоявшийся телохранитель, раб – что ж с того? Обидно, конечно, при случае, если засветится, можно и показать – кто в доме хозяин, но устраивать охоту? Нет, и еще раз нет.

Покуда Кешка достаточно легко уходил, уловив лишь слабый запах опасности, на Кешкин вкус схожий с ароматом дикого чеснока. Классифицируя опасность как подлинную, Кешка даже не пытался ее изучать. Волчонок-подросток сунется исследовать лису или барсука, застигнутых в норе. Но полезет ли он изучать медведя в берлоге?

* * *

– Ну, а дальше ты и сама все знаешь, – тяжело вздохнув (от ленкиных сигарет в воздухе почти не осталось кислорода), сказала я. – Мы встретились буквально на пороге благотворительной столовой, которая расположена в пятнадцати минутах ходьбы от моего дома. Кешка сам узнал меня, подошел и вполне внятно спросил про Антонину… Я привлекла тебя, попыталась принять участие в его судьбе. Как теперь выяснилось, безрезультатно…

– Кто может судить? – Ленка философски пожала плечами. – Но… вообще-то история, конечно, дикая, из серии «нарочно не придумаешь». Помесь «Веселых ребят» с приключениями Тарзана и дебильными детективами для мужиков, в которых несколько спецслужб по кругу гоняются друг за другом…

– Ну и что мы имеем с гуся? – спросила я. – Что говорит на сей счет ментовская интуиция?

– Формальная логика, подруга, – возразила Ленка. – Формальная логика. Из имеющейся у нас на сегодняшний день информации получается, что несчастным беспамятным подростком с совершенно непонятными целями интересуются по крайней мере три структуры: 1) бандиты под предводительством некоего Алекса; 2) ФСБ и 3) Русская православная церковь…

– Что-о?

– Что слышала. Но это если допустить, что монашек Варсонофий является подлинным служителем культа и представляет именно церковь, а не какую-то другую организацию, – невозмутимо уточнила Ленка. – Теперь давай разберемся. В каких случаях все это может быть оправдано и иметь хоть какое-то разумное объяснение?

– Если Кешка был единственным свидетелем какого-то жуткого преступления и никто не знает, помнит он об этом или нет, – я тут же выдала первую версию, которую почерпнула из увиденного накануне телевизионного фильма.

– Да. Бандитов и даже ФСБ это объясняет, – согласилась Ленка. – Но церковь? Кешка за всю свою жизнь даже близко не подходил ни к чему христианско-православному.

– Его отец был верующим. Может быть, икона, которую он хранит, все-таки имеет какую-то ценность?

– И профессиональный художник Аполлон, который ее видел, этого не понял? Нет, не годится. Еще!

– Может быть, все дело в его отце. Ведь во время последней встречи старик Боян признал в Кешке какого-то «Большого Ивана». И кешкиного отца, я это точно помню, Карачаров называл тоже Иваном. Кем, спрашивается, был этот Иван до того, как уже не слишком молодым, как я понимаю, человеком поселился на берегу Белого Моря? Вдруг он был вором в законе и украл это… как его называется… «общак» – вот! А теперь все они Кешку ловят и отслеживают, потому что думают – он от отца знает, где тот хранится. А церковь… а церкви Иван, когда к Богу обратился, долю обещал. Ну, предположим, на восстановление какого-нибудь монастыря…

– Ну подруга, у тебя и фантазия! – восхитилась Ленка. – Только подумай вот о чем: советский воровской общак двадцать лет назад – это живые деньги. Не счета в швейцарском банке, как у сицилийской мафии, и не золотые кирпичи. Наличные деньги, которые в любой момент можно пустить в ход на благо воровской братве. Помнишь их, такие красненькие и синенькие, с профилем Ленина? Ну и кому они теперь нужны, чтобы за ними гоняться?… Хотя, конечно, встретиться и поговорить с этим Бояном было бы очень не вредно…

Подумав, я вынуждена была согласится с Ленкиной правотой.

– Есть еще история Полоцка, которой они тоже почему-то интересуются, – вспомнила я чуть погодя. – Предположительно в связи с Кешкой…

– Да, – согласилась Ленка. – Вот именно здесь и будем искать ключ. Потому что Кешка, судя по всему, действительно ничего не помнит. Что бы это ни было… Значит, история твоего Всеслава. История Полоцка. Здесь тебе и карты в руки. Папок у тебя больше нет, но кое-что ты наверняка помнишь. Учти, ключ должен быть очевидным, чем-то таким, что в этой истории сразу бросается в глаза. Иначе они бы (я имею в виду твоего драгоценного Вадима) на тебя просто не вышли… Думай, Анджа, а я, со своей стороны, попытаюсь разыскать и расколоть Бояна.

После ленкиного ухода я прокрутила всю историю с самого начала, немного задержалась на Беломорском берегу, где провел последние годы своей жизни и погиб Большой Иван, и… минут через пятнадцать напряженных размышлений и воспоминаний тот самый ключ был у меня в руках.

Легче мне от этого не стало. И даже немедленно звонить Ленке и «радовать» ее моей дедуктивной находкой не хотелось.

За жизнь мальчика Кешки я не дала бы в тот момент и ломаного гроша.

Глава 15. Ефросинья Полоцкая

(страницы из пропавших папок Анжелики Андреевны)

Знаменитая православная святая – преподобная Ефросинья Полоцкая. Она была дочерью князя Георгия Всеславича и его жены Софии. Внучка князя Всеслава Брячиславича (Чародея). Согласно житию, составленному для «Четий Миней митрополита Макария (1481-1563)», известно, что в 12 лет Предслава, как ее нарекли родители, пришла в монастырь к своей тетке игуменье Романовой и сообщила о желании принять постриг. По летописи, князь Роман Всеславич умер в 1116 году; приход Предславы в монастырь, следовательно, произошел позднее, когда вдова Романа сама приняла ангельский образ и стала игуменией. Основываясь на этих скудных данных, можно предположить, что Предслава родилась в 1102-1104 годах, а детство ее пришлось на 1102-1116 годы. Житие повествует, что Предслава с детских лет проявила большую любовь к книжному образованию и сердечной молитве. Когда родители начали думать о ее замужестве, двенадцатилетняя Предслава им ответила: «Что будет, если мой отец захочет отдать мене в супружество; если будет так, от печали этого мира нельзя будет избавиться! Что содеяли наши роды, бывшие прежде нас? Женились и выходили замуж, и княжили, но не вечно жили, жизнь их прошла и погибла их слава, словно прах, хуже паутины. Но древние жены, взяв мужескую крепость, пошли следом за Христом, Женихом своим, и предали тела свои ранам, мечам – главы свои, а иные хотя и не склонили шеи свои под железом, но духовным мечом отсекли от себя плотские сласти, отдали тела свои посту, и бдению, и коленному поклонению, и возлежанию на земле – и они памятны на земле, и имена их написаны на небесах, где они вместе с ангелами непрестанно Бога славят. А сия слава есть прах и пепел, словно дым рассеивается, словно пар водяной погибает!»

Не следует иронично улыбаться, прочитав про двенадцатилетний статус будущей невесты. В те времена это было в порядке вещей. «Русские люди имеют следующий обычай, – писал посетивший Русь в 1578 году австрийский принц Даниил фон Бухау, – девицы прежде достижения совершеннолетия вступают в брак на 10 году возраста, юноши на 12 или 15». У Предславы подобный случай представился в 12 лет. Слышала она как-то, как отец говорил матери: «Нама уже лепо дати Предславу за князь!». Предслава пришла в ужас: она помнила книги, которые читала, помнила речи наставников-монахов: житие князей «мимо течет и слава их погибе, аки прах и хуже паутины…», жизнь эта «не вечноваша», не останется для вечности, для спасения души.

Девочка тайно бежала в монастырь к тетке игуменье, умоляя ее «причесть к ту сущим инокиням под игом Христовым». «Смятеся» старая игумения, – повествует Житие, – ибо она видела «юность ее и возраст ее цветущий».

Были у игуменьи, естественно, и другие опасения, – гнев отца двенадцатилетней княжны. Суров был князь. Несомненно имелись у него на Предславу свои планы, ведь династические браки всегда имели очень важное влияние на политику государства. А тут дочь пошла наперекор воле отца. Списывать такой поступок на излишнюю религиозность Предславы не стоит, хотя все могло быть. Вполне возможно, что предполагаемый жених был отнюдь не молод и красив, если не сказать покрепче. А может, за ним ходила слава этакой «синей бороды». Было от чего сбежать в монастырь. Недаром тетка очень опасалась гнева князя. Расправа могла быть быстрой и беспощадной. Житие передает следующий диалог:

«Чадо мое! – скорбно восклицала игумения, – како могу се сотворити? Отец твой, уведав, со всяким гневом возложит вред на голову мою, и еще юна еси возрастом, не можеши понести тяготы мнишескаго жития, и како можеши оставити княжение и славу мира сего?». Но чадо твердо знало, чего желать: «Отпеща же блаженная отроковица: „Госпоже и мати! Вся видимая мира сего красна суть и славив, но вскоре минует, яко сон!“ .

Столь разумное утверждение двенадцатилетней девицы убедило игумению: «Удивишеся разуму отроковицы, – свидетельствует Житие, – удивишеся любви ея к Богу, повеле воле ея бытии, огласив ю иерей, остриже ю и нарече имя ей Евфросиния и облече ю в черные ризы…».

Принять такое решение игуменья была не в состоянии. К разрешению спора подключили епископа Полоцкого Илию. Епископ имел большое влияние на князя и дело было полюбовно улажено. С благословения Полоцкого епископа Илии Ефросиния стала жить при Софийском соборе, занимаясь переписыванием книг: «начала книги писать своими руками, и прибыль отдавала нуждающимся». Вероятно, при соборе работали талантливые мастера-книжники, так как большая библиотека все увеличивалась, а для создания даже одной книги необходима была работа целой мастерской и не за малое время.

«В глазах образованных людей, – отмечал секретарь польского короля Стефана Батория Р.Гейденштерн, описывая разгром Полоцка Баторием в 1570 году, – почти не меньшую ценность, чем вся остальная добыча, имела найденная там библиотека. Кроме летописей, в ней было много сочинений греческих Отцов Церкви…». Все это хранилось в Софийском соборе!

В 1128 году печатные работы видимо наскучили молодой монахине и она ударилась в строительство. Житие объясняет сей поступок просто: «чудо» и приводит следующее:

Как-то во сне она увидела, как «ангел повел ея в Сельцо» на окраине Полоцка и произнес: «Зде ти подобает быти!». В ту же ночь ангел явился и епископу Илии, сказав: «Веди ю, рабу Божию Евфросинию в церковь Святаго Спаса, нарекомое Сельце, – место то свято есть!».

Епископ Илия тут же благословил официально, при многочисленных свидетелях, преподобную Ефросинию на основание женского монастыря, определив место обители – Сельцо, где была церковь Спаса и место погребения Полоцких епископов. Можно предположить, что, призывая Евфросинию в Сельцо, владыка надеялся, что она выстроит каменную церковь Спаса и возведет монастырь.

Полоцких князей епископы почитали: перевод Евфросинии а эти места был важным решением, принять которое можно было лишь вместе с княжеским семейным советом. И совет состоялся: на нем были дядя преподобной Полоцкий князь Борис Всеславич, ее отец и именитые бояре. Речь полоцкого епископа Илии, произнесенная со всею осторожностью, сводилась к следующему: «Се отдаваю Евфросинии место Святаго Спаса при вас, да по моем животе никто не посудит моего даяния…».

Основанный Ефросинией Спасо-Преображенский монастырь получает широкую известность в полоцких землях. В обители на месте бывшей деревянной церкви Ефросинией начато строительство каменного собора. Этот собор, построенный окончательно в 1161 году, сохранился до нашего времени. В монастыре святая учила молодых инокинь переписыванию книг, пению, вышиванию и другим ремеслам.

Закончив строительство в Спасо-Преображенском монастыре, Ефросинья начала построение Богородицкой церкви, при которой открыла мужской Богородицкий монастырь. Для этой обители и церкви преподобная приобрела с дозволения Константинопольского патриарха Луки чудотворную Одигитрию Эфесскую (икону Божьей Матери), одну из трех написанных, согласно преданию, самим евангелистом Лукой.

В монастырях, основанных преподобной Ефросинией, существовали иконописные мастерские. Там изготовлялись предметы церковного обихода, оклады для образов. Под руководством Ефросинии действовали мастерские по переписыванию книг. Педагогическая деятельность великой подвижницы внесла значительный вклад в дело народного образования. Школы Ефросинии Полоцкой являлись передовыми для своего времени и по программам обучения, и по составу учащихся. Последние в большинстве своем были детьми простых людей. Интересен стиль обращения ее к ученикам: «Вот, собрала вас, как наседка птенцов своих под крылья свои, в паствину, словно овец, дабы паслись в заповедях Божиих, дабы и я сердцем учила вас, видя плоды труда вашего, и таков дождь учения к вам проливала; но нивы ваши в той же мере стоят, не возрастая, не поднимаясь вверх. А уж год подходит к концу, и лопата лежит на гумне! Боюсь, что будут в вас тернии, и отданы будете огню неугасимому! Постарайтесь же, чада мои, избежать его, соделайтесь чистой пшеницей, смелитесь в жерновах смирением, молитвой и постом, чтобы хлебом чистым принестись на трапезу Христову!».

Вершиной организаторской деятельности Ефросиньи можно по праву считать строительство в Полоцке каменной церкви Спаса.

По Житию, строительство шло быстро. Всего потребовалось 30 недель, то есть 7 с половиной месяцев, что указывает на четкую организацию строительства; храм возводили, видимо, с апреля по октябрь.

Исследователи часто обращались к храму преподобной Евфросинии Полоцкой. Здание действительно удивляет с самого начала своими пропорциями, двускатным, явно поздним перекрытием, необычайной вытянутостью барабана… Загадочным казался и интерьер церкви, странно загруженный массивными столбами при очень толстых стенах.

Спасский храм – вершина архитектурной мысли Полоцкой земли, повлиявшая на все дальнейшее строительство древнерусских храмов. Его основное значение для русской архитектуры состоит в том, что это «наиболее ранний памятник, в котором с достаточной определенностью выявились новые архитектурные формы, ставшие в конце XII века характерными для всего русского зодчества: башнеобразность композиции, богатая декоративная разработка экстерьера, частое и весьма значительное несоответствие внешних форм и конструкции, подчиненное положение внутреннего пространства по отношению к внешнему облику». Так пишут специалисты, детально изучившие творение полоцкого зодчего.

После постройки Спасского храма Евфросиния позаботилась о его оснащении богослужебными книгами и всем необходимым. Она пригласила художников, которые блестяще расписали стены храма библейскими сюжетами, изображениями святых. На хорах в особой келии, предназначенной для самой преподобной, также была выполнена богатейшая роспись. Особое место было отведено для уникального напрестольного креста, который Евфросиния заказала для своего храма лучшему ювелиру Киевской Руси Лазарю Богше.

Ефросинья Полоцкая не была бы одной из первых русских святых-женщин, если бы вокруг нее не было столько загадок и тайн. А уж их было с избытком.

Полоцкая просветительница решила окончить свои дни в Святых Местах у Гроба Господня в Иерусалиме. Ей было уже много лет, а путь в Палестину нелегок. Но решение ее «дойти Святаго Града Иерусалима и поклонитися Гробу Господню и всем Святым Местам, видети и целовати и тамо живот скончати», было твердо.

Паломничество было пешим, а не водным путем «из варяг в греки». Обоз проходил 30-40 километров в сутки, останавливаясь у властителей соседних земель, воздававших преподобной «честь великую». По дороге преподобной паломнице встретился Византийский император, «идый на угры». То был воинственный Мануил Комнин, шедший на венгров. Византийский историк Никита Хониат изображает нам его как человека очень смелого, первого бросавшегося в бой, не боящегося ни горных, ни лесных переходов, спавшего на хворосте даже без подстилки, под дождем, среди своих воинов. Император принял Полоцкую игумению, давно знакомую ему заочно, со всем радушием и «с честию посла ю в Царьград».

Император ходил с воинами на венгров, в 1163-1164 годах. Видимо, преподобная Евфросиния отправилась к Святым Местам в 1163 году, уже не только отстроив Спасский храм, но и вложив в него уникальный крест (1161).

Поклонившись святыням Константинополя, она добралась до Иерусалима, где в русском монастыре Пресвятой Богородицы и обрела вечный покой 23 мая 1173 года.

Приблизительно в 1187 году тело святой Ефросинии было перенесено в Киево-Печерский монастырь, а в 1910 мощи святой торжественно перевезли в Полоцк, в основанный ею монастырь. Перевозились они по Днепру при огромных стечениях народа, во время остановок парохода «Головачев» совершались торжественные богослужения. Из Орши в Витебск, а затем – в Полоцк верующие благоговейно несли святыню на руках. К этому времени на территории монастыря были возведены Трапезный храм, колокольня и один из красивейших храмов Руси – трехпрестольный Крестовоздвиженский собор.

13 мая 1922 года по постановлению «народного комиссариата юстиции РСФСР» рака с мощами была вскрыта, затем мощи были отправлены на атеистическую выставку в Москву, а оттуда – в Витебск, где демонстрировались на протяжении почти двух десятков лет в местном краеведческом музее. Во время немецкой оккупации верующие перенесли раку преподобной из музея в Свято-Покровскую церковь, а 23 октября 1943 года нетленные мощи вновь возвратились в Полоцкий Спасо-Ефросиньевский монастырь, где почивают и поныне.

С именем Ефросиньи связана еще одна загадка.

В 1161 году после строительства Спасского храма игуменья Ефросиния хлопотала об обеспечении его богослужебными книгами и всем необходимым. Она пригласила художников, которые искусно расписали стены храма библейскими сюжетами. Особое место было отведено для хранения уникального напрестольного Креста – его преподобная Ефросиния заказала лучшему ювелиру Киевской Руси Лазарю Богше. Тот, обладая исключительным талантом и профессиональным мастерством, основал целое направление в древнерусском ювелирном искусстве.

Наличие точной даты изготовления – 1161 год – и имени мастера, указанных на кресте, дают основания считать полоцкий шедевр великой драгоценностью культуры Древней Руси. Полоцкий крест к тому же – всеправославная святыня, драгоценная реликвия вселенского христианства.

Шестиконечная форма креста, по мнению богословов, символизирует первобытный свет: шесть концов означают шесть дней творения мира. Изображения на Кресте иллюстрируют почти всю историю Нового Завета и древней церкви.

Крест украшен драгоценными камнями и металлами. Изображения Иисуса Христа, Богородицы, Иоанна Предтечи, Архангелов Михаила и Гавриила, четырех евангелистов, апостолов Петра и Павла, святой Ефросинии и других святых угодников выполнены на пластинах перегородчатой эмали – это исключительно сложная ювелирная техника средневековья.

Особую ценность придают реликвии частицы святых мощей, размещенных в Кресте. На лицевой стороне – Кровь Христа в верхнем перекрестье, «Древо Животворящее» в нижнем перекрестье. На обратной стороне – камень от Гроба Пресвятой Богородицы в верхнем перекрестье, частица Гроба Господня в нижнем перекрестье. В Крест вложена также кровь святого Дмитрия, частицы мощей святого великомученика и целителя Пантелеймона и иных угодников Божиих. Эти святые реликвии были доставлены в Полоцк специальной экспедицией, которую направила в Византию преподобная Ефросиния.

Создание задуманного стоило такой большой работы и усилий, требовало таких значительных материальных средств, что на боковых пластинах Креста преподобная заказчица благословила выгравировать надпись, чьим старанием, для какой церкви был сделан Крест и сколько это стоило. Знаменитые князья иногда жертвовали для храмов очень дорогие вещи, но равного Кресту Ефросинии Полоцкой не было.

Судьба этой исключительной христианской святыни также исключительна. Сначала Крест находился в церкви игумении Ефросинии. В XIII веке он был перевезен захватившими Полоцк смоленскими князьями в Смоленск. В начале XVI в. после захвата Смоленска московским князем Василием III крест был доставлен в Москву. В 1563 г. был возвращен в Полоцк Иваном Грозным, когда последний замаливал грехи после совершенных по его приказу в Полоцке кровавых преступлений. В 1812 г. во время оккупации города французами крест хранился в стене Софийского собора в замурованной нише. В 1841 году Крест, после пребывания в Москве и Петербурге был доставлен в Полоцк. Крестный ход от Софийского собора в отремонтированный собор Спасо-Ефросиньевского монастыря свидетельствовал, что святая реликвия вернулась на то место, которое определила Кресту игумения Ефросиния.

В 1921 г. крест среди других церковных ценностей реквизировали большевики. В 1928 году директор Белорусского государственного музея выезжал с экспедицией в Полоцк, с целью найти реликвию. Крест был найден в местном финотделе и перевезен в Минск. В те года намечалось перенести столицу Беларуси в Могилев. Туда и попал в 1929 году Крест преподобной Ефросинии Полоцкой – он находился в комнате-сейфе Могилевского обкома и горкома партии. Началась Великая Отечественная война. Крест бесследно исчез. Все дальнейшие усилия его разыскать не дали результата.

P.S. Крест Ефросиньи Полоцкой, как и пресловутая Янтарная комната входит в десятку самых ценных пропавших предметов искусств. Охота за ними никогда не прекращалась, да и видимо не прекратится. Можно сделать копию, ничем не отличающуюся от оригинала, а вот духовное и историческое наполнение?

Глава 15

(Анджа, 1996 год)

Вообще-то я должна была умереть в двадцать девять лет от чахотки. Кроме шуток, точно. Особенно ясно я это понимаю, когда читаю русскую классику девятнадцатого века или смотрю хорошие экранизации.

