Галина Романова

Соперница с обложки

Глава 1

Она всегда помнила про раздражающий фактор, всегда! Выискивала его в любом месте, в любой ситуации, если ее что-то беспокоило, и ценой отлаженных до автоматизма стараний всегда исключала. Было нелегко. Одно дело, когда выбрасываешь на помойку вещь, потому что невыносимо видеть, потому что судорогой сводит глаза при взгляде на нее. Другое дело – поступить так же с человеком. С живым, между прочим, человеком. Его на помойку не оттащишь, не оттолкнешь, не устранишь… без колоссальных усилий.

Но получалось! Все равно у нее получалось избавляться и от людей тоже, если они являлись так называемым раздражающим фактором.

Теперь, сегодня утром то есть, все вдруг оказалось намного сложнее. Сегодня она вдруг поняла, что раздражающим фактором является самый близкий, самый родной ей человек. Как быть?! Как поступить теперь?! Устранить не получится, хотя и можно было бы постараться. Но нет, она не станет. Ни за что не станет! Устраниться самой? Каким образом? Уйти, раствориться, исчезнуть? Тоже сложно. Слишком длинный шлейф из обязательств за ней тянется, чтобы можно было все просто взять и оставить на кого-то.

Да на кого же опять! Опять на этого человека, который вдруг оказался совершенно лишним, совершенно ненужным, совершенно бесполезным и никчемным созданием.

Как быть?..

– Марианна Степановна. – В кабинет заглянула секретарша, настороженно и боязливо глянула на нее синими глазищами из-под длинной челки. – К вам Алла…

Марианна отрицательно качнула головой, окинув секретаршу взглядом.

Хорошая девочка. Умная, рассудительная. Боится ее до смерти. Боится и ненавидит одновременно – за суровость обхождения. Оттого и смотрит всегда именно так – настороженно, с примесью затаенного страха.

Боится, ненавидит, но терпит, не увольняется. Потому что умненькая, дрянь. Потому что знает, что нигде больше не найдет столь высокооплачиваемой работы. Образования соответствующего нет – раз. Прописки нет – два. Жить будет негде, уволься она, – три.

Вот и терпит. И вскакивает всякий раз, как по команде, стоит Марианне распахнуть дверь в приемную. И каждое слово ее ловит, дважды повторять не нужно. И на коллектив доносит исправно – по пятницам после восемнадцати ноль-ноль.

Все бы хорошо, да только вот…

– Ксюшенька… – Марианна медленно потянула из пачки тонкую сигаретку.

– Да, Марианна Степановна! – девушка выпрямила спину, встав по стойке «смирно».

– Тебе бы пора поменять прическу.

Сказала именно так, что Ксюше сразу стало понятно – не обсуждается, это приказ.

– А что вы хотите, чтобы я сделала со своей головой?

– С головой? – Марианна надменно усмехнулась. – С головой у тебя пока все в порядке, надеюсь. Я говорю о твоей прическе.

– Простите! – симпатичная мордашка окрасилась розовым. – Простите, Марианна Степановна! Что вы хотите…

– Я хочу, чтобы ты избавилась наконец от этой конской челки. Что в самом деле за идиотизм?!

Ее голос начал набирать гневные обороты, а внутри все клокотало: ага, она вычислила еще один раздражающий фактор, требующий немедленной ликвидации.

– Хвост какой-то несуразный! Челка! Уши торчат! Серьги носишь цыганские! Воспитываешь тебя, воспитываешь, все одно – твое плебейское нутро найдет выход. – Ее правая рука, аккуратно пристроив сигарету на выемке пепельницы, лениво перебирала визитки. – Сейчас я тебе порекомендую одного очень хорошего мастера. Созвонись, скажи, что от меня… Завтра чтобы…

– Простите, Марианна Степановна. – Ксюша судорожно сглотнула, сцепив трясущиеся пальцы. – А вдруг он будет занят вечером?

– Меня это не волнует.

Визитка нашлась наконец и заскользила по полировке длинного стола для переговоров в сторону входной двери, у которой тряслась перепуганная насмерть секретарша.

– Скажешь, что от меня, он не откажет. Все, ступай. Да… – Марианна досадливо нахмурилась. – Скажи Аллочке, пускай войдет. Только предупреди ее – у меня ровно десять минут и ни секундой больше.

Ограничивать собственную дочь во времени стоило. И стоило сообщить ей об этом именно через секретаря. Иначе…

Иначе будут долгие разговоры о материнском долге, вернее, о неисполнении оного. Крики, вопли, даже слезы.

Нет, вот сколько раз она говорила ей:

– Детка, учись контролировать себя! Учись управлять эмоциями. Они же подконтрольны!

– А если нет, что тогда? – отзывалась дочь, пошедшая бунтарским норовом в своего папашу.

– Нужно вычислить просто, что конкретно тебя не устраивает, и избавиться от этого, – пыталась Марианна навязать ей свой принцип устранения раздражающего фактора.

– А если весь мир – говно! – принималась тогда орать Алла, вскакивала и носилась, носилась вокруг нее бешеной пчелой. – Если все вокруг не устраивает, что тогда, мамуся?! Взорвать все, да?! Пустить все и всех под откос?! Так же нельзя! Сегодня это раздражает, а завтра нет…

Такое вот было у ее дочери Аллы в голове. Все сумбурно в мозгах, неуравновешенно, не определено до сих пор. Точь-в-точь папаша ее идиотический, не сумевший ничего совершить в своей жизни. Даже дожить до совершеннолетия собственной дочери не сумел.

– Мать, привет.

Дочка холодными губами клюнула ее в щеку, увернувшись от ее поцелуя. Развалилась на кожаном диване у противоположной стены. Минут пять смотрела на мать с непонятным вызовом, потом проговорила со скорбным вздохом:

– Мать, мне нужны деньги.

– Какая новость! – Марианна холодно улыбнулась. – Они тебе всегда нужны. Что на этот раз стряслось? Кому нужен адвокат? Степе? Или, быть может, тому безработному, как его…

– Прекрати немедленно! – Алла тут же повысила голос, не дождавшись окончания. – Вечно ты начинаешь! Мне! Мне нужны деньги, а не моим друзьям.

– Зачем и сколько? – сразу перешла к делу Марианна, потянувшись за второй сигаретой.

Пора было бросать курить. Давно было пора, и врачи рекомендовали, и сама понимала. Но не могла пока себе этого позволить. Не могла! Еще оставались у нее в душе тонкие уязвимые струны, которые звенели и болезненно ныли, когда за них дергали. В такие моменты сжималось сердце, которое все давно считали окаменевшим. Глаза наполнялись слезами, хотя Марианнину способность прослезиться давно все ставили под сомнение. А под коленками становилось колко и холодно, будто кто-то приложил туда по громадному куску льда.

Сигарета ее спасала. Помогала застилать глаза дымом, чтобы не было видно, как они внезапно увлажняются. Исчезала предательская ломота под коленками. И сердце ныло уже от никотина, а не от горечи.

Потому и закурила снова, хотя позволяла себе обычно не более одной сигареты в полтора часа.

– Мне нужно много, мать.

Алла специально широко разбросала ноги, чтобы позлить ее, знала же, как она не любит вольные позы. Называется, пришла денег просить! Могла бы и соблюсти приличия.

– Много – это сколько?

Марианна ткнула ополовиненную сигарету в пепельницу. Не помогало!

Не помогал сигаретный дым бороться со скотством, изрыгаемым собственной дочерью. Какой же все-таки выродок получился от их с Пашкой пламенной любви! Как они ждали первенца, как надеялись, что родится мальчик. Сколько имен придумали для него! Спорили, помнится, даже скандалили иногда. Марианна хотела Глеба. Павел – непременно Альберта. Родилась Алла…

Нет, ее рождению тоже радовались, хотя и скрывали украдкой друг от друга легкое разочарование. И первый шаг ее привел их в неописуемый восторг. Павел тут же помчался в дежурный магазин за шампанским. Марианна нянчилась. Потом долго укладывали дочку спать, поочередно напевая колыбельную. А потом сидели вдвоем за большим столом в гостиной и пили бокал за бокалом и за ее здоровье, и за красоту, и за ум, и за удачливость.

Красотой и здоровьем Создатель Аллу не обидел. Высокая, длинноногая, со стройной ладной фигуркой, очень привлекательным лицом и удивительными карими глазами. Но вот с умом обнаружились проблемы. И обнаружились в самый неподходящий момент, как раз после того, как Павла нашли мертвым на набережной. Врачи констатировали сердечный приступ и смерть от переохлаждения. Дочери бы поддержать мать, которая была просто раздавлена этой внезапной кончиной, а она…

– Это он из-за тебя умер, из-за тебя! – упрекала она со слезами и швырялась в Марианну учебниками, собиралась ведь школу в тот момент бросить, да. – Ты его довела! Он бы никогда не ушел из дома таким расстроенным и не замерз бы, когда с сердцем плохо стало, а ты… Ты его выгнала!..

А Марианна и не выгоняла его вовсе в тот вечер. Да, они повздорили. Но и раньше такое случалось. Да, она указала ему на дверь. Так первый раз, что ли! И уходил он до того в ночь не единожды. Но ведь всегда возвращался!

Алла после смерти отца очень быстро покатилась по наклонной вниз. Так стремительно, как дочь, еще ни один человек не скатывался на глазах у Марианны. И главное – она ничего не могла с этим поделать! Пыталась бороться, запирать ее, так она вообще ушла из дома и пропала на две недели, пока с милицией ее не привели обратно. Марианна пыталась достучаться до Аллы нравоучениями. Так только «достала» ее – это цитата. Пыталась начать, наоборот, баловать. Та вообще обнаглела.

Теперь вот снова денег просит. И на этот раз очень много денег. Интересно, сколько?

Алла подошла к столу матери. Выдернула из настольного прибора листок для заметок, быстро черканула на нем карандашом и пододвинула его к матери.

– Ты собираешься?.. – даже уравновешенность ей не помогла, губы тут же задрожали от бешенства. – Ты собираешься купить микрорайон в нашем городе, дорогая?

– Ой, вот только не надо умничать, мама! – тут же взвилась дочь, возвращаясь на диван и усаживаясь в той же отвратительной позе. – Деньги мне нужны, чтобы открыть свой бизнес.

– Бии-иизнесс??? – Марианна даже поперхнулась, чего никогда раньше не случалось. – Какой бизнес??? По клонированию таких же, как ты, бездельников? Или…

– Ма, я хочу салон красоты, – с ухмылкой перебила ее Алла и взглянула на часы: – Мое время, кажется, истекло. Твоя рязанская корова четко дала мне понять, что ты меня больше десяти минут терпеть не будешь. Все, пока! Деньги мне нужны уже через неделю. Изыщи возможность…

Глава 2

– Приемная, – удушенным голосом отозвалась Ксюша на неожиданный в начале седьмого телефонный звонок.

Обычно к этому времени все телефоны замолкали. Ни свои, ни чужие не звонили, прекрасно зная суровый норов хозяйки фирмы, установившей строгий распорядок рабочего дня. Как для своих, так и для чужих.

Секретарша должна была покидать свое рабочее место через три с половиной минуты после того, как подол юбки ее работодательницы исчезал за дверью приемной. Сегодня Ксюша непростительно замешкалась. А все из-за прически! Точнее, из-за звонка порекомендованному Марианной дамскому мастеру. Тот сначала очень долго не отвечал, потом был вне зоны доступа, а потом просто рассмеялся ей в ухо и деликатно послал куда подальше, сославшись на занятость.

Она ведь так и знала! Так и знала, что все именно так и будет. Нет, пристала! Ступай непременно к этому мастеру и избавься от челки. А куда она ее денет, челку-то? Вовсе сострижет? И на кого тогда будет похожа? У нее же лоб некрасивый. И прыщики на нем то и дело выскакивают. Только челка и спасала. Теперь вот надо что-то придумывать, куда-то бежать, искать мастера, чтобы сотворил с ее головой… нет, снова оговорилась, с ее прической чудо чтобы сотворил!

А куда бежать?!

Бежать было некуда, потому что не было у Ксюши в этом городе знакомых хороших парикмахеров. А челку она сама перед зеркалом в ванной подравнивала. И вообще не было никого в этом городе. Ни родных, ни знакомых. Родственников понятно почему – все остались за Уралом. А вот что касается знакомых, так их не имелось вовсе не потому, что Ксюша тяжело шла на контакт, а потому что Марианна не приветствовала.

– Зачем тебе подруги? – выгибала она дугой идеальной формы бровь. – От них морока одна и предательство. А если время свободное занять нечем, так я тебе его работой забью дальше некуда. И досуг твой весь сведется к тому, чтобы успеть принять душ, покушать и поспать. Подруг ей подавай!..

Ксюша подчинилась, отказавшись дружить и с Тамарой из отдела сбыта, и с Лоркой, которая жила этажом ниже в такой же однокомнатной квартирке, что и она. С той лишь разницей, что у Лорки квартира была в собственности, а Ксюша жила в своей на птичьих правах. Пока работала у Марианны, та позволяла ей жить в одной из своих квартир, которых по городу…

Приходилось терпеть, подчиняться, выполнять дурацкие приказы и избегать общения с людьми. Ну и врать соответственно приходилось тоже, потому что совсем-то она не могла жить в полной изоляции. Пускай подруг у нее не было, а вот друг…

– Привет, Ксюня! – тихо поприветствовали ее на том конце провода. – Ушла? Видел, можешь не отвечать. Видел, что ушла.

– Ушла, – со вздохом подтвердила Ксюша.

– А чего тогда так печалишься? Радоваться должна! Сегодня же четверг! Завтра уже пятница. Осталось терпеть-то… Проведем все выходные вдвоем. Запремся и никого не пустим. Только ты и я, больше никого! Мы же договаривались, помнишь?

– Помню, – Ксюша снова вздохнула. – Только до выходных еще далеко, еще завтрашний день пережить нужно.

– И что?! – не понял Саша Сурков, возглавляющий у них на фирме охрану. – Она с утра должна в мэрию отправиться, уже заказано сопровождение, потом у нее встреча с клиентами в кабаке на набережной, так что… Почти весь день видеть ее не будешь.

– А с утра!.. – ее голос начал набирать силу. – А с утра я должна предстать перед этой сукой, Сашка, с новой прической! И сделать ее должна у какого-то гомика, который открыл недавно салон возле собора и который послал меня сейчас на все четыре стороны. Что делать?!

– Ох, господи! – ахнул Саша, моментально поняв серьезность ситуации, в которую попала его девушка. – Что делать-то, Ксюш?!

– Не знаю!

– А только у него надо прическу сделать?

– Да! И сам знаешь, это не обсуждается. – Ксюша сунулась в крохотное зеркало от пудреницы и потеребила челку. – И чего пристала? Челка как челка! Конская, говорит!

– Она сама кобыла Пржевальского! – тут же взвился Сурков. – И когда только угомонится! Не к одному, так к другому придерется. У меня из охраны двоих со свету сжила. Одного за то, что крошки у него на брюках вечно были. Второго… Второго за усы, Ксюш, представляешь?! Домоталась до его усов, пускай, говорит, сбреет. А тот ни в какую, шрам, говорит, на верхней губе. Лучше, говорит, уволюсь.

– И уволился?

– Да. Настырным оказался.

– Но я-то уволиться не могу, Саша. – Ксюшин голос дрогнул. – Ты же понимаешь, что я тогда окажусь на улице! И она ведь сделает, что меня больше никто не возьмет на работу! Никто в этом городе! Что делать?! Что делать, Саша?!

– Да-а, – Сурков задумался. – Хоть киллера нанимай для этой суки. Сил просто нет терпеть ее художества. А что, если завтра ты не придешь подстриженной, она тебя…

– Да запросто! – перебила его Ксюша. – Либо выгонит тут же, либо сама возьмет ножницы и отстрижет! Помнишь, как она хлястик на пиджаке у Сметаниной откромсала прямо посреди совещания?

– Еще бы не помнить! Ужас какой был!..

Валечка Сметанина, работающая в конструкторском отделе, отличалась экстравагантностью вкуса. Любила крошечные юбочки, такие же кургузые блузки, пиджачки. Вязаные кофточки заканчивались у нее под лопатками. Все носилось в жуткую обтяжку, благо формы ее позволяли их подчеркивать. И все было бы ничего, не попадись она однажды в одном из своих не очень удачных одеяний на глаза Марианне.

– Валентина, вам нужно избавиться от этого пиджака. – Красивые длинные пальцы Марианны подергали за нежно-розовый вельвет рукава. – Слишком коробится ткань, слишком! И хлястик этот непонятный… Он ведь должен находиться на талии, а он у вас, Валентина, чуть ниже седьмого шейного позвонка. Избавьтесь от пиджака…

Валечка прыснула за спиной Марианны в ладошку, покрутила пальчиком у правого виска и забыла уже через десять минут о требовании хозяйки и директрисы в одном лице. А через день та созвала какое-то экстренное совещание, на котором надлежало быть и Валечке. Вызванные ввалились в кабинет шумной толпой, расселись за столом для переговоров, разложили перед собой письменные принадлежности и выжидательно уставились на Марианну.

Странно, но та непривычно молчала и ни на кого, кроме Сметаниной, не смотрела. Смотрела причем она на нее нехорошо: в упор и не мигая. Слава о таком ее змеином взгляде давно шла недобрая, поэтому сдавленные смешки и разговорчики стихли мгновенно. Одна Валечка Сметанина пребывала в эйфорической непонятливости.

– Марианна Степановна, мне начинать? – безмятежно улыбнулась она, сочтя, что пристальный взгляд Марианны – это призыв к началу совещания, и только-то.

– Сейчас начнем, – кивнула Марианна с леденящей душу ухмылкой.

Тут же поднялась с места, выхватив из настольного прибора канцелярские ножницы, подошла к Валечке, наклонилась над ней и откромсала ей хлястик на розовом вельветовом пиджаке.

Все обомлели.

– Я же сказала вам, кажется, что хлястик этот выглядит нелепо, – сытой кошкой промурлыкала Марианна, швыряя отрезанный хлястик Валечке на коленки. – И попросила избавиться. Неужели непонятно?..

Валечку Сметанину потом долго отпаивали валерьянкой, гладили по плечу, утешали, как могли, и в темных закоулках длинных извилистых коридоров обсуждали свистящим шепотом этот ужасный случай.

Вывод оказался неутешительным для Валечки. В случившемся инциденте все единогласно обвинили ее.

– Нечего было на рожон лезть!..

– Марианна ведь попросила ее, чего было выпендриваться?..

– Тоже мне, законодательница мод, как напялит на себя что-нибудь…

– И язык должна была держать за зубами, а то: мне начинать? Вот и начала, инициативная наша…

Приблизительно так жужжали потом в конторе недельки через три, когда отыскали наконец виновного. И даже если у кого-то в глубине души и имелись сомнения насчет правомочности действий Марианны, то они выше этой самой глубинной отметки не поднялись.

Ее все ненавидели! И в то же время места своего каждый боялся лишиться. Потому что Марианна хоть и была отъявленной сволочью, сволочью была справедливой и отзывчивой. Платила хорошо, регулярно повышала зарплату, стимулировала отличившихся щедрыми премиальными. А если у кого случалась беда или семейные неприятности, тут же помогала либо непонятно откуда взявшимися отгулами, либо транспортом, либо путевками, либо деньгами на лечение или обучение.

Такой необъяснимой щедростью мало кто мог похвастаться. И те из сотрудников, кому довелось познакомиться с методами правления других работодателей в их городе, про Марианну ничего, кроме хорошего, не говорили.

Во всяком случае, Ксюша ни разу не слышала ни одного гадкого слова в адрес своей начальницы. Ни одного, как бы ни старалась она по заданию Марианны разговорить собеседника. Все держались насмерть, на провокации не поддавались и изо всех сил нахваливали директрису.

И как теперь на общем фоне всепоглощающей любви к Марианне было Ксюше ей не подчиниться?! На союзников-то рассчитывать не приходилось.

– Да-а… – снова с тоской протянул Сурков и засопел и зашептал тут же: – Хоть бы прибил ее кто, что ли!

– Кто?! Кто решится, Саша? О чем ты?!

– Да она каждому как гвоздь в одном месте! – возразил Саша.

– Ага, а ты сам-то об этом слышал? Никто ведь и никогда об этом не говорит! Дома если только, шепотом, и то под одеялом. Такая…

– Страшный человек, – согласился Саша. – Но делать нечего, Ксюша, надо выпутываться. Ты давай сворачивайся там и выходи. А я пока сестре своей позвоню, может, она что-то придумает. У нее много знакомых в городе. Собирайся пока.

Ксюша осторожно устроила трубку на аппарате. Прежде чем выйти из кабинета, долго смотрелась в зеркало. Вздыхала, трогая густую, аккуратным валиком уложенную челку. Потом бросила привычно настороженный взгляд на дверь директорского кабинета, подхватила сумочку, выключила свет и направилась к выходу.

Саша Сурков должен был ждать ее за квартал от здания фирмы. Там между двумя магазинами имелся сквозной проезд к трем домам. Вот возле одного из подъездов он ее всегда и ждал. Такие меры предосторожности нужны были им обоим. Ксюша пряталась от Марианны. Саша прятался от нее же и от общих с его женой знакомых. Приходилось осторожничать, одним словом, сразу по нескольким причинам.

Ксюша кивнула охраннику у выхода из здания. Сдала пропуск, вышла на улицу и тут же поспешно полезла за зонтом. Холодная мгла, окутавшая поутру город, разошлась неслабым дождем, споро щелкающим по ледяным лужам острыми каплями-иглами. Ветра не наблюдалось, но воздух вечера был настолько стылым и промозглым, что казалось, еще немного – и скует все вокруг хрустким панцирем первого льда.

Она шла скорым шагом, ежась от холода и перескакивая через лужи, и чтобы хоть как-то себя отвлечь, принялась потихоньку мечтать.

Мечты ее были грязными и запретными, и поэтому о них никто, кроме нее, не знал. В них было много подлого и преступного – в ее мечтах. Разве могла она этим с кем-то поделиться?! Нет, конечно. Ее бы сразу осудили, а то еще, чего доброго, нашли способ донести Марианне. А это верная Ксюшина погибель, ведь она ни о чем другом и не мечтала, только о смерти Марианны Степановны. О внезапной, скоропостижной, непредсказуемой гибели этой страшной гремучей гадины, превратившей ее – Ксюшину – жизнь в постоянный неподконтрольный кошмар.

Если Марианны не станет, то все моментально в Ксюшиной жизни наладится. Все! И даже квартира, в которой она проживала на птичьих, казалось бы, правах, достанется ей. Ведь она не была купленной и приватизированной, она – эта квартира – находилась в муниципальной собственности, и там прописаны были всего два человека: сама Марианна и Ксюша. Ей рассказывал кто-то, что с этой квартиры и началась Марианнина жизнь в этом городе. Будто кто-то, то ли бабка, то ли тетка старая, прописала ее туда, потом умерла.

С годами карьера Марианны резко полезла вверх, она начала обрастать средствами, недвижимостью, домами и дачами, но вот эту квартирку на окраине почему-то не трогала, но и не спешила заполучить в собственность, хотя могла это сделать сотни раз. Зато Марианна осталась в ней прописана, прописав потом туда и Ксюшу.

И вот если бы теперь с Марианной случилась какая-нибудь беда, то Ксюша моментально перестала бы быть бездомной. Она так и осталась бы жить в однокомнатной квартире. И никто, никто – ни наследники, ни муниципалитет – не смогли бы ее оттуда выдворить. Потому как прав у них на это не было бы. Первые не могли наследовать не принадлежащую их матери, тетке, сестре и так далее собственность, а вторые не имели права выписать Ксюшу. А со временем бы она, глядишь, и выкупила бы квартирку у государства. Устроилась бы на другую, более высокооплачиваемую работу, скопила бы денег. А там, глядишь, и Саша Сурков к ней бы перебрался. Хотя…

Хотя об этом мечтать не стоило. Провести всю оставшуюся жизнь с Сурковым Ксюша не хотела. Зачем ей муж со шлейфом из бывшей жены и двоих детей в придачу? Они ведь не оставят его в покое. Станут звонить, постоянно просить денег, напрашиваться в гости. Нет, она так не хочет. Насмотрелась в своем родном городе на подобную канитель у двоюродной сестры. Нервы одни, а не жизнь.

Саша хороший, конечно. Понимающий и ласковый. Но в то же время издергался весь. И ее-то ему жалко и вечно видеть хочется. И жена внимания требует, и с детьми погулять чуть не позабыл. Испрыгался, одним словом, из постели в постель. Изоврался. Ему ведь и Ксюше приходится врать, да. А как иначе, если собирались вместе провести выходные, а жена, к примеру, неожиданный поход за город выдумала. Начинал скулить про маму, тещу, про несвоевременную поломку в машине или что-то типа того.

Как так можно жить, Ксюша не понимала. Но и не гнала его. Тогда ведь и вовсе одна осталась бы. С кем тогда про Марианну злословить? К чьему плечу голову прислонить? Да и привыкла уже к нему за полгода-то…

Она миновала поворот, вошла под арку сквозного проезда и вдруг не увидела машину Суркова на привычном месте. Перепугалась даже, не случилось ли чего, договаривались же!

Осторожно высунула нос из-за угла ближайшего дома, осмотрела двор. Ну не было машины, не слепая же!

Быстро полезла в сумочку за мобильником, но Сурков ее уже опередил. Сам позвонил.

– Ксюха! – зашипел он с азартом. – Давай назад поворачивай. Я возле магазина.

– А что случилось? – опешила она. – И разве можно тебе у магазинов-то светиться? Вдруг кого знакомого встретишь?

– Уже встретил! – хохотнул Сурков и тут же заторопил: – Давай скорее! Не мешкай!

Ксюша почти бегом бросилась обратно. Увидела чуть дальше входа в супермаркет его темную «десятку». Быстро дошла, привычно осмотрелась по сторонам, нырнула на пассажирское сиденье рядом с водителем, захлопнула дверь и только тогда перевела дух, спрятавшись за плотной тонировкой стекол.

– Ну, блин, Сашка, все здоровье потеряешь с твоей конспирацией!

– А с твоей нет? – Сурков тут же полез рукой ей между коленок. – Ты, типа, не боишься на суку свою нарваться!

– Она такая же моя, как и твоя, – возразила с утробным смешком Ксюша, забрасывая сумочку на заднее сиденье.

– Меня она что-то не прописала к себе, а тебя вот прописала! – досадливо прищелкнул языком Саша, заводя машину и выезжая со стоянки.

– Эта прописка, Сашок, рабское клеймо на моем горбу. – Она со вздохом убрала его обнаглевшую руку, уложив ее на рычаг передач. – Стал бы кто еще так перед ней унижаться, как же! А тут приехала глупая девчонка из глухого уральского городка. Смотрит в рот, согласно кивает, улыбается, когда нужно…

– Думаю, что таких, как ты, очень много, деточка. – Сурков, притормозив на светофоре, загадочно ей подмигнул. – И которые не только улыбаются и согласно кивают, но еще и из страха перед ней еще и в койку к ней лезут.

– Да ладно! – недоверчиво фыркнула Ксюша.

Представить себе Марианну в чьих-то объятиях было для нее невыносимо сложно. Разве что Железный Дровосек смог бы стать ей достойной парой. Обнимались бы, поскрипывая металлическими латами своих бронированных сердец.

– Она не способна, мне кажется.

– Не способна на что? – Обычно простецкая физиономия Суркова сделалась невыносимо загадочной.

– На отношения. Она какая-то вся… Ни улыбаться толком не умеет, ни плакать, и любить тоже…

– Зато может заставить любить себя!

– Да ладно тебе! – разозлилась теперь уже Ксюша. – Как можно заставить себя любить?! Скажешь тоже! Мне кажется, даже ради денег сердцу не прикажешь. Можно притворяться, делать вид, ну, я не знаю, но искренностью там ведь и не пахнет, в таких отношениях. Да и некогда Марианне этим заниматься, Саш! Она не верит никому – раз. Она не станет содержать альфонса – два. Да и ее никто не способен полюбить – три! Даже собственная дочь ее ненавидит, а что уж говорить о мужчинах!

– И все же, и все же, и все же, – дурашливо пропел Сурков, вильнув в ближайший к Ксюшиному дому проулок, через который можно было незаметно пробраться к ее подъезду, спрятав машину между торговыми палатками. – Ничто человеческое никому не чуждо! Даже таким железным леди, как Марианна! И она любит! И, думаю, ее любят!

– Да ладно! – как заведенная снова не поверила Ксюша и ткнула Суркова в плечо: – Издеваешься надо мной, да? Ты мне лучше скажи: нашел мне дамского мастера или нет?

– Нашел, нашел. Подойдет прямо к тебе домой минут через тридцать. Так что нам с тобой придется поторопиться, деточка…

Пробирались они на квартиру к Ксюше привычными перебежками. Сначала она: от торговых палаток до песочницы, потом до столика с лавками, потом до клумбы и следом уже до подъезда. Потом он таким же путем, только с видом более независимым, будто он тут сам по себе, а не с кем-то. И вообще прогуливается, а не на тайное свидание приехал.

Спроси их – к чему такие нелепые меры предосторожности, если весь подъезд знает о том, что к Оксанке женатый мужик хаживает, – они бы не нашлись, что ответить.

– Ну! И кто же такой влюбленный в нашу стерву, Саш? – тут же, едва они вошли в ее квартиру, принялась отбиваться от его настойчивости Ксюша. – Нет, ты мне сначала скажи, а потом уже… Ну, Са-ша-а! Ну, скажи! Растравил, а теперь отмалчиваешься! Да не тяни ты так свитер, блин, там сзади три пуговички есть!

– Давай сама, Ксюш, – пыхтел Сурков, пуговички оказались крошечными и все выскальзывали из его грубых пальцев. – Давай, а то времени в обрез!..

– Саш, ну кто он? Ты ведь видел там кого-то, потому и слинял? – Она расстегнула тугую горловину на свитере и начала выдергивать руки из рукавов. – Кого видел-то?

– Да Ярика Лозовского, кого же еще она могла выбрать, эта старая сволочь! А мне не раз намекали, а я все не верил, – сдался Сурков, подхватив тут же Ксюшу под руку и потащив ее в комнату. – Сначала он прошел. А потом она. Все время оглядывалась.

– Он тоже оглядывался? – уточнила Ксюша, с досады закусив губу.

– Ему-то зачем оглядываться! Он свободен в выборе! – Сурков запутался в штанинах и отвлекся от разговора, чуть не свалившись на пол.

– А ей что?

– Ну, как же! Все о престиже своем печется. Говорят, губернатор давно ее в жены звал. Как, говорят, овдовел, так и звать начал. Все капиталы хотел объединить. А она вроде – не время еще. Он будто ждет до сих пор. А она вот с Лозовским!

– Выбрала тоже! – прошептала Ксюша, с неприязнью покосившись на Сашу Суркова.

И до чего же неловкий! Штанов красиво с себя и то снять не может, куда уж свитер с нее с узким горлом, застегивающимся всего на три пуговички.

Понесет ей пить, непременно половину бокала расплескает. Станет открывать шампанское, пеной весь потолок в кухне уделает. В винные пробки у него вечно штопор не лезет. Тот еще герой-любовничек! И как с ним жена живет, непонятно! Чудаковатый малый, что и говорить. Чудаковатый и нелепый. Не то что Ярик Лозовский.

Правильнее – Ярослав Всеволодович Лозовский.

Яриком его все больше старые знакомые называли, к которым вот и Сурков прибился тоже. А все остальные, включая Марианну и ее секретаршу, по имени и отчеству величали. Ксюше, например, нравилось, как весь этот буквенный набор звучал. Красиво и величественно. И она иногда без особой нужды названивала Лозовскому в юридическую службу и приставала с ненужными вопросами, с певучей тщательностью выговаривая его имя и отчество.

– Ярослав Всеволодович, а Марианна Степановна к вам в отдел не заходила?..

– Ярослав Всеволодович, никто из бухгалтерии не был у вас?..

– Ярослав Всеволодович, пиццу принесли, вам оставить?..

А он ведь ей нравился, наверное. И очень нравился, раз такой противной черной желчью налилось все внутри, когда она узнала про него и Марианну. Ведь шептались не раз в курилке, а она не верила. Думала, брехня все. Зависть людей точит.

Неужели правда, а?! Неужели неприступный красавчик Лозовский ее любовник?! Холеный, шикарный, высокий, молодой(!) – ведь ему даже тридцати еще нет – и любовник этой старой мегеры! Как же…

Как же она посмела?! Как могла купить его?! Чем?! Деньгами?! Так, по слухам, у Лозовского весьма и весьма состоятельные родители. Помогают ему. В прошлом году прямо в самый канун Нового года подарили ему квартиру в центре.

А-ах!!! А может, это и не родители вовсе, а эта старая злобная карга его задаривает?! А все рассказы про родителей и их баснословное состояние – всего лишь вымысел, не более?! Удачное такое прикрытие, чтобы не судачили и не шептались по углам.

– Слушай, Саш, а куда это они направлялись?

– Кто? – Он, конечно, ничего не понял, уже начав думать о другом и успев натянуть брюки до коленок.

– Ну, эти двое: Марианна и Ярик? К кому они в тот дом направлялись?

– Так у стервы там на восьмом пол-этажа выкуплено. Не знала, что ли?

– Нет.

– Мы ее еще сопровождали, когда она с наличкой на сделку ездила. Клиент ни в какую не хотел по перечислению. Налогообложения все боялся. Просил наличными. Она и поехала, а мы сопровождали, когда она покупку оформляла.

– Так чего же мы тогда под ее окнами все время встречались, дурак?! – зло заорала на него Ксюша и лягнула ногой по голой спине.

– А то, что еще в прошлом месяце там кто-то жил. Сдавала она апартаменты свои, поняла? – Он обиделся. – Разбрыкалась тут! Одевайся ваще, сейчас цирюльник твой придет…

Глава 3

Он больше не любил ее уязвимое, тайное, тщательно сокрытое ото всех!

Он больше не любил так пленившую его ее незащищенность. Пожалуй, это единственное, что он вообще в ней любил когда-то. Больше-то любить оказалось нечего. Все остальное оказалось именно таким, каким виделось и остальными. Жестким, несгибаемым, суровым и бессердечным даже. А эта ее незащищенность…

Она оказалась мимолетной всего лишь. Едва заметной. Оттого, возможно, и ударила ему в сердце, как электрический разряд. И он, дурак, лопух, идиот последний, ощущал себя в тот момент самым храбрым, самым сильным, самым достойным нести на руках такую великую женщину, как Марианна.

Все произошло совершенно случайно, потому, наверное, что должно было произойти. Он возвращался от друзей. Поздно было уже, кажется, двенадцатый час ночи. И увидел, как Марианна, оставив машину на парковке, медленно движется к своему подъезду. Увидел и привычно перепугался. Потому что ее все боялись, все! Он тут же сунул в рот два кубика жевательной резинки, потому что выпил. И ведь даже подумать не успел, что рабочий день давно закончен и он волен поступать, как ему хочется. Не успел, инстинктивно напрягшись и тут же поспешив зажевать выпивку.

Она шла к среднему подъезду, он – от угла дома. Он ее видел, она его – нет. Она, кажется, в тот момент вообще никого и ничего перед собой не видела. Шла, низко опустив голову, и о чем-то размышляла. Потому, наверное, и пропустила тот момент, когда сзади на нее налетел пьяный высокий мужчина и начал выдергивать у нее из рук сумку. Обычно-то Марианна никогда ничего не пропускала. Обычно всегда играла на опережение. А тут с железобетонной леди вышел конфуз. Тут не углядела. Тут вдруг оказалась вполне обычной растерявшейся, перепугавшейся бабой, истерично всхлипывающей, прижимающей к себе сумку и пятившейся от хулигана.

Вот тогда-то Ярослав Всеволодович Лозовский, боявшийся Марианну Степановну Волину наравне со всеми, впервые посмотрел на нее как на женщину. Сначала как на перепугавшуюся женщину, а потом просто…

Она ведь упала, когда пятилась. Полы плаща распахнулись очень широко, а под ним оказались такие потрясающие ножки! И в чулках! Боже, кто бы мог подумать, что эта дама из стали, щелочи и ртути одновременно может носить чулки с подвязками и легкомысленными кружевными резиночками! И кто бы мог подумать, что у нее при ее несгибаемой воле, сволочном характере и змеином взгляде может оказаться такое шикарное тело. Его же никто никогда не видел. Правильнее, не замечал, невзирая на то, во что это тело было упаковано. Хоть золотым был фантик, хоть серебряным, начинка никого никогда не интересовала.

Ее не замечали, и все тут!

А он вот заметил, идиот!

Заметил, рассмотрел, благо на уличное освещение в этом районе городские власти не скупились, оценил одним махом и тут же поспешил на помощь.

Все развивалось по традиционному сценарию. Он подбежал, съездил в ухо хулигану. Отобрал у него сумку, оттолкнул его подальше от Марианны, видимо, ее ноги не только Лозовскому понравились. С чего тогда недоброжелателю было перед ней на коленки становиться?

– Да бросьте! – всхлипнула Волина минут десять спустя, роясь в сумочке в поисках платка. – Нужна я ему! Он на перстень нацелился, вот и… Господи, Ярослав, как вы вовремя! Если бы не вы!

Потом, уже много месяцев спустя, он часто мучился сомнениями. А не было ли то нападение на Марианну тщательно спланировано ею же? А не были ли ее слезы на его плече в тот вечер притворством? И ее умоляющие глаза, когда он собрался уходить, и подрагивающий молчаливый рот, ее непривычное смирение, когда он все же остался, – не было ли все это тонкой, искусной игрой с целью завладеть им, закабалить его, вцепиться в него, застолбить на него право собственности?

Но это он потом мучился, а поначалу-то…

Поначалу был счастлив, да! Он был счастлив с этой женщиной! Он ощущал себя очень сильным рядом с ней. Сильным, мудрым, великодушным. А она виделась слабой, уязвимой, девочкой почти. Такой ведь ее никто до него и никто после него не знал и не узнает, думал он.

Все думают о ней вон как, а она-то, она! Она на самом деле совершенно не такая. Она из того же теста, что и все женщины. Так же может плакать, так же страдать, так же бояться. А жесткое поведение ее просто вызвано необходимостью. Она обязана быть такой, иначе ее сомнут жизненные обстоятельства. И люди, утрамбовавшиеся штабелями в эти самые обстоятельства, ее тоже сомнут. Ее жесткость – всего лишь маска! А на самом деле…

А на самом деле маской оказалась ее слабость.

Она же не могла быть слабой! По природе своей не могла! Такие страшные люди, как Марианна, уже рождались с металлическим клапаном в сердце и капроновыми венами. И с годами все это лишь закалялось и крепло, и не могло быть по-другому.

Она не способна была жалеть, это чувство вызывало в ней отвращение.

Она не способна была любить, она могла лишь обладать.

Она не способна была расстаться по доброй воле с тем, чем обладала, если все еще видела в этом для себя надобность.

Его милая, беззащитная девочка оказалась жутким чудовищем о трех головах!

А он ведь так и называл ее первое время – девочка моя. Полный идиот! А девочка была почти на девятнадцать лет его старше. И девочка за минувшие два года оплела его такими ядовитыми путами, в такой загнала угол, так сдавила его горло, что теперь…

Что теперь только смерть разлучит их!

Кажется, последнюю фразу он произнес вслух.

Ярослав оттолкнулся от подоконника, заметив из окна Марианну. Она шла, без конца оглядываясь. И все равно, кажется, просмотрела машину Саши Суркова, который на привычном месте ждал секретаршу Ксюшу. Кажется, только для одной Марианны и остались тайной их свидания. Она все еще пребывала в уверенности, что Ксюша полностью подконтрольна, послушна и девственна. Почему-то это для Марианны было очень важно: сохранить нетронутость этой девушки. Что-то такое, помнится, она бормотала когда-то в темноте спальни. Что-то про ее бедных родителей, которые отпустили девушку неизвестно куда, неизвестно зачем. Хорошо, мол, на нее – на Волину – попала. А что было бы, попадись Ксюша к прожженным сутенерам? Пропала бы! Пропала, сгинула, погибла. А так…

А так, вопреки всем Марианниным представлениям, Ксюша трахается с женатым мужиком, у которого двое детей. Встречается с ним на квартире, которая ей не принадлежит. Люто ненавидит свою благодетельницу. И так же, как трое из пяти, желает ей скорой смерти.

Лозовский прошелся по комнатам, пока Марианна, соблюдая все меры конспиративной предосторожности, медленно поднималась по лестнице на восьмой этаж. Почему не ехала лифтом? Да потому что идиотически считала, что в лифте нарваться на знакомых вероятности куда больше.

Чего она, спрашивается, боялась? Это постоянно его бесило. Не замужем была. Он тоже не женат. Никаких преследований быть не могло как со стороны ее воздыхателей, так и со стороны его воздыхательниц. О каком-то там предложении руки и сердца губернатора, о котором трепались девчонки в бухгалтерии, и о возможной обиде со стороны отвергнутого Лозовский ничего не слышал. И считал, что все это брехня. Может, кто со скуки выдумал. А может, Марианна сама сплетню пустила через секретаршу свою, чтобы цену своей затухающей красоте в его глазах поднять.

Кто знает, кто знает, как там было на самом деле. Но вот шорохалась всякий раз, как на свидание к нему ехала или шла, будто и вправду чего боялась.

А может, она осуждения страшилась, а? А что? Чем не вариант? Общественность, мнением которой Марианна весьма дорожила, не встала бы на ее сторону, узнай, что уважаемая матрона спит с мужчиной, смело годящимся ей в сыновья. Осудили бы стопроцентно. Она бы не пережила! Она бы стала мучиться, оправдываться исподволь, подкупать всякие местные газетенки, рассыпалась бы в благотворительных жестах.

– Одно притворство! – с брезгливостью выдохнул Лозовский, падая в кресло. – Поганое, застарелое притворство! Как же все это надоело, господи! Как же…

– Ты чего это бормочешь, милый?

Он вздрогнул, услышав за спиной ее вкрадчивый ласковый голос. Всегда вот так: неслышно, как змея, подползет и застанет его в самый неподходящий момент. Он даже не слышал, как дверь отворилась.

Лозовский оглянулся, осмотрел Марианну с головы до ног, кивнул, приветствуя, будто и не торчал сегодня у нее перед глазами весь рабочий день. Потом все же через великое не хочу выдавил из себя улыбку и пробормотал:

– Да так…

– А все же? Я слышала что-то про притворство, воззвание к господу нашему… Так что случилось?

Марианна великолепным неподражаемым шагом от бедра обошла кресло, в котором горбился теперь Лозовский. Села в кресло напротив, закинула ногу на ногу, сцепив на коленях пальцы. Глянула на него так, как только она могла смотреть, – уничтожая и будоража одновременно. И заговорила медленно, с угрожающим холодком:

– Милый, ты хотел что-то сообщить мне, кажется. Ты очень настаивал. Ты буквально сорвал мне важную встречу. Ты даже не согласился встретиться на привычном нашем месте, а вызвал меня сюда! Сюда, буквально под самый нос всех сотрудников нашей фирмы и…

– Ты что же, думаешь, что никто о нас с тобой не знает?! Ты всерьез полагала, трахаясь со мной почти два года, что никому о нашем романе неизвестно?! Ну ты тогда вообще, Марианна! У меня просто слов нет!

Он перебил ее впервые. Никогда прежде не позволял такой вольности. Даже в те моменты, когда готов был стиснуть пальцы на ее ухоженной шее, не позволял ни грубости, ни хамства. А тут вдруг решился. Да и пора уже. Давно пора. Сколько можно терпеть?!

– А кто мог знать о наших отношениях?

Выражение лица, взгляд, тон – ничего в ней не изменилось. Так, легкая бледность припудрила ее лицо, и только-то.

– Все! Все, Марианна!

– И Ксюша? – почему-то о первой в этот момент она вспомнила о своей секретарше.

– И Ксюша в том числе! – Он подавил мстительный смешок, хотя не знал наверняка, известно ли Ксюше. – И Тамара! И Валечка Сметанина, и…

– И Алла?! – глаза у Волиной потемнели, хотя темнее быть вроде и не могли, и так от природы карие.

– И Алла, дорогая моя. И твоя дочь тоже знала о нашем с тобой романе. И неоднократно подшучивала надо мной.

Ярослав все же нашел в себе силы сдержаться и не начать ей выкладывать всю правду целиком прямо тут же.

И про Ксюшу, которая должна была, видимо, и умереть лет через сто в девственности. Но хорошо, вовремя спохватилась.

И про Тамару, которую Марианна из дружеских, распирающих ее чувств повысила до должности главного бухгалтера. И про то, что очень недалекого ума, ограниченная в бухгалтерских способностях Тамара вместо глубочайшего чувства благодарности ненавидела Марианну ничуть не меньше всех остальных.

И вообще про весь их дружный коллектив фирмы «Октава», который и дружен-то был лишь тем, что в открытую боялся, а тайно ненавидел свою работодательницу и благодетельницу.

Она же…

Она же одной рукой давала – эта мудрая, умная, понимающая и сочувствующая женщина, а другой крепко держала всех за шиворот, чтобы, не упустив возможности, своевременно ткнуть носом в дерьмо. Многие же, начав подниматься, об этом забывали, так? И спешили забыть иногда преждевременно. А Марианночка-то никогда не забывала, голубка наша. Она всегда изыскивала возможность напомнить, причем в самые неподходящие моменты. Иногда даже прилюдно! Она знала обо всех тайных кнопках каждого. Обо всех! Каждого! И время от времени давила на них. Иногда бывало просто неприятно, но чаще всего больно.

И за что было ее после этого любить?! За что?!

И про Аллу еще очень хотелось бы Лозовскому ей рассказать. Открыть мамины глазки пошире. Лишить каких бы то ни было иллюзий относительно любимой доченьки. И рассказать ей и про шашни дочкины, и про преступные замыслы, и…

И добить ее тем, что поведать, как не раз сравнивал их: мать и дочь. И как находил во многом превосходство второй над первой.

– Кто рассказал дочери?

Так, голос сделался бесцветным, по признакам – жди беды.

– А я откуда знаю! – Ярослав стойко выдержал ее выедающий душу взгляд, потому что хотя бы здесь был перед ней честен. – Я не говорил, если ты это имеешь в виду!

– Я хочу знать: кто?! Кто рассказал моей дочери о нашем с тобой романе?!

Теперь голос Марианны Волиной звенел от гнева и обиды. Попадись сейчас ей под руку тот, кто выболтал Алке про их роман, от него бы даже кучки пепла не осталось.

Ярослав, конечно, догадывался, что без Тамары здесь не обошлось, но знать наверняка – не знал, потому и помалкивал. Вдруг человек невиновен, зачем тогда его сдавать?!

– Марианна, я не знаю.

Ярослав потянулся к ее сигаретной пачке. Раз уж она начала дымить, ему тоже можно. Это всегда служило ему позволительным сигналом. Сегодняшний день, хотя он и был для него особенным, исключением не являлся.

– Тебе нужно спросить у нее самой, только и всего. – Он по ее примеру занавесился от нее дымом.

– Только и всего?! – с глубокой иронией переспросила она и вдруг начала расстегивать плащ.

Лозовский забеспокоился. Он же предупредил ее по телефону, что надолго с ней остаться не может, что им нужно встретиться только для разговора. Чего она тогда расстегивается?

Он не будет с ней…

Он не станет ее…

Хватит уже! Он решился! И именно сегодня обо всем ей скажет!

– Стыдобища какая. – Она ткнула сигарету в пепельницу, с усталой грациозностью потерла виски и вдруг, пару раз качнув головой, улыбнулась. – А может, оно и к лучшему, а, Ярик?

– Что к лучшему?

Он едва дымом не поперхнулся, поняв, куда она клонит.

– Ну, то, что Алла знает про нас с тобой. Может, оно и к лучшему, говорю, а? – Ее длинные изящные пальцы, которые порой напоминали ему хищные инопланетные щупальца, потянулись к его коленке. – Не придется долго и нудно с ней объясняться. А я так этого боялась… Даже хорошо, что так!.. А то я все переживала, глупая! Что скажешь?

– Что? – прикинулся Лозовский непонимающим.

Приходилось теперь снова валять ваньку, раз упустил прекрасную возможность ошарашить ее своим решением прямо с порога.

Сначала пропустил ее прибытие, и она застала его врасплох, когда он откровенничал вслух с самим собой. Потом упустил возможность вставить хотя бы слово. И под занавес профукал решимость, которая пригнала его сюда сегодня. Хотел ведь топать ногами, кричать, метать громы и молнии, а в результате приходится давиться дымом ее противных дамских сигарет и изображать непонимание.

Трус! Отвратительный, поганый трус!

И что теперь? Снова к ней в кровать? Но он же дал слово! Он же обещал! Он самому себе поклялся быть верным, и что теперь-то?!

– Что ты заладил: что, что?

Марианна встала с кресла, обогнула низкий татарский столик, разделяющий их. Подошла к Ярославу и, опустившись на подлокотник его кресла, обхватила его голову руками, тут же прижав к своей груди. И зашептала, зашептала привычным сбивающимся неразборчивым шепотом:

– Мне не нужно будет ей объяснять, почему ее мама вдруг решила выйти замуж за молодого мужчину… Что она не сошла с ума. Что это у нее уже давно и на всю оставшуюся…

– Что на всю оставшуюся?

Лозовский еле выбрался из кресла. Едва не вывернув шею, еле высвободил голову. У него только что ноги не отнялись, когда он услыхал про замужество. Все остальное тут же окаменело и ухнуло куда-то, а вот ноги способности двигаться не утратили.

– Что на всю оставшуюся жизнь, Марианна?! – вдруг заорал он, наткнувшись взглядом на ее растерянность, перед которой был когда-то слаб. – Что на всю оставшуюся жизнь?!

– Не кричи, – попросила она мягко.

Тут же часто-часто заморгала, сразу сделавшись милой и невзрослой. Попыталась что-то сказать еще, но губы ее вдруг вспухли и задрожали.

Ясно! Она собирается плакать!

Лозовский едва не застонал вслух.

Это был провал! Это был полный провал его сегодняшнего предприятия! Он ведь вызвал ее сюда, чтобы расстаться с ней навсегда! Раз и навсегда расстаться! И даже заявление на увольнение уже написал, и оно лежит в кармане его куртки, свернутое аккуратно его собственными руками.

Он хотел орать, бесноваться. И хотел, чтобы и она орала и бесновалась так же. И чтобы они кружили по этой огромной комнате и их гнев делал пропасть между ними все глубже и глубже. И чтобы они потом никогда уже не смогли друг до друга дотянуться. Никогда!!!

А она, черт побери, плакать собралась! Что вот теперь ему делать, что?!

Он же был слаб перед женскими слезами вообще, а перед ее – особенно. Он не мог их видеть – ее слезы. Почему? Да потому что ее слезы были противоестественны. Они совершенно не вязались с ее обликом, с представлением о ней как о личности. Они были как непонятно откуда взявшиеся стигматы на твоем собственном теле. Ее слезы пугали, они парализовывали его волю.

Он все еще был слаб перед ее слезами, перед проявлением ее слабости, перед ней самой.

Он проиграл, да?

Лозовский отвернулся, уставившись в окно, хотя там давно ничего уже не было видно, смеркалось. Сунул руки в карманы штанов, сцепил кулаки и зажмурился, загадав: вот если она сейчас вдруг продолжит плакать и будет жалостливо просить его не оставлять ее, то он ничего ей не скажет. Сегодня не скажет. Завтра тогда или послезавтра. А вот если она начнет на него давить… Начнет снова уничтожать его волю, опять, как и прежде, вцепится в его горло, тогда он…

– Что это было?

Он резко дернулся, оборачиваясь. Он ведь не ошибся, только что хлопнула, очень громко хлопнула входная дверь. Что это было?! У них гости?!

Кресло, на котором пару минут назад начинала плакать Марианна, оказалось пустым. Мягкая кожа подлокотника нежного оливкового цвета все еще хранила абрис ее на нем присутствия, а самой Марианны уже не было.

– Удрала, сука! – застонал Лозовский и громко выругался.

Она снова его переиграла. Она, безошибочно все угадав, снова его переиграла. Она просто не дала ему возможности закончить все именно сегодня, когда сама она оказалась неподготовленной и оттого слабой. Сегодня она решила взять тайм-аут, а вот завтра…

Но ведь завтра может быть уже поздно! Поздно для него, для тех отношений, которые у него зародились с…

Никому он не скажет – с кем. Это теперь уже его тайна, которую он станет бережно хранить от чужого дурного глаза и от возможной мести Марианны. Пока его взрослая любовница не переболеет свое поражение, пока не успокоится, он будет скрывать ото всех и прежде всего от нее свое неожиданное счастье.

Ярослав взял в руки пепельницу, в которой пускала скудную струйку дыма не погашенная Марианной сигарета. Прошел в кухню, залил окурки водой из-под крана, вывалил потом все в мусорное ведро, ополоснул пепельницу. Окинул прощальным взглядом сверкающие зеркальные стеллажи с дорогой посудой и техникой и пошел одеваться в прихожую.

Он больше не вернется сюда никогда. Ни сюда, ни в любое другое место, которых за два года их с Марианной романа набралось десятки. Он теперь свободен.

Ярослав слегка двинул зеркальную створку шкафа в прихожей, и она послушно уплыла вправо. Достал куртку, оделся перед второй створкой, поленившись задвинуть первую. Повернулся к двери и едва не присел, нарвавшись взглядом на другое зеркало, которое висело над телефонным столиком.

«Тебя не заберет никто!» – было написано по диагонали любимой губной помадой Марианны.

– Что все это… – пробормотал Лозовский, подходя к телефонному столику ближе и снова и снова перечитывая бледно-лиловую надпись. – Что она этим…

Он даже договорить не успел, когда все понял. Все же яснее ясного. Она станет держать его подле себя ровно столько, сколько посчитает нужным. И она это сделает. И он даже знает, как именно она это сделает.

Нет, она не станет давить на него, вспоминая его гадкие жизненные промахи, попахивающие уголовной статьей. Это грубо. И он мог всерьез обидеться, взбрыкнуть, мог перестать залезать к ней под одеяло, в конце концов. Нет, этого Марианна делать на сей раз не станет. Она теперь нашла в нем новую кнопку для своих подлых манипуляций.

Она найдет ту единственную, которую он пытается теперь ото всех спрятать. Она ее непременно найдет и…

– Черта с два у тебя это получится, Марианна! – забормотал Ярослав, лихорадочно застегиваясь. – На этот раз тебе не удастся меня опередить! Я разгадал твой замысел, и я буду первым…

Глава 4

– Тамарка, он решил меня бросить, понимаешь!

Даже во хмелю ее глаза были злыми и безжалостными, отметила тут же про себя Тамара, снова заглянув на дно опорожненного подругой стакана. Быстро ухватилась за отпотевший ствол водочной бутылки и щедро плеснула из нее в стакан Марианны.

– Подумаешь, – подергала она полными могучими плечами. – Нас всех бросают, и что теперь!

– Меня! – Марианна неуверенным движением потыкала указательным пальцем себя в грудь. – Не кого-нибудь, а меня!!! Меня – Марианну Степановну Волину, Тамарка, он решил бросить! Пацан! Грязный ублюдок! Я его… Я его ведь на помойке подобрала!..

Тамара опустила голову, чтобы не выдать откровенного злорадства, но Марианна даже пьяная оставалась Марианной.

– Радуешься, стерва? – догадалась она и ухмыльнулась глумливо: – А чему радуешься-то? Меня хоть два года, да любили! Молодое, горячее тело принадлежало мне, понятно! А тебе?.. Тебе что принадлежит? Эта грязная квартирка? Этот захлюстанный халат? Почему так грязно, Тамарка? Почему у тебя всегда так все грязно?! Все вокруг тебя покрыто грязью, все! Каждое твое слово, каждое твое действие, каждая вещь, к которой ты прикасаешься, тут же превращается в грязь! Гадкая ты, Тамарка!