Туберкулез у меня подозревали с самого раннего детства. Приходила рыжая медсестра, делала уколы всему классу специальным шприцем-пистолетом. Сейчас это называется «реакция Манту», а тогда почему-то называлось «пиркэ». Что-то с научными приоритетами, должно быть. Через три дня та же медсестра маленькой голубой линеечкой измеряла расплывшиеся красные блямбы на наших тощих предплечьях, записывала в тетрадочку результат, и ее блекло-голубые глаза останавливались на мне с каким-то печальным недоумением, словно само мое существование в этом мире было досадной, но увы, непоправимой ошибкой.

– А знаешь, девочка, – меланхолично начинала она. – Сходила бы ты… сходила бы ты…

– В тубдиспансер, провериться! – бодро доканчивала я.

Вид у меня всю подростковость был до крайности чахоточный – бледная до зеленоватости кожа, большие глаза, обведенные черными кругами от неумеренного чтения и постоянного недосыпа, высокий лоб с голубоватыми тенями на висках, тонкие, длинные пальцы и та особая, чуточку манерная нервность, которая довольно часто отличает умственно и чувственно развившихся подростков от всех прочих возрастных категорий, придавая им с одной стороны необъяснимое и никогда более неповторимое очарование, а с другой стороны вызывая опасение и отталкивание, каковое бывает у здорового, нормального человека при созерцании повседневной жизни змей, стрекоз или крупных ящериц.

Никакого туберкулеза у меня в тубдиспансере не находили, а на следующий год все с трогательным постоянством повторялось сначала.

И где-то в старших классах, не помню из чьих уст впервые прозвучало:

– Такие, как ты, в девятнадцатом веке умирали от чахотки к тридцати годам…

Тридцатилетие тогда казалось мне рубежом безмерно далеким, а смерть от чахотки – очень романтичной. Впоследствии версия как бы сама собой обрастала подробностями: после моей смерти должно было остаться двое малолетних детей, растерянный муж, несколько неплохих акварелей, три тетрадки со стихами и вложенными в них засушенными полевыми цветами, а также неоконченный роман о любви, в котором героиня непременно должна гулять над обрывом, тосковать с цыганским табором и плести венки из черемуховых ветвей. Иногда в сумерках, находясь в прозрачно-меланхоличной подростковой тоске, я любила бродить по Александро-Невскому кладбищу и выбирать могилку, которая, согласно «легенде», могла бы быть моей. Особенно привлекало меня надгробие с небольшим скорбным ангелом и маленькой аккуратной скамеечкой в чугунной оградке. Абсурдность ситуации никогда меня не задевала, а причудливые подростковые грезы становились еще слаще и причудливее от добавления этой щемящей ноты.

Потом обо всем этом было благополучно забыто, и лишь по достижении двадцати восьми лет я вдруг ощутила какое-то неясное беспокойство. Добросовестно исследовав его всеми доступными мне способами, я вдруг получила в награду за настойчивость обескураживающую мысль-знание: «Ты разве забыла? В двадцать девять лет ты умрешь…»

Невроз, развившийся у меня в течении следующего полугода, легко описывается в медицинских терминах, но почти не поддается описанию обычными словами. Мне было ужасно плохо – вот, пожалуй, и все, что можно сказать. Я отлично понимала всю абсурдность переживаемого, но ничего не могла с собой поделать. Врачам я, естественно, ничего не говорила. После того, как критический срок миновал, все постепенно устаканилось. Но и сейчас время от времени меня посещает парадоксальное ощущение: как будто бы я – это не совсем я, и какую-то часть меня просто забыли здесь, в этом чужом и холодном времени, и могилка со скорбящим ангелом стоит пустой, а я проживаю непонятно чью жизнь, в которой мне совершенно нечего желать и нечего делать…

Странноватое ощущение, надо признаться. Не для рассказов…

* * *

В большой комнате Антонина с приятельницей собирались на дискотеку. На диване валялись джинсы, юбки, блузки и футболки. На столе, словно в гримерной у артиста, разверзли разноцветные рты, пасти и пастеньки резко пахнущие баночки, коробочки и пузыречки, перемежающиеся испачканными ватками и обсыпанными пудрой кисточками.

– Со стола потом – все убрать! – приказала я. – Всю одежду – в шкаф! Увижу, что валяется, выкину к чертовой матери!

Дочь выглянула из под челки и подмигнула мне еще не намазанным глазом. Второй был уже в макияже и напоминал о переводных картинках моего детства, которые надо было мочить в теплой воде и аккуратно тереть пальцем с обратной стороны. Захотелось потереть Антонину пальцем и посмотреть, что получится.

– Ты чего наезжаешь-то? – миролюбиво поинтересовалась дочь. – Опять в школе жлобы достали?

– Будь любезна разговаривать со мной русским языком! – рявкнула я.

– Достали, достали – вижу! – невозмутимо констатировала Антонина. – Ты пойди остынь, брось кости, приколись с какого-нибудь Фейхтвангера. Или вообще поспи, вон, у тебя же шнифты коцаются…

– Что?!

– В смысле «глаза закрываются», – робко пояснила Антонинина подружка, странное, абсолютно бесцветное существо. Вот уже полгода она через день бывает у нас дома, а я все никак не могу запомнить, как ее зовут. Даже неудобно. Таня? Света? Лена?

Продолжение разговора было чревато, опасно, бесперспективно и как следствие всего вышеперечисленного – бессмысленно. Поэтому я ушла в другую комнату, аккуратно прикрыв за собой дверь. Из-за двери доносились отдельные, преисполненные высокого интеллектуализма реплики:

– Так пойдет?

– Не пойдет! Вот этим мажь!

– А сюда что?

– А вот это повесь!

– А пойдет?

– Точно – не пойдет! А так?

– Фиолетово!

– Да ничего не фиолетово! Гляди – самый понт!

В этот момент позвонили. Два звонка, одновременно в дверь и по телефону.

Я взяла трубку, а полуодетая Антонина побежала открывать.

– Анжелика Андреевна, я понимаю и безусловно принимаю все, что вы, должно быть, хотели бы мне сказать, – раздался в трубке голос Вадима. – Но именно то обстоятельство, что мы с вами – уже не безмозглая, эмоционально и гормонально напряженная молодежь (в этот момент я невольно посмотрела через плечо, ища взглядом дочь и ее подругу), заставляет меня надеяться, что вы сейчас не бросите трубку, а выслушаете меня…

– Да, – холодно произнесла я. – Я вас слушаю.

Мне было смешно. Телефонный Вадим казался похожим на бантик.

– Могли бы мы встретиться с вами и поговорить?

– Опять в концерт? – осведомилась я. – Спасибо, что-то не хочется.

– Но, может быть, что-нибудь другое? Например, цирк? – Вадим на другом конце телефонного провода позволил себе улыбнуться. Чуть-чуть, слегка. Я словно наяву увидела эту улыбку. Приступ амнезии закончился. Штирлиц-Исаев-Тихонов.

– Я хочу вас видеть. К тому же у меня есть сведения, которые, возможно, представляют для вас некоторый интерес.

«Штирлиц пробрался в кабинет Мюллера и читает секретные документы из сейфа. Неожиданно в кабинет вбегает Мюллер, хватает со стола первый попавшийся документ и стремительно выбегает, не обратив на Штирлица никакого внимания.

– Кажется, пронесло! – подумал Штирлиц.

– Тебя бы так пронесло! – подумал Мюллер.»

– Хи-хи-хи! – сказала я в трубку. Жизнь становилась интересной. Я даже подумала о том, чтобы купить новый джемпер и новую тушь для ресниц.

– Простите. Что?

– Ничего. А вы не можете сообщить мне эти сведения по телефону? Это как-то касается пропавших папок? Их содержимое вас разочаровало? Но я же предупреждала: там нет ничего секретного!

– Анджа, я не брал ваших папок, – сдержанно сказал Вадим.

«Последние дни войны. В имперской рейхсканцелярии – паника. Все бегают взъерошенные, жгут документы, пакуют ценности. Мюллер уничтожает секретный архив. В кабинет входит Штирлиц, подтянутый как всегда, одет с иголочки, кричит:

– Хайль Гитлер!

– Отстаньте, Исаев! – говорит Мюллер. – Неужели не видите, что мне сейчас не до ваших приколов!»

– Ладно, хорошо, вы их не брали. Мы можем встретиться. Оставьте мне ваш телефон, я соображу, когда у меня есть свободное время и перезвоню. Если в это время ваш кот не будет требовать неотложного внимания, у нас все получится.

Маленькая месть женщины. Интерес у него ко мне, конечно, чисто деловой, но все равно – пусть подождет. Приятно.

Вадим диктует телефон и вежливо прощается.

– Буду ждать с нетерпением.

Разумеется, он неплохой психолог и уверен в том, что я обязательно позвоню. Женское любопытство прежде меня родилось.

* * *

Антонина идет мне навстречу. Света (Лена? Таня?) маячит у нее за плечом. Лицо у Антонины растерянное, немного испуганное и одновременно – бесшабашное. В руках – какой-то листок, похожий на официальный бланк.

Сердце больно ворохнулось в груди.

– Антонина, что?! – прошипела я, потому что голос вдруг куда-то подевался.

Телеграмм я боюсь с детства, с того дня, когда умерла в Калининграде моя бабушка. А лицо Антонины…

Вот у кого есть четырнадцатилетняя дочь абсолютно без мозгов, с бюстом третий номер – тот меня понимает. А у кого нет – тому не понять.

– Знаешь, она на английском, – тихо говорит дочь и протягивает мне листок.

В школе и в университете я учила немецкий. Впрочем, латинские буквы всегда одинаковы. Подпись – «OLEG». У Антонины в школе – английский язык.

– Ты перевела?

– Да. Мы со Светой вместе перевели. Он будет в Москве на конференции, потом приедет сюда. Хочет нас видеть. Мама…

Я аккуратно положила листок на журнальный столик, присела на диван. Научные труды на испанском, телеграмма на английском…

– Прости пожалуйста, Антонина, но прямо сейчас я не могу тебе ничего сказать. Мне нужно подумать…

– Но…

– Иди, пожалуйста, туда, куда вы и собирались. Позже мы обязательно поговорим.

– Да, мама.

Девицы испарились так тихо, что я даже не заметила их ухода. Может быть, речь шла лишь о моей способности воспринимать внешние раздражители… Хотя – нет! Обычно Антонина шибает дверью так, что мел с пололка сыплется. Не услышать этого человек с сохранным слухом просто не может.

* * *

После ухода подруг я сползла с дивана, уселась на пол, зачем-то зажала уши руками и стала вспоминать.

Олег. Олежка.

Наш роман ни у кого не вызывал доброжелательства. На курсе, на факультете, вообще в Универе Олег был слишком ярким и популярным. Он писал статьи, выступал с докладами в СНО (студенческое научное общество) и Пушкинском доме, ездил в далекие экпедиции, имел научные идеи, которые считали возможным обсуждать маститые историки, бывал дома у Льва Гумилева, играл в капустниках, был членом КВНовской команды.

Во мне отсутствовала утонченность. Во всех смыслах.

«Он ее поматросит и бросит», – всегда произносилось в утвердительном тоне.

* * *

Никто не знал, что на самом деле все было – наоборот.

– Не надо, Белка, знаешь, не надо больше… Пожалуйста…

– Почему? Тебе неприятно?

– Да нет же, нет! Просто… мне очень трудно… понимаешь? Сдерживать себя, когда ты… когда ты такая ласковая… и красивая…

– Но зачем… зачем сдерживать?! Я… мне очень хорошо с тобой!

– Белка! Глупая! Неужели ты не понимаешь?! Я же… я же – мужчина! А ты… Ты когда-нибудь… Ты когда-нибудь была с кем-то… ну, ты понимаешь…

– Нет, никогда, никогда… Только целовалась, с Ромкой из параллельного класса…

– Ну вот, видишь… Ты уверена, что хочешь… сейчас… со мной?… Я не хочу, чтобы ты потом жалела…

– Нет…кажется, не уверена…

– Вот видишь! Но я же живой… Когда ты ласкаешь меня…Пощади меня, Белка!

Все это было ужасно странно. И больше всего меня поражала даже не реакция моего собственного организма на ситуацию (хотя и здесь я узнала о себе достаточно много нового и неожиданного – где оно, половое просвещение детей и подростков?! Сдается мне, что, несмотря на обилие порнографических журналов, и сегодня все осталось по-прежнему). Больше всего, как ни странно, тревожил меня, можно сказать, нравственный аспект. Несмотря на свою полную наивность и неосведомленность, я понимала, что Олежке, который, так сказать, взял на себя ответственность, в сложившейся ситуации просто физически тяжелее, чем мне. И вместо того, чтобы помочь ему… Так вот, впервые в своей жизни я сознательно причиняла боль человеку, и не просто какому-то постороннему, безразличному мне, а человеку, которого я любила всеми силами своей новорожденной, в сущности, души! И самое ужасное, что все происходящее доставляло мне какое-то гниловатое, приторно-сладкое удовольствие, похожее на перезревшие, почерневшие с одного бока бананы, которые я просто-таки до визга любила. Вспомнив расплывшуюся, желтовато-белую банановую мякоть, я поняла, что мои ассоциации на самом деле вельми многоплановы, и на фоне всей остальной гаммы чувств меня чуть не затошнило…

Этот осознаваемый, но неразрешимый парадокс сводил меня с ума. Я – чудовище, садистка? Но почему это никак не проявилось раньше? Подобные кульбиты чувств – норма в том вечном спектакле, который люди называют любовью? Но почему я никогда об этом не слышала? «От любви до ненависти – один шаг» «Любовь зла – …» – все известные мне «мудрости» шуршали где-то внизу пыльной, выцветшей мишурой и не годились даже на то, чтобы вытереть об них ноги. Всяческие «роковые страсти» из классической литературы (где как раз и хватало противоречий) всегда казались мне выморочными исключениями с явным налетом психопатологии. Мы же с Олежкой явно были людьми нормальными. На секунду я представила огромные многоквартирные дома Веселого поселка. Вечером в их одинаковых окнах зажигаются тысячи мелких желтых огоньков, и в каждой клеточке-квартире кипят Шекспировско-Бальзаковские банановые страсти. Кипят, булькают, как рисовая каша в кастрюльке, закрытая крышкой. И все об этом знают, но все делают вид, что ничего нет…Или не делают, и только я, дура, по своей глупости и наивности ничего этого не замечала?…

Почему-то вспомнился тщедушный и диатезный Вовка Красильщиков с нашего двора. Мне было восемь лет, а Вовке – десять, но он был ниже меня ростом, и при игре в пятнашки у него не было никаких шансов от меня убежать. Мы сидели на скамейке под старым тополем, и я чертила полукруги вытертым носком туфли, а у Вовки ноги до земли не доставали и он ими возбужденно болтал и рассказывал мне, что все взрослые делают ЭТО, но от детей скрывают, а сами делают ЭТО чуть ли не каждый день, потому что ЭТО хотя и неприлично, но очень приятно…

– Врешь! – сказала я, потому что рассказанное Вовкой никак не укладывалось в моей голове.

И тогда Вовка привлек на помощь логику, и сказал, что у всех взрослых есть возможность каждый день покупать себе конфеты, пирожки и мороженое, но они этого почему-то не делают, а происходит такая непонятность оттого, что им все это по фигу, так как у них есть гораздо более интересные вещи, которые они и проделывают втайне от детей. Этот аргумент произвел на меня весьма сильное впечатление, и я впервые в жизни взглянула на Вовку с уважением. Окрыленный Вовка сбегал домой и вынес под свитером огромную книгу в зеленой тисненой коже. Под свитер он ее засунул для большей секретности, но величественный том выпирал со всех углов, а сам Вовка был похож на тощую беременную кошку, которая вместо котят почему-то собирается рожать кирпичи. Теперь я думаю, что это был том старинной медицинской энциклопедии. В ней Вовка показывал мне всякие поразительные штуки, и я уже сидела молча и ничего не говорила, хотя Вовка забрызгал мне все ухо слюнями, и было совершенно непонятно, каким боком все это касается того, о чем говорилось раньше, а носок моей туфли прокопал в пыли глубокую полукруглую канавку…

Потом торжествующий Вовка уволок книгу назад, а я еще долго сидела на скамейке и думала о том, что, похоже, Вовка прав, и взрослые почему-то скрывают от детей огромный и очень важный кусок мира, и с этим пока ничего нельзя сделать, но со временем…

Но ведь теперь-то я – взрослая! – думала восемнадцатилетняя Белка в объятиях Олежки, вспоминая восьмилетнюю Анджу под старым тополем, которая тоже считала себя взрослой…

А я, сегодняшняя Анжелика Андреевна, которой уже глубоко за тридцать, – могу ли я считать себя «окончательно взрослой»? И где же в этом вопросе та точка опоры, о которой так бесплодно и самонадеянно мечтал кто-то из древних?

В общем, в нашей тогдашней паре я считала себя чуть ли не декадентски-порочной, а Олежку – наивным и бесхитростным.

* * *

И даже потом, после того, как мы стали, наконец, физически близки, ничего не изменилось.

– Белка, ты смотришь… смотришь, когда мы… Я от этого теряю себя… Не знаю, как сказать. Как будто изучаешь меня. Почему ты смотришь? Женщины всегда закрывают глаза…Да и мужчины тоже…

– Всегда… Ты знал многих женщин?

– Я ничего и никого не знал. До тебя…

– Ты всем так говоришь?

– Не пытайся меня разозлить, Белка. Тебе это не удастся. Отвечай: почему ты смотришь?

– Это очень странно. Мне хочется видеть твое лицо. Кажется, что так будет спокойней. А на самом деле…

– На самом деле?

* * *

Я стала себя плохо чувствовать почти с самого начала беременности. Сразу резко подурнела (впрочем, и до того не была красавицей), опухла и начала избегать умных разговоров. К врачу не ходила, так как была уверена во всем.

Олегу ничего не говорила, так как не имела собственной позиции, а без нее важный разговор представлялся каким-то однобоким, нечестным. Как надо?

Олег сначала жалел меня, гнал к терапевту обследоваться, а потом быстро соскучился, ушел в свою обычную блестящую жизнь и стал звонить мне по вечерам всегда в одно и то же, дежурное время и задавать дежурный вопрос:

– Белка, милая, ну как ты себя сегодня чувствуешь?

Вечером того дня, когда я наконец сходила в женскую консультацию, Олег не позвонил, так как провел ночь в университетском общежитии, в постели сокурсницы, которая давно по нему сохла. На следующий день три доброжелательницы, брызгая слюнями от возбуждения, как диатезный Вовка Красильщиков из моего детства, рассказали подробности.

– Вы что, все втроем свечку держали, что ли? – вяло удивилась я.

Когда Олег вечером позвонил, я положила трубку.

Он всегда избегал «выяснения отношений», не любил их. Я решила его от этого избавить. Он звонил ежедневно еще целую неделю, потом перестал.

Когда спустя полгода мы столкнулись в коридоре Двенадцати Коллегий (живот у меня был уже очень заметен), он побледнел страшно, и стал похож на статуи великих людей, стоящие в этом же коридоре.

Последовало-таки «выяснение отношений».

В течении него я все время нервно зевала, опиралась локтем на книжный шкаф (ими уставлен весь длиннющий коридор здания) и переступала с ноги на ногу. У меня жутко отекали лодыжки и ступни, к тому же очень хотелось писать.

Он был готов великодушно и немедленно на мне жениться.

В девятнадцать лет редко кто умеет прощать. Отсюда – многие судьбы.

* * *

В роддом Олег не пришел ни разу. Я, впрочем, не чувствовала себя обделенной вниманием. Ирка прибегала каждый день после работы и, возбужденно подпрыгивая на треснувшем асфальте, вопила своим пронзительным голосом:

– Береги грудь! Слышишь, Анджа? Все тетки во дворе говорят: главное – грудь! Чтоб молоко натуральное было!

Светка приходила со своим будущим первым мужем и приводила одногруппников. Студенты писали плакаты красной гуашью и демонстрировали их мне. «Счастью материнства – да!» «Советский народ гордится тобой!» – и прочее в том же духе.

Любаша и ее тогдашний партнер по танцам принесли огромный, еще бобинный магнитофон и, поздравляя меня, прямо под окнами во дворе грациозно и профессионально танцевали вальс из кинофильма «Мой ласковый и нежный зверь». Музыка взбиралась по стенам двора-колодца и возносилась к небу как молитва. Любаша была в концертном платье. Ее талию, казалось, можно было обхватить пальцами двух рук. В сером колодце, среди заплесневевших стен она напоминала эльфа, пытающегося взлететь. Роженицы, лежащие на сохранении, врачи и медсестры смотрели и слушали изо всех окон. Многие плакали.

* * *

Олег оставил Университет и почти сразу же ушел в армию. Позвонил мне и просил прийти проводить его. Я доподлинно знала, что и без меня найдутся желающие помахать платочком нынешнему лорду Байрону, и не пошла. Антонине в тот день исполнилось три месяца. Она хорошо ела, но плохо спала по ночам, и ее мучили газы.

* * *

Олег служил в Удэгее. Там он не сидел без дела, организовал раскопки едва ли не на территории военной части, нарыл огромное количество глиняных черепков, описал какую-то новую, никому не известную культуру «черных расходящихся спиралей», и регулярно присылал в Ленинград свои труды, которые оставшиеся олеговы доброжелатели публиковали в соответствующих вестниках. Прямо к его дембелю в Удэгею приехала питерская археологическая экспедиции, и сразу же явилась к командованию отряда. Пояснили, что они приехали изучать эти самые черепки со спиралями и попросили отпустить к ним Олега.

В Ленинград Олег вернулся спустя девять месяцев после дембеля с контейнером кривобоких горшков.

Восстановился в Университете на вечерний.

Мне про все это рассказывали. Я добродушно усмехалась. Иногда казалось, что песню «Наш Федя с детства связан был с землею…» Владимир Высоцкий написал, познакомившись с Олегом.

* * *

Перед тем, как навсегда уехать в Мексику, Олег захотел увидеться со мной. Я согласилась. Мы встречались под часами, как когда-то. Шел снег, на всех машинах со скрипом работали дворники. Свет фонарей размывался метелью, как акварель расплывается на рисунках первоклассника. Олег что-то говорил. Я смотрела, как шевелятся его губы и получала от этого чувственное удовольствие. Антонине исполнилось пять лет. Мы с Карасевым поженились семь месяцев назад.

* * *

Воспоминания собрались в горле противным серым репейником, который нешуточно грозился меня удушить. Надо было с кем-то поделиться этой серой цеплючестью.

Перебрала в памяти приятельниц. Любаша и так травмирована историей с Вадимом. Ирка никогда не любила Олега и называла его «лощеным жлобом». Вряд ли за прошедшие годы ее отношение к нему переменилось. Ленка загружена моими взаимоотношениями с Полоцком и КГБ. Светка может поделиться полученной от меня информацией с третьим мужем, чего бы не хотелось категорически. Оставалась Регина. Еще четыре месяца назад я не колеблясь набрала бы ее номер, но… Теперь не хотелось.

В этом случае, я, пожалуй, сама себя не понимала.

Дело в том, что приблизительно четыре месяца назад у Регины появился сожитель. Познакомились они в жилконторе, потому что у нее что-то там прорвало, и она искала сантехника, и, как всегда, никого не было, а он где-то там параллельно работал то ли мастером, то ли еще кем, и почему-то Регину пожалел, пошел с ней и все исправил, хотя вроде бы и не был обязан, и даже денег не взял, хотя Регина и пыталась ему сунуть. Тогда она совсем засмущалась и предложила ему водки. А он засмеялся и попросил чаю. Так они и познакомились. Потом он стал заходить после работы, приносил шоколадки и игрушки для Виталика. Как и следовало ожидать, однажды он остался ночевать, а спустя две недели и вовсе переехал к Регине.

Звали его смешным именем Силантий, которое друзья-работяги сокращали до уважительного – Сила. После возникновения близких отношений Регина стала звать его Силичка, и непрерывно, на переменах и по телефону рассказывала мне о том, как Силичка то, Силичка се… Меня все это до бескрайности раздражало, хотя Регине я, разумеется, ничего не говорила. У Силички была машина и участок земли где-то под Приозерском. И вот Регина, которая за всю свою жизнь ни разу не видела автомобильного мотора, и ни разу не вскопала ни одной грядки, вдруг как-то всем этим прониклась и стала бесконечно говорить о том, что у нашей машины барахлят тормоза и нет техосмотра, а у нас на даче замечательно родятся огурцы, а вот редис почему-то совсем не растет… И еще постоянные рассказы «о жизни», призванные проиллюстрировать неустанную заботу Силички о Виталике и самой Регине.

Где-то в глубине души я за Регину радовалась. Силичка, судя по всему, оказался действительно неплохим мужиком, мягким и добродушным, сразу привязался к Виталику, и даже уже заговаривал о совместном ребенке. К тому же мало пил и неплохо зарабатывал. Для одинокой училки-разведенки – удача не мерянная. Но только я Регину с ее удачей почему-то избегала. И разговоры телефонные старалась побыстрее свернуть, и в учительской делала вид, что конспекты смотрю. Иногда спрашивала себя: почему? Неужели уж я такая сволочь, что подругина радость мне поперек горла?! Почему не могу порадоваться? Ведь когда в том году у Виталика нашли что-то такое нехорошее на ножке, и Регина с ним на Песочной лежала, так я места себе не находила, часами ее ужасные рассказы про больницу слушала, утешала, а в ночь перед тем, когда окончательный анализ должен был прийти, так и вовсе не спала, все думала: как же это может быть, чтобы такие маленькие мучились и умирали, и как же Регина будет жить, если и с ее Виталиком что-нибудь случится… Даже молиться пыталась, хотя в Бога никогда не верила. А когда выяснилось, что нарост этот доброкачественный, так с меня словно рюкзак тяжеленный сняли, и солнышко с неба улыбалось… А теперь вот подруге повезло, а я от нее шарахаюсь, словно от заразы какой. Где логика? Может, завидую? О нас-то с Антониной печься некому… Тоже вряд ли, потому что Силичка этот мне и с приплатой не нужен. Тогда что же?

Но, спрашивается, какая безмужняя баба в тридцать пять лет – не стерва? – утешила я себя, и решила Регине не звонить.

И никому вообще не звонить.

Все мы живем на свете, постепенно, от разочарования к разочарованию, привыкая к своему одиночеству. Как окончательно привыкнем, так и…

В конце концов, у меня вот еще дело образовалось. Полоцк, Вадим, Кешка, происки КГБ… Ну, пишут же в детективах про то, как немолодые уже тетки, словно наскипидаренные, бегают и убийства расследуют… Вот и я… Вадим… Олег… Оле-ежка…

Нет, наверное, они (тетки из детективов) всем этим уже после климакса занимаются…

* * *

Мне действительно всегда хотелось увидеть его глаза. В тот самый момент. Но почему-то никогда не получалось. Отчего – не знаю.

Однажды мы были на даче у его приятеля. Деревянному дому, по словам Олега, недавно исполнилось 130 лет, он скрипел и что-то рассказывал в пустоту, как выживший из ума старичок. С чердака в большую комнату заглядывал сквозняк. Трехногая кушетка была обита вытертым бархатом, в котором было совершенно невозможно угадать его первоначальный цвет. Вместо четвертой ноги под кушеткой лежали стопкой три кирпича. Если, лежа на кушетке, смотреть в окно, то можно увидеть, как в окне, где-то высоко-высоко в небе, медленно шевелятся кроны старых-престарых лип.

Мы боялись раздеться совсем, и неловко шарили руками под расстегнутыми рубашками. Ладони у обоих были холодными, но вместе с тем почему-то было жарко. Причем жарко неравномерно: волны влажного холода и обжигающего тепла ходили по телу сверху донизу без всяких видимых закономерностей, и когда на загривке словно помещали горячий компресс, ступни могли становиться совершенно ледяными. Время от времени Олежка вытаскивал руку из-под моего свитера и вытирал влажную ладонь о выцветший бархат. Напряжение чувств было таким ощутимым и физиологичным, что возникли даже какие-то изменения зрения: вокруг старых лип в окне появились радужные круги, а небо окрасилось в густой мышасто-серый цвет.

– Давай попробуем наоборот.

– Как это – наоборот?

– Ну, ты сверху…

– А разве так можно?

– Конечно можно, глупая. Иди ко мне…

Обычно во время близости я утыкалась лицом ему в шею, да еще и закрывала глаза от страха и смущения. В этот раз все было по-другому. Я видела его лицо, и это казалось мне странным. Потому что он очень старался улыбнуться, но у него ничего не получалось, а то, что получалось, очень напоминало гримасу сдерживаемой боли.

– Тебе больно? – прошептала я.

– Нет, конечно, – он притянул меня к себе и поцеловал. – Что ты подумала, глупенькая?! Это же совсем другое…даже рядом с болью не лежало…Закрой глаза, не смотри…Делай сама, что тебе нравится…

Я подчинилась, потому что мне нравилось ему подчиняться, а потом вообще стало не до исследований и размышлений, и только в самый последний момент я на секунду открыла глаза и прямо в упор встретила его дикий, ни на что не похожий взгляд. Вообще-то глаза у Олежки всегда были серо-зеленые, но в этот миг они состояли из одних зрачков и прямо-таки полыхнули мне в лицо черным, каким-то совершенно чужим пламенем. И еще скорбная, странно неуместная складка между бровями… Не знаю, почему, но уже в ту секунду я знала, что этот миг буду помнить всегда. Сколько проживу. И дело даже не в том, что в эту секунду Олег был невозможно, просто-таки дьявольски красив, и не в том, что увиденная мною маска красивой скорби абсолютно не соотносилась с тем, что я вообще думала, знала и читала по этому поводу… Не знаю, в чем тут было дело…Не знаю, и все тут. Но только сразу после этого я дико и совершенно нелогично разрыдалась. Олежка был уже совсем обычный, только весь мокрый и горячий. Он страшно испугался и все спрашивал, спрашивал что-то…Я отрицательно мотала головой и жевала губу пополам с прядью своих волос, и все это было соленое от слез, пота, а потом, кажется, уже и от крови. И ничего было невозможно объяснить, и где-то в горле под подбородком стояла жуткая обида. Потому что именно в тот момент я впервые по-настоящему поняла, что, как бы ни были люди близки друг другу, всегда остается что-то, что нельзя разделить, и всегда живет где-то рядом чужое, непонятное, недосказанное. И ничего-то с этим поделать нельзя…

В перестроечные годы я, как и все совки, с любопытством просмотрела некоторое количество эротических и порнографических фильмов. Как и большинству, они мне быстро надоели. Однообразие, полное отсутствие мысли, сюжета… Но не только это. Нигде и никогда я не видела ничего, даже отдаленно напоминающего тот черный пламень, который когда-то обжег меня. Все эротические фильмы без исключения напоминали мне секс с Карасевым. Ни уму, ни сердцу. Разве что какие-то железы функционируют. Впрочем, наверное, кому-то хватало и этого…

Глава 16

(Анжелика, 1996 год)

Не осталось ни следа колдовской магии прошлой встречи. Все листья опали. Под ногами чавкало. «Интересно, в каком он звании?» – думала я. «Исаев был полковником Красной Армии, а Штирлиц – штурмбаннфюрером СС,» – тут же всплывало в голове.

Следуя нашему с Ленкой, совместно выработанному плану, я щедро рассыпала наживку, рассказывая Вадиму о Кешке. Он слушал и выспрашивал подробности так жадно, как бывает, с голодухи, едят мужики со сковородки недожаренную, еще хрустящую на зубах картошку.

Я ждала наживки для себя. Что он мне кинет? Ничего не было. Удивительно. Зачем же звал?

Звал в цирк, в театр, даже приглашал к себе на чашечку кофе.

«Ваш кот не будет против?»

«Разумеется, нет. Скотт любит гостей, особенно женщин»

Меня слегка подташнивало. Возможно булочка со сливками была не совсем свежей.

Единственный намек – вопрос, сформулированный с какой-то иезуитской замысловатостью. Кажется, Вадиму доставляют удовольствие подобные обороты речи:

– Кроме безусловно знаменательной встречи со мной, не случилось ли за последнее время в вашей жизни чего-нибудь необычного, такого, что навело бы вас на мысль об этих несчастных папках, о Детях Перуна, вообще о прошлом?

Первый напрашивающийся ответ (о телеграмме Олега) я удалила в зародыше. Второй показался неожиданно интересным.

– Да, было. Ко мне домой явилась одна девочка, точнее, теперь уже девушка – Женя Сайко. Она когда-то была в числе Детей Перуна. Теперь – несказанно похорошела и преуспевает. Собирается поступать на истфак. Наняла меня заниматься с ней историей. За деньги.

– Откуда она узнала ваш домашний адрес, Анджа? Раньше, в школьные годы, бывала у вас?

– Женя? Нет, никогда… Откуда узнала? Наверное, зашла в школу и спросила. Ее там многие помнят… Да… Я подумаю об этом…

После ухода из кафе мы двигались к моему дому каким-то нерациональным, идиотски-замысловатым путем. Хотелось, чтобы он поскорее сказал все, и мы расстались.

Но Вадим явно тянул время.

– Скажите, Анджа, а вы вообще любите детей? Я слышал, что учителя, особенно долго проработавшие в школе, зачастую детей просто ненавидят. Неужели это правда?

– К сожалению, да. Разумеется, это случается не сразу, и лишь при известной изначальной предрасположенности.

– Предрасположенности?

– Да. Такая своеобразная аберрация цели. Видеть в учениках не детей, а материал для учебного процесса. Понимаете? Такие учителя часто произносят фразы типа: «Моя цель – научить детей различать синонимы и антонимы (или доказывать теоремы, или знать содержание „Войны и мира“ или еще что-нибудь), а вот Иванов (Петров, Сидоров) мне это делать мешают…» То есть двадцать девять человек согласны быть материалом для учебного процесса (или, скорее всего, им просто наплевать), а вот тридцатый категорически не согласен, и изо всех своих слабых силенок тщится, выпячивает свою личность, причем, личность-то, как правило, несчастная, нездоровая, а то и действительно с серьезными, даже социально опасными нарушениями… Ну, вот здесь-то и должна начинаться наука педагогика. А она здесь кончается, и бедная учительница тщится объяснить классу синонимы, а Иванов тщится… и мешает ей, и она ненавидит Иванова, а он – ее, и все это тянется годами, а Ивановых в каждом классе – три-четыре штуки, и все это безумно муторно, скучно, и лишено даже намека на творчество, потому что дети-то – это на самом деле совсем не материал, и в глубине души никто из них быть материалом не хочет, а Иванов – он просто аккумулирует в себе этот процесс, вызывает, можно сказать, огонь на себя, такая у него роль в классной популяции, и учительница , конечно, подсознательно чувствует, что дело совсем не в Иванове, а в ней самой, и в конце концов начинает ненавидеть не только Иванова, но вообще всех учеников, потому что невозможно же ненавидеть себя, от этого совсем можно с ума сойти, а времени ни на какое самопознание у учителей нет, потому что надо брать очень много уроков, чтобы деньги заработать на жизнь, и объяснять синонимы…

– А вы-то, вы – Анджа?

– Я? Я, честно сказать, даже вопроса не поняла. Люблю детей? Как это? Всех разом? Но они же не клонированные, как та овца! Каких детей?

– Ладно, спрошу по другому. Каких детей вы любите?

– Разумеется, умных, здоровых и красивых. Вы шокированы? Ради бога! Ненавижу лицемерие. По-моему, глупость, болезнь и уродство вызывает чувство отталкивания у любого нормального человека. Все три вещи – реальность, и с этим, конечно, приходится мириться. Но, когда речь идет не о социальном гуманистическом лицемерии развитого демократического общества, и кого-то действительно тянет ко всему этому, то мне кажется, что у него самого что-то сильно не в порядке. Наверняка слышали, была такая монахиня – мать Тереза. Умерла совсем недавно. Почти святая женщина, лауреат всех возможных премий мира и милосердия. Всю свою жизнь она ездила из одного места, где люди болели, гибли, голодали, в другое и помогала чем могла – лечила, кормила и все такое. Совершенно бескорыстно, естественно… Вы испытываете чувство восхищения? А вот мне всегда что-то мешало. Пусть это кощунство, но я читала про нее восторженные статьи и думала: что же это такое у нее там в душе делается, что она всю свою жизнь проводит прямо-таки в гуще людских несчастий? Была ли она когда-нибудь на празднике, на свадьбе, на карнавале? Умеет ли она вообще радоваться чужой радостью также, как вроде бы сочувствует чужой боли? И сочувствует ли она, или атмосфера людских страданий – просто ее естественная среда обитания? Ну, как для кого-то – богема, для кого-то – исследовательская лаборатория с ее атмосферой научного поиска, для кого-то – армия… Я знаю, что такую точку зрения невозможно одобрить, но вы, по крайней мере, понимаете, о чем я?

Так вот, я люблю умных, здоровых и красивых детей. Но если я вижу, что НЕумный, НЕздоровый и НЕкрасивый ребенок своей волей, силой, желанием делает шаг в сторону красоты, ума и здоровья, то я готова придти ему на помощь во всех возможных для меня формах. И все достижения на этом пути (и, разумеется, самих детей – носителей этих достижений) я ценю куда больше врожденного ума, красоты и т.д. Я ответила на ваш вопрос?

– Вы победительница, Анджа…

– Ничего подобного. Наоборот – в сегодняшнем мире я не могу выиграть. У меня нет для него рецепторов. Я равнодушна к еде и одежде. Практически не употребляю косметики. Во мне отсутствует утонченность. У меня на ногах растут волосы, и я их не брею. Я никогда в жизни не стриглась в салоне и не делала полноценный маникюр…

– Да, существует целый класс особей женского пола с ослепительно бритыми ногами и тому подобными аксессуарами. Если рассматривать утонченность по этому вектору, то ее вершиной является итальянский ватерклозет.

– Между прочим, ватерклозет – одно из гениальнейших изобретений человечества.

– Согласен. Вышеупомянутые особи женского пола – тоже. Они – утешительный приз для мужиков, которые свернули с пути и потерялись где-то в самом начале…

– Потерялись – где? В начале – чего?

– В начале своей собственной жизни… И потом – разве это так уж важно? Человечество всегда цеплялось за свои иллюзии куда более отчаянно, чем за добытые трудом и кровью истины. Есть ли смысл бежать впереди паровоза?

– А что же, с вашей точки зрения, следует делать?

– Все время отдавать себе отчет в том, что происходит, и следовать своим путем.

– Жить без иллюзий?!

– Помилуйте! Разве я похож на садиста? …А так называемая интеллектуальная утонченность зачастую попросту прямой блеф. И вот вам блестящий пример. Где-то в начале тридцатых годов в Париже издали томик сочинений Кафки. Тиражом всего в тысячу экземпляров. Спустя несколько лет Париж заняли фашисты, объявили Кафку вредным писателем и повелели изъять из магазинов и уничтожить остатки тиража. Остатки изъяли. Их оказалось 800 штук. Впечатляет?

– В чем вы хотите оправдаться, Вадим? В том, что не читали Кафку? Не надо, я его тоже не читала…

– Я ни в чем не хочу оправдаться! – в заледеневших глазах метнулось и пропало безнадежное мужское бешенство.

Я подумала о том, что раньше, когда жизнь интеллекта была чуть менее цивилизованной, а жизнь чувств более первобытной, подобные разговоры могли, пожалуй, становиться захватывающе интересными. Вспомнить хотя бы мушкетеров… Переведя дух, я в упор взглянула на Вадима. Его глаза, так поразившие меня в предыдущую встречу, казались самыми обыкновенными. Мне показалось, что он мысленно подбирает новую «умную» тему, и я испытала по этому поводу легкий приступ настоящей паники. К счастью, мы уже подошли к моему дому.

– Всего доброго. Спасибо за кофе, – я старалась, чтобы облегчение не слишком явно звучало в моем голосе.

Внезапно Вадим резко обнял меня, прижал к себе и поцеловал в губы.

Я отстранилась и взглянула на него с понятным изумлением, не испытывая от случившегося ни отвращения, ни восторга. Лицо у Вадима было совсем не служебное.

Потом он повернулся и, не говоря ни слова, быстро ушел, практически убежал.

Я поднялась по лестнице и уже почти у самой квартиры расхохоталась так, что долго не могла попасть ключом в замочную скважину.

* * *

Весь день скребла, мыла, чистила. Во всех углах – грязь, во всех щелях – паутина и какая-то жирная отвратность. Хозяйка я никакая – правильно мама говорит. Неинтересно мне это – гнездо вить. А что интересно? Если бы знать…

Час выделила на марафет, но замоталась, спохватилась, когда уже времени не оставалось почти совсем. Сунула Антонине тряпку (она растерянно и послушно завозила ею по книжным полкам), метнулась в ванную, вылила на голову сразу треть флакона дорогого шампуня. Едва успела вытереть волосы и переодеться, как прозвучал звонок. Не успела даже помадой по губам мазнуть.

– Мам, ну открывай же! – отчаянно пискнула Антонина откуда-то из-за вешалки.

Три раза глубоко вздохнула, привычно попробовала отрефлексировать чувства. Не почувствовала ничего, кроме мгновенно прокатившейся от лица к коленкам раскаленной волны, сменившейся ледяным ознобом. Разозлилась на себя, швырнула в ящик бесполезный фен, по возможности изобразила непроницаемое лицо и шагнула к двери. Думала всю ночь, но так ничего для себя и не решила: как надо встречать бывшего любовника, отца дочери после четырнадцатилетнего отсутствия? Что будет уместным?

– Прислушайся к себе, к своему нутру, – посоветовала Ирка. – Как оно подскажет, так и поступай.

Совет был неглуп. Однако нутро молчало. Как назло.

Приоткрыла дверь, почему-то не решаясь распахнуть настежь. На мгновение захотелось убежать и спрятаться, как Антонина, за вешалкой, среди пальто.

Сразу за порогом, почти вплотную ко мне, в нелепой, раскоряченной позе стоял Олег. В одной руке он держал огромную прозрачную коробку с кремовым тортом. Торт выглядел невероятно жирным, вульгарным и вкусным . Его разноцветные кремовые розы развратно налезали одна на другую, путаясь в цукатах и шоколадках. Подмышкой другой руки Олег держал цветок. Там тоже были розы. В горшке.

– Он помнил! – больно толкнулось и защипало где-то внутри переносицы. – Все эти годы он помнил, что я не люблю срезанные цветы !

Розовый куст в руках Олега был усыпан мелкими желтовато-сливочными цветами. У основания зачем-то лежала белая кружевная оплетка. Надо было что-то сказать.

– Ну, здравствуй, – сказала я и отступила назад.

И в этот же момент, отведя взгляд от гипнотизирующих меня презентов, увидела то, о чем много лет старательно пыталась позабыть. Почти получилось. Почти. Олег был красив всегда. Сейчас, сегодня, он стал еще красивее, чем пятнадцать лет назад. Загорелое, чистое лицо человека, много времени проводящего на воздухе, прекрасная фигура полевого археолога, привыкшего иметь дело с трудом, в том числе и физическим, самый расцвет мужественности. А я? Я едва не заскрипела зубами от досады. Олег поставил торт-чудовище под вешалку, опустился на одно колено и обеими руками протянул мне горшок с розовым кустом.

– Я – Кай, – сказал он. – Я путешествовал в стране вечного света, таинственных пирамид и людей с лицами, словно высеченными из камня. Мне не удалось сложить из льдинок слово «вечность», но розы по-прежнему цветут на разделенных балконах, и их лепестки касаются друг друга.

У него был акцент! Он говорил по-русски с едва уловимым, но отчетливым акцентом!