– А ты? – сквозь стиснутые зубы осмелилась спросить Тамара, стараясь не смотреть на Марианну, завалившуюся к ней на ночь глядя вдрызг пьяной. – Ты не гадкая, Маринка? Ты хорошая, чистая, благородная, да?

– Да! – Ее голова мотнулась, ударяясь подбородком о грудь. – Я хорошая. Я тебе с жильем помогла? Помогла. Должность тебе устроила? Устроила, хотя ты ни черта не варишь башкой и работать совершенно не хочешь. Все перешептываются, все откровенно смеются за твоей спиной над твоими ляпами, а ты…

– Пошла вон!

Господи, как же это она осмелилась-то, а? Как осмелилась за столько лет впервые указать на дверь этой гадине?! И что теперь? Что теперь она с ней сделает?

Можно погадать, конечно, было бы желание, а времени предостаточно. Убираться, судя по всему, гостья не собирается. Слышать никого кроме себя не слышит. Так что можно погадать, пока та выпивает и гоняет вилкой по тарелке скользкие грибки. Ах, не знала, что зайдет, а то бы поганок впрок наготовила…

Ладно, что там выходит?

Из квартиры выгнать Марианна ее не сможет, это однозначно. Договор купли-продажи давно оформлен на нее – Тамару. Год назад оформили, хотя до этого пришлось пару лет пожить в этом скворечнике на птичьих правах. Это ее так Волина к проявлению собственного благородства подготавливала. Сравнивай, мол, как было раньше, а как теперь.

Уволит или понизит в должности? Тоже вряд ли, потому что Тамарка, может, и тупая в бухучете этом гребаном, но верная и честная. Ни копейки никогда не украдет и никому другому не позволит.

А чем еще может отомстить ей Марианна за то, что на дверь ей указала?

Да ничем, потому что у нее больше ничего и ценного-то нет.

– А я не пойду никуда, Тамар, – вдруг совершенно трезвым голосом отозвалась на ее выпад Волина. – Потому что мне некуда идти.

– Да ладно! У тебя квартир выкупленных по городу с дюжину! – Тамара, не выдержав, отобрала у нее вилку, нацепила не нее опенок и сунула Марианне в рот, добавив крохотный кусочек хлеба. – Закусывай, что ли, Марин! Срубишься сейчас, что мне с тобой делать потом?

– А я спать у тебя останусь, – выпятив нижнюю губу, обрадовала ее гостья. – Мне идти некуда и не к кому. Меня же никто не ждет, Тамарка! Никто, понимаешь!!! Нет, ты не понимаешь…

– Почему же? – Тамара со вздохом подперла полную щеку здоровенным кулаком. – Меня вон тоже никто не ждет. Я к этому привыкла.

– Да не путай ты божий дар с яичницей! – прикрикнула с досадой Марианна и отработанным до автоматизма начальственным жестом хлопнула ладонью по столу. – Это все разные вещи, пойми! Ты всю свою жизнь одна была! Тебя никто никогда не ждал, а меня… Меня-то ждали в свое время, понимаешь! Пашка долго ждал, пока я выучусь, пока на ноги встану.

– Ага! – перебила ее со злостью Тамара. – А потом ты эти самые ноги, на которые твердо встала, и вытерла об него.

– Неправда! – с жалобной грустью отозвалась Волина и всхлипнула: – Я его любила!

– Да ладно врать-то, Марин. Сейчас-то хоть не ври, когда его уже давно в живых нет. Любила она его! А умеешь ты любить-то?! Кого-нибудь когда-нибудь любила безрассудно?

– А как это? – Марианна замотала головой, пытаясь разогнать хмельное облако, застилающее ей глаза. – А как это – безрассудно? Все вот твердят об этом день и ночь, а никто ни разу не объяснил мне… Как это любить безрассудно, Тамара? Как?! Забыть обо всем? Забить на все? Все бросить к чертям собачьим и сунуть голову в петлю, так, что ли?

– Почему же в петлю? Обычно говорят, в омут.

– Это не одно и то же? Что там, что там погибель, Тамара. Разницы нет! Что в петле, что в омуте – от безрассудной любви погибель. Вот и… – Она вдруг встрепенулась, отряхнула шелковую белоснежную блузку от хлебных крошек и окинула взглядом стол: – А почему ты мне одни грибы с колбасой на закуску выставила? Что, покушать больше нечего?

– Почему нечего? И щи есть из квашеной капусты, и котлеты с макаронами. – Тамара ухмыльнулась, наблюдая за подругой. – Только ведь ты благородная теперь у нас стала, разве станешь щи хлебать со школьной подругой.

– А ты знаешь, стану. – Марианна встала и, покачиваясь, добрела до большого хромированного холодильника, распахнула его, заглянула внутрь. – О, котлетки, здорово! Давай, Тамар, пожрем, что ли… Так достала меня правильная здоровая пища, так угнетает подсчет калорий. А чего ради? Наливай щи, Тамарка…

Марианна съела огромную тарелку щей из квашеной капусты, которую Тамаре поставляла из деревни матушка, она засаливала ее в огромной дубовой кадке по старинному рецепту, доставшемуся от прабабки. Потом еще две котлеты, ломоть хлеба с горчицей, а потом запросила кофе.

– Что-то меня колотит, – пожаловалась она спустя полчаса, когда выпила залпом две чашки крепчайшего кофе. – Может, заболеваю?

– Твоя болезнь называется отходняк, подруга, – хмыкнула Тамара, сгребая со стола пустые тарелки и загружая их в раковину. – Небось забыла, когда в последний раз водку-то пила?

– Да… Забыла…

– Вот теперь и вспомнила. А что касается Лозовского, вот что я тебе скажу… – Тамара обернулась к Марианне от раковины, подперла округлые бока. – Отпусти ты его, Марин.

– Ни за что! – отшатнулась к стене Волина, будто Тамара ее ударила. – Чтобы я его отдала какой-нибудь молоденькой сучке!!! Я его создала… Я его вылепила! Я сделала из него мужчину…

– Не ты, а родители, между прочим, – напомнила Тамара.

– Родители! – презрительно фыркнула Марианна. – Они только и смогли, что дать ему образование. А дальше что? Ни работы, ни жилья, ни денег, ничего же у него не было, у красавчика нашего. А я…

– Но это же не могло и не может продолжаться вечно, Марина. – Тамара, собравшаяся вымыть посуду, с раздражением шлепнула по крану, перекрывая воду. – Ты что же, всерьез полагала, что вы поженитесь, станете детей рожать?

– Какие дети, о чем ты? И при чем тут вообще дети? У меня есть Алка вообще-то.

– Но у Ярослава-то нет. Ему-то жить как? Аллочкой твоей наслаждаться, так он и так… – брякнула Тамара и тут же прикусила язык.

Господи! Она проговорилась! Она только что самым бесстыдным образом выдала чужую тайну, хотя сотни раз давала себе зарок не совать нос в чужие секреты. И так всем на свете сплетням, гуляющим по длинным коридорам «Октавы», приписывают ее авторство. А она ведь молчит! Всегда молчит! Слушать – да, слушает. Слушает, на ус мотает. Но чтобы языком молоть в курилке или туалете…

Нет, этого она себе никогда не позволяла. Возложила судьба на нее повинность играть роль верной дворняжки Маринкиной, она ее и играла. И никогда не провоцировала опасных разговоров в своем присутствии. А тут вот взяла и проговорилась насчет Лозовского и Маринкиной дочери.

Что же делать-то теперь?! Как выпутаться? Может, Маринка мимо ушей пропустила спьяну-то? Может, после щей ее и котлет с дремотой борется и не поняла, что она только что…

Но нет! Марианна Волина уловила все молниеносно. И даже повторять не заставила. И вопросов лишних наводящих задавать не стала. Она просто привстала с табуретки, нависла над столом, упершись в него кулаками. Ну, прямо точь-в-точь как на совещаниях, когда разнос кому-то устраивала. И прошипела гремучей ядовитой змеей:

– Ты и об этом знала?! Кто еще?!

– Не знаю. Я за всех отвечать не собираюсь, – забормотала Тамара.

Схватила тут же кухонное полотенце и начала мусолить им по чистой столешнице, окаймляющей раковину. Смотреть в остекленевшие глаза Марианны было выше ее сил.

Вот навязалась еще ей на голову на сон грядущий! Приперлась, ждали ее!

Она бы сейчас искупалась, покидала грязные шмотки в машинку, загрузила бы стирку и пошла бы спать. Перед этим можно было бы в телевизор потаращиться, какой-нибудь сериал посмотреть можно было бы. И помечтать под него и о собственном неожиданном счастье, которое все никак ее не отыщет.

Надо же, как ловко уязвила ее, змеища! Сказала, что никто и никогда не ждал Тамару. А ведь и в самом деле никто и никогда не ждал. Был один командированный. Так его она все больше ждала, а не наоборот. Водки покупала, икры, семги пожирнее. И ждала, ждала, когда он подкатит под ее окна на своем длинномере. Когда войдет в ее квартиру, насквозь провонявший солярой, ждала. Когда потом отмоется, фыркая и брызгаясь в ее ванной почти с час. Потом ждала, когда он насытится ее щедрым угощением. Потом…

Потом, кстати, не всегда получалось. Все зависело от дозы выпитого. Если командированный, которого звали Виктор, перебирал, то мог вырубиться еще до того момента, как голова его касалась подушки. А если все же контролировал дозировку, то милостиво позволял потом себя любить.

Что, собственно, Тамара и делала, становясь в такие ночи очень жгучей и ненасытной.

Потом она его провожала и потом снова ждала.

Она ждала, ее – никто и никогда. Здесь Марианна была права, тут с ней не поспоришь.

Она, собственно, всегда оказывалась права. Всегда! Знала о людях, с которыми ей приходилось общаться, практически все. Все знала об их привычках, об их слабостях, пороках. Потому и бить ей удавалось всегда без промаха, точно в цель, по самым уязвимым местам.

Тамара десятки раз представляла себе, как ее школьная подруга в собственном виртуальном тире жирным черным маркером наносит на макет очередной жертвы ее самые уязвимые точки, а потом долбит по ним без промаха. Долбит и долбит, долбит и долбит, пока не сломит волю, не сломает хребет, не подчинит себе полностью.

Мерзкая жестокая сука! Как только ее земля до сих пор носит!..

– Понятно, – процедила сквозь стиснутые зубы Марианна, оттолкнула ногой табуретку и заходила по кухне, похрустывая пальцами.

Тамара инстинктивно втянула голову в плечи.

Когда Марианна Степановна Волина так вот хрустит суставами пальцев, жди скорой расправы. Значит, уже пошел процесс в ее незримом тире. Значит, уже наносятся жирные точки на тело и душу очередной жертвы.

Кто только вот ею станет на этот раз?! Алла, посмевшая выкрасть из материнской постели любовника? Лозовский, который уже одним тем смертельно виноват, что не отказал ни одной, ни другой. Он-то, Тамара была уверена, не был инициатором ни в тех, ни в других отношениях. Не посмел бы он никогда посягнуть.

Они! Все они! Эти две злобные коварные суки: мать и дочь. Которые мстят друг другу всю свою жизнь, сами не зная за что.

А может, она теперь Тамару решит наказать?! За то, что вовремя не сигнализировала. За то, что промолчала и наверняка тайно злорадствовала.

– Где они встречались? – Суставный хруст прекратился, Марианна встала перед своей школьной подругой и впилась ей в душу пронзительно-ледяным взглядом. – Не смей мне врать, что не знаешь!

– Я не… – Тамара замотала головой.

– Не смей, слышишь!!! – не выговорила, а просвистела ей в лицо Марианна, и тут же ее жесткие пальцы легли Тамаре на горло. – Медленно говори, обдуманно: где они встречались и как часто? Ну!!! Говори, или я уничтожу тебя, гадина!!!

А она могла ее уничтожить. Запросто могла. Пошутила же однажды, исправив в десяти местах ее годовой отчет так, что с Тамаркиной непрофессиональной небрежностью ее под статью могли подвести. Что, как только Тамара ей надоест, она так и сделает.

В тюрьму Тамара не хотела – это точно. Но и Алку выдать с Лозовским тоже не могла. И не выдать не могла…

– Как часто, не знаю. Но встречались всегда в твоей квартире на Соловьевой улице.

Это не ее голос только что выдал чужой секрет. Это и не голос был даже. Это было дребезжание старой чайной ложки в пустом граненом стакане, забытом зазевавшимся пассажиром на столике в поезде. Она не узнавала звуков, исторгаемых ее горлом. И не узнавала Марианну.

Такой страшной…

Нет, такой угрожающей, распираемой какой-то демонической жуткой силой, клокочущей под ее ребрами, Тамара ее никогда не видела. Никогда!

Даже когда Пашка впервые ушел от нее в ночь, а наутро вернулся, а потом она узнала, что он был у какой-то бабы, гнев ее не был так силен. Даже когда он умер, не успев дойти до той самой бабы, и до Маринки тоже не дошел, потому что не хотел, наверное, она была в меньшем бешенстве. Бесилась, конечно, рвала и метала, но не так, как сейчас.

Сейчас Тамаре стало по-настоящему жутко, у нее даже между лопатками взмокло от того, как она теперь боялась Волину.

– На Соловьевой, значит, – повторила Марианна за подругой название улицы, присовокупив номер дома и квартиры, которую купила еще лет десять назад и не так давно подарила дочери. – Значит, вот почему он решил меня бросить… Понятно, Ярик, понятно. Красивая и смелая, стало быть, дорогу перешла. Ну, ну… Это мы еще посмотрим, кто кого, доченька…

Она оторвала наконец свои пальцы от Тамариного горла, ощутимо шлепнула ее по щеке и брезгливо сморщилась:

– Худеть пора, дорогуша. Щеки жирные, как у… Потому и не любит тебя никто и не ждет. Щи жрешь на ночь, котлеты. Йогурты надо! Ладно, пошла я. А ты…

Это все на ходу, на Тамару почти не глядя, будто не у нее в доме полами плаща стены обметала. Будто совершенно пустым местом была Тамара в этой жизни. Пустым и никчемным.

Ну, погоди, гадина, думала Тамара, я тебе еще устрою. Да так устрою, что век не ототрешься.

– Да, кстати.

Марианна вдруг застряла на пороге, хотя и дверь уже отворила, взяла Тамару за пуговицу на халате, подтянула к себе поближе и улыбнулась гадко, пахнув ей в лицо отвратительной смесью водки, сигарет и котлет с чесноком.

– Завтра будь готова отчитаться передо мной за средства, которые мы выделили на бонусы. Они ведь у тебя в сейфе хранятся, не так ли?

– Так.

– Вот и отлично. Завтра совместно с тобой мы их и пересчитаем.

– А чего завтра-то? К Новому году собирались раздавать. Завтра, что ли, раздадим?

Это был не крик утопающего, так горло драть Тамаре теперь было не под силу. Это был едва слышный комариный писк ее пропадающей души. Старалась сохранять самообладание, но Марианна все моментально поняла. Снова шлепнула ее по щеке и рассмеялась.

– А когда хочу, тогда и раздаю. К Новому году так к Новому году. А завтра просто желаю провести в твоем сейфе ревизию. Ты не против, подруга?

– Нет.

У нее, кажется, даже в позвоночнике что-то щелкнуло, с такой силой она замотала головой, хотя очень хотелось биться ею о стенку. Биться и орать во все горло.

Не было в ее сейфе тех денег! Не было ровно половины! Они должны были быть восполнены, но не сегодня ночью и не завтра утром. У нее ведь до тридцатого декабря, на которое планировалась выплата бонусов, еще больше трех месяцев! Почему завтра-то?! Почему?!

– Вот и хорошо. – Марианна ступила за порог, а потом вдруг снова приостановилась, подумала о чем-то, опустив голову, тут же вскинулась и, опять не обращаясь конкретно к Тамаре, обронила напоследок: – Да, Тамарочка, если денег там по какой-то причине не окажется, я сдам тебя с рук на руки милиции и объявлю воровкой…

Никогда еще дверь Тамаркиной квартиры не захлопывалась с таким жутким тюремным лязгом.

Сдаст с рук на руки милиции…

А и сдаст! И ничего и никто ее не остановит, потому что за Тамару заступиться некому. Одна у нее защитница – Волина Марианна Степановна. Но та с теперешнего вечера возглавила клан ее личных врагов.

Что же делать-то теперь, а?! Как завтрашнее утро встретить, которое последним в ее жизни может оказаться? В том смысле, что на свободе последним, а потом…

Крупные Тамарины пальцы подрагивали и никак не попадали по крохотным кнопкам телефонного аппарата, висевшего на стене между кухней и коридором. Набрала номер лишь с четвертой попытки. Набрала наконец и затихла с замирающим сердцем, приплюснув трубку к уху.

– Алло, – раздалось в трубке через несколько томительных минут.

– Алло, привет, это я.

– И чего так рано? Еще ведь нет и полуночи. До нее еще почти пара часов, – попытались остроумно пошутить на том конце провода.

– У нас проблемы, – тут же ошарашила Тамара, быстро их перечислила и подвела итог: – Надо что-то делать!

– Тут сделать можно только одно, дорогуша… – в трубку притворно зевнули. – Ладно, давай сюда подъезжай, посидим, подумаем…

Глава 5

– Славик, это ты?

Лозовский окаменевшими пальцами повернул ключ в замке, накинул цепочку и с облегчением привалился к захлопнувшейся двери. Наконец-то он дома.

Господи, какое же счастье иметь свой угол! Свой собственный! Не оттяпанный у одуревших от старости родителей, не заработанный постельными трудоднями у обеспеченных любовниц, а свой собственный угол, о котором никто пока не знает!

Часть денег на него он успел скопить, часть пришлось одалживать у банка. Ничего, расплатится. Он молод, энергичен, работоспособен, талантлив даже как руководитель. Это все в «Октаве» признали. Перейдет работать в другую фирму, его уже приглашали. Пускай зарплата несколько ниже, зато он там свободу обретет. А это куда как дорого стоит.

– Славик! – голос Наташи зазвучал тревогой. – Чего молчишь? Это ты?

– Кому еще быть в нашем доме, малышка? Конечно, я…

Лозовский снял ботинки и переобулся в домашние клетчатые тапочки.

В доме Марианны не принято было этого делать. Там переобувались лишь перед тем, как идти в ванную. Лозовскому это не нравилось. Не нравилась пыль, которая тащилась на обуви в квартиру. Не нравилось сидеть в уличной обуви перед телевизором или за обеденным столом. Будто все еще с работы не вернулся, будто продолжаешь трудиться.

Хотя так оно все и было на самом деле. Он отрабатывал, он трудился, он никогда с Марианной не чувствовал себя дома. А вот с Наташкой…

Милая, славная, хорошая, надежная, любимая. Он так счастлив был с ней! Так хотел продолжения и упрочения этого счастья, так смаковал каждый прожитый с нею день, а жили вместе они всего лишь вторую неделю, что решился все же на то, что сделал сегодня вечером.

Он сделал, он освободился, а там будь что будет. Главное, он с Наташкой. Главное, у них теперь свой собственный дом, одна на двоих семья.

Когда же он понял, что готов провести с ней остаток своей жизни? Когда почувствовал, что эта женщина никогда ему не надоест и не наскучит? Он готов был видеть ее заспанной, в бигудях, с сопливым от простуды носом, недовольной. Он готов был! Он хотел с ней и только с ней тех самых будней, которых все боятся и называют серыми. Вместе по утрам трясти покрывалом над кроватью и ворчать незлобиво, когда край выскальзывает из рук. Бежать наперегонки в ванную и толкаться у раковины в измятых ночных пижамах. Готов был изнывать от голода, когда она затянет с обедом, потому что проторчала в парикмахерской. И грызть морковку, сидя на табуретке в кухне, как на жердочке, он тоже готов был.

Он готов был ко всему этому, только с ней чтобы, с Наташкой!

Так когда он понял это? Две недели назад, когда предложил ей переехать к нему? Или в тот самый первый день их встречи, когда едва не сшиб ее с ног в дверях супермаркета?

Он тогда летел как сумасшедший. Зол был. Сильно зол на Марианну, на себя. И слабость Марианнину проклинал, заставившую его пойти у нее на поводу. И свою собственную, не сумевшую противостоять. Все проклинал, и даже родителям досталось, которые ему порекомендовали обратиться через десятую голову к одним из знакомых Марианны по вопросу трудоустройства.

Не пошел бы тогда на собеседование, и не было бы ничего. Ни объятий ее навязчивых и липких, ни подарков, закабаливших его, ни сегодняшнего отвратительного вечера. Ох, как тяжел он был для него! Ох, как непереносимо длинен! И тут вдруг это нечаянное столкновение…

– Славик, милый, кушать будешь?

Только Наташка называла его так. Когда-то так звала его бабушка, теперь вот она.

– А что у нас есть покушать, Натуль?

– Блинчики испекла тоненькие, нафаршировала их мясом, – пробормотала Наташа сквозь зевоту. – Картошка в фольге с перцем, как ты любишь. Есть еще селедочка под маринадом.

– Сама делала? – умилился Лозовский, вспомнив, что с двенадцати дня ничего не ел.

– А кто же? – удивилась она вопросу.

Наташа все готовила сама. И пельмени, и блинчики, и пиццу, игнорируя в магазине нарядные фабричные упаковки. За мясом ездила на другой конец города на рынок. Долго бродила вдоль рядов, ворошила мясные развалы длинной острой вилкой, принюхивалась, приценивалась, снова бродила. Потом наконец выбирала. А дома из ее рук выходил очередной кулинарный шедевр, рецептами которых были полны три вздувшиеся общие тетрадки с разлохмаченными страницами. Тетрадки ей отдала мама, когда Наташа решилась переехать к Ярославу.

– Я все это и без записей помню, дочка. – Мама втиснула их в сумку поверх яркого пледа. – А тебе нужно мужа кормить. Вон он какой у тебя худенький.

Ярослав улыбался простоте этой милой женщины, ставшей теперь его тещей. Улыбался и вопреки устоявшейся в миру традиции совершенно не желал ее ненавидеть. Он их обеих как-то сразу полюбил – и дочку, и мать ее.

– Тебе подать, милый?

– Нет, нет, отдыхай! – забеспокоился Лозовский.

Он не хотел, чтобы Наташа поднималась из постели. Не потому, что она могла не выспаться, утром спешить ей было некуда, по его настоянию работу она оставила, а потому, что он не хотел никаких объяснений на сон грядущий. Ими и так был полон целый вечер. Хватит уже.

А с Наташей, если она войдет в кухню, объясняться придется. Она ведь сразу все уловит, все поймет, да и руку пораненную заметит. Станет задавать вопросы, а что он ответит? Что?! Он не мог сказать ей правды, как не мог и соврать. Так что лучше будет, если он сегодня переболеет в одиночку собственное освобождение, которое может обойтись ему очень дорого, случись что…

Утром он проснулся через пять минут после будильника. Надо же, как разоспался, а думал, что и уснуть не сможет после всего, что с ним произошло. А ничего, уснул и даже будильник не слышал. Наташка начала толкаться и бубнить сквозь сон, что он проспит на работу. Пришлось вставать и красться в темноте спальни к выходу, цепляя по пути вещи с вешалок.

На бегу позавтракал, кое-как побрился, все спешил и спешил. Вроде бы не велика потеря в пяти минутах, а из привычного утреннего расписания тут же выбился. Суетился и все ронял без конца, то крышку от геля для бритья, то нож. И суета какая-то эта была маетная, тревожная, не та, когда торопишься и раздражаешься оттого, что не успеваешь. Нет, тут какая-то иная подоплека в этой судорожной утренней спешке имелась. Как предчувствие будто бы чего-то нехорошего…

– Все будет хорошо, – сказал он самому себе в зеркало перед тем, как выйти из дома.

И за пять минут до этого то же самое шепнул Наташке на ухо, когда полез к ней в кровать поцеловать перед уходом.

А она тоже тревоги добавила, обхватила неожиданно его за шею, прижалась щекой к щеке и прошептала:

– Славочка мой… Любимый… Ты ведь не оставишь меня никогда?

– Что ты, родная моя! Что ты!

Ну, чуть ведь слезы не просочились из сердца самого, до такой степени вдруг жалко ее сделалось. А казалось бы, с какой стати?! Все же идет так, как должно идти. А заныло все, застонало внутри.

– Все будет хорошо, Наташенька. Все будет хорошо…

Вышел из дома с тяжелым сердцем. Снова задался вопросом – почему? Радоваться бы, освобождение наконец наступило. Теперь он сможет жить так, как хочет, с кем хочет и сколько хочет. А теребит и теребит, теребит и теребит. Тут еще бабка какая-то масла в огонь подлила, прокаркав ему вслед что-то об Антихристе и скором ответе перед Создателем. В другое бы время и внимания на нее не обратил, а тут обострилось все, каждый нерв стонал натянутой струной.

Лозовский шел по набережной к стоянке машин и морщился, будто от зубной боли.

Что же так противно на душе-то? Что же там так болезненно ворочается и тянет, тянет? Погода еще дурацкая, середина сентября только, а уже ноябрьской промозглостью смердит. Ветер мечется, того гляди с крыши их домика незакрепленный лист шифера сорвет. Так и не успел закрепить его в выходные, стемнело быстро. Оставил все до следующих выходных, понадеявшись на бабье лето, а оно вон как подвело. Быстренько скомкало, собрало в клубок по полям паутину и припрятало до следующего года под каким-нибудь кряжистым дубом. Пробило застарелой ржавчиной золото листвы, пошвыряло все безалаберно под ноги. Река за парапетом горбатилась гигантской стиральной доской, облизывая сизыми волнами бока катера спасателей.

Лозовский отвернулся, поежился и полез в карман за ключами от машины. Но не успел достать, пожарной сиреной взвыл телефон.

Началось!

Звонила секретарша Марианны. На ее номере им был забит этот рингтон. Сейчас начнет сипеть и захлебываться в трубку, что Марианна Степановна гневается, что давно его ждет, что он должен был…

– Да, – недовольно отозвался Лозовский. – Ксения, ты?

– Я! – выдохнула та и вдруг непривычно обратилась к нему на ты: – Ярослав, ты где?

– На набережной, машину забираю, а что?

– Скоро будешь, так?

– Ну, да. А в чем, собственно, дело?

– На твоем месте я бы не торопилась, Ярик.

Ее и без того невыразительный голос как-то моментально потух, лишившись всех звуковых оттенков. И Лозовский тут же представил себе простушку Ксюшу, съежившуюся в секретарском кресле до размеров божьей коровки. Она частенько так сжималась, когда Марианна ее за что-нибудь разносила.

Что сейчас могло случиться?

– Почему? – вздохнул он, тут же поняв, что Марианна, видимо, рвет и мечет.

– Потому что! Ты что, дурак совсем, да?! – и она неожиданно расплакалась в трубку. – Если говорю не торопиться, значит, не торопись!

– Да что случилось-то, Ксюша? Она что там, всех без разбору увольняет?

А она могла! Еще как могла после вчерашнего-то.

– Она не может никого уволить сегодня, Ярик, – чуть успокоившись, пояснила Ксюша.

– Почему?

Он не понял или не захотел понять, черт его знает, сразу вспомнив о гадкой суетливости своей утрешней, сразу не понравившейся ему, показавшейся предвестником чего-то дурного.

– Потому что Марианна Степановна пропала! – уже совершенно твердым секретарским поставленным голосом ответила Ксюша.

– На работу, что ли, не вышла?

– Не валяй дурака, Ярик! Тебе ли не знать, что она никогда не прогуливала, – приструнила его Ксюша. – Марианна Степановна пропала, понимаешь! Отовсюду пропала! Ее нигде нет! А в ее кабинете там… там все в крови, Ярик! И дверца сейфа в крови, и ящик, выдвинутый из стола, тоже. Господи, что теперь будет?!

Глава 6

– Ну, ладно тебе, Свет! Ну ладно тебе! Ну, Света!

Его руки, которые она отпихивала, настырно лезли под ее толстый махровый халат. Голубой такой, мохнатый в крупных белых облаках. Света уже умылась, уже позавтракала и зашла в комнату, чтобы переодеться. Потом, соблазнившись собственной подушкой, взяла и упала со стоном снова в кровать. Андрей тут уж проснулся окончательно. Повернулся к ней лицом, подполз поближе, взмахнул одеялом, пряча под ним жену, и тут же начал приставать.

– Андрюша, прекрати, – со смешком отпихивала его она. – Уже поздно, я опоздаю.

– Ну, Свет, ну чего ты?

Ну не халат, а божье наказание просто какое-то! Как в той загадке: сто одежек, и все без застежек. Вроде сквозь один слой он пробрался, а на пути его ищущих рук снова тканевая перегородка.

– Запеленали тебя, что ли! – разозлился Андрей, когда жена все же со смехом улизнула из кровати. – Вот так всегда, елки-палки! Ни ночью… Ни утром…

– Кто же виноват, что ты домой являешься за полночь? – возмутилась Светлана, вдевая руки в рукава тонкой кофточки в полоску.

– Работа, – тут же покаялся он, притушив собственное раздражение, и с хрустом потянулся. – Когда же выходные-то?!

– У меня уже завтра. – Светка поддразнила его, показав язык. – А у тебя когда, Дмитриев, не знаю.

– И у меня завтра по графику, – неуверенно проговорил Андрей, выбираясь из-под одеяла и поеживаясь. – Холодно дома как!

– Так и на улице не май. – Она встряхнула волосами, вытаскивая их из-под воротника кофточки, подошла к мужу, подставила щеку и блаженно улыбнулась. – Господи, как же я тебя люблю, Дмитриев! Поцелуй жену немедленно, и она поплюхает на работу. Ну!..

Поцелуй затянулся и снова чуть не закончился на простынях. Хорошо, Светлана уже успела юбку надеть и измять ее была не готова, а то они оба непременно опоздали бы. И она в свой статистический центр, который непонятно чему вел подсчет, и он на свою службу, которая и опасна и трудна была, и не очень хорошо оплачиваема, но оттого не менее любима.

Пару недель назад один из их отдела увольнялся и проводы устроил в квартире тещи, которую год как схоронил. Хорошо посидели, выпивали, закусывали, пели даже под гитару. Будто не насовсем Павла провожали, а на отдых куда-то или в командировку длительную. Всем было хорошо и не напряжно, пока Пашка неприятную тему в разговоре не поднял.

– Вот смотрю я на вас, мужики, и не понимаю… – Он недоуменно обвел взглядом собравшихся. – Вы как будто сочувствуете мне, что ли?

– Не то чтобы сочувствуем, Паш, – начал отвечать за всех Дмитриев, потому что привык ораторствовать. – Но и радоваться особенно нечему. Ну вот встанешь ты в дверях банка, и что?

– А что надо-то? – Паша с шумом втянул в себя воздух.

– Ты же с тоски помрешь через неделю!

– Чего это вдруг? – его карие глаза недобро прищурились.

– Ну, представь, каждый день одно и то же, одно и то же. Двери хлоп-хлоп, народ туда-сюда.

– Да плевать! – вдруг разозлился Паша. – Пускай он снует, народ-то! Мне-то до него что?! Лишь бы ограбления не было, хулиганки там или в обморок никто не хлопнулся. Мое дело отследить смену, смениться и отдыхать дома человеком нормальным. И не вздрагивать от телефонных звонков. И спать ночами нормально с бабой своей. Вот ты, Андрюха, молодой пока, и Светка у тебя молодая. Детей опять же нет у вас. А как появятся, что станешь делать?

– Что стану делать? – Он подумал всего лишь мгновение. – Воспитывать, конечно.

– А когда?! Когда ты станешь их воспитывать-то?! – заорал Паша. – Мой вот без меня уже в четвертый класс пошел. А я не видел, как!!! Я не видел его ни в саду, ни первого сентября в первом классе. А все почему? Да потому что в оцеплении в тот момент стоял, помнишь? Кому-то из администрации президента приспичило потому что по нашему городу проехать. Всех и погнали, невзирая на ранги. И мы с тобой стояли. А мой сын в тот день в первый класс в первый раз… Воспитывать он его станет! А ты задумайся на досуге, Димыч, как ты это сделаешь?!

Димычем его звали из-за фамилии. У них почти у каждого были прозвища. Безобидные вполне, достойные. К этому давно привыкли, и даже начальство не ругало, когда вырывалось на совещаниях, и само порой баловалось.

– Как, как? Своим примером, допустим. А что? Я не пью, не ворую, не убиваю. Это уже много.

Андрей тогда расстроился из-за Пашкиных речей. И даже настроение подпевать под гитару пропало. Вроде и прав был теперь уже бывший коллега, а с другой стороны…

Кому-то надо делать и эту работу тоже! И профессионально делать, чтобы не хватать всех подряд и не вменять в вину кому ни попадя что ни попадя. Правильно диагностировать – он бы даже украл такой термин у эскулапов – нужно было прежде всего.

А что времени свободного мало и выдергивают порой и из постели, и из-за праздничного стола, так не у них одних такая служба. Она и у спасателей такая же, и у врачей. У всех, кто призван помогать, защищать.

– Ладно тебе, защитничек нашелся! – заржал Пашка, внимательно выслушав Андрея. – Ты это тем расскажи, кому мы лапти крутим, они точно расплачутся и букет тебе пришлют в благодарность… Говно это все, Димыч! Полное говно твоя философия. Вот погоди, поживет с тобой еще немного Светка, помается от постоянной нехватки денег. Понаблюдает за твоей невыспавшейся, унылой и порой небритой физиономией, да и бросит.

– Тебя-то твоя жена не бросила, с чего это меня Светлана должна бросить? – обиделся за жену Дмитриев и тут же начал искать глазами свою куртку, намереваясь уйти.

– Моя жена меня не бросила потому, что… – Пашка обвел хитрыми глазами всех собравшихся. – Что муж у нее умный мужик. И всегда знал, как и на чем заработать. А вам бы поучиться у старшего коллеги, а не геройствовать. Ну что, Андрюха, хочешь дам парочку бесплатных советов, как стать богатым на твоем рабочем месте?

– Нет, не хочу, – буркнул в ответ Андрей.

Нашел наконец свою вытершуюся по швам ветровку, выдернул ее из одежной горы, быстро распрощался со всеми и ушел домой. Идти было далеко, дождь поливал жуткий, но он все равно пошел пешком, не стал ловить такси.

Так было неприятно от скользких противных Пашкиных намеков, так тошно, хоть становись под водосточной трубой и освежайся под мощным напором дождевой воды.

Это на что же он намекал, интересно? На взятки? А на что еще-то, конечно, на них! Разговоры полушепотом бродили по их коридорам, но в серьезное обвинение так и не переросли. У Пашки будто бы родственники где-то наверху в их структуре имелись. То ли у него, то ли у жены его. Вот и крышевали, получается, его заработки, из-за которых от него не ушла его жена.

А Светка будто бы должна уйти от Дмитриева со временем, потому что он из-за сволочной своей порядочности никогда мздоимствовать не станет. А зарплата у него фиговенькая по нынешним понятиям. И если и случится прибавка серьезная, то лет через десять, не раньше, когда на его погонах звезды станут крупнее. Станет ли она терпеть столько времени, жена-то его, красавица?..

– Дмитриев, ты дурак совсем, да?

Она разозлилась, помнится, той ночью на него жутко. Мало того что пришел поздно и водкой от него попахивает, так еще и с глупыми вопросами приставать начал.

Она же знала, за кого замуж шла! И о заработках в его структуре была наслышана. И всегда понимала, что он взяток брать не станет, потому что умный и честный. И Пашка этот, чья жена на зимний сезон три шубы имеет, пускай катится со своей философией куда подальше. Светке этих шуб не надобно. У нее вообще на мех аллергия. И наряды менять ей каждый день тоже ни к чему, на работе все равно в халат переодевается.

Детей они не воспитают? Скажите, пожалуйста! Времени у Дмитриева не будет на воспитание! А жена у него для чего дома станет сидеть? Разве для того, чтобы скулить постоянно и мечтать о богатой и сытой жизни? Или для того только, чтобы вспоминать всех своих поклонников и вести подсчет тем, кто состоялся в этой жизни? А разве не для того она, чтобы любимого мужа ждать с работы и котлеты ему каждый час по новой разогревать? И не для того, чтобы с детьми уроки делать и рассказывать им, какой у них папка славный и хороший и как он их всех любит!..

– Кому-то ведь надо жить с такими мужиками, как ты, Дмитриев! – закончила свою гневную речь Светка. – Не бобылями же вам век коротать… Спи давай и с глупостями этими больше ко мне не приставай! Неужели я хоть раз дала повод так о себе думать, Андрей?!

Повода не было ни раньше, ни теперь, но разговор этот, а еще Пашкины скользкие намеки так и оставили у Дмитриева в сердце зарубку. Стал чаще прислушиваться, внимательнее присматриваться. И понял со временем, что Павлик-то оставил после себя учеников своего грязного дела. Не многих, нет. Всего двое ходили у Дмитриева в подозреваемых. Но и этого было достаточно для того, чтобы сна лишиться.

Он ведь не мог этим людям больше доверять! Вообще не мог, а не через раз! Как тогда работать-то?! Он может отвернуться, а улику в этот момент в унитаз спустят. Может писать протокол, а в это время нож с отпечатками или пистолет могут утопить в реке. Он просто изорвался весь, пытаясь успеть везде и ничего не просмотреть. Все стал прятать, запирать под ключ в сейфе, хотя раньше держал в столе.

– Ты просто вездесущий какой-то, Андрюша, – то ли похвалило, то ли поругало его недавно начальство. – Нельзя так, сгоришь раньше времени. Надо беречь себя, отдыхать время от времени.

Он и старался беречься, только не от работы, а от того, чтобы не запятнаться. Потому и летел везде первым. Потому вот и выходных у него могло грядущих не состояться. А так хотелось!

Так хотелось просто проваляться до обеда со Светкой в постели, никуда не спешить, не ломиться, не рваться. Просто лежать, не раскрывая штор и не впуская в комнату свет хмурого сентябрьского ненастья, и ни о чем, ни о чем не думать. Потом можно было бы со Светкой в парк сходить и побродить там по листве, осклизлой от дождей и туманов. Забежать в первое попавшееся на пути кафе, прячась от дождя, прострочившего крупными очередями лужи. Засесть за столик у окна, заказать кофе с пирожными и…

– Дмитриев, ты еще дома?

Это Санчес звонил на домашний с глупым вопросом. В миру – Александр Иванович Давыдов. Ему Дмитриев пока доверял, хотя и ругался с ним неоднократно из-за небрежности молодого холостого шалопая.

– Нет, это автоответчик, господин Давыдов, – сострил Андрей, готовясь к нехорошим новостям. – Можете оставить свое идиотское сообщение после звукового сигнала. Пии-иип! Пошел говорить, Санчес, не тяни время, пленка кончается.

– Шутишь? – удивился Саша. – Это хорошо.

– Что там?

– На работу ехать не надо, Димыч. – Саша протяжно зевнул в трубку. – Ехать надо сразу до «Октавы». Там у них что-то стряслось, только что звонили в дежурку.

– А чего мне туда ехать, если «Октава» эта всего через дом от меня?

– Потому и звоню. Давай выходи.

– А ты где?

– У подъезда, голубей твоих дворовых гоняю. Жирные, сволочи…

– А звонишь с какого телефона?

– С мобильного.

– А чего не на мобильный тогда? – Во всем вот он был таким дотошным, будто время не поджимало.

– Так твой мобильный Светка на работу уволокла. – Давыдов снова зевнул. – Перепутала, говорит, как всегда. Смотри, Димыч, спалишься когда-нибудь.

– Чего мне палиться-то? – Прижав трубку щекой, Дмитриев полез на вешалку за курткой. – У меня от жены секретов нет.

– Честный ты у нас, наслышан! – беззлобно фыркнул Давыдов.

– Да иди ты! – разозлился Андрей не на Давыдова, нет, а на то, что левой рукой третий раз промахнулся мимо рукава. – Плохо быть честным?

– Хорошо, что ли! – с ленцой начал травить его Давыдов.

Он постоянно это проделывал от скуки и для того, чтобы сонливость с себя согнать, Андрей ведь рассвирепеет, станет орать, а то и грозить увольнением. А куда ему было идти, если он не инженер, не техник и не строитель? Он вот психологом был хорошим и включать мозги мог в общении с преступным миром так, что дух захватывало. И сколько раз его версии, казавшиеся поначалу бредовыми, находили потом подтверждение.

– Шел бы ты в психоаналитики, Санчес, – не раз советовал ему Пашка, который недавно уволился и стал работать охранником в банке. – Такое бабло платят!

– И чего хорошего в тех психоаналитиках? – недоумевал Давыдов.

– А чего плохого-то? Отсидишь час перед истеричкой какой-нибудь, с пониманием покиваешь и конверт получишь. И ей хорошо от твоих умных дельных советов, и тебе неплохо.

– А если ко мне на прием какой-нибудь педофил заявится и станет рассказывать мне о своих фантазиях! – не соглашался Александр. – В этом случае мне что делать?

– Слушать, Саша, только слушать, – стучал его по плечу Пашка.

– Щас! Слушать я стану, как он в мечтах своих извращается! Я ему зубы выбью и только!..

– А что, честным у нас не принято быть? – принял подачу Дмитриев.

Настроение у него сегодня с утра было бойцовское, понимаешь. Светка сначала раздразнила, потом рука в рукав куртки не попадала, теперь вот коллега достает, чтобы встряхнуться. Сейчас он его встряхнет.

– Честным-то? – Давыдов хихикнул, поняв, что Андрей на взводе. – Дураки они все, Димыч, честные-то! Дураки и нищие.

– А как же ты мне поумнеть-то посоветуешь, дружок?! – скрипнул зубами Дмитриев.

Знал ведь, что Саша специально его доводит, а все равно не смог сдержаться. Слишком сильно затрагивала его эта тема, слишком больно царапала.

– А вот, помнишь, мы с тобой в квартире убитого банкира были? Помнишь?

– Помню, – не сразу понял Андрей, куда Саша клонит. – И что?

– А то! Ты нашел в его столе пачку долларовых купюр? Нашел. Мог ведь ее в карман себе засунуть? Запросто! И не узнал бы никто и никогда, что те деньги там лежали, потому что о них ни одна живая душа не знала. Ты бы вот взял эти бабки и со мной поделился бы. А что ты вместо этого сделал, идиот?

– Да ладно тебе.

Теперь ложка для обуви куда-то запропастилась, и Дмитриеву пришлось мять задники на ботинках, а он не любил неопрятности. И снова начал злиться.

– А ты вместо этого их в вещдоки занес. И кому от этого хорошо стало? Банкир так убитым и остался. Семья его богаче не стала, потому что он все любовнице по завещанию оставил. И ведь любовница не поимела ничего, потому что сама убийцей банкира оказалась. Кто выиграл, Андрюша?..

– Да иди ты!

Он наконец полностью оделся и готов был уже выйти из квартиры, но для этого нужно было положить трубку, а Саша будто и не собирался заканчивать разговор.

– Слушай, ты деньги-то корпоративные не пали, милый. Твою распечатку проверят, и по шее получишь.

– Так ты проверять-то станешь.

– И что? Я не могу тебе по шее навалять?

– Ты можешь. Еще как можешь! Ладно, спускайся, жду, – вздохнул напоследок Саша и отключился.

Давыдов лифта не дождался. Не стал без конца теребить кнопку, пошел с шестого этажа пешком. Разомнется, а заодно и подумает, с чего это Санчес с утра про те деньги банкирские вспомнил. Не просто же так разговор завел, ясно, что не просто. Что-то случилось.

Коллега перед его подъездом пинал облупившимся носом старых кожаных туфель небольшой камешек и на него совсем не смотрел. То ли расстроен чем был, то ли озабочен, а то ли просто не выспался с одной из своих подружек. Кудрявую черную шевелюру, из-за которой, собственно, он и получил свое прозвище, трепал ветер. Опять не подстригся, стервец! Снова на построении они выговор на отдел получат. Что ты будешь с ним делать!

– Пошли, что ли? – ткнул Дмитриев коллегу локтем в бок.

– Пошли, – согласно кивнул тот, снова глядя мимо Андрея. – Куда сворачивать?

– Никуда, все время прямо. Что там у них?

– Хозяйка и начальница в одном лице будто бы пропала.

– Куда пропала?

– Знали бы, нас не звали, – огрызнулся Санчес. – В кабинете кровь. Дома ее нет. Все на своих местах.

– И дочери нет?

– И дочери нет.

– Занятно… – Дмитриев помолчал, потом снова ткнул коллегу локтем: – Чего про бабки те вспомнил, Саш?

– Да так, – тот неуверенно пожал плечами.

– Ну! Чего темнишь?

– Я, что ли?! – возмутился Давыдов. – Эти двое темнят-то, я, что ли! Совсем распоясались, сволочи!

– Ты про Михалева и Минина?

– А про кого же! – Желваки под плохо выбритыми щеками Александра Ивановича заходили. – Представляешь, вчера вечером выхожу со службы, мне наперерез девчонка одна. Так, свистушка лет пятнадцати. Я растерялся, а она: мне поговорить, мол, с вами надо. По очень важному вопросу.

– Поговорил? – Дмитриев прищурился и оглядел коллегу с пониманием. – Потому и не выспался?

– Да иди ты! Что я, совсем, да, чтобы с ребенком вязаться?! Просто… Она соседка той тетки, которую ограбили и убили неделю назад. Помнишь, мы с тобой на вызове были, а Михалев и Минин выезжали?

– Ну, помню. Что дальше-то?

– А то, что девчонка эта утверждает, будто видела, как один из них положил в карман золотое колье той убитой женщины. Никто, мол, не видел, а она видела.

– А она там как оказалась?

– Некого, понимаешь, в понятые будто бы было звать. Позвали эту девчонку и бабку ее.

– Она же несовершеннолетняя.

– Вот и я о том же! Так мало того… Что делать-то, Андрюха? Совсем ведь оборзели эти двое!

– А что мы с тобой сделаем? Ничего, – сцепил зубы Дмитриев. – Кто поверит соплячке? Никто. Спишут это колье на ограбление. И разбираться никто не станет.

– Вот они этим и пользуются! Вообще беспредел, Андрей! Пашино наставничество, и крыша, чую, его. Вот сволочь!

– Пока, Сашок, мы их за руку не поймаем, ничего сделать не сможем. Ладно, отвлекись, вот и «Октава» уже. Смотри, как все тут переполошилось! Высокого полета птица, видимо, пропала, наследив кровью в своем кабинете.

– Да ладно тебе раньше времени-то, – покосился на него Давыдов. – Она могла пальчик порезать и не убрать за собой.

– Кто обнаружил?

– Сейчас все узнаем, – пообещал Саша.

Он сам не ожидал, как невыносимо сложно окажется им работать в дружном, сплоченном ненавистью к Марианне коллективе «Октавы».

Глава 7

Заплаканная девушка с простецкой физиономией и странной стрижкой со скошенной и сильно прореженной челкой назвалась секретаршей Ксенией. Она зашла в кабинет Марианны заученной скорой семенящей походкой уже после того, как эксперты свернулись и уехали. Залетела, наткнулась округлившимися от испуга глазами на Дмитриева, восседающего на месте ее начальницы, выдохнула со слабым оханьем. Шаг ее тут же сбился, скомкался, и до предложенного Андреем стула она только что не ползла.

– Когда вы в последний раз видели Марианну Степановну?

На его взгляд, паниковать было преждевременно. Волина могла уехать, никому ничего не сказав, потому что не была обязана это делать. Могла загулять, в конце концов, с каким-нибудь бойфрендом. Могла запросто осатанеть от постоянной режимной работы и, бросив все, улететь на острова. Он бы ни за что не стал паниковать раньше времени, если бы не заявление от ее подруги, которая работала в этой фирме главным бухгалтером. И не личный звонок самого губернатора, попросившего самое высокое начальство Дмитриева разобраться в этом деле.

Ну что же, так, значит, так. Будут разбираться. А если Марианна Степановна Волина к тому времени соизволит вернуться с отдыха или выйти из запоя, он только рад будет. Нет пропавшего человека, нет и состава преступления.

– Я?

Девушка закусила губу и часто-часто заморгала, будто пыталась вспомнить. Но что-то подсказывало Дмитриеву, что она напряженно размышляет, о какой последней встрече с Волиной она может рассказать.

– Так на работе, – с облегчением выдала секретарша и глянула на Андрея с выжидательной настороженностью: поверит или нет. – Она вызвала меня, дала указания и…

– Какие указания? – тут же ввернул он, потому что при слове «указания» у секретарши заметно дернулась шея, будто на нее кто-то невидимую петлю накинул. – Что за указания вам дала под конец рабочего дня Волина?

– Ну… по работе там.

– Что по работе?

Она врала. Он видел, что она врет. И не мог понять причину. Что такого могла науказывать ей Марианна Степановна, что она боится рассказывать? Не голышом же прийти на работу на следующее утро, в самом деле!

– Ну…

– Послушайте, Ксения, кажется, я не ошибаюсь? Отлично. – Андрей проникновенно улыбнулся в испуганную лживую физиономию секретарши. – Давайте договоримся… Вы откровенно и быстро отвечаете на мои вопросы, а я вас потом отпускаю на все четыре стороны. Видели, какая очередь в коридоре собралась из желающих со мной пообщаться? Отлично! Приступим?

– Она велела мне подстричься, – с благоговейным ужасом выдохнула девушка.

– И что? Что здесь такого?

– Ах, вы не понимаете! – с внезапной горячностью воскликнула Ксения. – Когда она говорит!.. Когда так вот говорит, то… Кровь просто стынет в жилах. И жить не хочется. И попробуй не подчиниться! Она такая была…

– Какая? – внезапно заинтересовался Дмитриев.

– Ужасная! Она была ужасная! – прошептала через силу секретарша и закрыла лицо руками. – Ее все боялись, все! Даже дочь ее… Хоть и хорохорилась, но боялась так же, как и все! Марианна Степановна – она была очень жесткой.

– А почему была, Ксения? Вы вот все время – была, была, а что, разве труп ее уже нашли?

Дмитриеву было интересно наблюдать за этой перепуганной насмерть девицей. Он очень живенько представлял себе ее, приехавшую из далекого села с дешевенькой сумкой, полной акриловых водолазок и закатавшихся свитеров из овечьей шерсти. Представлял, как мечется она по городу в поисках работы. Как всюду ей дают от ворот поворот. И тут вдруг – бац! – удача! Она натыкается на фирму, где ей не только дают работу, но и…

А кстати!

– Где вы живете, Ксения? В общежитии?

– Нет, почему? Марианна Степановна позволяла мне жить в своей квартире, – ответила она с явной неохотой.

– Квартира принадлежит ей?

– Ну… да, конечно, она там тоже прописана.

Ксюша закусила губу с досады на приставучего милиционера. Взял бы и узнал все в жилищно-коммунальной конторе. Чего от нее хочет услышать? Что она теперь, если Марианна не найдется живой и невредимой, с квартирой осталась?

– Квартира, если я правильно понял, не была в собственности у Волиной? – догадался Андрей.

– Нет.

– Ага, понятно. – Андрей побарабанил пальцами по красивой поверхности стола пропавшей хозяйки. – А вы, Ксения? Вы были там прописаны?

– Да. – Ее голова опустилась еще ниже. – Меня она прописала.

– Стало быть, в случае ее смерти квартира остается за вами, – даже не спросил, а утвердительно произнес Дмитриев. – Чем не мотив для убийства, не так ли, Ксения?

– Я… Я ее не убивала! Вы что?! О чем вы говорите?! Интересно, как и когда бы я это сделала, если прождала весь вечер – почти до одиннадцати – парикмахера?!

– Зачем? И где?

– О господи! – Секретарша ухватилась за свою челку, выстриженную почти до самого корня. – Этой стерве не нравилась моя челка, понимаете! Вчера докопалась, подстригись и подстригись! И велела идти к своему мастеру, и визитку его мне дала.

– А он что же, не принял вас?

– Нет! А стричься-то надо было, иначе…

– И вы подстриглись у своего знакомого, не у знакомого Марианны Степановны, – перебил ее догадливый Дмитриев.

– Д-да, – снова с небольшой заминкой ответила девушка, видимо, тоже не совсем искренне.

– И он испортил вам прическу, так я понимаю?

– Сами видите, как обкромсал! – опечалилась Ксюша. – Если бы Марианна меня сегодня увидела с такой головой, то точно собственноручно обстригла бы налысо.

Еще один повод не желать видеть ее сегодня в своем кресле, тут же подумал Андрей, делая пометки в любимом блокноте с видом Красной площади на обложке. Девушка в случае смерти начальницы выигрывала во всем, и волосы на голове целыми оставались, и в квартирке теперь единолично прописана. Ай да удача подвалила простушке из глубинки.

Ее он обозначил номером первым.

– Да, Ксения, мне нужны координаты вашего цирюльника, – напомнил он ей, отпуская.

– А-а… у меня их нет, – сразу растерялась она и сжалась вся как-то, делаясь будто меньше ростом.

– Как же так? Вы договариваетесь о встрече, а у вас нет координат парикмахера. Позволю себе вам не поверить.

– Да не я с ним договаривалась, а Саша Сурков! – выпалила она с великой неохотой. – Мы вместе работаем. Он начальник охраны на фирме. У него знакомый парикмахер есть, вот он и позвонил ему.

С какой это стати начальнику охраны заботиться о прическе секретарши? Вполне резонный вопрос, который мог возникнуть у каждого, и у него в том числе. С самого начала беседы она призналась, что ни с кем на фирме тесно не дружит и не дружила, а тут вдруг такая забота.

– Он ваш любовник? – прямо в лоб спросил Андрей, не став ходить вокруг да около.

– О господи! – снова ахнула Ксения, помаялась минуту, а потом кивнула: – Да, Сурков мой любовник.

– И вчера вы с ним встречались?

– Да, – призналась она, маетно оглядываясь на дверь.

– А где вы обычно встречались? Он приезжал к вам или прямо от офиса вас всегда забирал? Прямо от парадного крыльца? Не боялись, что все узнают? – Андрей подмигнул ей. – Жена, например? А Марианна Степановна знала о вашем романе?

– Нет, что вы! – Она даже отшатнулась в испуге, ударившись спиной о дверь. – Нам бы тогда с ним несдобровать.

Прятались, стало быть. Прятались от всех, и самое главное – от Волиной.

– Вчера он где вас забрал?

– Вчера? – Она боролась с собой. – Вчера, как и всегда, в соседнем дворе.

– Так, так, так…

Думай, Дмитриев, думай, приказал он себе. Неспроста же девица мнется. Что-то или кого-то она там видела. Может, жена Суркова их застукала и скандал учинила, может, кто из сослуживцев. Хотя для них их роман вряд ли был секретом. Надо разговорить коллектив, надо. Кажется, чудес тут много.

– Ладно, ступайте и передайте Суркову, чтобы зашел…

Глава 8

– А чего это меня-то сразу?!

Сурков вытаращил невыразительные глаза на Ксению, которая обыскалась его по этажам и нашла лишь в дежурке охранников. Саша сидел перед телевизором, далеко вперед вытянув ноги, с азартом наблюдал за партией в бильярд, не забывая таскать из пакетика жареные семечки. Увидев ее, заулыбался, протянул руку, намереваясь поймать за подол юбки. Но стоило Ксюше выпалить причину, по которой она тут оказалась, как моментально переменился.

– А чего это меня-то сразу?! – вздохнул, выдохнул, покрутил шеей, швырнул на тумбочку пакет с семечками и протянул догадливо: – Ты небось растрепала, что мы с тобой Волину последними видели?

– С чего это мы ее видели последними?! Дурак совсем, да! – Она даже для убедительности пальчиком у виска покрутила. – Ты еще кому-нибудь не скажи!