Антонина осторожно высунулась из-за вешалки и обозрела коленопреклоненного отца с горшком наперевес. На ее ошалевшей физиономии было отчетливо написано:

«Вот это крутняк! Прям как в кино!»

– Встань, пожалуйста! – попросила я. – Ты, может быть, и Кай, но я то – не Герда, и никогда ею не была… – больше сказать было нечего. Олег не изменил позы, и я подумала, что, может быть, ему мешает горшок. Взяла куст у него из рук и огляделась: куда бы поставить. Наткнулась взглядом на Антонину и вспомнила. – Познакомься. Это – Антонина, твоя дочь.

«Твоя дочь» – получилось на удивление напыщенно, как в мексиканских телесериалах, хотя ничего такого я не имела в виду. Просто констатировала факт.

Олег встал с колен и шагнул к дочери. Я с интересом отметила, что она ненамного ниже его. Если еще хотя бы год-два будет расти, то, пожалуй, и догонит. Интересно, для дочери у него тоже есть какая-нибудь мелодраматическая заготовка?

Олег растерянно молчал. То ли упустил из виду, то ли не сумел придумать ничего достойного. А может быть, его поразили ее размеры. Я слышала, что отъехавшие родители вопреки реальностям времени воображают своих чад маленькими детьми. Если к Олегу это тоже относилось, то он должен быть потрясен.

* * *

Утром Олег изъявил желание непременно купить мне подарок. Сопроводил в ближайший универмаг, подвел к ювелирному прилавку и велел выбирать. Сказал, что не знает, что я сейчас ношу, какие камни и какой материал предпочитаю, и потому не купил сам.

Я не ношу ничего. И, если честно, предпочла бы в подарок зимнее пальто. Но само желание Олега показалось мне естественным. И ювелирный отдел тоже. Бегло осмотрев содержимое витрины, я ткнула пальцем в небольшое, весьма изящное ожерелье с фианитами. Не самое дорогое, но и не слишком дешевое, вполне подходит к моему единственному выходному бархатному платью. По совету молоденькой продавщицы к ожерелью Олег купил еще и сережки, и совсем маленькое колечко. Все вместе получилось очень мило.

– А Антонине – пальто, – сказала я. – И, если потянешь, меховую шапку.

– Разумеется, – сказал Олег. – Очень потяну.

– Так по-русски не говорят, – не удержалась я.

Из приемника над головой продавщицы богатый оперный бас отчетливо и красиво пропел: «Петербургские мужчины!… Не боятся простатита!…И в постели у любимой не уронят свою честь!…» Видимо, это была реклама какого-то медицинского учреждения или препарата для лечения импотенции.

Олег отчетливо вздрогнул. Я, глядя ему в глаза, нашла его руку и сжала пальцы. Пальцы были влажные и холодные и держались за меня с отчаянием и надеждой детсадовца, потерявшего маму, но зато нашедшего дяденьку-милиционера.

– Нормальные изгибы недоразвитого капитализма, – пошутила я. – Именно за это боролись в подполье лучшие люди во времена нашей юности. Полная и окончательная победа.

– Извини, пожалуйста, – неуместно громко сказал Олег. – Попробуй меня понять. Я ведь уезжал из совершенно другой страны. И я ведь не стал мексиканцем – ты понимаешь? Все это время мне казалось, что она, эта страна, где-то есть. Пусть отдельно от меня, пусть как-то изменилась, но есть то место, откуда я уехал… и куда можно… – не договорив, Олег дернул загорелой шеей на манер капитана Овечкина. – А теперь вижу – ее попросту нет! Нигде на земле! Нет!

– Это не страна, Олег. Это юность, молодость. В нее действительно нельзя вернуться. Только дети нас туда возвращают, – мне было почему-то неудобно перед продавщицей, и я говорила почти шепотом.

Глава 17. Большой Иван

(1996 год)

– Кундышев, Константин Кириллович, – строго сказала Ленка, точнее, лейтенант Воробьева Елена Анатольевна, и взглянула поверх очков.

Старый Боян, сидящий на самом краешке стула, кивнул.

– Да или нет?

– Так точно, мон дженераль.

– Не паясничайте, Константин Кириллович. Не стоит… Год рождения 1932, место рождения Судан, город Хартум, территория советского посольства. С 1935 года жили в Союзе. Отец был уволен из дипломатического корпуса за пьянство и разврат, после чего быстро спился и в 1939 году умер. Жили с матерью, в 1941 году оказались в Белоруссии, поехали отдыхать в двоюродной бабушке. Идущий на восток эшелон был разбомблен фашистами, ваша мать погибла. Вы сначала беспризорничали, потом выступали в роли сыном 734 мотострелкового полка. В 1945 году, на территории Югославии исчезли из расположения приютившей вас части и, спустя два года, появились в Белграде в одной из дипломатических семей. Бездетная пара знала ваших родителей и в их память усыновила сироту. В Югославии закончили среднюю школу и, как бывший сын полка, вне конкурса поступили в Артилерийское училище в Петербурге. Через год вас оттуда с позором выгнали за систематическое воровство. В 1950 году в Туркестане… Мне продолжать излагать вашу увлекательную, как хороший приключенческий роман, биографию или…

– Или, товарищ старший лентенант! Или! – Боян снова энергично кивнул. – Только я одного не понял: вы это к чему ведете?

Хитрый старик уже давно просек напускной характер ленкиной строгости, да и табличку на кабинете успел прочесть, и теперь явно недоумевал и порядком нервничал: кому и зачем он мог понадобиться? Что именно всплыло? Как себя вести? На что соглашаться и отчего отпираться наотрез?

Его сомнения как раз и были частью ленкиной психологической атаки. С первого же взгляда она поняла, что напрямую «расколоть» Бояна невозможно. Оставалось одно: насильно погрузить его в прошлое и посмотреть, что получится.

– Все это я веду к тому, что «трудовая» биография ваша мне известна во всех подробностях. И сейчас в ваших интересах ответить на мои вопросы…

– Так вы, девушка, пока ничего не спрашивали, – кокетливо усмехнулся Боян. – Только как меня зовут…

Ленка не выдержала и чуть улыбнулась в ответ краем губ. Старый, беззубый вор оставался чертовски обаятельным. А каким же был в молодости…

– Ваша кличка – Боян? Я имею в виду, среди воров…

– Да какие сейчас воры! Где? – ностальгически вздохнул старик. – Ошалевшие какие-то. Отморозки, по-нынешнему. Законов не чтут, понятия не признают, настоящих специалистов никто не готовит, все – нахрапом, наскоком… Искусство исчезает…

Тут уж Ленка не выдержала и рассмеялась открыто.

– Я так поняла, что вы лично не одобряете перемены, которые вместе с перестройкой пришли в советское воровское сообщество… – Боян улыбнулся в ответ и Ленка тутже ринулась в атаку в образовавшуюся щель. – А Большой Иван был настоящим вором? Признавал законы?

Глазки Бояна вмиг стали цепкими, как стальные крючки.

– Зачем, гражданин начальник? – быстро спросил он. – Вы – инспектор по делам несовершеннолетних…

– Я хочу отыскать и по возможности спасти сына Большого Ивана, – быстро и серьезно отреагировала Ленка. – Дать ему возможность стать человеком. Мальчишка не виноват, что стал разменной монетой в давних разборках. Он и так слишком много перенес…

– Вы знаете, что и почему за ним тянется?

– Да, это я знаю. Но хочу узнать у вас о Большом Иване.

– Иван давно в могиле. Чем вам поможет…

– Мне самой решать. Говорите, что знаете!

– Хорошо, я скажу. С вами приятно иметь дело, гражданин начальник.

Ленка хотела вернуть Бояну комплимент, но, понятное дело, удержалась. Старик был умен и интересен. Значит, оставалась надежда узнать у него что-то стоящее.

– Большой Иван с детства воровал. Отец его куда-то в самом начале войны подевался, мать еще раньше умерла. Какое-то время он жил с дядькой, одесситом, и с его тремя детьми. Я его после видал. Какой тот жид Ивану дядька – я так и не понял. Иван – огромный, светловолосый, нос картошкой – настоящий русак, а одессит – чернявый, носавый, все снаружи написано. И тарахтит все время, как пулемет «максим» в фильме про Чапаева… В общем, от дядьки и его семейства Иван быстро соскучился, сбежал, добрался до Луги и после уж жил с ворами.

Скажу, что крест-татуировка у Ивана был еще до всего… рос вместе с ним.

Специальность он у нас приобрел хорошую, редкую, можно сказать. Железнодорожный грузовой вор. Вскрывал и грабил товарные вагоны. Целое искусство, скажу я вам. Выбрать вагон, пломбы снять, охрану отвлечь, вынести все так, чтобы никто ничего не заметил и до поры не узнал, на какой такой станции все произошло. Тут еще Ивану и сила его немерянная помогала. Ну, и сноровка, конечно, немало значит. Однако, главное в каждом деле – талант. У Ивана он был. Однажды на спор вывел к цыганам за одну ночь из вагона шесть лошадей, которых из Краснодара на племя везли. Охрану усыпил… У нас потом еще долго про это рассказывали…

После, году, наверное, в шестьдесят пятом, приезжал к нему из Одессы тот самый дядька. Как уж он Ивана разыскал, как они встретились, сказать не могу. Но, вроде бы, радовались оба. Большой Иван принимал родственника по полной программе – рестораны, икра, гостиницы шикарные, девочки и все такое. Даже в театр пару раз сводил…

А вот потом, когда родственник уже уехал, Ивана как будто бы подменил кто. Стал он вдруг о Боге талдычить, в церковь захаживать, с какими-то старухами на Лиговке сошелся. Книжки какие-то стал приносить. Божественные, да еще по истории. Однажды, помню, мне заявил, что все мы, и воры, и мужики, и те, кто наверху, одинаково грешно живем и за то Россию Бог карает. Я его вроде бы тогда спросил: «А праведник – кто?»

А он мне ответил: «Праведниками наши дети будут. Когда заря взойдет»

Я расхохотался ему в лицо и говорю: «Насчет зари коммунизма – это ты не по адресу, у нас, у воров, сам знаешь, партячеек не водится. А что до детей, то ты не забыл ли: у настоящего вора семьи не бывает»

Думал я, он на меня с кулаками за оскорбление полезет, а он вдруг сел и заплакал как ребенок. Тут-то я и понял: кончился Большой Иван.

И вправду: время прошло и он изчез. Слухи потом разные ходили. Будто бы ему клад какой-то невозможный достался. Будто бы он умом тронулся и в монастырь послушником ушел. Будто бы женился на вокзальной буфетчице Марье и с ней на целину уехал… Я все это мимо ушей пропускал, одно знал: правильного вора Ивана больше нет и не будет никогда…

– А когда же вы в Кешке Иванова сына признали? Вот тогда, когда он от Алекса убегал?

– Да нет, так не сказать. Меня едва ль не сначала что-то в нем царапало… Похож ведь Кешка на Ивана, очень похож. Я Ивана-то как раз таким пацаном и узнал… Да и потом, когда уж Кешка рубашку в каморе переодевал, я крест-то этот увидел… но подумал: «не может быть, не бывает такого…» А уж тогда-то на крыше – наверняка!

– Кто догадался, узнал про то, что такое наследственная татуировка Ивана и его сына?

– Это уж потом, Алекс. По своим каналам.

– Что теперь нужно Алексу от Кешки? Ведь очевидно, что мальчик ничего не знает и не помнит.

– Ну, может быть, что-нибудь и вспомнит, если поднажать. Так Алекс думает. Ну, и хочет его на всякий случай под рукой держать. Убивать не собирается, если вы про это. Разумеется, до тех пор, пока все не узнает.

– А вы? Вы сами, Боян, что думаете по этому поводу?

– Я думаю, что, если Кешка жив, то память к нему рано или поздно вернется. Может быть, уже вернулась. Но вот знает ли он что-нибудь про крест? Ведь Большой Иван, как я понял, не умер в своей постели, а погиб внезапно, не оставив никаких распоряжений…

– Да это так, – Ленка качнула головой. – Но все равно спасибо. Вы кое-что для меня прояснили…

* * *

Женечка Сайко отзанималась со мною уже полтора часа назад, но уходить не спешила, напросилась на чай, и таращилась на Олега так, что становилось смешно и неприлично. Олег тоже заинтересованно переводил глаза с женечкиных безразмерных ног на ворот розовой рубашки, расстегнутый на две пуговицы. И там, и там было на что посмотреть.

Поверх откровенной биологии Олег рассказывал о раскопках, а Женечка на уливление свободно сыпала всякими ацтекско-инкскими терминами и названиями. Теночтитланы и Кецалькоатли сыпались с ее перламутрово блестящих губок так же естественно, как названия косметических фирм и имена рок-исполнителей в ее же беседе с Антониной.

«Специально подготовилась, что ли? – думала я, стервозно не желая еще больше зауважать Женечку за широту исторической эрудиции. – Но откуда она могла узнать? Нет, просто разносторонняя девочка. Новое поколение, выросшее с свободном, демократическом мире. „Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей…“

Если честно, то у меня не очень получалось.

Когда Олег по ее просьбе налил Женечке третью чашку чая, мне захотелось спросить: «Девочка, а ты писать не хочешь?»

Антонина почувствовала мое настроение и попыталась увести гостью к себе в комнату. После прошлых занятий это легко удавалось. Нынче – не прошло. Тоня говорила в пустоту. Женечка просто не могла оторвать от Олега сливово поблескивающих глазок. Я попыталась увидеть его ее глазами и тихо заскрипела зубами.

– Олег, нам надо поговорить. О деле, – я решительно поднялась.

Антонина сверкнула торжествующей улыбкой.

– Прямо сейчас? – Олег поморщился. Он явно не жалел о грядущей разлуке с Женечкой Сайко, ему было просто неудобно за мою бестактность. Если бы полученное мною воспитание позволяло мне ругаться матом, я бы непременно выругалась.

– Ну я тогда пойду? – спросила Женечка у Олега.

Антонина распахнула дверь в прихожую и застыла на пороге.

В коридоре Олег подал Жене пальто и, кажется, поцеловал запястье, прощаясь. Запястья и щиколотки у Женечки были толстоваты. Это следовало признать.

– До свидания, Анжелика Андреевна, – звонко воскликнула Женечка. – Спасибо. До следующего урока.

Я пробормотала что-то невразумительное и ушла в ванную.

* * *

– О чем это ты так срочно хотела поговорить, Белка?

– Разумеется, об истории, – сказала я. – А что, с тобой теперь можно поговорить еще о чем-нибудь?

– Вполне. Попробуй.

– Я лучше не буду пробовать, чтобы потом не разочаровываться. Сейчас я расскажу тебе историю, похожую на приключенческий роман. Но тем не менее она произошла и происходит на самом деле… А ты мне скажешь все, что ты об этом думаешь… Несколько лет назад на берегу Белого моря жил самый настоящий мальчик-маугли. Когда-то его звали Кешкой, но сам он давно забыл об этом…

…

Где-то в последней трети рассказа Олег вскочил с дивана и забегал по комнате, вцепившись руками в волосы и напоминая несколько увеличенного в размерах ученого из кинофильма «Иван Васильевич меняет профессию». Приключенческая, лирическая и естественно-научная часть кешкиной истории, как и следовало ожидать, не произвели на него никакого впечатления.

– Крест Евфросинии Полоцкой! В руках каких-то богомольных воров и слабоумных мальчиков! – громко восклицал Олег. – Это же с ума сойти можно! Дикость! Надо немедленно…

– Никто не знает, в чьих руках крест сейчас, – уточнила я. – Скорее всего по прежнему ни в чьих, ибо утаить такую находку весьма трудно. После того, как крест пропал из оккупированного немцами Могилева, его никто и никогда не видел. Но мальчик Кешка с его уснувшей памятью – это потенциальный живой ключ к кресту.

– Вот что, – подумав, заявил Олег. – Твои папки пропали неизвестно куда и быстро найти их вряд ли удастся. Промедление же в этом деле смерти подобно. Так что вы со своей Ленкой пока гадайте, куда мог подеваться мальчик, и старайтесь отыскать его следы, а я немедленно иду в архивы, попытаюсь найти какие-нибудь подробности об исчезновении креста…

– Тебя не пустят в архив. Ты – гражданин Мексики, иностранец.

– У меня двойное гражданство. К тому же у вас сейчас абсолютно все можно сделать за деньги. Слава Богу, валюта у меня еще есть.

– «У вас…?» – переспросила я. Олег меня не услышал.

– Позвоню коллегам в Могилев, в Москву, в Полоцк, в Германию, наконец, – бормотал он себе под нос. – Если я только заикнусь, что есть след креста Евфросинии, все европейские историки землю носом рыть станут…

– Ты понял, что этим же вопросом с недавних пор интересуется ФСБ?

– Понял, конечно. Неплохо было бы с этим твоим Вадимом встретиться…

– Зачем?! – изумилась я.

– Как зачем?! – в свою очередь удивился Олег. – Обменяться информацией.

«Неужели Мексика настолько демократическая страна?» – подумала я, но вслух ничего не сказала.

Сведения, собранные Олегом в архивах и записанные Анджеликой с его слов.

Предупреждение, которое оставил мастер Богша, изготовивший крест:

« А кто же осмелится на такое (вынести, украсть или продать крест из Полоцкого Софийского собора – прим. авт.)… либо князь, либо епископ, либо игуменья, либо другой какой человек, да будет на нем это проклятие.»

После Октябрьской революции реликвия была вынесена из собора, хранилась в финотделах, в музейных запасниках, в кабинетах служащих НКВД. Перед самой войной оказалась в бронированной комнате-сейфе Могилевского обкома партии. В эти годы город Могилев готовился стать столицей Белоруссии вместо Минска, и в него свозились ценности из многих церквей и музеев республики.

Началась война.

Существует официальная (германская) версия пропажи креста, откровенно похожая на легенду.

По уже оккупированному фашистами Могилеву мимо бывшего обкома партии прогуливался немецкий офицер. Лучи заходящего солнца под каким-то особым углом легли на зарешеченное окно здания, вызвав волнующее изумрудное сияние.

Офицер забил тревогу. После недолгих поисков комнату обнаружили, бронированную дверь вскрыли. И тогда перед глазами служащих печально известной команды Розенберга (Немецкие специалисты, историки и искусствоведы, прекрасно разбиравшиеся в подлинной стоимости произведений искусства. Во время войны они описывали и вагонами вывозили ценности из России – прим. авт.) вдруг возник клад, о котором они и помыслить не могли. Даже по приблизительной описи (точной нет до сих пор) здесь, помимо креста Ефросинии, находилась коллекция икон XVII-XVIII веков, золотой крест и символические серебряные ключи, подаренные Могилеву Екатериной Второй, серебряная булава Сигизмунда Ш, золотые и серебряные кубки, которыми пользовались Петр Великий и царь Алексей Михайлович, золотые пластины, огромная (до 10 тыс. наименований) коллекция золотых и серебряных монет, предметы быта Александра Македонского и даже коллекция золотых украшений из раскопок Помпеи.

Розенберговцы переписали ценности и вывезли их в Германию.

После войны в Германии и нигде в мире ценности из Могилевского сейфа так и не появились.

После окончания холодной войны белорусские искуствоведы пытались отыскать следы креста в США, в частных коллекциях, в том числе и в коллекции Моргана, где, как долго считалось и покоится реликвия. Вернулись ни с чем. След креста Ефросинии обнаружен не был. Сокровища как сквозь землю провалились. Ни один из шедевров «могилевского сбора» так и не появился ни на западных аукционах, ни в государственных или частных каталогах.

Вторая версия. Советская.

Сокровища успели-таки вывезти из осажденного немцами Могилева. В пользу этой версии говорит то, что, согласно сведениям очевидцев и участников событий, обком партии эвакуировали в первую очередь. Вывезли все, до последней скрепки, и оставили фрицам несметные сокровища?!

Кроме того, о состоявшейся эвакуации сообщает и ушедший в Могилевское ополчение Иван Никулин, бывший директор Могилевского краеведческого музея.

Согласно этой версии машина с содержимым сейфа выехала из Могилева под охраной сотрудников НКГБ 13 июля 1941 года и через Горки, Смоленск, Можайск двинулась на Москву.

Однако и в Москве могилевские ценности после войны не обнаружились.

Интерпол никаких сведений о кресте Ефросинии и послевоенном местонахождении предметов из «могилевского сбора» не имеет. Искусствоведы Германии сами дорого дали бы за подобные сведения. В архивах Розенберга следов сейфа с сокровищами тоже не отыскалось.

Глава 18

Олег только что по потолку не бегал.

Мне казалось, что, узнав про крест Евфросинии, он про нас с Антониной позабыл начисто. Я жалела, что рассказала ему про сокровища. Тем более, что к Кешкиной судьбе он по-прежнему оставался равнодушен.

«Скорее всего, мальчика уже нет в живых. Носители таких тайн, увы, не живут долго. Никаких проклятий не надо – простая психологическая закономерность. Прекрасно описана у Киплинга – в притче про королевский анкас…»

И не следа эмоций. Не то что в тех случаях, когда говорили про крест, иконы, золото Александра…

Я думала иначе. Кешка – как раз киплинговский Маугли, который не имеет общепринятых мотиваций. Маугли выжил в истории с анкасом. Значит, и у Кешки есть шанс.

Когда мы с Ленкой и Олегом собирались вместе, каждый говорил о своем. Антонина утверждала, что наши беседы похожи на разговоры в палате сумасшедшего дома. Интересно, откуда она знает, что там происходит? Чехова она не читала – за это я могу поручиться.

Во время очередного коллективного бдения Ленка родила умную мысль. Надо найти тренера восточных единоборств Виталия, у которого Кешка учился. В трудную минуту мальчик мог обратиться к нему за советом.

– Вот и ищи, – тут же согласился Олег.

– Но, если найдем, наверное, говорить с ним надо не менту, и не женщине, – предположила я.

– Ну, спасибо, подруга, – сказала Ленка.