– А чего тогда меня сразу после тебя вызвали?

– Так это… – Ксюша тронула неудавшуюся стрижку. – Так раскрутил он меня на раз, мент этот. Начал за здравие, кончил за упокой.

– Как это?

Сурков поднялся, лениво отряхнул форменные брюки от семечной шелухи, шлепнул-таки, не удержавшись, Ксюшу по заднице и начал выпихивать, приставая по пути с вопросами.

– Поясни, дорогуша, чем он там закончил?

– Начал с ее указаний, – принялась она терпеливо перечислять, потому как в глубине души считала себя немного перед ним виноватой. – Пришлось рассказать про стрижку. Начал трясти с меня координаты парикмахера.

– Черт, я так и знал! – как-то не к месту брякнул Саша и тут же прикусил язык. – Ну, и что дальше?

– Я и сказала, что ты мне его порекомендовал.

– И?

– А он говорит, с какой такой радости, если вы ни с кем на фирме не дружите.

– А это-то он откуда узнал, Ксения?! – дернул он ее за локоток, начиная догадываться, что девушка разболтала следователю буквально все.

– Так я и сказала, – выдохнула она покаянно.

– А еще что ты рассказала? – со злой ухмылкой поинтересовался он. – Надеюсь, про наши отношения…

– Мне пришлось рассказать о них, Саша! – возмутилась она его неожиданной злости. – А как иначе?!

– А как иначе? – передразнил он ее и плюнул под ноги, едва не попав ей на туфлю. – Про это-то зачем?! Промолчать не могла?

– Как-то само собой получилось. Извини. – Ксюша вжала голову в плечи и шмыгнула носиком. – Ты не представляешь, что он говорил, Саш!

– Что же?

– И про квартиру Волиной начал допытывать. Говорит, теперь, мол, вы там хозяйка?.. Чем не повод для убийства…

– Убийства!!! – Он ахнул с такой силой, что надсадил горло и начал перхать. Потом отдышался и снова повторил: – Убийства… А что, они ее нашли?!

– Я-то откуда знаю, Саш? Ну я-то откуда знаю? Спросил у меня, когда я ее последний раз видела?

– И ты что?

– Я сказала, что на работе.

– Снова дура! – повысил голос Сурков.

– Ну почему?

– Да потому, что Лозовский видел мою машину, когда шел. И про наши встречи, думаю, он знал. Потом Марианна прошла… Слушай, а ведь это он мог ее убить. Запросто мог! Они, говорят, в последнее время часто ссорились. А ты менту сказала, что они любовники?

– Нет. – Ксюша растерянно попятилась от возбужденного Суркова и едва не соскользнула со ступеньки.

– Нет, блин! – снова скосоротил он ее. – Про нас, значит, растрепала, а про того, кого надо, промолчала.

Сурков еще больше разозлится, узнай он о том, как заботливая Ксюша позвонила с утра Лозовскому и предупредила его о грядущих неприятностях. И даже посоветовала на службу не являться. Он все равно, конечно, приехал. И усиленно делал вид, что ничего не произошло, что он не боится. Держался уверенно и независимо, но…

Но Ксюша-то, давно и детально изучившая черты его лица, заметила скрытую тревогу на самом дне его неподражаемо прекрасных глаз. И глубокий порез на его руке заметила тоже. Откуда он? Чем таким господин Лозовский мог заниматься вчера на свидании с Марианной, что поранил руку?

Вопросов было очень много, но не ее это дело, решила она, вымученно улыбнувшись Лозовскому при встрече. Она ведь тоже теперь наверняка будет на крючке у следствия. И она, ставшая теперь единовластной хозяйкой квартиры, и он, бывший единовластным хозяином красивого холеного тела, которое вдруг куда-то исчезло. Они теперь в одной лодке: она и Лозовский. Может, хотя бы это их сблизит?..

– Надо срочно донести на него следакам, – удовлетворенно потер руки Сурков. – Пускай они этот след берут, а к нам с тобой не цепляются. А то еще, чего доброго, повестки станут слать на домашний адрес. И жена потом со мной попрется на допрос и узнает… Вот кто тебя за язык тянул рассказать о наших отношениях?! Вот дура, а! Как была дурой деревенской, так и осталась. Ладно, не хнычь, что-нибудь придумаем.

Придумывать он ничего не стал, мгновенно поняв, что милиционер хоть и молодой, но очень въедливый, опытный и вранье чует за версту.

Да, они с Ксюшей давно уже вместе. Не скажет, что любовь у них страстная. Так, скорее, от безделья. И потому что любовницу иметь вроде всем теперь положено.

Да, у него семья, потому и скрывает отношения ото всех. А как бы следователь поступил на его месте?

– Я на своем месте своей жене не изменяю, – хмыкнул с легкой брезгливостью Дмитриев. – Так я не понял, вы жены своей боялись или гнева Марианны Волиной?

– Да… Чего мне-то ее бояться? Ксюша опасалась, конечно, остаться без работы и угла, а мне… Мне все равно было, знает она, не знает. Сегодня здесь работа, завтра в соседнюю фирму уйду.

– Хорошо, понятно.

Андрей тут же поставил большой минус напротив фамилии Суркова. Не потому, что прямо с первой минуты поверил заверениям начальника охраны, а потому, что уже успел допросить кое-кого из его подчиненных и узнать, что Саша Сурков особенно перед Марианной не прогинался. И на рожон не лез особо, но и в явных холуях не ходил. Если и скрывал отношения с секретаршей Волиной, то скорее из страха перед разоблачением его супругой, а не начальницей.

– Хорошо, ступайте, – отпустил его Дмитриев, с вожделением поглядывая на сверкающий чайник, стоящий на чайном столике в углу кабинета.

Чаю он бы сейчас выпил. Громадную такую кружку, из которой дома обычно пил. Чтобы чай крепким был, несладким, без лимона и противных травяных или фруктовых добавок. И еще беляш горячий, размером с хорошее блюдце, он бы съел. Светка его такие беляши пекла, объеденье просто. Хрустящие, но не пережаренные. Пышные, с сочной ароматной мясной начинкой, пряно пахнущей луком и специями. Никто не мог делать таких беляшей, кроме его жены.

– Послушайте, – Сурков вдруг замялся у выхода, с недоумением поглядывая на Дмитриева. – А чего вы меня не спросите, когда я видел в последний раз Марианну Степановну Волину?

– Хорошо, спрашиваю, – ухмыльнулся про себя такому рвению Андрей. – Когда вы в последний раз видели гражданку Волину Марианну Степановну?

– Вчера после работы, когда Ксюху, пардон, Ксению Минькину ждал в соседнем дворе. Я сначала Лозовского увидал, а потом ее.

Про шашни Волиной с Лозовским Дмитриеву уже успели донести. Без особых подробностей, конечно же. Но что отношения эти имели место быть, ему уже сообщили. Встречались тайно будто бы. Будто Волина опасалась губернаторского гнева и непонимания дочери. Последняя, мол, в качестве протеста могла снова с катушек слететь. Она, мол, периодически это делала.

Так что новостью откровение Суркова для Андрея уже не было.

– Ну, продолжайте, продолжайте, я слушаю.

– А все, – снова разозлился Сурков.

Все его сегодня просто сговорились злить. Сначала эта глупая рязанская корова выболтала то, что не надо, теперь мент этот ухмыляется, будто ему давно уже все известно.

А что известно-то? Что? Одного-то он точно не знает и теперь и не узнает, потому что разозлил он Суркова Александра донельзя своей самоуверенностью. Подчиненные смолчат по приказу Суркова. А он тоже станет язык за зубами держать. Его дело – докладывать о подобных вещах лишь начальнице, Волиной то есть. А пока ее нет…

А если и совсем не будет со временем, то тем более он станет молчать. Молчать и соображать, как на собственном молчании заработать неплохие деньги.

А этот симпатичный в штатском пускай себе ухмыляется. Видал он таких догадливых!

– Хорошо, ступайте, – со вздохом отпустил его Андрей и решил все же сделать перерыв.

Поспешил в кабинетный угол, проверил уровень воды в чайнике, щелкнул тумблером и, мысленно извинившись перед хозяйкой, запустил руку в жестяную коробку с красивым хрустящим печеньем.

Давыдов, будто он обладал не только сыскарским чутьем, тут же нарисовался в дверном проеме директорского кабинета.

– Жрешь, да, Андрюша? – Он скорбно поджал губы. – В одно лицо, стало быть, жрешь! Молодец… А я-то новости ему в клювике несу, как старому другу, а он!

– Ладно, не ной, Санчес. Присоединяйся лучше к чаепитию, пока хозяйка кинула всех и умотала в неизвестном направлении. И свои показания к моим присоединяй.

Андрей с недоумением оглядел ажурную чашечку, формой и размерами напоминающую небольшую лампочку, вздохнул с сожалением и начал лить в нее кипяток.

– Вот скажи мне, Саша, как можно напиться из такой мензурки, а? Что ей, чаю не хотелось, что ли, что она из таких цедилок пила?

– Может, она кофе из них пила, а чай из банки полулитровой, – осклабился в ухмылке Александр Иванович Давыдов, с удовольствием похрустывая дорогим печеньем. – Для гостей такие вот, а у себя в столе… Осмотрели стол-то?

– Осмотрели. А толку? То, что могло нас заинтересовать, наверняка было похищено ночным грабителем.

– Все-таки он был, грабитель-то?! А я думал, сплетни по коридорам фирмы гуляют!

Давыдов не воспользовался чашкой и покрутил в руках пустую сахарницу, чуть покрупнее размерами, и заварил чай в ней, сразу сунув пару пакетиков.

– Был, был. Эксперты установили, что ящик стола взломан. Сейф открывали тоже, но ключом, который либо не очень хорошо подходил, либо темнота помешала, но ключ оставил много царапин. Можно было бы предположить, что ключ хозяйский, но царапины свежие. К тому же кровь… Этот идиот все здесь заляпал кровью. Поранился, когда в окно влезал. На подоконнике с той стороны гвоздь торчит, вот об него… Так вот и на столе пятнышки найдены. И на дверце сейфа следы крови. И на ящике стола.

– Отпечатков нет?

– Нет. Отпечатков нет.

– В перчатках, значит, работал.

– Значит, – кивнул Андрей с явной досадой, наблюдая за Давыдовым. – Надо же, а я не догадался в сахарнице заварить…

– Что пропало? – самодовольно порадовался своей догадливости Саша.

– Кто же знает-то! Спросишь тоже! – Дмитриев покачал головой. – Кроме хозяйки этого никто не может знать наверняка. Деньги из сейфа не пропали будто бы, но кто знает, сколько их там было? И, может, она там украшения дорогие хранила, зная, что офис находится под круглосуточной охраной. В столе у нее тоже никто никогда не шарил. Даже секретарше в этот кабинет вход заказан. Только в самых исключительных случаях. По особому распоряжению! Уборщица убиралась всегда в присутствии Волиной.

– Хорошо… А что охрана говорит? Неужели ничего не видели? Сигнализация должна была сработать? А почему не сработала?

– Какой умный, а! – Андрей скорчил кислую мину. – Охрана ничего не видела. Окна кабинета выходят во внутренний дворик, который насквозь простреливается камерами наружного наблюдения, поэтому кабинет на сигнализации не стоит. Только в кассе установлена сигнализация. А в кабинете Волиной – нет ее!

– Так записи надо просмотреть, – посоветовал Давыдов, наворачивая печенье. – Значит, там есть что-то.

– Уже!

– И?

– Пусто. Ничего на них нет. Либо диски подменили, либо нет ничего.

– Как же он тогда попал сюда, этот грабитель?

– Вариантов много. Мог через крышу, мог по пожарной лестнице, мог из соседнего кабинета по карнизу дойти, но!.. – Андрей сделал выразительную паузу. – Для проделывания этих манипуляций этот человек должен был прежде всего на тот момент находиться в этом здании. Все три точки попадания в это вот окно, – он потыкал пальцем в окно, из подоконника которого с наружной стороны торчал гвоздь, – предусматривают то, что человек на момент ограбления находился в офисе.

– Ага! Стало быть, кто-то из своих! Группу крови установили?

– Какой шустрый! Позвонят, как только установят. – Андрей вздохнул, обнаружив на дне жестяной коробки три последних бисквитных сердечка. – Нет, ты даешь, а! А если она вернется и обнаружит, что мы сожрали ее печенье, что тогда? Объяснительную писать станем?

– Думаешь, вернется?

Андрей ничего не отвечал минуты три-четыре, вспоминая о подобном деле, случившемся пару лет назад в соседней области.

Тогда так же вот подняли панику близкие, обнаружив пропажу любимого мужа, отца и зятя. Домой он тогда неделю не возвращался. Не звонил ни он, ни возможные похитители, хотя такая версия тоже рассматривалась. Среди трупов, которые были представлены супруге пропавшего на опознание, она его не обнаружила. И план-перехват был организован, и собак задействовали, загоняв их по дачному поселку, где у паникеров дача имелась.

Все было бесполезно. Пропал человек, как в воду канул. И что смущало и особенно сбивало с толку – пропал из бани, где парился со своим водителем. Того даже под стражу брали, не веря, что хозяин как вышел во двор в тапках, майке и трусах будто бы поговорить с кем-то по телефону, так больше и не вернулся. И телефонные звонки пробивали, и…

И неизвестно, куда бы их завело расследование и следовательская фантазия, привычно рождающая одну версию за другой, не объявись пропавший. В чем ушел за порог бани – в тапках, трусах и майке, в том и вернулся. Вполне довольный собой, сытый, спокойный.

– Да помню я это дело, – отмахнулся Саша. – Тогда его любовница на острова уволокла. Сюрприз решила сделать к какой-то их грядущей годовщине, вот и выкрала любимого прямо в трусах. Сейчас-то все не так. Сейчас-то любимый здесь.

– А должен быть рядом с ней, хочешь сказать?

– Типа того. Ты с ним уже говорил?

– Нет.

– А когда собираешься?

– А вот как поговорю с Тамарой, подругой пропавшей Волиной. Услышу от нее версию случившегося, узнаю, что заставило ее так запаниковать и написать заявление… Кстати, дочери кто-нибудь догадался позвонить?

– Тамара эта и звонила. И даже будто ездила к ней, никто не открыл.

– Ладно, сейчас посмотрим, что она нам расскажет. Ты ступай, Сашок, поболтай еще с коллегами. Сильно не затягивай, а то можем к обеду в отдел не успеть.

– И что? Мы же здесь по делу! – огрызнулся Саша, развязной походкой двинувшись к двери.

– Ага, Волина вот завтра на работе нарисуется, еще и претензии предъявит, что кабинет ее эксперты осматривали и мы с тобой тут хозяйничали. И чего так рано засуетились? Трое суток еще не прошло, а мы уже тут как тут! Ох и взгреют, явись она завтра.

– Хоть и сегодня! Разве попрешь против губернаторского слова, Андрюша? Опять же мы с тобой всего пока не знаем, может, уже и труп ее имеется. Неспроста же сыр-бор этот затеяли. Позвонили из дежурки, велели ехать и опросить. Мы с тобой и подчинились. Мы-то что, если тут уже прокурорские с экспертами суетились? Не дрейфь, все будет нормуль. Звать, что ли, царицу Тамару?

– Зови.

Дмитриев снова уселся на место Волиной, сложил руки на столе и с напряжением, почти не моргая, уставился на дверь.

Таким вот образом Марианна Степановна Волина, наверное, всегда ждала вызванных к себе подчиненных. На ковер в свой кабинет, без особых излишеств, но дорого и по высшему разряду оформленный. Сидела, с напряженным ожиданием смотрела на дверь и думала, что именно скажет теперь человеку, который сейчас переступит ее порог.

А может, и не так все обстояло на самом деле. Может, и не напрягалась она совсем. А ждала любого, кто осмелился предстать перед ней, с алчностью голодного хищника. И рвала потом на куски их души, и изматывала, и ломала. Кроила на свой лад их жизни, прочно ставила на колени, не давая возможности подняться. И раз и навсегда подчиняла своей воле. И проделывала это наверняка без видимой ярости, без воплей, а с надменным звериным самодовольством.

Она была страшным человеком, если все же ее нет сейчас в живых. Ее боялись в этой фирме все без исключения. Боялись и ненавидели. И каждый второй наверняка желал ей смерти. Если все же ее нет сейчас в живых…

А что Тамара? Какие чувства она испытывала к своей подруге? Местные сплетники донесли, что Волина сильно помогла ей в свое время. И с квартирой, и с высокооплачиваемой должностью, хотя бухгалтером, по слухам, Тамара была слабым.

Чем она платила Волиной за такие широкие жесты? Благодарностью? Уважением? Верностью? Или все же тайно завидовала более удачливой подруге, что случается сплошь и рядом? Или все же тайно ненавидела ее наряду с остальными?

Ох, и змеиное гнездо! Ох, и рассадник пороков! Как тут не поверить, что Волина самолично устроила собственное исчезновение затем, чтобы понаблюдать со стороны, как себя народ проявит.

– Здравствуйте.

Дверь совершенно неслышно распахнулась, и в кабинет, осторожно ступая, вошла очень крупная женщина.

А она так всегда входила в этот кабинет – с рабски сгорбленной спиной, на носочках, хотя и сложно ей это было проделывать при таком-то весе? Всегда так очевидно выражала подобострастие или этот жест должен был стать проявлением великой скорби?

Ох, что-то подсказывало Дмитриеву, что нельзя было спешить с отнесением к числу искренних плакальщиц самой близкой подруги Волиной – Тамары.

– Проходите, проходите, что вы так осторожничаете? – он располагающе улыбнулся. – Чаю не хотите? Мы тут с коллегой похозяйничали. Марианна Степановна не осерчает, если вернется к вечеру?

Ох как не понравилось Дмитриеву то чувство, которое искрой прострелило глубоко посаженные глаза главного бухгалтера! Ох как оно его насторожило!

Не вернется эта сука! Ни к вечеру, ни утром!

Вот что одно лишь мгновение пульсировало в ее глазах и тут же скрылось, уступив место недоумению.

С чего бы ей возвращаться, если в кабинете ее все кровью заляпано? Кто-то же побывал здесь? Зачем? И кровь чья? Чья кровь-то, если не Марианны? И если человек тут полазил, стало быть, был уверен, что хозяйка не вернется и пропажи не обнаружит. А кроме нее никто не знал и знать не мог, что пропало.

Не вернется она! Никогда уже не вернется!..

– Как вы думаете, Тамара… Как вас по отчеству? – Он послал ей еще одну лучезарную улыбку, прекрасно зная, что она Федоровна.

– Не надо отчества, что вы! – Тамара зарделась, будто юная дева. – Не так уж я и стара, чтобы по отчеству.

– Да я вовсе не это имел в виду, что вы! – галантный Дмитриев приложил руку к сердцу, тайно про себя потешаясь ее кокетству. – Дань уважению, так сказать.

– Уважение можно и без отчества проявить, не так ли? – Она похлопала густо намазанными ресницами. – Тамара… Просто Тамара…

– Хорошо, Тамара, скажите мне, когда вы в последний раз видели гражданку Волину?

– Я? – уточнила Тамара по примеру секретарши и тут же задумалась, опустив глаза. – Да на работе и виделись в последний раз, когда же еще! У нее, знаете ли, не принято было тратить личное время на сослуживцев.

– На сослуживцев? – Андрей удивленно задрал брови. – А я слышал, что вы дружили?

– Ой, да что вы! Какая дружба! Кто я, а кто она.

Тамара деланно рассмеялась, как матрона в дешевом водевиле, осталось еще веером прикрыться, черт бы ее побрал! Ну, чего же все врут-то, чего?!

И Ксюша эта Минькина – секретарша с обструганной черт-те как челкой – соврала и не все рассказала. На то, чтобы свой тайный роман осветить, решилась, а вот о чем-то точно умолчала. О чем?..

И Саша Сурков тоже о чем-то не рассказал. Уходил с обидой непонятной и с тайной, которую Дмитриеву и под страхом заточения под стражу не расскажет. Хотя тут Андрей погорячился. Только намекни Суркову про арест, он информацию в клювике принесет. Но ведь не рассказал сейчас-то, нет. Чего не рассказал?..

И Тамара – подружка закадычная, тоже теперь чего-то недоговаривает. Местные сплетники утверждают, что Волина будто бы никому, кроме Тамары, ничего не доверяла. Ни тайн своих, ни левых денег. Часто будто бы запиралась с ней в кабинете, шушукалась, квартиру ей вон помогла купить. Никому не купила, а ей с чего-то купила. Наверняка много чего про Волину знала эта грузная, давно перезревшая женщина. Чего тогда молчит?..

– Значит, не дружили?

Андрей выписал на чистой странице с заглавием «Тамара» крупными буквами – врет. И восклицательный знак поставил.

– Когда-то дружили, а потом пути-дорожки наши разошлись. На работе только и встречались. – Тамара подергала широкими полными плечами. – Могли закрыться с ней, конечно, чайку попить, посплетничать, но и только-то. Да и реже и реже все это случаться стало. Раньше – да, раньше частенько меня к себе приглашала. А последний год – нет.

– А она вам звонила?

– Что?!

Простой, казалось бы, вопрос вызвал такую неожиданную реакцию, так сильно исказил невыразительные черты лица Тамары Федоровны Чалых, с такой силой заставил впиться ее пальцы в сиденье стула! Да и бедному взгляду досталось, обо что он только не споткнулся, начав метаться по кабинетному интерьеру.

Чего это она? Дмитриев заинтересованно наблюдал за муками главного бухгалтера, не забыв сделать еще одну пометку в блокнотике. Нужно, непременно нужно было пробить все ее звонки и с рабочего, и с домашнего, и с мобильного. И входящие звонки тоже проверить стоило. С какой стати такой испуг-то?..

– Она вам звонила? – повторил он, потому что Тамара Федоровна как воды в рот набрала. – Домой или когда вы бывали на отдыхе.

– Не бывала я на отдыхе! – огрызнулась Тамара и нехотя призналась: – Звонила, конечно. Когда ей тошно становилось, а поделиться особо не с кем было, тогда и звонила.

– Часто?

– По-разному.

– А в какой связи ей становилось тошно, Тамара? Вроде вполне состоявшаяся женщина, самодостаточная, богатая, независимая, хотя, я повторяюсь, кажется… Разве у нее были причины для того, чтобы кручиниться? И разве было время? Я слышал, будто ее не обходили вниманием достаточно влиятельные мужчины.

– Это вы про губернатора, что ли? – догадалась Тамара и вздохнула: – Не нужен он был Маринке. Я бы за таким мужиком и в огонь и в воду, а ей… Ей любовь подавай!

– А он разве не любил ее?

Не любил бы, не стал бы так тревожиться и поднимать на ноги милицию с прокуратурой. Мало что поднял на ноги, так еще и настаивал, и взял под личный контроль. Так-то…

– Он – не знаю. Она не любила его. А ей надо было любить непременно. Только так-то ведь не бывает в жизни. В жизни этой либо ты, либо тебя любят. А так, чтобы друг друга, – редко.

– А Ярослав Всеволодович Лозовский?.. – еле выговорил замысловатое буквенное сочетание Андрей. – Он любил ее?

– Он-то? – Тамара хмыкнула, с пониманием кивнув. – Уже настучали! Мастера…

– Так что Лозовский?

– А что Лозовский? Молодой, красивый, энергичный, очень интеллигентный. Начало их отношений было очень романтичным. Кажется, он спас ее от хулигана. Только я не верю.

– Почему?

– Да потому что Маринка наверняка все это подстроила, чтобы заманить красавчика в свои сети. Вот вы спрашиваете, любил ли он ее?.. Скорее, он позволял себя любить. А сам… Сам, мне кажется, тяготился Мариной. Не сразу, нет. Со временем стал тяготиться. Сначала-то порхал. Даже выглядел влюбленным, а потом стал тяготиться.

– Избегал ее?

– Да щас, позволит она себя избегать! – фыркнула Тамара. – Не на ту нарвался, красавчик! Нет, не избегал, но и цветов больше не носил, хотя и средства позволяли. Тут еще дочка ее сумасбродная вмешалась.

Тамара принялась с такой силой хрустеть крупными пальцами, что Дмитриева затошнило. Так и казалось, что сейчас толстая бухгалтерша примется отрывать фалангу за фалангой и станет швырять в него и приговаривать: «Отстань от меня, противный! Отстань, все равно не скажу правды…»

– Каким образом она вмешалась? – еле отвлек себя от раздражающего суставного хруста Дмитриев. – Устроила истерику матери за то, что та связалась с молодым парнем?

– Если бы! – Тамара заметно оживилась, оставив на время кисти рук лежать расслабленными на пухлых коленках, обтянутых дорогой тканью узкой юбки. – Она, когда узнала, ничего умнее не придумала, как переспать с любовником матери.

Оп-па!!! Вот это номер! Мама с дочкой влюбились в одного плейбоя и принялись рвать его на части? В конце концов кто-то из них победил и…

Кто же победил? Дочка? Судя по всему, да, раз мама пропала.

«Так, Дмитриев, тихо! – приказал он себе. – Прекрати фантазировать и форсировать события. Это же не любимый мамин сериал, финал которого она просит угадать, а работа!»

– Волина знала об этом?

– Об их романе? – уточнила Тамара и нервно облизнула губы, а взгляд ее тут же стал лживым-лживым. – Конечно, знала! Тут разве что-то утаишь!

– А Лозовский? Он знал, что Волина знала?

– А вот вы его сами и спросите. Мне никто не доложил.

И такой ханжеской стала при этом ее полная физиономия, что Дмитриев снова позволил себе ей не поверить.

– Понятно… У меня пока все, Тамара Федоровна. Вы, конечно же, нам еще понадобитесь, если Марианна Степановна не вернется. Кстати, а что вас заставило написать заявление об ее исчезновении?

– Так я уже отвечала на этот вопрос вашим коллегам из прокуратуры, – внезапно надулась Тамара Федоровна Чалых, споткнувшись возле самой двери.

– И все же уважьте. – Он через силу теперь уже улыбнулся ей. – Не сочтите за труд повторить: что вас обеспокоило до такой степени, что вы решились написать это заявление? И губернатору… Вы ведь ему позвонили?

– Я, – потупилась Чалых. – А что было делать?! Марина на работу не пришла! Это же… Это же из ряда вон выходящее событие! Секретарша сначала боялась в кабинет заходить, все ждала Марину. А потом, когда уже и ждать стало невыносимо, зашла, а там пятна крови. Ящики стола выдвинуты, сейф открыт. Марина ни на один телефон не отвечает, все отключены, а их у нее три, не считая домашнего. Алка тоже не ответила, я и поехала по их домам с Маринкиным водителем.

– По домам?

– Ну да! Сначала по Маринкиным квартирам проехалась. Их две, где она обычно ночевала. Везде заперто. Потом к Алке поехала, тоже закрыто. И телефоны все молчат, и домашний и мобильный.

– У вас был номер мобильного телефона дочери Волиной?

Вроде бы просто так спросил Андрей, а в душе снова удивился.

Сначала сильно удивился, что простой, пускай и главный бухгалтер самой обычной фирмы позволяет себе звонить напрямую губернатору, теперь вот и это еще…

Говорила, что не дружны были они с Волиной, а телефон ее дочери знала. С какой стати? Общались, получается? За маминой спиной?

– Был, а почему нет?

– Вы общались? – тут же ввернул Дмитриев, уверенный, что поймал ее.

Но был разочарован, Тамара объяснила, что номер телефона на всякий пожарный хранился у секретарши в специальной записной книжке. Волина велела иметь его под рукой, дочка-то могла начать чудить, да как еще.

– А телефоном губернатора вас тоже секретарша снабдила?

Все же не выдержал, все же спросил Дмитриев и тут же нарвался на такой неожиданный и холодный отпор, что опешил.

– А вот это не вашего ума дело, молодой человек! – высокомерно процедила Чалых Тамара Федоровна, пытаясь выгнуть широченную, как борцовский матрас, спинищу дугой. – Если вам так интересно, позвоните ему сами и спросите, откуда у меня номер его телефона!

И ушла-таки, не ответив, хотя Андрей, внутренне напрягшись, уже готовился поставить эту зарвавшуюся даму на место.

Не позволила! Ушла, хлопнув дверью! И ушла совершенно не так, как входила. Уже не горевала она, а негодовала, хотя будто бы и особой причины для гнева не было. Что он такого спросил-то, чтобы они так серчали? По какому больному месту провел бритвой?

Ох, и всколыхнула тут все исчезнувшая неизвестно куда Волина Марианна Степановна! Ох, и растормошила, и заставила шипеть и двигаться.

Сидит, может, сейчас где-нибудь в укромном уголке, поросшем тропической растительностью, любуется бирюзовым небосводом сквозь прорехи в тростниковой шляпе, тянет через тонкую соломинку вязкий освежающий коктейль из ананаса и гуавы, и нет ей абсолютно никакого дела до того, что происходит в ее доме. То есть на фирме, что, возможно, для нее одно и то же.

А он вместо того, чтобы доделать рутинную бумажную работу, запланированную на сегодня, которую он обычно разбавлял парой литров крепчайшего чая, упаковкой сушек с маком и тайным подглядыванием на часы, сидит в ее кабинете и пытается разговорить ее коллег. Тех самых коллег, которые были всегда рядом с ней. И которые не могли не видеть, не замечать, не подозревать и не предугадывать трагедии, если она, конечно же, произошла.

Все ведь врут! А если не все, то через одного точно! Никто не сказал чистой стопроцентной правды о себе и Волиной, и о тесной сцепке между собой и Волиной, и как ему бывало и жилось в этой самой сцепке: начальник – подчиненный. Одна секретарша позволила себе небольшую вольность, назвав Волину ужасной, а остальные…

Врали, как сивые мерины. Что-то теперь скажет господин Лозовский? Его-то Дмитриев оставил на потом. Мягко так подбирался к нему по тропе, вытоптанной чужим злословием. Много обо что споткнулся, много чему удивился. Роману молодого альфонса с дочерью его любовницы, к примеру. Но вот своего собственного мнения об этом человеке, пускай и поверхностного, Андрей пока не составил.

Очень хотелось ему его составить – мнение это…

– Да, мы были близки с Марианной, – сразу без излишних заминок признался Лозовский и поморщился недовольно: – Что за народ, а? Медом не корми, дай в чужом грязном белье покопаться! В том, что два свободных от обязательств человека заводят роман, им видится нечто ужасное. И это только потому, что разница в возрасте у них большая! А как самим заводить романы на стороне от жен и мужей, так это норма! Да, у нас с Марианной был роман.

– Был? Почему был?

Дмитриев сразу зацепился, сделав пометку в блокноте, что еще один человек говорит про Волину в прошедшем времени, будто вопрос о ее кончине уже освещен в прессе.

Но Лозовский неожиданно ответил ему совершенно не так, как ожидалось. Ожидалось, что он мямлить начнет, смущаться, ссылаться на сплетников, а он:

– Мы вчера расстались с Марианной.

– Вчера? Почему вчера?

Глупый вопрос, конечно. Но задал уже, не брать же слова обратно.

– А когда бы вас устроило? – Лозовский улыбнулся, но без колкости, скорее с грустью даже. – Сегодня?

– Нет, почему!

Дмитриев поерзал на стуле, неожиданно почувствовав себя крайне неуютно перед этим парнем, которому был почти ровесником.

Умный, гад! Умный, утонченный, хорошо воспитанный, держится с достоинством, ну и очень привлекательный, конечно. Подтянутый весь такой, высокий, физиономия смазливая, волосы густые. Неудивительно, что Волина была в него влюблена. И рукам этим, с аристократической небрежностью возлежащим теперь на коленях, наверняка позволяла вытворять с собой невесть что. Кстати, о руках!..

– Что у вас с рукой? – спросил Андрей, на время забыв о теме разговора.

– Поранился, – спокойно, ничуть не смутившись, ответил Ярослав, но руку все же от вездесущего милицейского ока убрал.

– Понятно… – пробормотал Дмитриев, сразу вспомнив и про гвоздь на той стороне окна, и про заляпанный кровью стол и сейф. – Понятно… А что вчера между вами произошло-то, Ярослав Всеволодович?

– Ничего. – Он небрежно подергал плечом и глянул на Дмитриева с застарелой усталостью. – Вот вчера-то как раз ничего между нами и не произошло и происходить не могло, потому что вчера как раз все закончилось.

– Кто был инициатором разрыва?

Он строчил в блокноте, еле успевая.

– Я, – признался Лозовский после неожиданной заминки. То все говорил, говорил как по написанному, а то вдруг пауза. – Я объявил Марианне о том, что ухожу.

– А она что? Ударила вас? Закатила истерику?

– Нет. – По лицу Лозовского пробежала тень. – Она удрала! Она не дала мне возможности расставить все точки над «i» и удрала.

– Как это?

– Понимаете, я даже не успел ей всего сказать!

– Так, я совсем запутался, – приостановил его речь Дмитриев, подняв ладонь кверху. – То вы говорите, что вчера порвали с ней, то утверждаете, что не успели ей всего сказать. А что успели?

– Да ничего не успел сказать, если честно! – в сердцах воскликнул Лозовский, забылся и снова выставил на обозрение пораненную руку. – То есть она догадалась, конечно, что я собираюсь с ней порвать. Начала эти свои вечные штучки… Я начал орать, а она взяла и удрала. Я к ней спиной стоял, слышу стук двери, поворачиваюсь, а ее уже нет. Она не дала мне возможности сделать это, понимаете! Вчера не дала возможности сказать ей все, хотя я и пытался, а сегодня не дала возможности договорить все до конца!

– Почему, как вы думаете?

– Решила, что я передумаю, почему же еще! – с неприязнью фыркнул Лозовский. – Это в ее духе!

– И вы вопреки мнению Чалых Тамары Федоровны считаете, что с Марианной Степановной все в порядке?

– Да, я так считаю. А что с ней может случиться?! Она же… Она же непотопляема. – Он глянул на Дмитриева с неприятным превосходством. – Вам наверняка никогда не попадались такие женщины, а то бы вы разделили со мной мою точку зрения.

– Итак, подведем итоги.

Андрей закрыл блокнотик, успев трижды подчеркнуть последнее предложение в столбце с названием «Лозовский».

– Вы уверены, что с Волиной все в порядке и оснований для беспокойства нет?

– Абсолютно уверен. Марианна очень сильная женщина. Во всем и всегда сильная! Она могла уехать куда-нибудь, никому не сказав. Может просто сидеть дома, напиваться и не открывать никому.

– И не отвечать на телефон… – эхом добавил Дмитриев.

– Именно. – Лозовский поднял кверху указательный палец. – И связано это стопроцентно со мной. Пусть мальчишка побесится, решила наверняка она. Пускай перегорит. Но останется моим.

– А вы не хотите оставаться ее? Почему? Разлюбили? Или не любили никогда?

– Не хочу. На остальные вопросы предпочел бы ответить ей лично. – Лозовский, безошибочно угадав, что разговор окончен, поднялся с места. – Как только она вернется, так и скажу.

– А если она никогда уже не вернется? – настиг его вопросом Дмитриев. – Что тогда?

И Лозовский ответил именно так, как и должен был ответить:

– Этого просто не может быть! С кем угодно, но только не с Волиной Марианной!..

… – Представляешь, Светка, я иду домой! – позвонил он после работы на свой же мобильный, который снова нечаянно схватила утром его жена. – Купил бутылочку неплохого вина, мармелад твой любимый, фруктов и иду домой! Посидим сегодня вечерком? Чего молчишь-то? Не слышишь, что ли?

– Да слышу, милый, слышу. – Светлана вздохнула. – Только посидеть нам с тобой сегодня не придется.

– С чего это? – Он так замотался, что не сразу понял.

– Тут звонили и на домашний, и на мобильный твой. Он ведь у меня, знаешь?

– Конечно, на него же звоню, – сразу сник Дмитриев, поняв, что вечер пятницы у них с женой снова украден каким-то выродком. – Кто звонил-то?

– Мексиканец этот твой, как его?..

– Санчес?

– Ага. Сказал, что кого-то нашли.

– А кого? Фамилию не сказал?

Тут же вспомнил он о Волиной и повеселел на мгновение. Потом опомнился: с чего тогда его вызывать, если она нашлась живой и невредимой? Что-то тут другое.

– Милый, ну ты чего?! – захныкала Светлана. – Мне до фамилий этих, да? Сказал, что труп чьей-то дочери найден, велел тебе снова в отделение возвращаться, если ты позвонишь. Домой не успеваешь?

Андрей как раз стоял на ступеньках магазина, из которого только что вышел. А напротив, через дорогу, высилось родное отделение милиции, которое он всего лишь минут двадцать как покинул.

И куда ему, спрашивается, ближе? Придется на работу идти, отложив на время возвращение домой. Вот тебе и пятница. Вот тебе и конец рабочей недели. Может, пятница и является днем шофера, тут же загрустил Дмитриев, но что не днем милиционера, это точно.

Так хотелось со Светкой посидеть вечерком за бокалом хорошего вина. Поболтать о чем-нибудь. Помечтать о несбыточном. О путешествии каком-нибудь, к примеру.

Света все мечтает в Лондон попасть, а он хоть и не видит особого прока в посещении этого города, всякий раз ей поддакивает. Да, мол, хорошо бы. А что хорошего-то? Толкаться в толпе таких же, как они, уставших туристов? Слушать монотонный речитатив гида, через пять минут все забывать и мечтать поскорее попасть в свой номер, чтобы принять ванну и вытянуться на кровати.

Не видел Дмитриев никакой радости в топтаниях по музеям. Все это можно и по телевизору посмотреть, и в каталогах, если потребность возникнет. Что уж говорить об Интернете! Там тебе кругосветное путешествие за неделю устроят. Он бы с большим удовольствием по Волге на теплоходе прокатился.

Но раз Света хочет, это святое. Станет и он за компанию мечтать и о Лондоне, и о Риме, и о Париже. И деньги станет откладывать на все эти ее мечты, хотя с большим бы удовольствием движок у машины перебрал бы, второй сезон ведь стоит в гараже. Но Светка уперлась, говорит, рухлядь. Нечего, говорит, средства в груду металлолома вкладывать. Уж лучше тогда новую купить.

Купишь тут, как же! Вот если бы у них была почасовая оплата, они бы были самыми обеспеченными служителями закона, а так…

Кого же нашли? Неужели дочку Волиной? А почему труп? Не поделили с мамой любовника, получается. Он вчера собрался с Марианной расстаться, та подумала, что ее дочка тому виной, помчалась к ней разбираться. Сложный разговор закончился трагедией. И вот вместо того, чтобы явиться в милицию с повинной, госпожа Волина устраивает побег, который ее близкими, друзьями и воздыхателями был истрактован совершенно иначе. Они подумали, что беда с ней случилась, и подняли на ноги всех, кого можно было поднять. Интересно, узнай Марианна Степановна, как рвет душу за нее Чалых Тамара Федоровна, похвалила бы подругу?..

Что же, совсем даже неплохая версия и вполне имеет право на существование, если, конечно же, Светлана ничего не перепутала.

– Ничего твоя жена не перепутала, – уныло вздохнул Санчес, встречая Давыдова возле дежурной части. – Дочку Волиной нашли мертвой.

– Где? – вздохнул Андрей и выразительно скосил взгляд на вздувшийся от покупок пакет. – Так хотел сегодня отдохнуть вечером! На тебе!..

– Я, можно подумать, не хотел! – фыркнул Давыдов и громыхнул о коленку пивными банками, плотным рядком уложенными в точно таком же, как и у Андрея, пакете. В одном месте, видимо, отоваривались.

– Ну, рассказывай, пока подниматься на этаж будем, кто нашел, где, отчего вдруг труп? Убийство?

– О-о, как ты много хочешь, насальника!!! – громко заржал Давыдов. – Чего не спросишь, кто нам этот труп устроил?! Знать-то бы… Короче, следов насильственной смерти нет. Эксперты копаются, может, что и найдут. Но домработница сказала, будто девочка не раз была ею застигнута со шприцем.

– Наркотики?

– Да, причем достаточно серьезные.

– А это-то откуда домработнице известно?! Сама, что ли, нарик со стажем?

– Сына схоронила, вот и знает. Во всяком случае, рассказала именно так.

– Кто ездил по вызову? Саш, да не сопи ты мне в шею, черт побери! Мне аж жарко стало, отодвинься на полметра.

То, что он не попал на место происшествия, Дмитриева разозлило. С утра на фирму, значит, сплетни собирать их с Сашкой отправили. А на труп…

– Михалев и Минин ездили, – с неприязненной гримасой ответил Саша, отпирая кабинет. – Представляешь, как порезвиться могли ребятки?! Мамка пропала, дочка умерла, ценных вещей полон дом, тащи – не хочу!

– Мало того, все затоптали небось эти два буйвола! – забубнил Андрей, швыряя пакет в угол, совсем позабыв, что в нем стеклянная бутылка. – Как услыхали, что потерпевшая могла от наркоты погибнуть, так и все, никакого внимания. У них ведь если не огнестрел, то непременно несчастный случай. И чего нам не сообщили?.. Что там еще? Какие подробности?

Подробностей оказалось – кот наплакал.

Домработница сегодня пришла, как обычно, убираться к двум часам дня. Открыла дверь, вошла в квартиру Аллы Волиной. Сразу пошла в кухню, она оттуда обычно уборку начинала. Провозилась там с полчаса. Потом вошла в гостиную и обомлела. Все было перевернуто вверх дном. Ящики комода и шкафов выброшены на пол, вещи свалены в огромную разноцветную кучу. Там же книги, альбомы, диски и кассеты. Кто и что искал, понять было сложно, потому что на первый и второй взгляд домработницы ничего как будто не пропало.

– А драгоценности, деньги?

Их мать приказывала Алле держать либо в банке, либо в сейфе у нее на работе. Слушалась та или нет, теперь неизвестно. Но в доме ни драгоценностей, ни крупных денежных сумм никогда не хранилось. Может, их у Аллы и не бывало никогда, кто знает? Но что меха, дорогие платья и норковая шуба оказались нетронутыми, так это домработница засвидетельствовала.

Короче, подивившись такому вандализму в гостиной, она перешла в другую комнату, которая служила Алле кабинетом. Там царил тот же погром. Вещи в куче, но все до единой целы. А в спальне, кроме погрома, домработница обнаружила к тому же и саму девушку, будто бы крепко спящую в полной уличной амуниции на кровати. В сапогах, куртке, джинсах Алла лежала на животе, зарывшись лицом в подушку. Домработница, поворчав, принялась стягивать с девушки сапоги. Получалось с трудом, но все же она справилась. Потом решила снять и джинсы с курткой. Поворочав осторожно якобы спящую Аллу, она перевернула ее на спину, ухватилась за застежку куртки, внезапно перевела взгляд на лицо девушки и, не выдержав, завизжала.

– Лицо было неестественно бледным, с синевой даже. Это она так рассказывала. Рот приоткрыт. Веки опущены до половины, а глаза не двигаются. Отвизжав положенное время, она все же нашла в себе силы поискать пульс.

– Пульса не было, – закончил за Сашку Андрей.

– Не было. И тогда она вызвала милицию. Все!

– Так уж и все? Это не все, дружок, это только начало.

– Начало чего?

– Начало большой истории семейства Волиных. Теперь, брат, держись. Три шкуры с нас спустят, если в кратчайшие сроки не разберемся, от чего умерла дочка и куда скрылась ее мамка.

– Плакал вечер пятницы! – скорбно прохныкал Давыдов, ткнув носком ботинка пакет с пивом. – А у меня такая встреча наклевывалась!

– И вечер пятницы, и субботы, и судя по всему, и воскресенья тоже, – подхватил заунывную песню Андрей. – Ладно, нам не привыкать. Разберемся, размотаем тугой клубок, а сейчас идем к начальству, заждалось небось…

Глава 9

– Славик, ты мне ничего не хочешь рассказать?..

Этим вопросом Наташа до полудня субботы терзала Лозовского. Великих сил ему стоило не сорваться на крик, чтобы не обидеть, не напугать. Она же не виновата была ни в чем. Зачем ее обижать?! Она же просто любила его, заботилась о нем, творила вокруг него уют, тепло, постепенно превращая их новый, не обжитый еще как следует домик в милое семейное гнездышко. Зачем же кричать на нее? Он лучше уйдет в сад и станет копаться в земле, хотя с детства терпеть не мог этого занятия и не знал до поры, с какой стороны нужно подступаться к лопате.

– Славик, прежде чем копать землю, сгреби, пожалуйста, листья, – нравоучительно проговорила ему в спину Наташа, когда он, в очередной раз не сказав ей ни слова, к чему она его без конца призывала, собрался идти копать землю под яблонями.

– Хорошо, – пробубнил Лозовский, старательно скрывая свое раздражение.

Нет, как бы ни была страшна по властной сути своей Марианна, у нее всегда хватало ума и такта замолчать в нужный момент. Она всегда безошибочно угадывала его настроение и зачастую подстраивалась под него. Капризам его – нет, не потакала. Но вот если его что-то угнетало, то деликатно воздерживалась от вопросов и потом мягко настаивала на помощи.

Это-то со временем и начало бесить Лозовского. Именно материнская опека Марианны свела на нет его пылкое серьезное чувство.

– Там под навесом возьми специальный скребок для листьев, – продолжала поучать его Наталья, провожая до порога. – Сгреби их в кучку, потом сожжем. А с листьями не копай, Славик.

Да понял он! Понял давно, что должен делать с листьями, скребками и лопатами. Не может понять до сих пор, что ему делать с этой нелепой ужасной ситуацией, в которую он попал.

Тот парень, который с ним беседовал в кабинете Марианны, улыбчивый Андрюша Дмитриев, был вовсе не простачком, каким хотел казаться. Это только глупая корова Тамара Федоровна Чалых могла так о нем подумать. Вывалившись из кабинета в приемную, она, некрасиво скривив рот, процедила с глупым высокомерием:

– Пацан! Что он может понимать-то!..

Нет, дорогуша, все не так. По его личному мнению – мнению Ярослава Лозовского, – Дмитриев был хоть и молод, но достаточно опытен и хитер, и он сразу понял, что девяносто процентов опрошенных ему врут.

А врали-то все! Потому что все потом живо обсуждали в курилке, кто и что сказал и как именно следователь их об этом спрашивал. Сурков один в разговорах почти не участвовал.

Тоже та еще темная лошадка. Помалкивал и все в сторону Лозовского хитро косился. Кажется, даже подмигнул один раз. Пускай себе подмигивает, ему-то что! Его совесть чиста… почти. А что тянет внутри и побаливает, так это только его личное и ничье больше. Он даже Наталью к этому допустить не может, хотя и считает ее очень близким человеком.

Лозовский прошел под навес, оставшийся еще от прежних хозяев, попинал трухлявые столбы, с трудом удерживающие крышу, отметил со вздохом, что и тут придется все переделывать, и полез за скребком в дальний угол.

Скребок и не скребком был вовсе, а скорее веером, состоящим из тонких металлических прутьев, бесполезным совершенно, на его взгляд, инвентарем в домашнем хозяйстве. Сколько он ни пытался собрать им листья, у него ничего не выходило. С сухими яблоневыми еще кое-как справился, а вот под березами, которые окаймляли весь участок по периметру, – хоть на колени становись и собирай руками золотистое монисто, сброшенное тонкоствольными красавицами. Отбросил скребок-веер, взял метелку и начал гонять листву по ветру. Пару раз наткнулся взглядом на Наталью, которая с изумлением наблюдала за ним из окна кухни. И даже видел, как она покачивает головой, то ли недоумевая, то ли осуждая тщетность его усилий. Но продолжал настырно махать метелкой в сторону подрастающейся лиственной кучки.

– Ничего! Пускай не сразу, но мы со всем справимся, так ведь? Подумаешь, беда какая, решил расстаться с любовницей! Не я первый, не я последний! – пытался утешить себя Лозовский. – Нечего было сразу на нее западать. Купился, как пацан, на крокодиловы слезы!..

О том, что с Марианной ему было хорошо достаточно долго, он не хотел сейчас вспоминать. И о том, как встреч с ней ждал, вздрагивая от каждого телефонного звонка, старался теперь тоже не думать. И о том, как жаждал ее холеного тела, до поры до времени считая его самым прекрасным на свете.

Ни о чем таком не хотел теперь вспоминать Лозовский, сворачивая толстым жгутом сразу десяток газет и засовывая их в самую сердцевину шуршащей пирамиды из опавшей листвы.

Ни о чем хорошем, что связывало прежде его и Марианну, нельзя было теперь думать. Это не привело бы его ни к чему. Это снова отбросило бы его на полтора года назад, в то время, когда он еще мог наивно полагать, что у них двоих есть будущее.

Какое будущее?! Какое??? Он идиот, глупец желторотый и к тому же зарвавшийся в своих мечтаниях. Так, кажется, сказала Алла, когда, узнав об их с ее матерью романе, ввалилась к нему на квартиру среди ночи.

– Ты и впрямь считаешь, что она выйдет за тебя замуж?! – надрывалась она в злобном хохоте, падая на его кровать прямо в зимних сапогах.

– А почему нет? – удивленно отозвался он тогда, потому что неоднократно думал об этом и не видел абсолютно никаких препятствий. – Кто нам может помешать, ты, что ли?

– Мне плевать! Я-то тут при чем?! – Кажется, в этом месте Алла принялась снимать сапоги, затем забросила их в дальний угол его спальни.

– А кто может нам помешать?

Он все еще не понимал, куда она клонит, как не понимал причины ее полуночного визита и того, почему она разувается и снимает с себя верхнюю одежду, развалившись поперек его кровати. Он все еще в тот момент думал о себе и о Марианне, с которой расстался буквально пару часов назад.

– Вам никто мешать не станет, – рассмеялась в который раз Алла, принявшись теребить пуговки на вязаной кофточке. – Да и посмел бы кто! Кто посмеет восстать против Марианны Волиной?! О чем ты?!

– Тогда о чем речь?

Вот тут он забеспокоился, увидев, как ее кофточка летит с кровати следом за сапогами, потом туда же последовали лифчик и штаны.

– Ты что делаешь, Алла?!

Лозовский тогда попятился из спальни, намереваясь удрать. Еще не хватало ему скандальных ситуаций подобного рода!

– Я? – Она спрыгнула с его койки в чем мать родила, успев к тому моменту покидать в угол всю одежду. – Я собираюсь соблазнить глупого любовника своей матери, который вдруг с чего-то возомнил себя очень важной фигурой на шахматной доске жизни Марианны Волиной.

– Я ничего не возомнил.

Он все еще пятился к двери, хотя оторвать взгляд от девушки было сложно, она казалась совершенством. Совершенно прекрасной была ее молодость.

– Тебе лучше одеться, Алла, – промямлил он тогда.

Конечно, промямлил, не был его протест твердым и уверенным. Он и протестом-то не был, а протестовать стоило. Стоило гнать прочь из дома поганой метлой эту юную искусительницу, плюющуюся ядом в адрес собственной матери. Она…

Она ведь все отравила, если, отбросив все детали, взять и разобраться сейчас по сути. Она вбила клин между ним и Марианной. Она трактовала каждое слово, каждое действо своей матери в извращенном изгаженном клюве. И она в конце концов добилась того, что и он стал присматриваться, стал подмечать, стал копить недовольство.

Случались и моменты просветления, конечно, когда он вдруг принимался жалеть бедную Марианну, за спиной которой творится дикое предательство, – он ведь не пренебрег юным телом ее дочери, не устоял. И тогда он каялся, тогда любил свою взрослую любовницу с утроенной силой и позволял ей делать с собой все что угодно. Позволял подавлять его волю, позволял себе подчинение, хотя и знал, как противно будет потом. И противно становилось. И не столько от самобичевания, сколько от гнусной трактовки, изрыгаемой пухлым красивым ртом Аллы.

А ведь и правда он все последнее время думать стал только ее умом и чувствовать только ее сердцем. Хотя там и сердца-то, кажется, не было. Ни у одной, ни у другой. Обе друг друга стоили. Стало быть, и жалеть теперь не о чем.

– У меня теперь есть Наташка, – подвел черту Лозовский, оглянувшись на окна кухни.

Подруга его металась между раковиной, плитой и холодильником, не забывая тревожиться о нем и то и дело поглядывать на него из окна. Хорошо, хоть вопросы прекратились. Он больше всего боялся, что она его и в саду не оставит в покое, и выйдет следом, и станет рвать душу, без конца спрашивая:

– Славик, а ты мне ничего не хочешь рассказать?

Будто он мог! Будто способен был растоптать их зарождающиеся отношения, обещавшие перерасти со временем в прочные семейные! Ведь если расскажет ей обо всем, она уйдет. Она не станет жить с таким подонком, которым он себе сейчас представлялся.

Нет, Наташу он во всей этой грязи выпачкать не может. Он сам как-нибудь выберется и очистится. Ее марать нельзя. Она тут ни при чем. Она не должна нести крест его прошлого.

Костер то разгорался, пожирая утрамбованную горкой листву, то вдруг начинал неуверенно тлеть, медленно обгладывая ветхий хворост, который Ярослав насобирал по участку.

Он успел уже и под яблонями вскопать, и мусор весь собрать, а время тянулось, как резиновое. Полтора часа всего-то и прошло. Пора было возвращаться в дом, пора было начинать игру под названием «в нашей жизни все прекрасно». Сам затеял, сам придумал условия, отступать теперь поздно. А играть-то сил не было, вот в чем беда! Да и Наташа была не тем человеком, с которым фальшь может остаться незамеченной.

– Тебе трижды звонили.

Она встретила его на пороге в переднике, в косынке, под которой с трудом поместились ее косы. Она всегда дома заплетала волосы в косы, чему он очень умилялся. Руки по локоть в муке, не иначе с пирогами возится. Как тут ее не ценить, не совсем уверенно подумал Лозовский, вешая легкую куртку на вешалку.

– Тебе трижды звонили! – уже в другой – с гневным нажимом – тональности повторила Наталья.

– Кто? – поинтересовался Лозовский, пропустив мимо неприятный укол.

Если ему звонили, почему не позвала? Тем более трижды звонили! Что за самодеятельность такая: решать за него, с кем ему говорить, а с кем нет?

Как-то все не так, все неправильно. Как-то не так она себя ведет. Не так, как бы ему хотелось. Может, он придирается к ней, а?

– Сначала поочередно позвонили две женщины. Не представились. – Гнев в голосе его подруги набирал обороты. – Потом позвонил какой-то Дмитриев…

– Наташа, – тут уж Лозовский позволил себе ее перебить. – Почему ты не позвала меня к телефону?

– Ты был в саду, – очень быстро нашлась она с ответом и принялась отряхивать муку с рук прямо на плетеный коврик в прихожей.

– Я был в нашем саду, а не в городском, милая, – все еще тактично и без рокота уточнил он и, обогнув ее, пошел в комнату, продолжая говорить на ходу: – Ты видела меня из окна, Наташа. Я был в пределах досягаемости… Почему ты не позвала меня к телефону, милая?

Она вошла за ним следом в комнату, оперлась спиной о притолоку и несколько мгновений рассматривала его, будто видела впервые. Он мог поклясться, что именно таким был ее взгляд, когда они столкнулись в дверях супермаркета. А это была их самая первая встреча.

– Славик, ты сейчас что пытаешься сделать? – с неожиданной вкрадчивостью спросила Наташа.

Он никогда прежде не слыхал такого тона, никогда не мог подозревать, что она вообще о нем имеет представление. Всегда мила и простодушна, заботлива и нежна, и тут вдруг непонятная, опасная вкрадчивость. Такое Волиной было бы простительно и позволительно, дочери ее, подруге и соратникам, марширующим под ее началом и в одном строю, но не его девушке. Она не должна быть такой, как они все! Она должна быть именно такой, как ему хотелось. А может…

Может, он снова все для себя придумал, а?! Может, и за нее, и за себя придумал утопический семейный мир, который по природе своей невозможен?

– Что я пытаюсь сделать? – растерялся Лозовский.

– Ты сейчас пытаешься скандалить со мной? – милые добрые глаза Наташи сделались очень темными и холодными, как небо в ноябре.

– Нет. Скандалить я не хочу. Я хочу понять, почему ты не позвала меня к телефону? Этот звонок мог быть очень важен для меня и…

– Важен?! Для тебя?! Звонок какой-то бабы для тебя важнее мира в этом доме?!

И снова ее тихий голос с возмущенным присвистом показался Лозовскому незнакомым и неприятным.

– Баб было две, если я не ошибаюсь?

– И что с того?

– Почему ты не позвала меня, Наташа?

Ему очень хотелось услышать от нее вразумительное объяснение ее необъяснимому поведению. Пускай придумала бы что-нибудь, что ли. Соврала, на худой конец, но уничтожила в нем то неприязненное чувство, которое вдруг дало о себе знать.

– Ты!.. – вдруг выпалила она очень громко и запнулась, а ресницы ее шустро заметались вверх-вниз. – Ты считаешь, что можешь говорить в моем присутствии со своими любовницами, да?! Ты считаешь, это нормально, когда они звонят тебе домой, да?

– Кто они? – Лозовский окаменел.

Вот это новости! Вот это удар под дых! Он же выбирал, он же думал, что не ошибся в ней. Он считал, что она умна, серьезна, рассудительна и никогда не опустится до примитивного ора уязвленной ревностью базарной тетки.

Ошибся?

Он считал, что Наташа всегда будет уважать в нем его мужскую неприкосновенность, не позволяющую лазать по его карманам, бумажникам и записным книжкам. Что она никогда не станет совать нос в сообщения в его мобильном. Что она даже в руки его взять не посмеет, когда ему станут звонить.

Ошибся?

– Кто они? – снова переспросил он, уставившись на свою подругу совершенно новым взглядом.

Да он, оказывается, просмотрел в ней многое! И не замечал никогда раньше колкости в ее глазах, перечеркивающей ее нежность и делающей ее милое лицо очень неприятным, будто высеченным из серого камня. И нервного подергивания пальцев никогда не замечал. А рот ее, прежде такой мягкий, такой податливый, оказывается, мог быть судорожно сведенным в тонкую узкую линию.

Ничего себе прозреньице…

– Что за женщины мне звонили, Наташа? Ты же брала мой телефон, отвечала, не могла не видеть, кто звонил?

– Посмотри сам, – отмахнулась она от него, взметнув облачко муки, ссыпавшееся с ее рук.

– Я хочу, чтобы ты мне сказала! – настырно потребовал Лозовский. – А посмотреть я всегда успею. Ну, Наташа!

– Не знаю я! – огрызнулась она. – Один номер не определился, второй – всего лишь набор цифр без имени и фамилии. Наверное, он не забит в памяти.

– Соображаешь, – зло ухмыльнулся Ярослав, подошел к ней вплотную и прошипел в лицо: – А с чего тогда ты взяла, что звонили мои бабы?! Кто дал тебе право подозревать меня в чем-то?!

– Да потому что… – Она испуганно вжала голову в плечи. – И одна и вторая называли тебя Яриком! Это так интимно прозвучало, что я подумала…

– И?

– И та, которая звонила первой, рассмеялась так и попросила позвать своего милого мальчика!

Марианна!

Ему чуть не сделалось дурно, еле сил хватило удержать свой испуг глубоко внутри, не выплеснув его наружу.

Только Марианна называла его милым мальчиком. Ей одной он позволял называть себя так. Ну и Алка еще иногда глумилась, называла, передразнивая интонацию матери.

Больше никто. Никто и никогда не называл его милым мальчиком, даже мать.

Кто же звонил?!

Алла не могла звонить, в этом он был уверен на все сто. Марианна…

Тоже не могла. После всего, что произошло позавчера, она ему звонить не станет. Она сначала вымотает ему всю душу, вытянет все жилы, закатает его волю в саркофаг, сломает ему остаток жизни, возможно, но первой ни за что звонить не станет.

Кто же звонил?!

– Вторая женщина не назвалась, но тоже попросила пригласить Ярика. Почему они тебя так называют, Славик? – Наташа всхлипнула, спрятав лицо в передник, тоже перепачканный мукой, и забубнила оттуда, запричитала: – Я так люблю тебя… Я не хочу делить тебя ни с кем! А они звонят, прямо домой звонят!.. И Дмитриев этот… Кто он такой, чтобы говорить со мной подобным тоном?

– Каким? – заинтересованно откликнулся Лозовский.

Все то время, что Наташа всхлипывала, он ее почти не слушал. Он все думал и думал про странный звонок какой-то женщины.

Марианна вполне могла позвонить, может, он и поторопился, причислив ее к разряду несгибаемых, волевых женщин. Она же из плоти и крови, как и все люди. Она же была привязана к нему. Любить вряд ли была способна, но привыкнуть-то должна была. Так что, неожиданно лишившись привычки в его лице, могла и унизиться до звонка. Тем более что номер ее телефона не определялся никогда ни в одном мобильном…

– А кто такой этот Дмитриев? – Наташа подняла на него зареванное, припудренное мукой лицо.

– Дмитриев-то? Следователь он, кажется. Я в их милицейской иерархии слабо разбираюсь, но в пятницу имел честь наряду с остальными сотрудниками «Октавы» быть опрошенным этим господином. – Лозовский провел указательным пальцем по ее щеке, смахивая муку. – У нас начальница пропала.

– Волина?! – ахнула Наташа. – Волина пропала?!

– Д-да, Волина, а ты откуда о ней знаешь?

Он никогда с Наташей не говорил ни о работе своей, ни о Марианне тем более. Откуда она могла знать о ней? И если знала об этом, то, может, знала и обо всем остальном? Надо же, как много нового он узнал сегодня о своей избраннице, с которой намеревался прожить всю оставшуюся жизнь.

– Славик, ты что, вообще, да? – Еще минута, и она точно покрутила бы пальчиком у виска, вовремя остановилась, решив, что это перебор. – Ты и правда считал, что я стану жить с человеком, ничего не зная о нем? Ты никогда не рассказывал мне, где и кем работаешь, я никогда не спрашивала тебя об этом. Но это не значит, что я ничего не знала.

– Вон как! – Лозовский немедленно прекратил нежное поглаживание по ее щеке, снова неприятно удивившись очередному открытию. – А что же еще ты знала обо мне и о чем молчала, моя дорогая Наташа?

– Много чего знала и молчала! Но теперь не стану!

– И что же? Ты говори, говори, не бойся! – Он еле удержался от зубовного скрежета.

– А не мне нужно бояться теперь, дорогой. – Она неприятно усмехнулась вытянувшимися в тонкую линию губами. – А тебе! Ты ведь был любовником Волиной. И если правы мои осведомители, то и любовником ее дочери. И теперь, когда вдруг Волина пропала… Дальше сам сообразишь?..

Выставить ее сейчас за дверь или погодить? Сейчас разорвать еще не составленный брачный контракт или дать ей еще один шанс?

«За» и «против» было не так уж много, к тому же их было почти поровну.

За ее присутствие в его доме выступало то, что он мог остаться совершенно один на один со своей бедой, и никто не протянет ему руку помощи, никто не обогреет и не приласкает, если она уйдет. Сухарей в тюрьму насушить будет некому, с тоской подумал Лозовский, глядя на Наташу без прежнего обожания. Да и постель одинокая его страшила.

Против ее пребывания рядом с ним было все остальное.

Она оказалась притворщицей. Она играла роль, изображая влюбленность, а сама собирала о нем справки. Гадость какая! Она знала, что у него роман с другой женщиной, и милостиво приняла от него предложение поселиться вместе с ним.

Как поступить?!

– Не гони меня, Славик, – прошептала она, безошибочно угадав ход его мыслей. – Не гони меня, пожалуйста.

– Назови мне хоть одну причину, по которой я не должен этого делать? – откликнулся Лозовский, устало проведя по своему лицу пятерней. – Вся твоя искренность теперь поставлена под сомнение. Я больше не верю тебе. Мне хорошо с тобой, удобно, да. Но… Но ты врала мне. Ты молчала, когда должна была говорить и спрашивать. Как быть, Наташа? Почему я должен оставить тебя здесь?

– Потому что… Потому что я люблю тебя, как никто другой. И даже если той ночью ты совершил что-то ужасное, я не предам тебя. Я всегда буду рядом.

– О чем ты?! – в испуге отшатнулся от нее Ярослав. – Что я мог совершить такого страшного? Ты в своем уме? На что ты намекаешь?

– Я не намекаю, я говорю, – вздохнула Наташа, приблизилась к нему и, невзирая на его сопротивление, прижалась щекой к его груди. – И даже не я, а этот твой Дмитриев.

– А что он говорил?

– Он сказал, что найден труп Аллы Волиной и у него к тебе есть масса вопросов.

– А ты?! Что сказала ты?!

– Я сказала, что ты всю ночь с вечера был дома. – Ее руки обвились вокруг него, сцепившись в тугой замок на позвоночнике. – Никуда не уходил, никому не звонил и все время был дома, милый!

Все в том месте, куда прислонилась ее щека, горело, пекло и ныло, сопротивляясь чудовищному повторению.

Он снова на крючке, да? Теперь в других, но снова ежовых рукавицах, так получается? Его жизнь, его свобода, его алиби, наконец, теперь в руках этой женщины, которую он ошибочно считал слабой?

Что же делать-то? Как быть? Как и с кем ему теперь остаться?

И Алла…

Стало быть, она мертва?..

Глава 10

– Саша, я к тебе обращаюсь или нет?!

Визгливый голос жены доводил до бешенства, но он сдержал себя и орать в ответ не стал. Продолжил курить на балконе, ежась от прохладного ветра.

Надо было рубашку байковую накинуть, которая валялась на стуле рядом с кроватью. Не стал, подумал, что на улице тепло, раз солнце светит и на небе ни облачка. Совсем забыл, что сентябрь закончился, что уже первые числа октября. Тут уж не до летнего тепла. Неделя-другая – и морозить по утрам начнет. Дожди зарядят, холодно станет, а у детей теплой одежды нет. Из курток выросли, сапоги разорвались.

Жена именно по этому поводу и начала верещать с самого раннего утра. И еще орала, что отоплением он так минувшим летом и не занялся. Должен был во всей квартире батареи поменять на новые, а он вместо этого все деньги в машину вбухал. И теперь она отопительный сезон ждет со страхом. Хомут на хомуте на каждой трубе и батарее, а ему и дела нет. Он вместо того чтобы…

Чего орать-то чуть свет?

Сурков лениво стряхнул пепел с балконных перил. Будто что-то изменится, если она орать станет как ненормальная с самого утра в субботу. Ну, не поменял он этим летом батареи, и что? Лета больше ни одного, что ли, не будет? Поменяет следующим. А что деньги в машину вбухал, так сама на той машине на дачу ездит, корова глупая. И к детям в лагерь отдыха на ней же, и на рынок по воскресеньям, потому что везде все дорого, а там нет. И мяса парного ей хочется, а то в магазине все перемороженное. Прокатилась бы разок-другой в переполненном автобусе с баулами, посмотрел бы он на нее…

Балконная дверь с грохотом отворилась, и Татьяна выскочила на лоджию. Смотри, плащ накинула и косынку, стало быть, собирается долго мозги ему промывать. Не удрать теперь от ее визгливых претензий.

– Чего сидишь, спрашиваю?! Чего в пепельницу носом уткнулся?! – Жена подбоченилась, смотрела гневно, но звук чуть поубавила, соседей стеснялась. – Ты мне денег думаешь давать или нет?!

– Зачем они тебе, Танюша? Ты сама золото! – попытался пошутить Сурков, поводя озябшими голыми плечами. – Нет бы мужа согрела…

– Вот скоро согреешься, – прошипела она. – Вот отопление дадут, вода польется из-под каждого хомута, тогда и согреешься, гад! Так ты думаешь деньги мне давать или нет?! У детей ни обуть, ни одеть нечего!

– Думаю, – кивнул Сурков и тут же добавил не без ехидства: – Вот как надумаю, где их можно взять, так и дам тебе.

– Ах ты, паскуда! – Татьяна размахнулась и больно щелкнула его по плечу ладонью. – На шалав у него, значит, деньги имеются, а на детей нет?! Я на тебя на алименты подам, так и знай. Очень удивится твоя начальница, когда узнает, что ты детей своих не содержишь! Не работать тогда тебе там, она же не любит…

– Не узнает она ничего, – отмахнулся от нее, как от мухи назойливой, Сурков и потер горевшую после оплеухи кожу. – Ручища у тебя как кувалда, Танюха. Нельзя же так!

– С чего это она не узнает-то? С чего не узнает? – не унималась жена. – Думаешь, я вру, да? Думаешь, не стану на алименты подавать?!

– Это ты запросто, – фыркнул Саша и встал с табуретки, намереваясь идти в дом. – Пропусти, замерз я… А Волина не узнает ничего, потому что пропала она, Тань.

– Как пропала?! – ахнула жена и посторонилась все же, хотя за мгновение до этого плотно прижимала его к перилам, не пропуская к дверям. – Волина? Марианна Степановна пропала?! Куда?!

– Кто же знает-то? Знали бы, не допрашивали бы вчера всех подряд.

– И тебя тоже допрашивали?! – испуганно охнула Таня и стащила с головы косынку. – А тебя-то почему? Ты же начальник охраны, Саш? Ты-то тут при чем?

– А кто при чем?

Он оглянулся и с интересом уставился на нее. Жена хоть и надоедала ему порой порядком, но женщиной была не глупой и иногда такие вещи говорила и прогнозировала, что Сурков только диву давался. И ее взгляд на события вчерашнего дня ему бы послушать не помешало. Глядишь, с ее помощью и додумается до чего-нибудь.

А с этим стоило поспешить, ведь на руках такая бомба!..

– Как кто? Как кто? – затарахтела Татьяна, вешая плащ в шкаф в прихожей и тесня его в кухню. – Бухгалтерия прежде всего. У нее ведь там, ты говорил, главный бухгалтер в подружках закадычных ходит, так?

– Ну да. Только вряд ли она при делах, раз сама милицию вызвала.

– Это могло быть и для отвода глаз, между прочим. Чай будешь?

Не дождавшись ответа, жена громыхнула чайником под краном. Налила воды, зажгла газ и поставила чайник кипятиться. Тут же споро наделала бутербродов из белого хлеба, масла и сыра. И принялась готовить омлет детям, потому что они зашумели в своей спальне, проснулись, стало быть. Проснуться было немудрено, мамка так орала.

– Представляешь, какими делами они могли там ворочать?! – округлила глаза Татьяна, обернувшись на него от плиты. – Сейф был у подруги в кабинете?

– Почему был? Он и есть. У нас почти в каждом кабинете есть сейф, и что с того? Нашла аргумент! – фыркнул Сурков, нисколько не заинтересовавшись. Стянул с тарелки бутерброд, откусил и забубнил с набитым ртом: – Там герой-любовник этот скорее замешан, чем Тамара.

– Дурак он, что ли! На него первого и подозрение падет!

– Но он же с ней виделся накануне, встречался то есть, свидание у них было. А утром она вдруг раз – и пропала.

– И дочка ее не промахнется, мамку укокошит, виданое ли дело делить с ней любовника! Ревновали небось одна другую. Чем не повод? – Татьяна накрыла сковородку с омлетом крышкой, убавила газ и подсела к столу, продолжив рассуждать: – Секретарша тоже проныра еще та.

– Ксения, что ли? – уточнил Саша.

Он не помнил, про какую секретаршу рассказывал жене. Про старую или про новую. Делиться новостями с фирмы – частенько делился, но вот не помнил, говорил про Ксюху или нет. Наверное, все же говорил, чтобы не вызвать подозрений. Про прежнюю – Инну – все уши ей прожужжал, и какая она нерасторопная, и как часто все забывает. А про Ксюху промолчал? Не может быть, Танька сразу бы заподозрила неладное.

– Уж не знаю, Ксения она у вас или кто, но ты мне про нее говорил, что она откуда-то с периферии.

Значит, рассказывал.

– Она, она, – закивал Сурков. – А чем она проныра-то?

– Ничего себе, ты даешь! – присвистнула Татьяна. – В квартиру прописалась. Зарплату ей уже три раза поднимали, сам говорил. Теперь, если что с Волиной серьезное, она в квартирке-то и останется.

– Ничего себе! А ведь точно!

Вот об этом Сурков не подумал. Много про кого передумал за вчерашний день, но вот про Ксюху…

– Думаешь, могла Волину из-за квартиры кокнуть?

– За десять рублей, милый, убивают. – Татьяна вытянула руку и отключила газ. – Чайник закипел, наводить тебе чай-то или уже всухомятку натрескался?

– Наводи, – кивнул он. – За десять рублей – оно понятно, но из-за квартиры… Ее же сразу заметут!

– Ага, пускай доказать попробуют. Если девка не дура, то алиби себе сварганила.

– Какое алиби? – напрягся Сурков, вспомнив свое свидание и парикмахерские услуги, которые допоздна оказывал Ксюше его знакомый.

– Откуда я-то знаю, Саш? Могла с подругой где-нибудь потусить. Или дружка пригласить, а потом спровадить через часок. А потом Волину-то и…

– Бред сивой кобылы, Танюха. Станет Волина ночами разъезжать по каким-то секретаршам, – тут же отмел он эту версию. – Она в это время с любовником наверняка была.

Татьяна вдруг посмотрела на него как-то странно и говорит:

– А кстати, ты, милый, где был в ту ночь, а? Тебя тоже долго не было. Что-то бормотал нелепое, когда под одеяло лез. Я спросонья и не поняла толком. Так где ты был той ночью?

Оп-па! Вот это попадание! Сто очков вперед даст его супруга любому следователю. Теперь, как ни крути, придется посвящать ее в свои планы. А то примется ковыряться, давить на него, глядишь, так и до правды докопается. А это ведь смерти подобно! Не то чтобы он так уж ее боялся, но уличенным в супружеской измене быть не хотел. Да и менять в своей жизни ничего особо не желал. Орет на него по утрам Танька, ну и пускай орет, другая, что ли, орать не будет, если он забьет на проблемы с отоплением и деньги жилить будет? Так же верещать примется. Так что пускай уж лучше Танюха орет, оно привычнее. Да и дети опять же у них. Куда их деть-то? Отчиму отдать? Черта с два. Они Сурковы, Сурковыми и останутся.

– Где был, я спрашиваю? – Танькин кулак гвозданул по столу. – Завел себе кого-то, да?! А мне все теть Маша с тридцатой квартиры говорит, что-то, мол, Тань, твой Санька ночами стал возвращаться… Говори, кобель! Удавлю ведь!!!

– Не шуми, Танюш, – вздохнул Саша и примирительно улыбнулся. – На работе я был, честно. И… Не хотел тебя посвящать, черт побери, но кое-что там видел. Сначала-то внимания не обратил, а потом, когда Волина пропала, а в ее кабинете такой кавардак обнаружили, то…

– Да ты что?! Ее кабинет обворовали?! – ахнула жена, тут же забыв про свои подозрения. – И что украли?!

– Как будто ничего, Тань. Но кто мог знать точно, что у нее в столе и сейфе хранится? Никто! Потому что она никого в это не посвящала. Деньги будто бы целы, но опять же никто не знает, сколько их там было. И драгоценностей никаких нет.

– А должны быть?!

– А кто знает?! Но зачем-то туда полезли! И полезли через окно.

– Открыто было?

– Да. В том-то и дело, что открытым осталось. А его с проезжей части улицы не видать. Значит…

– Значит, кто-то из своих залез, – снова пригвоздила выводом Татьяна.

– Почему? Почему ты так думаешь? – заинтересовался Сурков.

– Потому что видели, уходя с работы, что Марианна окно не закрыла. Кто-то либо вместе с ней выходил из кабинета, либо после ее ухода со двора видел. Со двора-то видно?

– Да. Там у нас машины некоторые особо приближенные ставят.

– Вот! А я что говорю! Значит, этот человек уходил после нее. Вычислишь, кто покидал офис в последних рядах после Марианны, – вычислишь и грабителя, а возможно, и убийцу, если Волину убили. Любовник ее запросто мог это сделать! Он небось машину под ее окнами во дворе ставит, так?

Так-то оно так, но ушел Лозовский раньше Марианны. И ждал потом ее в любовном гнездышке. Сурков сам лично видел, как Лозовский мимо его машины прочесал. Машину он оставил перед въездом во двор, далековато поставил, но что он ее забрал из-под окон Марианны, в этом Сурков был уверен. И ведь еще кое-что имелось…

– Тут такое дело, Тань.

Он помялся, прежде чем начать говорить, но потом счел, что больше доверить свою тайну он не может никому. И, прикрыв дверь, чтобы дети их случайно не подслушали, рассказал ей все.

– Сашка! Да в твоих руках бомба! – ахнула жена, дослушав. Размышляла минуты три, не больше, сгоняла в коридор, притащила свой мобильник, положила его перед ним на столе и приказала: – Звони!

– Кому? – отшатнулся Сурков.

– Звони этой гадине!

– А чего с твоего-то звонить?

– Мой не определяется, я функцию такую активировала. Звони, говорю!

– Че говорить-то?

Он все еще колебался, боясь перешагнуть черту, за которой может быть очень опасно. За которой может отвратительно вонять смертью или тюремной камерой. Но жена настаивала, и даже, полистав его записную книжку, номер телефона нашла, и даже набирать принялась.

– Деньги он думает, где брать будет! – фыркнула она насмешливо, перед тем, как тюкнуть пальцем по последней кнопке. – Вот они, денежки-то, Саша! Сами в руки плывут! Глупо было бы не воспользоваться ситуацией. Очень глупо! На, говорить будешь ты или снова на меня всю говенную работу спихнешь?..

Глава 11

Утро понедельника снова встретило сотрудников фирмы «Октава» пустующим директорским креслом. После недолгого совещания в кабинете заместителя было решено пока возложить обязанности на него. Ох как не хотелось ему подобной самодеятельности! Ох, как боялся он гнева Волиной, вернись она откуда-нибудь в самый разгар его директорства, пускай и временного! Но делать было нечего. Надо было срочно стряпать приказ, иначе ситуация грозила выйти из-под контроля. А этого бы она уж точно им не простила.

Приказ в кадрах отпечатали. Вывесили на доске объявлений в вестибюле, а работы как не было до этого, так и не появилось после. Все шушукались, мотались из кабинета в кабинет, курили без конца, хотя раньше могли позволить себе предаваться этой дурной привычке только в последние десять минут каждого часа. И на зама Волиной, который время от времени бороздил коридоры офиса с пасмурным лицом, никто почти не обращал внимания.

– Рухнула империя! – не без удовольствия подвела черту под всеми сплетнями Валечка Сметанина, затягиваясь третьей по счету сигаретой. – Как не стало змеищи, так все и рухнуло.

– Почему ее не стало-то? – возражал ей пухлощекий программист Коля Савин. – В приказе написано, что возложить обязанности на время командировки Марианны Степановны Волиной.

– Совсем наивный, да? – пыхнула она в его сторону дымом. – А что, по-твоему, должны написать? На время поисков пропавшего трупа госпожи Волиной?

– Тихо ты! – зашикали на Валечку девчонки из бухгалтерии. – Приключений на одно место ищешь? Тут с утра опять этот Дмитриев мотался. Опер наш ясноглазенький! Такой, блин, из мягко стелющих.

– А сейчас он где?

– Кто знает-то? Походил, походил, с замом говорил долго за закрытыми дверями. Потом с Ксюхой тоже долго. Она даже ревела чего-то, но молчит, как партизан, не колется. И Ярик потом вместе с ним куда-то поехал.

– Хочешь сказать, что Лозовского арестовали?! – ахнула Сметанина, едва не выронив изо рта сигарету.

– Кто же его знает-то, арестовали или нет! Но что после Ксюхи Дмитриев с Лозовским говорил у зама в кабинете, а потом они вместе вышли из офиса, загрузились в милицейскую машину и уехали, то самолично видела.

– Дела… – эхом прошелестело по курилке. – Что же теперь будет-то? Как же работать-то теперь?.. Слышь, а у зама акции есть?

И разговор плавно перекинулся на тему: к кому может перейти фирма, случись не вернуться гремучей змеище Волиной живой и невредимой.

Начали с ее дочери, конечно же. Тут же приуныли, сообразив, что та фирму либо говнюку какому-нибудь продаст, либо пропьет, что в принципе одно и то же.

Потом принялись вспоминать возможных наследников. Таковых не находилось. Перекинулись на Лозовского, в пользу которого Марианна могла из великой любви составить завещание. Потом вспомнили про Ксюху, к которой Волина тоже нежность питала. Чуть пошептались о Тамаре Федоровне Чалых, которая тоже может ходить в наследниках, но фирму ей доверять нельзя. Уж лучше дочке непутевой, чем этой неграмотной бабище.

Потом снова имя Ярослава Всеволодовича Лозовского оказалось у всех на устах. Неспроста же, мол, его в милицию забрали. Если он в наследниках, то и на роль подозреваемого первым сгодится.

– Не надоело еще судачить?!

Хрипловатый голос Ксении Минькиной обрушился им на головы, будто бетонная плита. Они ведь только-только снова к дочери Марианны Волиной подступились, пытаясь на нее примерить директорское кресло мамы, как эта рязанская дура выпрыгнула из-за угла, как черт из табакерки.

– А тебе-то что? – огрызнулась Валечка Сметанина. Она с Ксенией не ладила, подозревая ее в доносах начальнице. – Больше всех надо, да? Ну, поговорили да разошлись. А ты прямо корчишь тут из себя… Лучше бы задумалась, как станешь прогинаться перед Аллой Волиной.

– Не стану я перед ней прогинаться, – угрюмо возразила Ксюша, обводя всех пасмурным взглядом. – И никто не станет.

– Почему это? – заинтересовался Коля Савин. – Ты, может, и нет, а нам точно придется.

– Не придется, говорю. Ее труп найден был еще в пятницу. Обкололась наша куколка…

…– Ярослав Всеволодович, я не прошу, не приказываю, я призываю вас во всем сознаться, – бубнил Александр Иванович Давыдов, в миру – Санчес, и с тоской смотрел на настенные часы.

Вот доля проклятая, а! Мало ему загубленной пятницы, а с ней и субботы с воскресеньем, так и понедельник не задался! С самого утра объездил все жилищные конторы. Общался с диспетчерами, паспортистами, потом брал под уздцы дежурных слесарей и в сопровождении понятых и экспертов вскрывал квартиру за квартирой, принадлежащие Волиной. Если в пятницу все их разговоры с коллективом носили полуформальный характер, то теперь наступило время принятия серьезных решений с соответствующими указаниями, скрепленными прокурорской подписью.

Квартиры оказались пустыми. И по поверхностному обследованию экспертов их очень давно никто не посещал. Та квартира, которая располагалась по соседству с фирмой «Октава» и где в последний раз встречался Лозовский с Волиной, тоже оказалась пустой. Ни трупа Марианны, ни следов ее пребывания там обнаружено не было. Зато всем не давал покоя труп ее дочери, найденный домработницей еще в пятницу.

Ну, обкумарилась девица, это рано или поздно непременно с ней случилось бы, чего огород-то городить! Нет же, не прокатывает у высокого руководства такая версия. Не может дочка такой великой женщины, как Марианна Степановна Волина, сдохнуть, как законченный нарик. Это непременно убийство, считало все то же руководство, которое никакого отношения к их ведомству не имело, а значит, и не получало нагоняев за нераскрытые убийства. А что убийство это никогда не станет раскрытым, Санчес до одиннадцати часов понедельника верил. Но вот после одиннадцати ему поступили свеженькие результаты экспертизы, и они-то и заставили его набрать номер мобильного Дмитриева, который на этот момент отирался на фирме «Октава» и пытался разговорить секретаршу Волиной.

– Слышь, Димыч! – зашептал он, будто его кто-то мог подслушать в их же кабинете. – Ты давай бери-ка там за жабры этого героя-любовника да вези его тихонечко сюда.

– Под предлогом? – не сразу понял его Дмитриев.

– Ну, придумай что-нибудь. Скажи, что на опознание или еще чего. Смотри, чтобы не занервничал и по дороге к нам не успел адвокатской бригадой обрасти.

– Да что случилось-то, Саш, можешь толком объяснить? – тут же заволновался Дмитриев, которому Лозовский этот тайно был симпатичен.

Он даже сочувствовал бедному малому, которого зажали в такие тиски мама с дочкой. Конечно, в глубине души Дмитриев понимал, что Лозовский проявил мягкотелость, малодушие. Мог бы послать обеих. Мог бы и уволиться в конце концов. А с другой стороны…

Он ведь очень интеллигентен был – этот парень. Такие обычно на отношения не сразу решаются и на разрыв оных тоже. Каждая из этих женщин могла рвать ему душу, рвать на части, между прочим. Он мог запутаться, мучаться. Почему-то Дмитриеву все именно так и представлялось. И уволиться ему могла Волина не позволить. Либо потом устроить такую травлю по городу, что бедный малый работы дворника не нашел бы. И в то, что Лозовский был примитивным альфонсом, в чем был уверен Саша Давыдов, Андрей не верил.

Он же съехал с квартиры, которую ему подарила Волина? Съехал.

Ключи оставил на столике в прихожей после того, как Марианна, не дав ему возможности объясниться и порвать с ней, убежала? Оставил.

И что самое главное смущало в Лозовском Дмитриева, это то, что он видел его мучения.

Парень явно переживал. Его буквально выворачивало, когда они начинали говорить о Марианне. А может, он любил ее, потому и больно ему было?..

– А может, он убил ее, оттого его и колотит, а, Андрюша? Ты об этом не думал? Что он не закоренелый убийца и переживает после содеянного, я еще могу поверить, но во все остальное… С трудом!

И вот теперь Саша звонил своему другу и уговаривал, не возбуждая подозрений, притащить Лозовского к ним в отделение.

– Привезу, не сомневайся, – проворчал Дмитриев. – Только говори, не томи, что там у тебя?

– А у меня вот что, Андрюша! – потряс в воздухе бумажкой с заключением экспертов Саша, будто тот мог его видеть.

– Что? Что?! Ну!

– У меня есть пальчики, которые принадлежат мужчине.

– И ты решил, что это его пальчики?

– Вот привезешь любовничка, тогда и узнаем.

– А где обнаружены были? В квартире убитой? – сразу сообразил Дмитриев, не просто же так распирало Сашку, не просто так тот задыхался от ликования.

– В ней, милый, в ней, – закивал Давыдов. – Мало того, на голенище сапога убитой отчетливый отпечаток, который не принадлежит домработнице и самой убитой. Так еще и на ящиках, которые вывернутыми в квартире валялись. И на ручке входной двери.

– Он что, идиот совершенный? – с досады Андрей выругался. – Считаешь, он убил, наставил везде отпечатков, чтобы нам легче работалось, и теперь играет в несознанку? Саш, согласись, это нелепица полная. К тому же… Она же обкололась.

– Да, Андрюша, как будто так. Но… – Саша скорчил себе гримасу в стекле книжного шкафа. – Но кайф ей могли и продлить, не так ли? Она могла быть под кайфом, а ей еще вкатили. Так как?

– Разберемся… – ворчливо отозвался Дмитриев и предупредил: – Ты только не гони лошадей, Сашок. А то напрыгнешь на человека сразу…

Он не то чтобы сразу на Лозовского напрыгнул, не то чтобы сразу стал того обвинять в убийстве, которое еще даже экспертизой подтверждено не было, но на мозги принялся капать сразу, прямо без переходов. Только-только Лозовскому пальчики откатали, только пригласили к нему в кабинет, как он тут же начал нудить:

– Ярослав Всеволодович, вам же легче станет, если вы во всем сознаетесь… Облегчите душу, так сказать. Ведь ночей, поди, не спите, размышляя о том, что сотворили. Не спите ведь, нет, Ярослав Всеволодович?

– Сплю прекрасно, – отвечал с достоинством Лозовский, но видно было, что парень перепуган насмерть. – У меня нет повода для угрызений совести. Я никого не убивал, не грабил и размышлениям на тему: тварь ли я дрожащая или человек, поверьте, не предаюсь.

– Отлично, Ярослав Всеволодович, – скалился зубастым ртом Давыдов, мысленно подгоняя экспертов, которые наверняка уже сбегали за пончиками и жрут их с чаем вместо того, чтобы сличать отпечатки. – Отлично, но… У нас есть неоспоримые доказательства того, что в ночь убийства Волиной Аллы вы были у нее на квартире и устроили там настоящий погром. Соседи слышали какой-то скандал под утро. Так что скажете?

– Бред! – фыркнул Лозовский, но побледнел так сильно, что ему, казалось, два мгновения до обморока. – Я не был там! И уж тем более не скандалил с Аллой.

– И не хватали ее за ноги? Так?

Давыдов удовлетворенно хмыкнул, уловив очередную волну испуга, торкнувшую Лозовского.

– С чего это мне хватать ее за ноги? – еле сумел тот выдавить через пару минут.

– Ну… Вам виднее… Может, хотели ее оттащить куда-то. Может, держали ее за ноги, чтобы дозу вкатить лошадиную, после которой она уж точно не очнется. Вы знали, что Алла Волина была наркоманкой со стажем?

– Бред какой-то! – тут уж совершенно непритворно возмутился Ярослав Лозовский и, не удержавшись, постучал себя кулаком по лбу: – Вы в своем уме, что говорите такое? Алла – и наркоманка со стажем! Да Марианна ее скорее сама бы убила, чем позволила ей этим заниматься…

– А раз ей самой не удалось, она попросила вас? – тут же перебил его Давыдов, не переставая совершенно по-шакальи скалиться.

Знал, что оскал его отвратителен. Знал, что до противного делает его схожим с гадким поедателем трупов. Долго отвыкал, чтобы не пугать им знакомых девчонок, да и просто знакомых и их друзей, но вот с преступниками позволял себе так гнусно скалиться. Для устрашения скорее всего.

– Меня никто не просил! – повысил голос Лозовский.

– Ага, вас никто не просил, вы, стало быть, сами решили ее убить, так?

– Ни черта не так! Я никого не убивал! Никого не держал за ноги, никого никуда не тащил, я не убивал, понятно!!!

Лозовский отдышался, поправил галстук, но узла почему-то не ослабил. Может, неряшливости в одежде никогда не допускал, даже в таких крайних случаях? А потом с явным раздражением попросил:

– Знаете, как вас там…

– Александр Иванович, – услужливо подсказал Давыдов.

– Знаете, Александр Иванович, если вы решили меня арестовать, то арестовывайте, но избавьте, бога ради, от этой пародии на допрос!

– Не понял! – оскорбился Саша Давыдов.

А в глубине души тут же посетовал на себя, что, возможно, он где-то перебрал. А ведь Дмитриев его предупреждал.

А он че? Он ничего! Он так, немного поскалился и только. Может, все же перестарался?..

– Что вы тут сидите и ерничаете? К каждому слову цепляетесь, какие-то нелепые домыслы строите. У вас есть факты, свидетельствующие против меня? Предъявите их мне. Нет? Тогда я пошел.

– А вот тут вы, господин Лозовский, ошибаетесь. Никуда вы не пойдете! Я имею полное право задержать вас на трое суток до выяснения обстоятельств, а потом…

– Про потом я знаю, – обреченно вздохнул Лозовский. – Мне надо позвонить.

– Адвокату?

– Нет. – Он немного помялся, потом все же выговорил через силу: – Жене.

– Жене?!

Давыдова будто кто по темечку ударил, так он потрясен был в эту минуту.

Какая, к черту, жена, если Дмитриев утверждал, что Волина и Лозовский были свободными людьми и отношения их ни у кого, кроме дочери, ревности вызвать не могли?! Какая жена, если в паспорте у Ярослава Всеволодовича пусто?

– Она моя гражданская жена, – пояснил тот после его вопроса.

– И давно?

– Нет. Недавно. А что, и это мне в вину может быть вменено?

– Разберемся, – тут же надулся Давыдов, не зная, что сказать в этом случае.

Эх, был бы сейчас в кабинете рядом с ним Андрюха, уверенности бы в нем куда как больше было бы. И не давил бы на его авторитет силой своей интеллигентности этот красавчик в галстуке.

А в чем, собственно, быть ему уверенным? В чем?! В том, что ему, Давыдову Александру Ивановичу, никогда не удастся доказать то, что именно Лозовский убил Аллу Волину? В том, что Давыдов не найдет ни одной прямой улики, свидетельствующей о причастности Лозовского к преступлению? Да пошел он!..

Трудно будет, конечно. Очень трудно, потому как доказать факт насильственной смерти Волиной пока еще не удается. Обкололась, и все тут, стоят на своем эксперты. Ни синяков, ни царапин, ни ссадин, которые могли бы подтверждать ее сопротивление в момент инъекции, на теле нет. Стало быть, что? Стало быть, либо девица сама вкатила себе такой дозняк, либо доверилась кому-то. Подставила руку, поморщилась немного, когда игла вошла в вену, и откинулась в ожидании прихода. А того не ведала, глупая, что с дозой переборщили из злого умысла.

Могло ведь такое быть? Да запросто! И скорее всего так и было. И наверняка это был Лозовский Ярослав, раз его пальцы повсюду в квартире.

– Скажите, а что же вы все-таки искали в ее квартире, Ярослав Всеволодович?

Этот вопрос настиг Лозовского уже у самой двери, к которой его повел конвойный. Ему его уже несколько раз задавал этот странный малый, совсем не похожий на следователя.

Ну что это за манеры, скажите, пожалуйста? Что за оскал? А портки, засаленные от ширинки до коленок! А рубаха клетчатая навыпуск! Разве может быть доверие к такому следователю? Разве может случиться доверительный контакт, когда тебе с первой минуты дали понять, что шансов никаких у тебя, парень, нет и быть не может.

Спрашивает, что он искал в Алкиной квартире? А…

А не его растрепанного ума это дело, вот так вот! Не станет он с ним говорить и тайн своих доверять не станет тоже. Потому что если откроет ее, то на разговоры уже времени не останется. Времени останется лишь на то, чтобы обнять Наташу в комнате для свиданий, принять у нее из рук узелок со сменой белья и бритвенными принадлежностями и отправиться прямиком на этап.

Вот и все, что может случиться с Лозовским, если он только посмеет открыть рот и кое о чем рассказать. Все остальные оправдательные добавления силы иметь не будут. Неубедительными они покажутся всклокоченным следователям в неопрятных рубахах.

А Дмитриев Андрей…

Он ведь одного с этим Давыдовым поля ягода. Он ведь тоже в курсе всего, что сейчас происходило и происходит в этом кабинете. И наверняка под его одобрительное предварительно кивание этот Александр Иванович и скалил угрожающе зубы в сторону Лозовского. Тоже еще хищник! Тьфу на него!.. Адвокат нужен. Срочно нужен хороший адвокат. Надо звонить Наташе и просить ее.

Так, минуточку. А что он ей скажет? А правду, елки-палки! Теперь-то чего миндальничать, раз она такой великолепной оказалась. Щадить теперь некого. Его барышня стряхнула кисею и с себя, и с глаз его тоже.

Надо звонить Наташе…

– Что вы там искали, Ярослав Всеволодович? – повторил Давыдов, видя, что Лозовский замешкался. – Что вы искали в квартире Аллы Волиной?

– Ничего, – твердо выговорил Ярослав, даже не оборачиваясь. – Я ничего не мог искать в ее квартире, потому что я там не был в ту ночь…

Глава 12

Татьяна Суркова задремала совершенно незаметно для себя. До этого момента она все сидела в кресле напротив напольных часов, подаренных ее мамой к их с Сашкой свадебному юбилею, и все следила за минутной стрелкой.

Та будто и не двигалась совершенно, застыв где-то на отметке между цифрой пять и шесть. Даже подумалось, что часы сломались. Мать, она ведь вечно выгадывала на подарках. Наверняка не в приличном месте часы куплены, а где-нибудь на барахолке. Маятник будто бы и болтается туда-сюда, а стрелка на месте стоит как прилепленная. Эта стрелка, видимо, Татьяну и заворожила, усыпила. Голова опустилась к плечу, пристроившись на мягком валике подголовья. Ручки в карманах халата расслабленно распустили пальцы, до того судорожно сжатые в кулаки. Коленки разъехались в разные стороны. И она будто бы даже всхрапнула немного. Кажется, даже вздрогнула от собственного храпа. Тут же встряхнулась, поморгала, удивляясь тому, что в комнате горит свет. Она спит, сидя в кресле, а на часах-то уже половина второго ночи. Хотела вроде подняться, но тут же снова испуганно вжалась обратно в кресло.

Господи! Господи, да что же это?! Второй час ночи, а… а Сашка-то еще не вернулся, значит, да?! Он бы не прошел мимо нее в спальню, не разбудив. Как бы они ни собачились между собой, он не оставил бы жену сидеть, скукожившись в неудобной позе, в кресле. Непременно ткнул бы в бок кулачищем и отослал в кровать.

А он не разбудил ведь, подумалось Татьяне сквозь разбухающий в груди страх. Не разбудил, не накричал. Он, получается, не пришел еще, да? Не вернулся? Время полвторого ночи, а его все нет, да?

– Господи, господи, господи, да что же это?!

Татьяна выбиралась из кресла, как из глубокой ямы. На обмякших ногах дошла до входной двери, подергала ее, приложила ухо. Заперто, тихо. Потом обошла всю квартиру. Никого!

Детей она намеренно оставила у матери. Потому что не хотели они с Сашей обсуждать успех их операции, когда он вернется. Не хотели деньги считать, а их должно было быть много. Они будто бы и спят всегда, дети-то, а потом вдруг, раз – и в самый неподходящий момент им в туалет припрет, или попить, или сны вдруг им страшные сниться начинают. Один раз их с Сашкой в гостиной на диване чуть не застукали. Еле муж успел с нее соскочить…

Деньги! Сашка должен был принести очень много денег! И должен был вернуться уже к одиннадцати, а его все нет. Где же он, господи?! Неужели случилось что-то?!

Татьяна с громким судорожным всхлипом осела на край супружеской кровати. Посидела, всматриваясь в темноту, не мигая. Потом влезла на середину кровати, подбила под спину подушки, натянула одеяло до подбородка и, сотрясаясь всем телом, начала соображать.

В сообразительности ей отказать было сложно всегда. Это даже Сашка признавал. И это, кажется, было единственным ее достоинством, которое он соглашался признать.

– Ты, Тань, как скажешь иногда!.. – частенько с восхищением выдыхал он. – Я бы в жизни до такого не додумался…

Он и в этот раз не додумался. Это она все, она!

– Господи, прости меня! Прости мне алчность мою, господи! – прошептала Татьяна и заплакала.

С Сашкой случилась беда, это ясно. У него ничего не получилось – у этого простоватого олуха, который и горазд был только брехать с ней. А как до серьезных дел, так он оказывался жидковат в кости. Не мог договориться ни со слесарями насчет замены батарей отопления, ни со сволочью этой, которую они придумали, как на деньги раскрутить. Она придумала, а ему реализовать ее замысел следовало. Не получилось, стало быть. Не обернулся их шантаж золотым дождем, бедой обернулся.

А что беда с ее мужем приключилась, она теперь уже не сомневалась. Не просто же так все внутри у нее будто вымерзло. Не просто так она ни самого сердца, ни теплых толчков его не чувствует.

Беда…

– Что делать-то теперь, господи? Что же делать?

А делать-то что-то нужно было незамедлительно. Как-то действовать, что-то предпринимать. Матери там позвонить, может быть. Или в милицию. Сообщить им о том…

А о чем, кстати, она сообщать станет, а? О том, что собрались шантажировать честного, возможно, человека? О том, что запросили с него баснословную сумму денег за их молчание? И даже не за молчание, а за необнародование секретных материалов.

Кажется, фильм еще такой был: «Секретные материалы». Два главных героя с кем-то постоянно боролись, слизь какую-то инопланетную уничтожали или демонов. Но вроде бы все во имя добра.

В их с Сашкой замыслах добра не было. Их задушила вечная нехватка денег, и она же толкнула на самое настоящее преступление. Конечно, преступление, а что же еще? Шантажистов, кажется, тоже судят. И сроки назначают, кажется, довольно-таки приличные. Потому что шантаж – это всегда сокрытие преступной информации от представителей власти, то есть от милиции. А если ты скрыл эту информацию, да еще решил при этом на ней заработать – значит, ты такой же соучастник преступления.

И вот как тут было звонить в милицию? Как?!

Ну, позвонит она и что скажет?

Примерно так, да: Сашка Сурков – начальник охраны фирмы «Октава» – выкрал диски с записями камер наблюдения и пытался на этих дисках очень хорошо заработать. Он договорился о сумме вознаграждения за собственное молчание. Договорился о встрече, ушел на нее, но со встречи так и не вернулся.

Разыщите теперь его, дорогая милиция! Разыщите и того человека, которого пытались шантажировать! И…

А вот черта с два! Она сама его потом разыщет. Сама! Но сделает все очень ловко, очень тонко и очень грамотно. Не то что ее Сашка. Он попался, а она ни за что не попадется.

И милицию никакую привлекать она не станет. Смысл? Какой смысл в том, что найдут человека, который, возможно, убил ее мужа? Посадят его, а ей как жить потом с двумя детьми на руках? Копейки считать и носом в подушку хлюпать?

Нет уж! Пускай эта сволочь на свободе остается и платит, платит, платит всю оставшуюся жизнь за свою свободу. А уж она – Татьяна Суркова – постарается, чтобы свобода эта очень дорогой для него оказалась. У нее получится, она сумеет…

Глава 13

Будильник пищал долго и нудно, пока не захрипел, издыхая. Еще неделю назад собиралась поменять батарейку, да все забывала.

Нет, неправильно, не забывала. Она все оттягивала до понедельника, точнее, до воскресного вечера, решив, что на выходных ей будильник ни к чему, а вот с понедельника понадобится, тогда уж и поменяет. А тут как нахлынуло, как начала случаться беда за бедой. Да ладно бы в ее жизни, не обидно было бы. А то все с семейством ее начальницы. Сначала сама Марианна – гадина проклятая, пропала куда-то, потом ее дочка с копыт навернулась. Хрен бы с ними с обеими, не велика печаль, если бы не арестовали за эти все дела ее мечту вожделенную – Ярика Лозовского.

Как же она переживала! Как ругала этого пронырливого молодого следователя, который все улыбки направо и налево расточал, а у самого глазки противненькие такие, въедливые. Будто не смотрит, а коловоротом душу тебе высверливает. Ее вот лично проточил до самых пяток. Все сюсюкал и сюсюкал, а потом как брякнет:

– А скажите, Ксения, Марианна Волина к вам накануне исчезновения не заходила?

Она даже не поняла, куда он клонит. Не поняла, о чем хочет узнать. Потому что все мысли ее на тот момент Яриком Лозовским были заняты.

Ее не просто распирало от желания увидеть его, ей все конечности сотрясало от долгожданного предвкушения – увидеть и понять по его глазам: переживает он исчезновение своей любовницы или счастлив, что она исчезла. И тут этот урод со своими вопросами!

– Простите, что вы спросили? – невинно похлопала ресницами Ксения Минькина, упустив за запретными мечтаниями нить разговора.

– Я спросил, Марианна Степановна Волина не заходила к вам накануне исчезновения? – повторил Дмитриев и снова улыбнулся.

Он все время улыбался – этот отвратительный, дотошный мент. Все время ходил будто бы вокруг да около, да только Ксюша не была дурочкой, коей ее здесь все считали. Она кое-какой опыт из своего отрочества в юность вынесла. Опыт по общению с представителями органов власти.

Им тогда с подругой по тринадцать лет было, когда они опились пива на балу осени да начали сбивать обрезком трубы замок на торговой палатке, которая располагалась на углу их дома. Им, глупым, и не понять было потом, откуда милиции понаехало. Почему их в «воронок» сажают. И с чего родители потом за ними в отделение милиции в слезах приехали. Когда наутро протрезвели, проспавшись, им все и объяснили. Им бы с подругой ужаснуться, а они тут же начали истории придумывать одну красочнее другой. Долго думали, очень долго. Целый день с похмелья, когда головы и без того трещали. А потом еще полдня. Наконец придумали. Решили сказать, что подрались между собой и одна из них трубу схватила. Но спьяну промахнулась и задела по замку, вот сигнализация и сработала.

Ох, как их потом в инспекции по делам несовершеннолетних перезрелая незамужняя девица пытала! Ох, как мозги им выкручивала, как пыталась обмануть, что будто бы одна начала валить на другую.

Не признались они ведь! Твердо стояли на своем, хотя и посомневаться пришлось друг в друге.

– Твердые орешки, – хмыкнул потом какой-то седовласый дядька, который при их разговоре с инспекторшей присутствовал. – Далеко пойдете, барышни, если скоро не сядете…

Сесть они не сели, но урок отрочества запомнили навсегда: ментам верить ни в коем случае нельзя и никогда не вестись на их уловки, ужимки и улыбки. Потому и не верила она в искренность Дмитриева Андрея, дружелюбно вроде бы на нее поглядывающего.

– Куда ко мне? – решила Ксюша включить дурочку. – В приемную?

– Нет, не в приемную, – покачал головой терпеливый следователь. – А домой. Домой она к вам в тот вечер не заходила?

– Шутите?!

Край губы у нее нервно дернулся. Проклятая застарелая простуда, чуть не парализовавшая ей половину лица. Вроде бы залечила, вроде бы обошлось, но всякий раз, когда нервничала или напрягалась, краешек рта начинало подергивать и тянуть в сторону.

– Какие уж тут шутки!

– А с чего это ей ко мне в дом приходить?

– Ну, во-первых, это не ваш дом, а ее как будто бы, – с холодком уточнил Дмитриев, нацелившись в нее простым карандашом. – И прийти она туда могла в любое время, не так ли?

– Ну… Могла, наверное, но не приходила. Во всяком случае, всегда предупреждала о своем приходе. – Ей сделалось неуютно от ледяной струйки, побежавшей между лопатками.

– В тот вечер, не предупредив, пришла? – ввернул Дмитриев, уставившись на нее так, что она готова была разораться от тихого бешенства.

– Не предупреждала и не приходила! – с трудом выдержала она пытку его проницательностью.

– Да?.. Странно.

Почему он так сказал? Почему?!

Разве Волину мог кто-то видеть в ту ночь возле дома, ставшего их общей собственностью? Разве мог кто-то вообще что-то видеть? Темнота же была такая, что в паре метров ничего не разглядеть было. Как на счастливый случай, ни один фонарь во дворе в ту ночь не горел. И тут вдруг…

– Что же тут странного? – окликнула она Дмитриева, потому что тот надолго задумался, поигрывая карандашом, а в ее сторону нехорошо так смотрел, как будто мимо.

– Странно то, что она собиралась вас навестить той ночью.

– Да? Зачем?

Ксюше вдруг правда стало интересно, знает мент правду или так, на понт ее берет?

Именно такими словами они с подругой обменивались, когда обсуждали свою незавидную участь. И представляли себя при этом взрослыми и бывалыми. Тайком от родителей покуривали за сараем «Приму», которую стянули у деда подружки. Сплевывали противный липкий табак и рассуждали, рассуждали о «ментах-собаках», клеящих им статью.

– Не знаю, зачем вы были ей нужны, Ксения. Вам, наверное, виднее, но… – Дмитриев покосился на ее обчекрыженную челку. – Но то, что она непременно хотела с вами увидеться, это точно. И даже такси поймала, чтобы поехать к вам. Так не заезжала?

– Нет, – совершенно правдиво соврала Ксюша Минькина. – Не заезжала и не заходила. И даже не звонила.

Про визит и про звонок она не соврала. Волина и в самом деле ей не звонила той ночью. И зайти к ней домой не успела. А вот про все остальное…

Она ведь не может ни в чем быть уверенной, так ведь? Так. Она ведь не может делиться своими соображениями со всеми подряд, так? Так. Ни со всеми подряд, ни тем более с милицией. Этим только повод дай в человеке усомниться. Только на мысль наведи о своей причастности все равно к чему. Тут же запрыгнут на шею и станут в бока пинать, подгоняя поближе к скамье подсудимых.

Этой скамьей подсудимых им с подругой та перезрелая незамужняя испекторша все мозги проклевала. Не столько тюрьмой или колонией там грозила, сколько этой скамьей. Ксюше потом эта скамья сколько раз в кошмарах снилась, представляясь длинной узкой лавкой, утыканной гвоздями.

Нет уж! Она от откровений воздержится. Пускай сами, если хотят, разыскивают, допрашивают, беседуют, смачно улыбаясь прямо в рот собеседнику. Она станет молчать. Потому как сказать ей было нечего… особо.

– Раз сказать вам мне особо нечего, тогда до свидания, – простился с ней Дмитриев, указав на дверь кабинета.

Ксюша вышла вон, затворила тихонько за собой дверь, нашла взглядом притихшую в ожидании своей очереди Тамару Федоровну Чалых. Улыбнулась ей одними губами и, не подходя к ней при всех, пошла к выходу.

Тамара нагнала ее уже возле дежурной части. Ксюша успела перед зеркалом натянуть чуть ниже бровей шапочку.

Вот ведь ведьма, заставила челку обстричь! Теперь как хочешь, так шапку и прилаживай. С челкой-то было удобнее, а теперь, с голым лбом, приходилось натягивать шапку на самые глаза.

– Ксения, погоди.

Тамара двигалась скоро и шумно. Громко топали ее крупные ноги, обутые в модные сапоги на толстых высоких каблуках. С визгливым шуршанием разлетался в разные стороны тяжелый шелк ее замысловатых одежд. То ли в платье сложного покроя, то ли в юбку и жакет было задрапировано ее полное тело, Ксюша даже не разобрала.

– Да, Тамара Федоровна, – она кротко улыбнулась бронтозавру, как за глаза называла ее с Сашкой Сурковым.

Кротость проявить не мешало. Вдруг у Чалых где-нибудь в загашнике окажется контрольный пакет акций, которые та потихоньку скупала под носом у своей подруги. И Тамара Федоровна погодит еще немного, поскромничает, пока идет следствие, а потом возьмет и объявит себя хозяйкой. Как это может произойти, Ксюша плохо себе представляла, но знала, что так очень часто случается с кем-то другим. Почему не могло случиться с Волиной? Тем более что она это заслужила, и уже давно!

– О чем тебя спрашивал этот парень? Все про Марину с ее дочкой, да?

Тамара скорбно поджимала губы, хрустела толстыми пальцами, будто и правда всерьез переживала за подругу и за смерть ее дочери. Но Ксюша почему-то была уверена, что все это ложь. И скорбь ее неубедительно выглядела, и про Алку Тамара Федоровна сколько раз гадости тайком от Марианны говорила. И что дура набитая, и что набалованная сверх всякой меры, и что на наркотики прочно подсела, и что деньги из матери бесстыдно тянет.

Если подругу так любила, так пеклась и переживала за нее, зачем тогда на суд божий все о ее дочери выносила, а?..

– Про Аллу почти не спрашивал. Все о Марианне Степановне, все о ней. О ней все вопросы. – Ксюша вздохнула и глянула исподлобья на Тамару Федоровну. – С чего-то решил, что Марианна Степановна должна была в ту ночь…

– Это в которую? – забеспокоилась Тамара, перебив ее.

– В ту ночь, после которой она пропала, – терпеливо пояснила Ксюша, не фыркать же было в лицо своей возможной следующей руководительнице. – С чего-то решил, что она в ту ночь ко мне собиралась! Чудной!

– А она не была у тебя? – вдруг снова перебила ее Тамара.

– Не-ет, а почему должна была? У нас не было принято, чтобы она по ночам ко мне в гости приходила.

– Да и у нас не было принято, а вот ко мне она в ту ночь пришла! – рассердилась вдруг Тамара Федоровна Чалых.