– Я поговорю, – рассеянно подтвердил Олег и быстро куда-то ушел, не забыв галантно предложить Ленке пальто (она тоже торопилась забрать Леночку из детского сада).

* * *

Антонина явилась из школы непонятно возбужденная, дальше обычного швыряла вещи при раздевании, обедая, опрокинула не одну, как обычно, а целых две чашки, а под конец еще смела полой расстегнутой рубашки вилку, которая только благодаря моей неплохой реакции не вонзилась мне в ногу. Все это время из-под челки в мою сторону тревожно посверкивал серо-голубой глаз.

– Ну что, – обреченно поинтересовалась я. – Разумеется, сразу и на всю жизнь. Но в кого?

– Вот! – с готовностью завопила Антонина. – Ты вечно думаешь, что ты все про всех знаешь! И всех насквозь видишь. И наши учителя такие же. А как на самом деле, им дела никакого нет, потому что как же – и так все ясно!

– И как же на самом деле? – послушно переспросила я.

– А вот ты мне всегда говорила, чтоб я делом занялась, – тут же остыла и лукаво прищурилась дочь. Экзальтация – вообще не ее конек. Иногда мне кажется, что пресловутый подростковый кризис она не столько переживает, сколько изображает. Многия знания – многия печали. – Вот я теперь и буду заниматься.

– Чем же, позвольте узнать? – если честно, больше всего меня интересовало, не чем именно будет заниматься моя самоопределяющаяся дочь, а сколько это будет стоить. Сознавать этот факт было горько. Но сколько там процентов населения России, согласно последним социологическим выкладкам, меня понимают?… – Только бы не большой теннис и не бальные танцы, – загадала я. – С этим придется сразу послать. Обо всем остальном можно подумать.

– Я теперь буду природу охранять – вот! – и сразу же, не дожидаясь моей реакции, по-подростковому ощетинилась. – А что – благородное, между прочим, дело!

– Прекрасно, – сразу же согласилась я. – Начни, пожалуйста, с моих нервов. Они, в некотором роде, тоже часть природы.

– Ну вот, – пригорюнилась Антонина. – Вечно ты все опошлишь…

– Проясни тему, пожалуйста.

– К нам в школу приходили люди. Из организации этой… как ее… «Гринпис» – вот!

– О, Господи! – вздохнула я. – Только экстремистки в доме мне еще и не хватало…

– Если ты ничего не хочешь слушать, так я ничего и не буду говорить! – обиделась Антонина.

Когда дочь слышит незнакомые слова, она всегда обижается. Нет, чтоб спросить, или в энциклопедии посмотреть… Да что там Антонина – сколько взрослых людей также обижаются! Как будто кто-то другой в их необразованности виноват…

– Говори, говори, пожалуйста, – подбодрила я. – Я внимательно слушаю.

– Они, этот «Гринпис», очень замечательно живут, между прочим. Интересно, и польза есть. Потому что сейчас вся промышленность природу загрязняет и озона почти не осталось из-за всяких фреонов и дезодорантов. Между прочим, у тебя тоже в ванной стоит, и ты им пользуешься, а он вредный для природы…

– То есть, ты серьезно полагаешь, что мой дезодорант разрушает озоновый экран нашей планеты?

– Вот, вот, вы все так говорите! Я, мол, тут не причем. А надо, чтобы каждый…

– Подожди агитировать! Поверь, с этим феноменом я в своей жизни сталкивалась куда больше тебя. Я и октябренком была, и пионеркой, и комсомолкой, и чилийскую диктатуру осуждала, и американскую военщину. Так что некий иммунитет у меня имеется. А вот у тебя, естественно, его нет. Есть, наоборот, полный идеологический вакуум. В который умелый человек может поместить все, что угодно. Так что же конкретно предложили вам люди из «Гринписа»? И откуда вообще они появились у вас в школе?

– Их наша учительница биологии пригласила – Креветка, помнишь, я тебе рассказывала? Вместо урока биологии. Там двое наших, студенты какие-то, и еще одна американка, настоящая, но по-русски говорит очень хорошо, только с таким смешным акцентом. Как Никулин в фильме, помнишь: «Чьорт побьери!» У нее дедушка русский, из России эмигрант, он ее и русскому языку учил, а она давно мечтала в Россию приехать, посмотреть, как у нас, а в «Гринписе» этом она с четырнадцати лет состоит, и мне тоже как раз четырнадцать, а она уже и в Африке была, и в Австралии, они там кенгуру охраняли, а у себя в Америке жили на ядерном полигоне в палатках, чтобы бомбу не взрывали. Представляешь, как интересно!

– Безумно! Так вы что же, теперь в Чернобыле жить будете? Или на ЛАЭС? Да и кенгуру у нас нет. Разве только в Зоопарке…

– Ты можешь сколько угодно смеяться! – решительно заявила Антонина. – Потому что все равно не поймешь! Сюзанна так и сказала: люди не понимают нас, не понимают того, что мы работаем ради их же блага. Но мир обывателя так узок! – я мелко захихикала. – И что бы вы не говорили… (Мы, обыватели, надо полагать. Вряд ли Антонина вдруг стала обращаться ко мне на «вы». Скорее, поднялась до эпических высот)…Но только в «Гринпис» я все равно вступлю. И природу буду охранять. От таких, которым все равно! – в этом месте она обожгла меня уничтожающим взглядом, тряхнула роскошной гривой и, абсолютно не горбясь, вышла из комнаты. Я даже залюбовалась ею, честное слово!

– Тоня, я в восхищении! – крикнула я, всегда стараясь быть честной с дочерью. Это, пожалуй, мой единственный воспитательный прием.

Антонина обернулась, и я увидела, что по лицу ее медленно текут слезы.

– Что?! – прошептала я. Произнесенное слово больно оцарапало горло.

– Мама, ты сядь, – сказала Антонина. – И не волнуйся.

О чем я подумала и что успела предположить в течении последовавшей паузы, многие, включая незабвенного Фамусова, догадаются сами. Остальным, как я уже упоминала, – не понять.

– Мы с Танькой за ним следили, – заявила Антонина. – Он – козел, как и все.

– Что-о? – изумилась я, ничего не поняв, но испытав род облегчения. Кажется, детективный вирус, внезапно захлестнувший мое окружение, поразил и младшее поколение. Закономерно. – За кем вы следили?

– За Олегом, – в глаза Антонина, изрядно запинаясь, называла Олега папой. За глаза – только по имени. – Твоя красотка Женя его охмурила, а он пошел, как телок на веревочке.

Мне стало жарко и холодно одновременно.

– Антонина, ты говоришь ерунду! – отчеканила я.

– Как бы не так! – грустно возразила дочь. – Она на него еще здесь глаз положила. Но… ему тоже не фиолетово было. Теперь она за ним везде таскается. И в архив, и – везде.

– Но, может быть… Он же историк… и она собирается…

– Не надо, мама, – теперь Антонина ссутулилась больше обычного. – Мы все видели. Они… В общем, не перепутаешь… И… когда он у университетского приятеля допоздна просидел и пьяный вернулся… Танька этого приятеля видела. Его, точнее ее, Женя зовут…

– Ну, так… – сказала я.

– Мама… Ты только… – Антонина набрала в грудь побольше воздуху.

– Все нормально, Антонина, – сказала я совершенно нормальным голосом. И выражение лица у меня при этом было (я уверена!) совершенно нормальное.

Дочь с облегчением и шипением выдохнула.

* * *

Вечером позвонил Вадим и сказал, что взял два билета в цирк.

В его предложении была какая-то обреченность. Кажется, он ждал, что я откажусь.

Семья акробатов на досках и дрессированные пудели, похожие на маленьких львов, были бесподобны. В антракте Вадим купил мне мороженое. Как и все в цирке, оно пахло свежими опилками и каким-то зверьем. Я чувствовала себя не до конца укрощенным хищником.

– В прошлый раз я подарил вам богатую мысль насчет пропажи ваших папок, – сказал Вадим.

– Да, – согласилась я. – Я уже думала о том, чтобы под пытками вырвать у своей бывшей ученицы тайну их нынешнего местонахождения. Но вы, кажется, на что-то намекаете?

– Может быть, вы тоже поделитесь со мной информацией?

Наша послецирковая прогулка ничем не напоминала фильмы семидесятых. Скорее – гангстерский боевик с вялой претензией на психологию. Америка тридцатых. На всем – легкий налет театральности. Окаймленный чугунным кружевом сквер, мимо которого мы проходили, стоял разряженный, как пистолет. Еще не убранные листья валялись внизу коричневыми охапками недосожженных секретных документов. Зима в наших краях продолжается месяцев восемь.

– «Этого вы от меня не дождетесь, гражданин Гадюкин! – процитировала я. – Я никогда не покажу вам план аэродрома.»

– У-у… – разочарованно проныл Вадим. – Ну покажите, пожалуйста.

– Впрочем, могу, если по-честному. Гипотеза на гипотезу, – тут же уступила я. Мы с Ленкой думали об этом, но все равно ничего не могли предпринять в данном направлении. Здесь нужны были силы Организации. – Вам следует побеседовать со старыми попами Софийского собора в Полоцке, и еще – со всеми священнослужителями, которые были на своих постах с начала до середины восьмидесятых годов по пути из Ленинграда на побережье Белого Моря – времени, когда на Большого Ивана снизошло духовное преображение, и он решил в корне изменить свою жизнь. Почему он тогда не отдал крест церкви? По всем соображениям должен был попытаться… Может быть, кто-то из попов или иных служащих помнит и сумеет объяснить, что там произошло…

Вадим надолго задумался.

– Мне кажется, мы все же могли бы играть на одной стороне.

– Нет. У нас с вами, да и с церковью разные цели.

– Как так? Желаете хранить крест Ефросинии Полоцкой у себя под кроватью? Или надеетесь купить остров в Тихом океане?

– Нет. Вы хотите найти золото и прочие сокровища и отдать их непонятно кому, ибо государство на настоящий момент – голая, но не слишком приятная на вкус абстракция для девяноста процентов проживающих на территории России граждан. Церковь хочет вернуть себе религиозную реликвию, еще при создании напичканную всякими христианскими фетишами и смыслами. А мы всего лишь хотим спасти жизнь мальчишки, не зафиксированного ни в каких анналах этого вашего государства, но тем не менее, я очень на это надеюсь, пока живого и здорового.

– Я многое могу понять, – сказал он наконец. – Но, Анджа, вы можете объяснить: почему именно он? Пытаясь его разыскать самостоятельно, вы ведь рискуете, в конце-то концов. Нынешние бандиты, которые тоже ищут сокровища Большого Ивана, живут одним днем и обычно сначала стреляют, а уже потом начинают думать… Вокруг десятки брошенных детей с еще более трагической, но не криминальной судьбой… Если пропавшие сокровища вам действительно, как вы утверждаете, безразличны…

– Мне действительно нет дела до сокровищ, – согласилась я. – А вот Кешка… Нет смысла сопротивляться тому, что встает на твоей дороге. Еще древние стоики это знали. Кешка живет в другой системе измерений. Это еще и интересно. В Университете меня воспитывали как исследователя. Может быть, я напишу книжку о его судьбе, способе мыслить, осознавать действительность. Подумайте, разве это не захватывающе: увидеть наш сегодняшний мир в зеркале восприятия иного существа… К тому же Кешка – очень симпатичная мне личность. Он невероятно целен. Если сумеет выжить (а покуда, заметьте, ему это удавалось), то в этом развалившемся на куски мире он может принести немало пользы. Он уже пробуждал лучшие чувства в моей дочери Антонине, насельниках каморы и сквота, в замороженном сэнсее, однажды, если я правильно понимаю, мог бы спасти девочку-наркоманку. Ему просто не хватило времени… Ее звали Гуттиэре…

– Какое странное имя… – странным, треснувшим голосом сказал Вадим. Я заглянула ему в лицо, но в темноте ничего не увидела. Ночные гирлянды, освещающие мосты, давали слишком мало света.

– Это имя возлюбленной Ихтиандра из романа Беляева «Человек-амфибия».

– Да, я знаю…

– Эта девочка была танцовщицей. Ее смерть на совести все того же Алекса…

– Расскажите, что знаете. Только это. Прошу вас. Больше я ни стану спрашивать ни о чем…

– И как же вы собираетесь его спасать?

– Я же уже сказала вам, гражданин Гадюкин… Играйте себе в ваши мужские игры…

– Но я могу…

– Если вы пустите за мной наружку, я гарантирую вам международный скандал.

Вадим скептически заулыбался. Впрочем, как-то через силу, как мне показалось.

– Не улыбайтесь. Мой бывший муж, отец Антонины, – гражданин Мексики, историк с мировым именем. Сейчас он в России. Я буду его повсюду таскать с собой, и если только замечу что-нибудь подозрительное, устрою публичный скандал, предварительно подговорив знакомых журналистов, а также моментально раструблю на всех углах, через все правозащитные организации, которые только есть в городе, стране и за рубежом, что все демократические преобразования в России – всего лишь ширма и прямая туфта, а на самом деле – за каждым иностранцем по прежнему таскаются сотрудники КГБ и стерегут каждый его шаг. Устанете отфыркиваться… Помните, как вы при наших прошлых встречах ратовали за диссидентов и прочих взъерошенных борцов за права человека? Так вот – вы меня убедили. Отныне я прочитаю-таки Солженицына и буду бороться с ними в одних рядах.

Вадим широко распахнул свои ошеломительно синие глаза.

«23 февраля Штирлиц надел свою старую, любимую буденовку, взял в руки красное знамя и, распевая по-русски революционные песни, пошел к рейхсканцелярии. В этот день он как никогда был близок к провалу.»

– Анджа, вы рехнулись? От переживаний на почве пропавших папок и возвращения бывшего мужа… – спросил Вадим.

– Нет конечно, я совершенно нормальна, – отмахнулась я и тут же безумно захохотала прямо ему в лицо.

«А за окном шел дождь и взвод гестапо…»

* * *

– Я знала, – заявила Ирка, судорожно скусывая с губ остатки помады. Рот ее при этом дергался и казалось, что у Ирки внезапно открылся нервный тик. – Я всегда знала, что этим кончится.

– Ты не могла всегда знать, – устало возразила я. – Никто не знал, что он вообще приедет в Россию.

– Но каков козел! – Ирка воздела руки к потолку. – Про нее я вообще ничего не говорю. Она из этих, из новых, только что вылупившихся – с ней все понятно. Хватай все, что подвернется, вот и вся философия. Но он…

– Ирка, мы с тобой – старые кошелки. Посмотри на меня внимательно…

– Ты, Анджа, – умница, красавица, женщина в самом соку, – тут же протараторила Ирка. Немного поторопилась, и потому получилось неубедительно.

– Видела бы ты Женечку. И Олега… впрочем, его-то ты как раз видела…

– Да, да, да! Загорелый мексиканский козел с рекламного плаката! – с готовностью закивала Ирка. Из-за ограниченности и простоты жизненного опыта иногда у нее получается быть афористичной.

– Все просто, Ирка, – вздохнула я. – Несмотря на Эйфелеву башню и корабли, бороздящие космическое пространство, люди в своей основе – те же обезьяны. Стареющим павианам надо поддерживать свое реноме, оно же – гормональный баланс. Если павиан успешен и высоко забрался в иерархическом плане, то у него есть и еще одна биологическая задача: рассеять свой генотип как можно шире по популяции, то есть, говоря попроще: спариться с как можно большим количеством самок и получить от них потомство со своей удачной комбинацией генов. Немолодые самки, уже практически вышедшие за пределы эффективного размножения, его при этом просто биологически не возбуждают и не интересуют. Конечно, у нас нынче тетка и в сорок пять лет может родить, но у потомка здорово возрастает шанс родиться ослабленным или вовсе уродом. Природе это надо? Закон сохранения вида. Все логично. В том числе и поведение Олега, который, этого у него не отнять, всегда был немножко павианом.

– Анджа, от тебя с ума сойти можно, – вздохнула Ирка. – Ты так спокойно об этом говоришь…

– Я биолог по образованию. Ты помнишь?

– Но люди – не павианы!

– Само собой. Но, чтобы в угоду этой человечности попереть против закона природы, нужно иметь личность такого масштаба… В общем, я бы не стала на это даже надеяться…

– И что же, нам теперь уже совсем не на что рассчитывать? – Ирка надула губы с остатками помады, диковинным образом позабыв про два своих замужества и двух детей.

– Ну почему же не на что? – великодушно возразила я. – Крепкие мужички из нарождающегося среднего класса, чуть за пятьдесят, рады будут отдохнуть на слегка подвядшей груди хорошо сохранившихся теток нашего с тобой возраста. Кроме того, на нашу долю остаются пьяницы и неудачники всех возрастов, потерпевшие поражение в борьбе за иерархию в стаде и мечтающие о материнской ласке, или, как сказал бы психолог Станислав Гроф, о комфорте материнской утробы. Они хотят, чтобы им кто-то все время объяснял, что они еще очень даже ничего, и кто-то другой виноват в том, что с ними случилось или не случилось, так неблагоприятно сложились обстоятельства и т.д. и т.п….

Тут я наконец заметила, что Ирка кусает губы уже совсем с другим выражением, и с некоторым опозданием поняла, что, желая утешить, я была просто вопиюще бестактна. Тем более, что иркин муж Володя, которого ни с какой стороны нельзя было причислить к павианам-победителям, мне, в сущности, нравился. Если бы еще пил поменьше…

– Прости меня, Ирка… – смущенно пробормотала я. – Я – дура. И теории у меня дурацкие.

Ирка махнула рукой, – пустое! – по пути незаметно утерла глаза, и спросила:

– Ты сказала ему? Вышвырнула из своего дома?

– Зачем? – я пожала плечами. – Он и так скоро уедет. К тому же он нам с Ленкой пока нужен. Мы надеемся с его помощью провернуть одно дело…

* * *

Без особенных проблем Ленка отыскала по своим каналам художников Аполлона и Маневича, а также фотографа Михаила Озерова.

Маневич и Аполлон дружно выразили обеспокоенность кешкиной судьбой, уверили, что ни разу не видели его после расселения сквота и изъявили готовность принять любое посильное участие в поисках. Мишель закатил томные глаза, долго ахал, рассказывал, какой Кешка типаж, и как на его лице отражаются все страсти зверя и юного Вертера одновременно, но в конечном итоге оказался, как ни странно, более конструктивен. Принес несколько фотографий Кешки периода сквота и отдал Ленке. На Олега и Антонину фотографии Мишеля произвели огромное впечатление.

Сенсэя Ленка искала гораздо дольше. От неофициальной встречи он отказался категорически, едва услышав имя Кешки.

– Надо, вызывайте в милицию повесткой. Приду, – кратко сообщил Виталий в ответ на Ленкины увещевания.

– Что же теперь делать? – спросила Ленка, обращаясь почему-то к Олегу. – Я в принципе могу его вызвать, но ведь он будет все отрицать, и я не смогу с этим ничего сделать. Для успеха предприятия нам нужно только добровольное сотрудничество…

– Ага, добровольное сотрудничество! – хохотнул Олег. – Как в тридцать седьмом году…

Меня передернуло. Делать из советской истории карнавал, мне кажется, еще рано. На мой вкус, до этого должно пройти еще лет сто. Впрочем, в последний век все очень ускорилось… Но все равно, не Олегу…

– Анджа с ним поговорит, – невозмутимо продолжил Олег. – И убедит его с нами сотрудничать.

– Каким это образом? – вскинулась я.

– На основе имеющихся фактов придумаешь такую историю, чтобы тренер восточных единоборств плакал, как дитя. Если судить по американским боевикам, то в глубине души все они очень сентиментальны…

– Я бы не стала судить о характере этого Виталия на основании американских боевиков, – осторожно вставила Ленка.

* * *

Виталий показался мне похожим на пятнистого помоечного кота и северокорейского «любимого руководителя» Ким Чен Ира одновременно. Для руководителя не хватало френча (был халат), а для кота – оторванного уха и шрамов на широкой раскосой физиономии (лицо выглядело совершенно гладким и не имело признаков возраста. Сенсэю с равным основанием можно было дать и двадцать восемь, и сорок восемь лет).

– Зачем вы пришли? – без всякого выражения спросил он. – Я уже сказал по телефону вашей коллеге…

– Мы с Ленкой не коллеги, а подруги детства, – объяснила я. – Учились вместе в девятом-десятом классах. Сейчас я – учительница истории.

По скуластому лицу Виталия легким облачком пробежала тень удивления. Однако, на его лексике это не отразилось.

– Зачем вы пришли? – скучно повторил он.

– Чтобы попробовать убедить вас рассказать нам то, что вы знаете, – честно ответила я. – Мы с Ленкой на определенном этапе принимали участие в Кешкиной судьбе. Мы знаем, что сейчас ему угрожает опасность. И я почти уверена в том, что, если Кешка по сей день жив и здоров, то именно вы этому способствовали.

– Что же вас в этом не устраивает? – по-прежнему безэмоционально осведомился Виталий. – Вы думаете, что я его спрятал. Стало быть, мальчик в безопасности. В чем же дело? О чем вы суетитесь?

Я почувствовала легкое смущение. В словах Виталия безусловно присутствовала логика. И вместе с тем он не был прав. Сумею ли я ему объяснить?

– Сумею ли я вам объяснить? – спросила я вслух. – Во всяком случае, попробую. У меня просто нет другого выхода.

В первую очередь, спрошу: знаете ли вы, что за опасность угрожает Кешке и в чем ее первопричина?

– Не знаю и знать не хочу, – Виталий сопроводил свои слова отстраняющим жестом.

– К сожалению, без этого ничего нельзя понять, – решительно возразила я. – Поэтому, в двух словах…

Я вполне ожидала, что сенсэй оборвет меня на полуслове, возможно, даже выставит из подвала. Но он безучастно дослушал мой рассказ до конца.