– Да вы что! – ахнула Ксюша, глянув на Чалых с любопытством. – А чего приходила?

– Все на жизнь жаловалась да на Лозовского своего.

– А на него что?

Ай да новость! Ай, упоительна как, как долгожданна!

– Как что?! А будто ты не знаешь! – недоверчиво покосилась на секретаршу Тамара. – Он же расстаться с ней решил.

– Да вы что?! – В голову ударила такая волна радости, что глаза невольно заслезились. – Да неужели правда? Как же он осмелился-то? А квартира в центре? Как же…

– А, это только ты в квартирном рабстве у Маринки ходила, Ярославу-то что? Он и у родителей мог пожить, и давно мог скопить себе на жилье, если не дурак. А он не дурак, так ведь?

– Не дурак, – согласилась Ксюша, больно задетая словами о квартирном рабстве.

Тоже еще, независимая нашлась! Сама-то забыла, как крошки со стола Волиной подбирала? Забыла, как подобострастно скалилась, когда та ей деньги на квартиру дала? В квартирном рабстве! А сама-то не в нем жила? Отрабатывать бы стала до последних дней, не пропади теперь Марианна.

Кстати, как ведь вовремя для всех она пропала! Как услужила всем…

– Так вот болтают, что Ярослав себе где-то на окраине близ набережной небольшой домик купил и будто бы бабу туда приволок, – пробубнила Тамара, поправляя вздувшуюся китовой губой шелковую складку на груди.

– Какую бабу?! – шепнула едва слышно Ксюша и, чтобы, не дай бог, не упасть, привалилась спиной к колонне возле дежурной части. – А как же Марианна Степановна?

Странно, но ее бестелесный шепот Тамара услыхала. Хмыкнула самодовольно и погрозила ей пальцем:

– Чего это ты побледнела, Ксюха, а? Тоже, что ли, в Ярика втюрилась? Ох и дуры бабы, ох и дуры! А как же Сурков? У тебя же с ним лавстори. С одним, стало быть, спишь, по второму страдаешь… А Маринке и невдомек, как многим она дорогу перепахала своим старческим любовным интересом. Алла – раз, гражданская жена Лозовского – два, ты, получается, – три. А если по отделам пошерстить, тоже с десяток наберется. Ох и дуры вы, девки! Ладно, пошла я к Дмитриеву. А ты давай на работу, а то там совершенная анархия. Того и гляди начнут воровать. Глаз да глаз за вами…

Тамара, снова подняв шуршащий вихрь из своих шелковых одежд, пошла обратно к кабинету Дмитриева, а Ксюша еле удержалась, чтобы на пол не осесть.

Стало быть, ее подозрения насчет Тамары Федоровны Чалых не беспочвенны. Ишь, каким распорядительным тоном велела ей на работу двигать. Глаз да глаз за ними. А за ней? За ней, что ли, смотреть не надо? Ксюша – она ведь молчит и не болтает особо. Никому ведь, даже Сашке Суркову не рассказала, как запустила до приезда работников прокуратуры в кабинет к Волиной Тамару и оставила там минут на пять одну. А когда та выходила, пиджак у нее на груди топорщился пуще прежнего. С какой такой стати? Грудь, что ли, расперло от расстройства?

Ксюша потом после нее нос в сейф сунула и поняла, что Тамара Федоровна сдернула одну пачку с ровной стопки денежных купюр. Она же самолично их пересчитала, прежде чем запускать туда кого-то.

А Ярослав! Как же он мог?! Как он мог предавать сразу такое количество женщин? Сначала Марианна, потом ее дочь, следом она – Ксюша. Разве он не догадывался, что она влюблена в него? Разве не понимал, что она грезит им, с его именем на губах засыпает и что на все ради него готова. Он ведь не мог не догадываться, не мог! И если раньше она, может, и не проявляла себя никак, то после исчезновения Марианны она же буквально прохода ему не давала!

Она первой предупредила его об опасности, велела не приезжать на работу. А он самоуверенно явился. Потом ходила за ним всюду, учила, что надо говорить, а что нет. Потому что присутствовала почти на всех обсуждениях, состоявшихся в местных курилках. Он снова пренебрег ее советами. Результат не заставил себя долго ждать – Лозовского арестовали. А она ведь могла бы спасти его, могла! Могла бы сказать, что в ту ночь он был у нее. Что они до утра пробыли…

Так, а теперь медленно и рассудительно, одернула себя Ксения.

До какого утра, если у него вдруг, оказывается, какая-то гражданская жена имеется?! Кто же такая-то? Откуда взялась? Надо срочно навести о ней справки. А заодно и новый адрес Лозовского пробить. Когда же это он успел с квартирки-то съехать? Марианна знала или нет?..

Вопреки предсказаниям Тамары Федоровны на фирме все шло как обычно. Охрана, по обыкновению своему, смотрела на всех входящих с ленивой угрозой в отупевших от безделья глазах.

Бухгалтерия готовила отчет за минувший месяц и переругивалась сквозь распахнутые настежь двери с коммерческой службой.

Заместитель Волиной метался из кабинета в кабинет с таким деловито-запаренным видом, что Ксюше тут же захотелось его прижать к груди и позволить на ней поплакать. Жалеть зам себя мог с упоением и до бесконечности. Теперь-то жалел, поди, с особой остротой.

Валечка Сметанина, как всегда, отиралась в курилке с программистами, обсуждая какую-то очередную коллекцию одежды от новоявленной знаменитости.

Одним словом, жизнь с исчезновением Марианны и арестом Лозовского не остановилась. Она продолжала, пускай и не с такой интенсивностью, но все же кипеть.

Ксюша прошла в приемную. Стянула с себя шапку, поморщилась, увидев собственное отражение в зеркале. Убрала одежду в шкаф и начала тщательно причесываться. Одна самая широкая прядь – на спину, две другие – ровной волной по бокам. Челку…

Ох, уж эта челка. Выстригли ее почти до основания, и она теперь щетинится в разные стороны, делая Ксюшу похожей на ободранного ежика.

И чем Марианне та прическа не угодила? Прицепилась: подстриги да стриги. Не под то настроение, что ли, Ксюша ей попала? Алка тут еще приперлась к ней в то самое утро. Нервы наверняка намотала.

Насколько успела подслушать Ксюша, дочка снова просила у мамки денег. И просила очень много. Зачем ей было столько, раз жить не собиралась? На наркотики? Вряд ли. У Марианны аж голос вибрировал, когда она интересовалась у Аллы, не задумала ли та полгорода скупить на запрашиваемую сумму?

Успела она дать ей денег или нет? И если успела, то куда они подевались? По слухам, домработница никаких денег в ее квартире не нашла. Будто там отродясь крупных сумм не было.

Хотя ведь запросто могла и стащить под шумок-то. Мать пропала, дочь мертва. Кто станет свидетельствовать, что деньги были? Никто. Одна Ксюша и знает, что Алке деньги были нужны. А на что же, кстати? Может, опять в историю какую-нибудь поганую влипла эта длинноногая красавица, вклинившаяся между собственной матерью и Лозовским?

В том, что только Алла виновата в грехопадении Лозовского, Ксюша не сомневалась. Ярослав никогда не опустился бы до этого сам. Она спровоцировала. Она сколько раз заигрывала с ним в приемной прямо на Ксюшиных глазах. Только что на стол перед ним не ложилась, шалава!..

Куда же она влипла-то так, что ее убили? Ярослав ее убить не мог, менты перемудрили, арестовав его. А Марианна? Могла Марианна убить собственную дочь?

От мысли этой, посетившей ее так внезапно, Ксюша просто остолбенела, застыв с расческой в руках.

А почему, собственно, нет? Если Лозовский с ней с вечера рассорился, решив ее бросить, то Волина должна была быть в ярости. Она прется сначала к своей подруге, потом…

Ну, это не важно, куда потом. Но закончить свои ночные блуждания по городу она запросто могла у дочери. Они могли поссориться и…

– Нет, не могли, – кисло улыбнулась Ксюша.

Марианна если и могла убить Аллу, то только в горячке. А на трупе ни единого синяка, ни единой царапины. Передозировка, сказали ей по секрету в кабинете заместителя Волиной. Что же получается, что Марианна хладнокровно закатала рукав свитера, затянула жгут выше локтя и…

Нет, Марианна, какой бы жестокой сукой она ни была, не смогла бы этого сделать. Это сделал кто-то еще, если не сама Алла – просто для того, чтобы досадить матери. Она могла ведь. Она ведь дурой была законченной. И сколько раз выкидывала коленца, от которых у Марианны левое веко едва заметно дергаться начинало. То на самое дно скатится, поселившись у бомжей, то, наоборот, к губернатору на дачу начинала ездить, поражая всех дороговизной своих нарядов.

А все для чего? Для того чтобы матери досадить, потому как дядя губернатор сделал маме предложение руки и сердца. А маме было плевать, она этого дядю не любила вовсе. И дочкины поползновения она оставила без внимания, посоветовав лишь последить за своими манерами и не становиться посмешищем всего города и всей городской управы.

Но все это касалось человека, к которому Марианна была равнодушна, а вот Ярослава она любила. И если она узнала об их романе, да еще тогда, когда Ярослав ее надумал бросить, можно себе представить, в какую ярость она впала!

Так она узнала или нет?

Ксюша задумчиво постучала тыльной стороной массажной щетки себе по щеке.

На фирме Марианне никто не посмел бы сказать, никто! Попал бы под такой каток, что костей не собрал бы и не откашлялся до конца дней своих. И не знала она до вечера четверга, это точно. Иначе утром бы Алку за волосы оттаскала прямо в кабинете. А она с ней вполне мирно простилась. Вечером у нее состоялось свидание с Лозовским, на котором он от нее отказался. И вот после этого-то все и началось.

Марианна начала метаться по городу в поисках правды. Была у Тамары, наверняка была у дочери, потом…

А, не важно.

И кто же из них мог рассказать ей о романе Лозовского с Аллой? Может, он сам? Вряд ли. Он не такой дурак.

Алла? Тоже вряд ли. Она должна была понимать, что мать после этого ей не то что денег, житья не даст.

Тамара? А вот она могла. Запросто могла. Она же ненавидела Марианну наравне со всеми, если не больше. Как же! Вместе росли, вместе влюблялись, а потом у одной – все, а вторая крошки со стола подбирает. Да еще каждый день слышит напоминание об этом.

Ну да, могла, конечно, рассказать, тем более что сама Ксюше призналась, что Марианна у нее была той ночью. Куда вот только потом подеваться могла? Куда?!

Ксюша убрала щетку в сумочку, прошла на свое рабочее место, включила компьютер, положила локти на стол и тут же, сама того не ожидая, по отработанной давно привычке быстро глянула на двери кабинета Волиной, будто ее вот-вот должны были туда вызвать. Надавать нагоняев, потом заданий, с которыми она быстро справится. Потом, под конец рабочего дня, скупо похвалить.

То ведь было делом чести – заработать благосклонную улыбку Марианны, оттого все и старались и копытом землю рыли.

– А ведь точно, – прошептала Ксюша, разворачиваясь к окну и с тоской отслеживая полет съежившегося кленового листа, оторванного ветром от почти опустевшей ветки. – А ведь плохо без нее!

Неужели она и правда заскучала без Волиной? Неужели ей и впрямь не хватает ее? Почему же? С чего?! Радоваться же была должна, никто теперь ее не то что подстричься, умыться не заставит. В квартире она теперь полновластная хозяйка, а это ведь ого-го чего стоило по теперешним временам. Пускай не собственница, но ведь прописана. Дружить, любить, ненавидеть она теперь вольна, кого захочет. И в выходные она может пойти попить пива в паб неподалеку. Раньше не могла. Если бы Марианна узнала, что ее секретарша посещает заведения подобного рода, а то еще чего хуже – заподозрила бы, что Ксюша любит пиво, сгноила бы без суда и следствия. И… Лозовского она может теперь любить без зазрения совести. Вот как выйдет он из тюремных застенков, так и сможет.

Господи, ну отчего же так противно-то на душе?! С чего так муторно?!

Подумаешь, четыре стены у нее теперь есть, так могла бы в любой момент к родителям вернуться. Что он ей, город этот? Разве стал для нее родным, разве стали люди, населяющие его, ей ближе? Разве могла бы она именно теперь ткнуть в кого-то пальцем и сказать: вот он – тот человек, с которым она готова прожить остаток жизни, а Марианна ей не велела прежде? Да не было такого человека, не было! И даже Лозовский был не из их числа. Да, он нравился ей, очень сильно нравился. Даже в какой-то момент она сочла, что влюблена в него, но…

Но не смогли бы они вместе прожить больше трех дней, не смогли бы. Слишком мягким он был для нее, слишком податливым. Как сказала бы Марианна: интеллигентно неуравновешенным. Ксюша как-то подслушала. Это Марианна как-то Лозовскому прямо в лицо и сказала:

– Ты, Ярик, очень хороший! Очень! Но ты интеллигентно неуравновешенный! Ты не подлый, нет, но ты то ли не определился до конца, чего хочешь в этой жизни, оттого тебя так и швыряет по ней. То ли боишься любого и каждого обидеть, оттого и покорствуешь там, где не надо молчать…

Ксюша тоже умела молчать, но ее молчание имело совершенно другую окраску. Ее покорное молчание было верным проводником к цели, поставленной ею перед собой очень давно, еще тогда, когда они с подругой давились дешевым табаком, вдыхаемым вместе с дымом из ворованных сигарет.

И Саша Сурков. Он ведь не был тем мужчиной, о котором она могла бы мечтать, из-за которого могла не спать ночами и из-за которого пошла бы на костер, подожженный властной рукой Марианны Волиной. Нет, с Сурковым она тоже не хотела бы состариться.

А что касается дружбы, то тут снова Марианна Степановна была права, без конца повторяя, что лучшая подружка – это подушка. Никому, мол, доверять нельзя. Как бы ни был с тобой честен и порядочен твой друг, всегда надо помнить, что это не навсегда, рано или поздно он все равно тебя предаст.

Не подтверждение ли ее словам бесславный конец Ксюшиной дружбы со школьной подругой? Кто бы мог ожидать, что та переспит с Ксюшиным парнем, и всего-то из любопытства, а не чувств горячих ради.

Что же получается-то? Что?! Марианна всегда и во всем была права, так, что ли?

Получается, что так. Она пыталась всех учить, а многим это не нравилось. Она иногда напоминала зарвавшимся и забывчивым о помощи, которую когда-то им оказала, а они считали это упреком.

Закончив корректировать собственную несостоявшуюся счастливую жизнь, она стала циничной, но ведь совсем не бессердечной. И ей, так же как и многим другим, нелегко было выживать в этом мире. Он так же был беспощаден к ней, как и ко всем прочим. Сил, может, у нее было побольше, выдержка посильнее, а в остальном-то…

– Все, как у всех, – прошептала Ксюша с необъяснимой горечью и тут же спросила у себя, спохватившись: – Тебе ее жалко, дурочка?.. Тебе ее жалко…

И в самом деле, ей, оказывается, было жалко Марианну.

Особенно теперь, когда не стало ее дочери.

Когда ее любимый мужчина после того, как решил ее бросить, был арестован по подозрению в убийстве. Когда близкая подруга, как на новогоднем маскараде, меняла на своей упитанной физиономии маску за маской. То скорбными складками опустятся уголки ее глаз и губ, а то деловитостью и властью обжигает всех вокруг ее взгляд.

И когда ее заместитель – тот самый рохля-заместитель, – не способный самостоятельно принять ни единого решения и нещадно потеющий всякий раз, когда надо было встречаться с клиентами, вдруг зауважал себя и начал покрикивать на подчиненных.

– Эх, Марианна Степановна, Марианна Степановна, могла ли ты предположить, что все так здесь без тебя будет?

– С кем разговариваем?

Дверь приемной без особых церемоний была отброшена к стене, чего никогда бы не случилось при Марианне Степановне, и в приемную ввалилась Валечка Сметанина.

– Ни с кем.

Ксюша качнула головой, незаметно задвинула ящик стола, в который прятала общую фотографию новогодней вечеринки, где Марианна в костюме Снежной королевы раздавала своим подчиненным подарки.

– А-а, я уж думала, тут привидение поселилось! – Валечка одернула вызывающе короткую кофточку, открывающую совершенный пупок и поясницу с татуировкой.

– Чье? – Ксюша деловито защелкала по клавиатуре, хотя работы ей никто пока не давал. – Чье привидение?

– Как чье? – Валечка глянула на нее как на дурочку, обернувшись от зеркала, в котором рассматривала карандашный контур своих губ. – Либо змеищи, либо дочки ее!

– Ты о чем, Валентина? О каком привидении? Никто Волину не видел мертвой. – Ксюша поморщилась. – Чего городишь, не пойму!

– Думаешь, это она дочку убила, а теперь скрывается? – хмыкнула Валечка, подергала кофточку на плечах, поднимая ее еще выше поясницы. – Я сначала тоже так думала. А теперь…

– А теперь что? – рассеянно переспросила Ксюша.

Новостям из курилки она не верила уже неделю. Болтали все подряд, а правды в том не было ни на грош. Она ведь только что с допроса, который Дмитриев именовал беседой. Так он даже не намекнул, что им что-то известно. Озадачен так же, если не сильнее, чем в первый день исчезновения Марианны.

– А теперь даже не знаю, что и думать, – откликнулась Сметанина, взбивая волосы.

– А ты не думай, и станет проще, – посоветовала Ксюша, больше всего желая теперь, чтобы Валечка как можно скорее ушла.

– Не будешь тут думать, как же! – фыркнула та и, отпрыгнув от зеркала, без разрешения взгромоздилась на край Ксюшиного стола. – Ты что, последних новостей не слыхала?

– Которых? – насторожилась Ксюша.

– Прикидываешься?

– Нет. А что снова случилось? – Тут вот она забеспокоилась, хотя и старательно оберегала себя от офисных сплетен.

– Так Суркова машина сбила! Ты че, совсем, да?! – Валечка схватила с конфетницы грильяж в тонкой шуршащей обертке и покрутила им у виска. – Трахалась с ним, трахалась, а теперь совершенно не в теме, да?

– К-какого Суркова? – спросила Ксюша по инерции, совершенно не разобравшись, не поняв, не осмыслив, о чем болтает местная сплетница Валечка Сметанина.

– Какого Суркова! Молодец, как же! Ничего не скажешь… – Она вдруг прищурилась с подозрением, завалившись на бок на столе и почти улегшись к Ксюше на клавиатуру. – Слушай!.. А может, это ты всех того, а?! Я тут тебе секреты раскрываю, а она!..

Валечка внезапно посерьезнела, спрыгнула со стола, одернула коротенькую кофточку, которую одергивай не одергивай – толку никакого, и пошла твердым шагом к выходу из приемной.

– Валя! Валя, подожди! – переполошилась Ксюша. Она начинала понемногу осознавать, что что-то не так, что снова случилось что-то ужасное, и на этот раз с тем, кто не так давно был ей достаточно близок. – Что с Сашей?! Ты ведь про Суркова только что говорила?!

– Говорила, – кивнула Сметанина, притормаживая у двери. – Что с того? Ты дурака включаешь и знать ничего не желаешь. А Сашку-то наверняка убили.

– Этого не может быть! – Ксюша нервно дернула губами, пытаясь улыбнуться. – Ты злая, Валька! И ты все врешь!

– Это ты все и всем врешь, дура! – внезапно разозлилась до того момента вежливая Валечка. – Сама спала с Сурковым, а Марианне врала, что у тебя нет никого! Сама ненавидела ее и тут же улыбалась. Спала с Сурковым, а по Лозовскому слюни пускала. Скажи, что это неправда, Ксюша, скажи!

– А… А кто по нему слюни не пускал, Валь? Кто? Ткни в того пальцем, и я не поверю. Он хороший был, Ярик-то.

– А почему был? – вдруг не на шутку перепугалась Валечка. – Ты что же, и его задумала похоронить?

– А я никого не хоронила, – возразила Ксюша со слабым протестом.

Валечка вернулась снова к секретарскому столу. Постояла, уперев кулаки в голые бока, потом, изящно взмахнув рукой, ткнула пальцем Ксюше в грудь и прошипела:

– Если хочешь знать, то я во всем этом вижу твое участие.

– То есть? – опешила Ксюша. – Поясни.

– И поясню! – затарахтела Сметанина без остановки. – Я думаю, это ты убила Марианну Волину и ее дочь. Очень умело подставила дурачка Лозовского. Ты умная, хитрая! Ты сразу поняла, что он – интеллигент в маминой кофте…

– Почему в маминой? – перебила ее Ксюша, сжимая виски руками.

Ей не так страшно было все это слышать теперь от Валечки, как страшно было в ее словах находить подтверждение тому, о чем она все эти дни думала.

Она ведь думала точно так же! Что все именно так подумают, как Валечка теперь говорила!

Кто выигрывал от смерти Волиной, кроме нее? Дочь. Но дочь мертва. Кто остается? Лозовский, возможно. Но Лозовский в тюрьме. Кто еще? Она и Тамара! Но Тамара не в счет. У той квартира давно в собственности. А с Ксюшей история другая. Ей ведь теперь достается квартира.

Кому-то станет смешно. Кто-то расхохочется, сказав, что за такую мелочь не убивают. На кону не миллионы, но…

Но Дмитриев и его странноватого вида напарник наверняка станут думать по-другому. Они наверняка сочтут этот мотив вполне объективным и очень скоренько поменяют Ксюшу с Лозовским местами.

– Это я так просто сказала, – быстро поправилась Валечка и снова с подозрением уставилась на Ксюшу: – Но ты весьма вероятный кандидат на роль подозреваемой во всех этих убийствах.

– Да с чего ты взяла, что кругом убивают-то?! – не выдержав, заорала на нее Кюсша.

Заорала потому, что нервы просто не выдержали, потому что страшным было все то, о чем трепалась от безделья Валечка. Она же от праздности языком-то сейчас молола. Но все равно неспроста. Наверняка тема эта муссировалась в курилке, наверняка. И кто помешает каждому из обкурившихся повторить слово в слово всю эту хрень следователям, а? Кто?

Никто, сделала вывод Ксюша, роняя подбородок на сцепленные в замок пальцы. Этим бездельникам только дай повод для сенсаций, уж они так его разработают, так обмусолят, что на троих персонажей статей в уголовном кодексе не хватит. А тут всего-то она одна.

– Так с чего ты взяла, что всех кругом убивают, Валечка? – снова повторила она, потому что Сметанину явно смутило ее внешнее спокойствие. – Пока что мы имеем всего один труп – это труп дочери Марианны Степановны. Но следователи утверждают, что смерть ее наступила в результате передозировки наркотиков.

– Ха! Как все вовремя! Сначала мама будто сквозь землю проваливается, потом дочка так своевременно умирает… А Сурков, Ксюша?! Он-то почему погиб так внезапно?

– Не знаю. Кстати, что ты говорила насчет него? Авария там, что ли, какая приключилась? Я ничего не путаю?

Ох как пригодилась бы ей сейчас выволочка Волиной, которую та ей периодически устраивала! Ох как важны оказались познания, почерпнутые из ее жестких уроков по самообладанию. Не вживи Марианна ей в мозг понятия о том, как надо умело контролировать свои эмоции, давно бы уже Валечка убралась отсюда с расцарапанной мордашкой. И долго плакала бы потом перед зеркалом, вспоминая, какая она у нее прежде была симпатичная.

– Валечка, так что там? – Ксюша улыбалась Сметаниной, из последних сил сдавая экзамен по самоконтролю. – Что с Сурковым-то приключилось? И почему именно сейчас? Я так давно с ним не виделась, что все как-то мимо меня, как-то все мимо. Так что там с ним?

– Она у меня спрашивает! – фыркнула Валечка, правда, без прежнего нажима. – Машина его сбила ночью. Будто за хлебом пошел…

– Саша? За хлебом? Ночью?

Само собой у нее получилось отделить эти три слова паузой, заполненной изумлением, тут уж никто ее не учил. Даже Волина не смогла бы отнести это на свой счет.

– Это кто говорит?

– Жена говорит, – проворчала Валечка. – Плачет будто, ребята из охраны, которые пошли к ней предложить помощь, рассказывали… так вот, говорят, что плачет и про хлеб все говорит. А чего тогда с портфелем пошел? Непонятно.

– За хлебом, значит?

– За хлебом, – кивнула Валечка.

– С портфелем?

– Ага! С кожаным таким, коричневым, будто от отца в наследство доставшимся.

Про кожаный коричневый портфель Ксюша очень много слышала от Суркова. Про то, как отцу однажды повезло с этим портфелем, когда он билеты купил лотерейные и в него положил. И забыл будто о билетах-то. А потом вспомнил, когда в газете на таблицу лотерейную наткнулся. Полез в портфель, достал билеты, а там…

А там холодильник, вот!

Никогда прежде отцу Суркова не везло в лотерею, никогда. А тут поди ж ты, положил билеты в портфель коричневый кожаный, потом вовремя вспомнил о них, и бац – повезло. И стал со временем портфель этот для семейства Сурковых чем-то вроде талисмана. До маразма же просто доходило, когда Саня экзаменационные билеты под нужными номерами клал в этот портфель накануне экзаменов, чтобы, значит, вытащить именно один из них. Или когда мать его писала на листочке имена тех дальних родственников, которые должны были от наследства бабкиного в ее пользу отказаться.

Глупотень, на Ксюшин взгляд, была полная. И она зачастую дремала, когда Саня Сурков ей взахлеб рассказывал о странных семейных традициях, основанных на невероятных суевериях. Дремала, не слушала его, кивала, когда он ее в бок подталкивал, требуя с ним соглашаться. Она снова кивала, хотя не верила почти ни одному его слову, подтверждающему чудодейственные свойства кожаного коричневого портфеля.

Но вот теперь…

Но вот теперь она, слушая рассказ Валечки Сметаниной, не могла не насторожиться. Теперь она не могла не найти странным, что Саша Сурков ночью отправился за хлебом с портфелем под мышкой, по семейной традиции, приравненным к иконостасу.

– А чего это он с портфелем за хлебом пошел, жена что говорит? – поинтересовалась Ксюша, моментально поняв, что дело тут нечисто. – Да еще ночью! Ночью и с портфелем! Сорок три буханки, что ли, покупать собирался?!

– Сорок три в тот портфель не влезли бы, во-первых, – строго отчитала ее Валечка Сметанина. – А во-вторых… Она ничего внятного нашим пацанам из охраны не сказала.

– Они спрашивали?

– Ну да!

– А кто?

– Что кто?

– Кто конкретно спрашивал?

– Так этот… Кажется, Игорь Смирин. Он вообще как-то очень близко к сердцу принял смерть своего начальника. Ты и то спокойнее себя ведешь, а он…

– А что он? Плачет?

Ксюша недоверчиво покосилась на Сметанину. Игоря Смирина она хорошо помнила. Здоровенный парень с крупным симпатичным лицом, смеющимися карими глазами и постоянной привычкой задирать ее, Ксюшу. Не обидно будто бы задирал, но она почему-то обижалась. Может, потому, что ей стыдно бывало за свои отношения с его начальником – Александром Сурковым? Ну, да теперь это не казалось столь важным, теперь нужно было разобраться, с чего это Смирин вдруг по начальнику своему решил убиваться? При жизни они не очень-то друг друга жаловали. Скорее, терпели.

– Скажешь тоже, плачет! – фыркнула Валентина и снова прильнула к зеркалу, обнаружив под ключицей крохотный прыщик. – Черт, надо же!.. Выскочил так некстати… Мне в выходные на вечеринку, платье хотела открытое надеть, а тут…

– Валечка! Так что?

– Да я-то откуда знаю?! – Сметанина резко дернула плечами, пытаясь прикрыть крохотной кофточкой выпирающие ключицы. – Пойди и спроси его сама, сегодня как раз его смена.

– Пойду и спрошу!

– Пойди и спроси, только на меня не вздумай ссылаться, – обеспокоилась Сметанина, засеменив к выходу из приемной. – Не нужны мне эти ваши криминальные разборки. Мне, в отличие от некоторых, ничего унаследовать не пришлось.

Тьфу, гадина! – не сдержавшись, едва не плюнула ей вслед Ксюша. Правильно Марианна гнобила ее за тряпки ее убогие. Вообще на порог фирмы пускать не следовало. Только курит и сплетничает, курит и сплетничает. Когда работать-то ей?

А Игоря Смирина навестить было просто необходимо. Не мог он без причины вдруг разволноваться. Ну, сбила начальника машина, жутко, конечно, печально, но все ведь под богом ходим, так ведь? Для личной неприязни у Игоря по отношению к Суркову всегда какие-то скрытые мотивы имелись, с чего это бы им вдруг перерасти в личную скорбь, а?..

…– А тебе-то что?

Игоря Смирина Ксюша нашла в крохотном караульном помещении, больше похожем на тамбур вагона, чем на комнату. Сходство дополняли два прямоугольных зарешеченных окна на противоположных стенах. Одно выходило во двор фирмы, из второго было видно урну перед входом, полуметровый кусок бордюрного камня и бампер автомобиля, успевшего занять козырное место на стоянке – поближе к комнате охраны. В караулке, где скучал теперь Игорь, находился пульт управления охраны, на большом столе мониторы, на которые подавались сигналы с камер наружного наблюдения, тумбочка с чайником и тремя кружками всех мастей, кресло-кровать, которое по приказу Волиной скрепили скобами так, чтобы оно не раскладывалось.

Игорь сейчас сидел как раз в нем, далеко вперед разбросав крепкие накачанные ноги, и, стиснув сильные руки под мышками, о чем-то размышлял. Размышления его были не очень радостными, раз он с первого же вопроса окрысился на Ксюшу.

Хотя она могла бы и поделикатнее его как-то расспросить, а то тоже удумала, брякнула прямо с порога:

– Чего это ты, Игорек, вдруг о начальнике своем убиваешься? То терпеть его не мог, а то вдруг…

Он и ответил, как подобает в таких случаях, не забыв смерить ее взглядом с головы до ног. Да таким противным был этот его взгляд, что она тут же вспомнила про заклеенную лаком для ногтей дырочку на колготках чуть выше правой коленки.

А ну как уже прыснула из-под бордовой лаковой корочки резвая капроновая струйка и опустилась ниже уровня юбки, что тогда? Конфуз-то какой! Пришла деловая вся такая из себя, а колготки на ней рваные.

– Тебе-то что, Ксения? – повторил свой вопрос Смирин, ничуть не смягчая интонации. – Оплакиваешь любовничка-то?

– Не твое дело! – взорвалась она, но не ушла, а лишь дверь за спиной плотнее прикрыла.

– Во, во, и я говорю, не твое дело, Минькина, нос совать в чужую беду! – Его вечно насмешливые глаза сделались жесткими и злыми, а ноги напружинились, будто он пинать ее собрался. – У Суркова семья была. Сироты теперь остались. Тебе-то что! Ты с ним спала, пока он жив был, теперь с другим спать станешь. Любопытничать пришла? Чтобы потом с подружками под пузырек водки себя соломенной вдовой выставить?

– Смирин, ты что, офонарел, да?!

Ее аж затрясло от такого нахальства, вот что значит заступницы у нее теперь нет, каждый обидеть готов. Сначала Сметанина обвиняла ее бог знает в чем, теперь Смирин хамит.

– Волиной на вас нет, гады! Совсем обнаглели! Вот погодите, вернется Марианна Степановна, она…

– Вернется! – передразнил он ее, выдернул руки из-под мышек и по лбу себя постучал: – Кто вернется-то, соображаешь, нет?! Кто вернется, если уже и до Суркова добрались? Если его нет, Аллы Волиной нет, значит, и Марианны нет давно!

– Это неправда, – беспомощно пискнула Ксюша, приваливаясь к стене. – С ней такое не может случиться! Она же… Она же из железобетона, Игорь! Она же несгибаемая, непобедимая!

– Непобедимых не бывает, Ксюха. Так-то… – Он, напружинившись, поднялся, подошел к ней и навис, заглядывая ей в лицо прежними глазами со смешинкой. – А ты чего вообще пришла-то ко мне, Ксюша Минькина? Чего узнать-то хотела?

– Я? – Она вдруг оробела от близости этого огромного симпатичного мужика, которого ни за кого, кроме как за пересмешника, не принимала. – Валька сказала мне, что будто бы тебя очень взволновала смерть Сани Суркова, что ты очень переживал.

– А-а, вон оно что! – с непонятной злостью фыркнул Игорек и вдруг тронул Ксюшу за подбородок, разворачивая ее лицо к себе. – Он трагически погиб, как тут не переживать, Ксюш? Кошку бродячую, раздавленную машиной, жаль, а тут человек.

– Это был несчастный случай? – осторожно начала она. – Что говорит милиция?

– Милиция-то?.. Милиция всегда говорит то, что им говорить выгодно. Оформили как ДТП с пострадавшим, который скончался в результате полученных травм. Водитель, типа, с места происшествия скрылся. – Он сдавленно выдохнул и едва слышно выругался. – Только вот менты забыли указать, что, прежде чем скрыться, водитель этот для чего-то Сашку еще раз переехал.

– Да ты что!!!

– Вот тебе и что! Там слепым надо было быть, чтобы не видеть по повреждениям на трупе.

– А ты видал?!

– Видал. В морг ездил на опознание. Ну… Ну и поговорил потом кое с кем из очевидцев, – нехотя признался Игорь Смирин. – Дело-то как раз напротив дежурного магазина было.

– Есть очевидцы? Продавцы?

– Да прямо! Те ничего не видали, ничего не слыхали. С алкашами местными чуть поговорил за умеренную плату, они и рассказали…

– Что?! Игорь, что рассказали?! – Ксюша, забывшись, вцепилась в рукав его форменной рубашки. – Мне это очень важно знать!

– Что? Пойдешь за любимого мстить, да? – снова непонятно с чего обозлился Смирин и руку ее от себя отцепил. – Только вот что я тебе скажу, Ксения Минькина… Сиди-ка ты смирно, как мышка в своей норке, и нос наружу не высовывай. Поняла меня?

– Нет.

Она и правда не понимала. Ни в переменах его настроения ни черта не понимала, ни в загадочной задумчивости разобраться все никак не могла.

– Тогда поясняю для тех, кто на бронепоезде, – пророкотал Смирин, возвращаясь в свое кресло, которое по указанию Волиной было переоборудовано из лежанки в прочное сидячее место. – Не суйся никуда, поняла меня, нет?! Дело серьезное, убийца не остановится, третий труп на нем – шутка ли! Станешь рыть и подбираться к нему ближе, тебе несдобровать.

– А чего мне бояться. – Ксюша, стараясь казаться беспечной, подергала плечами. – Валька вон Сметанина меня во всем подозревает. Говорит, что моих рук дело. Волину будто бы с дочкой я того… убила, и Лозовского я подставила.

– Дура твоя Валька! – оборвал ее Смирин и вздохнул именно так, как всегда вздыхают мужчины, имеющие дело с бестолковыми женщинами. – А Лозовский за дело сидит. И ты не смей его защищать.

– Ты думаешь, это он? – ахнула Ксюша, перехватывая испуганный вопль, рвущийся наружу, ладошкой.

– Не думаю, Ксения Минькина, а знаю. А теперь топай на свое рабочее место и мне работать не мешай. И советую тебе: не лезь ты в это дело! Не лезь!!! А теперь все, уходи.

Грубиян, мужлан, скотина, злилась Ксюша, разворачиваясь лицом к двери. Пришла к нему за помощью…

Нет, неправильно. Она пришла к нему с намерениями объединить усилия, чтобы вместе начать как-то разбираться, как-то действовать. А он вместо того, чтобы протянуть ей руку, нащелкал по носу и теперь выставляет.

Ну, уж нет, Игорек, с ней такой номер не прокатит! Может, и не особо полна ее душа благородства, может, и не сильна она в самоанализе и не понимает, с чего ей теперь вдруг стало жаль Волину Марианну Степановну, от непереносимого гнета которой стонала в изнеможении не только ее душа. И да – она не понимает с чего, почему, для чего?!

Может, хотя бы ради того, чтобы отмести от себя грязные подозрения, она должна действовать, а? Не сидеть же, по примеру Смирина, тиская под мышками кулаки, и не ждать, когда их всех по очереди пощелкает невидимый страшный убийца, вмесив колесами своей машины в осеннюю вязкую грязь. Что-то же надо делать! Не ждать же оперативности от милиции, которую они с подружкой еще девчонками обвели вокруг пальца.

Эту славную парочку – Дмитриева и Давыдова, так, кажется, фамилия второго следователя, – такой страшный человек живо обманет. Он уже направил их по ложному пути. Они теперь все на Ярослава Лозовского спихнут и успокоятся. Станут они, что ли, исчезновение Марианны Волиной, смерть ее дочери связывать с ДТП, в результате которого погиб Сурков? Да ни за что!..

– И что же ты хочешь от меня? – отозвался через минуту после ее гневного речитатива Смирин.

– Помощи!

– Помощи? Какой помощи, детка? Переходить ментам дорогу я не намерен, – сразу отрезал он и засопел, отвернувшись к окну, выходящему во двор фирмы.

– А мы по параллельной пойдем, Игорек! Мы не станем им ее переходить. Мы просто будем им помогать, пока ничего о своей помощи не сообщая. А как только у нас на руках окажутся факты, мы и…

– Факты у нее появятся! Откуда?

Колено, о которое Ксюша оперлась, присаживаясь перед Игорем на корточки, напряглось, перестав подплясывать. И в глазах его мелькнуло что-то испуганно подростковое, как у соседского пацана, которого она в двенадцать лет попросила ее поцеловать. У того так же вот глаза заметались, хотя за минуту до этого он что-то ей про голых баб рассказывал…

– А разве кожаный Сашкин портфель, Игорек, – это не факт?

– Какой портфель? – Он потянул колено на себя, но Ксюша опиралась на него крепко и не уступала.

– Тот самый, с которым будто бы Сурков за хлебом ночью пошел. Бред же, Игорек!

– Бред, – кивнул он, сдаваясь. – А зачем он мог с ним пойти, как думаешь?

– За деньгами, конечно! Этот их портфель… У них в семье много таинственных историй с ним было связано. Это как реликвия для них была. И чтобы Сашка с ним за хлебом пошел! Это кощунственно! Это неправда! Это его жена сказала?

– Она.

– Значит, ей все известно, – тут же сообразила Ксюша, мысленно снова возблагодарив Волину, день за днем вбивающую ей в башку способность к логическому мышлению.

– Думаешь?

– Уверена. Она не могла не знать, куда среди ночи направился ее муж с раритетным портфелем. – Ксюша наморщила лоб.

Имелась у нее такая привычка – морщить лоб, когда она глубоко задумывалась. Раньше-то за густой челкой процесс этот не так был заметен. Теперь же буквально все мысли на виду, то есть морщинки.

– Думаю, какое-то дело супруги надумали провернуть.

– Думаешь? – снова повторил Игорь, посматривая на Ксюшу с возрастающим интересом. – А какое?

– Сашка поперся с кем-то на встречу, Игорек. Взял портфель. Зачем? Точно же для денег.

– Мог и с пакетом прийти, – недоверчиво фыркнув, возразил Смирин.

– Не мог. Этот дурацкий портфель был для их семьи гарантом успеха, понимаешь?

– Не совсем. Ну да ладно, говори дальше.

– Он пошел с кем-то на встречу, и пошел за деньгами. И деньги должны были быть неплохими. Но вместо того, чтобы ему заплатить, его убивают. – Она так разволновалась, что, забывшись, ударила Игоря кулаком по коленке. – Он кого-то шантажировал, Игорек! Точно, я поняла!

– Чего это вдруг? – обеспокоенно заерзал Смирин.

– Именно так обычно заканчивают шантажисты!

– А может, его кто-то шантажировал, – заартачился вдруг Смирин, встал с кресла, осторожно отодвинув Ксению и отступил к противоположному окну. – Может, это, наоборот, Сурков деньги кому-то понес, а его потом убрали.

– Какие деньги, Игорь?! Какие он мог деньги понести, если он у меня накануне выходных занимал на кофе с сигаретами? Сначала за парикмахера моего заплатил, вроде широкий жест сделал, да! А потом начал клянчить… И ныл еще, что жена в выходные запилит, детям одежду покупать предстояло. – Она помотала головой. – Нет, Игорек, он… Он на шантаж решился, потому и портфель с собой взял, чтобы уж наверняка повезло.

– Не повезло, – отозвался от окна Смирин, виновато вздыхая.

– Он что-то знал, Игорь. Или узнал что-то… И это как-то связано с последними событиями на фирме.

– С чего ты взяла? Вот с чего ты взяла?! – занервничал он, принявшись дрыгать ногой.

– Я просто чувствую это, и все. Я не могу объяснить… Кстати! – Ксюша, присевшая после бегства Смирина на подлокотник кресла, встала и медленно пошла на Игоря. – А ты мне не хочешь объяснить, Игоречек, кого мог возжелать шантажировать Сурков?

– Чего пристала-то! – Смирин фыркнул и отвернулся, снова впихнув кулаки под мышки.

Нет, ну пацан пацаном! Прямо точь-в-точь ее давний приятель, живший по соседству. Тот так же вот, стоило его к стенке прижать, начинал юлить, вопить, скулить. Пока по башке она ему не надает, в жизни правды не скажет, так и будет канючить.

– Игорь! – с явной угрозой окликнула она его, подходя к нему вплотную. – Давай колись, обладателем чего мог стать Сурков, раз у него вдруг появилось желание что-то продать подороже, кого-то шантажировать?! Вы что-то записали в ту ночь вот здесь, да? – И хотя Смирин не мог видеть ее, стоя к ней спиной, Ксюша все равно потыкала пальчиком в сторону мониторов. – Кто дежурил в ночь, когда влезли в кабинет Волиной? Не ответишь, я у Дмитриева спрошу. Он-то наверняка знает.

– Ну, я дежурил, – нехотя отозвался Игорь, повернулся к ней и проговорил с тяжелым вздохом: – Ксюша, ну вот зачем тебе это надо, а?

– Надо!

– Зачем?

– Затем, что… что, может быть, она еще жива, Смирин. – И так ей вдруг горько стало, так снова Марианну жалко, что хоть реви, честное слово. – Суркова не уберегли, того жадность, понятное дело, сгубила. Так, может, хоть ее… Что у него было, Игорек? Что он хотел продать? Ты знаешь?

– Догадываюсь, – выдохнул он, ежась под ее взглядом, как под пытками. – А я-то че! Что ты на меня смотришь, как на врага народа! Он начальник! Я с утра ему доложил, он затребовал, я и отдал.

– Что именно? Диски?

– Ну!

– А Дмитриеву об этом сказали?

– Это мент такой молодой? – Игорь дождался, пока она кивнет, и отрицательно замотал головой. – Нет, ему Сурков не велел говорить. Он и мне-то сказал – забудь. Мол, Марианна вернется, сама пускай разбирается, что и кому говорить. Частное предприятие и все такое… Я и забыл, пока…

– Пока я не напомнила! – перебила его Ксюша, затем ухватила за воротник рубашки, поднялась на цыпочки, дотягиваясь до щеки, и поцеловала со словами: – А теперь, Игорек, нам с тобой нужно все вспомнить! Все, включая то, что ты видел и слышал той ночью…

Глава 14

– Димыч, ты меня не любишь!

Светка глянула на него потерянно, вздохнула и тут же, уставившись в окно, спрятала заблестевший слезой взгляд. А ему тут же тошно стало, хоть головой о стену бейся.

Нет, ну какая же он скотина, а! Мало того что свободного времени у него нет, потому он его с женой и не проводит, мог хотя бы сегодня за завтраком проявить участие к судьбе ее коллеги, у которой вдруг из-за вероломности ее возлюбленного именно сегодня утром оказалось разбитым сердце.

Мог бы просто сделать вид, что слушает, и покивать, хотя бы и невпопад. А то сидит как дурак, смотрит в одну точку и все думает и думает про этого Лозовского, дался он ему!

А с другой стороны, дама эта хотя и Светкина коллега, но не больно-то ему нужна. И возлюбленных у нее пруд пруди, и сердце у нее разбитым оказывается каждый квартал. И вообще она противная, визгливая, из породы «зажигалок», от которых Дмитриев всегда шарахался.

Но раз Светка сопереживает, раз считает нужным ему об этом рассказать, мог бы хотя бы выслушать. И не сидеть, неторопливо ковыряясь в ее сырниках, которые просто обожал есть со сгущенкой на завтрак. И не пытаться понять, почему молчит на допросах Лозовский и молчит даже с адвокатом, которого поначалу требовал.

Она все говорила, говорила – жена его, все теребила его, теребила за рукав, призывая к пониманию, а он как дундук, честное слово! Вот она и расплакалась почти. И ведь не из-за подруги своей так обиделась, а из-за невнимания его.

– Хорошо, Андрюша, что хотя бы это ты понимаешь, – всхлипнула Света минут через пять, уронив голову ему на плечо.

– А что еще я должен понимать, а, малыш?

Он нежно поглаживал ее по спине, проклиная себя как только мог. Вот испортил жене настроение с самого утра.

А зачем, ради чего, правильнее – из-за кого? Из-за Лозовского, которому лично на него плевать? Который молчит по причине, известной лишь ему одному, и совершенно не парится из-за того, что Дмитриеву его судьба вовсе не безразлична.

А ведь молчит, мерзавец! Молчит и ему совсем не верит. И сколько Дмитриев ни бился над его самосознанием, ни призывал пожалеть хотя бы своих родителей и начать уже говорить, тот ни в какую. И что самое обидное – не верит ему. Почему? Разве он давал ему повод в нем сомневаться? Это наверняка Санчес, поганец, что-то наворочал со своим первым допросом. Не надо было доверяться ему, ой не надо.

– Ты опять меня не слушаешь! – ужаснулась Света, чей шепот снова проскочил мимо его ушей, когда он задумался. – Ты животное, Дмитриев! Видеть тебя не хочу! Отпусти меня немедленно!

Вот когда она начинала злиться и работать локтями, вырываясь, лучше было отпустить. Начнешь ломать, прижимать к себе, только хуже.

– Свет, ну прости меня! Ну, прости, пожалуйста! У меня просто сейчас такое дело запутанное… – попытался оправдаться Дмитриев, бегая за ней по пятам по комнатам, по которым она металась, как по клетке, хватая одежду. – Я больше так не буду!

– У тебя!..

Она так внезапно остановилась с блузкой в руках, что Дмитриев налетел на нее и едва не сшиб с ног. Спасибо, сзади нее диван был, а то бы на пол шарахнулась его рассвирепевшая женушка.

– У тебя каждое дело важное и запутанное! Каждое!!! – снова всхлипнула Света, поднимая к нему совершенно несчастное лицо. – У тебя все дела важнее меня! Все!

– Ну вот, приплыли, – расстроился Дмитриев, подсаживаясь на диван к жене, но на всякий случай подальше от нее. – Пашка – он правильно говорил.

– Что Пашка?! Ну вот что твой Пашка, а?!

Он хоть и сел подальше, но Светка все равно дотянулась до него и ударила кулаком по плечу. Могла иногда задираться, да.

– Пашка говорил, что тебе рано или поздно надоест ждать меня, ходить в дешевых шмотках, понимать меня надоест. Прав, наверное, он оказался, да, Свет?

– Только я должна тебя все время понимать, да? – огрызнулась жена, но уже как-то неуверенно, будто устыдившись. – Ты меня понимать не должен, да? Только я одна должна ждать, разогревать ужин по сорок раз, по утрам то и дело вскакивать, чтобы ты не проспал, спину тебе тереть, когда у тебя сил нет и руки не поднимаются. А ты что должен, Дмитриев? Что?!

– Я? – Он недоуменно надул губы, подумал немного, поморщил лоб. – Я за все это должен быть с тобой безумно счастлив, Свет. И домой лететь к твоим котлетам, и в ванну лезть и блаженничать там, чтобы ты, а не кто-нибудь мне спину потер. И понимаю я тебя, девочка моя, как никто. Но вот эта твоя, как ее там… Анжела…

– Ангелина, во-первых, – поправила жена со сдавленным смешком, ей нравилось, когда он коверкал имя первой красавицы из их отдела.

– Пускай Ангелина. Но она-то меня никак не интересует. И романы ее эти. Черт бы с ними, а, Свет? А ну ее, а? Тебе очень надо ругаться со мной из-за нее? – он скорчил расстроенное лицо, чтобы жена окончательно сдалась, и повесил голову. – Сейчас я уйду на весь день, стану скучать по тебе, и так тошно, а как вспомню, что котенок мой обиженный из дома ушел, так вообще…

– Ох, Дмитриев, и гад ты все-таки! – Светка пододвинулась к нему поближе и, вцепившись ему в волосы, не больно потрепала. – Ведь совершенно меня не слушал. А я ведь, может, в интересах твоего дела разорялась.

– Как это?

– А так! Ангелину знаешь кто бросил-то?

– Нет.

– Вот-вот! А я что говорила! Ты совсем меня не слушал! Забыл, с кем ее знакомил на День независимости, когда в лес вы всей командой выезжали, а я ее пригласила для твоих холостых друзей?

– Забыл!

– А ты ее познакомил с Мининым.

– Точно! А ведь и правда с Мининым мы их знакомили. И что? Они с той поры были вместе?

– Ну да, до вчерашнего утра. Вчерашним утром случился жуткий скандал, и Минин твой ее выставил. – Завладев наконец вниманием мужа, Света моментально позабыла все обиды и рассказывала, рассказывала. – Так отношения были достаточно ровными, спокойными. Ангелинка даже на брак с ним рассчитывала. И с родителями они перезнакомились. Он с ее, она с его. И к бабушке даже ездили куда-то за Пензу.

– Что же случилось?

Дмитриев, конечно, рад был заслужить прощение жены так быстро, но историю несостоявшейся женитьбы Минина слушать не хотел. Опоздать мог, во-первых, на работу, а во-вторых, терпеть он этого Минина не мог. Скользкий, гниловатый тип, странным, непонятным образом затесавшийся в их команду и творящий теперь за их спинами что-то скользкое и темное. Ох, поймать бы его…

– А случилось то, что она начала лазить по его шкафам.

Света продолжала гладить Дмитриева по волосам, и его это жутко отвлекало. А сосредоточиться стоило, кажется, она переходила к самому важному в своем рассказе с затянувшейся предысторией.

– И нашла что-нибудь?

– Нашла! В том-то и дело, что нашла! И вместо того чтобы промолчать, начала задавать вопросы. А он, говорит, так рассвирепел! Так разорался! Даже будто бы ударил ее, но я не очень-то верю. Ангелинке свойственно преувеличивать…

– Светланка, погоди. Погоди! А что именно она нашла, твоя приятельница? Что?

Ох как он разволновался, почуяв, что взял, кажется, след. Что, кажется, напоролся на ту самую жилу, которую можно спокойно будет пустить в разработку. Неужели бестолковой, взбалмошной Ангелинке удалось извлечь хоть какую-то пользу из своего очередного беспутного романа? Пускай для него, не для себя, но пользу!

– Так что она нашла, Свет?

– А я не знаю, – растерялась жена.

– Так ты не спросила? – разочарованно протянул Дмитриев.

– Спросила, но она не сказала. Какая, говорит, разница, что нашла? Но это, мол, бомба. За это дело этого поганца могут запросто, мол, с работы попереть. А кое-кому погоны нацепить.

– Это кому же?

– Тебе, Дмитриев!

– А я при чем?

– Не знаю. Она сказала, что если бы ты это увидел, то сразу бы все понял.

Ни черта он, конечно, из рассказа своей жены не понял. Она-то что? Она в точности, слово в слово передала то, что слышала. А вот Ангелина…

Ох, кажется, придется попотеть Александру Ивановичу Давыдову ради благого дела. Придется заняться дамочкой, озабоченной вечным устройством своей личной жизни.

Это будет ему в наказание за то, что он своими неумелыми, непрофессиональными действиями Лозовскому рот заткнуть сумел. Вот пускай теперь и отдувается.

– А я тут при чем??? – тут же взвыл Санчес, стоило Дмитриеву посвятить его в свои планы. – Не стану я эту кобылу обхаживать!

– Почему кобылу сразу, Саш? – поморщился Дмитриев. – Как ты о женщинах, а!.. Нельзя так, Саша. Нехорошо.

– А хорошо хорошего приятеля подставлять под такую раздачу, а?! И вообще как ты это себе представляешь, как я с ней роман закручу? Припрусь к ней домой, здрассте, в вашей команде замена слабого звена. Слабое звено – стало быть, Минин, а я… Бред же, Андрюша! Полный бред!

– Бред, конечно, но я хотел, чтобы все было не так.

– А как?

– Мы к ней отправимся с тобой вместе, – подумав, решил Дмитриев. – Попробуем договориться по-хорошему. А если не получится, то тогда уж пустим в ход тяжелую артиллерию, то есть…

– То есть меня! – фыркнул со злостью Давыдов. – Нашел аргумент!

– Тебя же бабы любят. Чего капризничаешь?

– Бабы меня любят! – продолжил кипятиться Саша, волтузя стул по кабинету от окна к двери и обратно. – Но я не всех люблю!

– Анжела – она симпатичная барышня. Даже очень!

– Во-первых, не Анжела, – передразнил его Саша. – А Ангелина. А во-вторых… Я к ней еще летом подкатывал, там, на пленэре. Она меня отфутболила, предпочтя мне Минина. С чего это она должна теперь передумать, а, Андрюша?

– Все понятно, – улыбнулся Дмитриев. – Боишься ее. Ладно тебе, Санчес, может, и не понадобятся твои чары. Может, Ангелина очень сговорчивой окажется и запросто так все нам с тобой расскажет…

Ангелина сговорчивой быть совсем не пожелала, о чем и заявила по телефону, когда Светка ей трубку передала.

– Сами разбирайтесь со своими сотрудниками, – томно закончила она гневную тираду о мужиках вообще и о некоторых козлах из их числа в частности. – Мне недосуг в разборки правоохранительных органов влезать. Как бы чего не вышло.

– А что может выйти, Ангелина? – скрипнув зубами, ласково отозвался Дмитриев, который пару раз чуть не назвал ее Анжелой.

– Как что? Как что? – сразу закудахтала она. – Вы там сорок раз между собой поцапаетесь, помиритесь, а я в подставе буду. И ничто и никто не помешает вашему коллеге взять и подкинуть мне порошочек какой-нибудь. Разве так не бывает?

– Бывает, Ангелиночка, еще как бывает, потому и охранником к тебе Давыдова Сашу отряжаю. Будешь, так сказать, под надежной защитой, – вклинил Дмитриев.

И тут же от взбешенного Саши, который подслушивал весь их разговор, прильнув ухом к телефону Андрея, только с другой стороны, получил кулаком между лопаток.

– Это кто же такой Давыдов ваш Саша? – через паузу с интересом откликнулась Ангелина, а у Санчеса тут же подогнулись коленки. – Не тот лохматый, как пудель, со скучающим взглядом?

– Он, он, – закивал Дмитриев, еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. – Только не скучающим был у него взгляд тем днем, Ангелина, а разочарованным, потому что ты предпочла ему Минина.

– В самом деле? – со смешком удивилась она. – Хм-м, а ты знаешь, Андрей, стоит, наверное, подумать насчет твоего охранника. Да мне и самой хочется, чтобы справедливость восторжествовала, а то живут себе некоторые, творят, что хотят, а о чести мундира не задумываются. Пускай сегодня меня с работы встречает кучерявенький твой.

– Хорошо, встретит, – пообещал Дмитриев, получив еще один тумак по спине. – А ты мне сейчас по телефону не намекнешь, что именно…

– Нет, не намекну, – неучтиво оборвала его Ангелина. – Все ему расскажу… если заслужит. Пока, пока.

– Вот теперь ты понял, на что меня толкаешь, а! – заорал Давыдов, как только разговор закончился, и снова начал таскать стул по кабинету. – Я же пяти минут не выдержу, Андрюша, с этой дурой!

– Выдержишь, – перебил его Дмитриев. – Неизвестно, что она нашла, роясь в мининских шкафах. Это может быть очень важной уликой.

– Роясь в его шкафах!.. – простонал Саша и, поставив стул наконец в центр кабинета, оседлал его. – Представляешь, что за штучка! Какое она право имела по его шкафам лазить? И ты меня – в пасть этой акуле!.. Ладно, в интересах дела я потерплю, конечно, но и ты давай коли этого Лозовского. Сколько он будет молчать, интересно?! Совсем, что ли, идиот, не понимает, что только усугубляет все своим молчанием? Ты ему уже сказал, что экспертиза установила, что кровь, которой было заляпано все в кабинете Волиной, и его кровь идентичны?

– Сегодня собираюсь, – нахмурился Давыдов. – Это последний мой аргумент. Если и это не припрет его к стенке и не заставит говорить, тогда просто не знаю, что делать.

– Что делать? В суд дело передавать, вот что делать! Ты его жалеешь, не пойму, что ли? – Саша с подозрением прищурился. – Чего жалеешь-то, а, Андрюша? Думаешь, не он маму с дочкой убил?

– Какой ловкий! Труп Волиной не найден, во-первых, до сих пор. Может, она жива и скрывается где-нибудь. Может, это она дочку того и в бега подалась. На трупе Аллы ни единого синяка или царапины. Есть заключение, что она умерла от передозировки. О каких убийствах речь, милый?! Все, что мы можем предъявить ему сейчас, – это то, что он с целью грабежа проник в кабинет своей начальницы и любовницы и…

– Ограбил, а потом убил ее, когда она застала его на месте преступления, – закончил все и за всех знающий Давыдов. – Труп спрятал. И теперь играет в глухую несознанку.

– Каким, интересно, образом он труп мимо охраны протащил? Никто ведь из охранников ничего не видел.

– Ага, только потом один из них погиб под колесами неизвестной машины.

– Но погибает-то в тот момент, когда Лозовский уже сидит! – разозлившись, Давыдов резко ударил ладонью по столу. – Это что может значить?

– Что у него был сообщник, – беспечно подергал плечами Давыдов.

– Или что Лозовский никакого отношения ко всем этим преступлениям не имеет. Или что Сурков этот в самом деле задумался и проворонил машину.

– А как тогда все в кабинете запачкать кровью сумел твой Лозовский, если он ни при чем? – снова начал заводиться Саша. – А Сурков этот… За хлебом он с портфелем пошел. Ты поверил?

– Мало ли, может, он и водки еще собирался прикупить.

– Пакеты существуют для этих целей! И с дисками камер наблюдения не все понятно. Охранники говорят, что ничего не пропало, что все диски на месте, а как же тогда на них не зафиксировано то, как попал в здание злоумышленник?

– А ведь и верно, – закивал Давыдов, он совершенно упустил из вида этот факт. – В кабинет Волиной, допустим, по карнизу. А в само здание-то? Не по воздуху же этот человек прилетел? Как-то он в здание попал?.. Теперь понятно, что не договорил мне Сурков.

– И что же?

– Он обиделся на меня при первой нашей встрече, ведь я с ним не очень дотошен был. Что-то порывался мне сказать, а потом передумал. Может, гнева хозяйки побоялся. Может, мне решил не помогать. Но потом, видимо…

– Решил на своей осведомленности подзаработать и загремел под колеса машины, – ввернул Давыдов. – Как тебе такое, Андрюша?

– Считаешь, что записи с камер наблюдения были у него?

– Не со всех камер. Достаточно одной. Той самой, которая просматривает вход в здание.

– Охрана представила запись?

– Да, но… Но на ней ничего и никого. Где гарантия, что это не копия, с которой удалили все, что нужно? Может, этот Сурков взял настоящий диск, сделал копию, убрав с нее то, что мы не должны видеть. Подождал, подождал хозяйку, да и решил подзаработать. Как тебе такое, Андрюша? – Давыдов со вздохом дотянулся до своего стола и выдернул из пачки бумаг сводку за неделю. – Только ведь никто разбираться с этим наездом не станет. И никто его связывать не будет с нашим делом. У нас и дела-то как такового нет. Лозовскому мы если что и можем предъявить, тут ты прав на все сто, так это проникновение в кабинет Волиной. Все остальное в суде развалится, как бы мне ни хотелось припереть его к стене.

– Нужно искать Волину, – подсказал Дмитриев, отбирая сводку у Саши и внимательно в нее вчитываясь. – Да… Александр Сурков погиб в результате несчастного случая. Заметь, не умышленного наезда, а в результате несчастного случая. Это уже готовое заключение, оспаривать его никто не станет. Нам свои же в глотки вцепятся, намекни мы им, что Суркова умышленно убил человек, который приехал к нему на встречу. Скажут, вам дел нераскрытых мало? Ведь одно дело искать водителя с исковерканной машиной, а другое – искать киллера. Понял ход моих мыслей?

– Да понял я. Свои же нам первые скажут, что Сурков мог зазеваться, мог под колесами оказаться из-за собственной рассеянности, таких дел по стране – сотни. А вот когда давят нарочно… – Саша со вздохом глянул на коллегу и покачал головой. – На одну Ангелину теперь, получается, и надежда. Не раскрути я ее на откровенность, дело Марианны Волиной, которого по сути-то еще и нет, может на долгие годы покрыться пылью.

– Да, дорогой, на тебя одна надежда, – выдохнул наконец с облегчением Дмитриев, поняв, что друг сдался и больше на него не дуется. – Не просто же так она Светке моей сказала, что Минин прячет в своем шкафу бомбу, которая может звезды на моих погонах сделать крупнее.

– А на моих?! – притворно возмутился Давыдов.

– Будут и тебе комиссионные, лишь бы дело выгорело. А теперь ступай, Лозовского ко мне с минуты на минуту приведут.

– Мне нельзя поприсутствовать?

– Лучше не стоит. – Дмитриев открыл сейф, чтобы достать оттуда тоненькую папочку с тесемками, которая все никак не хотела пополняться новыми сведениями. – Постараюсь дожать его сегодня результатами анализа крови, может, и сломается наш красавец.

Глава 15

Его снова вызывали на допрос, смысла в котором он совершенно не видел. Они ничего не знали, ничего не могли ему предъявить. Они топчутся, бьются, непрозрачно намекая ему всякий раз, что крепко держат его за жабры, только так и выпустят, оставшись ни с чем.

Потому что у них на него ничего нет. Ничего!

Он никого не убивал и убивать не собирался. Алла закончила свою бестолковую беспутную жизнь именно так, как и должна была закончить. Марианна…

Марианна где-то прячется, в этом Лозовский был просто уверен. Она просто взяла и оторвалась ото всех, оторвалась от проблем, от боли. Она ушла, уехала, убежала. И это ее выбор, ее право. Он-то здесь при чем?! Его-то за что держат в вонючей камере?

Слава богу, хоть посадили в одиночку. Это помогает держаться. Помогает, не участвуя в общих тюремных беседах, говорить с самим собой. Есть возможность еще раз прокрутить все, что с ним случилось, все осмыслить, проанализировать.

Хотя ни к чему хорошему его самоедство пока не привело. Только еще сильнее сам себе стал противен.

Первый и самый главный вопрос, которым он себя без конца бичевал: зачем он спутался с Марианной Волиной, как ни странно, так и остался без ответа. И, как ни странно, Лозовский однажды, рассматривая сквозь решетку серое октябрьское небо, поймал себя на мысли, что скучает по ней. Скучает по ее телу, всегда послушному в его руках, скучает по ее смеху, по ее мудрости, по ее умению молниеносно расставлять все по своим местам.

Будь она рядом, он никогда не попал бы в такую нелепую ситуацию. Она ни за что бы не позволила этим желторотым следователям глумиться над ним, она давно бы вытащила его отсюда и простила бы. За что? Да за то, что он наговорил ей тем их последним вечером. За то, что не разобрался в себе, за то, что поспешил.

Он уже много раз пожалел об этом. Много раз пожалел о том, что поселил с собой рядом Наташу.

Да не потому же, господи боже мой, что с Марианной ему было гораздо удобнее! Не потому!

Ведь именно так многие думали о нем. Многие не рассматривали их чувства как истинные. Для Марианны, может, и делали скидку. Может, и верили, что Ярослав Лозовский – последняя ее припозднившаяся любовь.

А вот что касалось его…

Ему доставалось. Он знал, что доставалось. В его любовь к Волиной никто не верил. Считали его альфонсом, а то и просто дураком, прожигающим свою молодость на старых костях.

И что самое страшное, он и сам так стал со временем думать. Он сам, поддавшись общественному скудоумию, наслушавшись скабрезностей, умело вдуваемых ему в уши Алкой, стал думать, что с Марианной пора расстаться. Что он не любит ее, вернее, разлюбил. Что это откровенный мезальянс. Что их союз – лишь тема для насмешек.

Однажды проскользнувшее сомнение со временем прочно угнездилось, пустило корни, отравило все, изгадило. И он стал искать. Стал искать совершенно другую женщину, ту, с которой смог бы прожить остаток жизни, с которой бы стал по-настоящему счастливым человеком.

Нашел, стал жить, стал впитывать в себя счастье, которое она ему устраивала. По капле впитывал, считал, что смакует, что наслаждается. А оказалось, что очень старательно уговаривает себя быть счастливым, не сравнивать их, не замечать того, что Наташе никак не дотянуться до Марианны, что, как бы она ни старалась, а она и не старалась вовсе, ей не стать другой. Той самой, которая нужна ему. Той самой, от которой он по глупости своей так легкомысленно отказался.

Не смог! Не смог и не сможет он быть без нее счастливым! Вот что понял Лозовский, когда мерил камеру шагами, ведя бесконечный разговор с самим собой. И каким бы безжалостным ни было время, воздвигнувшее между ними препятствие почти в двадцать лет, оно не в силах было ничего изменить. Он, кажется, все еще любит ее…

– Простите, я прослушал. – Лозовский потер вспотевший лоб ладонью.

В кабинете Дмитриева было жарко. Снять куртку он постеснялся, слишком грязной была под ней рубашка. Теперь пожинал плоды собственной скромности, пот по спине струился водопадом.

– Есть мнение, что вы убили гражданку Волину, затем расправились с ее дочерью, – монотонно повторил Дмитриев, избегая смотреть на него.

Неприятен он ему был, это понятно. Как человек, польстившийся на богатство и ради этого убивший. Как мужик был неприятен, ради материального блага спящий с женщиной много его старше. Просто неприятен был потому, что небрит, что вонял потом, что не хочет говорить с ним начистоту.

Но, невзирая на это, в отличие от своего лохматого коллеги, Дмитриев вел себя сдержанно и корректно. Может, и стоило рассказать ему всю правду? Может, перестать играть в молчанку и уже начать хоть как-то себя защищать? Хотя бы ради того, чтобы выбраться на свободу и разобраться до конца со своими женщинами, раз уж в собственных чувствах он разобрался.

– Зачем мне их убивать? – удивленно отозвался Лозовский. – И Марианна… Разве она мертва?! Вы нашли ее?!

«А он ведь волнуется, спрашивая о ней, – подумал Дмитриев, наблюдая за Лозовским, отчаянно потеющим в своей теплой куртке. – Почему волнуется? За нее? Или потому, что ее могут найти? Не ее, а правильнее, ее труп!»

– Нет, не нашли, – нехотя признался Андрей.

– С чего тогда решили, что она мертва?! – разозлился Ярослав. – Она жива! Она просто… Просто уехала или сбежала, если хотите.

– Откуда такая уверенность? С того памятного дня ее никто не видел. В четверг… – Дмитриев назвал число, – она не пришла на работу, и никто ее больше не видел живой.

– Видеть не видел, но она звонила мне.

– Она?! Звонила?! Когда?! – Дмитриев не мог поверить в удачу, заставившую этого настырного парня начать наконец говорить.

– Через день после своего исчезновения, – начал вспоминать Лозовский. – Ну, да, правильно. В четверг она пропала якобы. А в субботу звонила.

– Что говорила? Я хочу спросить, о чем вы с ней говорили?

– Я не говорил, – досадливо поморщился Лозовский, вспомнив неприятный разговор с Наташей. – Жена взяла трубку, я работал в саду.

– Волина представилась?

– Нет, да и номер ее никогда не определяется. Но она хотела переговорить со своим милым мальчиком. А только она меня так называла и никто больше.

– Никто?

– Алла, ее дочь, могла в шутку. Но она ведь на тот момент, если я не ошибаюсь, уже была мертва?

– Значит, вы с ней лично не говорили?

– Нет. Потом звонила еще какая-то женщина, ее номер в моем телефоне не был забит, жена сказала. Тоже попросила меня.

– Вы не подошли?

– Меня просто не позвали, – виновато улыбнулся Лозовский. – Наташа ревнует. Она даже звонки тут же из телефона стерла, я потом проверял. За «милого мальчика» мне тоже досталось.

– Считаете, звонила Волина? – Дмитриев задумался.

– А кто еще? Думаю, что она.

– Они были знакомы? – уточнил Андрей.

– Кто?

– Ваша жена и Волина?

– Нет. Марианна вообще про Наталью ничего не знала.

– А Наталья про нее?

– Она знала.

Ярослав неприязненно поморщился, вспомнив, каким неприятным открытием стала для него Наташина осведомленность. Хитрила, получается? Изо всех сил желала заполучить его, потому и молчала? Хотя, может, она и права. В любви и войне все средства, как известно, хороши, вот она по-своему, по-женски, и хитрила ровно столько, насколько хватило ее сил. А потом прорвалось, потом выплеснулось, когда Марианна позвонила утром и назвала его милым мальчиком.

Где же она может скрываться? Где может прятаться ото всех? Даже дочь свою хоронить не стала. Причина должна была быть очень веской, очень! А может, она узнала про него и про Аллу? Так-так-так, а почему он не подумал об этом раньше? Почему снял со счетов, что его любовница может узнать про его тайные шашни с ее дочерью? Ведь если она узнала!..

Страшно просто представить, что она могла сделать с Аллой. А Алла теперь мертва. Это что же получается, черт побери?!

– Получается, мать убила свою дочь, – подвел черту Дмитриев под его предположениями, осторожно и с большой неохотой высказанными вслух. – Как считаете, такое возможно?

– Нет. Думаю, нет. Они могли поссориться, могли даже поцарапаться. Марианна как-то показывала мне глубокую царапину на руке, оставленную ее дочкой. Но чтобы… Она не могла воткнуть шприц с этой дрянью дочери в вену. Не могла!

– Вот видите, вы ее все равно защищаете, – удовлетворенно хмыкнул Дмитриев. – А многие считают ее страшным человеком.

– Я тоже иногда так считал.

– А сейчас нет? Не считаете?

– Сейчас… Честно?

Лозовский не понимал, откуда вдруг у него появилась потребность в откровенности. Может, устал без общения за эти дни, может, устал вести бесконечный монолог, слоняясь меж обшарпанных стен камеры. А может, просто проникся симпатией к этому парню, который наверняка был ему ровесником и наверняка в чем-то его понимал.

– Хотелось бы, чтобы честно, – улыбнулся ему Дмитриев, боявшийся поверить, что перелом все ж таки наступил и Лозовский, кажется, намерен выговориться.

– Я скучаю без нее. Сильно скучаю. Когда были вместе, то… Она ведь иногда так подавляла! Так ненавистна мне была ее властность, сила ее, несгибаемость. Ей ведь иногда даже говорить ни о чем не нужно было. Глазами вот так сделает… – Ярослав попытался воссоздать живущий в памяти тяжелый взгляд Марианны. – И все! Комментарии излишни. И говорить ничего не можешь, хотя хотелось бы!

– Потому вы и попытались найти счастье с другой женщиной? – безошибочно угадал Андрей.

– Да. Честно и добросовестно над этим работал и думал, что все сложилось, все у меня вышло. Пока здесь вот не очутился и не появилось время на то, чтобы все переосмыслить. Знаете… – Лозовский все же решился на то, чтобы скинуть с себя куртку, извинился, пристроил ее на спинке стула, поморщился от запаха собственного пота, снова извинился и продолжил: – Знаете, сегодня утром проснулся со странным ощущением… Не чувство благодарности, конечно же, но что-то наподобие него за то, что я в камере. Не очутись я здесь, может, и жизни бы мне было мало на то, чтобы понять… Не могу я без нее. Монстр в юбке, конечно, скала, глыба, но… Но не могу!

– А если с ней что-то случилось, Ярослав? Как тогда станете жить? – спросил Дмитриев, поняв наконец, почему ему с самого начала нравился этот парень.

Он не врал в отличие от остальных. Он либо молчал, либо недоговаривал, либо не врал. И в отношениях с Марианной Волиной он был искренним. И порвать с ней решил, когда устал. А ведь мог бы притворяться, как другие. Мог бы быть дальновидным и использовать свое сытое, удобное положение.

А он просто оказался честен, и все.

– Я не думаю, что с ней беда. – Лозовский заметно побледнел. – Мне кажется, я бы это почувствовал. Нет, она просто сбежала. Бросила все на произвол судьбы и сбежала. Так ведь часто бывает, когда человек оказывается в тупике, из которого не видит выхода. Согласны?

– Не знаю, что и сказать.

Дмитриеву пора было переходить к основной теме допроса, но он все медлил, боясь разрушить хрупкое доверие между ними. Оно дорогого стоило.

– Было бы много проще установить, жива она или сбежала, если бы мы могли воссоздать события той ночи поминутно, – осторожно начал Андрей, будто по тонкому льду двинулся. – И если бы не смерть ее дочери… Мы же не знаем, встречалась с ней той ночью Волина или нет.

– До двенадцати точно Марианна Аллу не видела, – еле выдавил из себя Лозовский, поняв, что молчать дальше смысла нет.

– Как вы можете быть в этом уверены? – Дмитриев положил руку на компьютерную клавиатуру, пора было заносить показания в протокол. – Вы видели Аллу Волину той ночью?

– Да, видел. Знаете, а я ведь… – Лозовский выдернул запястье из рукава рубашки и ткнул пальцем в засохшую царапину. – Это ведь я был в кабинете Марианны.

– Я знаю, – спокойно отреагировал Дмитриев.

– Вы?! Вы знали, что это я был той ночью в кабинете?! – Ярослав смешался. – А чего же тогда не сказали мне, что вам все известно? Столько бы времени сэкономили!

– Ждал от вас признательных показаний, Ярослав. Был уверен, что вы все поймете и рано или поздно начнете говорить. Так что вы там взяли?

– Ничего. – Лозовский со вздохом покачал головой. – Я не нашел того, что искал. Хотя Алка и уверяла меня, стерва, но…

– Что вы искали там, Ярослав? Вы были один? Вас кто-то сопровождал? Когда вы в последний раз видели Аллу Волину? Вы были у нее на квартире той ночью?..

Андрей забросал его вопросами, едва успевая печатать под его сбивчивую диктовку. Потом, когда Лозовского увели, он долго вчитывался. Долго анализировал, сопоставлял и все пытался найти хоть какую-то брешь в его показаниях. Брешь, намекающую на то, что Лозовский с ним неискренен. Не нашел. Не нашел ни единой несостыковки.

Теперь еще следовало заручиться показаниями дежурившего в ту ночь на фирме охранника, который, поганец, дал-таки ложные показания – на это стоило давить по полной программе, – и можно будет Ярослава отпускать. Пока, правда, под подписку о невыезде, но держать его в камере Дмитриев смысла не видел. Куда как больше пользы будет от него на свободе, если к нему еще человека пристроить для наблюдения, то возможно, что и след Волиной в скором времени отыщется.

Итак, он сознался все-таки, что в ту ночь дважды встречался с Аллой Волиной. Первый раз он поехал к ней сразу после неудавшегося разрыва с Марианной Волиной. Тогда, не дав ему договорить, она трусливо сбежала. Лозовский сразу же поехал к Алле.

Если жечь за собой мосты, то все сразу, решил он. Марианна была очень умной женщиной, она сразу все поняла и, хотя и не дала ему договорить, догадалась о главном – их встреч больше не будет. Теперь следовало дать это понять и ее дочери.

Алла была дома. Бродила по квартире в куртке и сапогах, не замечая, что пачкает дорогие ковры на полу. Лозовскому не обрадовалась, скорее наоборот. А когда он сказал ей, зачем явился, то и вовсе вышла из себя.

– Диск тебе отдать?! – злобно хохотала она во все горло. – А вот пойди и возьми его сам, этот диск.

После пятнадцатиминутных уговоров Алла призналась, что хранит диск у матери на работе.

– Либо в столе, либо в сейфе. Я не говорила ей, что это за диск, просто просила припрятать, – самозабвенно врала Алла Волина. – Пойди и возьми, раз тебе так нужно.

И он, как последний глупец, купившись на ее ложь, пошел. Правильнее, поехал обратно на фирму с твердым намерением забрать диск из сейфа или стола, куда его припрятала Марианна.

– Что было на диске? – спросил Дмитриев.

А на диске были запечатлены сцены их с Аллой свиданий. Эта распутная дрянь, когда Лозовский к ней приходил, втихаря включала камеру. Записывала все, потом что-то стирала, монтировала. И со временем собрала неплохую подборочку кадров, о чем и сообщила ему за день до того, как его жизнь покатилась с горы огромным грязным комом.

Лозовский, мало сказать, обомлел от такой новости. Он был раздавлен, расплющен, взбешен. Ведь если его Наташа…

Его милая, чистая, славная Наташа увидит это, то ни о каком строительстве их совместного счастливого будущего не могло быть и речи. Она не поняла бы никогда. Она не приняла бы эту часть его прошлого как нечто само собой разумеющееся, оно гремучей гадиной пролегло бы между ними, все отравив.

О Марианне он в тот момент не думал.

Ярослав беспрепятственно вошел в офис, поскольку ключ от входной двери у него имелся. Поднялся к себе, потом осторожно пробрался по бордюру к раскрытому окну кабинета Волиной, обыскал весь кабинет и таким же путем вернулся обратно. Диска он не нашел, как ни старался. Только руку поранил и наследил везде своей кровью. Главное, заметил, что поранился, уже в машине, а так бы непременно прибрал за собой. Подумал же он о перчатках, когда в столе и в сейфе шарил…

Не найдя диска, Лозовский снова решил поехать к Алле. Он понял, с опозданием, конечно, но понял, что она соврала ему. Не стала бы она держать такой убийственный материал против себя в кабинете матери. Наверняка диск у нее дома.

Алла ждала его приезда. Она все так же, не раздеваясь, блуждала по квартире, мурлыча себе под нос отвратительные садистские стишки, и время от времени заходилась истеричным смехом.

– Ищи, ищи, дурачок! Все равно не найдешь ничего! – хохотала она, когда Лозовский потрошил ящики ее шкафов, вываливая все прямо на пол.

Потом, когда необшаренной осталась одна лишь ее кровать, Лозовского осенило.

– А ну встань! – приказал он ей, нависая над кроватью, куда Алла завалилась прямо в куртке и сапогах. – Встань, говорю, дрянь!

Алла не подчинилась, поддразнивая его. И тогда Лозовский стащил ее с кровати, ухватив за сапоги.

– Вот откуда взялись на ее сапогах отпечатки ваших пальцев, – удовлетворенно кивнул Дмитриев.

– А что мне было делать?! Она же издевалась надо мной! Да она над всеми издевалась, никого не щадила, даже мать, хотя та сильно ее любила, – выпалил Лозовский и добавил с горечью: – Она все портила, к чему прикасалась. Все!..

Диск он нашел. Тот был прикреплен скотчем к внутренней стороне матраса. Лозовский вытащил его из коробки, просмотрел. За глаза хватило первых кадров, чтобы убедиться – это именно то, что он искал.

– И я ушел!

– Ссоры между вами не было?

– Нет. Мне не было нужды ссориться с ней. Она тоже молчала, хотя и орала поначалу, когда я тащил ее с кровати. Потом затихла.

– Она сделала себе инъекцию при вас?

Нет, этого не было. Этого никогда не было при нем. Он мог догадываться, мог строить предположения, натыкаясь порой на крохотные отметины на тыльной стороне ее локтя, но никогда не видел, как она колется, и потому уверен в том, что она употребляет наркотики, не был.

– Марианна тоже не знала.

– Вы уверены?

– Абсолютно! Иначе Алла тут же была бы помещена в клинику. Она бы ей не простила такого позора. Она вообще очень ревностно относилась ко всему, что подразумевало под собой понятие «подрыв репутации», – вспоминал окончательно разговорившийся Лозовский. – Даже свидания со мной скрывать пыталась, хотя все об этом знали.

– Может, она чьего-то гнева побаивалась? – осторожно намекнул Дмитриев.

– Нет, она никого не боялась. Она для этого была слишком независимой. Но вот не любила, чтобы за ее спиной злословили. Опять же дочери стеснялась. Считала, что та не простит матери романа с мужчиной много младше ее. Который с ее дочерью, по сути, почти ровесник.

– А дочь тем временем соблазняла маминого любовника, тайно ненавидела собственную мать и продолжала тянуть из нее деньги, – подытожил Андрей. – Как считаете, на что ей нужна была такая крупная сумма? Она ведь была у матери в четверг накануне своей смерти и просила у нее баснословные деньги. Как думаете, на что?

Лозовский думал минуту, не больше.

– Да ни на что! Наверняка чтобы просто позлить Марианну. Она могла такое выкинуть! Не могло у нее быть ни долгов, поскольку она не играла, ни планов никаких. Она совершенно пустым человеком была.

– И тем не менее ей удалось соблазнить вас, – покачал головой Дмитриев.

– Да, удалось, – покаялся Ярослав, машинально снова потрогал поджившую ранку и проговорил: – Может, это с моей стороны было своего рода местью Марианне, на знаю.

– За что же, господи, ей было мстить?

– За что? – Лозовский невесело ухмыльнулся. – За волю ее, за несгибаемость, за то, что понять ее было трудно. Почти невозможно ее было понять… Как я ни старался… Напакостив ей таким вот образом, пускай и тайно, где-то в подсознании я, видимо, считал, что одержал над ней победу. Первый раз за столько времени. Идиот!..

– Она никогда не простила бы вам этого, вы понимаете?

– Да, никогда, – кивнул Ярослав, поражаясь тому, как тонко способен чувствовать сидящий напротив парень в погонах.

Никто не обязывал его копаться в чувствах Лозовского. Он был призван лишь сухо излагать на бумаге факты, подтверждающие или опровергающие вину подозреваемого. А он, может, и не сопереживает, но понять старается.

– Итак, когда вы уходили от Аллы Волиной в начале двенадцатого ночи, – поставил точку в допросе Дмитриев и откинулся на спинку стула, – она была еще жива.

– Живее всех живых, – подтвердил Лозовский. – И умирать вовсе не собиралась.

– Это вы к чему?

– Это я к тому, что ни о каком самоубийстве и речи быть не могло. Она мне даже платье показала, в котором на субботнюю вечеринку собралась. Убивать она себя не стала бы. Так что… Либо она сама ошиблась в дозировке, либо ее убили.

– Вы так запросто говорите об этом, – недовольно поморщился Дмитриев. – Шприц найден в мусорном ведре, на нем ничьих отпечатков, кроме ее, нет.

– Тем более странно, – воскликнул, вставая, Лозовский. – Если бы она сама укололась, разве потащила бы шприц в мусорку?

– А что, нет?

– Ей раздеться лень было. Да… И она ведь в куртке была. Это что же получается: она разделась, укололась, потом снова оделась, отнесла шприц в помойное ведро. Не похоже… Не похоже это на нее.

– Вы настаиваете? – потер ноющий затылок Дмитриев.

Он так устал от допроса, так устал ждать вестей от Давыдова, который должен был позвонить уже час назад. Так хотел домой к Светке и поужинать уже хотел, а тут все новые и новые повороты в их разговоре.

Зачем этому парню будить в нем подозрения в отношении Аллы Волиной, погибшей, по его мнению, насильственной смертью, которая признана экспертами несчастным случаем? Хитрит? Нарочно пытается отвлечь его от себя, чтобы все внимание перекинулось на кого-то еще?

Нелогично. Почему? Да потому что он первый и последний пока подозреваемый. Вот ведь! Он сам только что признался и признания свои подписал, что дважды побывал в ту ночь у нее дома, хотя консьержка в подъезде никого не видела и ничего не слышала. Проспала? Наверняка.

– Что вы будете теперь делать? – спросил у него Лозовский, уже стоя одной ногой на пороге.

– Мы? – Дмитриев уже выключал компьютер и тянулся к телефону, чтобы обзвонить всех: и Санчеса, и Светку. – То же, что и раньше. Мы станем искать Марианну Волину…

Глава 16

Дурацкий кожаный портфель все время попадался ей на глаза. Она шла из спальни в кухню через гостиную, а он в кресле вздувшимися боками топорщился. Она тут же хватала его и куда-нибудь перекладывала. Но проделывала все это так машинально, будто заведенная, что тут же забывала, куда убрала. И он снова самым невероятным образом попадался ей на глаза. Вот и сейчас она вышла на балкон с тазиком выстиранного белья, чтобы развесить, а портфель – на Сашкиной любимой табуретке.

– Провалился бы ты, что ли! – всхлипнула Татьяна, роняя тазик на пол и закрывая лицо ладонями. – Как же тяжко-то, господи! Как же тяжко… Что же делать мне теперь, что?!

Той страшной ночью, унесшей жизнь ее мужа – беспутного Саньки Суркова, все казалось много проще и убедительнее. И то, что она не должна никому признаваться в том, что они вдвоем задумали. И то, что тот человек, который наверняка убил ее мужа, должен поплатиться за свою преступную смелость, но совсем не так, как предписывает закон, а так, как она ему велит. Она – Татьяна Суркова.

Все она той ночью разложила по полочкам, все сумела оправдать и на хороший исход понадеяться. Но вот потом!

Потом, когда она увидела его тело, изуродованное чужими грязными колесами до неузнаваемости, когда увидела потом глаза своих детей, когда вернулась после похорон домой и зашла в пустую квартиру…

Только потом Татьяна поняла, какую страшную беду они сообща натворили. Ему, Сашке-то, теперь что?! Он теперь ко всему и ко всем безразличен, нет его больше. А ей как теперь жить с этим крестом всю оставшуюся жизнь? Как???

По ее милости ее муж шагнул в могилу. Она если и не заставила, то однозначно его туда подтолкнула. И – дура чертова! – сидела потом до утра и боялась его искать и все думала, как потом разыщет этого человека, как припрет его к стене неопровержимыми доказательствами его вины, как сумеет наконец – уже без Сашки – разбогатеть и поднять их общих детей.

Дура! Верхоглядка ненормальная! Разбогатеть она захотела! А о детях подумала? Подумала, что с ними станет, если с ней так же вот, как с ее мужем, поступят? Их же тогда разбросают по детским домам, и все! Мать старая, ей не отдадут. Родне они точно не будут нужны. Были бы нужны, и теперь бы помогали, а то по заграницам ездят, а что у племянников обуви нет, и не задумались ни разу. Считали, наверное, что раз мать с отцом имеются, то и помощь не нужна. Так и потом смогут рассудить, если вдруг ее не станет: раз государство руку помощи протянуло, почему этой помощью не воспользоваться, зачем на себя такую обузу взваливать.

Нет, ей жить нужно! И жить долго и очень осторожно. А сволочь эта все равно где-нибудь оступится, все равно не протянет долго. А то еще чего, она посидит, попереживает, немного сил наберется и храбрости, возьмет да и сдаст улику в милицию. Если денег не заработать, о которых мечталось, так хоть на суде торжествовать станет, глядя в ублюдочные глаза.

Сейчас нет, должно пройти хотя бы сорок дней со смерти мужа, чтобы все понемногу улеглось. Сейчас еще очень рано. Сейчас Татьяна отчаянно трусила и ночами от каждого шороха вздрагивала. Все-то ей казалось, что убийца ее мужа к ней гадкими осклизлыми лапами тянется. Тут еще недавно звонки странные начали дома раздаваться, это тоже страху нагнало. Она аж дышать не могла потом пару дней. Звонят и молчат. Звонят и молчат. Как тут не бояться?..

Вот! Снова звонок! Только теперь в дверь! А она не ждет никого!

Дети у матери. Решили с ней сообща, что так им будет лучше. Так проще будет не замечать отсутствие отца, которого они сильно любили и по которому теперь скучали и без конца хныкали. А ей это их хныканье острым ножом по сердцу. Она ведь, она виновата! Она подтолкнула, настояла, отпустила. Должна была в ногах валяться, за ботинки цепляться и не отпускать. Денег ей захотелось! Дура! Алчная беспросветная дура!!!

– Кто там?

Татьяна приложилась щекой к двери, пытаясь рассмотреть того, кто стоял на лестничной клетке. Рассмотрела, и что? Незнакомая девица с парнем здоровенным, переглядываются, перешептываются.

– Чего надо?! – повысила она голос, не зная, хвататься за телефон, набирать 02 или погодить еще немного.

– Татьяна, нам надо с вами поговорить, – громко проговорила девица со странно выщипанной скошенной челкой.

Такое ощущение складывалось, глядя на нее, что ее ухватили за чуб, оттянули подальше да чесанули для устрашения бараньими ножницами. По доброй воле кто же так стричься-то станет?

– О чем говорить? – немного осмелела Татьяна, сообразив, что раз так орать на весь подъезд осмелились, значит, не прячутся, а стало быть, и намерений никаких преступных не таят. – Говорите!

– Нам бы войти, – попросился теперь и парень и улыбнулся дверному глазку. – Не орать же здесь.

– Орите, мне-то что! – фыркнула Татьяна со злостью, но замок все же покрутила и дверь на четверть приоткрыла. – Ну! Чего надо!

– Поговорить, – несмело улыбнулась девушка, впиваясь глазами в ее лицо и прическу.

– О чем? – сморщилась Татьяна, вспомнив, что как встала с дивана, на котором дремала после работы, так и не причесалась даже.

– О Саше. Он моим начальником был, – вступил в разговор парень. – Меня Игорем зовут. Игорь Смирин. Может, он вам обо мне рассказывал?

– Не тот, который вечно собачился с ним из-за дежурств в праздники? – хмыкнула, вспоминая, Татьяна.

– Было дело, и собачились. – Он виновато опустил голову. – Что теперь вспоминать-то?

– А раз вспоминать нечего, то и говорить не о чем! – вдруг вспылила она, поймав еще один заинтересованный взгляд девицы с неестественно короткой челкой. – Чего теперь о Саше говорить, раз нет его в живых! Надо любить живых…

– Мы и любили, – брякнула девица, но тут же поняла, что сморозила глупость, покраснела до бровей и принялась извиняться.

– А вы вообще кто? – внезапно заинтересовалась Татьяна Суркова, которую румянец девицы очень встревожил.

Сразу вспомнила про Сашкины задержки на работе, про внезапно не вышедших на смену охранников, за которых ему то и дело приходилось работать, про Волину, которая ездит на нем, как хочет, и может посреди ночи вызвать. Про все сразу вспомнилось, про все.

– Я Ксения Минькина. Я секретарша на фирме, где работал ваш муж. Извините, нам нелегко было прийти к вам после всего…

– После чего? – тут же снова вцепилась Татьяна, и еще сильнее заныло там, где обычно пряталось у нее предчувствие – чуть ниже сердца и правее. – А ну заходите, разбираться станем.

Разговор не склеился. Минут двадцать гости мямлили, то и дело нарывались на острые вопросы Татьяны, от которых парень лишь слабо охал, а девица меняла окраску на лице, словно хамелеон. И к главной теме, которая пригнала этих двоих, они так и не осмелились подступиться. А Татьяна спинным мозгом почувствовала, что хотят они от нее, сильно хотят, только что-то все ходят вокруг да около.

– Вам не пора, молодые люди? – Татьяна кивнула в сторону часов, выдаваемых ее матерью за раритетные. – Время-то не раннее.

– Понимаете, Татьяна, дело в том, что у Александра случайно оказалась одна вещь, которую нам необходимо вернуть, – вдруг выпалила Ксения с таким лицом, будто только что с обрыва вниз шагнула.

– Какую такую вещь? Не знаю ни о какой вещи!

Начала она с возражений и неожиданно сфальшивила голосом, и гости моментально поняли, что она врет. Переглянулись, заерзали, еще минута-другая, и руки начнут потирать, стервецы.

– Вы не могли не знать, Татьяна, – уверенным тоном начала девица. – Александр все вам всегда рассказывал.

– Ты-то откуда знаешь? – оскалилась Татьяна, а внутри все сразу застонало от припозднившейся ревности.

А почему бы не с ней он задерживался – ее непутевый муженек? Почему не с этой девкой проводил вечера, обкрадывая вниманием ее, детей и их аварийную отопительную систему? Он ведь без конца врал, Сашка-то! Без конца…

– Он говорил мне, что очень любит вас и всегда с вами откровенен, – выкрутилась стриженая.

– Да как же! – ни на секунду не поверила ей Татьяна, теперь уже твердо веря в то, что у ее Сашки с этой девкой точно что-то было. – Станет он про любовь с кем попало трепаться! Трахалась с ним, сучка, да?!

– Да что вы такое говорите, Татьяна?! Нет, это неправда! – замотала та головой, снова наливаясь свекольным румянцем.

– Неправда! – передразнила ее Татьяна и плюнула в ее сторону. – Пришла тут сочувствовать, профурсетка! Вещь он ей забыл отдать! Скажите, пожалуйста, какая она вся! Ты кто такая вообще, а?! Я вот сейчас тебе глаза-то выдеру да выкину отсюда…

– Игорь! Игорек, как он мог жить с такой дурой?! – вдруг не выдержав, проговорила Ксения. – Она же дура! Бедный, бедный Сашка…

Ох, что тут началось! Если бы не Игорь, частично взявший огонь на себя и получивший по нескольку пощечин и царапин с обеих сторон, то они точно разорвали бы друг друга в клочья. Визжали, орали, матерились, царапались, хватали за волосы, если дотягивались, когда Игорь вдруг зазевается.

О каких манерах речь, какие тут политесы, разве вспомнит кто о своем хорошем воспитании, когда две самки делят самца?! Примитивное, буйное, грязное – все наружу! Все нерастраченное каждой, все недополученное сплелось в дикий визжащий клубок. Так было, пока Игорю не надоело и он не раскидал их по разным углам комнаты.

– Вот овцы, а! – выпалил он, как только отдышался. – Хотите, чтобы соседи милицию вызвали, да?

– И пускай вызывают! – с присвистом выпалила Татьяна, прилаживая оторванный карман халата. – Скажу, что ворвались, избивают!

– Пускай вызывают, да! – с вызовом подхватила Ксения, шумно дыша. – Мне тоже есть что им сказать!

– Что?! Что ты им скажешь, подстилка?! – подвывая, перебила ее Татьяна.

– То и скажу, что ты послала мужика своего на верную смерть, дура!

– Кто?! Я послала?! – захрипела Татьяна, хватаясь за горло. – Ты сумасшедшая, да?! Как я могла знать…

– Не бреши, дура! Не бреши! Ты не могла не знать, куда он посреди ночи отправляется.

– За хлебом, – вдруг тихо отозвалась Татьяна, сворачиваясь в своем углу улиткой прямо на полу. – За хлебом он пошел.

– С портфелем?! С тем самым, на который его семья всю жизнь молилась, да?!

– Ты и это знаешь! – снова с ненавистью захныкала Татьяна. – Он все тебе рассказывал, да?

– Не все, но многое, – отозвалась Ксюша. Отрицать теперь смысла не было. – И он не мог пойти ночью за хлебом с тем самым портфелем, который…

– Да слышали уже, не повторяйся, – отмахнулась от нее Татьяна, завозилась в своем углу, присаживаясь, поправила халат, пригладила волосы. – Ну и по делу он пошел, и под машину попал, что дальше-то? С чего ты решила, что он обязательно с собой что-то понес?

– Потому что с портфелем он наверняка пошел за деньгами, – начала загибать пальцы Ксения. – Деньги должны были ему заплатить за что-то.

– Да, может, он просто на словах должен был что-то передать, овца! – выпалила Татьяна, у которой все внутри просто разрывалось, стоило только вспомнить, что девка, сидящая сейчас перед ней, спала с ее мужем. – Просто поделиться информацией должен был, и все.

– Да? А диск он тогда куда дел? Куда?

– Какой диск? – перепугалась Татьяна.

Она-то думала, что никто про него, кроме Сашки, ее и убийцы, не знает, а вышло вон как.

– Тот самый! – фыркнула Ксения, поняв, что знает все жена Суркова, точно знает. – Который ему вот этот вот человек из рук в руки передал. Сам, умник, не удосужился просмотреть все от начала до конца, продрых в кресле… Вот ведь! Марианна Степановна все меры предосторожности предприняла, чтобы охрана не дремала, а той все нипочем, они даже стоя уснут!

– Значит, он не видел, что там? – недоуменно заморгала Татьяна, потыкав пальцем в сторону Игоря Смирина.

– Видел, но невнимательно смотрел. Самое интересное, видимо, пропустил, раз Александр погиб, – признался Игорь, трогая перед зеркалом царапины и синяки, которые достались ему от этих сумасшедших баб. – Я-то думал поначалу, что Лозовский во всем виноват. С ним я даже столкнулся, когда он ночью на фирму приезжал. Ментам не рассказал, конечно. Мое дело было начальнику прямому доложить, что я и сделал… Он болтать не велел. Диск забрал, а потом погиб.

– Думаешь, Лозовский его убил? – спросила Татьяна, игнорируя теперь девушку и все свое внимание сосредоточив на парне.

– Сначала думал, но потом сопоставил и понял, что нет. Лозовский-то к тому времени уже сидел. Значит, не он. Значит, убил Александра кто-то другой. И этот другой тоже был в ту ночь на фирме. Я слышал шум мотора, даже помню, что на монитор глянул, и… что-то меня успокоило.

– Тебя успокоило, а его убило! – выпалила с горечью Татьяна. – Милиция, стало быть, ни сном ни духом, так?

– Так, – закивали одновременно Игорь и Ксюша, хотя в сторону девушки хозяйка дома и не смотрела вовсе.

– И человек этот безнаказанно гуляет на свободе, живет, жрет, спит со спокойной душой, а Сашка мой… Вот что, молодые люди. – Татьяна, охая, поднялась на ноги и, выкинув руку, будто регулировщик на дороге, указала им на дверь: – Ступайте вон отсюда!

– Как вон?! Как вон? – подскочила Ксюша, готовая снова вцепиться дрянной тетке в волосы. – А как же диск?!

– Диск заполучить она захотела! Героем дня хочешь стать, сучка?! А вот хрен тебе! Хочешь на крови бывшего любовника медаль заработать? Премию получить? Или тоже денег дармовых заработать решила? Как муж мой беспутный?! И ты тоже хорош! – Это она уже к Игорю обратилась. – Вахту свою проспал, а теперь совесть замучила? Уходите оба! Видеть вас не хочу!

И не дожидаясь, пока молодые люди согласятся, начала подталкивать их обоих в спину. Ксюшу, правда, ей пришлось сдергивать со стула. И хотя та и попыталась оказать сопротивление, перевес сил на этот раз оказался на стороне хозяйки дома. Выдохнуть она смогла, лишь заперев за ними дверь на все замки. Уселась на пол, подпирая дверь спиной, и расплакалась…

…– Игорек, и что скажешь? – Ксюша рассматривала себя в зеркале его машины и без конца охала, дотрагиваясь то до синяка, то до шишки. – Вот ведьма, а! Чуть все волосы не выдрала!

– По-моему, вы обе того, хороши, – рассмеялся Смирин невесело, выразительно указав на глубокую царапину на своей щеке. – А насчет диска… Единственный выход – пойти и все рассказать ментам.

– И что ты им расскажешь, умник? – Ксюша уставилась на него как на больного. – Что проспал вахту, что что-то видел, о чем-то догадался, но подтверждений никаких у тебя нет, потому что ты все отдал начальнику – Суркову то есть. А Сурков тебе не велел ни о чем рассказывать, потому что решил сам на этой информации заработать, потому и погиб. Так, что ли?

– Приблизительно, – согласно кивнул Игорек, еще не понимая, куда она клонит и с чего вдруг у нее тон такой ироничный.

– Нет, ну ты молодец, а! – фыркнула Ксения с чувством. – Тебя же первого и закроют!

– Меня-то с чего?

– А кого? Им теперь лишь бы за кого зацепиться! Лозовского арестовали? Арестовали! Хотя он ни в чем не виноват, если разобраться. Вся его вина… Даже не знаю в чем!

– Да он на твоих глазах убьет кого-нибудь, ты и тогда найдешь ему оправдание! – вышел из себя Смирин, едва не выдернув рычаг коробки передач из гнездовища. – Лозовский у нее не виноват ни в чем! Скажите, пожалуйста! А то, что он ограбил кабинет Волиной, это ни о чем не говорит?

– Это не доказано, – чуть сбавляя обороты, возразила Ксюша. – Он мог и просто так приезжать на фирму, раз не прятался совершенно. А вот тот, кого ты просмотрел или не запомнил… Тот мог запросто и в кабинет пробраться. И еще не факт, что что-то в кабинете пропало. Об этом могла бы рассказать лишь одна Марианна Степановна.

– А она так своевременно пропала непонятно куда, – подхватил Игорь. – А может, ее того, укокошили давно, чтобы следы грабежа скрыть.

– Тоже грабеж нашел! Деньги все на месте, документы вроде тоже.

– Вот именно, что вроде. Точно-то никто ничего не знает. И денег тех могло быть втрое больше. Ладно, поехали. – Он завел машину и поехал прочь от дома Сурковых. – Надо еще с одним человеком переговорить, Ксюш.

– Это с которым? – отозвалась она с опозданием.

Она в этот момент как раз рассуждала о том, куда везет ее Игорь Смирин. Ее адрес он знать не мог. Спросить – тоже не спросил, а едет целенаправленно. Может, к себе везет? Хм-м, он, конечно, весьма симпатичный парень, но не та вроде ситуация.

– Один знакомый с соседней фирмы…

– Фирма та, что через дорогу? – уточнила на всякий случай Ксюша, перебивая Игоря. – «Вереск», кажется?

– Он самый. Так вот там парень один со мной всегда в одну смену попадает. И в ту ночь он тоже дежурил. Мы созванивались. Не факт, конечно, что он мог что-то видеть, но надежда-то остается.

– Надежда на то, что он мог в отличие от некоторых добросовестно нести свою службу? – съехидничала Ксюша.

– Типа того, – криво ухмыльнулся Игорек и скосил на нее взгляд: – Язва ты все-таки, Ксюха. И чего ты мне так в душу запала, не пойму!

– Язва?! – зашипела она, но тут же запнулась, осмыслив его финальные слова. – Запала я ему… И что дальше?

– Дальше-то? А дальше станем дружить с тобой, Ксюха, может, что и нарисуется. – Игорек добродушно рассмеялся. – Вот как только раскидаем с тобой всю эту грязь, так и подружимся. Глядишь, и до семейной жизни нас с тобой наша дружба доведет.

– Волина была бы против, – вдруг с печалью отозвалась Ксюша, которую очень тронули его незамысловатые слова.

Надо же, никогда не думала, что так приятно будет услышать предложение. Хотя и не «прямо вот сейчас», а с перспективой, но все равно приятно. Саша Сурков никогда даже думать ей о нем не позволял как о возможном спутнике на всю жизнь. Да она и не думала. Слишком часто он раздражал ее и разочаровывал. А Игорь…

Она и сама не знает, что о нем думает. Крепкий, симпатичный, будто бы и надежный очень. Ездит вот с ней везде, заморачивается, хотя тут его могут угрызения совести подталкивать. И все равно. Мог бы совесть притушить? Да запросто! А он все равно с ней ездит.

– Волину твою уговорим, как нечего делать, – ответил Игорь после того, как трижды нарушил правила дорожного движения и трижды получил от Ксюши в плечо кулаком.

– Ты найди ее сначала, а потом уговаривай, – снова загрустила Ксюша. Вот не думала, не гадала, что так станет по Марианне тосковать. – Представляешь, вот когда она прессинговала меня день за днем, убила бы, кажется! А как нет ее… Будто земля из-под ног ушла, и не знаешь, за что ухватиться. Опора будто бы пропала. Надежная опора, Игорек.

– Марианна неплохая баба, – отозвался со свойственной ему простотой Игорек. – Властная только больно, а так с пониманием и сочувствием. Стержнем она была для каждого, как ни противно это всем признавать. И вот от того, что на фоне ее себя ущербными некоторые считали, эта ненависть и произрастает. А Марианна… Мне ее порой даже жаль бывало. И с Лозовским этим у нее будущего не было, он наверняка ее использовал, а она ведь его любила.

– Много ты понимаешь! – вспылила Ксюша, которую задело напоминание об отношениях между Марианной и Ярославом. – У него, между прочим, кроме Марианны и Алки этой чокнутой, говорят, жена какая-то имелась. Хотела бы я на нее взглянуть, на эту жену!

– Очень хотела бы? – Игорь резко затормозил и глянул на Ксюшу потемневшими глазами. – Сильно хотела бы, спрашиваю?

– Ну… Не отказалась бы, наверное. – Она делано рассмеялась и попыталась поправить положение: – Хотелось бы сравнить ее и Марианну.

– А заодно и себя, – понял Игорек. – Ну, что же, поехали, покажу тебе ее…

Глава 17

– Ты представляешь, Санчес, что нам будет, если нас с тобой здесь застукают?! – сдавленно прошипел Дмитриев, натягивая черную шапочку на лицо и вытирая ею пот.

Никогда он так, кажется, не потел, как сейчас. Даже пару лет назад, когда пришлось в задержании участвовать и лежать с пистолетом на изготовку в картофельной ботве под палящим солнцем, он так не потел. Страх тогда присутствовал, но совершенно иной природы. Не такой, как теперь. Тогда он боялся за жизнь свою, за горе, которым мог наградить любимую жену, если его убьют. Десятки раз прокрутил в голове картину собственной гибели и Светкиного горя. И в сердце холодно было, и под коленками пощипывало тогда, и между лопатками лужа ледяного пота стояла. Но теперь…

Теперь его липкая, трусливая, подленькая боязнь, что его застукают на месте преступления – а он его сейчас как раз совершал, да, – не имела ничего общего с тем благородным естественным чувством, в котором он увязал, лежа в картофельных грядках.

– Мы с тобой воры, Андрюша. С этим стоит смириться и с этим потом придется жить, – без конца ерничал Саша Давыдов, ползая на четвереньках по чужой квартире с зажатым в зубах фонариком.

– Вор должен сидеть в тюрьме, – вспомнил не к месту афоризм из любимого сериала Дмитриев.

– Да посидим, чего нам, – глупо хихикал Давыдов, вскрывая коробку за коробкой с чужим добром.

– Радуешься, да? Радуешься, подонок?

– Нет, не радуюсь. Мщу!

– За что же ты мне мстишь, дружок? – обиженно шипел от окна Дмитриев, который по неписаным законам жанра стоял на стреме. – Что такого я тебе сделал? С девушкой познакомил?

– С девушкой?! – на высокой ноте засипел Саша и тут же закашлялся, надсадив горло.

– Тише ты!

– А ты не выводи, дружище! – огрызнулся он. – Это не девушка, милый. Это крокодил! Это монстр в юбке! И чудится мне, она мне еще покажет, где раки зимуют. Она ведь меня вчера знаешь куда потащила?!

– Куда? – Хорошо темнота, а то бы Давыдов никогда не простил ему его улыбку.

– К маме! Она потащила меня к своей маме, представляешь!!!

– Познакомились? – все же прыснул Дмитриев, прекрасно зная, как шарахается его друг от всего, что хотя бы отдаленно намекает на женитьбу.

– Ржешь, гад? Ну, ну, давай, веселись. А мне пришлось целовать ручку ее маме. Потом весь вечер сдувать пыль с Анжелы твоей.

– С Ангелины, – поправил теперь уже Дмитриев, в душе сочувствуя другу. Он бы, наверное, даже ради дела не способен был на такой подвиг.

– Пускай с Ангелины, но эта крокодилица потребовала, чтобы я весь вечер при маме вел себя очень примерно, очень красиво за ней ухаживал.

– За кем, за мамой?

– За обеими, блин! – Александр подполз к последнему ящику в дальнем углу комнаты. – Все, Андрюша, если здесь ничего нет, тогда моя жертва оказалась бесполезной.

– Так уж и бесполезной? А ты вроде с утра ничего, улыбался. Было что-нибудь, а? Давай признавайся, было?

– Ну, было, и что?

– И как тебе она?

– В порядке, – нехотя признался Санчес и тихо рассмеялся: – Если бы не такого рода компенсация за мои страдания, я бы точно удавился… Так, Андрюша! Кажется, нашел!

– И?

– Что и?

– Что делать-то дальше будем? Смотреть или…

– Ноги делать будем, Андрюша! Ноги! Пока нас не замели!

Из квартиры Минина эти двое выбирались как заправские преступники, натянув на лица черные шапки с прорезями для глаз. И правильно, между прочим, подстраховались, потому что побежали наверх, чтобы через чердачный люк другим подъездом выбраться на улицу, и тут же на влюбленную парочку нарвались. Тем места больше не было, как на лестничных перилах любовью заниматься. Девица, увидав громил в черных масках, попыталась завизжать, но парень быстро среагировал на их шиканье и прикрыл ей рот рукой.

– Вы ничего не видели! – пригрозил Саша парочке пистолетом.

– Не дураки, понятно, – кивнул вспотевший Ромео и, тут же отвернувшись, продолжил свое дело с упирающейся партнершей.

Бегом по чердаку, потом бегом по лестнице соседнего подъезда. Потом шапки долой, прыгнули в машину, спрятанную за углом соседнего дома, и на скорости до квартиры Давыдова.

К Андрею решено было не ехать. Там Света. Проснется, станет задавать вопросы, а ответы ей могли и не понравиться. Шутка ли – муж ограбил квартиру своего коллеги.

– Ангелины, надеюсь, там нет? – попридержал соратника за локоть Андрей, когда они уже выходили из лифта.

– Я тоже надеюсь, – скорбно вздохнул тот в ответ, заметил расстройство Дмитриева и рассмеялся: – Да нет ее здесь и быть не может. Я че, совершенно сумасшедший, чтобы ключи ей от своего дома давать? Мало того что я ей душу продал, как дьяволице, так теперь еще и дома своего лишусь? Нет, милый друг, на это ты меня не подобьешь. Входи и разувайся, полы вымыты.

Невзирая на свой часто растрепанный вид, Давыдов Александр Иванович дом старался содержать в чистоте. И если начинал уборку, то добирался до самых дальних потаенных углов и тревожил не успевающую слежаться там пыль. И даже шторы стирал чаще, чем, к примеру, Светлана Дмитриева, объясняя это тем, что курить приходится в доме, а шторы всю дрянь впитывают и воняют потом. А о том, чтобы курить на балконе, Санчес и слышать не хотел.

– Ну-у… – тянул он обычно, сквасив физиономию. – Какое же в том удовольствие? То я после ужина затянусь сигареткой… А то ломись куда-то на дождь и холод.

Дмитриев разулся, прошел в единственную комнату и тут же поспешил к телевизору.

– Все станем смотреть через телик, – поспешил он с объяснениями. – На камере мелко очень. Можем что-то пропустить. Идет?

– Идет. Шнуры в тумбочке. Найдешь?

– Уже!

Андрей очень споро все подсоединил. Замер возле телевизора, дождался, пока друг придет с кухни с двумя чашками крепчайшего кофе, который варил по рецепту своей бабушки с солью и специями.

– Ну! Приступим, Андрюша? – Саша сел к столу, с грохотом поставил чашки и предупредил с явной угрозой в голосе: – И смотри, дружище… Если там не окажется того, на что мы с тобой надеемся, я тебе Анжелы никогда не прощу!