– И что же с того? – равнодушно поинтересовался он, когда я закончила. – Вы – музейный работник и тоже охотитесь за этими сокровищами? Считаете, что Кен, как потенциальный ключ к ним, должен принадлежать не банде Алекса, а вам и государству в вашем лице?

– Вы называете его Кеном?

– Мне так удобнее.

– Мне на хрен не нужны эти сокровища, – тихо сказала я. – Но я хочу, чтобы ключ к ним, как вы выразились, вырос вменяемым, полноценным и по возможности счастливым человеком. Для этого у нас (не у государства, а у нас – вполне обычных, но сочувствующих мальчишке теток), есть возможности. Вы же можете обеспечить его развитие лишь в пределах вашего собственного мировоззрения и личной истории. Скажите, вы уверены в том, что, когда к прошедшему вашу выучку Кешке вернется память, он не превратит доставшееся ему национальное достояние в деньги и слитки, и не купит на них снаряжение для вооружения собственной банды или даже армии? Или это будет элитная школа для подготовки нинзя? Или это и есть ваша собственная цель? Ставка в вашей игре? Тогда, разумеется, я пришла к вам напрасно, и, к тому же, поставила на кон свою и ленкину жизнь…

Тускловатые глаза Виталия вдруг на мгновение бешено блеснули, и я поняла, что в чем-то мой блеф достиг цели. Мне, признаюсь, сделалось жутковато.

Он так и не пригласил меня сесть (впрочем, для этой цели в зале годилась лишь длинная, низкая скамейка). Мы оба стояли. Его босые, темно-коричневые ступни с лиловыми жилами ни разу не переступили с начала разговора. Я была на пару сантиметров выше его ростом. Он – значительно шире в плечах. Олег и Ленка ждали меня на улице. В соседнем доме мы видели пышечную. Наверное, они сейчас сидят там и едят масляные, горячие пышки, словно кисеей укрытые сахарной пудрой.

– Виталий, вы любите пышки? – спросила я и облизнулась.

– Хорошо, пойдемте, – неожиданно согласился он.

– Вы пойдете босиком и в халате?

– Я переоденусь. Вы подождете здесь.

Глава 20

(Кешка, 1994 год)

Ситуация тревожила Кешку своей неопределенностью. Однажды, проходя мимо знакомого подвала, не выдержал. В сам подвал заходить, конечно, не стал, присел в парадной под лестницей возле батареи, отключил «думалку», и без всякого труда просидел без малого шесть часов, до десяти вечера, когда знакомая легкая фигура выскользнула в парадную темноту из светлого прямоугольника. Зная реакцию Виталия, на всякий случай закрылся, шагнул навстречу. Почуяв приближение Кешки, Виталий угрожающе крутнулся на пятке, но тут же признал воспитанника, сказал быстро и тихо:

– Выходи за мной минуты через две. Иди направо, вторая улица, первый двор опять направо. Я буду ждать.

Кешка подчинился. Минуты он не понимал, время чувствовал совершенно иначе, но считать до шестидесяти в сквоте его научили.

Во дворе, посередине чахлого скверика стояла скамейка, с выломанной средней рейкой. Над скамейкой нависала обломанная сирень, вокруг разбросаны окурки и пакетики из-под чипсов. Бутылки и банки унесли местные бомжи. На уцелевшей рейке, как воробей на жердочке, примостился Виталий с раскрытым красочным журналом в руках. Выглядел он вызывающе неестественно.

Кешка усмехнулся, присел рядом. Подождав с минуту, Виталий заговорил сам.

– Выжил – и то хорошо, – констатировал он. – Несладко пришлось?

– Нормально, – сказал Кешка и, подумав, добавил. – Интересно, много нового.

– А теперь? Опять на улице?

– Теперь – непонятно…

– Был бы ты, как все люди, – Вадим ударил кулаком по раскрытой ладони. – Пристроил бы тебя. Данные-то у тебя – дай Бог всякому…

– Бог – это что? – тут же уцепился Кешка.

– Че-го-о? – опешил Виталий. – Ну, ты спросил. Сходи в церковь, там есть такие в черных одеждах – попы, у них спроси, может, кто тебе и объяснит. Я – не возьмусь.

– Я уже один спрашивал, – невозмутимо сказал Кешка. – Он объяснял. Только непонятно. Тебя я хорошо понимал, думал – ты объяснять, я понял.

– Ну, я не знаю, – на невыразительном лице Виталия появилась гримаса почти физической боли. – Я тебя учил, значит, в каком-то смысле я за тебя отвечаю. Был бы дурак – куда проще… А ты – вон какой! Бог – это что? Да никто этого не знает! Есть люди, которые верят, есть – которые нет, да еще и богов этих самых не один десяток, не сотня даже… Не хочется людям насовсем помирать, вот и придумали – будто после смерти еще что-то будет… А может, и правда что-то есть…

– После смерти ничего нет, – спокойно сказал Кешка. – Я много раз видел. Гниет все, или съедает кто. Больше ничего нет.

– Ну да, тело гниет. А те, кто верят, они говорят, что бессмертна – душа. Это такая вещь, которую ни пощупать, ни увидеть нельзя, но вот в ней-то вся человеческая сущность и заключается.

– Но если ее нельзя ни пощупать, ни увидеть, откуда же они может знать, что она – есть?

– Да я-то откуда знаю! – Виталий разозлился. – Ты что, меня караулил, чтобы о религиозных вопросах со мной потолковать? Так я для этого не больно гожусь. Или бы заранее предупредил – я бы подготовился!

– Не сердись. Я так спросил – хочу знать. Пришел сам не знать почему. Увидел дверь, сел, остался. Кто-то идет по моему следу. Кто, зачем – не знаю. Подумал – может, ты знаешь?

– Тебе не кажется? Нет! – Виталий покрутил головой, возражая сам себе. – Тебе не может казаться! Ты знаешь. Кто? Я не знаю. Алекс ничего не говорил про то, что ищет тебя. Но зачем ему мне говорить? И ничего не спрашивал. Знает, что если ты ко мне придешь, я ему докладывать не побегу. Кому ты мог понадобиться?

– Монах за мной следил. Еще зима была. И потом.

– Монах?! Господи, твоя воля! А этому-то что от тебя надо?!

– Не знаю, – Кешка сглотнул слюну, устало сгорбился, подперев голову руками.

– Ладно, – решительно сказал Виталий, вынул из спортивной сумки ручку, выдрал из какой-то тетрадки листок бумаги, пристроил его на колене поверх журнала. – Сейчас попробую… послать тебя… может, пройдет. Там люди серьезные, но, если понравишься, будешь при деле.

– Что они… делают? – Кешка формулировал вопрос долго, но в конце концов сумел построить правильную грамматическую форму.

Вадим поднял голову, глянул внимательно.

– А что – для тебя это теперь важно?

– Да, – кивнул Кешка. – Если как Алекс и другие с ним, тогда – не надо.

– Ишь ты, – усмехнулся Виталий. – Где ж это тебя зимой-то учили? Да ладно, ладно… Люди эти готовят, ну, можно сказать, солдат. Знаешь, что это такое? – Кешка кивнул. – Хороших солдат, которые многое умеют, многое могут из такого, чего обычному человеку и во сне не приснится. Но ты-то как раз необычный. Так что здесь все нормально. А потом солдаты, ну, воюют, как им и положено, а им за это платят деньги, ну, те, кто их нанимает на работу. Понял?

– А с кем воюют?

– Понимаешь, наша земля это, к сожалению, такое место, где все время идет какая-нибудь война… Так что солдаты везде нужны. Ну, заодно мир посмотришь…

– Хорошо, я пойду…

– Возьмешь вот это письмо. Скажешь, что тебя прислал Кореец. Только скажи, что тебе уже шестнадцать лет исполнилось. Скорее всего, не поверят, но все же… А теперь слушай внимательно, я тебе буду объяснять, как добраться…

Метрах в пятистах от полумертвого карельского поселка, в который два раза в день приезжает раздолбанный автобус, начинается мощеная бетонными плитами, прямая дорога. По ней очень редко кто ездит, а еще реже ходят пешком. Даже грибники с ягодниками забираются сюда нечасто. В начале дороги висит кирпич, шлагбаум и стандартная табличка: «опасная зона». Все понимают, что где-то неподалеку примостилась в лесу военная часть. Мало ли их в Карельских лесах!

Совсем мало кто знает, что военная часть тут и правда была, но лет пять назад ее вместе со всем оборудованием куда-то вывезли. Однако, строения, плац и тренировочные площадки за глухим бетонным забором пустовали недолго. Поселились там какие-то другие люди, тоже, вроде бы не гражданские.

Кешка вылез из автобуса, огляделся, потом с наслаждением снял кроссовки, убрал в сумку, и, чуть подгибая пальцы, деловито зашагал в указанном Виталием направлении. Когда поселок скрылся из вида, присел на обочину, нахмурился, достал из сумки письмо, еще раз вгляделся в летящие неровные строчки. Еще когда Виталий писал, Кешку тянуло похвастаться, сказать, что он сам умеет теперь читать и писать, но почему-то так и не сказал, удержался. Теперь пытался понять. Некоторые слова угадывались сразу, некоторые – с трудом, а кое-какие так и оставались непонятными – не то Кешка их попросту не знал, не то не мог одолеть далеко не каллиграфический подчерк Вадима.

– Податель сего письма, – писал Виталий. – Расскажет вам странную историю. Но она, судя по всему, правда от первого до последнего слова. Этого парня учил я сам. Что он умеет, если захотите, увидите сами. То, что он выглядит придурком и плохо говорит – ерунда. Кое-чему я учился у него. Но за ним тянется какая-то темная история, про которую он и сам ничего не знает, так как у него амнезия. Очень похоже, что если вы решите взять его к себе, то спасете ему жизнь. Для работы в любом лесу у вас никогда никого не было лучше и не будет. А так – решайте сами. Приветов не передаю. Кореец.

Виталий просит кого-то взять его, Кешку, к себе, – это Кешка понял. Виталий считает, что ему, Кешке, угрожает какая-то опасность. Это Кешка и сам знает. Но Виталий пишет о ней так, как будто ему что-то об этой опасности известно. А Кешке сказал – ничего не знаю. Странно. Но решать будут все равно те, к кому Кешка направляется. Значит, надо идти.

Здоровенный парень в будке при воротах категорически отказывался проводить Кешку к Петровичу, а требовал отдать письмо, которое он, якобы, кому-то покажет, а там уже решат…

Письмо Кешка отдавать не собирался, спорить с охранником – тоже. Прошел метров шестьсот вдоль забора, нашел подходящую рябинку, влез, раскачался и влетел на территорию объекта, даже не коснувшись ограды, обтянутой поверху колючей проволокой. Пошел аккуратно, пригибаясь, вдоль полосы кустов. Почти сразу увидел красный кирпичный дом с выщербленными стенами. Именно о нем говорил Виталий. Второй этаж, угловая комната справа от входа. У входа может сидеть еще один охранник – резонно подумал Кешка и решил не рисковать, тем более, что на углу здания очень удачно рос старый тополь.

Окно нужной комнаты было открыто, но Кешка захотел быть вежливым и, придерживаясь одной рукой за раму, наклонился и осторожно постучал костяшками пальцев другой руки по жестяному подоконнику. Сидевший в комнате человек говорил по телефону. Он резко обернулся, выкатил глаза, но тут же закатил их обратно и снова поднес трубку к уху.

– Такой высокий, белобрысый, с синей сумкой? – переспросил он. – Да нет, не знаю. Просто он ко мне уже, кажется, пришел. Как пришел? Ну, это я у тебя, Караев, спросить должен. И спрошу, будь уверен! – человек бросил трубку и вместе с креслом крутанулся к окну.

– Вот письмо, – сказал Кешка, не слезая с подоконника. – Будете читать?

– Да ты заходи, раз пришел, садись, – человек махнул рукой, указывая на стул, стоящий у стены. – Чего уж там на окне-то стоять. И письмо давай.

* * *

И Павел Петрович, и подошедший чуть позже Игорь Владимирович в прошлом были кадровыми военными, т.е. людьми, в общем-то привыкшими ко всему. Да и теперешняя их деятельность к особой чувствительности не располагала. История, которую вполне гладко рассказал натренировавшийся Кешка, их удивила, но никаких ахов и охов, разумеется, не было. На быстрые перекрестные вопросы Кешка отвечал с трудом, а иногда и вовсе упрямо мотал головой, явно не уловив суть. Именно здесь военные поняли, что означает фраза «говорит с трудом» из письма Корейца. Все физические возможности Кешки, проистекающие из лесной биографии и последующего обучения у Виталия, офицеры легко могли просчитать сами, исходя из методики появления Кешки в кабинете и не прибегая ни к каким дополнительным проверкам. Оставалось принять решение.

Пробежавшись пальцами по клавишам телефона, Павел Петрович покашлял в трубку и негромко сказал:

– Ринат? Сейчас к тебе паренек подойдет, Кешей звать. Ты его покорми получше и так… пообщайтесь пока. Я тебе перезвоню. Понял? Хорошо, – Павел Петрович обернулся к Кешке. – Ты, Тарзан, сейчас спустись на первый этаж, там тебя Ринат встретит, отведет поесть… А мы тут пока посоветуемся… Только не убегай никуда, по деревьям не прыгай и по крышам не ходи. А то у нас тут люди вооруженные, служивые – всякое может быть. Понял?

– Понял, – кивнул Кешка. Есть он не хотел совершенно, но когда предлагали – никогда не отказывался. К тому же, как большинство хищников, Кешка умел есть впрок.

Оставшись наедине с другом, Павел Петрович помотал головой и сильно потер лицо жесткими ладонями.

– Ну, что скажешь, Игорь? Удружил Кореец, нечего сказать. Кадра прислал – закачаешься. С каких это пор его на благотворительность потянуло? Стареет, что ли?

– Не благотворительность, философия, – Павел Петрович и Игорь Владимирович были похожи, словно родственники, но второй выглядел помоложе и как-то посуше первого. – Кореец – сенсэй, учил этого мальчика, теперь хочет его от чего-то спасти, пристроить.

– А мы-то тут причем?

– Ну, если бы не его речь и возраст, ты же сам понимаешь – материал-то…

– Если бы, да кабы, выросли во рту грибы… Он говорит, что ему шестнадцать – явно врет, четырнадцать от силы. Просто рост, широкий костяк, да еще жизнь на природе… Но ведь он же слабоумный, что бы там Кореец не писал… Так я говорю? Никаких команд, никакой дисциплины. А что нам без этого? У нас же не детский дом и даже не Макаренковская колония…

– Без этого нам ничего, – с усмешкой подтвердил Игорь Владимирович. – Ты кого в чем убеждаешь, Павел? Меня? Или себя?

– Наверное, себя, – устало вздохнул Павел Петрович. – Нам ни по каким параметрам не нужен этот пацан, но я… что-то мне мешает просто послать его по адресу…

– Если не обидишься, я тебе скажу, что это, – не гася усмешку, но как-то модулируя ее в сторону большей проникновенности, предложил Игорь Владимирович. – Все дело в том, что ты, Паша, в сущности, очень добрый человек. Почти никто об этом не догадывается, да ты и сам почти об этом забыл. В том мире, в котором мы с тобой живем, доброта не рациональна и не слишком-то востребована. Но как только на наших весьма рациональных и жестоких горизонтах появляется что-нибудь такое… требующее защиты и покровительства, так у тебя тут же ретивое и взыгрывает. К твоему собственному удивлению… Помнишь того щенка, которого ты в Афгане в разрушенном кишлаке подобрал и двое суток с собой таскал, повязку ему менял, через тростинку кормил. У тебя еще потом все обмундирование мочой воняло, словно от переживаний недержание открылось… Я еще тогда понял…

– Может, ты и прав, – Павел Петрович глядел куда-то под стол, словно там скрывалось что-то необычайно интересное. – Но я думаю иначе. Знаешь, Игорь, у меня в школе друг был, Валька, мы с ним с первого класса – не разлей вода. Я его всегда защищал, а он мне списывать давал. Я ведь уже тогда хотел военным быть, а он этим… зоологию изучать, жуков там всяких в коробочке носил, воронят подбирал. Нас даже дразнили – Два капитана, помнишь, роман такой… Там правда, по-другому, но Валька-зоолог тоже был. Так вот, все у нас получилось, как мы хотели, я – военный, а Валька в каком-то там институте тлей изучает. Крупный специалист, с мировым именем, жена, двое детей, теща, триста рублей зарплата… Не знаю, не понимаю, и не пойму никогда… Но люблю его, черта, и все тут… Может, не его, может, воспоминания из детства, не знаю… Так вот этот Валька с высоты своей образованности мне как-то и рассказал. Если на всю человеческую суету с ихней, зоологической стороны посмотреть, то получается такая штука. Плавает где-то в океане такая хреновина – как звать, забыл, да и не в этом суть, – и состоит она из многих как бы отдельных хреновинок. И они, хреновинки эти, вроде бы и самостоятельные, а вроде бы и часть этой большой. И есть такие, которые приспособлены для питания, есть такие, чтобы ресничками махать и плыть, есть, чтобы к камням или там водорослям прикрепляться. Для размножения, конечно, имеются, а имеются и с оружием, жгучие такие, вроде как у крапивы, чтобы, если кто на хреновину нападет, обороняться. Так вот, Валька мне и залепил, что человечеству, чтобы выжить, да еще и развиваться, пришлось стать чем-то вроде этой хреновины. Потому что если человек озабочен все время, как кобель, или, наоборот, с автоматом спит, так он уже книжки писать не будет, и тлей изучать, и Давидов там всяких лепить – тоже. И вот, значит, выделило человечество таких хреновин с дубинками, или там с автоматами – это мы с тобой, Игорь, и вся наша с тобой жизнь – чтобы они человеческую агрессивность в себе аккумулировали и друг на друге разряжали. Вроде как у оленей потребность рогами друг друга по весне колошматить, так и у нас. Только олени-то друг друга нипочем не убьют, а у нас, как камень в руки взяли, так и поломалось все. Голыми-то руками обычный человек, сам понимаешь, тоже никого не убьет. Так, синяки, шишки, вывихи…Вот мы и бегаем, разряжаемся. А остальные тем временем развиваются , книги пишут, науку делают. А нам, само собой, и не положено. Так, помаленьку, чтоб только прожить можно было… А доброта там или еще что – так это и вообще, на зоологический взгляд, излишество…

– Эк тебя твой Валька подковал-то! Ну да ладно. Мне с такой ученостью и спорить-то страшно. Я тебя, философ ты наш Павел, как нормальная, полноценная хреновинка с автоматом спрашиваю: Что мы с пацаном-то делать будем? Годится он нам на что или не годится?

– Да не годится, конечно! – с сердцем воскликнул Павел Петрович и прихлопнул по столу тяжелой ладонью.

– Ну вот так и понятно, – вздохнул Игорь Владимирович. – Так зови его сюда, как поест, и постарайся объяснить, чтоб он понял, и Корейцу при случае передал. Сам понимаешь, с Виталием нам ссориться совершенно не след…А то развели, понимаешь, философию…

Несмотря на всю философию, а еще точнее, вопреки ей, Павел Петрович был прав – Кешка не годился. Потому что на месте бывшей военной части в глубине карельских лесов отставные военные производили очень специфическую, но тем не менее имеющую устойчивый спрос продукцию. Продукция эта, как и всякий уважающий себя секретный продукт, имела условное наименование «шарашки». За 4 года работы контора Павла Петровича произвела и удачно трудоустроила одиннадцать «шарашек». Рекламаций не было. Заказы имелись до 2005 года. Кое-какие даже с предоплатой в твердой валюте. Так что безработица и инфляция коллективу не грозила. Можно было позволить себе и пофилософствовать. Иногда, в свободное от основной работы время.

– Игорь, но мы ведь его не прогоним? – серьезно спросил Павел Петрович минуту спустя. – Кореец напрасно гнать волну не станет, значит в городе мальчишка – не жилец. А у нас – всяко быть может. И не разболтает он ничего, по своим-то способностям. Не прогоним?

– Как ты мог подумать?! – фальшиво удивился Игорь Владимирович. – Такой смышленый пацан. Может на первое время на кухне пригодиться…

Мужчины взглянули друг на друга и облегченно рассмеялись.

Глава 21

(Анжелика Андреевна, 1996 год)

Виталий присоединился к нам прямо на вокзале, в посадочной толкучке. Так и было договорено с самого начала. Электричка шла до Кузнечного и народу, желающего на нее сесть, было много. Среди них уже появились люди с лыжами. Наверное, за городом снега было больше. Я напряженно выглядывала среди людей нашего сенсэя и только поэтому заметила ее.

Сначала не поверила своим глазам. Потом немного подумала и предпочла поверить.

Уже в электричке наклонилась к Олегу, прикрыла синей варежкой свои губы и его ухо и прошептала:

– В первом от двери купе, к нам спиной сидит моя ученица Женечка Сайко. Она следит за нами еще с вокзала, но, должно быть, и раньше. Никаких совпадений быть не может. Что будем делать?

Олег сначала возмущенно вскинулся, хотел вскочить (я его удержала), потом нахмурился и взглянул виновато.

– Поверь, это не имеет никакого отношения к нашим делам, – прошептал он в ответ. – Я сейчас все улажу. Она выйдет на следующей остановке. Объясни Виталию, чтобы он не встревожился и не отменил все.

После этого Олег встал и направился к сидящей Жене. Тронул ее за плечо и сразу же начал что-то говорить. Женя съежилась на скамейке и часто кивала. Ленка и Виталий вопросительно смотрели на меня.

– Это молоденькая девушка – любовница Олега, – невозмутимо сказала я. – Она – моя ученица. Я ее репетирую по истории. Они и познакомились у меня дома. Теперь она за ним повсюду таскается, он уж устал ей объяснять…

Ленка округлила глаза, но невероятным усилием воли заставила себя промолчать. Виталий чуть поднял узкие брови и отвернулся, сразу потеряв интерес к проблеме. Особенности поведения молоденьких влюбленных девушек явно интересовали его в последнюю очередь.