– Ангелины, – машинально поправил его Дмитриев, нажимая на пуск. – Думаю, все будет просто замечательно. Меня волнует другое.

– Что?

– То, что, засвидетельствуй мы сейчас чью-то причастность в результате просмотра, как сможем предъявить эту запись в качестве улики? – Дмитриев почесал макушку. – Мы же с тобой теперь никогда не сможем доказать, что эту видеокамеру утащил из квартиры погибшей Аллы Волиной Минин. Мы теперь с тобой такие же воры, как и он.

– Вор у вора шапку украл, – невесело пошутил Саша, помешивая кофе в своей чашке, потом постарался утешить, как мог: – Ты погоди пока расстраиваться-то. Давай посмотрим сначала, а потом уже решать будем. Может, там и нет ничего важного. Может, крокодилица наврала, чтобы использовать ситуацию в своих интересах. А может, там и правда бомба…

Глава 18

Охранник из «Вереска» жил на улице Калинина в аккуратном новеньком домике на двоих хозяев. То утро, когда Ксюша со Смириным условились с ним о встрече, Николай – так его звали – посвятил палисаднику. Он ловко выдергивал из земли подсохшие стебли цветов, складывал их в кучу и тут же перекапывал этот участок.

– Бог в помощь, Николаша, – поприветствовал его Игорь Смирин, повиснув на загородке.

– Бог-то бог, да кто бы помог, – отозвался тот с улыбкой и, стащив с руки пупырчатую перчатку, протянул пятерню Игорю для рукопожатия. – Что за дело-то, Игорек? Срочное что-то? Нам же с тобой послезавтра на смену, там бы и переговорили.

– Послезавтра может быть поздно, – встряла Ксюша, которую Николай поприветствовал кивком головы.

– Ну, проходите. Чаю, что ли, выпьем, – пригласил Николай, с сожалением глянув в сторону невозделанного палисадника.

– Чаю мы с тобой на работе напьемся. За сутки-то по два чайника уходит. А разговор в самом деле серьезный. И в самом деле срочно все, – отказался от приглашения Смирин. И тут же без лишних предисловий начал излагать суть: – Слушай, Николай, помнишь переполох на нашей фирме, когда хозяйка наша пропала?

– Волина, что ли?

– Она, она, – закивали Ксюша с Игорем.

– Ну, помню. Мы с тобой еще тогда сутки дежурили, когда к вам понаехало ментов и прокурорских.

Николай стянул с руки и вторую перчатку, швырнул обе на кучу сухих стеблей и принялся очищать об острие лопаты рабочие ботинки на толстой подошве.

– У нас много тогда разговоров ходило, что будто ее кабинет ограбили. Потом болтали, что ее будто заказал кто-то. Или она кого-то… Там ведь еще какая-то лавстори, не так ли?

– Типа того, – кивнул Игорек, поморщившись.

Лишний раз при Ксюше вспоминать Лозовского ему не хотелось. Сидит себе человек в тюрьме и пускай сидит. Глядишь, и забудется. Глядишь, и в сторону Игоря улыбнется острая на язычок секретарша. Раньше-то все мимо него смотрела, все к Суркову жалась и на Лозовского поглядывала. Легко ему было такое терпеть? Вот и задирал ее без конца, о чем сейчас она через слово вспоминала.

– Ну и от меня-то что ты хочешь, Гоша? – Николай непонимающе пожал плечами. – Я хоть и дежурил в ночь ограбления, но дежурил-то на своей фирме, не на твоей.

– Не спал? – виновато засопел Игорек.

– Кто же на вахте спит, дружище? – хмыкнул Николай, хитро блеснув глазами. – За это можно и с работы улететь.

– Можно, – Игорь согласно кивнул. – Хорошо, что выгонять меня теперь некому, а то выгнали бы. Волина пропала куда-то или сбежала. Суркова – начальника моего – машина сбила.

– Слыхал, слыхал, – закивал Николай, моментально посерьезнев. – Думаешь, все заодно закручено?

– Кто его знает, Коля… Я-то в ту ночь вздремнул немного и пропустил кое-что.

– А я всегда говорил, что охрана охраной, а сигнализация никогда не повредит. А ваша Волина вечно экономила. То ей посреди ночи приспичит в офис приехать, то отгрузка клиентам идет, опять же посреди ночи, то еще кому-то надо срочно дела свои в кабинете непременно поправить, и опять же ночью. Моду взяли, да! А была бы сигнализация-то, и неповадно было бы. А то шастает всяк, кому не лень, туда-сюда, туда-сюда. А мы – охрана – всего лишь живые люди. Нас иногда и сон может сморить, так ведь, Гоша? – Николай снова обернулся на свой дом и снова предложил: – А то, может, чайку-то все же выпьем, а, ребята? Нехорошо как-то разговор вести посреди улицы.

– Да он уж, разговор-то, почти закончен, – замотал головой Игорь, снова отказываясь от приглашения. – Мне просто знать хотелось: не заметил ли ты кого-нибудь той ночью? Тебе же из окна твоего прекрасно видно, кто в наши ворота въезжает и выезжает.

– А то тебе нет! – фыркнул Николай и глянул на Ксюшу: – Слышь, глазастая, он, стало быть, спать будет, а я за него вахту нести. Так у тебя же, Гоша, там мониторов, как на космодроме. Каждый угол просматривается камерами. Возьми диск и глянь. Небось уж и видал все…

– Не успел.

– А что так? Менты изъяли?

– И они не успели, – вставила Ксюша. – Диск Сурков, его вон начальник, забрал.

– И погиб потом! – ахнул Николай догадливо и, отшвырнув в сторону лопату, сцепил обе руки замком на затылке. – Понятно теперь… Думаете, что тот, кто приезжал той ночью на фирму, мог его и…

– Мог! Запросто мог. У кого, кроме этого человека, интерес мог быть?

– Так много той ночью человеков-то по твоему офису моталось, Гоша. Ой как много! Всех станешь подозревать?.. – Николай посмотрел на них внимательно, а потом решительно рубанул ладонью: – Вот что, идемте в дом, на улице больше ни слова не скажу.

В доме у охранника Николая было так же чистенько и нарядно, как и во дворе. С той лишь разницей, что фиалки в горшках продолжали выбрасывать цветущие розетки и на зиму успокаиваться явно не собирались. В кухне на столе, накрытом ажурной плетеной скатертью, стояло блюдо с домашними кексами, сахарница и электрический чайник.

– Кексы объедение, – похвалил Николай. – Советую попробовать. Жена пекла.

– А сейчас она где? – Всякое упоминание о чьей-то жене после встречи с Татьяной Сурковой нагоняло на Ксюшу страху.

– Сейчас на работе, – успокоил ее Николай и загремел чашками и чайными ложечками.

Установил их на стол перед гостями и собой, вложил в каждую чашку по чайному пакетику и, щелкнув тумблером на чайнике, повернулся к Игорю.

– Три раза той ночью на твою фирму приезжали, Гоша. Хоть кого-нибудь видал?

– Да, Лозовского видел.

– Это франтоватый такой, еще болтали, что у него как раз лавстори с хозяйкой, – кинул Николай. – Я не ошибся?

– Нет, он. Кто еще, Коль, это важно!

– Кто еще?.. Волина была. Дочка ее приезжала, но, правда, не на своей машине, а на машине бухгалтерши вашей. Такая здоровенная бабища, как ее?

– Тамара Федоровна?! – ахнула Ксюша, прижимая ладони к щекам. – Она с Аллой Волиной приезжала на фирму?!

– Ну да. Машину поставили ближе к углу. Я еще удивился, зачем туда, там ведь света нет.

– В то место камера не достреливает, – вздохнул Игорь, ругая себя за сон в ту роковую ночь.

– А-а, тогда понятно! Вышли из машины с пакетом, вошли в офис. Осторожно входили, оглядывались, мне же видно все с моего поста. Высоко сижу, далеко гляжу, – пошутил Николай, разливая по чашкам подоспевший кипяток. – Это ты все на камеры надеешься, а я кроме своих глаз никому довериться не могу…

– Вышли тоже с пакетом? – перебила его Ксюша, у которой в голове теперь была такая мешанина, что все, о чем раньше догадывалась, позабыла.

– Кто? А, эти двое – бухгалтерша и дочка? Нет, вышли с пустыми руками. Вот Волина, наоборот, вошла с пустыми руками, а вышла с пакетом.

– А Волина на чем приехала? На своей машине?

Ксюша незаметно для себя тянула с блюда уже третий кекс и совсем не обращала на это внимания. Вот смущение ее напарника не прошло для нее незамеченным. Но жалеть его она не собиралась. Это надо же, сколько всего проспал, а! У него целый табун под носом гулял, а ему и дела нет! Сигнальная кнопка у него на пульте охраны, а охрана спит. А если бы с ключами от здания не сотрудники пожаловали, а злоумышленники, что тогда? Хотя кто-то из этих сотрудников как раз злоумышленником-то и оказался. Но уж никак не Лозовский, который, бедный, сидит теперь неизвестно за что.

– Нет, Волина была не на своей машине. И хотя у нее их две на разные случаи жизни, вторая-то в гараже была, она вечером не выезжала с территории, не так ли, Гоша?

– Учись, как надо работать! – ткнула бедного малого в бок локтем Ксюша. – Две территории, получается, охранял, в отличие от некоторых. И за что вам всем только Марианна Степановна деньги платила?!

– Ладно тебе! Кто же знал, что утро с такой беды начнется! – огрызнулся Игорь. – И хотя хрен его знает теперь, беда или нет.

– Это ты к чему? – не понял Николай.

– Это я к тому, что Волину все считали пострадавшей, пропавшей без вести, а она ночью на фирму приезжала. С какой целью? С каким пакетом выходила? Может, там деньги были в том пакете? И она укатила в теплые страны, а вы тут головы ломаете. Или, может, она сама то ограбление инсценировала?

– Зачем?! Зачем ей у самой себя красть, Игорь? Что ты несешь?! К тому же сам факт того ограбления никак не доказан. Она и только она может установить, пропало что-то из ее кабинета или нет! И зачем ей, не пойму!..

Ксюша покачала головой, погружаясь в неразбериху все глубже. Попыталась хотя бы подвести итоги.

Итак, той ночью, пока «бдительный» охранник их фирмы «Октава» пребывал в объятиях Морфея, в офисе побывало сразу несколько человек.

Первым явился Лозовский. Но он совершенно не скрывал ни от кого своего там присутствия. Машину, по утверждениям того же Николая, поставил прямо перед входом в здание, прямо под внимательный глаз видеокамеры.

Потом явились…

– Кстати, а кто побывал на фирме первым: Волина или ее дочь с Тамарой Федоровной? – встрепенулась Ксюша.

– Первыми приехали дочка с бухгалтершей. Это я точно помню.

– А время? Время не помните?

– Что-то около часа. Красавчик ваш побывал задолго до полуночи. Еще даже одиннадцати, наверное, не было. Эти двое около часа, ну, может, чуть в начале второго – минут десять, пятнадцать, не больше, – с уверенностью ответил Николай, неторопливо потягивая чай, как обычно проделывал это на дежурстве.

– А Марианна Степановна во сколько подъехала?

– А Марианна ваша?.. Та поздно что-то… Три точно уже было. Да, в половине четвертого она была. Странная какая-то, будто пришибленная. Шла медленно. Машина у ворот остановилась. Волина вышла. Открыла здание своим ключом. Пробыла там недолго. Вышла с пакетом, достаточно объемный пакет, скажу вам. Снова села в машину и уехала. Вот, собственно, и все, ребятки. – Николай развел руками. – Вам теперь решать, кто – кого и за что!

– Номер машины не запомнили? – на всякий случай перед самым уходом поинтересовалась Ксюша.

Ей одной пришлось говорить, Игорь все время подавленно молчал. Должностное преступление совершил – шутка ли! А оно, в свою очередь, возможно, уголовное за собой потянуло. Ах, как бы знать, как бы знать…

– Я его не запомнил, – снова с лукавинкой подмигнул он Ксюше. – Я его записал, девочка.

– Бесподобно! – не хотела, да восхитилась она и снова ткнула Игоря в бок: – Учись, студент!..

Всю дорогу до ее дома они молчали. Игорь ругал себя последними словами и за то, что все на свете пропустил, и за то, что не удалось блеснуть перед симпатичной и норовистой секретаршей. А так ведь хотелось произвести на нее впечатление, так хотелось! Произвел, называется. Он теперь не то что ее уважения, презрения-то недостоин. Так, что-то непонятное и бесполезное он теперь в ее глазах.

Ксюша молчала совершенно по другой причине.

Она наконец-то смогла теперь спокойно вздохнуть и, если что, сможет рассказать наконец в милиции, что… что в ту ночь Марианна Степановна приезжала к ее дому тоже.

Почему тоже? Да потому что она, кажется, всех навестила той ночью. У Тамары Федоровны Чалых была, у дочери, возможно. И к дому, где жила Ксения, приезжала. Они не виделись. Ксюша даже узнала об этом не сразу. А когда узнала, если честно, то перепугалась.

Милиция пыталась воссоздать шаги Волиной в ту ночь поминутно, а все будто бы работой обрывалось, именно так все опрошенные свидетельствовали. А на самом-то деле госпожа Волина всю ночь по городу разъезжала.

Рассказывать все, кто виделся с ней той ночью, побоялись. А вдруг именно на нем – на этом визите – обрывалась жизнь Волиной?

Вот и Ксюша промолчала, когда соседка с первого этажа рассказала ей о том, как Марианна Степановна била ногой по подъездной двери и орала на весь двор, что Ксюша такая же дрянь, как и все. Что она так же предавала и предает ее. Что она никому не верит и так далее.

– Мне кажется, – шептала почти через неделю после исчезновения Волиной пожилая женщина, плохо спавшая ночами, – что Мариночка была не в себе.

– Как это? – У Ксюши тогда аж лицо красными пятнами пошло от волнения.

А ну как эта женщина возьмет и в милиции все это расскажет. И ей вопросы сразу станут задавать. И никто ведь не поверит, что, побесновавшись у подъездной двери, Волина так и не поднялась в свою квартиру, в которой поселила свою же секретаршу.

А она ведь и правда не поднималась. Правда!

Но на тот момент Ксюше никто бы не поверил. А теперь…

Теперь она смело может об этом рассказать, потому что возле их общего на двоих жилища Марианна Степановна была около двух часов ночи. И уехала или ушла оттуда в целости и невредимости, поскольку потом приезжала на фирму на какой-то машине за каким-то пакетом.

– Слава богу! – прошептала, не сдержав эмоций, Ксюша.

– Что слава богу? – отозвался Игорь, весь исстрадавшийся от ее молчания.

– Что она жива.

– Была жива, Ксюш. С той ночи времени сколько прошло, а она все не появляется. Даже дочь похоронили без нее. Разве это по-людски?

– Нет, но… – Она развернулась к нему. – Но, может, она ее видеть не хотела, Алку-то. Может, она противна ей была.

– Но не до такой же степени, чтобы не похоронить ее.

– А может, она не знала и не знает до сих пор о ее кончине? Мы же не знаем, где она, – настырничала Ксюша. – Мы же ничего о ней не знаем, так вот и она. Она тоже может ничего не знать.

– Это возможно лишь в том случае, если она в беде, – подвел вдруг черту Игорек Смирин.

– Почему?

– Да потому, что это не похоже на Марианну Степановну. Посуди сама… – Смирин оживился, увлекая Ксюшу в разговор, а то все молчит, молчит. – Она привыкла к тому, что все ей подконтрольно. Она всегда так жила. Всегда! Все и всегда было ей подконтрольно. И если она и уехала куда-то, то она и фирмой руководила бы оттуда, и потихоньку следила бы за нами за всеми. Разве не так?

– Так, но… Но ей могло это надоесть в конце концов. Разочаровалась она во всех и… И ты знаешь, болтают, что Лозовский ее бросил в тот вечер.

Опять Лозовский, снова Лозовский, что ты будешь делать, а! Дался ей этот пижон неумытый! Ни на минуту о нем не забывает!

– Даже если он ее и бросил, это ничего не меняет, – возразил Игорь, проглотив свою ревность.

– Это меняет все, Игорь! Как ты не понимаешь?! Вот здесь сворачивай, – ткнула она пальчиком в пивной ларек. – А потом налево… Как ты не хочешь понять, что это меняет все! Она же любила его. А он ее бросил. Мало того, он с ней встречался, а у самого уже жена имелась. Она наверняка о ней не знала.

– Волина?

– Волина, Волина, – закивала Ксюша. – Она наверняка не знала ничего об этой Наташе. Иначе… Иначе представить себе страшно, что бы было!

– Вот тут ты права, возражать не стану, – закивал он, подкатывая к ее подъезду. – Чаем-то угостишь, секретарша?

– В приемную на чай приходи, – фыркнула она, но тут же вздохнула смиренно: – Ладно уж, заходи, налью тебе чая, если ты у Николая не напился.

Пока они поднимались на лифте, пока он наблюдал за тем, как Ксюша роется в сумочке, ищет ключи, а потом открывает дверь своей квартиры, он все мучился одним важным вопросом. Он даже про Волину забыл на время, размышляя: выгонит его Ксюша или нет, если он осмелится ее поцеловать? А если выгонит, найдет он в себе силы уйти, а?

Но стоило переступить порог, как он вдруг оробел и понял, что все его намерения дальше этого не пойдут. Он будто на ковре в кабинете у Волиной оказался в ожидании разноса, настолько каждая вещь и каждый угол намекали о ее здешнем господстве.

– Это все ее? – едва касаясь, тронул он пальцами китайскую ширму.

– Ее, не лапай особенно-то, – вздохнула Ксюша.

– Тяжко, наверное, так вот жить, да? – Игорь осторожно присел на краешек стула в самом углу у балконной двери.

– Многие считают, что мне несказанно повезло, – она сразу поняла, что он имеет в виду. – И даже милиция подозревать пыталась из-за того, что я в квартире прописана.

– Толку-то! Ты же никогда здесь хозяйкой не была и быть не смогла бы, даже если бы ее не стало. – Он внимательно рассматривал фотографии Волиной на книжных полках. – Фотки убирать не разрешила?

– А я и не спрашивала. Неудобно как-то. Поселилась – они были. Не убирать же.

– А она сама не стала, понятно. – Он снова оживился, вспомнив их спор в машине: – Вот я и говорю, что она везде пыталась властвовать, везде! Даже там, где быть не могла по ряду причин, она печать своего присутствия оставляла. Чего бы, кажется, ей свои фотографии отсюда не убрать было? А она не убрала. Это чтобы ты вечно помнила, что она всегда за тобой следит…

– Да ладно тебе накручивать-то, – отмахнулась Ксюша, которую теперь больше волновал вопрос, осмелится ее Игорек поцеловать или так и станет мяукать еще полгода. – Пойдем лучше чай пить. А Марианна Степановна объявится, вот увидишь…

Кухня, где с соизволения Волиной Ксюша стала хозяйкой, по стерильности могла бы смело соперничать с операционной. Сверкающий кафель отражал, будто в зеркале, начищенные сковороды и кастрюльки, подвешенные на крючках. Кухонное полотенце топорщилось белоснежными складками на вешалке рядом с передником и косынкой. Табуретки возле стола стояли ровно по паркетной половице, ни на сантиметр в сторону. И лишь подоконник бунтовал против такого спартанского порядка, спрятавшись под буйной листвой домашних цветов.

– Это уже твои? – догадался Игорь.

– Мои. Не удержалась, разбавила немного.

Ксюша достала с полок чайную пару, печенье в красивой жестяной коробке, сахарницу без единого намека на сладкие сталактиты на дне. Вытащила из выдвижного ящика накрахмаленные льняные салфетки.

– Аж страшно в руки брать, – крякнул Игорь и вдруг попросил: – А может, поехали ко мне, а, Ксюш?

– А что у тебя? – Она застыла с чайником в руках на середине кухни.

– У меня? У меня ничего особенного. Гора тряпок по стульям, посуда грязная, кажется, в раковине. Не помыл с вечера, утром добавил. Цветов нет, опять же. Но… – Он сделал паузу, подняв вверх указательный палец. – Но у меня дышится легко! И не ощущается ее присутствия.

– Едем, – тут же решила Ксюша, забыв, что собиралась сегодня пропылесосить и пройтись специальной салфеткой по мебели, на которую даже пыль не смела садиться. – Едем к тебе, если все так, как ты говоришь. А цветами я могу поделиться.

– Вот этот хочу.

Игорь тут же ухватился за самый большой горшок, в котором росло невероятно красивое крохотное деревце, унизанное листьями, чем-то похожими на березовые.

– Бери, – рассмеялась Ксюша. – Марианне оно не нравилось. Всегда ругалась. Говорила, что разрастется, загородит окно, все равно придется выбрасывать.

– А что, в угол поставить было нельзя? – Игорь уже тащил горшок с цветком в прихожую.

– Нет, она говорила, что каждая вещь должна занимать в этой жизни свою нишу. Нишу, отведенную лишь для нее. А если она там становится лишней, то есть начинает портить общую картину, то вещь эта подлежит ликвидации…

Целоваться в квартире Игоря они начали сразу с порога. Он даже горшок с цветком не успел поставить на тумбочку под зеркалом, как тут же потянулся к Ксюшиным губам.

Она ответила, не оттолкнула. И потом не оттолкнула, когда он взгромоздил с горем пополам цветочный горшок, едва его не опрокинув, на подоконник и подхватил Ксюшу на руки. Нет, спросил все же, решив проявить запоздалую порядочность, когда они почти совсем разделись:

– Ты ни о чем не пожалеешь, Ксюша?

Стоило ли жалеть о том, чего нет и никогда не будет, подумала она растерянно. Марианна Степановна никогда не разрешит ей развивать отношения с Игорем. Никогда. Она приведет массу доводов, объясняющих то, что отношения эти бесперспективные, несуразные, а потому и не нужные вовсе ни ей, ни ему. Она не будет кричать, она будет просто смотреть на Ксюшу, не мигая, и станет говорить, говорить, говорить так убедительно, станет методично вколачивать ей в темечко гвоздь за гвоздем свои аргументы.

Игорь Смирин? Да кто он такой вообще? Мужлан без роду и племени. Охранник, проспавший все на свете! Он так всю жизнь свою проспит и ее – Ксюшину – жизнь под откос пустит. Да, сейчас ей с ним хорошо. Да, надежно и защищенно, но что будет через год, через пять лет?! Она подумала о том, на что они станут жить? Какое воспитание дадут их общим детям, если они – не дай бог – появятся. Он же неуч! Он же обычный работяга с мозолистыми ладонями и твердокаменным лбом, за которым никаких мыслей, кроме грядущего футбольного чемпионата, нет и быть не может. Он ей не пара…

– Ты чего такая? – Игорь развернул ее лицо к себе. – Тебе хорошо было, Ксюша?

– Да, – соврала она, почти не помня, как занималась с ним любовью.

Отвлечешься тут, когда над тобой воля Марианны Волиной довлеет. Вот ведь беда какая! И нет ее давно рядом, а присутствие все равно ощущается.

– Напряженная ты какая-то. – Он погладил ее по плечу и поцеловал. – Не переживай ты так из-за нее.

– Из-за кого? – перепугалась Ксюша: а вдруг он ее мысли прочитал, обидится еще, чего доброго.

– Да из-за Волиной. Разве я не вижу, что тебе покоя не дает ее отсутствие. Найдем мы ее, Ксюш. Обязательно найдем. Ты поесть хочешь?

– Найдем, – вздохнула она тяжело. – Где искать-то станем? В поле выйдем и аукать начнем?

– У нас номер машины имеется, на которой она ночью в офис приезжала. К приятелю обращусь, он мне живенько хозяина пробьет. А там уже след по следу и выйдем на нее.

– А вдруг она и правда никого видеть не хочет и прячется сейчас от нас от всех.

– Не думаю, – возразил Игорь, выбираясь из кровати и оборачиваясь простыней. – Если она и может прятаться, то только по одной лишь причине.

– По какой?

– Если она виновата в смерти дочери и в ограблении собственного кабинета. Отомстила, типа, всем, а вы тут расхлебывайте. Лозовского в тюрьму упрятала за то, что он ее бросить решил. Дочку отравила наркотой, чтобы… Короче, если она не в беде, значит, она убийца собственной дочери. И нам с тобой надо доказать либо первое, либо второе. Ты ведь не успокоишься, правильно я понял?

– Правильно.

– Так есть что-нибудь будешь, нет?

– А что у тебя?

Она и правда проголодалась, кроме чая и трех кексов за весь день так ничего и не съела. Да и интересно было узнать, чем ее сможет угостить этот здоровенный парень, очень нежно баюкавший ее в своих сильных руках.

Сможет он ей предложить что-нибудь, кроме пива и чипсов, или нет?

Пиво с чипсами, по мнению Волиной, были самым страшным, самым отрицательным и самым неисправимым показателем мужского брутального скудоумия.

– Если мужик пьет пиво с чипсами, – неоднократно подчеркивала она, когда около Ксении начинал кто-то крутиться, – на нем можно смело ставить крест.

О том, что такому пороку время от времени предаются девяносто процентов всего мужского населения, Волина и слушать не хотела.

Нет, и почему же Ксюше все-таки ее жалко? Почему она так стремится помочь ей, спасти ее, если ее есть от кого спасать? От самой себя спасти не мешало бы, да разве она послушает кого-нибудь!

– У меня есть картошка, тушенная с курицей, – начал перечислять Игорь. – Свежая, утром потушил. Есть салат оливье. Ну, там на бутерброды: сыр, колбаса. Овощи еще есть. Что будешь? Может, мне тебя на кухню отнести, там сама выберешь, а, Ксюш?

Ну, почему же он плохой-то, господи?! Почему? – умилилась Ксюша, мысленно тут же начав спорить с Марианной Степановной. Вот готовить, опять же, умеет. И о ней ни на минуту не забывает. И это не потому, что у них сегодня все в первый раз. С Сашкой Сурковым у них тоже когда-то было в первый раз. Так не очень-то он беспокоился, голодна она или нет. Кофе варил, если сам его хотел. То же и с чаем и с мороженым бывало. Да неловко все как-то он это проделывал. То прольет, то обожжет. А Игорь вон вместо шампанского и клубники со сливками ей картошку с курицей в постель предлагает, и ничего. Все как-то естественно, уместно.

– Буду! – тряхнула она дурацкой челкой.

– Что будешь? – он довольно улыбнулся.

– Все буду! И салат буду, и картошку, и овощи, только ты меня на кухню отнеси, ладно?

– Да я тебя не только на кухню, а куда хочешь отнесу, – подхватил ее с кровати вместе с одеялом Игорь. – И…

– Только попробуй скажи, что всю жизнь на руках будешь носить, в лоб получишь! – предупредила она, перебивая его.

– А что, так не бывает? – удивился он, пристраивая Ксюшу на табуретке в кухне и оборачивая ее одеялом, как ребенка.

– Не знаю. Я же не пробовала. Но социологи хором утверждают, что не бывает.

– Дураки они, твои социологи. – Игорь принялся греметь кастрюлями в холодильнике. – Мои родители всю жизнь надышаться друг на друга не могли.

– А сейчас?

– И сейчас продолжают. А все почему?

– Почему?

– Потому что хорошие они люди и любят друг друга. Ты у меня тоже хорошая. И я хороший очень, Ксюша. Ты только присмотрись повнимательнее, идет?

– Идет… – кивнула она.

А про себя загадала тут же: вот если они найдут Волину живой и невредимой и если она даст ей свое господское благословение, то она непременно постарается связать свою жизнь с Игорем. А если будет против, то…

То Ксюша постарается ее убедить. Надо когда-то начинать пробовать, правда?

Глава 19

– И что нам теперь делать?!

Шевелюра Давыдова Александра Ивановича, и без того растрепанная, напоминала теперь воронье гнездо. Он с такой интенсивностью запускал в нее пальцы, что Дмитриев уже начал на него коситься.

– У тебя педикулеза нет, случайно, дружище? – пошутил он минут через сорок отчаянных Сашиных усилий распутать кудри.

– Педикулеза нет! – скривился тот. – А вот геморрой, чувствую, будет. Если уже не случился. Что с этой гребаной бомбой станем делать, Димыч?! Мы ведь об этом даже руководству доложить не сможем. С нас тут же погоны снимут.

– Конечно, – невесело отозвался Дмитриев. – Кто-то улики с места преступления ворует, а кто-то отвечать должен.

– Ты, между прочим, тоже спер, – невесело возразил Саша.

– Я спер!!! – возмущенно фыркнул Андрей. – Можно подумать, я один там был!

– Ты спровоцировал, – стоял на своем Саша. – Послал меня к крокодилице этой, а она, между прочим, невзирая на темное время суток, уже два раза мне позвонила.

– Так волнуется, – попытался заступиться за Ангелину Андрей, хотя и сам был удивлен поздним звонком.

– Жена какая! Светка твоя хоть и волнуется, а не звонит до тех пор, пока ты сам не позвонишь. А эта!.. Ладно, все это словесный понос, дружище, а что делать-то в натуре станем?

Саша сидел на полу у стены напротив телевизора, по которому с камеры Аллы Волиной им были протранслированы события той трагической ночи, когда девушка умерла.

Несколько раз, между прочим, было все ими просмотрено. Потом снова и снова. Они смотрели, всматривались, обсуждали и ругались даже.

Ругаться было с чего. Девушка, оказывается, не только очень любила позировать перед камерой, она еще очень любила записывать сцены объяснений с матерью, любовные игрища с Лозовским, встречи с партнершей, с которой они совместно обворовывали Марианну. Там наверняка и дома таких дисков было невпроворот. Но то были предыдущие дни и ночи ее жизни, которые если и заслуживали внимания, то совершенно в другом аспекте.

Другое дело – ночь перед казнью.

Ее ведь казнили – Аллу Волину. В самом деле казнили без суда и следствия. Просто потому, что она просто была. Просто потому, что была неумна и надоедлива. Мешала на тот момент, который засняла камера, могла помешать, и очень серьезно, в дальнейшем. Потому ей взяли и вкатили лошадиную дозу наркотического вещества, когда она попросила помочь ей со шприцем. Всегда, мол, боялась самой себе колоть, как бы ни хотелось быть под кайфом. Это она так со странной смущенной улыбкой убийце пояснила, дурочка.

Ей и услужили, ее и убили, перестаравшись, выполняя ее просьбу. Ей бы, дурочке, приоткрыть глаза, когда завалилась на подушки, и посмотреть внимательно, как человек тщательно оборачивает шприц салфеткой, чтобы не оставить отпечатков пальцев. Ей бы забить тревогу, а что она?

Она вместо этого поблагодарила, снова натянула рукав куртки, забросила ноги в сапогах на кровать и отключилась, сама о том не подозревая, что отключается навсегда.

А доброжелатель с преступными намерениями очень быстро вытер все, до чего дотрагивались его руки. Отнес шприц в мусорное ведро, аккуратный, стало быть, очень. И ушел!

А они – Дмитриев и Давыдов, увидев теперь свидетельство совершившегося преступления, сидят и не знают, с чего начинать.

– Предъявить эту запись в качестве улики в законном порядке для ареста мы пока не сможем, – подытожил примерно через час Дмитриев. – По крайней мере завтра не сможем.

– Не сможем, – поддакнул Давыдов и с протяжным ревом зевнул.

– Но мы можем эту запись показать преступнику. А о том, что запись эта не может пока фигурировать в качестве улики в деле, мы ведь говорить не станем? Потом придумаем, как ее приобщить, после того, как преступник напишет нам явку с повинной, а пока молчок.

– Молчок, – поддакнул, повеселев, Саша.

– Преступник напишет нам явку с повинной и…

– А если он потребует адвоката, начнет упрямиться и ныть, что все это фотомонтаж? Если грамотен окажется твой преступник, что тогда? – тут же начал вредничать Давыдов, хотя мгновение назад был готов на все и на все согласен. – Нет, Андрюша, так нельзя нахрапом. Тут надо чем-то заручиться.

– И чем же? – начал заводиться Дмитриев.

– Показаниями свидетелей хотя бы.

– То есть?! Каких свидетелей, если никто ничего не видел! – возмущенно фыркнул Андрей и засобирался домой, обнаружив, что на часах уже третий час ночи. – Консьержка спала сном младенца в своей конуре. Ты же не станешь подкупать соседей этой Волиной и заставлять их лжесвидетельствовать? Ты не пойдешь к генералу и не скажешь, что Минин утащил эту камеру, а ты утащил ее у Минина, вместо того, чтобы разработать совместную операцию со службой внутренней безопасности? Ты ничего не сможешь, Сашок. Ничего пока! Взять этого человека на испуг, и только!

– Соседи лжесвидетельствовать, конечно, не станут, а вот Лозовский…

– А что Лозовский?

– Он ведь тоже был в ту ночь у Волиной. Он мог во дворе замешкаться или в машине посидеть чуть дольше и увидеть госпожу нашу, входящую и выходящую из дома Аллы Волиной?

– Мог. Но ведь не видел!

– Но она-то об этом не знает! А если правильно обложить ее хворостом и в нужном месте спичкой чиркнуть, она нам все как миленькая накропает. И явку с повинной, и… А если это не прокатит, тогда мы эту камеру сами себе почтой пошлем и доложим руководству, что неведомый доброжелатель решил нам помочь и все такое…

– Подумаю, – буркнул Дмитриев, выходя из комнаты. – Но никакой самодеятельности до утра, никакой, слышишь, Саша?!

– Слышу, слышу.

Давыдов проводил его до двери, послал издевательский воздушный поцелуй и посоветовал утром не опаздывать.

А Давыдов все равно опоздал. Потому что со Светкой собачился с того момента, как вернулся домой, до того, как будильник прозвонил.

Как разошлась его до сих пор терпеливая жена! Даже подушкой по его разбухшей от мыслей голове настучала.

– Я так больше не могу! – шипела она, не решаясь орать посреди ночи. – Это что же такое, Андрей!.. Даже позвонить не мог! Ангелина все про Сашу знает, а они без году неделя вместе, а ты… Ты даже позвонить не мог!

Весь предмет скандала, как понял сквозь плотную дрему после пары-тройки слабых покусываний Дмитриев, сводился к тому, что его законная жена не имела, в отличие от Ангелины, о нем никаких сведений. А должна была! И он должен был, а он…

– Светка, я устал. Спать хочу, – ныл он время от времени, когда она особенно расходилась и повышала голос с шипящего шепота до громко свистящего.

– Где ты был, гад?! Если не расскажешь, я не знаю, что с тобой сделаю!

Конечно, он ей не расскажет, что совершал этой ночью преступление. Как он может рассказать ей, что он воровал!

Да, он своровал сворованную ранее их сотрудником с места преступления улику, то есть видеокамеру. И если честно, то не очень-то печалился по этому поводу. А вот если рассудить по-другому…

Ну, доложили бы они с Сашей руководству о своих подозрениях. В худшем случае им бы указали на дверь кабинета и посоветовали бы не порочить честное имя своих товарищей по оружию. В лучшем бы – вежливо выслушали и опять же посоветовали присмотреться к Минину повнимательнее.

А время бы ушло! И Минин от улики мгновенно бы избавился, если бы понял, что дело пахнет жареным.

Потому они с Сашей и разработали этот план, когда узнали от Ангелины, что прячет на дне своего шкафа их так называемый коллега.

Трусил Дмитриев, признаться стыдно, и никакого удовольствия, о котором ему иногда доверительно рассказывал преступный мир, в этом не видел.

Но результат превзошел все их ожидания. Если бы не эта видеокамера, они бы с Давыдовым еще год топтались на одном месте, опрашивая всех подряд и барахтаясь в их лживых показаниях. А убийство Аллы Волиной и вовсе никогда не было бы доказано. Статистика смертей наркоманов весьма плачевна. Они часто умирают от передоза. И мало когда удается доказать, что в том был чей-то злой умысел.

А они докажут с Сашей. Непременно докажут, что Алла Волина была убита.

Одно печалило. К разгадке исчезновения Марианны Волиной они, даже просмотрев записи, не пододвинулись ни на йоту.

Да, она была той ночью у дочери. Они долго ругались, сквернословили, как уличные торговки, забыв о своем хорошем воспитании и соответствующем положении в обществе. Дочка даже попыталась вцепиться матери в волосы, но не смогла. Подлетела с растопыренными пальцами к Марианне, занесла их над ее головой, да так и застыла, будто гипнозом скованная. А Марианна ведь даже не шевельнулась, даже не предприняла ни единой попытки защититься или загородиться от беспомощной ярости дочери. Спросила лишь:

– Зачем?

– Что зачем? Что? – Алла затопала ногами, продолжая держать растопыренные пальцы, готовые вот-вот вонзиться в ухоженную шикарную шевелюру матери, над ее головой.

– Зачем ты это сделала с ним, Алла?

– А-а! Вот, значит, как вопрос стоит! Не он с твоей дочерью сделал, а я с ним! Вместо того чтобы обвинить во всем его, ты…

– Он не способен на зло, детка. – Марианна покачала головой, все так же сохраняя неподражаемо величественную осанку. – Он не способен был соблазнить тебя.

– А я способна?! – зашипела дочь и единственное, на что осмелилась, это плюнуть матери в ноги. – Он хороший, а я – дрянь?

– Да, Алла, ты – дрянь. И тебе это известно, как никому другому. Мы обе это знаем.

– Что знаем-то? Что?!

Алла отпрыгнула от нее, упала в кресло, схватила тяжелую пепельницу со столика и начала крутить ее в руках, будто пыталась понять, с чего начинал кузнец свою чугунную вязь. Потом перевела взгляд с пепельницы на мать, потом обратно и так несколько раз, словно прицеливалась, словно взвешивала.

– Хочешь меня убить? – догадалась Марианна, прошла к противоположному креслу в полуметре от Аллы, аккуратно села в него, не смяв ни единой складки на плаще. – Давай. У тебя это неплохо получается. Ты, можно сказать, это уже сделала.

– Что я сделала? – пробубнила с надутыми губами Алла.

– Ты убила меня, детка.

– Ладно тебе драматизировать, ма! – фыркнула та, швырнула пепельницу в дальний угол, словно и впрямь боялась соблазниться. – Ты завтра на свои деньги сотню таких, как Лозовский, купишь. И они станут ноги тебе лизать, лишь бы ты…

– А мне не надо так, Аллочка. – Мать печально усмехнулась, глядя на дочь пустыми, совершенно безжизненными глазами. – Мне не надо, чтобы за деньги, мне надо, чтобы по любви.

– Нет, мать, ну ты даешь! Ты что же, в самом деле думала, что Ярик любит тебя?! Что он с тобой не из-за денег?!

– А разве это было не так? – Марианна растерянно поморгала.

Алла расхохоталась в полное горло.

– Нет, ну совсем на старости лет сбрендила! Если бы он тебя любил, он не стал бы со мной.

– Мы это уже обсуждали, Алла! – прервала ее мать, чуть приподняв кончики пальцев.

Всего лишь на мгновение она стала прежней Волиной – властной, несгибаемой и сильной – и тут же снова потухла. И Аллу эта перемена в матери, кажется, не радовала, напротив, она заставляла ее нервничать и даже оправдываться. Хотя поначалу-то она готова была биться с матерью в смертельной схватке.

– Нет, ну чего ты драматизируешь, а? Чего так паришься?

– Следи за языком, – по привычке одернула ее Марианна, но, кажется, даже не поняла, что говорит ей дочь. Она все время о чем-то думала и думала.

– Не до манер сейчас, мать, прекрати! – привычно отмахнулась от нее Алла. – И прекрати всех во всем обвинять, в конце концов, на себя посмотри прежде.

– А что со мной не так? – удивилась Волина.

– С тобой?! – Алла откинулась на спинку кресла и с возмущенным фырканьем несколько минут качала головой. – Красавица, ничего не скажешь! Что с тобой не так, говоришь? Да все, ма! Все!!! Ты же ведешь себя как чудовище настоящее, ма, как ты этого не понимаешь! Ты же гнешь людей через колено и дальше потом, как будто они пластилиновые. И ты ведь ни разу не удосужилась задать себе один вопрос: а хотят ли они этого?.. Если они так податливы в твоих руках, если гнутся и не ломаются, то это не значит, что им не больно, ма! Им и больно, и противно, и тошно!

– И тебе? – Марианна смотрела на дочь очень внимательно и очень внимательно слушала ее обличительную речь, хотя, кажется, ни с чем не готова была согласиться. – Тебе-то я что плохого сделала? Я ведь для тебя и старалась.

– А меня спросила, прежде чем начинать стараться: оно мне надо?

– А что же тебе было надо-то, дочка? – выгнула насмешливыми дугами брови Волина. – Спать с любовником матери и получать от этого удовольствие?

– Если хочешь, то это был своего рода бунт! – запальчиво выкрикнула Алла, снова как ребенок надув губы.

– Я понимаю, – кивнула Волина. – Но не понимаю, почему именно таким способом нужно было бунтовать против меня?

– И он ведь со мной ради бунта, ма!

– Ярослав?!

– Ну да. Я и не нужна ему была никогда вовсе, я это чувствовала. Кстати, он был тут недавно.

– Ярослав?! – снова ахнула Марианна, побледнев. – И вы с ним снова?..

– Нет, ничего не было, – поспешила дочь ее успокоить. – Он диск искал.

– Который?

– Ну… На котором мы с ним…

– Нашел?

– В кабинете твоем теперь ищет.

– Он в кабинете моем сейчас? Зачем?

– Я его туда послала, ма, прости. Ну, соврала, ну нервы надо было помотать. Умник, решил, короче, все мосты за собой сжечь! Был резок, порвать со мной решил. Не иначе, жениться собрался.

– Ярослав – жениться???

Вот этот момент Андрей с Александром пересматривали раз десять, наверное. Все старались понять, в самом ли деле Волиной сделалось плохо или это искусная игра искусной актрисы.

Но нет, кажется, она на самом деле буквально лишилась чувств, иначе с чего тогда Алла так переполошилась? Начала бегать из комнаты в кухню и обратно. То стакан воды принесет, матери в лицо брызнет, то капли какие-то в рюмку начнет капать без счета. Потом вообще коньяк принесла и заставила мать выпить изрядную дозу.

– Ну, чего ты, мать?! Чего так переполошилась из-за его женитьбы? Думала, что он до последних дней будет подле тебя?

– Но он же… Он же говорил, что любит! – простонала Волина, закрывая лицо руками. – Он тоже врал?! Все время врал мне, получается?!

– Почему врал? – подумав, отозвалась Алла, застыв чуть в стороне от кресла, в котором сгорбилась ее мать. – Может, он и любил. Но ты ведь и тут наверняка инициировала.

– Я не… – попыталась возразить Марианна.

– Да ладно! Знаю я тебя! – перебила ее дочь. – И его наверняка гнула через колено. Потому он со мной и переспал.

– Почему?!

– Да назло тебе, разве не понятно! Ты вот, мать, вроде правильная, да. Вроде и добро людям делаешь. Скольким помогла, вспомнить трудно! Но… – Тут Алла налила коньяк уже себе и явно намеревалась выпить. – Но делала-то все время это не ради того, чтобы творить добро.

– А для чего же? – Волина приподняла ладонь и, сморщившись, наблюдала теперь за тем, как дочь ее подносит рюмку с коньяком ко рту. – Не пей, прошу тебя.

– А добро ты, ма, делала для того, чтобы было за что себя любить! – выпалила Алла, с грохотом устанавливая бутылку на столик перед матерью.

– Бред! – фыркнула Марианна, возражая.

– Никакой не бред. Именно так все и обстояло. Ты ведь хотела себя любить, если никто другой тебя любить не способен. Вот и делала добро людям, хотя многие из них того даже не заслуживали. Ты помогала им, а втайне собой восторгалась: вот, мол, какая я славная. Коле учебу оплатила, Маше помогла ребенка в клинику устроить, Ксюшу – приблуду иногороднюю – в свою квартирку поселила. Но добро-то ты делала без любви, мать! Не от любви к ближнему ты добро-то творила, а от любви к себе самой! Потому и не казалось добром твое благодеяние, а авансом казалось.

– За что? – отозвалась Волина, слушая свою дочь, не перебивая, и мало-помалу приходя в себя. – Авансом за что?

– За то, чтобы окончательно заложить тебе душу. Вот за что!

– Пафосно, ничего не скажешь. – Волина даже слабо поаплодировала дочери, снова превращаясь в ироничную даму, знающую и могущую все. – Я, стало быть, монстр. Я буквально дьяволица, забирающая ваши души. А вы все бедные несчастные жертвы, которые… Ни разу не нашли в себе сил отказаться от моей помощи. Никто и ни разу не отказался, дорогая. И я ведь ничего, кроме послушания, не требовала взамен. Не просила отрабатывать, не просила любить себя, даже уважение мне ваше было без надобности. Я просто требовала и не послушания даже, а…

– А исполнения своей воли! – Алла зло рассмеялась. – Воля Марианны Волиной не может быть не исполнена! Это-то и погубило твой роман с Ярославом. Понятно теперь? Ты ведь даже в постели с ним властвовать продолжала. И он от этого страдал! Потому и бунтовать вздумал.

– Это он сам тебе сказал? – бесцветным голосом, напоминающим шелест истлевшей газеты, спросила Марианна.

– Это я сама все про него знаю. Ладно, мать, тебе пора. Иди, ко мне должны скоро прийти. – Дочь, кажется, выставляла мать за дверь.

– Ухожу, ухожу, – замахала та руками, с трудом поднимаясь из кресла. – Странные у тебя гости какие-то. Время двенадцатый час ночи, а ты гостей собралась принимать.

Если манеры Волиной хоть как-то удалось сохранить, то величественность осанки – нет. Надломилось что-то в ней будто. Будто остов кто из нее выдернул, заставив плоть ее сделаться слабой и немощной.

– Скажи мне, раз ты все о нем знаешь, – замялась Марианна на пороге гостиной, поскольку дочь провожать ее в холл не пошла. – Он и в самом деле жениться собрался?

– Он уже вроде женился. Болтают, что домик себе небольшой купил на набережной. И будто там уже бабу какую-то поселил.

– Женщину, – снова машинально поправила ее мать.

– Какая разница! – воскликнула Алла. – Баба или женщина, она все равно тебе соперница.

– А тебе? – прищурилась мать.

– Мне? Мне – нет. Потому что… – Алла нервно глянула на часы. – Короче, мать, закругляемся. Мне некогда. А если хочешь выяснять с ним или с ней отношения, то дом номер… Щас…

Она метнулась к шкафу, достала записную книжку, о существовании которой мать даже и не подозревала, выдернула оттуда страничку с новым адресом Лозовского и, сунув его в руки матери, буквально вытолкала ее за порог…

Дмитриев и Давыдов, раз за разом просматривая запись, набросали схему, включив в нее по минутам визиты гостей к Алле Волиной.

Получалось так, что они шли к ней друг за другом. Странно, что вообще не столкнулись нигде: на лестнице или в лифте.

Лозовский в первый свой визит был до одиннадцати. Потом он ушел, явилась его любовница – Марианна Волина. Не успела она убраться из квартиры, как снова вернулся Лозовский, начав крушить все в квартире. Нашел диск и снова покинул жилище молодой Волиной. Следом в поле зрения объектива появилась Тамара Федоровна Чалых. Пробыла она недолго. Они ушли вместе с Аллой, благо той даже одеваться не пришлось, она все время оставалась в куртке и сапогах. Отсутствовали минут сорок, вернулись в квартиру почти в два ночи. И потом…

Да, Саша прав, они смело могут разыграть ситуацию, воспользовавшись помощью Лозовского.

Если он скажет, что сидел в машине возле подъезда Волиной и видел, как Тамара дважды входила и выходила от Аллы, то, возможно, нервы у той не выдержат и она начнет писать признательные показания, как под диктовку. Алла же ей проговорилась про визит матери и своего любовника, что Тамару Федоровну отнюдь не порадовало.

Да, возможно, все у них с Сашкой получится. И Тамара Федоровна не уйдет от ответственности, но…

Но куда все-таки подевалась Волина?!

Убийца ее дочери вычислен, а она-то где? Может, и к ее исчезновению Тамара Федоровна руку приложила? И не она ли посягнула на жизнь начальника охраны ее фирмы – Александра Суркова?

Что-то не верится, что он зазевался и попал под колеса случайной машины, водитель которой скрылся с места происшествия. Ни свидетелей ведь нет, ни улик. Портфель опять же был при нем какой-то дурацкий. Зачем он с ним в ночь на улицу вышел? А жена молчит…

Зато жена Дмитриева весь остаток ночи проговорила. Ни сама не выспалась, ни ему толком подремать не дала. Вот и опоздал он на службу, где в тоске глубокой его поджидал Саша Давыдов.

Глава 20

Единственным ее развлечением был старый клен за окном. Больше ничего с того места, где она находилась, видно не было. Глухая кирпичная стена противоположного строения, черт его знает, дом ли то был, склад ли, или макаронная фабрика. И на фоне этой силикатной серости – клен.

Старый в растрескавшейся коре ствол толстой колонной поднимался до третьего этажа – а она точно помнила, что этаж третий – и, чуть уменьшившись в обхвате, лез дальше к четвертому и пятому этажам. Может, он до пятого и не дорос, этот старый скрипучий бунтарь, и едва дотягивал до подоконника четвертого, а может, напротив – и чердачному окну помахивал перепончатыми, как гигантские гусиные лапы, листьями.

Она этого не видела, могла только предполагать.

Крона у старого красавца была шикарной. Это тополя-скороспелки поспешили намусорить, стряхнув с себя побитые сезоном одежды, и жались теперь ветка к ветке, будто в диком ознобе. Березы тоже поторопились оплатить входной билет в грядущее затяжное ненастье, щедро ссыпав медь к собственному подножию. А клен все медлил. Он настырно продолжал удерживать на своих артритных ветвях пурпурный балдахин, не позволяя ветру разметать его на клоки и пустить по городским закоулкам.

Одно слово – бунтарь!

Ей со временем даже стало казаться, что каждый лист живет сам по себе. Какой-то отдельной, непонятной другому жизнью. И шевеление каждого неподвластно было воздушным потокам. Не подчинялся будто бы ни один из них ни ветру, ни дождю, противореча всем природным законам.

Одно слово – непокорный!

Может, и с ней все так было, а? Может, и она так же вот, как этот старый норовистый красавец, всю свою жизнь и не плыла даже, а стремительно неслась против течения? Против устоявшегося мнения, что женщина на что-то не способна, чего-то не сможет, где-то недоглядит.

А ведь все так и вышло, стоило ли доказывать: оказалась не способна, не смогла, недоглядела…

Недоглядела за дочерью, упустила, распустила, потеряла в итоге.

Не смогла удержать свою любовь, великодушно позволяя себе купаться в собственном самомнении.

Оказалась не способна сделать хоть кого-нибудь рядом с собой счастливым.

Устоявшееся мнение оказалось единственно верным. Не может женщина, истинное предназначение которой в слабости, быть несгибаемой, сильной и жесткой. Конечный итог плачевен. Конечным итогом может быть только проигрыш.

Она и проиграла! Проиграла все свои мечты в, казалось бы, беспроигрышной лотерее. Ей же достался будто бы счастливый билет, она думала, что достался. Она всего достигла сама, начала лепить свою империю с крохотного комочка глины, создала ее, укрепила, уперлась верхней башней почти в самые небеса. А вот фундамент-то и не выдержал, начал крошиться, начал струиться в разных направлениях, будто из песка созданный.

А все поначалу казалось таким незыблемым! Все казалось несокрушимым, тем более что принципом своим она все и всегда подкрепляла. Принципом про раздражающий фактор. Это всегда ей помогало, и к гадалке ходить не следовало. Помогало, предостерегало от ошибок, это было всегда той самой соломой, которую следовало стелить, чтобы не убиться.

Ошибалась! Во всем ошибалась, дура!

Не сорванных сделок, не упущенных клиентов, не недополученной прибыли следовало бояться, а самого страшного в этой жизни – изоляции! Полной изоляции, которая начинается первыми намеками на одиночество.

Она же всю свою жизнь была одинока, если вспомнить хорошенько. Всю жизнь, когда куда-то стремилась, преодолевала, достигала, она была одна. Набивались же помощники, почему не позволяла никакого участия? Почему не допускала никакого сочувствия, того, чтобы пожалели? Унижением считала потому что, скользким проявлением завуалированного злорадства все ей виделось. В искренность ничью не верила.

Какая же дура!

А попробовала хотя бы раз на чьем-нибудь плече расплакаться, попробовала позволить себя пожалеть, может, оно и получилось бы? Получилось быть желанной, нежной, слабой, когда необходимо. А так…

А так всю свою жизнь была лишь узнаваемой. Узнаваемой, ненавистной, несгибаемой и еще черт знает какой.

Монстром назвала ее дочь и, наверное, была права. И в том, что благодеяния раздавала направо и налево не из добродетели, а чтобы себя сильнее уважать, тоже была права. Только тут получилось додумать до конца и согласиться с ней.

Ей же нужно было себя уважать, необходимо просто было для того, чтобы самой в себя же и верить. Ей нужны были силы для созидания, она их и черпала в самой себе, считая себя справедливой.

Она ведь как всегда рассуждала? Разве могут быть искренними посторонние люди, благодарившие ее с согбенной спиной за блага ее? Нет, конечно. О какой искренности речь, если они после ее меценатских жестов плавно перекочевывали в разряд ее должников? А она, гадина такая, нет-нет, да и напомнит про должок, хотя их никто и никогда ей не возвращал, да она и не требовала.

Возвращение долга – права была Алла, тысячу раз права – должно было заключаться в полном ей подчинении. Это как-то само собой получалось и даже ею не озвучивалось никогда. Это по умолчанию подразумевалось, потому что помощь исходила конкретно от нее, а не от Ивановой, Петровой или Сидоровой. С ней же не могло быть по-другому. И ненависть, взявшая ее теперь в плотное кольцо, – как следствие.

Замкнутая, черствая, эгоистичная дура, наказанием которой теперь то, что она сидит уже не помнит сколько на цепи со связанными за спиной руками и залепленным липкой лентой ртом. Хорошо еще, что глаза не завязали и она может любоваться старым красавцем-кленом.

Хорош, неподражаемо хорош в своей несгибаемости, но…

Но ведь и он в конечном итоге проиграет. Найдутся силы вероломнее осеннего ненастья, не справляющегося с пурпуром его мантии. Подползут ледяными гадами утренние заморозки, перекроют природный древесный кровоток, и сразу станет бунтарь послушным и податливым, одной ночью расставшись с иллюзиями о собственной никому неподвластности.

Так же вот и с ней, так же и с ней…

Одна ночь перевернула всю ее жизнь с ног на голову. Одна ночь лишила ее всего. И ледяными гадами вползли в ее душу откровения близких ей людей. Перекрыли ей дыхание, остановили сердце.

Ох как поначалу взорвалось все внутри! Ох как захотелось собрать их всех в один свой железный кулак и сдавить посильнее, и давить, давить, не ослабевая хватки. Чтобы брызнуло, кровоточа, меж ее пальцев их надутое самомнение. Чтобы захлебнулись, подавились и поглотали обратно все свои желания и решения, не согласованные с нею. Чтобы схоронили на самом дне своих гнусных душ самые смелые амбицишки свои. Чтобы…

Никакого чтобы не вышло! Ничего вообще не вышло и не получилось! Не могли все, кто населял ее жизнь, ходить вечным строем вокруг нее, и любить, и желать ее по свистку даже из признательности, даже и из возможной любви к ней. Они все ведь тоже имели право на бунт. Они и взбунтовались. Только почему-то вдруг все сразу. И это было так больно!

Все она просмотрела, все пропустила, но не в них, а в себе. Не их стоило одергивать, а себя струнить. Не их следовало гнуть властной рукой, а хватать себя за волосы и таскать по жизни всей, как это делали с ней в этой комнате. Не над ними надо было измываться и подчинять, а усмирять свою гордыню.