Когда электричка остановилась у платформы Пискаревка, Женя поднялась и вышла. Я видела ее на платформе. Олег вернулся к нам. Его место уже заняла какая-то шустрая старушка. Он остался стоять и смотрел в окно, стараясь не встречаться со мной взглядом. Я была ему за это благодарна.

* * *

– Только не говори мне, что ты подписывал с ним контракт! Кен даже прочесть не сумеет ничего, кроме, конечно, следов.

Виталий смотрел мужчине прямо в глаза. Олег лучезарно улыбался улыбкой кинозвезды. Ленка тревожно крутила головой. Я изучала трещины на линолеуме, которым был застелен пол кабинета.

– Кен, чтоб ты знал, умеет и читать, и писать. Причем умел уже тогда, когда у нас появился, – спокойно возразил Игорь Владимирович. – Но контракта мы с ним действительно не подписывали. Не говоря уже о том, что у мальчика нет документов, ему еще не исполнилось восемнадцати лет.

– Простите, а зачем наемным боевикам документы? – невинно поинтересовалась Ленка. – Или у вас все-таки государственная, но глубоко засекреченная структура?

Виталий едва не подскочил на месте. Я невольно втянула голову в плечи, подумав: «вот здесь и сейчас нас и прикопают…»

– «Зачем вам, хамьё, подорожная? Вы же читать не умеете!» – в довершении всего с лучезарной улыбкой процитировал Олег.

На скулах Игоря Владимировича ходили желваки, но Стругацких он, по-видимому, все-таки читал. К нашему счастью.

– Пойми, Кореец, мы не благотворительная контора, – вступил в разговор Павел Петрович (Надо сказать, что с самого начала он понравился мне больше. В младшем военном была какая-то скрытая отмороженность, похожая на психическую трещину, надлом. В старшем – глубоко скрытая и уже пережитая боль.). – Ты прислал нам пацана, утверждая, что в миру ему угрожает какая-то смертельная опасность. Мы, как во Французском Иностранном Легионе, не стали никого ни о чем спрашивать. Поверили тебе и ему, хотя история, согласись, диковатая даже по нашим нынешним, странноватым в целом, временам. Ладно, проехали. Взяли. За полтора года мы вложились в него…

– Я заплачу, – тут же деловито сказал Олег. – Мы понимаем, это коммерция. То, что вы потратили. У меня есть валютный счет, я – гражданин Мексики. Вы скажете, куда перевести деньги, сумму, реквизиты, в какой стране…

– Мексиканец?! – Павел Петрович, не скрывая изумления, обозрел светловолосового, голубоглазого Олега, похожего, скорее, на уроженца Скандинавии. – Вот только этого нам и не хватало! Кореец, кого ты сюда притащил? Что вообще происходит?!

– Видите ли, обстоятельства сложились так, – я решила, что настала моя очередь вступить в разговор, так как остальных прибывших военные уже воспринимали в той или иной степени предвзято. – что Кешка или Кен, как вы его называете, к тому времени, когда к нему вернется память (если это, конечно, вообще когда-нибудь произойдет), должен быть… ну, как бы это поточнее выразиться? – максимально светским человеком. Иначе… возможны всяческие накладки.

– Бред какой-то! – искренне воскликнул Игорь Владимирович. – О чем вы вообще говорите, я лично ничего не могу разобрать! А ты, Павел?

– Полтора года назад ты, Кореец, был не против, чтобы мы с Игорем сделали из Кена солдата-профи. Напротив, ты просил нас об этом, и именно здесь видел для него возможность спасения, – попытался обобщить Павел Петрович, обращаясь к Виталию и игнорируя меня. – Теперь обстоятельства как-то изменились или открылись какие-то новые факты, и ты и эти люди, которые с тобой, больше не хотят, чтобы Кен становился боевой машиной. Вы, в свою очередь, готовы вложится и как-то адаптировать его в миру. А что, если уже поздно?

– А может быть, Кена хочет купить этот… мексиканец? – предположил со своей стороны Игорь Владимирович. – Для своего личного употребления? Например, в телохранители?

Все-таки Павел Петрович не случайно сразу показался мне умнее.

В ответ Олег вытаращился на младшего из военных и с детской непосредственностью покрутил пальцем возле виска.

Виталий поморщился. Он, в свою очередь, явно был невысокого мнения об умственных способностях Олега.

– Действительно поздно? – уточнил Виталий.

– Не знаю. Возможно, – Павел Петрович покачал головой. – Но, может быть, и нет. Однако, я еще не разобрался. Учтите: с пионерских времен не верил в чистую благотворительность. А уж теперь, с наступлением эпохи дикого капитализма, тем более. Деньги – товар – деньги, именно так, как нас учили в школе. Зачем вам мальчик?

Виталий выразительно взглянул на нас: давайте, мол, выкручивайтесь как хотите.

Про сокровища нельзя было говорить ни в коем случае. Это я как-нибудь понимала. Но и любое вранье профессионал Павел Петрович просечет на раз-два-три. Что делать?

– Отец Кена был вором, – сказала я. – В конце жизни под влиянием некоего неизвестного нам импульса он уверовал в Бога, и до смерти вел фактически отшельническую жизнь на берегу Белого Моря. Потом он утонул вместе с женой и дочерью. Кешка – выжил. Может быть так, что он знает, где хранится важная для православных христиан и для истории нашей страны реликвия. Этой реликвии место в Эрмитаже или уж в соборе.

– А отец Кена ее спер, что ли? – уточнил явно заинтересованный и сразу поверивший мне Павел Петрович (вот она, сила правды! Ведь ни одного слова вранья не сказала. Олег исподтишка выставил большой палец, как делал в юности, когда хотел показать, что гордится мной. Я против воли почувствовала себя польщенной). – Сначала, стало быть, украл, потом под влиянием мистической силы той реликвии обратился в правильную веру, а потом…

– Как реликвия попала к кешкиному отцу, мы толком не знаем, – осторожно сказала я. – Эта история тянется из первых дней, месяцев войны. Никого из знавших наверняка не осталось в живых. Кешка, Кен – последняя ниточка. И та – сами понимаете…

– Н-да… История… Прямо как у Жюля Верна… – пробормотал Павел Петрович. – И что же вы-то собираетесь со всем этим делать? Кто из вас тут историк, кто – поп?

– Попов нет. Историки я и Олег, – сказала я. – Елена – милиционер, инспектор по делам несовершеннолетних… В первую очередь мы оформили бы Кену документы…

– Вот это – дело! – неожиданно поддержал меня Игорь Владимирович. – А то живет человек на свете без малого шестнадцать лет и ни в каких списках не значится!

– Документы – это, конечно, хорошо, – задумчиво протянул Павел Петрович. – А что же… Что же, воры, бывшие сподвижники отца Кена, эту историю с реликвией (а что она, кстати, такое?) хоть каким боком знают?

Виталий, поколебавшись, кивнул.

– Реликвия – деревянный крест, – сказала я, надеясь, что моя искренность опять произведет должное впечатление. – Длиной 35 сантиметров.

– И как же вы, историки с инспектором, Кена от них спрячете? Кто вас прикроет? Сейчас бандитская власть, государства, считайте, нет, это все знают.

– Если будут документы, я могу его в Мексику забрать, – бодро улыбнулся Олег. – Он же сирота получается… Там бы он пока учился, развивался, мог бы со мной в экспедиции ездить… К походно-полевой жизни он, как я понимаю, приспособлен даже лучше меня…

– Это разумно, – согласился Павел Петрович.

Я решила не упоминать, что Кешку следует спрятать не только от бандитов, но и от ФСБ.

Игорь Владимирович что-то недовольно пробормотал себе под нос. Видно было, что Олегу он не доверил бы даже кошку. В этом, кстати, я была с ним вполне солидарна, но сочла, что сейчас не время эту солидарность проявлять.

– Наверное, настало время спросить принцессу, – предположил Павел Петрович.

* * *

Все это время я думала о Кешке, как о мальчике, ребенке. Искалечен своей дикой судьбой. Нуждается в крове, пище, участии. Милосердие, гуманизм, еще какие-то штампы. Ленка, судя по ее виду, думала также. По лицу Виталия ничего нельзя было прочесть. Олег улыбался и смотрел с добродушно-равнодушным любопытством. Так он, наверное, смотрел бы на оживший музейный экспонат.

– Курсант Иннокентий Алексеев явился по вашему приказанию.

Перед нами стоял одетый в потертый камуфляж молодой боевик, весь увешанный какими-то непонятными мне приспособлениями. Видимо, его сорвали прямо с каких-то занятий. Что из его амуниции было муляжом, а что – настоящим оружием, я бы не разобралась ни за какие коврижки.

Однажды я смотрела отрывок из фильма, где артист Арнольд Шварценеггер вдруг почему-то оказался беременным. Так вот, если допустить, что он кого-то родил, находясь в роли Терминатора, и этот кто-то вырос до юношеского возраста…

В общем, что-то в этом роде мы и увидели.

Виталий молча протянул Кешке (Кену?) руку. Юноша также молча пожал ее.

Потом слегка наклонил голову в нашу сторону:

– Здравствуйте.

Бегло и чуть вопросительно взглянул на Олега, более внимательно на обоих отцов-командиров.

– Это вся делегация к тебе, Кен, – объяснил Павел Петрович. – Вам надо поговорить. Идите в столовую. Там сейчас пусто.

– Хорошо, Павел Петрович, мы – в столовую, – совершенно неуставным образом ответил Кешка и кивнул нам, явно призывая идти за ним.

* * *

Речь Кешки оставалась слегка отрывистой. Предложения не распространенными. Сравнения – неожиданными. Однако, в основном он правильно спрягал глаголы и не путал падежи.

Говорила я. Кешка слушал. Потом кивнул на Олега.

– Он – кто?

Олег объяснил сам. Он не хвастался, но был эффектен. Если бы я не знала Олега вовсе, то непременно заинтересовалась бы и впечатлилась. Право, Женечку легко понять. Кешка не заинтересовался и видимо не впечатлился, но вежливо дал понять, что принял объяснения.

– Ты хочешь остаться здесь? – спросил Виталий.

Кешка, чуть поколебавшись, кивнул.

– А потом – стать солдатом и убивать за деньги, кого покажут?

– Нет!

– Тогда – как? Объясни.

– Я, наверное, все-таки не совсем человек, – подумав, сказал Кешка. – Не как все. Люди Города придумывают себе много разных несвобод. Как вязание. Спицами или крючком. Живет человек, вокруг нитки. Куда не протяни руку, за что-нибудь заденешь. Наверное, так надо, чтобы жить в Городе (он отчетливо произносил слово «город» с заглавной буквы). Но я – не такой. Могу порвать любые нитки и убежать. Может быть, это плохо. Игорь Владимирович и Павел Петрович не знают. Вы расскажете, они меня выгонят, не станут дальше учить. Будет, как вы хотите. Только недолго…

Я рассмеялась. Ленка и Олег вытаращились на меня. Виталий даже не повернул головы.

– Ну и что мы будем делать с этой абсолютно свободной личностью, товарищи? – спросила я.

– А что, Кен, амнезия твоя по-прежнему при тебе? – спросил Олег. – Ты не помнишь своего раннего детства? Или уже вспомнил?

– Вспомнил несколько картинок, – легко ответил Кешка. – Интересных для вас – нет.

С ним было очень сложно разговаривать. Даже просто смотреть. Камуфляж и все эти шутки… Я попробовала представить его в коррекционном классе какого-нибудь интерната и опять едва сдержала готовый вырваться нервный смешок.

Вся эта история – кино. С начала и до конца. Я вспомнила про Вадима… Да, есть же еще Вадим! И его контора…

«Вызывает Мюллер Штирлица и спрашивает:

– Скажите, Штирлиц, сколько будет дважды два?

Голос за кадром:

– Конечно, Штирлиц знал, что дважды два – четыре, но он подумал: знает ли об этом Мюллер?»

В общем-то все, что нам надо было узнать, мы уже узнали. За истекшее время Кешка вырос и окончательно перестал быть ребенком. Теперь он – Кен. Кен не собирается становиться «солдатом удачи», а всего лишь пользуется гостеприимством Павла Петровича (правда, Павел Петрович об этом не подозревает. Или все-таки подозревает?). Никто из нас (включая Виталия), и даже все мы вместе, нигде, никогда и ни от чего нынешнего Кена удержать не сможем. И влиять на него – тоже.

Остается с достоинством удалиться, положившись на провидение. Во всяком случае, теперь, благодаря нам, юноша хоть чуть-чуть представляет себе, в сплетении каких ниток (используя его метафору) повисла его собственная судьба.

* * *

– Я пойду соберу вещи? – спросил Кен.

– ??? – изобразили все мы, включая невозмутимого сенсэя.

– Вы подождете меня здесь, в столовой, или будет как-то иначе? – уточнил юноша.

– Ты решил-таки уйти? – спросил Олег, который видел Кешку впервые и потому эмоционально меньше всех был затронут происходящим.

– Вы пришли сюда, – попытался объяснить Кен. – Значит, где-то что-то изменилось. Не увидеть нельзя. Теперь я тоже должен что-то сделать, чтобы опять стало правильно.

– Замечательно! – темпераментно воскликнул Олег. – Кто бы мог подумать! Первобытное, магическое мышление во всей красе! Личная и прямая обращенность мира. Мое поведение управляет миром по методу обратной связи. Друг Кен, тебе говорили, что ты в своем роде абсолютно уникален?

– Да, много раз, – серьезно кивнул Кешка. – Но сдать меня в поликлинику для опытов у вас не выйдет.

– Кеша, да мы и не… – начала Ленка.

– Он шутит, – объяснила я.

– С ума сойти! – потряс головой Олег. – Я только читал о таком. В этнографических трудах конца восемнадцатого, начала девятнадцатого веков…

Я вспомнила, как на дне рождения объясняла Вадиму про знаки, которые посылает мне мир. Может быть, у меня тоже первобытное мышление? А у остальных – какое? Надо будет при случае справиться у Олега…

* * *

Мне показалось, что, прощаясь с Кешкой, Игорь Владимирович испытал род облегчения. Павел Петрович, напротив, выглядел чем-то обиженным.

Кешка, переодевшись из камуфляжа в старенькие джинсы, джемпер и куртку (только ботинки остались огромными, спецназовского образца), смотрелся самым обычным широкоплечим пацаном-акселератом. Если не приглядываться, конечно. Все Кешкины вещи уместились в небольшую спортивную сумку. Прощания с «однополчанами» мы не видели. Думаю, оно было по-мужски сдержанным.

* * *

В целях конспирации мы пришли от автобусной остановки пешком. Так же шли и назад. День выдался безветренный и иней с придорожных кустов не осыпался, стал еще гуще и напоминал декорации к сказочным фильмам времен моего детства. Потом, усиливая впечатление, с серебряного неба посыпался совершенно сказочный же, мохнатый снег. И из всей этой диковинной роскоши на дорогу решительно вылезла Антонина в красных варежках.

За ее спиной маячила испуганная физиономия Тани (Лены? Светы?)

– Вам надо быстро бежать назад, к тем! – проглатывая окончания, затараторила Антонина. – А то эти сейчас тут будут. И что тогда будет – жуть! Она сказала: что, всех?! И кажется, сама испугалась. А там сказали…

Из тех же кустов на дорогу вылезла еще одна девушка, постарше, с резковатой, чуть с лошадиным оттенком физиономией, в дутой куртке с какой-то решительной надписью. И тут же тревожно забулькала. Если я правильно поняла, это был английский язык. Олег забулькал в ответ.

– Чьорт побьери! – сказала я, догадавшись, что новый персонаж на нашей сцене – это та самая гринписовка Сюзанна, которая произвела столь сильное впечатление на Антонину.

– А кто еще здесь будет? – поинтересовалась я у переговаривающихся между собой персонажей. – На мой взгляд, всех уже достаточно.

Сенсэй, мексиканский историк, этнографический спецназовец, американская гринписовка, инспектор по делам несовершеннолетних, парочка ее будущих подопечных…

– Бандиты, вот кто! – крикнула Антонина. – И папочкина возлюбленная Женечка! – Антонина ткнула пальцем в Олега и злобно-торжествующе закончила. – Которая их всех на вас и навела!… Кстати, здравствуй, Кеша! Мы давно не виделись, но ты здорово вырос и очень клево выглядишь.

Олег видимо побледнел даже сквозь свой мексиканский загар.

– Алекс? – спросил Кешка у Антонины.

Дочь деловито кивнула.

– Да, кажется, какому-то Алексу она и звонила. Мы за ней проследили, Танька в будке подслушала, а потом вызвали Сюзанну и – сюда. В поселке вас видели, сказали, куда вы пошли, а здесь уж по следам… Сюзанна умеет…

– Но откуда ты вообще знала…? – изумилась я.

– Что у меня, ушей, что ли, нету?! – возмутилась Антонина.

– Пусть девочки и женщины спустятся с дороги в лес и идут назад, к Игорю и Павлу, – деловито обратился Кешка к Виталию. – Мы останемся здесь. Могу я один. Им ведь я нужен. Я их повожу по лесу… Антонина! Ты тоже очень клевая и выросла…

– Они тебя подстрелят. Не до конца. Возьмут раненного, – сказал Виталий.

Кешка беззвучно затрясся всем телом. Я не сразу вспомнила, что это он так смеется. Ленка вдруг достала из сумочки пистолет. Я не знала, что ей полагается табельное оружие.

Все происходящее казалось дурным сном или плохим фильмом.

Где-то совсем близко, за поворотом взревели моторы двух мощных машин.

– Антонина, Таня, Гринпис – пошли вон! – скомандовала я.

Антонина с подружкой послушно спрятались в кустах, из которых недавно вылезли. Сюзанна приблизилась к Олегу, продолжая что-то тихо говорить по-английски. Он встал в очень красивой позе, наполовину заслонив ее собой. Все-таки Олег от природы очень пластичен.

* * *

Крупномазковый снег весьма красиво смотрелся на крыльях и на крышах здоровых черных джипов.

– Если хочешь, чтобы никто из них не пострадал, поедешь с нами, – негромко сказал Кешке один из приехавших.

«Наверное, это и есть Алекс,» – подумала я. У него было бледное восковое лицо человека с глистами или нечистой совестью (второе показалось мне более вероятным) и длинное кожаное пальто хорошего кроя. Все остальные бандиты тоже носили кожу. Гринписовка Сюзанна сморщилась от отвращения. Наверное, подумала о том, сколько невинных баранов пришлось зарезать, чтобы одеть эту кучку отморозков.

– Нет, – подумав, сказал Кешка.

Я обратила внимание на то, что он практически ни на один вопрос не отвечает сразу. Видимо, мышление все еще давалось ему с трудом. Особенный контраст это составляло с его движениями, за которыми порою было просто трудно уследить. – Если я буду у вас, вы как раз всех убьете. Потому что они все знают. А так… так – не нужно…

– Ты, Иннокентий, – дебил, – равнодушно утвердил Алекс. – Был им и навсегда останешься. Рассуждать ты можешь не больше, чем горилла в зоопарке. Делай, что я сказал, и все будет нормально.

– Она – милиционер, – Кешка указал пальцем на Ленку. – Обещала мне документы. Настоящие, не такие, как ты. Ты убил Дуру. Мы не в расчете. А пока попробуй поймай меня.

Кешка говорил медленно, а сорвался с места так внезапно, что я даже зажмурилась от неожиданности. Когда открыла глаза, только иней осыпался в том месте, где он исчез (я отметила, что с дороги он побежал в сторону, прямо противоположную той, где скрылись Антонина и ее подруга). Качки Алекса неуклюже ломанулись следом за ним и почти сразу же начали отрывисто стрелять. В горле у меня пересохло. Все произошло за секунды. Я огляделась.

Виталий скинул куртку и, напружинившись, стоял в какой-то странной позе, напоминавшей об обезьянах и китайских боевых фильмах.

Олег по прежнему заслонял собой Сюзанну. Ленка целилась из пистолета в переносицу Алекса. Кажется, рука ее не дрожала. На мгновение я пожалела, что здесь нет Демократа. Он, наверное, узнал бы для себя много нового. Оставшийся с шефом боевик целился в Ленку из какого-то очень большого предмета. Может быть, это и был обрез (я о них читала, но никогда не видела наяву)?

В зимнем лесу явно разворачивалось какое-то действие в стиле Брюса Ли.

Я шагнула чуть в сторону, чтобы привлечь к себе внимание. Все, кроме Виталия, тут же посмотрели на меня.

– Алекс или как вам там! – начала я. – Настойчиво призываю вас отозвать ваших людей и хоть чуть-чуть подумать. В полутора километрах от нас – военная часть. Там непременно услышат выстрелы и что-нибудь предпримут по этому поводу. Насколько я понимаю, там суровые профи, которые Кешку любят, и если с ним что-нибудь случится, то от вашей банды даже места мокрого не останется. Отловить его и уехать с ним вы попросту не успеете, так как, помимо всем известной Кешкиной лесной ловкости, есть еще и мы. Среди нас, кроме сотрудника милиции, – гражданка Соединенных Штатов и гражданин Мексики. Вы понимаете, что будет, если они хоть как-то пострадают? Вам все это надо, Алекс?… Опусти пистолет, – обратилась я к Ленке.

Ленка, поколебавшись, послушалась. Алекс дал знак своему боевику.

Стрельба в лесу между тем потихоньку затихала сама собой.

На разъезженную дорогу, громко матерясь, и утопая по колено в снегу, поочередно вылезали бойцы Алекса.

– Ушел, мерзавец, – удивленно сказал широкоплечий стриженный мужик.

– По деревьям прыгает, Тарзан хренов, – добавил второй.

– А вы что думали? Так он вам и дастся? Это же Кешка! – сказал третий, и в голосе его мне послышались нотки удовлетворения.

– Заткнись, Поляк, – прошипел Алекс, судорожно морща лоб и кусая губы. – Надо уезжать отсюда. Быстро.

– А эти? – один из боевиков повел в нашу сторону дулом пистолета.

– Черт с ними покуда, – мотнул головой Алекс. – Может, еще когда свидимся без всяких иностранцев… Тогда и поговорим…

Моторы обоих джипов взревели почти одновременно.

* * *

Сюзанна судорожно всхлипнула один раз, а потом закусила нейлоновую варежку и замолчала. Все еще бледный Олег что-то успокаивающе бормотал на английском. Подружки, вылезшие из кустов сразу после отъезда бандитов и все обсыпанные снегом, тихо стрекотали поодаль. По счастью, они, кажется, ничего не поняли. Впрочем, психологи говорят, что в таких случаях бывает последействие. Виталий сидел на корточках посреди дороги. Ленка нервно курила сигарету за сигаретой. Игорь Владимирович подносил ей зажигалку. Несколько солдат удачи довольно бестолково, на мой взгляд, бегали по дороге, иногда спускаясь в заснеженные кусты. Их огромные башмаки хрустко топотали.

– Как вы думаете, он вернется? – поинтересовалась я, обращаясь к Виталию.

– Куда? – флегматично спросил сенсэй.

– Ну хоть куда-нибудь, – я пожала плечами.

– Куда-нибудь – наверняка, – с уверенностью ответил Виталий.

Глава 22

(Анжелика, 1996 год)

Мимо нас, по набережной проехала огромная черная машина с мощными голубоватыми фарами. Я вздрогнула. Промерзший парапет вспыхнул синими звездочками. В черной полынье, образовавшейся напротив какого-то промышленного стока, медленно плавали оставшиеся зимовать утки. Некоторые спали прямо на воде, сунув голову под крыло.

– Скажите, Анджа, а что-нибудь могло бы быть?

Вадим наклонил голову. Кожаная кепка, которую он носил в качестве головного убора, как-то уменьшала его масштаб и делала его похожим на гриб.

– Нет, наверное, ничего, – сказала я, еще раз взглянув на кепку.

– Отец Антонины?…

– Нет, там никогда ничего не склеится, это было всегда ясно. Просто так… – я покачала головой.

– Просто так?! – мне показалось, что именно теперь он обиделся.

– Если бы вы мне не врали с самого начала… – я попыталась объяснить, и тут же осеклась, в который раз осознав тщетность всех на свете слов, когда ими пытаются выразить чувства. Никто и никогда. Если только поэзия…

«Господи, какое счастье, что анекдотов про Штирлица в стихах я не знаю!» – мысленно воскликнула я.

– Кешка на ваших горизонтах не проявлялся?

– Нет, – сказала я и честно предупредила. – Но даже если бы и проявился, вам не на что рассчитывать. Сдавать его в вашу феэсбэшную поликлинику для опытов я не намерена. Но… хотелось бы, конечно, понять, что это было…

– Исчезнувшие сокровища начали искать белорусские чекисты в начале девяностых, – без выражения начал говорить Вадим. – Проследили западный, потом московский след. Нигде и ничего. Нашли живого свидетеля, который помнил, как грузили содержимое сейфа в Могилеве и даже сам принимал в этом участие. С его слов возник ленинградский вариант. Вроде бы что-то связанное с Эрмитажем… Обратились к нам за содействием. Мы, естественно, не отказались… Что творилось в Ленинграде в начале войны, я думаю, вы себе приблизительно представляете. Блокада фактически началась 30 августа 1941 года. Промежуток – полтора месяца. Именно в это время сокровища исчезли. Согласно полученным данным, одним из сопровождавших грузовики, эвакуированные из могилевского обкома был чекист Лев Шеин. Лев Шеин погиб в 1944 году. Его сыну Ивану в эту пору было всего пять лет. Мать Ивана тоже вскоре умерла. Иван беспризорничал, потом попал в детприемник, оттуда его забрал брат Льва, одессит Илья Шеин. Впоследствии сын Льва Шеина стал известным вором с погонялом Большой Иван.

– Так вот оно что! – воскликнула я. – Значит сокровища спер не отец, а дед Кешки! Но… как же про них узнал Иван? Ведь во время войны он был совсем крохотным и просто не мог ничего запомнить…

– Это темная история. Думается, какую-то роль здесь играл крест-татуировка, которую Лев успел сделать на груди маленького сына, а какую-то – Илья Шеин. К сожалению, Илья умер в 1980 году и допросить его не удалось. Ясно одно: Иван долгое время жил, даже не подозревая ни о каких сокровищах… Именно возникновение этих сокровищ в его жизни послужило толчком к преображению…

– А что же полоцкие и прочие священники? Никакого следа?

– Никто ни в чем не признается. Это раньше половина попов была на жаловании у КГБ. Теперь, когда церковь опять в фаворе, не так. На месте КГБ – коммерция, деньги. Сокровища им самим нужны. Крест – особая статья. Впрочем, белоруссам удалось найти одного дьякона, из наших, на покое. Он теперь живет в Кеми. И помнит одну историю, которая, возможно, имеет отношение к нашим делам. Если судить с его слов, Большой Иван пытался найти священнослужителя и поделиться с ним своей историей, но воровским чутьем видел стукачей от церкви насквозь, и никак не мог решиться – он же прекрасно понимал, какую ценность все это имеет. За такое не один раз убьют… В конце концов вроде бы нашел некоего честного батюшку в каком-то беломорском захолустье и о чем-то вроде бы с ним договорился. О чем – наш информатор не знает. Батюшка тот давно умер, а передал ли кому…

– Если судить по тому, что по следу Кешки идет кто-то из церковников, видать, передал, – заметила я.

– Может быть, может быть…

– А что же теперь? – не удержалась я.

– Не бойтесь, я не стану вылавливать вашего Кешку и сдавать его в нашу поликлинику, – грустно улыбнулся Вадим. – Я так решил. Кроме того, я позабочусь о том, чтобы и другие не смогли этого сделать. Но вот если он сам захочет…

– Разумеется… Но… почему?

– Та девочка-танцовщица… Гуттиэре, помните, вы рассказывали мне… Она… Ирина была моей дочерью.

– Господи! – я невольным жестом прижала ладонь ко рту, словно останавливая давно вырвавшиеся слова.

– Вы тогда сказали: вина Алекса. Нет. Это моя вина. И еще моей жены. Мы оба все время работали и фактически не обращали на детей внимания. Сын – спокойный, флегматичный мальчик. Закончил школу, потом институт, мы вообще не знали с ним никаких хлопот, и считали это нормальным. Если в семье все есть, никто не пьет, не скандалит, то чего же еще? А вот младшая, Ира… Ее мы упустили. Она училась в балетном училище, нам казалось – это удобно, если ребенок все время при деле. А она, в отличие от сына, была тонко эмоциональна, ей требовалось наше участие в ее взрослении. Мы слишком поздно поняли это… Когда Ира умерла, мы женой не смогли простить друг друга и… расстались… И вот теперь, как вы сказали: нельзя не учитывать то, что само встает на твоей дороге…? Я постараюсь, учту… Пусть этот Кешка живет, как ему заблагорассудится… А сокровища… Что ж, бог с ними… У них ведь тоже есть какой-то свой путь…

– Гуттиэре называла его – Забывший Имя Луны… – сказала я.

– Она всегда, с самого раннего детства понимала все красивое, – кивнул Вадим. – Потому и выбрала танец…

– Мне жаль… – сказала я.

Вадим молча взял мою руку в свои, медленно стянул с нее варежку, склонился, поцеловал тыльную сторону кисти и тут же надел варежку обратно.

Честное слово, это было лучшее, что он мог сделать. И мне действительно было жаль.

Глава 23

(Анжелика, 1996 год)

– Он теперь уедет? – спросила Антонина.

– Ну разумеется, – я пожала плечами. – А как же иначе? Он гражданин Мексики, у него там дом, друзья, работа.

– Иначе – никак, – подтвердила дочь.

Последние дни я внимательно следила за Антониной. Последействия, о котором предупреждали психологи, вроде бы не наблюдалось. Сюзанна приходила к нам два раза. После нее оставались пустые банки из-под пепси-колы и красочные картинки с умирающими от какой-то экологической катастрофы китами, на которые я не могла смотреть без дрожи. Я подумала: может быть, Сюзанна пока заменит Олегу Женечку? Но ничего такого не заметила. Гринписовку Олег тоже не заинтересовал, так как у нее есть свой пунктик. Чужие ей по барабану.

– А если я когда-нибудь к нему, в Мексику, съезжу, ты не обидишься? – спросила Антонина.

– Конечно, нет! – как можно веселее сказала я. – Это будет просто здорово. В конце концов он же твой отец…

– Да, в конце концов отец, – опять согласилась Антонина, и это мне не понравилось. Последний раз она соглашалась со мной два раза подряд еще до наступления подросткового кризиса.

Может быть, все-таки последействие?

Спустя полчаса Антонина отбыла на какую-то очередную экологическую тусовку. Вместо нее в комнате воздвигся Олег.

– Белка, нам надо поговорить…

– Ты же всю жизнь терпеть не мог выяснять отношения, – напомнила я.

– Ну, иногда, в виде исключения… – примирительно сказал он.

– Ну ладно, давай, – я села на диван и сложила руки на коленях.

…

– Я не знаю, что сказать… – вдоволь помолчав, обескуражено признался Олег.

– Тогда, наверное, ничего не надо? – предположила я.

– Но… Белка! Я, честное слово, не знал, что она…

– А что это меняет?

– Но… я думал, ты злишься, что я подставил всех, даже Антонину…

– Никто не мог просчитать такого дурацкого стечения обстоятельств… И я вовсе не злюсь. Я просто устала.

– Я… скоро уеду… … Ты скажешь что-нибудь?

– Пожелаю тебе счастливого пути… Но ведь сейчас вроде бы еще рано?

– Белка… Я…

– Ради всего святого, Олег. Давай не будем играть словами. Кешка сказал бы – в распущенных нитках. За которую не потянешь, обязательно запутаешься…

Кажется, на глазах у Олега стояли слезы. У меня, возможно, тоже. Но это действительно ничего не меняло.

* * *

Когда он ушел, я заметила на диване забытую Антониной тетрадь. Рассеянно перелистнула. Сначала мне показалось, что это личный дневник, и я уже хотела отложить ее. Но потом стала читать…

Сказка, написанная Антониной.

Посреди огромного леса, вдали от людских деревень стоял большой прекрасный замок, в котором жили волшебники. Эти волшебники не были ни добрыми, ни злыми, потому что добро и зло люди всегда считают по отношению к себе. А волшебники были равнодушны к людям.

Сами волшебники жили весело и красиво. По вечерам, когда небо становилось темно синим, а лес черным и сумрачным, они устраивали веселые праздники с фейерверками, пили росу из светящихся хрустальных бокалов, пели и танцевали до утра.

Вместе с другими в замке жила одна девочка. Мать ее была настоящей волшебницей, такой же как и все остальные, а отец… отец девочки был человеком. Никто не знал, как это случилось, и мать девочки ничего не говорила об этом дочери. След ее отца давно потерялся в мире, а девочка осталась жить вместе с матерью в волшебном замке.

И все было бы хорошо, но девочка совсем не умела колдовать. Она не могла сотворить даже простенького волшебства, такого, какое творят едва научившиеся ходить волшебные малыши. Она пыталась учиться, дни и ночи проводила за чтением волшебных книг и натирала мозоли на пальцах, щелкая ими и произнося заклинания. Но ничего не помогало, и старшие волшебники посоветовали девочке не мучить себя.

Все в замке любили девочку и жалели ее. Ей дарили волшебные игрушки, которые умели петь, ходить, танцевать и разговаривать, но она почти не играла с ними. У нее была собачка, которую щенком хотели утопить в реке деревенские дети, но девочка из замка спасла и вырастила ее. Собачка была очень мила и добродушна, но чрезвычайно глупа, и девочке не удалось даже научить ее прыгать через палку. Ее волшебные игрушечные собачки умели делать это и многое другое…

Еще у нее была соломенная кукла. Этих кукол делал из оставленной после жатвы соломы маленький лесной старичок-леший. Он был очень одинок и куклы радовали его. Наделав их побольше, он приносил их к деревенской околице и оставлял там для деревенских ребятишек. Девочке из замка он тоже подарил одну.

Дети волшебников вовсе не сторонились девочки, охотно играли с ней и всегда старались помочь. Любимым развлечением волшебников во время ночных праздников была сверкающая на черном небе разноцветная радуга, с каждой полосы которой падали огни соответствующего цвета. Дети волшебников умели превращать эти огни в прекрасные сияющие цветы, только для этого надо было пробежаться по ночному лесу или влажным от росы полям и встать под саму радугу. Девочка тоже бежала вместе с ними.

– Стой здесь! – говорили они ей. – Ты не можешь превратить огни в цветы, но мы сделаем это для тебя. Подожди!

И они приносили ей охапки разноцветных, сверкающих как драгоценные камни цветов и бросали их к ее ногам. Их было так много, что иногда она стояла по колено в цветах, и разноцветные отсветы от их лепестков играли на ее лице и платье.

Так проходили дни, месяцы и годы, и однажды девочка как никогда ясно поняла, что ей нечего делать в волшебном замке. Она никогда не научится колдовать, и никогда не станет такой, как остальные волшебники. И тогда она решила найти своего отца и поселиться среди людей.

Никому ничего не сказав, она взяла самое необходимое, собачку и соломенную куклу, и однажды утром, когда замок спал после ночного праздника, ушла по дороге, ведущей через поля к деревне, к людям.

Ее дорога получилась более длинной, чем она думала. Прошло уже четырнадцать лет, но многие люди помнили историю любви человека и волшебницы из замка. Но никто из помнивших не мог точно сказать девочке, что же стало дальше с тем человеком, ее отцом. Его видели то здесь, то там, и нигде он не задерживался надолго. Не в силах забыть свою любовь, он стал чем-то вроде странника, и спустя четырнадцать лет его дочь пробиралась от деревни к деревне по его остывшим следам.

В дороге она перенесла много опасностей и лишений. Погибла ее глупая, но верная собачка, разбойники отобрали у нее все волшебные предметы, которые она захватила с собой из замка. Только никому, кроме нее не нужная соломенная кукла, почерневшая и обтрепавшаяся, по-прежнему оставалась с ней.

Люди не принимали ее. Одни, узнав, что она из замка, сторонились и опасались ее, не в силах поверить в то, что ни частицы волшебной силы не передалось ей от матери-волшебницы, другие, наоборот, просили сотворить хоть маленькое колдовство, а когда она отказывалась, разочарованно отворачивались.

Она уже поняла, что никогда не найдет своего отца, и люди никогда не примут ее такой, какая она есть. Но ей было некуда возвращаться и она продолжала свой путь, у которого больше не было цели. Годы шли, из девочки она превратилась в девушку, но это не радовало и не печалило ее.

Однажды она остановилась на ночь в полуразвалившейся хижине перевозчика на берегу разбушевавшейся реки. Она сидела на лежанке и, хотя было холодно, не зажигала огня. Внезапно в дверь хижины вошел какой-то человек и окликнул ее.

– Здесь есть кто-нибудь?

– Да, – ответила девушка, но не испугалась, потому что ей было все равно, что с ней будет.

– А почему ты не зажигаешь огня? В такую ночь только жаркий очаг может согреть озябшего путника, – сказал человек, вошел в хижину, разжег очаг и подвесил над ним котелок для похлебки.

– Я – сын кузнеца из заречной деревни, – сказал он о себе. – Непогода застала меня в пути. До утра нечего и думать о том, чтобы переправиться через реку. А кто ты? И что делаешь здесь одна, в такую ночь?

Сама не зная отчего, девушка рассказала незнакомцу всю свою историю.

– Бедная, как тебе досталось! – пожалел ее сын кузнеца, дал ей свою ложку и подвинул поближе дымящийся котелок. – Ешь, грейся. Утром мы поедем с тобой в мою деревню и, наверное, что-нибудь придумаем.

Когда она поела, он укрыл ее одеялом, и впервые за много лет девушка уснула спокойно и ей снились хорошие сны.

Как и следовало ожидать, молодые люди полюбили друг друга, и девушка стала невестой сына кузнеца. Его родители тоже хорошо отнеслись к ней, потому что все кузнецы немного волшебники.

Весь день юноша проводил в кузнице, помогая отцу, а вечером они с невестой, взявшись за руки, гуляли по окрестным полям.

– Посмотри, какие звезды! Как они сияют! – говорила девушка своему жениху.

– Жаль, что они такие маленькие! – смеялся он. – После кузнечного огня я совсем не вижу их…

– Как жаль! – воскликнула девушка и взмахнула рукой.

И вдруг над лесом и полем зажглась разноцветная радуга, точно такая же, как горела когда-то над волшебным замком.

Когда девушка пришла в себя от изумления и взглянула на жениха, то увидела слезы на его глазах.

– О чем ты плачешь, любимый?! – воскликнула она. – Я сделала это для тебя. Разве это не красиво?

– Это прекрасно, – ответил юноша. – Но теперь ты стала настоящей волшебницей и вернешься в замок, к своим сородичам… А я так люблю тебя!

– Глупый! – рассмеялась девушка. – Я никогда не покину тебя. Зачем мне волшебный замок, если у меня есть ты? Я останусь здесь и пусть горячие огни твоего горна и холодный огонь моего волшебства соединятся воедино в судьбе наших детей. Я верю, что они будут прекрасны!

* * *

Спустя еще полчаса позвонила Регина.

– Анджа, ты меня избегаешь, – напористо затараторила она. – Не звонишь, не приходишь, в школе тоже… Мы с тобой сто лет толком не разговаривали. И Виталик спрашивает: где Тося? Я ничего про тебя теперь не знаю, только слухи, но я думала, мы с тобой подруги, а ты… Не надо отказываться! Я тебя приглашаю. Силичка на даче баню закончил. Русскую, по всем правилам. Ты обязательно должна приехать попариться… А Силичка…

– Хорошо, – сказала я, не в силах слушать дальше. – Я приеду.

– А с кем? – тут же спросила Регина. – Приезжай с кем захочешь. Мы будем с Силичкой, это удобно. Я слышала, отец Антонины из-за границы явился. Иностранцы любят баню… Или ты лучше с тем, который на дне рождения… У тебя с ним…

– Я приеду с Антониной! – отрезала я. – Хотя… Если непременно хочешь иностранца, я тебе привезу Сюзанну. Только учти, она защищает животных, поэтому приготовь какой-нибудь вегетарианский салат.

– Салат? – удивленно переспросила Регина.

– Именно! – подтвердила я. – Можно из кукурузы. И никаких крабовых палочек!

Эпилог

Лестница была широкой и гулкой. Двери – высокие, обитые разноцветной клеенкой. Попадались железные. Железные и клеенчатые пахли по разному. Клеенчатые теплом и супом. Железные – тревогой. Он загадал и выиграл: нужная ему дверь оказалась клеенчатой.

Звонок тоже оказался хороший: звонкий с переливами и чуть заметной усталой хрипотцой. Так все и должно было быть.

Девушка открыла, ничего не спросив. Она сняла очки и стояла на пороге, чуть близоруко глядя на него. Она была очень высокой, стеснялась своего роста и оттого казалась слегка неуклюжей. У нее были пышные русые волосы, пушистые тапки и слегка скучное лицо с крупными чертами лица. Клетчатое платье натянулось в груди. За последний год она существенно округлилась, и любимое домашнее платье сделалось мало. В руке она держала заложенную пальцем тетрадь. За ее спиной виднелось встревоженное лицо матери. «Опять ты открываешь, не спросив!» – с упреком сказала мать.

Он видел глаза, как две звезды. Вокруг ее головы разливалось мягкое и прохладное изумрудное сияние. С волос сыпались серебряные искры. Тапки сопели плюшевыми носами и весело подмигивали ему пластмассовыми глазами. Девочка-звезда смотрела на него.

– Здравствуйте. Я – Кай, – сказал он и словно нырнул в обжигающе холодную воду осеннего моря. – Я вспомнил имя Луны и еще многое другое, и вернулся.

– Здравствуй, Кай. Где же ты был так долго? – сказала девушка, улыбнулась и, уронив тетрадь, протянула ему сразу обе руки.

Content

Екатерина Мурашова
Забывший имя Луны

Пролог

(13 июля 1941 года, Могилев)

(Лето 1978 года, где-то в районе Кеми)

(Неизвестно где и когда)

Глава 1. Салат из кукурузы и крабовых палочек (Анжелика Андреевна, 1996 год)

Глава 2. Снежный мальчик (1993 год)

Глава 3. Свидание (Анжелика, 1996 год)

Глава 4. Белка и Олег (Анжелика, 1982 год)

Глава 5. Дети Перуна (Анжелика Андреевна, 1996 год)

Глава 6. Беломорский Маугли (Анжелика Андреевна, 1993 г)

Глава 7. Удивительное – рядом (Анджа, 1996 год)

Глава 8. Побег (Кешка, 1993 г)

Глава 9. Кошачье счастье (Вадим, 1996 год)

Хроника обороны Могилева (1941 год) Страничка из исчезнувших папок Анжелики Андреевны

Глава 10 (Кешка, 1993 год)

Глава 11. Камора (Кешка, 1993-1994 г)

Глава 12. Гуттиэре (Кешка, 1994 год)

Глава 13. Сквот (Кешка, 1994-1995 год)

Глава 14. Кешкины университеты (Кешка, 1995 год)

Глава 15. Ефросинья Полоцкая (страницы из пропавших папок Анжелики Андреевны)

Глава 15 (Анджа, 1996 год)

Глава 16 (Анжелика, 1996 год)

Глава 17. Большой Иван (1996 год)

Глава 18

Глава 20 (Кешка, 1994 год)

Глава 21 (Анжелика Андреевна, 1996 год)

Глава 22 (Анжелика, 1996 год)

Глава 23 (Анжелика, 1996 год)

Сказка, написанная Антониной.

Эпилог