Здесь с ней это проделали очень быстро и без особых усилий. Здесь ее усмирили, унизили, превратили в ничто, напомнив, что она так же, как и все, весьма и весьма уязвима. И уязвимость эта вдруг обнаружилась не в слабости ее духа, а в бессилии ее тела перед мощной грубой силой.

Тело ее вдруг напомнило о том, что боль может быть непереносимой и может заставить унизительно просить. Оно требовало к себе внимания изнурительным голодом, жаждой, естественными нуждами и снова заставляло унизительно клянчить.

Тело ее подвело, сведя на нет всю несгибаемость ее духа. И проделало это так мгновенно, что она даже не заметила, как был сведен до ничтожного минимума весь ее многолетний труд над собой.

Она ничтожна! Она ничтожна и ничем не лучше остальных! И выдающегося в ней нет совершенно ничего, кроме хорошей кожи, быстро заживляющей синяки и ссадины, крепких зубов, не ноющих после побоев, и густых волос, не желающих оставаться в чужих пальцах, когда ее за волосы таскали по полу.

Да, ее сломили очень быстро. Она не могла предположить, что станет так слезно просить и дрожать подбородком, который прежде держался параллельно уровню пола и даже чуть выше. Не могла предположить, что знает умоляющие слова. Не ожидала, что способна встать на колени.

Ничто человеческое оказалось не чуждо удачливой высокомерной красавице. Ничто, и даже унижение.

Но никто ее не услышал, никто не отпустил, никто не внял ее мольбам. В том мире, который открылся ей за порогом этой убогой квартиры, не было места уважению к ней как к личности. Здесь никого не интересовало ее положение, даже ее деньгами никто не интересовался, хотя она и предлагала. Царящий под этой крышей беспредел требовал ее исчезновения. Она была не нужна, вот в чем было все дело! Ни она, ни деньги ее. Она просто должна была исчезнуть. Вопрос – когда, пока оставался открытым. На него ей так и не ответили, хотя она всякий раз задавала его, как только срывали с ее губ липкую ленту.

– Не знаю, отстань! – кричали в ответ и били по щекам, бокам, ногам. – Будешь приставать, прямо сейчас вот…

Что именно намеревались сделать с ней прямо сейчас вот, тоже не озвучивалось. Ни разу не озвучивалось. И со временем она стала подозревать, что эти люди просто не знают, как с ней поступить.

Убить? Можно было бы, конечно, но слишком страшно, как ей объясняли. Слишком страшно даже для таких страшных людей, как эти двое. Они же не были убийцами и явно не торопились ими стать. Обстоятельства непреодолимой силы заставили их затащить ее сюда. Заставили связать, заклеить рот и истязать день за днем. А убивать? Нет, они ее не собирались убивать. Может, она как-нибудь напряжется и сама сдохнет, а?..

Издыхать в ее планы не входило, поэтому пытки продолжались. И самой страшной из них было сообщение о смерти Аллы. Господи, если бы она могла дотянуться головой до стены, она бы разбила себе ее непременно. Она бы билась, как та рыбина о лед, о стену, она выбила бы из себя жизнь, потому что та не нужна была ей более. Без них безо всех… Зачем?! Это же слишком больно – просто жить никому не нужной.

Потом она привыкла и к этой своей боли. И снова захотела жить. Не для того, чтобы мстить, нет. С этим, ей казалось, все кончено. Она никогда не станет прежней. Она изменилась. Жить ей захотелось просто для того, чтобы увидеть небо, солнце, которых раньше и не замечала совсем. Чтобы услышать чьи-то голоса, чьи-то еще, кроме этих двух, зловещих.

Пускай бы рядом с ней по улице плелся бродячий пес и слегка поскуливал и смотрел на нее с благодарностью, когда она швырнет ему кусок булки. Он не станет ее раздражать теперь, как бывало прежде, просто потому, что мог заляпать, встряхнувшись, край ее плаща. Пускай голуби воркуют на ее подоконнике, который облюбовали с полгода как. И их она гонять не станет. И сосед Анатолий пускай делает свой бесконечный ремонт и сверлит с утра по выходным, когда ей спать приспичит.

Она ко всему этому теперь готова. И она не станет это просто терпеть или исключать как раздражающий фактор, она станет со всем этим жить, во всем этом находить наслаждение.

Потому что только это и было самой настоящей жизнью, только это – чья-то еще жизнь рядом…

За окном вдруг поднялся сильный ветер. Он принялся с невероятной силой трепать перепончатые кленовые листья, будто намеревался выслужиться перед ускользающей осенью за прежнее бездействие. Будто боялся остаться без ее рекомендаций перед грядущей белоснежной суровницей. А ну как неспособным сочтут его, а ну как оставят его не у дел. Спишет все на глобальное потепление небесная канцелярия и заставит дремать до весны, до гремящих вод, которым без него уж точно никак не обойтись. Вот и приходилось бороться со старым кряжистым упрямцем, вцепившимся в свои пурпурные лацканы.

Марианна склонила голову набок, внимательно наблюдая за листьями. И даже загадала про себя: если сорвется с дерева хоть один лист, она умрет в этой квартире. Если нет, то она станет жить еще.

Досмотреть финал этой неравной схватки ей не удалось. В дверном замке противно заворочалось, следом раздался выученный до последней октавы скрип открываемой двери. Потом щелчок – дверь вернулась на место, снова замочный лязг и…

Потом мог раздаться топот сразу двух пар ног. Либо цоканье высоких каблуков. Эта женщина предпочитала высокие каблуки при любой погоде и при любых обстоятельствах. Либо шарканье мужских ботинок сорок третьего размера по старым стершимся половицам.

Размер откуда знает? Так великолепно рассмотреть смогла, когда эта нога, обутая в тот самый сорок третий, нависала для устрашения над ее головой.

Кто же решил покормить ее сегодня? Если придут вдвоем, станут бить. Так бывало всегда. Если поодиночке, то либо станут словесно издеваться – это она так делала, – либо станут сетовать на судьбу, преподнесшую такой сюрприз, попахивающий уголовкой, – это если он один придет.

Итак, кто?

– Не сдохла еще? – Из дверного проема на нее глянула пара дерзких надменных глаз. – Ну, ну! Сопротивляться решила? Толку-то! Я вот тебя кормить больше не стану, так и сдохнешь.

Есть Марианна не особенно хотела. За время, проведенное в заточении, чувство голода притупилось так же, как и чувство страха, и боль. Пить хотелось нещадно, это да. И еще в ванную залезть, полную плотной пахучей пены, и лежать потом в обжигающей воде, нежа исстрадавшееся тело. Душу-то ей теперь никогда не исцелить.

– Что?! – изменяя своим привычкам, женщина вцепилась ей в волосы и больно потянула. – Что смотришь на меня своими змеиными глазенками, а?! Сказать что-то хочешь?!

Марианна быстро закивала, хотя с чужими пальцами в собственных волосах говорить ей было очень сложно и больно.

Женская холеная рука с длинными ногтями вцепилась в край липкой ленты и с явным удовольствием с силой дернула.

Марианна тут же почувствовала во рту солоноватый привкус. Все ясно, лопнула начавшая подживать рана на губе. Это ее злыдня каблуком своим поранила, когда бесилась несколько дней назад.

– Чего надо, говори? Жрать не дам, я уже сказала!

Все же ударила по щеке, гадина, не удержалась. А еще ее – Марианну – монстром все считали. Попались бы в руки этому чудовищу, сравнили бы. Ее бы тогда точно избавлением от адских мук сочли.

– Пить дай, – просипела она и почувствовала, как кровь заструилась по подбородку. – И в туалет хочу!

– Гадь здесь! – фыркнула та ей в лицо. – Ты же гадина! Господи, ну за что мне все это, а?! За что мне такое наказание?!

Она отошла от нее к окну, загораживая собой старый клен. А жаль, кажется, схватка за стеклом достигла своего апогея. Кто – кого?..

– Вот скажи, – вдруг встрепенулась женщина, задумчиво ее разглядывающая. – Зачем ты мне?

– Не знаю, – мотнула головой Марианна, молчать было нельзя, ее молчание бесило, вызывало новый приступ гнева и обычно кончалось побоями.

– Вот! – указательный палец заплясал перед ее лицом. – И я о том же! Зачем ты мне?! Ты мне не нужна! Ты же никому теперь не нужна! И… И от тебя пора избавляться. Ты что, стонала сегодня ночью, да?! Признавайся, гадина, ты стонала?!

– Я? – Марианна удивилась и снова замотала головой. – Я не знаю. Может, во сне. Наяву не помню, чтобы это было. Почему я должна стонать?

– Я не знаю! Но соседка снизу утверждает, что в этой квартире кто-то ночами стонет. Ты… – Она снова пошла на нее медленно и твердо. Точно снова бить станет. – Ты нарочно это делаешь, да? Нарочно, чтобы привлечь к себе внимание, да?

– Клянусь, я не делала этого нарочно! – еле выдавила Марианна, получив носком острой туфли в живот. – Я не знаю… Не помню… Наверное, во сне, руки затекли. Вот и…

– Вот и! – передразнила ее женщина и задумалась на минуту. – Могла, конечно, и во сне стонать, тут не поспоришь. Поэтому… Поэтому… Поэтому я ему и говорю, что тебя пора отсюда убирать. Пока ты… Господи, вот что мне с тобой, дрянь такая, делать?! Что?!

– Отпусти, – кротко попросила Марианна, заранее зная, что не отпустит.

– Отпустить?! Ты че, дура совсем, да?! – Женщина издевательски расхохоталась. – Я же не самоубийца!

– А при чем тут это?

– Ты же сразу нас всех в тюрьму упечешь! Хоть и улик никаких у тебя не будет, фактов там всяких, но все равно нам сидеть.

– Клянусь! Нет! – выпалила с чувством Марианна.

Глупо было, конечно, надеяться, но она все равно надеялась. Даже у таких отъявленных отморозков, как эти двое, где-то на самом дне их подлых душ должно быть припрятано до случая сострадание. Может, это как раз тот самый случай, а?

– Не тот это случай! – лицо женщины неприятно скривилось, когда Марианне удалось договорить до конца. – Я быстрее бродячую кошку пожалею, чем тебя. Ты же чудовище, Марианна Степановна! Ты ужасное чудовище!

– Я дам денег!

– Засунь свои деньги знаешь куда?! – заорала женщина и снова ударила ее по щеке. – И вообще, если хочешь пить, то лучше заткнись! Я думать стану…

Марианна не выдержала и заплакала, поняв, что ее не пожалеют. Тысячу раз обещала себе, когда оставалась одна в этой квартире, что не станет больше плакать. И вот снова не выдержала.

Как, однако, слаба она стала, как беспомощна и немощна. Все же не права она была, думая, что сначала тело ее сломили, а потом уже пал дух. Все было не так, и она теперь это поняла.

Надо же, каким прозрением полон каждый ее тюремный день! Кто бы мог подумать, что стольким прописным истинам обучат ее здесь за такое небольшое, в сущности, время…

Так вот, тело-то ее все бы выдержало, если бы не был подточен ее дух. А подточен он был еще до заточения в эту квартиру. Да, это именно так!

Начал Ярослав, продолжила Тамара, добила ее дочь. А этим двоим и особых усилий прилагать не нужно, она уже наполовину мертва…

Ее мучительница думала или делала вид, что думает, не очень долго. Походила, нарочито цокая каблуками, по комнате минут пять, а то и того меньше. Смотрела на нее при этом достаточно странно, то один глаз прищурит, то второй, будто прицеливалась из невидимого оружия. Потом вздохнула, и глаза у нее при этом даже будто туманом заволокло, и говорит:

– Убью я все же тебя, Марианна Степановна.

– Скоро?

Зачем спросила? Что даст отсрочка, если ее не убьют прямо сейчас? Продлит мучительное ожидание, да и только.

– Уже скоро, – деловито кивнула та и все же сжалилась, сходила в кухню и принесла ей стакан воды. – На, пей. А то и правда сдохнешь тут, пока меня не будет, да завоняешь.

Ага, значит, время еще осталось! Значит, не сию минуту! Не через час и не вечером. А может, через день или даже два. А это время! Это очень много времени! И его достаточно будет для того, чтобы кто-нибудь ее спас.

Кто?! – тут же задохнулась от болезненного разочарования Марианна. Кто станет спасать ее? Для того чтобы спасать, ее должны прежде всего искать, а ее не ищут. И эти двое сообщили ей, что не ищут. Да и по логике вещей искать ее было некому. Ярослав – на которого имелась очень слабая надежда – сидел в тюрьме. Дочь – на которую надежда была бы чуть крепче – мертва. Больше ее искать некому. Остальным ее исчезновение было только на руку. И ничего, кроме радости, не вызовет. Так что…

– Я что хочу тебе сказать, Марианна Степановна. – Женщина присела перед ней на корточках и снова принялась ощупывать взглядом ее лицо. Сколько же раз это было тут, господи! – Ты помолись, пока меня не будет. Хорошо помолись, искренне покайся, потому что умрешь ты уже через три дня.

– Честно? – Голос звучал очень сипло, но достаточно храбро, за что она себя тут же похвалила.

– Честно, честно, не сомневайся. Разве я соврала тебе хоть раз?

Что правда, то правда, каждое свое слово эта сволочь подтверждала газетными публикациями, в основном желтоватого оттенка. Они захлебывались от желания перещеголять друг друга и выдвигали версию за версией. Подоплека трагической истории семейства Волиных была у всех разная. Кто во что был горазд, выбирая мотив для убийства ее дочери Аллы. И лишь в одном корреспонденты оказались солидарны: все как один обвинили в этой смерти ее – Марианну. Ревность ли, злоба на неразумное дитя, неосторожность бытовая послужили поводом для убийства, но, по их мнению, это она убила собственную дочь и потому теперь скрывается.

– Тебя никто, кроме милиции, не ищет, – ржал как полоумный ее тюремщик несколько дней назад, зачитывая ей очередную газетную статейку. – А как ищет у нас милиция, сама знаешь. Им труп можно на крышу машины запросто сбросить, они и то сделают вид, что не заметили. Пока в кабинет его не затащишь…

И снова принимался ржать, видимо, сочтя себя очень остроумным.

– Итак, через три дня поедешь с нами в одно место, там и умрешь. На все согласна? – уже перед уходом сподобилась поинтересоваться ее мучительница.

– А у меня имеется выбор? – усмехнулась расквашенными губами Марианна.

– Нет, но… – закатила глаза под лоб гадина, потом рассмеялась и тряхнула головой: – А ты ведь права! Выбора у тебя и в самом деле нет! Итак, три дня. Молись пока…

И ушла, не забыв снова залепить ей рот липкой лентой. Руки она ей сегодня так и не развязала и в туалет не сводила, приказав гадить под себя.

В комнате снова стало тихо. И что самое отвратительное – за окном стемнело, и рассмотреть теперь – сорвало с клена листья или нет, невозможно. А она ведь загадала! И у нее ведь есть целых три дня! Целых три дня, чтобы помочь себе, раз никто не желает ей помогать.

Ну, вот и снова, с чего начинала, к тому и вернулась – сама за себя она, и снова одна. С этого ее удачливая жизнь начиналась, ею и закончится…

Глава 21

– Игоре-ек! Игорек, ты спишь?

Ксюша тихонько толкнула в бок локтем своего парня, который как-то очень споро и ненавязчиво взял и поселил ее на своей жилплощади. Она даже оказать сопротивление не успела, у нее на это просто-напросто времени не оказалось.

Заехал за ней как-то на работу, потому что смена не его была, он утром только сменился, повез к ее дому, поднялся вместе с ней на этаж, вошел в квартиру и тут же начал вдруг лазать по ее шкафам и вытаскивать ее вещи, складывая их горкой на диване.

– Это что?! – опешила тогда Ксюша, широко и глупо улыбаясь.

– Это твои вещи, Ксюш. – Он тоже заулыбался, начиная складывать вещи в две большие сумки, извлеченные из-под кровати.

– Вижу, что мои вещи. – Она говорила с ним как с ребенком, вместо того чтобы начать выхватывать все из его рук и возвращать обратно на полки. – А что ты с ними делаешь?

– Я их собираю, – в том же ключе ответил ей Игорек и взвизгнул «молнией» на первой сумке, забив ее до отказа.

– Зачем? Для чего ты их собираешь, Игорь?! – Она забеспокоилась основательно, когда он вдруг для чего-то снял со стены фотографию Волиной и тоже сунул ее в сумку. – А это-то для чего?!

– Может, пригодится, – ответил он туманно, меланхолично пожав плечами. – А ты посмотри, Ксюш, ничего я не пропустил?

– Ты ничего не пропустил, кроме одного! – начала она закипать.

Бестолковое жонглирование ничего не значащими фразами вдруг ее разозлило. Да и Марианна Степановна терпеть не могла словоблудия. И ее от этого отучала.

– И чего я пропустил? – Игорек виновато шмыгнул носом. – Объяснить тебе, что я делаю? Правильнее, с какой целью?

– Именно!

– Объясняю: я собираю твои вещи, чтобы забрать их отсюда вместе с тобой, Ксюш.

– Куда забрать?!

– К себе! Ты же не хочешь, чтобы я сюда переехал. Да я и сам не смогу тут в окружении ее вещей. Неуютно как-то. А тебе у меня хорошо. Хорошо ведь, Ксюш? Только без дураков!

– Хорошо, – призналась она. – Мне у тебя очень хорошо, как у мамки. Тепло так, славно, аж мурлыкать хочется.

– Ну вот! Так что потопали без лишних анализов и возражений.

– Каких анализов? – не сразу поняла Ксюша и тут же снова вспомнила Волину, ох и дала бы она ей сейчас за бестолковость!

– Ну, станешь анализировать: а правильно ли, а не тороплюсь ли, а может, не сейчас, а через месяц, – терпеливо начал объяснять Игорек.

Чем порадовал, она-то уже готова была голову в плечи втянуть, будто и впрямь Марианна за ней сейчас следила, да вон хотя бы с той фотографии на стене.

– А почему не через месяц? – торопливо семенила за ним Ксюша к входной двери. О том, чтобы забрать у него сумки, и речи быть не могло, он в них так вцепился…

– А смысл? Что изменится через месяц? Только кругов под глазами от недосыпания и мотания между микрорайонами прибавится. А так ты рядышком, мне хорошо. Тебе, надеюсь, тоже. Идем, Ксюшечка, не спорь. Мы же сотню лет друг друга знаем, чего тянуть?

Она не стала спорить и, если честно, пока ни о чем не пожалела. Как-то все хорошо сразу между ними сложилось.

Он не угнетал, она не спорила. Он не приказывал, всегда просил. Она не сопротивлялась, торопясь угодить. Он не скандалил, и она не повышала голоса.

Все было хорошо у них пока. На самом деле им хорошо было, а не казалось…

– Игорек, ты спишь? – Ксюша снова осторожно ткнула его в бок. – У, какой! Спит, а я переживаю!

– Ну, чего ты переживаешь, милая, – сонно пробормотал Игорь, разворачиваясь к ней лицом, сграбастал ее всю разом и подтянул к себе. – Спать пора, а она переживает. О чем хоть?

– Ни о чем, а о ком!

– Ты о Волиной? – догадался он по-прежнему в полусне, шумно и ровно дыша Ксюше на ухо.

– О ней, Игорек, о ней! Пока мы с тобой тут копаемся, ее могут того…

– Что того?

– Убить ее могут!

– Милая, если она была жива на тот момент, когда мы с тобой начали суетиться, значит, жива до сих пор. С чего ты решила, что ее непременно должны убить прямо завтра?

– Не знаю! Душа просто болит, и все! Вдруг опоздаем или… – Ксюша печально вздохнула. – Или уже опоздали!

– В любом случае мы с тобой хотя бы что-то делаем в отличие от милиции, – возразил Игорек уже чуть оживленнее. – Те сидят и не колышутся! Ведь сходили с тобой к ним, сделали заявление, что Сурков диск с камеры наблюдения уволок, из-за чего, возможно, погиб, и что его жена теперь, возможно, эту ценную вещь…

– Улику, – подсказала Ксюша, с нежностью прижимаясь щекой к его плечу.

Умный все же у нее парень, и еще очень порядочный, и еще совсем не равнодушный. Мог бы ведь всю затею с поисками Волиной Марианны Степановны послать куда подальше, а он и не злится на нее за это и даже сопереживает совсем по-настоящему.

– Пускай улику, – миролюбиво согласился Игорек. – Но она ее скрывает от следствия, держит у себя!

– И? – снова затеребила его Ксюша, потому что Игорек снова подозрительно затих и задышал ровнее.

– Что и? – он вздрогнул и оглушительно зевнул ей на ухо. – Вот тебе и «и»! Мы с тобой в милиции заявление сделали, а они не торопятся что-то предпринять. Так и с Волиной нашей. Мы с тобой хоть как-то разнюхиваем, где была, что и с кем делала той ночью, а они…

– Слышишь, Игорек! Игорек, ну погоди, не спи, последний вопросик! – взмолилась Ксюша, почувствовав, как его подбородок, упирающийся ей в темечко, вдруг потяжелел.

– А? Что, малыш?

– А точно тебе этот знакомый гаишник машину ту пробьет, на которой Марианна под утро на фирму приезжала?

– Обещал. – Он чуть колыхнул плечом, надо полагать, пожать хотел, да сон сковал движение.

– Точно обещал?!

– Точно. Спи…

Утро началось, как всегда, со шкворчания яичницы с ветчиной в глубокой сковородке, запаха кофе, который Игорек предпочитал варить, а не разводить кипятком, насыпая из красивых разномастных банок, и его невообразимо фальшивого пения себе под нос.

Ксюша успела принять душ, уложить волосы, порадовалась еще, что челка отросла и теперь не так уродует ее лицо, делая его непропорциональным. Чуть подкрасилась, оделась, а он все в трусах по кухне метался и пел про солнечный круг. Надо же, вспомнил песню!

– Игорек! Ты чего все в трусах? – поцеловала она его в щеку, отбирая сковороду и сама принимаясь раскладывать завтрак по тарелкам. – Живо одевайся, а то время не ждет!

– До встречи с Сашей у нас еще целых полтора часа, – отозвался Игорек, оправдываясь. – Могли бы еще успеть…

– Не могли бы! Иди одевайся. Завтракаем и едем. Лучше на месте подождем, чем опоздаем.

– Как скажешь.

На одевание и завтрак у него ушло чуть больше десяти минут. Ксюша поторопилась уже натянуть сапоги и теперь нервно топталась у порога. Ей просто не терпелось встретиться с тем, кто привозил той роковой ночью Волину к зданию их фирмы. Может, таксист то был, может, просто случайный человек, возвращавшийся с позднего свидания и решивший заработать пару сотен. А может, и вовсе не случайность в его услуге крылась, а что-то посерьезнее.

– Так он тебе и сказал! – фыркнул Игорек, без конца с укоризной смотревший на часы – до назначенного знакомым гаишником времени было еще минут сорок, а они уже приперлись.

– Нам не скажет, милиции расскажет непременно, – подняла щитом ладошку Ксюша.

– А им оно нужно? – недоверчиво покрутил головой Игорек.

– А почему нет?

– А потому что, нужно было бы, давно и на Николая бы вышли, и рассказал бы он им то, что нам рассказал. И машину бы ту давно пробили бы. У них-то таких проблем, как у нас с тобой, не возникло бы. Им не пришлось бы ждать два дня, они за полчаса все узнали бы. Разве не так?

– Наверное, ты прав, – вынуждена была согласиться Ксюша. Затем прижалась щекой к его ладони и вздохнула: – Тогда, если этот извозчик не пойдет на контакт, станем за ним следить. Что скажешь?

Игорек, которого ее неожиданные манипуляции с его ладонью невозможно отвлекали, вздохнул и поспешил спрятать руку в карман. Иначе просто бери и разворачивайся обратно к дому, до того Ксюша мила и соблазнительна. А эта ее трогательная беспомощность вообще с ума его сводила. Где тут на серьезных вещах сосредоточиться было, когда она губами его пальцы трогает?!

– А то скажу, милая, что от контакта с ним нам надо будет воздержаться.

– Как это?! – лицо у Ксюши вытянулось.

– Начнем с наблюдений, пожалуй.

– И пожалуй, пока мы с тобой станем его пасти, Марианну Степановну возьмут и убьют. Так получается, да? – голос ее зазвенел на высокой обидчивой ноте. – Понимаешь, что промедление смерти подобно!

– Точно так же, как и излишняя торопливость. Мы к нему с вопросами, а вдруг он и есть тот самый человек, который похитил Волину?. Что тогда будет?

– Что?

– Мы спугнем его, он затаится и от Волиной – если она еще жива – поспешит избавиться. Так-то…

Она сердито молчала минут пять, потом не выдержала и пробормотала со вздохом:

– Ты снова прав, Смирин. И почему ты все время прав, не понимаю?!

– Потому что я мужчина, – удовлетворенно хмыкнул Игорь, потрепав ее по затылку. – И что самое главное – я твой мужчина, Ксюша!.. Ага, а вот, кажется, и наш герой. Сиди здесь, я быстро.

Ксюше пришлось наблюдать из окна машины, как ее Игорек неторопливой походкой – по ее мнению, излишне неторопливой, она-то непременно бы побежала – подходит к темной, забрызганной грязью «Ниве», как здоровается через открывшееся окно за руку, как что-то берет у человека, которого ей видно не было. А потом так же медленно – ну нельзя же так ползти, ей-богу! – возвращается к ней.

– Ну!!! Узнал?! – тут же затеребила она Игоря, стоило ему сунуть одну ногу в салон.

– Узнал, – кивнул он с кислым видом. – Толку только чуть, думаю.

– Почему?

– Да потому, что машина эта одного спортсмена, весьма уважаемого в городе человека. И спортсмен этот, по мнению гаишника, ни в какое дерьмо не полезет.

– А откуда гаишник узнал, что мы это самое дерьмо раскапываем?

– Ксюша, девочка моя. – Игорек глянул на нее снисходительно, но совсем не обидно. – Он же не дурак, так ведь? Если машину просили пробить, то не из любопытства явно. Что-то нечисто, раз сделать это решили в обход официального процессуального порядка. Логично?

– Ну да.

– Вот тебе и ну да. Парень, которому принадлежит машина, – хороший, порядочный человек. Это о чем нам говорит?

– О чем? – эхом откликнулась Ксюша, хотя давно уже поняла, что затея их проигрышная.

– О том, что не мог он причинить никакого вреда Волиной.

– Но он же ее подвозил! – со слабым протестом в голосе произнесла Ксюша.

– Подвозить, может, и подвозил, а вот вреда причинить не мог, – твердо стоял на своем Игорь.

– А почему может?! Почему сразу может?! – тут же взъерепенилась Ксюша. – Машина его? Его! Ночью Николай видел эту машину? Видел. В угоне она не была? Не была. Значит, он. Значит, надо ехать и говорить с ним. И пускай он расскажет, куда он потом Волину с пакетом доставил.

– И что еще в том пакете было, он тебе должен рассказать, да? – фыркнул Игорек. – А если он пошлет нас тобой куда подальше? Что тогда?

– Это порядочный-то человек пошлет?

– И на старуху бывает проруха. Достанем его глупыми вопросами, он нас и того, выставит.

– А вот чтобы не нарываться, давай поступим как собирались.

– И как же?

– Давай понаблюдаем за ним, Игорь. И тогда уже выводы о его порядочности делать станем. Нет, вот я сидела тут, думала, думала, – неожиданно свернула с темы ночного водителя Волиной Ксюша. – И согласна с тобой на все сто! Чего же милиция бездействует, а?! Чего, правда, сидит и ничего не делает?! Мы им уже буквально дело раскрыли, а они потом на наших лаврах почивать станут? Бездельники!..

Глава 22

– Уволить бы вас к чертовой матери всех! – сморщился, как от зубной боли, полковник, наоравшись вдоволь на Давыдова с Дмитриевым. Молча пожевал губами, потеребил левую подмышку и снова сморщился. – Дело они мне раскрыли, понимаешь, по горячим следам, что называется!!! Вы такого натворили, что… Как теперь расхлебывать, один черт знает! И еще те, кто наверху, повыше меня!.. Вот они сорвут с вас погоны, а заодно и с меня, будет тогда вам раскрываемость! Идите отсюда, и если к завтрашнему утру у меня не будет доклада по ходу расследования исчезновения Волиной, точно поувольняю обоих! Все, ступайте!..

– Отблагодарили? – Давыдов с кислой улыбкой потеребил лохматую макушку. – Я тебе говорил, а ты!

– А что я? – недовольно отозвался Андрей. – Я жду сегодня к десяти утра на допрос супругу Александра Суркова. И говорить стану с ней жестко.

– И что это даст?

– Не это, а она отдать мне должна улику! – взорвался Андрей, тормозя возле двери кабинета. – Какого черта мы с тобой на одном месте топчемся?! Ну, посадили под замок Чалых Тамару Федоровну, толку-то что?!

– Толку мало, – согласился Санчес, в миру – Александр Иванович Давыдов. – В убийстве, потолковав с адвокатом, не созналась. К записи на камере Аллы Волиной отнеслась очень спокойно. И что, говорит, здесь такого, что я ей шприц наполняла? Она попросила, сами слышали, я и исполнила. Сколько велела, столько я ей и вкатила. Она, мол, могла и до ее прихода еще уколоться, оттого и померла. А что платочком шприц держала, так то из соображений собственной безопасности. А ну как девица СПИДом больна, зачем себе вредить… Умно, ничего не скажешь. В суде запросто свою невинность с помощью адвоката докажет. А что, мол, деньги воровала у Волиной, так то вместе с ее дочкой и по ее наущению и настоятельным просьбам, потому что мать Алле постоянно отказывала. Сама бы, мол, никогда не осмелилась такое сотворить. И опять же деньги все украденные вернула. Той самой ночью, когда с Аллой в офис приезжала, деньги в сейф и положила. А для чего, мол, ей туда еще надо было ехать? Только затем, чтобы исправить ошибку. Волина угрожала утром ревизию устроить. Вот они с Аллой и поторопились недостачу в сейфе покрыть. А про деньги те в ее сейфе будто бы не только Волина одна знала, но и зам ее тоже был в курсе. И ведь понимает, дрянь такая, что статья за умышленное убийство – это одно, а статья за мошенничество – совершенно другое.

– И ведь не признается, что причастна к исчезновению Волиной, представляешь!

– Может, и правда не причастна? – вяло поинтересовался непонятно у кого Давыдов.

– А кто тогда?! Лозовского отпустить придется под подписку, дальше держать не имеем права, а предъявить ему пока нечего. Факт кражи из сейфа и стола в кабинете Волиной может быть установлен только самой хозяйкой. Чертовщина полная!.. Волину он вряд ли мог убить.

– Почему ты так думаешь? – Санчес окинул хмурым взглядом скудную обстановку их кабинета и неохотно поплелся к своему столу. – Они могли где-то пересечься, пока метались туда-сюда той ночью.

– Ты слыхал, куда отправилась Волина, перед тем как уйти от дочери? Слыхал!

– Ну! И что? Она могла потащиться туда с намерением поскандалить, он мог перехватить ее по дороге. Они повздорили, и…

– И он за пять минут изловчился убить ее и спрятать труп так, что нигде он до сих пор не объявился. – Андрей недоверчиво покосился на коллегу. – Сам знаешь, до снегов еще далеко, а в воду бы бросил, всплыл бы давно. Да и народ на набережной постоянно тусуется, не особо прикольно с трупом под мышкой тащиться.

– Мог в багажнике машины отвезти куда-нибудь, – упрямо стоял на своем Давыдов, вяло копаясь в папках с делами. – Чего ты его постоянно отмазываешь, Андрюша, не пойму?!

– Я?! Отмазываю?! – задохнулся тот от возмущения. – Еще где-нибудь не скажи!.. Никого я не отмазываю, просто времени у него столько не могло быть, чтобы все это проделать с такой надежностью. Развалилось дело, Санчес! Неужели ты не понимаешь, что оно развалилось?! Или ты и злишься оттого, что понимаешь, а делаешь вид просто…

Они замолчали, поняв эту недоговоренность именно так, как следовало. Потом каждый уткнулся в работу, не поднимая головы, и оба вздрогнули от неожиданности, когда в дверь кабинета постучали.

– Разрешите?

Татьяна Суркова со скорбно сжатым ртом стояла на пороге кабинета, прижимая к боку тот самый портфель, с которым в ночь его гибели отправился якобы за хлебом ее муж.

– Заходите, – кивнул Андрей. – Присаживайтесь… Удобно? Вот и отлично. У меня к вам имеется сразу несколько вопросов, Татьяна. Начну с того, что мне поступило заявление от Ксении Минькиной.

– Сука голожопая! – скрипнула зубами Суркова, устраивая портфель на коленках. – Заявление она написала! Я, может, сама с заявлением пришла!

– А что же так припозднились-то? – усмехнулся Андрей, буравя глазами злосчастный портфель. Что-то в нем таится интересное, узнать не терпелось. – Ждали, пока повесткой вызову?

– Может, и ждала, – не стала та спорить.

Щелкнула старомодными замками, порылась в кожаном нутре, достала диск в пластиковой коробке и, чуть оторвав зад от стула, швырнула его Андрею на стол.

– Вот, смотрите.

– Что там? – Он не спешил брать диск в руки.

– Там запись с камеры наружного наблюдения из фирмы, где работал мой покойный муж, – внятно и терпеливо пояснила Суркова и вздохнула, добавив со слезой: – И там ясно видно ту сволочь, которая переехала его на машине!

– Да ну! – присвистнул Дмитриев, не спеша верить в удачу.

Один раз они уже поспешили с Сашей порадоваться, ни к чему хорошему это не привело. Чалых твердо стоит на своих показаниях о собственной невиновности, а следа Волиной как не было, так и нет.

– Да. Там гадину эту отлично видно.

– И кто же это?

– А вы посмотрите, посмотрите!

– Еще успеем, важно знать вашу версию.

– Ох, господи! Ну как у вас все… Потому и не спешила к вам! – забубнила Татьяна. – Там ясно видно, как бухгалтерша с дочкой на фирму ночью приезжали, вот!

– И что? – Андрей невесело усмехнулся. – Мы знали о том, что они были на фирме той ночью. Каким образом это доказывает их причастность к гибели вашего мужа, не понимаю?

– Не понимает он! – окончательно обозлилась Суркова. – Я не сказала «они»! Я сказала «она»! Это Тамара убила его на своей машине!

– Доказательства есть?

– Есть! – неучтиво рявкнула женщина. – Звонили мы ей.

– С целью?

– С целью… шантажа, – неохотно призналась Суркова после паузы. – Позвонили и сказали, что знаем, что она делала и где и с кем была в ту ночь, когда исчезла Волина.

– Она купилась на ваш шантаж?

– Да. А куда бы она делась? Мы такую обличительную речь сготовили!.. Короче, мы назначили встречу. Тамара обещала денег, Сашка сказал, что диск отдаст, что никаких копий больше нет и быть не может. И пошел, дурак, один. Она его и убила! Странно только, что уехала, портфель не прихватила. Испугалась, наверное, возможных свидетелей.

– Да-а… Молодцы, нечего сказать! – взорвался Андрей, у которого от таких показаний лишь головной боли прибавилось.

ДТП, повлекшее гибель человека, грозило перейти в разряд умышленных убийств, причем недоказуемых.

Тамара Чалых – достаточно скользкая личность, прижать ее фактами, которых кот наплакал, будет непросто.

– Прямо уж!!! – возмутилась Суркова, когда он нехотя поделился с ней своими соображениями. – У меня запись есть!

– И что на записи?! – тоже повысил голос Дмитриев. – То, что она входит и выходит вместе с дочкой Волиной из здания? Ну, приезжала, по делам приезжала. Уехала и забыла. Что дальше-то?

– У меня другая запись есть! – не сдавалась Суркова.

– Какая? – Ему уже ни во что не верилось.

– Запись разговора, когда Тамара назначала место и время встречи и оговаривала размер вознаграждения. Она ломалась еще и не соглашалась, говорила, что дюже много просим.

– Что у вас есть?! – Он аж рот открыл, боясь поверить в удачу. – Запись разговора?!

– Ну! Есть!

– А вот это уже совершенно другая история, Татьяна. С этого надо было и начинать! Давайте-ка вашу запись, начнем работать по ней…

…– А эта сладкая парочка что тут делает, а?

Санчес вытянул шею, сделавшись похожим на растрепанного страуса. Любопытство свое он не прятал, потому что стекла машины, из которой они с Андреем вели наблюдение, были затонированы чернее черного. А вот сладкую парочку, которая привлекла их внимание, было видно бесподобно. Их автомобиль стоял аккурат как раз напротив того подъезда, куда пять минут назад вошел объект, которого вели от самого его дома Дмитриев и Давыдов.

Кажется, этот человек тоже их очень интересовал. И кажется, в отличие от представителей закона парочка, усиленно изображающая пылкую страсть на глазах «ведомого объекта», теперь намеревалась последовать за ним. Во всяком случае, они вышли из машины и теперь спорыми шагами двигались к крыльцу.

– Андрюша, они нам все испортят! – зашипел Санчес, шумно сглатывая, отчего кадык на его вытянутой шее задергался. – Они погубят нам всю операцию!

– Да нет никакой операции, Саша. Если снова провалим все, подставив под удар вполне приличного человека, нас с тобой тут же выпрут из органов, – начал было возражать Андрей, но тут же выругался и тоже полез из машины. – У тебя оружие с собой?

– Ну!

– Что ну-то? С собой, спрашиваю? – заорал на него Дмитриев и почти бегом кинулся к подъезду, не дожидаясь нерасторопного коллегу. – Давай, давай, давай быстрее! – И добавил уже для себя: – Как бы беды не случилось…

Ксюшу Минькину и Игоря Смирина Андрей догнал на лестничной клетке между вторым и третьим этажами. Они жались к стене, как заправские захватчики. У парня лицо было злым и сосредоточенным, и он постоянно шикал на нетерпеливую подругу, которая все торопила его и торопила.

– Вы что тут делаете, скажите, пожалуйста? – строго начал Андрей, но тут же был остановлен грубым Ксюшиным шиканьем. – Что такое, мадам? Откуда такое недовольство?

– Тихо! И так за вас всю работу сделали, – вступился за подругу Игорь. – Она там точно!

– Кто она? – решил уточнить Дмитриев, хотя давно понял, о ком идет речь. Свесился через перила, услышав стук подъездной двери, увидал мелькающую в просветах шевелюру Саши и поторопил его громким шепотом: – Давай шустрее, Санчес! Копается тоже… Итак, какую же работу вы за нас проделали, господа? Что за упрек?

Смешно, но эти двое и в самом деле опередили их. И сделали это, не имея под рукой записи с камеры наружного наблюдения, которая подтвердила участие Тамары Чалых в ночных похождениях с дочерью Волиной.

Просмотрев запись, они с Сашей отправились в соседнюю фирму и переговорили с охранником, предварительно установив, кто именно дежурил в ту ночь.

Ну, оплошали, да! Ну, несвоевременно, раньше надо было это сделать! Распылились во всех направлениях, свернув не туда.

Тот охранник, которого звали Николаем, и рассказал про машину, на которой приезжала в ту ночь Волина. По номеру очень быстро узнали, кто владелец, и, невзирая на его кристально чистую репутацию, установили за ним наблюдение.

Оно-то и привело их к этому дому на окраине, где самым невероятным образом они наткнулись на Ксению и Игоря.

– А откуда уверенность, что Волина там? – отдышавшись, сразу пристал к Ксюше Саша.

– Я заходила к соседке, которая живет в квартире, расположенной прямо под той, где Марианночку Степановну держат. Дурочку включила, типа, я ищу съемную квартиру. И что будто бы квартиру над ней собираются сдавать. Объявление было, а там никого нет. Мол, звоню, звоню, а там никого.

– А она что? – Санчес уже не скрывал своего восхищения догадливой секретаршей Волиной, что совершенно не понравилось Игорю.

– А тетушка мне и говорит: не знаю, кто и что сдавать собирается, но кто-то над ее головой стонет по ночам и шуршит. Спрашиваю с улыбкой: может, привидение? А она мне: от привидения мусора нет, а тут Петька, мол, мусор раз в три-четыре дня выносит. А жить-то, мол, там никто не живет, откуда мусору-то взяться? Ремонт не делают…

– Короче, надо дверь ломать, – перебил ее Смирин, хмурой глыбой нависая над Давыдовым, стоящим ниже его на три ступеньки. – Вы готовы или у вас постановления нет?

– Нет, – в два голоса ответили Андрей с Сашей и даже головами замотали. – А если ее там не обнаружите?

– Есть! – убежденно сказала Ксюша, оглядела их всех троих поочередно и проговорила дрожащим голосом: – Если не здесь, то ее вообще тогда нигде нет! А так все сходится… Так что? Вы с нами или вы против нас?..

…Когда этот монстр сдавил ей горло, попрощавшись перед этим с кривоватой ухмылкой, ей было не больно. Но страшно все же стало. И еще обидно очень. Клен за окном так и стоял нетронутый. Даже ветер смирился, не трогая его третий день – ровно тот срок, который отпустила ей на жизнь миловидная гадина. И листья сделались ярче и будто бы сочнее.

Она же загадала, почему так несправедливо?! Она же загадала – если клен не сбросит листья за эти три дня, то она останется жить. Почему же тогда явилось это чудовище и, недолго думая, объявило ей смертный приговор?!

– Прощай, красавица, – сказал он совершенно бесцветным голосом. – Прощения просить у тебя не стану, потому что не моя воля, я лишь исполнитель. Прощай…

И его крепкие пальцы обхватили ее горло кольцом, которое с каждой секундой становилось все теснее и теснее. Она успела еще бросить взгляд за окно, где, словно в насмешку, бессовестное безжалостное солнце взывало к жизни, на все лады расцвечивая кленовые листья.

А ей суждено умереть! Умереть так бесславно, так гадко, в плотном кольце чужих потных пальцев. С залепленным, окровавленным, уже сотню лет, кажется, не чищенным ртом. С немытым телом. С саднящими от крепких пут руками за спиной. В грязной, провонявшей одежде…

Это было так мерзко, так недостойно. Лучше бы они убили ее сразу, когда еще и тело и одежда были у нее в порядке. Теперь, когда ее найдут…

Ах, да разве важно, как будет выглядеть ее труп? О чем она думает, дура несчастная??? Она сейчас умрет, и разве важно, что именно на ней будет надето?! Ее не станет прямо сейчас. Уже через секунду, кажется, потому что в голове вдруг начало все разрываться со страшным грохотом, все ее страхи, мысли, терзания. Она услышала голоса. Наверное, это умершие, подумала она. И вдруг стало очень легко дышать. Теперь она должна будет, по слухам, стремительно лететь длинным темным коридором к благодатному пятну света и…

– Марианночка Степановна, – рыдал кто-то ей на ухо. – Очнитесь, миленькая, очнитесь! Господи, Игорь, она умерла, да?!

Тело ее хватали, волокли куда-то, орали в самое ухо и лили воду на лицо, больно содрав с губ проклятую липкую ленту. Потом как-то неловко сворачивали и лили воду уже на голову, и снова знакомый голос рыдал на ухо и все время звал, звал, звал.

– Ксюша, – прошептала Марианна едва слышно, открыв глаза, потому что эти странные люди точно утопили бы ее и в слезах и в воде, которую без конца лили ей на лицо и голову. – Ксюша, что ты тут делаешь?

– Господи! Господи, Игорь, она говорит!!!

Ее секретарша, которая, по ее мнению, должна была бы радоваться ее исчезновению, ползала вокруг нее по полу на коленках, хватала за вздувшиеся пораненные кисти рук и только что не целовала.

– Говорю, а не должна была? – попыталась она приподнять бровь в извечной своей манере высокомерного изумления, но тут же себя остановила.

Она теперь другая, она теперь вернувшаяся с того света. Его она, кстати, так и не увидела.

– Марианна Степановна, с вами все в порядке? – над ней склонился молодой незнакомый парень с очень симпатичным лицо. – Сейчас приедет карета «Скорой», вас увезут в больницу.

– Хорошо, – она согласно кивнула. – Где этот?..

– Он под стражей, – успокоил он ее.

– А она?! Она где? – Ноги ее инстинктивно дернулись, пытаясь согнуться в коленях, но сил на это уже не осталось. – Где его двоюродная сестра?!

– А кто его сестра?

– Та, по чьей милости я здесь. Где она?!

Все, кто был в комнате – Андрей, Игорь и Ксюша, – переглянулись. Четвертый, молодой и незнакомый ей человек, отсутствовал. Видимо, он и был на страже ее несостоявшегося убийцы.

– Какая сестра? – непонимающе глянула на нее Ксюша. – Разве он был не один?

– Нет. – Марианна через силу качнула головой. – Все задумала его сестра Наташа.

– Наташа? – лицо у Андрея вытянулось. – Наташа Лозовская?

– Ах, не мелите вздор, молодой человек! – возмутилась громким шепотом Волина и закашлялась. – Они не расписаны! Она просто Наташа. Чудовище и убийца. Вы арестовали ее?..

Эпилог

– Наташу арестовали в этот же день, – рассказывала своему заместителю историю своей беды Марианна Волина тремя неделями позже. – Она три дня молчала, потом начала давать признательные показания.

– Желание избавиться от вас появилось у нее сразу же? Как только вы к ней приехали той ночью около одиннадцати? – поторопил ее вопросом заместитель, потому что Марианна постоянно замолкала, будто заново переживая горе.

– Об этом она не сказала. Она просто тогда попросила меня уехать. Я упрямилась. Тогда она вызвала своего двоюродного брата и попросила его отвезти меня домой. Тот согласился. Но домой я не поехала. Мы с ним долго разговаривали, потом пили на набережной, потом у нас выпивка закончилась, и я поехала в офис за деньгами и коньяком. Пьяная, одно слово! Карточка была в сумочке, сумочка была при мне. Нет, приспичило в офис поехать.

– Но это спасло вам впоследствии жизнь! – возразил ее помощник. – Если бы не это, никто и никогда не вышел бы на эту преступную группу! Так что не надо сожалеть об этом, Марианна Степановна!

– Да, да… – рассеянно согласилась она. – Да, вы правы, пожалуй. Если бы не это, меня никто и никогда бы не нашел. Так вот, потом он позвонил сестре и спросил, что ему делать с пьяной чокнутой бабой. Она ему спросонья приказала везти меня в ту самую квартиру и связать до утра, а там, мол, посмотрим.

– Утром она решила от вас избавиться?

– Утром вряд ли. Утром, возможно, они перепугались того, что натворили. Они даже заставили меня звонить на телефон Ярослава, чтобы подтвердить то, что я все еще жива. Сначала я звонила со своего телефона, потом с телефона этого монстра. Дважды, короче, звонила. Но всякий раз брала трубку Наташа. Ярослав был в саду… Потом все собрались от меня отделаться, но все медлили, не так уж просто убить, так ведь? Она сама не могла, а братец все ломался, из порядочных будто бы… А когда Ярослава арестовали, она решила, что убивать меня тем более нельзя. Пропала я до его ареста, и Ярослава могли запросто обвинить в моей смерти. Она и держала меня в этой квартире, пока его не решили освободить и не арестовали Тамару Чалых. Вот накануне его освобождения она и решила от меня избавиться. Труп найден, допустим, на городской свалке. Смерть наступила сутки назад приблизительно. Где в это время был господин Лозовский? Правильно, сидел под стражей. А посему и подозревать его глупо. А могли ведь его и снова арестовать, так что с моим убийством они не очень торопились. Вот такая у этой ужасной женщины была логика. А потом ты все знаешь…

– А Тамара?! Как она-то могла? Кто бы мог подумать? – заместитель удрученно покачал головой. – Вот так работаешь, работаешь бок о бок с людьми и не знаешь, что от них ждать.

– В отличие от тебя, мой дорогой, я иллюзий на ее счет никогда не питала. Знала, что она сволочь порядочная. Но чтобы настолько… – Марианна судорожно вздохнула, приложив руку к заслезившимся глазам. – Аллочку никогда ей не прощу.

– В убийстве ее она все же созналась, – кивнул, подтверждая, заместитель. – И в убийстве Суркова тоже. Перепугалась, говорит, что шантажировать ее станут до конца жизни. Потом перепугалась, когда Суркова на машине сбила, и ума не хватило вернуться за портфелем и забрать улику… Потом, конечно, пока время шло, она все варианты обыграла. И даже от убийства вашей дочери отнекивалась.

– Потом сломалась, – кивнула Волина и вдруг глянула на него затравленно: – Ты знаешь, мой дорогой, как легко можно сломать человека?! Он настолько уязвим и слаб, что… И это очень больно и противно! Нет никакого героизма, понимаешь, нет его! Есть просто боль и презрение к самому себе, к своей слабости… Ладно, ступай. С докладом к вечеру, идет?

– Идет, – заместитель кивнул, старательно скрывая удивление. К переменам в характере его начальницы он все еще не привык.

– Ксюшу позови, пожалуйста.

– Хорошо…

Ксюша вошла, как всегда осторожно выверяя шажки и на Марианну почти не глядя.

Ждет – поняла Волина, – ждет очередной ее сволочной выходки. Бедная, бедная девочка! А ведь все равно ее не бросила. Хороший ребенок хороших родителей.

– Почему, девочка моя? – обычным своим вкрадчивым тоном начала Волина, решив ее немного попугать.

– Простите? – Ксюша потупила взгляд, а блокнот в ее руках задрожал. – Простите, Марианна Степановна, я не понимаю!

– Почему ты спасла меня, девочка моя? – Волина вышла из-за стола, подошла к своей секретарше, обняла за плечи, разворачивая к себе. – Я же была такой гадиной, и по отношению к тебе тоже, почему ты спасла меня? Ты только выигрывала от моей смерти.

– Вы опять про квартиру? – вспыхнула Ксюша и неучтиво сбросила с себя ее руку. – Я там не живу, если хотите! Я сейчас…

– Я все знаю, где ты сейчас, – мягко укорила ее Волина. – Возвращайся, я все оформила на тебя неделю назад. И вещи свои вывезла, чтобы не давили на тебя.

– Игорь против. – Ксюша потупила взгляд.

– Уговорим твоего Игоря. Можете обменять две маленькие квартиры на одну большую. Ваше право… Кстати, он хороший, если тебе интересно мое мнение. – Марианна подошла к окну, с болью уставившись на злополучный гвоздь, о котором теперь уже тоже знала. – Хороший и надежный. Настоящий мужик!

– Правда?! – Ксюша заулыбалась. – Спасибо, Марианна Степановна!

– Да за что же, девочка?

– За такие слова! Мне так важно было знать ваше мнение, честно!

– Почему? – Она пожала плечами, поворачиваясь к секретарше. – Ты ведь так и не ответила. Почему ты спасла меня? Я не достойна таких великодушных хлопот с твоей стороны.

– Мне было плохо без вас, Марианна Степановна. Честно, честно! Сначала легко… первые три часа. А потом плохо.

– Почему?

Горло сдавило так, будто на него снова легли чужие безжалостные пальцы. Ну почему, господи, ты направил ее на путь истинный только теперь, пропустив через страшный гулкий коридор смерти?! Почему не научил любить ближних своих много раньше? Тогда, когда они так все в этом нуждались!..

– Насколько тяжело с вами, Марианна Степановна, – постаралась быть до конца честной Ксюша, – настолько же тяжело и без вас. Честно, честно!

– Хорошо. Спасибо тебе…

Она прикрыла лицо ладонью, будто потирала лоб, на самом-то деле слезы скрывала. За дымом теперь не спрячешься, врачи были единодушны в своем мнении – курить ей больше нельзя. Вот приходилось прибегать к уловкам: то отвернется, то лоб потрет, то в стол залезет.

– Иди, Ксюша, и… – Марианна глянула на нее с затравленной беспомощностью. – И позови его.

– Хорошо. – Ксюша пошла к двери, но вдруг остановилась и попросила: – Вы помягче с ним, Марианна Степановна. Ему очень тяжело сейчас.

– Я понимаю. Его жену посадят теперь в тюрьму, – кивнула Волина, снова ожесточаясь.

– Нет, не из-за этого. – Ксюша замотала головой, приводя в движение отросшую челку, которая так не нравилась Волиной прежде и которую та теперь вовсе не замечала. – Ему из-за вас тяжело.

– Вот как! С чего это? – Брови сами собой привычно полезли наверх, хотя в сердце не было прежнего надменного холода, оно сейчас все сморщилось от боли.

– Он был у нас вчера… Мне, наверное, не следует этого говорить, но он вас по-прежнему любит.

И выскочила за дверь, бессовестная девчонка! И не рассказала в подробностях, которые обычно интересуют всех женщин планеты.

А он что? А ты? Ты сказала это, а он что ответил? Точно так прямо? Надо же…

Волина точно так же теперь стала бы приставать к Ксюше, не сбеги та от нее. Может, и стоило от нее всем бежать куда подальше, но только не теперь. Теперь она без них без всех не сможет. Они все ей нужны. Все, без исключения.

– Марианна, я пришел.

Господи! Мог бы и не говорить! Она его затылком почувствовала! Его движение, его запах, его присутствие.

– Пришел, чтобы уйти? – спросила она, не поворачиваясь. – Я ведь сбежала тогда от тебя, Ярослав, не дав договорить. Договаривай! Ты пришел, чтобы уйти, и я…

– Не надо ничего говорить сейчас, хорошо?

Он уже дышал ей в затылок, положив руки на плечи. И упирался своим лбом в ее волосы. И говорил, говорил. Много говорил, сбивчиво. О любви своей к ней, об ошибках…

– Наши с тобой отношения изначально были ошибкой, Ярослав, – перебила его Марианна, повернулась к нему, поцеловала в щеку и улыбнулась. – Но это была самая прекрасная ошибка в моей жизни! Никогда прежде и никогда уже в будущем я не смогу так счастливо ошибаться.

– Простишь меня за Аллу?!

Господи, да за что же муки такие адские!!! У них же совершенно теперь одинаково горели болью и виной друг перед другом глаза. Ей хотелось обнять его. Он хотел, чтобы она его обняла. И не говорить ничего им обоим хотелось. И не вспоминать, и забыть. И с одинаковой силой любить хотелось тоже. Но…

Но ведь неправильно все это было. Неправильно и безнадежно разрушительно.

– Ярослав… – начала говорить она медленно, сразу сделавшись далекой-далекой, сразу отодвинувшись на свои двадцать почти лет разницы между ними. – Ярослав, так больше не может продолжаться. Надо быть честными друг с другом, с нашими отношениями. Они безнадежны!

– Они прекрасны! Ты непростой человек, Марианна. Что же делать! Придется терпеть! Я пытался! Честно признаюсь, пытался и бунтовать. Не хотел тебя видеть. Ненавидеть даже пытался. Но никогда не переставал любить тебя, Марианна. Это сильнее меня, я понял это. Жаль, что поздно. Но понял! Я люблю! – Он кромсал своими словами год за годом, сокращая пропасть между ними, он с трудом продвигался по их чудовищной разнице в возрасте, но он успешно разрушал ее. – С тобой непросто, да! Но насколько с тобой тяжело, настолько с тобой и прекрасно!

– Кажется, что-то подобное я сегодня уже слышала. – Она всхлипнула, утыкаясь лбом в его грудь. – Прости меня… И я тебя прощаю. И… Давай попробуем начать все сначала.

– Давай. – Его ладони обхватили ее лицо, поднимая его. – Только дай мне слово.

– Какое? – По привычке ведь спросила, на самом-то деле в чем угодно теперь поклясться была готова и что угодно пообещать.

– Никакого исполнения воли Марианны Волиной! Идет?

– Нет ничего проще, – улыбнулась она и, уловив в нем недоверие, повторила: – Нет ничего проще, милый! Ведь я теперь другая… И эта другая хочет жить по-другому. Как думаешь, получится?..

Content

Галина Романова
Соперница с обложки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог