Мария Арбатова

Дегустация Индии

«ИНДИЯ» – штрафная камера в тюрьме.

Толковый словарь уголовных жаргонов под общей редакцией Ю.П. Дубягина и А.Г. Бронникова

* * *

Все турагентства и кинофильмы врут, Индию пересказать нельзя. В этом смысле я тоже вру, потому что могу изложить только свою «психическую правду» об Индии. У вас она все равно будет другая.

Индия не потрясла меня, она меня раздавила...

– ...Когда поедешь в Индию, ты увидишь павлинов в Джайпуре, – говорит мой бой-френд Шумит; он индиец, точнее, бенгалец – «психическая правда» у него третья.

Индийцев часто называют смешными русскому уху именами: Шумит, Упал, Сушил, Балван, Модем, Бридж, Кумар, Мундус, Соси, Куда, Суки, Хари... В свое время мы заразили их своей идеологической тематикой. По следам этого в городе Тривандрум недавно встретились индийцы, носящие русские культовые имена: Сталин, Ленин, Хрущев, Горбачев, – и даже девочка Правда. А в финале встречи свои стихи читал парень, которого родители щедро назвали Пушкин...

Шумиту тоже многое кажется у нас смешным. «Баба» на его языке означает отец, «маши» – сестра матери, «Калуга» – черная деревня, «кумир» – крокодил... а наше презрительное «ну-ну...» – это бенгальское непристойное название мужского члена. И Шумит вздрагивает, когда я так говорю.

Откуда я знаю, почему в детстве мечтала быть похожей на индианку? Потому, что дома на стене висела повешенная моим папой, бойцом идеологического фронта, фотография Индиры Ганди? Или потому, что по телевизору шли индийские фильмы, в которых, несмотря на назойливое гнусавое пение, все хорошо кончалось?

– Если ты выйдешь за меня замуж, по нашим законам ты будешь считаться индианкой, и у тебя появится теоретическая возможность повторить судьбу Сони Ганди, – говорит Шумит.

– Мои политические амбиции не так велики, чтобы возглавлять правящую партию. Тем более в Индии! К тому же я знаю, что, став индианкой, можно не только сделать карьеру, но и попасть на костер с телом умершего мужа, – напоминаю я, хотя Шумит младше меня на десять лет.

– Обряд «сати» отменили еще британцы! – обижается Шумит.

– Так сильно отменили, что до сих пор то в одном месте сожгут, то в другом! – отвечаю я.

– Сати бывает и сейчас, но только по собственному желанию. И в самых глухих деревнях... – Шумит всегда дуется, когда наши взгляды на цивилизованность его родины не совпадают, но, как всякий индиец, не умеет дуться долго и тут же начинает улыбаться. – Соня Ганди, между прочим, жива, несмотря на гибель мужа!

Возразить нечего, итальянку Соню Ганди не уговаривали взойти на костер, а уговорили возглавить партию власти, научиться носить сари и произносить на хинди речи, написанные английскими буквами. И она легко отказалась от жизни в лилипутской Европе, понимая, насколько скоро Индия обгонит Китай по численности населения, и что к концу этого века мир определенно станет проиндийским.

Собственно говоря, со вдовьим костром тоже не все так просто. Елена Блаватская описала скандал, который спровоцировал санскритист профессор Уилсон, раскрывший подтасовку в тексте Вед. Подробно изучив Веды, он не нашел там никаких намеков на сжигание вдов. А в Ригведе обнаружил слова, предписывающие брахману класть вдову до зажжения костра рядом с трупом мужа, а после совершения прощальных обрядов отвести ее подальше и громко пропеть над ней стихи из Грихья-Сутры:

Приблизьтесь, женщины замужние, не вдовы;

С мужьями добрыми несите гхи и масло.

Пусть первыми все матери восходят на алтарь

В одеждах праздничных и ценных украшениях...

В оригинале стих читается как: «А роханту ганайо ионим агаре...» – дословно: «Первыми – матери ступайте в утробу алтаря». Изменив одну букву последнего слова «агре» – означающего алтарь, брахманы получили слово «агне» – означающее слово «огонь»; это позволило им сжечь миллионы женщин! Скандал вокруг разоблачения Уилсона в середине XIX века подготовил почву для запрещения ритуала сати на территории практически всей Индии...

В детстве жизнь индийских женщин казалась мне сказочной, и я так хотела быть индианкой, что в пионерском лагере мне дважды поручали эту почетную должность на интернационально-песенных фестивалях. Перед отрядом, поющим о дружбе народов, обычно выставляли плакатную тройку: белого, черного и желтого. Черного делали с помощью коктейля из гуталина и детского крема – мир еще не знал трансгенных продуктов, и аллергий не было даже на такую адскую смесь. Если в отряде был татарин или казах, посредством синей пижамы его обращали в китайца. За неимением казаха и татарина меня обертывали в простыню, ставили на лоб точку, а на руки наматывали все украшения, собранные с пионервожатых. Я чрезвычайно гордо стояла на сцене в простыне и чалме из полотенца. И поскольку в Индии никто не был, факт принадлежности чалмы к мужской одежде так и не был обнаружен зрителями.

– А как ты себе в детстве представлял русских? – спрашиваю я Шумита.

– Как трех богатырей с картины Васнецова: грубыми, сильными и лохматыми. Грубыми, в смысле преобладания внутренней природы над законом. Мне и сейчас кажется, что российская беда с исполнением законов происходит именно от того, что человеческая природа для вас важней порядка... – говорит Шумит. – Мой папа заочно любил русских и лучшим вратарем мира считал Льва Яшина. После Достоевского Россия казалась мне страной невероятно тяжелой, но меня сюда тянуло. А для моей родни я до сих пор герой и борец с «сибирскими морозами»...

«Индийская» замотанность в простыню казалась мне в детстве верхом женственности, поскольку демонстрировала голые плечи. Я не могла предвидеть, что через тридцать с лишним лет переводчица моей прозы красавица Ранжана пожалуется:

– Представляешь, если моя чоли (кофточка под сари) с коротким рукавом, то свекровь намекает мне, что это неприлично, ведь плечи и верхняя часть рук должны быть закрыты...

Ранжане под пятьдесят, она профессор и настолько эмансипирована, что даже водит машину. Правда, в сари. Представляю, насколько это неудобно...

– Твоя сестра ходит в сари и ежедневно наматывает на себя семь метров ткани? – спрашиваю я Шумита; его сестра Джаита тоже работает в университете, но в Калькутте.

– Индийская женщина не чувствует этих семи метров, да и время заматывания в сари всегда меньше, чем последующее любование собой перед зеркалом. Сестра в основном носит сальвар камеез. Это мусульманская одежда: просторная длинная расшитая рубаха и брюки. Сейчас многие индуистки ходят в этом, так удобнее...

Удобнее – это не то слово. Я содрогалась, когда видела женщин в сари: молотящих, косящих, собирающих, моющих, стирающих, готовящих, нянчащих и т.д. Попробуйте намотать на себя длинную тряпку, свешивающуюся с плеча, и приступить в ней к домашней работе. Если у вас получится, то попробуйте в таком виде выкопать овощи с грядки, набить ими корзину килограммов на пятьдесят, водрузить на башку и при этом женственно двигаться в сторону дома.

– У нас плечо по-другому устроено, – успокаивает меня Ранжана, – у нас эта штука не сползает с плеча. Много поколений женщин натренировали мышцы плеча.

Салвар эстетичен, в нем невозможно отличить индуистку от мусульманки. Индуисты мирно живут вместе с мусульманами, но помнят, что после ухода британцев территория была разделена на большую индусскую Индию и маленький мусульманский Пакистан. И тогда около миллиона человек стали одновременно переселяться на территорию своей веры. Мусульмане – с запада и востока в Пакистан и нынешний Бангладеш, индусы и сикхи – той же дорогой, только в Индию. Это сопровождалось межрелигиозными столкновениями, в которых погибло около полумиллиона человек. История не знает такого масштабного уничтожения мирных жителей.

– Раньше в моем районе в Калькутте была пятиметровая стена между индуистами и мусульманами. Ее возвели после межрелигиозных столкновений в шестидесятых, чтобы обезопасить небольшой индуистский район от многомиллионного мусульманского населения за стеной, – говорит Шумит. – Она была натянута между краями узкого переулка и легко пала бы при натиске. Она была гранью между двумя мирами и создавала психологический комфорт. Стирали эту границу только пятиразовые намазы, передаваемые из мечети по громкоговорителю с пяти утра...

– Так рано? Ужас!

– Потом здесь, в общежитии Университета Патриса Лумумбы, запрещали выключать радио на ночь, чтобы мы просыпались от курантов и гимна Советского Союза. Это было гораздо хуже, чем намаз... – говорит Шумит. – В моей школе один вход был на нашу часть, другой – на мусульманскую. Когда затеяли строительство большого учебного корпуса, вход с нашей стороны закрыли. Пришлось проломить отверстие в стене и ходить в школу через мусульманский мир.

– И как там было?

– Там было грязно и многолюдно. Мама волновалась, и вообще мирные индуисты боялись мусульманских хулиганов...

– А дальше?

– Потом пришло коммунистическое правительство, и стену вообще снесли. Мы стали жить вместе, и индуисты оказались в проходном дворе и в центре разборок мусульманских группировок. Жизнь квартала вмиг стала криминогенной, нам пришлось переехать...

– Но ведь коммунистическими партиями командовали твои дяди. Почему они так сделали?

– Индуистским анклавом решили пожертвовать ради светскости государства. Дяди ни при чем – есть вопросы принципа. В то время лидер политбюро правящей компартии снимал – именно снимал – жилье в двух шагах от этой стены и первый пострадал от ее уничтожения. Но он пошел на это ради принципа. Наши коммунисты очень отличаются от ваших...

У Шумита куча дядь и теть. Большинство из них – гордость Индии. В разговоре он пользуется их именами так, словно я родилась в Калькутте и прожила в ней все свои 49 лет. В Москве он ощущает себя представителем клана и общается с миром от лица этого клана.

– Для нас клан – это своего рода полиция нравов. Перед этими людьми ты подсознательно держишь ответ за все свои поступки, – объясняет Шумит. – В Индии для большинства людей, а тем более для представителей интеллигенции, культура блатного мира не может соседствовать с обычным миром. Я был потрясен этим в России... И это при том, что мои тетя и дядя сидели в тюрьме за борьбу против колонизаторов.

Пока я не могу ни выговорить, ни запомнить ни одного индийского имени из его семейного пантеона, кроме покойной тети, национальной героини Калпаны Датта. И то потому, что Шумит уверяет, что внешне я на нее похожа. На юношеской фотке, обнаруженной в Интернете, тетя оказалась красавицей. Как я могла после этого не выучить ее имя?

– У нас две компартии. Коммунистическая партия Индии – ее основал дядя Пуран Чанд Джоши, муж Калпаны Датта. И есть вторая Коммунистическая партия Индии – Марксистская. В ней шестьдесят лет работает другой мой дядя, Субодх Рой, которому сейчас девяносто. Эта партия очень сильна на региональном уровне, – терпеливо объясняет Шумит. – Субодх Рой – это как раз тот дядя, который в 13 лет сбежал из дому бороться с англичанами, украв пистолет отца. Ты похожа на него по характеру!

У моего отца, преподавателя марксистской философии в военных академиях, оказывается, тоже было табельное оружие... но я тогда сидела в колыбели и никак не могла сбежать из дому, выкрав его. Про пистолет я узнала из маминого рассказа о том, что после ХХ съезда отец, как идеологический работник и автор идеологических книг, получил полный текст доклада Хрущева и, прочитав его, хотел застрелиться... а мама прятала пистолет.

– Дядя Пуран Чанд Джоши жил с тетей Калпаной в Дели. Созданная им компартия разделилась в шестидесятые годы из-за Мао. В 47-м году тетя Калпана баллотировалась в парламент... – Шумит морщит лоб. – Тетя проиграла выборы, обратилась за утешением к русскому языку и приехала в Москву учиться. И это всех порадовало, потому что в нашей семье и так слишком много политиков...

Собираясь на мне жениться, Шумит, видимо, подсознательно хочет, чтобы было еще больше. И генетически он готов к этому. Имея опыт нескольких браков и нескольких выборов, не могу не признать, что не представляю себе мужчину, который бы так бережно, достойно и терпеливо вел себя во время выборов любимой женщины. И всем женщинам, идущим в политику, советую связывать жизнь с терпеливыми индуистами, имевшими в роду политиков.

– Жизнь индуиста – это практическое исследование хитросплетений линий судьбы на ладони... – говорит Шумит. – Многое предрешено, и остается только получать от этого удовольствие. И я получил огромное удовольствие, попав в Советский Союз аккурат к началу перестройки и прожив в России двадцать лет...

В возрасте лет семнадцати я начала приближаться к Индии, посещать странные антисоветские местечки, где за умеренную плату подпольно учили всему индийскому. Дело было в застой, все «инакое» осуществлялось как протест против социализма. Выбор «инакова» был широкий, но я уперто двигалась в сторону Индии.

Жванецкий не зря говорил, что «вся история России – это борьба невежества с несправедливостью». Ясное дело, что преподаваемые нам индийские танцы состояли из начетнической лекции и танца живота. Преподаватели честно предлагали все, что вычитали в данный момент из книжек, намекая на свой глубоко индийский опыт, хотя дальше Душанбе никого из них не пускали.

Йогу тоже преподавали все. На всю полуторамиллиардную Индию сегодня нет столько преподавателей йоги, сколько их было в Москве семидесятых. Но йога меня отталкивала потому, что врачи из-за больной ноги достали меня к этому времени лечебной физкультурой...

– Шумит, ты занимался йогой?

– Несколько дней в разные годы. На большее не хватило терпения.

– Это было немодно?

– У нас есть клубы, но как массовое явление йога в Индии тогда не существовала. Один мой дядя был фанатом йоги. Вставал в четыре часа утра и занимался до восьми-девяти, какие-то трубки проводил через носоглотки... но при этом курил как паровоз. Так что особого эффекта у него я не наблюдал, – рассказывает Шумит. – И еще тетя Калпана каждый вечер перед сном занималась медитацией, приняв позу трупа.

– Странно. Оба моих русских мужа занимались йогой.

– Какая разница, чем заниматься? Главное – степень доверия этому занятию. Чужому всегда веришь больше, чем своему и понятному...

Пританцовывая в примерно индийском прикиде примерно индийские танцы, я только через много лет прочитала, что настоящие индийские танцовщицы – девадасси – круче, чем йоги, и могли жаром тела растопить вокруг себя снега Гималаев. Что во время танца в тело девадасси входил четырехрукий Шива-Натараджа, и она превращалась в мистическую воронку, увлекающую зрителей к единению с высшими силами. Что кульминационный момент танца – мокша – переживался танцовщицей и зрителями как катарсис. Люди выздоравливали от болезней и просветлялись благодаря храмовым танцам.

– Фигня! – говорит Шумит. – Может быть, люди и исцеляются, но девадасси – это жрицы. Девушки, которых отдавали в монастыри, чтобы они занимались свободным сексом, танцами, музыкой и пением в храмах. После совершеннолетия они, как правило, попадали в секс-индустрию. Короче, как ваши монашки, только наоборот...

В Индии все наоборот. Например, отношение к танцам. В Ведах боги и богини уподоблены танцорам. Высший Абсолют появляется в форме Шивы-Натараджи, космический танец которого олицетворяет собой созидание, сохранение и разрушение мира. Остановится танец Шивы-Натараджи – рассыплется мир. Индийцы потому и ходят пританцовывая... А русские ходят как платяные шкафы, и мысль о танцующем Боге-отце представляется им глубоким богохульством.

Не только психолог, но и любой внимательный человек, наблюдая за танцующими, легко скажет, насколько они принимают и реализуют собственное тело и собственную сексуальность. У индийцев, несмотря на привнесенные колонизаторами викторианские запреты, проблем сексуальной нереализованности не бывает, боги приучили их чтить чувственность и телесность.

Повествование в индийском танце ведется через жесты, называющиеся «хастами» и «мудрами». В трактатах о танце приводится 28 положений одной руки и 24 положения рук вместе. Кстати, одно из основных положений ног – «ардхамандали», полуприседание с разведенными коленями – означает позу спокойствия, разгружающую нервную систему. То есть упакованные в индийский танец возможности совершенствования тела и духа не уступают йоге, но при этом гораздо веселее, эстетичней и не требуют изнурительных тренировок.

Не владея палитрой индийской танцевальной техники, педагогини говорили нам:

– Ты просто рассказывай с помощью движений историю и проживай ее. Например, в маленькой индийской деревушке жила красивая девушка. Однажды она пошла за водой. Пели птицы, и благоухали магнолии. И вдруг из-за кустов вышел огромный тигр...

Получалось очень живенько!

Кроме «индийских» танцев, в моих семнадцатилетних тусовках учили тантрическому сексу. Это оказалось проще: было достаточно одной ротапринтной книжки, полутемной большой комнаты и раскованного преподавателя. Конечно, никто из нас не овладел в совершенстве техникой удержания мышцами влагалища нефритового яйца, через которое был продернут шнур с десятикилограммовым грузом, и техникой втягивания членом через серебряную соломинку внутрь молока и меда, но... каждый ушел оттуда с пониманием того, что благополучный секс – главный диспетчер здоровья и энергетики человека и что отношение к собственным гениталиям символизирует отношение к самому себе.

Головой мы понимали, что тантра-йога – это изучение природы взаимодействия противоположностей и достижения гармонии посредством сексуальной жизни, в которой достигается ощущение единства со всей Вселенной с помощью контроля чувств, эмоций, действия и мантр. Но в астрал посредством полового акта вылетали довольно редко...

Я живу возле ресторана «Хаджурао» и иногда хожу туда пить чай-масала и смотреть индийские танцы. У меня даже есть подозрение, что близость ресторана «Хаджурао» на уровне бессознательного склонила меня к покупке этой квартиры. Чай-масала готовится в котле: кипятится молоко со специями и сахаром, потом туда добавляется чайный лист. Визитами в ресторан «Хаджурао» я удовлетворяю свою экзистенциальную тоску по Индии.

– Когда я стану знаменитым, я куплю дом в Гималаях и увезу тебя туда, – говорит Шумит.

– Да я там умру от скуки, – отвечаю я.

– Ошибаешься... Ты просто сойдешь с ума от такой красоты! Я после посещения Гималаев серьезно хотел покончить с собой...

– Ты меня за этим туда зовешь? – улыбаюсь я.

– Я тогда был очень молод и очень остро чувствовал мир, а в городе не хватало ни воздуха, ни масштаба гор, ни стремительных рек, ни тишины... Гималаи похожи на сонату Бетховена № 5. Почему ты не хочешь жить в Гималаях? Разве ты не буддистка?

– Буддистка. Но мой учитель говорил, что, даже встав на самую высокую гору Тибета, человек не приблизится к небесному диспетчеру больше, чем на своем жизненном месте. Ты индуист?

– Конечно, – кивает Шумит.

– А что это для тебя значит? – спрашиваю я.

– Это непросто объяснить... В Индии 27 штатов, около двухсот языков, диалектов и наречий, 22 из которых признаны официальными. Я родился «с пятью метриками»: как представитель клана и семьи, как представитель касты, как представитель религии, как бенгалец со своей историей и гордостью, а потом уже предстал перед миром как индиец, – отвечает Шумит. – Это целая серия концентрических окружностей со своим радиусом действия. Для Запада индус – строго зафиксированный человек на карте кармы с изначально заданными свойствами, а современный индус с определенным коэффициентом трения преодолевает все эти окружности, чтобы стать частью большого мира...

– Но индуистом ты при этом остался?

– Советским людям это не понять, это не «Мой адрес – Советский Союз»... глобализация не дает жить по постоянному адресу. Хочешь иметь дело с настоящей кармой, не сильно привязывайся к исходным координатам – карма этого не любит. Я еще в детстве понял, что нуждаюсь в том свободном эфире, ощущение которого давал звук мусульманской молитвы из-за стены...

– Но ведь ты индуист!

– Я индуист, но я не испытал дискомфорта при первом поедании говядины в Москве. Помню, как папа робко спросил: «Неужели ты ел корову?» А мама заступилась: «А ты можешь ему предложить адекватную замену в другой стране?» Мой индуизм состоит в том, что я считаю бога суперчеловеком, а человека – мини-богом... Хотя мини-бога, наверное, я стащил из буддизма...

– Еще как стащил! А во что ты веришь в рамках этой модели?

– В добро и в ненасилие. Самый терпеливый человек, на мой взгляд, самый сильный.

– Ну, насколько меня учили на философском факультете, основа индуизма – учение о перевоплощении душ в зависимости от улучшения собственной кармы... так?

– В моей семье не так часто говорили о перевоплощениях. Изредка говорили о Сварге – Рае или Патале – Аде. Возможно, продолжением данной темы было бы и перевоплощение, но до этого никогда не доходили, оно подразумевалось.

– А от дурных поступков тебя уберегает страх следующего воплощения или принадлежность к касте?

– Наверное, вместе... у индусов есть встроенная система морали: не воровать, не лгать... одним словом, законы Дхармы. Мне кажется, что неудобно ходить к священнику и взваливать на него отпущение одних и тех же грехов, а быть гадостью в следующей жизни неприлично. Так что оба подхода ведут к морали, но второй обязывает быть более самостоятельным и ответственным...

Отец индийского менталитета великий царь Ашока, современник Будды и беспощадный воин, расширив страну от Афганистана до Непала и на юг полуострова, встретил ожесточенное сопротивление в царстве Калинга. Он победил – земля была усыпана сотнями тысяч растерзанных трупов мужчин, лошадей и слонов; рыдающих женщин и детей увели в плен; а река побагровела от крови. Ашока вышел ночью на берег насладиться зрелищем очередного поверженного царства, и тут из реки появился нищий со свертком, с которого капала кровь, и протянул сверток со словами: «Могущественный царь, раз ты так велик, что смог уничтожить столько жизней, значит, ты можешь вернуть хотя бы одну жизнь – вот этому младенцу?»

Считается, этим нищим был сам Будда. И после этого вопроса Ашока перестал воевать и назвал реку Дайа, что означает «сострадание». Он принял философию ахимсы – отказа от насилия, и повелел, что везде в его царстве, где были слышны звуки военных барабанов, теперь будут слышны звуки Дхармы.

Великий Ашока приказал высечь на столбах указы, сохранившиеся до сих пор. И первым указом он повелел: «Счастье в этом мире и в следующем трудно обрести без любви к Дхарме, без самоконтроля, без уважения, без страха перед совершением зла и без усердия. Но благодаря моим наставлениям почитание Дхармы и любовь к Дхарме возрастают день ото дня и возрастают постоянно. Все мои чиновники высших, низших и средних рангов должны блюсти Дхарму, а также побуждать других делать то же самое...»

Через много лет, чтобы изгнать британцев из Индии, путем ненасилия пошел Махатма Ганди. И освобожденная страна поместила в центр своего флага Дхармачакру – Колесо Дхармы Ашоки.

– А твои родители совершали индуистские ритуалы? – спрашиваю я Шумита.

– Конечно. Когда они женились, то читали ритуальный текст на санскрите. И когда мама предъявляла папе претензии, он отшучивался, что женат только наполовину, поскольку половину слов священного текста так и не сумел выговорить на бракосочетании. – Отец Шумита был помощником губернатора штата Северная Бенгалия, штата с населением 100 миллионов человек.

– А ты индуистские обряды совершал?

– По субботам папа ходил в храм Богини Кали в Калигхате. Когда он умер, я не стал бриться наголо, как это полагается, потому что у моего соседа, директора Института информационных технологий Гарвардского университета, после похорон отца были проблемы с идентификацией на американской таможне, – говорит Шумит. – После смерти близкого индуисты 11 дней не едят мясо, не употребляют лук или чеснок в пищу и не носят ничего кожаного. После этого все собираются, и сыновья, как продолжатели рода, повторяют за священниками ритуальные тексты. Я, как единственный сын, повторял, думаю, весьма плохо, санскритский текст за одним священником, пока другой читал Гиту... Казалось, что я под гипнозом.

– Почему?

– Это трудно объяснить... Мантры в состоянии полной сосредоточенности и уединения с душой отца действовали как наркотик. В этот момент я осознавал себя индуистом, а отца и сейчас чувствую внутри себя...

Вы, конечно, знаете, или, конечно, не знаете, что все началось с того, что Майе, царевне племени шакьев, приснился сон, будто белый слон вошел в ее лоно справа, доставив невероятное наслаждение. А через десять лунных месяцев в результате этого наслаждения из ее правого бедра на свет появился мальчик. Он немедленно ступил на землю, сделал семь шагов и объявил: «Я величайший и наилучший в мире. Это мое последнее рождение!»

Через неделю царица Майя умерла, а мальчика осмотрел святой отшельник Асита и обнаружил на его теле тридцать два великих признака и восемьдесят малых признаков. Из этих признаков следовало, что, оставшись во дворце, царевич будет вселенским правителем и объединит весь мир; а покинув дворец, выберет путь отшельничества, станет Буддой и научится спасать живые существа от страданий.

Боясь ухода сына, царь шакьев создавал ему сказочные условия: выстроил три дворца – для холодного, для жаркого и для дождливого сезона; велел развести в одном пруду белые лотосы, в другом – красные, в третьем – голубые. Царь пригласил для принца множество певиц и танцовщиц и приказал все время держать над ним белый зонт, защищающий от холода, жары, пыли, грязи и росы. Однако это не привязало Будду Шакьямуни к дворцовой жизни... что было дальше, вы, конечно, знаете, или, конечно, не знаете...

– А ты когда-нибудь думал о переселении душ? – спрашиваю я Шумита.

– Нет, я, хотя и индуист по рождению, все-таки физик по образованию.

– И что оказалось сильней? Смотри, я родилась метиской. Это не означает, что я наполовину православная, наполовину иудейка! Я буддистка, и у меня есть способы прямой идентификации себя как буддистки. А у тебя?

– Понимаю твое стремление найти четкий ответ на вопрос о моем индуизме, но у нас не бывает таких однозначных ответов и определений «в лоб». Точное определение индуизма – это всегда заблуждение... таков наш мир.

– Хорошо, пойдем другим путем. Для индуистов священны корова, змея, обезьяна, река Ганг, цветок лотоса...

– Змей я боюсь, Ганг – грязен... Лотос не так часто увидишь в городе... Корова – это, конечно, высокоорганизованное животное, на индийских улицах это одинокий философ с тяжелой думой...

– А русская котлета сделана из одинокого философа или из обычной говядины?

– Не могу ответить на этот вопрос. Джавахарлал Неру писал в книге «Открытие Индии», что индуизм расплывчат, аморфен, многосторонен; каждый понимает его по-своему. Трудно дать ему определение или хотя бы определенно сказать, можно ли назвать его религией в обычном смысле этого слова. От себя могу добавить, что в индуизме нет четких критериев.

– Бардак, короче!

– Так думает человек из западного мира, и священный беспорядок в Индии кажется ему невыносимым и обреченным. А история говорит об обратном. Сегодня Европа дрожит от страха в связи с нашествием ислама, собравшегося положить конец европейской цивилизации; а меж тем Индия, находящаяся века под властью чужестранцев и иноверцев, сохранила свои традиции и обычаи почти без изменений... Ты ищешь европейской определенности во всем, с этим алгоритмом у тебя поедет крыша в первые же дни в Индии.

– Почему?

– Потому что каждый индиец живет в состоянии самопогружения, чуть выше уровня бытия, чтобы по закону Архимеда ему легче было перенести тяжести жизни... Махатма Ганди говорил: «Если бы меня попросили определить индусское вероисповедание, я сказал бы просто: поиски истины ненасильственными средствами...»

Будучи буддисткой, я отчетливо сознаю киплинговское «Запад есть Запад, Восток есть Восток». У меня и буддизм европейский. Я не родилась в нем среди быстрых рек и медленных гор, я пришла к нему сначала умом, а потом уже сердцем из-за неприятия насилия. Православие для меня слишком тоталитарно.

С конца восемнадцатого века европейцы начали переводить индийские священные тексты и не понимать в них ни слова. Увидев, что это не похоже на европейскую философию, они усомнились в том, что это философия. Понятие кармы грубо наделось на понятие рока или фатума, понятие дхармы не прочиталось в принципе, а нирвана была осознана как культ пустоты. В рамках собственного прагматизма европейцы тогда не услышали индуизма; прошли века, пока они не поняли, что спасение человечества придет с Востока.

Я рада, что родилась в 1957 году в СССР и имела возможность примерять к себе модель мира самостоятельно. Ни папа – преподаватель марксистской философии, ни мама – родственница известного раввина, именем которого названа ешива в Бней-Браке, не могли озвучить ничего определенного, кроме того, что надо жить правильно, и все будет хорошо. К шестнадцати годам стало ясно, что духовные полки жизни придется заполнять самостоятельно, а не ухватившись за чей-то подол.

Как в сказке, где звери выбирали хвосты, а заяц прибежал последним, и ему достался самый маленький, я не спешила на совдеповскую религиозную раздачу. Лет в 17 в моем окружении все занялись религиозным эксгибиционизмом. Некоторым, чтобы остановиться, не хватило и последующих тридцати лет.

Амосов говорил, что стоимость человека состоит из того, что он сделал, минус его тщеславие. Для меня религиозность человека тоже состоит в том, что доброго он сделал по жизни, минус его пафосная болтовня по поводу собственной религиозности. И я не знаю более мощной атеистической пропаганды, чем отвратительность крикливого верующего.

Я допускаю, что пошла учиться на философский факультет, чтобы узнать и подтвердить зачетом по истории религий, что монополии на истину не существует. В молодости я даже написала пьесу «Сны на берегу Днепра», где героиня преподает историю религий и пытается понять мир, а заодно и мужа-хирурга, увлекшегося продавщицей, которому мир вполне понятен...

Героиня говорит: «Раньше я только пыталась понять, зачем другие верят. А потом как бы узнала, услышала всем телом, что есть кто-то большой, бережный, из которого я сделана. Который все знает и не даст мне пропасть, если я буду честна перед собой. И я ему нужна так же сильно, как и он мне, потому что без меня он тоже ни за чем...»

То есть строила гармоничный мир, в котором человек никто без небесного диспетчера, но и небесный диспетчер никто без человека. Потому как кому он будет «кто», если не человеку?

В молодости я заходила в православную церковь... Там было странно и мрачно. Я заходила в синагогу, там было тепло, но тесно. Я заходила в католическую церковь, там было логично, но холодно. В дацан я попала уже «опытной буддисткой». Там было просто и спокойно...

Это совершенно не значит, что дацан нужен мне для понимания мира. Есть чья-то поговорка: «До бога далеко, до церкви близко»... у нормального человека до бога близко.

Моя приятельница, русская бизнес-вумен в Латвии, проезжая мимо католической церкви, обронила:

– Я сюда хожу по воскресеньям.

– А ты разве католичка? – удивилась я.

– Нет, но, понимаешь, я первый раз пришла в православную церковь... походила, постояла, посмотрела, свечки поставила, помолилась... стала выходить, тут ко мне бабка подлетает из местной тусовки и злобно говорит: «Вот я стою тут полчаса за тобой наблюдаю, ты все неправильно делаешь! А теперь запоминай, как надо...» Я повернулась и вышла, и за километр теперь эту церковь обхожу, мне еще не хватало, чтоб меня учили, как мне правильно общаться с богом... он меня и из католического храма услышит.

– Как это ты буддистка? – приставали ко мне в юности.

– А вот так...

– Но никто же не буддисты!

– А мне-то что?

– Ну, нельзя же так себя противопоставлять...

Все же советским строем ломанулись в церковь, чтоб не страшно было с богом базарить от лица коллектива. Это буддист всегда одинок. Сам что посеет в карму, то и пожнет.

Когда после Литературного института я вступила в Профессиональный комитет московских драматургов, у меня было два культурных шока. Первый – после того, как мы молодой драматургической командой лоббировали какое-то решение и долго проговаривали его со своим главным союзником, председателем профкома драматургов, Алексеем Симуковым. Мы обсасывали планируемое заседание правления профкома до мелких косточек и крохотных хрящиков, практически репетировали его заранее, на год вперед настроили планов на фундаменте грядущей победы.

И вот, в самый момент заседания, увидели, как все пошло не по нашему сценарию, и пара человек подняли руки против... это еще не определяло итогов голосования, но наш союзник, душка Симуков, за десять минут перед этим планировавший с нами победу за чашкой чая, внезапно проголосовал против только что предложенного им самим двумя, данными ему уставом, голосами!

После заседания я подошла к нему с исследовательским интересом орнитолога, обнаружившего новую породу птиц:

– Алексей Дмитриевич, но ведь вы сами огласили это предложение. Вы сами хотели его провести. Почему вы проголосовали против, да еще двумя голосами?

Он удивился моему недоумению, развел руками и пояснил:

– Я почувствовал, что их больше...

Я пыталась понять, сделав скидку на то, что Алексей Дмитриевич родился в 1904 году, прошел через все фокусы советской власти, в самые жесткие годы руководил репертуарным отделом Министерства культуры, и одна из его пьес носила характерное название «Это сильнее меня». Пыталась понять, но не смогла...

Практически через год в предперестроечной стране компания молодых драматургов попыталась создать свое независимое объединение, с правом организации театральной студии. Основную воду мутила я, но человек десять молодых активистов были так же сильно заинтересованы в победе: цензура и коррупция не давали нам никаких щелок для проникновения в театр. Мы составили учредительные документы, подготовили конференцию, разослали приглашения...

Ясное дело, что люди в штатском не дремали. И хотя создание микростудии с ее микропостановками не могло угрожать отечественной идеологии, на конференцию явилось стадо специально инструктированных околокиношных и околотеатральных молодых людей (часть из которых после переворота маркировала себя в качестве мучеников совести) и аккуратно задавило нас голосами, придав объединению комсомольский статус.

Я еще была слаба в политических играх и ощущала мизансцену как удар в солнечное сплетение, но этот удар стерся в ту секунду, когда вся моя команда проголосовала за их вариант...

– Ребята! – кудахтала я. – Но ведь мы же... ведь вы же... ведь нас же...

– Что ты вопишь? – удивились братья по оружию. – Их ведь было большинство... и ты со своим: двести человек «за», одна Арбатова «против» – выглядела как идиотка.

– Ребята, но ведь у вас же была позиция! Вас ведь за нее не накажут, не посадят, не расстреляют! Почему вы ее сдали??????? – не унималась я.

– Не накажут, не посадят, не расстреляют, но их все равно большинство...

Никто из этих людей впоследствии не стал заметным драматургом... кто-то эмигрировал, кто-то ушел в бандитский бизнес, кто-то – в фальшивое православие, кто-то – в откровенную халтуру... А я, оставшись самой собой, по-прежнему «выгляжу как идиотка». Но в отличие от них точно знаю: чтобы научиться писать, нужно научиться не бояться и не стыдиться себя и не угадывать, каким захочет увидеть тебя общество, а ежесекундно завоевывать данное при рождении право быть собой.

Позже, выучившись на психоаналитика, я поняла, что у них просто были давящие родители, и выход из образа хорошей девочки и хорошего мальчика вызывал такую высокую тревожность, что потушить ее потерей лица оказывалось сущим пустяком. Я всегда вспоминаю про это голосование, когда меня спрашивают, почему я буддистка, когда всем положено быть православными.

Шумит не похож на наших мужчин. Он ведет себя то как герой индийского эпоса, то как герой индийского кино... Единственное, что сближает его с русскими мужчинами, – это ситуация, когда его припираешь к стенке аргументами и он, вместо того, чтобы согласиться с очевидным, кричит:

– У тебя нет души! Ты состоишь из одного мозга!

Как всякого мужчину планеты, распускающего слухи о «женской логике», его пугает формальная логика. Но здесь приходится делать ему как индийцу послабление. На философском факультете меня когда-то обучали тому, насколько различны формулы созерцания мира в зависимости от типа культуры, и если сформулировать их словами, то получится, что европеец говорит: все делится на белое и черное. Китаец говорит: белое станет черным. Индиец говорит: белое и есть черное...

На этом основании классическая индийская медицина Аюрведа утверждает, что лекарственные препараты могут помочь не всегда, а только тогда, когда наша карма проста, а мысли по отношению к себе или окружающим корректны. Просто психоанализ в чистом виде...

– Шумит, у вас сильная медицина? – спрашиваю я.

– Достаточно. И традиционная для нас, и традиционная для вас! Все средства хороши, если они лечат. Правда, несколько лет назад у мамы на ноге появилась трофическая язва. Ее лечили лучшие врачи Калькутты, но ей становилось все хуже и хуже. И тогда я прислал ей пузырек облепихового масла, и все зажило...

– А ваш великий Саи Баба?

– Он помогает тем, кто свято верит в него. Он неоднозначная фигура: для кого – Бог, для кого – фокусник... но однозначно он великий бизнесмен.

– Я знаю несколько русских, которые ходят с его фотографиями в бумажнике и носят слепленные им из воздуха перстни. Кто-то из них даже с жаром рассказывал, что его мать родила от непорочного зачатия. И что в детстве, когда он учился в школе, по просьбе одноклассников он мог из своего пустого портфеля достать для них что угодно – ручки, тетрадки...

– Меня всегда настораживают две вещи: когда государство занимается духовной жизнью граждан и когда духовные силы занимаются бизнесом, с налаженными толстыми финансовыми потоками. На финансовом сленге это называется «бабло побеждает зло», – говорит Шумит. – Раньше Путтапарти, место, где живет Саи Баба, был маленькой деревушкой. А сейчас Саи Баба имеет свой аэродром, вокруг ашрама вырос богатый город, сюда прилетают со всего мира, и работа по просветлению поставлена на индустриальную основу.

– Неужели?

– Там вело– и моторикши дерутся из-за клиентов. Владельцы гостиниц пиарятся, что Джон Леннон останавливался именно у них! Ашрам от слова «ашрай» – убежище. «Шрам» – это труд. Короче, это место для духовного труда, как для вас монастырь... Но когда духовный поиск приносит такие деньги, я начинаю сомневаться, что ищут духовность...

– Кто обычно живет в ашрамах?

– Гуру и его ученики. Ашрамы бывают аскетическими, как у Махатмы Ганди, а бывают «пятизвездочными», как у Раджниша-Ошо. У него в Америке было 93 «роллс-ройса»...

– У Ошо 93 «роллс-ройса»? Я знаю людей, которые медитируют на его фото!

– Именно благодаря этим людям у него и было 93 «роллс-ройса», – смеется Шумит. – Ошо ежемесячно тратил 75 000 долларов на косметику для придания взгляду глянцево-божественного вида! Он мог покапризничать и дать срочное указание привезти ему из Парижа за ночь бриллиантовые часы за 5 миллионов долларов. Так развлекался наш религиозный олигарх... Согласись, очень трудно, накопив столько добра, расстаться с материальным миром.

– У нас тоже РПЦ со всех сторон омывают толстые финансовые потоки...

– Среди учеников Ошо были лауреаты Нобелевской премии, звезды кино, миллионеры... все они башляли за просветление... Увы, подобные духовные подделки пользуются большой популярностью на Западе, где торжествует идеология «все продается, все можно купить за деньги, если предлагаешь правильную цену». У вас привыкли к пилюлям, которые быстро снимают боль, вот и покупают красиво упакованный продукт быстрого приготовления, а собственную духовную пищу им некогда сварить.

– Что за скандал был с Ошо?

– Его сдала индийская девушка, бывшая любовница, когда они разругались. Она подробно рассказала полиции о тоталитарном порядке внутри секты, о незаконном хранении оружия и других инструментов устрашения инакомыслящих. Раджниша Ошо арестовали американские власти, посадили в тюрьму и изгнали из страны. Несмотря на великие целительские силы, которыми он торговал в своей империи, в тюрьме он долго и тяжело болел, и его лечили обычные врачи. Потом годы искал убежище, но 21 страна отказала ему в приеме. Скитался по миру до последних дней на своем самолете. Индус, возведенный в степень бога, страшная пиаровская сила. Сейчас в этом статусе, кроме Саи Бабы, процветает Махеш Йоги со своей трансцендентальной медитацией... у него университеты по всему миру. Все узнали о нем, когда к нему приехала группа «Битлз», а Ларри Кинг сделал с ним телепередачу! Так что осторожней с амбициозными индусами...

Индусы амбициозны, один мой приятель жаловался, что, когда встречается с ними на переговорах по бизнесу, они держат себя немного сверху.

– Понимаешь, они не хамят, как наши, не надменничают, как западники, а просто ведут себя так, будто ты маленькая девочка, которой надо все объяснить и потрепать по щечке, чтоб не расстроилась...

Мне как раз всегда казалось, что индийцы настолько древняя нация, что у них вообще нет понта... для них настолько понятен смысл жизни, что им незачем ходить на цыпочках. Их боги нарисованы детской рукой, и сами индийцы – дети... Не отказываясь от этой детской естественности и открытости, Индия начинает жестко возвращаться на то место в мире, которое отняли у нее несколько веков тому назад колонизаторы.

Пятилетки плановой социалистической экономики Неру и Ганди обозначили подъем экономики, но, надетые на кастовую систему, затормозились неповоротливой и коррумпированной бюрократией. Либеральные реформы начались, как у нас, в 1991 году, вывели страну из кризиса, но еще не успели сделать ее цивилизованной.

Нас на семьдесят лет вывел из большой игры социализм, их – на 200 лет колонизаторы. Обе страны возвращаются к истокам в условиях глобализации, как человек, идущий к родному дому внутри крутящейся центрифуги. Скорее всего дойдет, точнее, продвинется в понятном направлении, но из-за вибрации будет падать, продвигаться ползком, ломать руки и ноги, сползать и смещаться от намеченной прямой... Все страшно похоже на наш путь к самим себе и в то же время ни капельки не похоже...

Как и у нас, в Индии сегодня началась болезнь потребления, потому что, как и у нас, прежде считалось, что это удел принцев и брахманов, а социалистическая этика ориентировала людей на бытовую скромность.

– Мама носила один золотой браслет, и все. В интеллигентной среде золото носили, но «не громко». Считалось неприличным увешивать украшениями все части тела, – рассказывает Шумит. – В то время большинство людей не имело машин, это считалось предметом роскоши. Даже тетя Калпана всегда пользовалась общественным транспортом. Лидер компартии нашего штата снимал очень скромную квартиру. Люди в политике не использовали власть для обогащения.

– А что мог позволить себе ваш средний класс до 91-го года?

– Об отдыхе за границей вообще не шла речь, не то что сейчас. Зарубежная командировка считалась престижной, ведь до 1991-го страна была экономически закрытой, мы, как и вы, могли покупать только свои товары. Правда, всегда была прислуга. Либо постоянная, которая жила в семье, либо несколько временных для разных работ в разное время суток. Учеба за границей без заграничного спонсора была почти невозможна, ведь существовало жесткое валютное ограничение... То есть почти все, как у вас.

Индия родила индуизм и буддизм, но буддизм не столько прижился, сколько расползся по миру. В седьмом веке нашей эры сюда на штыках принесли ислам, но империи Великих Моголов не удалось сделать его влиятельной религией на территории Индии. Индуисты очень мягкие, но с очень жестким стержнем внутри.

– У нас живет самое большое количество мусульман в мире, но при этом на одного мусульманина приходится восемь индуистов! – говорит Шумит. – У меня в школе было много друзей мусульман. Когда я слышал намаз из-за стены, отделявшей наш квартал от мусульманского, я просто перемещался во времена Великих Моголов... Это было космическое ощущение...

– А почему ты не принял ислам, если испытывал такое?

– Ни один индус добровольно не откажется от индуизма, потому что нет религии с такой возможностью вольной интерпретации и такой внутренней свободой. Индуизм всегда можно приспособить под свой жизненный стиль, и никто не предаст тебя анафеме. Однажды, с подачи мусульманского друга, я выучил несколько строк их молитвы: «Ла иллаха иллала, мухамедда расауллах, Аллахо Акбар». Это единственные слова молитвы, которые я когда-либо произносил перед богом.

– Так ты никогда не молился своим богам?

– Поклонение без слов вполне можно назвать молитвой. Если мне было что-то надо от богов, например, хорошо сдать экзамен, я просто кратко излагал суть своих ожиданий! Все верующие индусы перед принятием важного решения уединяются хоть на миг с высшими силами. Для этого не обязательно произносить молитвенные слова, нужно просто установить энергетический мост к богам. Наши боги доступны и отзывчивы. Они везде, и человек общается с ними без нагромождения ритуальных условностей.

– А с кем именно? У вас же их целая тусовка!

– Мама верила в Адья-Ма, одно из воплощений Кали. Для меня бог не имеет конкретной формы...

– Я бы выбрала Ганеша, ни у одного цивилизованного народа больше нет такого прикольного бога! – Кали долго хвасталась перед мужем крутизной своего сына, пока сына не лишили головы, так что пришлось приставлять голову первого встречного... а им оказался слон.

– Он бог благополучия, посмотри на его животик и довольное лицо... но он младший бог, хотя и покровитель мужской потенции...

Стоило где-то появиться с Шумитом, как знакомые шутили:

– Ну, ты как дочка Сталина!

Мне не нравилась аналогия. Подруга мамы Зина Сагайдачная, познакомившая моих родителей, дружила со Светланой Аллилуевой. И состояла на учете в комсомольской организации филфака МГУ, которой Светлана руководила. Зина изо всех сил отговаривала маму выходить замуж за папу, и, окажись она понастойчивее, вы бы не читали эти строки.

Однако мне все же пришлось отшелушить от мифов историю брака Светланы Аллилуевой с сыном богатого раджи, индийским либеральным коммунистическим деятелем Браджешом Сингхом. Кстати, индиец был старше Светланы на мое любимое число лет – на семнадцать.

Фамилия возлюбленного дочери Сталина говорит о том, что он был сикхом. Слово «синг» означает «лев». О том, что я восхищенно думаю о сикхизме и его последователях, расскажу позже. Но принадлежность к сикхизму красит для меня их отношения совершенно новой краской.

После нескольких неудачных браков, в которые папаша активно встревал посадкой неугодных женихов или их родственников, Светлана чувствовала себя никому не нужной. Для всего мира она не была человеком, женщиной и способной писательницей, а только неуправляемой дочерью покойного монстра. Генеалогическое древо и статус так покорежили психику, что она постоянно обращалась за помощью к психиатрам, была депрессивной, подумывала о суициде и бесконечно пыталась спрятаться от одиночества в нимфоманию.

Было бы странно, если бы это было не так, ведь когда она прислала отцу из пионерского лагеря фотографию, вождь народов посчитал юбку слишком короткой, перечеркнул фото красным карандашом и размашисто написал сверху: «Проститутка!»

Я много разговаривала с людьми, близко знавшими Светлану, и они рисовали чудовище, царицу оргий и избалованную «женщину-вамп». Однако, взяв в руки написанные ею книги – не бог весть какие с точки зрения литературы, – я встретила человека одинокого, тонкого, нежного, глубокого, ранимого и бессильно мечущегося в клетке своего происхождения.

Руководитель КГБ Владимир Семичастный говорил: «Никто не понимал, что она нашла в этом человеке: лысый, худой, нескладный, с жиденькой козлиной бородкой, к тому же сильно больной».

Косыгин спрашивал ее в лоб: «Зачем вам больной индиец? Неужели вы не могли найти молодого и здорового советского человека?»

Двоюродный брат Светланы писал: «Сингх – это единственный человек, который сумел подчинить ее себе. То ли это была любовь, то ли я не знаю что, но она очень трогательно относилась к этому смертельно больному человеку».

Когда они познакомились, у Браджеша Сингха была запущенная эмфизема легких с изнурительными приступами. Было понятно, что он обречен, и было понятно, что к смерти он относится спокойно, как всякий индиец.

В какой-то момент небесный диспетчер решил спасти Светлану Аллилуеву, и Индия протянула ей свое крыло. В отношениях с Индией не бывает случайностей. Когда Светлана легла в кремлевскую больницу, она взяла с собой томик Рабиндраната Тагора. Ясное дело, что в соседней палате оказался Браджеш Сингх: изможденный, лысый, худой, сутулый, очкастый, нескладный, обаятельный, образованный, воспитанный, тактичный, мудрый...

Они общались на английском, и Светлана долго боялась рассказать о своем родстве. А когда все-таки призналась, он удивился, но больше никогда не возвращался к этой теме; а про себя, наверное, подумал: «Какая ужасная карма!»

Они были счастливы и решили уехать в Сочи. Браджеш сделал Светлане предложение, она обратилась за помощью к Микояну. В регистрации брака с иностранцем отказали. Они поехали в Сочи без регистрации и все равно были счастливы, как писали в отчетах наблюдавшие за ними кегебешники. После Сочи Браджеш улетал в Индию, Светлана плакала.

Советское правительство делало все, чтобы Сингх не мог вернуться: то до него не доходило приглашение, то ему не давали визу. Светлана попросила Микояна поговорить о Браджеше с Хрущевым. Хрущев пообещал помочь, но тут его сместили. Одним словом, Сингха пустили в Москву только через год. Он уже был совсем слаб и отговаривал Светлану от брака, не желая быть обузой. Но она упрямо подала документы в единственный в Москве загс, регистрирующий браки с иностранцами.

На следующий день ее вызвали к Косыгину, тот сообщил, что брак не будет зарегистрирован, поскольку они боятся, что индиец вывезет ее из страны на законных основаниях. Светлана утверждала, что не собирается жить в Индии, но хотела бы отправиться туда как туристка. Косыгин отказал и в этом.

Чувствуя, что тучи сгущаются, Сингх переправил рукопись первой книги Светланы «20 писем другу» в Индию, через своего друга посла Индии в России Кауля. Сингху становилось все хуже и хуже, он регулярно ложился в кремлевскую больницу. Светлана считала, что его специально неправильно лечат, но не могла воспрепятствовать этому.

Понимая, что времени в обрез, Сингх захотел уехать умирать домой, но уже был не в состоянии передвигаться один. Светлана написала письмо Брежневу, попросила отпустить с мужем в Индию. Ее вызвали к Суслову, тот категорически отказал в просьбе выехать. Через неделю Браджеш Сингх умер на ее руках.

Светлана попросила дать возможность ей развеять прах мужа над водами Ганга. Политбюро неожиданно разрешило выехать на два месяца в Индию. Она собирала вещи, ничего не соображая и до конца не веря, что выпустят. Даже не взяла фотографии детей и мамы. Торопливо попрощалась с детьми в аэропорту и отправилась в Индию с прахом Браджеша в чемодане и приставленной кегебешной теткой.

Индира Ганди, забыв о том, что сама дочь первого лица государства, приняла ее холодно – боялась эксцессов со стороны Светланы, которые могли осложнить отношения с СССР.

Светлана влюбилась в Индию, в родственников Браджеша Сингха в городе Каланканаре штата Уттар-Прадеш, почувствовала себя спокойной и защищенной на берегу Ганга и решила остаться здесь навсегда. Но не тут-то было! Индира Ганди ответила на это жестким отказом. Прессовать дочь Сталина в Калаканкар немедленно приехал секретарь посольства. Пытаясь вернуть беглянку всеми способами, он даже вручил ей письма от соскучившихся детей, написанные под диктовку людей в серых костюмах.

Светлана скучала по детям, но с ужасом думала о возвращении в СССР. Браджеш и Индия повернули ей мозги: она увидела тысячи бедных, но не затравленных людей, она окунулась в ауру покоя и доброжелательности, она даже подсела на индийскую философию, вегетарианскую пищу и гималайский чай.

Ее почти силой привезли в Дели и поселили в гостинице при посольстве под наблюдением кегебешников. Правда, дали в руки паспорт и попросили быть в аэропорту на следующий день для вылета в Москву. Такую вольность продиктовал Международный Женский день. Дело было 8 Марта, и в посольстве происходила грандиозная пьянка, парализовавшая работу даже приставленных к ней охранников. Светлана тоже получила приглашение на мероприятие, но отказалась под предлогом обеда у друга покойного Браджеша, бывшего посла в России Кауля.

Оказавшись без присмотра, Светлана решила сделать себе подарок на Восьмое марта – сложила в небольшую сумку самые необходимые вещи, рукопись книги «20 писем другу» и вызвала такси. Она вышла из посольской гостиницы, помахивая сумкой, не вызвав подозрения у портье. В такси сидели два сикха в черных чалмах. В те времена в индийском такси сидело по два человека – совершенно непонятно зачем. Светлана попросила отвезти ее в американское посольство.

Каково было изумление американского посла Честера Боульса, когда весенним вечером в день солидарности трудящихся женщин перед ним появилась дочь Сталина с просьбой о политическом убежище. Он мгновенно связался с Белым домом, получил добро и отправил Светлану с парой агентов ЦРУ в Рим. Протрезвев от обнаруженной пропажи, кегебешники связались с центром и подготовили встречающих в Риме. Агенты ЦРУ спрятали Светлану на тайном складе при аэропорте. Распространена версия, что ее практически вбросили в нью-йоркский самолет, когда тот уже начал пробег по взлетной дорожке. Но я познакомилась с другими версиями.

Супружеская чета итальянцев Анжела и Георгио Ринальди трудились в тот момент советскими резидентами. Анжела работала под кличкой Царевна. То есть была уже третьей царевной в сюжете после Светланы Аллилуевой и Индиры Ганди. Царевна получила приказ «похитить или даже устранить предателя». Супружеская чета двинулась за Светланой в Берн, куда ее перевезли из Рима и укрыли в монастыре.

Но итальянская контрразведка уже пасла Ринальди, их арестовали в Турине и посадили на солидный срок. А пытавшегося выйти с ними на связь атташе советского посольства Юрия Павленко объявили персоной нон грата и выдворили из Италии.

Расколовшись, Царевна озвучила суть спецзадания: «похитить или даже устранить». И тут в СССР начался скандал. ГРУ, КГБ и политбюро отказались от содержания приказа. И предположили, что западные спецслужбы подсказали озвучить этот текст Царевне в обмен на уменьшение срока отсидки. Так это или нет, на свет не выплыло.

Светлана оказалась в Штатах, и другой скандал, связанный с ее именем, начался в Индии. Советское правительство обвинило индийское министерство иностранных дел в сотрудничестве с ЦРУ. Американский посол в Дели Честер Боульс взял всю вину на себя.

На заседании парламента Индии депутат доктор Лохиой обвинил правительство Индиры Ганди в трусости и неспособности приютить политическую эмигрантку. В заседании принимал участие племянник Браджеша Сингха депутат Динеш Сингх, по приглашению которого Светлана приехала. Но как его ни провоцировали, он долго отказывался участвовать в дебатах.

Дебаты парализовали работу парламента на три дня, пока заместитель Индиры Ганди не вынудил Динеша высказаться. Тот высказался более чем обтекаемо и не поддержал обвинения правительству. По одной из версий, побег был спланированным и Динеш Сингх участвовал в разработке деталей. Но вряд ли он мог спланировать, что сотрудники посольства напьются до такой степени, что Аллилуева спокойно выйдет из гостиницы и доедет до американского посольства. Все-таки в посольство не каждый день приезжала дочь Сталина.

Третий скандал произошел на заседании политбюро, и Косыгин взял на себя всю ответственность за разрешение на выезд дочери Сталина. Косыгин был соседом Светланы в доме на набережной, где она писала книгу «20 писем другу», и часто повторял фразу: «Кремль – это камень на спине».

Жаль, что я перестала писать пьесы. Ох, какую бенефисную пьесу можно сделать из этой истории для умной артистки! И назвать заголовком интервью Светланы Аллилуевой журналу «Шпигель»: «Мой отец меня расстрелял бы за это!»

В эзотерических кругах считается, что Сталина привели к власти коммуникация с Гурджиевым и выправленный им гороскоп. Дочку Сталина привела к свободе любовь к Браджешу Сингху и почистившая ее карму Индия...

Она закончила книгу «20 писем другу» словами: «Все эти годы будут вроде царствования Иоанна Грозного – так же далеки, и так же непонятны, и так же странны и страшны... ...И все те, кто вырастет позже, скажут наконец свое новое слово... перевернув страницу истории своей страны с мучительным чувством боли... раскаяния, недоумения, и это чувство боли заставит их жить иначе...»

Выдающийся арабский мыслитель Эдвард Саид писал о мифах, которыми европейцы зомбировали азиатов, чтобы удобнее было их грабить. Они говорили: мы ищем у вас гармонии, вы более духовны, вы другие, вы истинные, вам не нужно общество потребления... На самом деле в индийском ашраме не больше духовности, чем в русской деревне, где служит достойный батюшка... и не может быть больше, просто другие инструменты духовности. И их непохожесть, не стертая многовековым взаимопроникновением, видимо, устоит даже в миксере глобализации.

Александр Македонский, наставником которого был мирный философ Аристотель, ненадолго завоевал Индию и немного оплодотворил ее эллинизмом. Но когда посланный Александром военачальник Селевк прибыл, чтобы объединить индийские земли, его войско разбил Чандрагупта, наставником которого был мирный философ Чанакья. Получалось, что два мирных философа скрестили клинки руками своих учеников, залив материк кровью.

И только внук Чандрагупты Ашока поменял статус великого полководца на статус великого гуманиста и просветителя и стал таким же провозвестником канона Будды, каким был для христианства римский император Константин.

Ашока построил университеты и в разные страны разослал миссионеров с письмом: «Желаю, чтобы все существа были в безопасности, самообладании, имели спокойный ум и мягкость...» Это было единственной экспансией богатой и цветущей Индии, на которую всю историю была нацелена чужая грабительская экспансия. А Чандрагупта стал родоначальником царской династии Гупт и наплодил уйму потомков. Собственно, фамилия Шумита состоит из двух слов, одно из них – Гупта.

– Шумит, посмотри на карту! Ведь это с ума сойти, как далеко посылать корабли из Великобритании в Индию. Почему они не выбрали что-нибудь поближе? – удивляюсь я.

– Нигде не было столько богатства или европейских мифов о нем... – поясняет Шумит – У всех европейских держав и мореплавателей не было грандиозных планов остаться надолго. Хотелось быстренько награбить и уехать, но Индия затягивала. До англичан в разное время были и голландцы, и французы, и португальцы. Португальцы ушли из Гоа только в 1961 году, когда остальная Индия давно была независимой. Английская «Восточная индийская компания» тоже сначала пришла к нам заниматься коммерцией, но аппетит пришел во время еды...

Вивекананда писал: «В Индии живет огромный народ, единственный во всей истории человечества, который никогда не выходил из пределов своей страны для того, чтобы завоевать другие народы, который никогда не желал себе того, что принадлежало другим, и единственный грех которого был в том, что страна его плодородна и что благодаря живому уму и тяжелому труду в поте лица он достиг цветущего благосостояния и тем привлек к себе внимание других народов, которые пришли и ограбили его».

– Но британцы много нам дали! – утверждает Шумит.

– А почему тогда ваши соседи рядом, которые не были колониями, на сегодня лучше развиты? И нигде нет такой душераздирающей бедности?– спрашиваю я, и он не знает, что ответить.

Третье тысячелетие – время отдавать долги. Немцы выплачивают компенсацию узникам лагерей. Бывшие американские военнопленные в Японии требуют от нескольких японских фирм компенсаций за принудительный труд. Американцы японского происхождения, подвергшиеся в 1941 году интернированию властями США, желают возмещения ущерба за потерянную собственность. Американцы итальянского происхождения, насильно выселенные из своих домов и интернированные в специальных зонах, хотят разобраться с ущемлением своих прав в годы Второй мировой войны. Армяне требуют от Турции признания уничтожения 1,5 миллиона армян в Османской Турции в 1915–1923 годах и выплаты компенсаций их потомкам. Крымские татары добиваются возвращения и обустройства в Крыму свыше 250 тысяч татар, остающихся в местах их депортации в Средней Азии. Польша вспомнила о расстрелянных органами НКВД 25 700 польских офицерах в советских лагерях и тюрьмах и денежной компенсации их родственникам. Организации судетских немцев в ФРГ собираются предъявить чешскому правительству требования о возмещении ущерба, причиненного после Второй мировой войны, когда несколько миллионов судетских немцев были выселены. Африканские страны запланировали предъявить США и ряду арабских государств иск за 12 миллионов рабов, вывезенных в Америку, и 9 миллионов, вывезенных на Арабский Восток с Черного континента. Сейм Литвы принял закон «О возмещении ущерба, причиненного оккупацией СССР» в размере 276 млрд долларов. Латвия тоже хочет от нас денег за оккупацию!

Народы озабоченно ставят друг друга на счетчик! Его тиканье слышно уже по всей планете... Конечно, услышав это, хочется сразу предъявить счет Европе за монголо-татарское иго и победу над фашистской Германией, и тогда нефтегазовый доход остался бы нам на шпильки...

Есть еще одна скромная идея. Профессор права Гарвардского университета Чарльз Олгитри и президент Института афроамериканских исследований Генри Льюис, создавая коллективные иски от потомков рабов, утверждали, что нынешняя «социальная слабость» потомков рабов корнями уходит в тот период истории США, когда невольники были лишены элементарных гражданских прав. Мне понравилась формулировка, с ней всем женщинам планеты легко выиграть финансовый иск ко всем мужчинам планеты! Вот бы справедливость воцарила!

– Шумит, есть организации, готовые вчинить Великобритании иск за колониальный ущерб. В какие суммы ты мог бы его оценить как финансовый аналитик? – спрашиваю я.

– Ты предлагаешь оценить упущенную выгоду задним числом. Какая была бы Индия, если бы там не было следов англичан, моголов, гуннов и даже Александра Македонского? Риторический вопрос. Недавно одна исламская организация в Индии пыталась отсудить всю выручку от посещения туристами Тадж-Махала, мотивируя иск тем, что, мол, император Шахаджахан был мусульманином. Суд не удовлетворил иск.

– Иски предъявляют не за то, что построили, а за то, что разрушили и уничтожили!

– Зачем копаться в дебрях истории? Наша культура была бы беднее, если бы разные национальности не трудились в ней в разные эпохи. Мне не нравится монокультура, она всегда нетерпима. А за счет скрещивания разных менталитетов мы стали только сильнее и глубже. Я настаиваю на том, что англичане нам многое дали, вернее, мы многое взяли у них, – упорствует Шумит.

– Может, вы говорите англичанам спасибо за все унижения и считаете, что вас не грабили, а просто окультуривали! Тогда, может, вы им за это заплатите?

– Язык общения изменился в современном мире. Индия сегодня занимает второе место по инвестициям в английскую экономику, а самый богатый человек в Великобритании – это сталелитейный магнат индус Лакшми Миттал. Недавно он купил «Криворожсталь». Никто из моих родственников, принимавших участие в освободительной борьбе, не считал, что британцы нам должны... Но я приветствую инициативу японцев и немцев, которые, предложив компенсацию жертвам и военнопленным Второй мировой войны, немного уменьшили угрызения совести. Одним словом:

...Индиец, ты гордость свою не продашь,

Пусть нагло глядит на тебя торгаш!

Он прибыл с Запада в этот край, —

Но шарфа ты светлого не снимай.

Твердо иди дорогой своей,

Не слушая лживых, пустых речей...

– писал Рабиндранат Тагор в чудовищно плохом переводе Николая Стефановича.

По отцу род Шумита из Читтагонга, который долго был португальской колонией, и считается, что, кроме бенгальской, у всей семьи течет еще и кровь португальских пиратов. Читтагонг – сейчас самый большой порт в Бангладеш, а тогда Бенгалия еще была не разделена пополам на индийский штат Западная Бенгалия и отдельное государство Бангладеш. А читтагонгский язык был гремучей смесью арабского, аракаанского, португальского, хинди и бенгальского.

В той самой, еще не разделенной Бенгалии прадед Шумита занимал пост главного судьи округа, несмотря на то что британцы редко допускали индусов в эшелоны власти. Его жена рано умерла, и бабушку Шумита с четырех лет воспитывали четыре помощника отца, называвшиеся «ордерли», и прислуга. Она доучилась до четвертого класса, чем страшно гордилась, потому что в то время девочкам не давали образования.

Впоследствии эти четыре класса помогли ей управлять огромным имением, доставшимся по линии мужа. Прадед Шумита по отцу носил титул Рай Бахадур, что на пенджабском означает Великий король. При моголах люди, имеющие это в составе имени, входили в верхушку властных элит. При британцах они были отодвинуты от власти и объединились в Орден Британской Индии.

Бабушка была властная красавица и с удовольствием рассказывала маленькому Шумиту, как сопровождала мужа в английский клуб, что было невиданным для роли индийской домохозяйки, а английские леди при виде ее изумлялись так, что, по ее выражению, «от волнения поправляли свои юбки».

Дедушка Шумита, ее муж, состоял на государственной службе, а свободное время посвящал творческим порывам. Он написал неизданную книгу про банковскую систему и придумал мобильную библиотеку: идея заключалась в перемещении определенного количества книг с места на место, для доступности чтения в самых глухих уголках страны. Шумит не знает, материализовал ли дедушка вторую идею, но рукопись «банковской книги» исчезла и не досталась ему по наследству, как и фамильные драгоценности.

Дедушка умер в еще несвободной Индии. Он оставил бабушку – слава богу, что та не устроила себе сати, – богатой вдовой с огромными землями, огромным домом и даже собственной горой. У бабушки с дедушкой было десять детей. Двое умерли в детстве, причем один – от бешенства из-за укуса мангуста.

У папы Шумита были брат и шесть сестер. Первой, закончив школу, учиться в Калькутту выпорхнула Калпана Датта и тут же бросилась в большую политику. Папа Шумита – Виджай поступил в Оксфорд на курс государственной администрации, но в последний момент не получилось поехать, возможно, из-за того, что Калпану Датта уже посадили в тюрьму, а дедушку освободили от государственной должности, как отца террористки!

Виджай ограничился университетом в Калькутте, в котором занял третье место в университете по экономике. У индусов при обучении всегда раздаются места, а оценки даже в школе происходят по стобалльной системе. Кстати, его однокурсник, занявший первое место по экономике, в 1999 году получил Нобелевскую премию.

За Виджаем в Калькутту из Читтагонга выпархивали остальные дети, и после смерти дедушки бабушка долго оставалась охранять имение одна. Потом при кровавом разделении страны дом и земли забрали. Пенджабцы в этой ситуации получили компенсацию от правительства за имущество, бенгальцы – нет. Бабушка приехала в Калькутту с чемоданом фамильных драгоценностей, когда ей было за семьдесят.

Дальнейшая биография чемодана темна и непонятна. Калпана Датта писала матери Шумита, что их украл друг ее сына Шураджа, того самого, что окончил ВГИК. Однако есть подозрение, что Шурадж, научившийся в России крепко пить, скормил чемодан зеленому змию. Так что и тут прослеживается «рука Москвы».

Итак, Калпану Датта, тетю Шумита, на которую я якобы похожа, посадили в тюрьму, когда ей было 17 лет. Она поступила в колледж им. Бетхуна в Калькутте и стала членом «Союза студенток». В этой антибританской организации ей поручили поставку тяжелых взрывчатых веществ из Калькутты и подготовку взрыва под зданиями суда и тюрьмы для освобождения лидеров освободительного движения.

Заговор был раскрыт, семнадцатилетней Калпане грозила смертная казнь. Прячась от полиции, она ходила в мужской одежде – ее бы не поймали, если бы не сдал кто-то из родственников. Арест, слава богу, произошел неожиданно. Подругу Калпаны по подполью, такую же юную девчушку, подготавливающую подобные взрывы, взяли менее стремительно, и она успела принять цианид.

Впоследствии тетя Калпана не отвечала Шумиту на вопрос, был ли у нее цианид, но воодушевленно рассказывала, что, скрываясь от полиции, выходила из дому только ночью. И это было ужасно страшно, потому что она боялась злых духов и привидений.

Суд смягчил приговор в силу пола и возраста преступницы и приговорил к пожизненному заключению. Калпана стала национальной героиней. Несмотря на осуждение террористических технологий освободительной борьбы, Махатма Ганди навестил ее в тюрьме. В той же тюрьме в нее влюбился британский офицер из начальства и сделал ей предложение. Это настолько оскорбило девичьи идеалы, что Калпана прилюдно дала ему пощечину. Кстати, слово «калпана» означает «воображение»!

Двоюродный дядя Шумита со стороны отца, Субодх Рой, и сейчас, в девяносто лет, активный деятель Коммунистической партии. Но не той, которую создал муж Калпаны – Пуран Чанд Джоши, а отпочковавшейся от нее и очень влиятельной в индийских регионах. Так вот Субодха Роя посадили в одну из самых страшных тюрем на Андаманских островах в 13 лет! Кровь читтагонгских пиратов и бенгальских бахадуров играла и в его жилах!

Он принимал активное участие в освобождении Читтагонга, отбитого на несколько дней у британской власти. Временное освобождение Читтагонга стало важным событием в освободительном движении страны, индийцы увидели, как они сильны, а британцы дрогнули. Повстанцы захватили оружейный склад, почту, телеграф и все средства коммуникации...

Я уже говорила, что тринадцатилетний Субодх Рой сбежал из дому с личным пистолетом отца и наяривал им в перестрелках с британской армией на горе Джалалабад. Это тоже тянуло на пожизненное заключение. А что такое индийская тюрьма, тема отдельной книги.

Несмотря на то что в ней обучают медитации для улучшения настроения и самочувствия заключенных, по отзывам правозащитников, индийская тюрьма и сейчас – это местечко, по сравнению с которым Освенцим выглядит оздоровительным курортом.

К вопросу о человеколюбивых нравах индийцев спешу напомнить, что максимальное число жертв несчастных случаев в тюрьмах планеты за всю историю человечества, зарегистрировано именно в Индии. В 1756 году по приказу правителя Бенгалии Сураджа Доула в камеру 5,5 на 4,2 метра стражники запихнули 145 мужчин и одну женщину. Через несколько часов в живых остались только 23 человека...

Примерно в одно и то же время Калпана и Субодх оказались в разных, но одинаково убедительных тюрьмах. Калпана сидела в Читтагонгской тюрьме, Субодх – на Андаманских островах. Поняв, что больше не увидят дочь в живых, дедушка и бабушка Шумита поехали к Рабиндранату Тагору, имя которого Брежнев выговаривал только с седьмой попытки.

Рабиндранат Тагор нажал на своего британского друга, тот на свои связи. Через некоторое время дедушке пришло от Тагора письмо с обещанием предпринять все меры для смягчения наказания. Тагор писал, что будет хлопотать за девушку так, как хлопотал бы за собственную дочь.

Благодаря этому Калпану выпустили через 6 лет в 1939 году. Выйдя из тюрьмы, она сдала экзамены в Калькуттский университет, вступила в Коммунистическую партию Индии и продолжила борьбу с британской властью. Большая политика – хорошее место для красивой девушки, Калпана вышла замуж за лидера Компартии Индии.

Однако роль номенклатурной жены была ей скучна, и она вернулась в Читтагонг для организации женского и крестьянского фронтов компартии. Потом неудачно участвовала на выборах в Бенгальское законодательное собрание и ушла из большой политики. Но недалеко. Она отправилась в Россию изучать русский язык и создала Всеиндийский институт русского языка, который имел центральный офис в Дели и ячейки по изучению русского языка по всей Индии.

– Она написала книгу «Мои воспоминания», – говорит Шумит, – но ее можно найти разве что у невестки Калпаны в Дели... Кстати, эта невестка известная журналистка и написала бестселлер.

– Про что? – спрашиваю я.

– Как раз про освободительное движение в Читтагонге... И за это получила государственную премию в области литературы имени Тагора! Книга называется очень по-индийски – «Сделай и умри»...

Все началось с письма профессорши Делийского университета Ранжаны Саксена про интервью. Общение со славистами входит в обязательную программу жизни писателя. В основном оно совершенно бессмысленно для писателя и совершенно осмысленно для слависта, поскольку если писатель не полный идиот, то своим интервью он наговорит солидные куски статей и научных работ слависта, избавив последнего от необходимости читать и думать.

Посему я предпочитаю встречи с журналистами, а не со славистами. Иностранный журналист хотя ничего и не поймет из твоего текста и переврет, что понял, но за счет тиража все-таки донесет до своего населения хоть какую-то русскую мысль.

Славистка-индианка постучалась в мою жизнь впервые, и я, естественно, преисполнилась священного трепета. Конечно же, вступила в переписку и через некоторое время в связи с ее приездом назначила встречу в любимом ресторане «Пушкин». Ранжана пришла раньше меня, и когда я спросила администратора у входа, ждет ли меня дама, администратор выдохнул:

– Не просто дама! Вас ждет индианка! Да еще какая красавица!

Ранжана пила кофе у окна и поражала воображение. Мало того что она была красивая, породистая и нежно-шоколадная, она еще была в изумрудном шелковом сари с золотой каймой! На фоне гипсовой стены ресторана «Пушкин» она сияла как индийская богиня на фреске.

Ранжана чудесно говорила по-русски, мы обсудили женскую литературу, российскую политику, дискриминацию женщин во всем мире... И когда выходили, администратор озабоченно спросил:

– Ей правда понравилось у нас?

Несмотря на то что ресторан «Пушкин» прошел тестирование на всех уровнях, было видно, что администратору на бессознательном уровне важно мнение красавицы в сари, словно она сертифицировала его на более жестких условиях, чем западные люди. В общении с жителем Индии всегда есть какое-то волшебство, и администратор не смог не поддаться ему.

Мы стали приятельствовать, что выражалось в редком интернетном общении. Ранжана что-то писала обо мне, составляла хрестоматию с моим участием, присылала с подружками невесомые индийские шарфы и получала в ответ их матрешечные аналоги.

Через пару лет Ранжана пригласила меня на конференцию в Дели. Я собралась ехать, но за неделю до вылета на меня стремительно обвалились очередные серьезные проблемы со здоровьем брата и очередной развод с очередным серьезным мужем.

– Ха, – сказал на это один продвинутый человек, – Индия пускает не всех! Значит, ты просто не готова к ней...

– Я не готова? Да я с рождения к ней готова! – надулась я.

– Посмотри на себя. Сейчас ты на сто процентов состоишь из обиды на людей, подставивших тебя на выборах в Госдуму. Ты даже с мужем из-за этого разводишься! Зачем Индии твоя эмоциональная грязь? Придешь в себя, она тебя позовет...

– Ничего себе...

– Есть масса духовно сырых и замороченных людей, которые хотят в Индию... но либо она их не пускает, либо там наказывает! Индия не кровожадна... но если видишь, что что-то мешает поездке, лучше остановись. Все равно или паспорт потеряешь, или на самолет опоздаешь, или заразу подцепишь... Запомни, во всем, что касается Индии, не бывает случайностей...

Смешно после этого говорить, что с Шумитом я познакомилась случайно. Шумит – физик по образованию, финансовый аналитик по профессии, у него какие-то свои отношения с цифрами. Я не умею работать с цифрами, но несколько уроков нумерологии научили меня их чувствовать... и сейчас это будет основанием навязать вам мою коллекцию. Тот, кто равнодушен к цифре 17, может сразу перевернуть страницу, остальных ненадолго «приглашаю в свое безумие»!

Я родилась 17 июля и коллекционирую нумерологически близких. Отдельное место в коллекции занимает фотограф Екатерина Рождественская, снимающая известных людей, стилизованных под персонажей известных картин, для журнала «Караван истории». Екатерина тоже родилась 17 июля 1957 года и имеет в своем нумерологическом коде, как и я, аж четыре семерки.

Несмотря на это, наше сотрудничество оказалось недолгим и жестоким. Катя «увидела» меня в качестве тетки с афиши Альбера Гийома «В театр „Ла Скала“». Градусов в сорок московской жары на меня навертели стеклянные шелка, палантин с горностаем, белые перчатки и многослойную, как торт «Наполеон», шляпу с перьевой отделкой.

Мало того, добиваясь портретного сходства, глаза и рот мне попытались уменьшить вдвое, а нос на компьютере стесали как выступ картошки ножом. После того как этот монстр простоял под камерами полчаса и никого не послал матом, Катя спросила:

– Ты в порядке? Обычно в такой ситуации мы уже меряем человеку давление и вызываем «скорую».

– Пока жива.

– Из тебя бы получилась хорошая натурщица.

– Это моя первая в жизни работа, – созналась я.

Два человека обнаружили мою первую профессию. Катя Рождественская и Никас Сафронов, когда рисовал портрет. Никас сформулировал это так:

– Человек, который не владеет этими навыками, мешает рисовать. Человек, который владеет, – помогает.

Надо сказать, что я занималась этим после девятого класса в мастерской скульпторов. И когда пожаловалась своему «духовному родителю» того времени, который был старше меня на четыре года и прочитал чуть больше ротапринтных изданий про то, что теперь называется трансперсональной психологией, он посоветовал:

– Ты просто оставь им тело, а сама займись чем-нибудь еще. Например, пиши стихи или путешествуй в страну, в которой еще не была. А если станет прохладно, добавь себе градус температуры. Самые простые медитации – это медитации по согреванию. Буддистские монахи могут голышом спать в снегу, запустив медитационную программу согревания...

Итак, 17... 17 июля, но в разные годы также родились писатель Борис Лавренев, царедворец Петр-Людвиг Пален, канцлерша Ангела Меркель, путешественник Миклухо-Маклай, писатель Бруно Ясенский, художник Айвазовский, Камилла Паркер-Боулз, министр образования и науки Фурсенко...

17 января родились Константин Станиславский, Антон Павлович Чехов, Аль Капоне, Мохаммед Али и Джим Керри.

17 февраля родились Агния Барто и поп Гапон.

17 марта родились Рудольф Нуриев, Екатерина Дашкова, Михаил Врубель, Борис Полевой и Лаврентий Берия.

17 апреля родились Шарль Бодлер, Олег Табаков, Рави Шанкар и Никита Хрущев.

17 мая родились Галина Старовойтова, Валерия Новодворская, историки Сергей Соловьев и Николай Костомаров, Симон Петлюра, Чингисхан и Хомейни.

17 июня родились Игорь Стравинский, Шарль Гуно, Михаил Светлов, Сергей Витте, Виктор Некрасов и Мартин Борман.

17 августа – Петр Шмидт, Муслим Магомаев и композитор Валерий Гаврилин, по слухам, мой дальний родственник.

17 сентября – Кен Кизи, Константин Циолковский, барон Дельвиг, Сергей Боткин и Михаил Коцюбинский.

17 ноября – Михаил Щепкин, Иван Пырьев, Август Мёбиус и Софи Марсо.

17 декабря – Даниил Хармс и Леонид Броневой...

Неопытный психоаналитик решит, что я написала повесть, чтобы хоть куда-то вставить эти фамилии; опытный нумеролог поймет, что они приведены к месту.

Шумит вроде бы родился 18 августа, но когда он стал поступать в школу, родителям пояснили, что это произошло 17 августа, за несколько секунд до полуночи. Индия ведь страна без паспортов. В ней, собственно, и метрики выдают только тем, кто родился в роддомах... так что если можно перепутать день рождения сына помощника губернатора наиболее интеллектуального штата, то уже можно все. Тем не менее Шумит тоже человек из моей коллекции рожденных семнадцатого.

Кстати, трепет по поводу числа 17 испытываю не одна я. В Москве, в Большом Головином переулке есть ресторан «Клуб 17», он находится в доме 17 и делает скидку 17 процентов посетителям, предъявившим цифру 17 в паспорте в качестве дня, а еще лучше – года рождения.

– Шумит, как у вас люди живут без паспортов? – изумляюсь я.

– А зачем человеку паспорт?

– Ну, не знаю... – Русский человек не может сразу ответить на такой вопрос. – Например, человек шел по улице, упал и умер... как узнать, кто он?

– Богатого родственники найдут по запросу в полицию, а бедный человек обычно далеко не уходит от дома – незачем. Если с ним что-то случится на улице, то соберется толпа и тут же узнает, кто и откуда он. У нас нет безучастных людей, и все немедленно включаются в проблемы другого.

– Сумасшедший дом...

– Наоборот! Нормальные человеческие отношения... это у вас главное бумажки, а не люди.

Премьер-министр Индии Манмохан Сингх, родившись в Пакистане, недавно, благодаря какому-то школьному архиву в Пакистане, сумел наконец узнать, когда у него на самом деле день рождения. А всю предыдущую жизнь он отмечал день рождения в придуманный день.

На заре отношений Шумит пришел на день моего рождения, который моя подруга поэтесса и шоу-вумен Любовь Воропаева помпезно организовала в помпезном казино. Понятно, что когда приглашено сто человек, подарки курганом сваливают в артистической среди зеркал, гримерных кисточек и костюмов выступающих. Потом их практически вилами грузят в багажник машины, затем умотанный именинник вяло разглядывает пакеты дома нетрезвым взглядом и, только покопавшись в них наутро, начинает визжать:

– Какая прелесть! Какое чудо! Сволочи, не могли визитки бросить в подарки! Кому говорить спасибо?

Однако уже вечером я выудила из горы подарков плоскую, как камбала, невероятно красивую бутылку с прозрачным киселем, в котором плавали кислотно-розовые магнолии и темные ломаные ветки. Я, собственно, не поняла, что функционально этот аквариум является гигантской гелевой свечой, но потащила его на подоконник в спальню, потому что аура подарка послышалась мне как безупречная.

– Шумит, – спросила я через месяц, – что в Индии дарят на день рождения?

– У нас ничего не дарят на день рождения. У нас дарят на другие праздники. Например, на праздник Дурга-Пуджи в Бенгалии обязательно дарят подарки.

– А что бы ты хотел получить на день рождения?

– Не знаю... – смутился легко смущающийся Шумит.

– Хорошо, давай зайдем с другой стороны: а что ты подарил мне на день рождения? – мягко спросила я.

– Ты что, издеваешься? Тебе ведь мой подарок понравился больше всех! Ты даже поставила его на подоконник в спальне!

В эту секунду я поняла, что готова к Индии... И в ответ подарила Шумиту пожилую подробную индийскую гравюру, на которой две индианки занимались любовью с задумчивым индусом. Шумит чуть не выронил ее от растерянности.

– Нравится?

– Очень красиво, – ответил вежливый Шумит.

– Ты повесишь ее у себя?

– Как я могу такое повесить? – удивился он.

– А разве у вас, в Индии, такие картинки не вешают?

– Возможно, где-то вешают... например, в публичном доме...

Нет, подумала я... видимо, я еще не готова к Индии, и отправилась отдыхать в Ригу. Шумит писал мне из Москвы на мобильный телефон проникновенные эсэмэски в стилистике индийского кино. На меланхолическом юрмальском пляже они выглядели особенно экзотично. Пожилая женщина настигла меня у самой кромки воды, заговорщицки прокричав сквозь шум моря:

– Купите сувениры из Индии!

«О как! – подумала я, купив дурацкое колечко и лошадку для Шумита. – Вот теперь я точно готова к Индии! Она просто ходит за мной по пятам!»

И не ошиблась, потому что, вернувшись, обнаружила в компьютере кучу писем про то, что я последний человек, который не знает, что через месяц лечу в Дели на конференцию.

– Все будет хорошо в этой поездке, потому что теперь ты находишься под защитой моих богов! – пообещал Шумит.

– Непростая страна, – сказал мой сын Петр, вернувшись из посольства, где три дня бодался за мою визу. – Там мужик в очереди рассказал, что в прошлой поездке подошел к рынку, достал пачку денег, чтобы разобраться в купюрах, сзади подскочила обезьянка, выхватила пачку и забралась по балконам на второй этаж дома. Это были все деньги мужика. В бессильной злобе он застыл под балконом. Тут подошел индиец, бросил ей орешек, обезьянка сбросила в ответ одну бумажку. Так они обменивались орешками и бумажками, пока пачка не стала совсем тоненькой. Тут индиец сказал, что орехи кончились, и попросил денег за работу...

– Обычная история... – улыбнулся Шумит. – Мужик только приехал и не знал, что индиец – хозяин обезьянки и натаскал ее на деньги и кошельки.

– Ужас какой! Наши хоть сами воруют...

– Я же тебе говорил, что Индия – страна высоких технологий... – пошутил Шумит.

Многие индийские боги имеют в качестве спутника какое-нибудь животное. Эти животные священны и творят в Индии полный беспредел... Например, дикие обезьяны носятся по индийскому парламенту и отнимают у индийских парламентариев не только еду, мобильники и ручки, но и документы... Но поскольку большая часть парламента состоит из консервативных религиозных деятелей, то она не даст тебе треснуть посланца богов по башке... Так что специальные заседания парламента постановили нанять в парламент ловцов обезьян и лемура-добровольца, чтобы держали обезьян в узде.

В Индии убийство обезьян запрещено, в храмах Ханумана люди кормят их, в надежде, что твари походатайствуют за них перед своим предводителем. Ясное дело, что у обезьян начинается мания величия и им кажется, что они управляют Индией. Однажды они оккупировали правительственные здания в Нью-Дели и штаб-квартиру индийских ВВС, катались на лифтах, прыгали по подоконникам, уничтожали документы. После этого в городе Патиала штата Пенджаб на территории зоопарка сделали тюрьму для обезьян.

– Если ты не сделаешь прививки, то даже я не смогу тебе помочь, – предупредила моя подруга Ира Куница, в медицинском центре которой лечится все, чем можно заболеть на планетах Солнечной системы.

– У тебя во внешности есть что-то от индийских богинь, инфекция тебя не тронет! – уверял Шумит.

– Богини? – возмутилась Ирина Куница. – Мне тут после Индии таких богинь и богов медицинским вертолетом привозят... Инфекции мочеполового тракта, гастроэнтерит, инфекции горла, брюшной тиф, полиомиелит, амебная дизентерия, менингококки, атипичная пневмония, малярия, холера, лихорадка Эбола...

– Достаточно... – Мне поплохело.

– А старые индийские банкноты содержат мелких жучков, которые являются переносчиками инфекции туберкулеза, воспаления и абсцесса легких... А на одного индийца в год приходится в среднем 0,2 презерватива...

– Но у меня нет планов в области сексуального туризма...

– А согласно новейшим исследованиям, Александра Македонского, царя, победившего полмира, погубила инфекция индийского энцефалита!

– Но я еду в Индию с более мирными целями, чем Александр Македонский!

– Фигня! – сказал Шумит. – Большое количество острых специй в индийской пище снижает риск кишечных инфекций. Самое страшное для тебя – это комары... Они переносят энцефалит и лихорадку Денге. Я куплю тебе мазь от них... бойся маленьких комаров. Больших не бойся, они глюпые.

Шумит произносит «глюпые» и «лублу», как учитель русского языка в грузинской школе, который говорит:

– Дэти, рюсский язык сложный, понять его невозможно, его можно только выучить. «Вилька», «тарелька», «бутылька» пишутся без мягкого знака, а «сол» и «фасол» – с мягким. Настя – это девочка, а ненастя – плохая погода...

Переучить Шумита нереально, да и надо ли?

Половину моего чемодана занял собранный Шумитом пакет с лекарствами и быстрорастворимой кашей, которая могла понадобиться после тяжелого отравления.

В зале отлета я встретила спутников по путешествию: профессоршу филологии Елену Трофимову, россиеведа Игоря Чубайса и писателя Юрия Полякова с женой Наташей. С Леной и Юрой я была знакома по литературной среде лет 30, с Игорем – по политологической тусовке лет 10.

С Леной я люблю ездить... при всем умеренном темпераменте благочестивой московской филологини Лена для меня всегда проводник в сюрреалистический туризм. Наши совместные поездки никогда не проходят по стандартному сценарию литературоведа и писателя на конференцию.

Недавно мы вместе ездили на конференцию в город Гродно, можно сказать, катались на машине времени в социализм. Конференция была о современной литературе: меня позвали как наглядное пособие, а Лену как аналитика подобных наглядных пособий. Я даже поехала за свой счет, чтобы поддержать бюджет бедного университета, в поте лица и мареве тоталитаризма изучающего русскую литературу.

Ясное дело, что тетенька—устроительница конференции, писавшая мне сладкие зазывные письма, нас не встретила на вокзале. И на прямой вопрос, почему не встретила, умудрилась не ответить шесть раз! Я даже удивилась ее психической устойчивости, видимо, без нее она бы не выжила при лукашенковском режиме.

Я умею жестко задавать вопросы, и уровня «неотвечаемости» гродненской тетеньки на моей памяти достиг только нынешний начальник московского ГИБДД, ровно столько же раз не ответивший мне на пресс-конференции на вопрос, каково юридическое обеспечение перекрывания московских дорог для проезда кремлевского крутняка.

Мы поселились в лучшей гостинице города с по-советски наглым персоналом и без горячей воды. По всем каналам телевизора шли новости и фильмы про Лукашенко, в промежутках фольклорные ансамбли резво плясали под «бярозами». Гостиничный ресторан открывался только для заранее заказанных свадеб и поминок. В местном буфете лежали предметы, по форме похожие на еду, но цвета асфальта.

Буфетчица посоветовала:

– Лучше в магазин напротив сходите, там еды и купите. А это брать не надо...

– А как же они? – кивнула я на группу мужчин в деловых костюмах, терзающих что-то в тарелках гнутыми алюминиевыми вилками.

– Так они под это на завтрак взяли по бутылке водки в одно рыло... – пояснила она.

Гостиничный сервис показался мне непостижимым.

В магазине, который я довольно быстро обнаружила, кроме еды, продавались трикотажные вещи, книги и туалетная бумага. Белорусская торговая стилистика показалась мне непостижимой.

Приличный ресторан на центральной улице оказался один. Местные предупредили:

– Вы туда обедать ходите, а ужинать не ходите!

– Почему?

– А вечером все то же самое, только в четыре раза дороже.

– А почему?

– Желающих много...

– А почему второй не открыть?

– Власти не разрешают...

Белорусская экономика показалась мне непостижимой.

Меня позвали на местный прямой эфир. Его вели две юные девушки, приспособленные к чему угодно, кроме ведения прямого эфира. Пожилой режиссер напомнил:

– Сами знаете, куда приехали, так что давайте предварительно отрепетируем.

– Я не умею прямой эфир репетировать, – созналась я.

– Ну, тогда давайте договоримся. Что вы ничего такого не говорите... ладно? Ни слова про политику!

– А вы в курсе, что я сопредседатель Партии прав человека? – поинтересовалась я.

– Да, я на сайте прочитал, но мы про это ни-ни. Мы вас как писательницу позвали, про книжки будем говорить, девчонки вопросы заготовили только про книжки... не дай бог про ваши права человека!

– Хорошо, но вы имейте в виду, что меня при социализме на телевизор не выпускали, у меня навыков саморедакции нет и уже не будет!

– Да я вам рукой буду махать, если что... Студия была маленькая, с круглым столиком, на нем темнела пошленькая вазочка с искусственным цветком, какие бывают в учреждениях типа столовых, намекающих, что они уже кафе.

Эфир пошел, девчушки зажурчали испуганными голосами. Вопросы были один глупей другого, но я вполне бережно отвечала на них, наступая на горло интонации: «Ну ты, дура малолетняя! Кто тебя сюда посадил?» Самый глупый вопрос они задали о писателях:

– А каких белорусских писателей вы, Мария Ивановна, знаете?

Ясный перец, что я назвала Василя Быкова и Светлану Алексиевич. Как говорил отец Светланы Аллилуевой: «Нет у меня для вас других писателей». Глаза у девчонок стали круглыми, как тарелки, а на мониторе вместо меня появилась та самая вазочка с искусственным цветком. Вазочка провисела секунд тридцать, за ней пошла разукрашенная местная реклама, и в комнату влетел режиссер с воплем:

– Мариванна, мы же вас просили!

– У вас уже и писателей нельзя называть по именам? – обомлела я.

– Я потому и хотел прорепетировать! Так и знал, что под монастырь подведете! Подождите, там люди сейчас звонят наверх, можно продолжать программу или нет!

Пока шла реклама, девочки выходили из ступора, а режиссер нервно мерил студию шагами, сверху принесли информацию, что никто из начальства этот канал не смотрит потому, что все на празднике «дожинков» или «пожинков» и уже хорошо приняли на грудь. Но чтоб больше мы не оскандаливались...

Девочки немедленно вычеркнули из своих шпаргалок вопросы и про литературу и остались вовсе без вопросов, с одними умоляющими глазами. Эфир пошел, мы попытались поговорить о воспитании детей, о семейном счастье, о народной медицине, о кулинарии... темы иссякали.

– А как вам наш город? – озарило одну из девочек.

– У вас чудесный исторический центр, замечательные парки, очень красивая центральная улица. Жаль, что на ней всего один нормальный ресторан и ни одного туалета... – заметила я и снова увидела вазочку на мониторе.

– Мариванна, мы ж вас так просили! – взвизгнул вбежавший режиссер. – Вы меня до инфаркта решили довести?!

– Слушайте, ну я еще могу как-то понять, почему нельзя говорить про Алексиевич, Алексиевич в оппозиции к Лукашенко, но туалеты у вас тоже в оппозиции к Лукашенко? Их тоже нельзя называть? – взбесилась я.

– Да мы сами не знаем, что можно, а что нельзя!... вы думаете, вы такая умная и смелая! Вы приехали и уехали! А у нас тут люди пропадают! Вы там слышите только про известных людей, которые пропадают, а у нас и неизвестные пропадают... пачками!

Белорусское телевидение показалось мне непостижимым.

Собственно, в Гродно меня привела не столько радость обсудить русскую литературу в странной компании, сколько местный архив. Я обожаю прошлое: антиквариат, генеалогические древа, рассказы стариков о молодости, пожившие фотографии, древние географические карты, пыльные фолианты... еще больше я люблю свое прошлое и делаю попытки доскрести семейную историю до донышка. В этом мне помогало одно московское агентство, но процесс застопорился на гродненском архиве.

Моя прабабка – Нехама Каплан – родилась в 1873 году в городе Волковыск Гродненской губернии и была из очень состоятельного рода. Два ее дяди имели по пивному заводу: один – в Замостье, другой – в Грубетове. Она вышла замуж за моего прадеда Иосифа Зильбельберга, поселилась в Люблине и родила кучу детей. Прадед самостоятельно изучил несколько языков, математику и бухгалтерию. Он давал уроки Торы и Талмуда в школе при синагоге и ежегодно сдавал экзамены на звание «учитель» в «светских» учебных заведениях с 1890-го, а получил звание только в 1900 году. Экзамены сдавал на «отлично», но попечитель учебного округа девять лет подряд писал отказ: «ввиду иудейского вероисповедания».

Дожав попечителя, прадед начал преподавать русский язык и математику. Двое детей четы Зильбербергов Эстер и Иуда до начала Первой мировой войны эмигрировали в США. Иуда стал владельцем фотоателье в Чикаго, Эстер разбогатела каким-то иным способом. Когда началась война и участились еврейские погромы, Эстер позвала семью из Польши, обещая устроить гринкарты и выслать денег на дорогу. Однако Иосиф и Нехама отказались.

Когда немцы подошли к Люблину, всем чиновникам – а преподаватель училища считался солидным государственным служащим – было приказано эвакуироваться и выдан отдельный вагон для семьи. Прапрадед тоже должен был ехать с семьей сына, но пришел на вокзал, постоял у вагона, поцеловал внуков и сказал: «Нет, не поеду. Хочу умереть на своей земле...» Больше о нем ничего не известно, так же как и о Зильбербергах, эмигрировавших в Штаты.

Мои поиски дошли до того, что гродненский архив прислал совершенно извращенный счет на оплату услуг через американское отделение немецкого банка. Возможно, глобализированное сознание гродненских архивистов предполагало, что информацию о еврейке польского происхождения ее российская правнучка должна получить, оплатив белорусскую работу через Германию и Америку, но московские банковские служители признались, что не знают, что делать с этой финансовой шизофренией.

Так что счет на оплату валялся год, пока Лена Трофимова не уговорила меня поехать в Гродно. Приоткрывая дверь чудного снаружи и по-советски замызганного внутри особнячка архива, я предвкушала встречу с прошлым.

Но это оказалось мое прошлое, а не прошлое моей прабабушки. Начальница архива была напечатана на одном станке с устроительницей конференции. Пела сиреной в ответ на мои междугородние звонки, но, материализовавшись в Гродно, я вызвала у нее совсем иные эмоции.

– ...А вы скоро уезжаете? – спросила она.

– Послезавтра...

– Это хорошо, – кивнула она, – наши услуги сильно подорожали, я выпишу вам новый счет! И вы оплатите его в нашем сбербанке...

– Они подорожали ровно в четыре раза? – изумилась я новому счету.

– Ну да... все дорожает, все так трудно... – опустила тетка глаза, нам обеим было ясно, что завтра мне будет чем заняться, кроме того, чтобы выяснять, почему пятьдесят долларов превратились в двести.

Тем более что уровень цен белорусской экономики предполагал, что за пятьдесят долларов можно было купить не только работу архивиста по поиску Нехамы Каплан-Зильбельберг, но и поставить ей памятник в центре города.

– Но я получу за эти деньги информацию? – пытливо посмотрела я ей в глаза.

– Обязательно, конечно, синагоги хранят архивы, мы постараемся, шанс всегда есть, но документы теряются... – ответила она по нисходящей.

Выйдя из здания, я мысленно вернулась в кабинет начальницы и почувствовала, как недрогнувшей рукой она записывает в календаре, отлистав для приличия месяц: «К нашему величайшему сожалению, интересующие вас документы обнаружить не удалось...» И именно эту акцию, не шевельнувшись в сторону поиска, оценивает в двести долларов.

Я не ошиблась, ровно через месяц пришло ровно это письмо. Логика работы гродненского архива показалась мне непостижимой.

И все это вместе происходило в уютном, игрушечном городе, по которому ходили похожие на нас, разве что более съежившиеся люди... в котором сияли штукатуркой и зияли проломами изысканные особнячки, резвилась и обсуждала одну только тему выезда университетская молодежь... в городе, который я чувствовала своим до последнего кустика, до последней, столь любимой польскими архитекторами, каменной оборочки...

Чтобы объяснить, что такое модное направление современной психотерапии «регрессионная терапия», человека спрашивают: «В вашей жизни было такое, что вы первый раз приезжаете в город и точно знаете, что уже были в нем? Чувствуете, куда завернуть, подмигиваете родным калиткам, гладите по стволам знакомые деревья, помните вкус и запах каждой улицы... Мы можем помочь вам попасть в ваши прошлые жизни».

У меня таких городов несколько: Улан-Батор, Барселона, Джайпур и Гродно... другие пока не нашла. Гродно оказался сверхмоим городом... он обжигал узнаванием.

В предпоследний день пребывания, бродя по улицам, я услышала слово «гетто». Одна женщина говорила другой:

– Так вот иду я по улице мимо гетто, а навстречу Елена Степановна! Помнишь, она у нас была завучем?

Легкость произнесения слова «гетто» настолько парализовала меня, что я даже не спросила, по какому именно адресу женщина «встретила Елену Степановну». Что-то из области сладкоголосых турагентов: «Будете в Генте, обязательно выпейте кофе с местными вафлями на центральной площади и зайдите в Музей пыток!»

Умом я понимала, что на территории Белоруссии были гетто, в которых погибли все мои еврейские родственники, кроме тех, кто успел спрятаться в России и на Западе. Но я не представляла себе реальности, в которой можно было «встретить Елену Степановну, идя мимо гетто». Надо было спросить, где гетто. Слово схлопывалось на языке как крышка с гробом.

Я прошла улочку и, смущаясь, обратилась к двум теткам:

– Вы не подскажете, как пройти к гетто?

– А что это такое? – нахмурила брови одна.

– Вы, наверное, не местные... – попыталась успокоить я себя; ну, ведь не может не умственно отсталый человек, живущий в Белоруссии, не знать, что это такое.

– Это магазин такой? – включилась вторая тетка.

– Гетто – это место, куда сгоняли евреев и где впоследствии их уничтожали, – терпеливо пояснила я.

– Евреев? – страшно удивилась вторая тетка. – А за что?

– За то, что они евреи!

– Во-первых, мы местные, – обидчиво ответила первая тетка, – во-вторых, эти евреи всю жизнь жалуются на что-то, а посмотрите, как они живут! Лучше нас живут!

Я двинулась в сторону Советской площади, стараясь делить идущих навстречу людей на тех, кто знает, что такое гетто, и тех, кто не знает. Объяснять, что такое гетто второй раз, не было моральных сил.

И тут из костела вышли, поддерживая друг друга, два супружествующих божьих одуванчика в витиеватых беретах.

– Гетто? Это, деточка, вон в ту сторону... На Замковую улицу. А почему вы еще не открыли зонт? Уже накрапывает.

Похоже, они даже готовы были проводить меня, но что-то мешало. Видно, то, что туда надо ходить в одиночестве. Я двинулась в указанном направлении под распахнутым зонтом, недоумевая, как же будет выглядеть «гетто»... Дождь разгуливался, небо темнело, улочка пустела.

Вдруг толчок изнутри заставил меня остановиться. Передо мной не было никаких признаков гетто, просто через дорогу в проход между домиками вышла мокрейшая черная кошка и, несмотря на ливень, уселась на асфальт, свернув кольцом хвост. Кошки не любят воду, но питаются нашей лишней энергией. Почуяв посетителя, кошка пришла повампирить.

Наверху метрового прохода между домиками ровно над кошкой было укреплено что-то бронзовое в стилистике семисвечника, а на правом домике темнела мемориальная доска. Сумерки и дождь не дали бы мне распознать гетто по этим лаконичным признакам без кошки. На мемориальной доске было лицо старого еврея, а за ним уходящая вдаль толпа евреев. Там даже была цифра этих уничтоженных евреев. Я ее не помню...

Потом уточнила, что во время войны в Гродно существовали два гетто, плановые уничтожения евреев происходили на территории городской тюрьмы, большой синагоги, в Пышках, Меловых горах, в промежуточных лагерях Лососно и Колбасино. В местах массовых захоронений братские могилы достигали от 2 до 6 метров в ширину и от 50 до 100 метров в длину. Трупы лежали в семь слоев. Во время ликвидации гродненских гетто уничтожили более 40 тысяч евреев. Оставшихся в живых вывозили в лагеря смерти Треблинку и Освенцим.

Из домика с доской, бывшего «гетто № 1», приспособленного под офис, выпархивали визжащие офисные девицы с зонтами; мимо ездили редкие автомобили, а кошка внимательно смотрела на меня, изредка отряхиваясь веером брызг... и я, при всей своей неплаксивости, зарыдала как белуга черными от накрашенных ресниц слезами и почему-то никак не могла перейти через дорогу, упираясь в невидимую энергетическую преграду.

Сзади подошел молодой человек:

– Не хотите сигарету?

– Спасибо, я не курю... – Мое лицо было закрыто зонтиком.

Он закурил.

– Я тут недалеко живу, часто мимо хожу. Очень многие приезжают. Со всех концов света. Вот так же стоят и плачут...

– Но я от себя не ожидала!

– Все так потом говорят. А вы еврейка?

– Не знаю, наверное...

Я никогда не могла ответить себе на этот вопрос. Дед иногда употреблял еврейские слова, но он знал четырнадцать языков, так что употреблял не только еврейские. Фаршированная рыба кажется мне не только дико невкусной, но и бессмысленной по энергозатратности приготовления. Обрезание видится мне базовым нарушением прав ребенка.

Мне никогда не было интересно съездить в Израиль даже на экскурсию. Я тащусь от морозов, заунывного русского пения и подробностей славянской глубинки. Боготворю своего русского отца и критично отношусь к своей еврейской матери. Я посетила огромное количество мощных эстетичных мемориалов. Так почему я рыдала напротив домика с темной доской и мокрой черной кошкой?

На следующий день я уезжала. Лена Трофимова отправилась куда-то с экскурсией, и организаторша конференции, организовавшая то, что нас «не встретили», поклялась организовать, что меня проводят. Попрощавшись с лучшей гостиницей города, в которой за время пребывания так и не мелькнула горячая вода, я села в такси.

– О, я вас узнал! И как вам наши порядочки? – затараторил таксист – Чистый феодализм! Живем, как в Китае! Молодежь разбегается из страны, как крысы с тонущего корабля! У нас тут на слуху поговорка: есть только один человек, который может спасти Беларусь, – это хороший снайпер! Странно, у всех же дедушки партизаны, оружия по огородам закопано, и никто в него не пальнет! А он у нас президент форева!

До поезда еще было время, и я выгрузилась в университете с чемоданом, который был почти с меня ростом и бойко катался на колесах. Дверь кафедры была на замке. Любезные вахтерши оставили у себя чемодан и посоветовали до прихода провожатых на кафедру погулять под белорусским солнышком и купить домой грибов и клюквы. Я сделала круг по полюбившимся улочкам... время подступало.

В надежде на встречу с организаторшей двинулась в университет. Кафедра была заперта. Получалось, что участие организаторши в моей поездке состояло в развешивании помпезной афиши о вечере-встрече и самых бездарных вопросах на нем. Впрочем, нет, вслед она еще умудрилась послать расшифровку моего выступления на вечере, которую шифровала то ли пьяная, то ли умственно отсталая студентка. Так что еще и это пришлось за них переделывать... Одним словом, после того как в Гродно уничтожили евреев, их оказалось до сих пор совсем некем заменить.

Любезные вахтерши смутились и заахали вероломству организаторши. На поднятую руку машины здесь не останавливались. Я попробовала вызвать такси. У такси оказалось свое представление об обслуживании населения:

– Да там пешком пятнадцать минут! Из наших никто не поедет! Мы тут по счетчику работаем, а там до вокзала два шага... А ваших денег сверху нам не надо!

– А ничего, – сказали любезные вахтерши, – чемодан-то, он же катится. Сумку на плечо, чемодан в другую руку – добежите. Или на автобусе пару остановок... У нас-то тут народ небалованный... уж и вы как-нибудь!

Я впряглась в чемодан, как бурлак на Волге, взяла сумку, сделала книксен, дала вахтершам автограф, собрала волосы в хвост и нацепила темные очки, чтобы параллельно бурлачеству не давать автографы остальным, поскольку третьей руки для этого уже не было... и мрачно двинулась в сторону вокзала.

Любой продавец из окрестных моему дому магазинов подтвердит вам, что я начисто лишена звездной болезни, легко обхожусь без свиты и лимузина. Так что дело было не в понтяре, а в обиде на простое человеческое свинство. Неграциозно, как улитка с домиком на спине, я ползла к вокзалу, ориентируясь на маршрут автобуса, в который все равно никак не смогла бы втащить чемоданище.

Но небеса и тут решили, что жизнь может показаться мне малиной, и потемнели. Ливень с ураганом обрушились так внезапно, как бывает только в фильмах ужасов. Люди забились под козырьки подъездов, окна захлопали, деревья затряслись, провода заметались, урчащие реки хлынули по мостовым в поисках стока...

Я простояла минут десять, прижавшись к стене дома под балконом, с которого ветер злорадно сорил ажурными ароматными листьями герани, и двинулась вперед, побоявшись опоздать. Стихия глумилась, как могла... Темные очки оказались неактуальны из-за сгустившихся туч, волосы продлевались ледяными струями воды, доставать зонт из чемодана было поздно и бессмысленно.

Если чемодан удерживал меня возле земли, то зонт только помог бы улететь вслед за афишами, газетами и рубашками с бельевых веревок. Итак, с невозмутимостью зомби я делаю шаг за шагом в сторону вокзала. И вот уже поворот, вот уже проезжая часть привокзальной площади, ее надо перебежать как можно быстрее, потому что воды на ней по щиколотку. В мою сторону разворачивается автобус, но это ничего, я успею...

Чемодан прыгает вслед за мной, в сумке хлюпают документы и косметика. Вдруг что-то останавливает меня. От ледяного ливня и одури я не могу понять, что это, и замираю. Я вижу перекошенное лицо водителя автобуса. Он не понимает, почему я не убегаю, а я не понимаю, почему он не тормозит, раз я не убегаю! Мы идем в лобовое столкновение...

Водитель тормозит в десяти сантиметрах от моего чемодана и выскакивает с жутким воплем, чтобы набить мне морду, но что-то его останавливает. Видимо, именно недоумение на морде, которую он планировал набить.

– Ты чё встала, коза ...? – орет он с многочисленными прилагательными к слову «коза», растворяющимися в ливне.

– Чемодан не едет, – вяло поясняю я; потому что стою среди мостовой с угрозой для жизни не из жалости к потере чемодана, родившегося в Стокгольме и решившего закончить свои дни под колесами гродненского автобуса, а просто потому, что все это слишком.

– И чё не едет твой ... чемодан? – кричит водитель, перекрикивая гром прилагательными к чемодану, потом наклоняется и по щиколотку в воде начинает освобождать колесо чемодана от какого-то металлического капкана, каких обычно тысячи на дорогах и каждый из которых ждет свою личную дичь.

Из-за потоков воды этимология капкана остается для меня тайной: то ли решетка для стока, то ли неплотная крышка от колодца... бог весть. Но водитель возится, мокнет и матерится, словно это его чемодан, и успокаивает меня:

– Подожди, если я его силой выдерну, то колесо отвалится... а чемодан богатый, тебе с ним еще ездить и ездить!

И минут через пять борьбы он освобождает колесо, чемодан и меня из плена, выволакивает спасенных на тротуар и говорит:

– Ты в поезде водки закажи себе, граммов двести, не то заболеешь, вон какая вся мокрая! Мне-то нельзя, мне еще баранку крутить...

– Спасибо большое! – говорю я. – Вы меня спасли! Вы потрясающий человек...

– Да чё там... – смущается он. – Хорошо, что на колесо не намотал. Иди давай осторожненько... лицо такое знакомое. На эту похожа, которая баб защищает по телевизору. Только она русская, курносая, а ты небось евреечка...

Я пожала плечами. И он пошел вразвалочку в свой автобус. Мы помахали друг другу и двинулись в свои стороны.

Перрон был залит глубокими лужами, посреди них под крышей серел сухой островок, на нем, клянусь, сидела моя знакомая черная кошка из гетто и сладко зевала. Она пришла попрощаться...

– Батюшки, да вас знобит-то как! – ахнула проводница. – Не волнуйтесь, никого в ваше СВ не подсажу. Юбку и кофту надо выжать, сейчас я отопление врублю. По-зимнему. Мокрое надо в купе развесить, а все, что есть в чемодане, на себя надеть. Вы меня слушайтесь, мы люди бывалые! И стакан водки сейчас организую...

– Я не люблю водку, – поморщилась я сквозь озноб.

– Тогда три стакана горячего чаю и стакан клюквы под них съесть! Как раз в Москву на продажу везу! Три одеяла принесу – завтра будете как новая!

Так оно и было. И я не могу не восхититься эстетикой мизансцены, в которой, запихивая в себя стакан клюквы, лежала под тремя одеялами, последовательно нацепив на себя джинсы, две юбки, футболку, ночную рубашку, свитер и вечерний пиджак с блестками.

– Какая милая организаторша, – объявила Лена Трофимова голосом конченой послушницы, вернувшись в Москву, – не критикуй ее, люди несовершенны... наверное, она хотела сделать как лучше.

До этого мы ездили с Леной в Саратов на конференцию и защиту докторской диссертации нашей приятельницы. Уже на платформе показалось, что поезд идет в какое-то другое место. Бойкие азиаты грузили пассажирский состав ящиками в таких индустриальных масштабах, что показалось, что в Москве больше ничего не останется. Мы не успели устроиться в нашем СВ, как в дверь постучали. Два русских парня внушительного телосложения в спортивных костюмах нарисовались из коридора с фразой:

– Девчонки, заходите к нам перекусить. У нас там и курочка, и огурчики, и картошечка, и сто граммчиков.

Мы с Леной пожали плечами от подобного амикошонства и только собрались дистанцировать парней в стилистике: «Милостивые государи...» и т.д.

– Да вы ничего такого не подумайте, мы борцы из Ельца, едем на чемпионат. Мы вас только для компании зовем, мы простые ребята, странно нам в СВ ехать...

Оказавшись в их купе с самым натуральным железнодорожным гастрономическим набором, любовно разложенным женами по баночкам с крышечками, мы выслушали всю историю елецких борцовских побед и криминальных разборок. Но не терпелось обсудить победы и разборки внутри литературной тусовки, и мы скоро распрощались.

Однако, выйдя из гостей, мы попали не в коридор вагона СВ, а на громкий национальный праздник. Человек пятнадцать казахских мужчин, как в форме проводников, так и без оной, сидели в двух распахнутых проводниковских купе, а также стояли, мостились на корточках, пили, курили, орали и поедали руками немыслимое количество плова из тарелок, с которыми из вагона-ресторана носилась наша обезумевшая проводница.

– Девушка, а почему в туалете нет воды? – спросили мы, перехватив ее в броске с очередной порцией полных тарелок.

– Не заправились в Москве, некогда было, – отмахнулась она и побежала, изгибаясь вместе с поездом, чтобы не рассыпать плов на ковер.

– Девушка, а почему второй туалет закрыт? – поймали мы ее на обратном пути уже с порцией пустых тарелок.

– Занят он ящиками. – Она дернула плечом и побежала прочь.

Ясное дело, что спрашивать о содержимом ящиков было уже полной бестактностью, и мы перешли на тему чая.

– Какой чай? – совершенно искренне откликнулась она. – Во-первых, воды нет! Во-вторых, не видите, праздник у нас?!

– Девушка, праздник вы можете отмечать в нерабочее время, – начала я воспитательную работу, – выведите, пожалуйста, из вагона курящих и займитесь наконец пассажирами...

Предложение показалось ей настолько неожиданным, что она только с осуждением покачала головой и скрылась в направлении вагона-ресторана.

– Только не устраивай скандал, – предупредила Лена.

– А как можно его не устраивать? Вроде мы купили билеты в СВ, а не в общий вагон... знаешь, я в монгольском поезде ездила, там люди заводили стадо баранов в купе, все окна были выбиты, а по крыше друг за другом бегали чингисханы с пистолетами... но там билет стоил совсем другие деньги.

– Ну, пусть они допразднуют... мы ведь вполне можем обойтись без чая и без туалета до Саратова. Сейчас ляжем спать, запремся хорошенько, а там уже и утро... – попросила Лена.

Я уже чуть было не пошла ей навстречу, несмотря на любимый Закон о правах потребителя, и откинула одеяло. Увы, Закон о правах потребителя как пепел Клааса громко застучал в мое сердце, простыня была мокрой и грязной. Судя по всему, ее до этого использовали не в качестве простыни, а в качестве полотенца для разлитого по столу красного вина. И использовали долго и прилежно.

– Иди, – благословила меня Лена, – но помни, я была против.

– Могу я видеть проводника? – обратилась я к мужской глубоко пьяной толпе, возящейся вокруг проводницких купе, вспоминая, что Коран не особо приветствует пьянство.

Мужская толпа недоуменно застыла, потом раздраженно обернулась ко мне и возмущенно загомонила по-казахски.

– Ну, я проводник! – позируя, вышел вперед здоровенный бугай со свесившимся с брюк животом, явно не имеющий отношения к нашему вагону, но явно собравшийся развеселить коллег диалогом с наглой пассажиркой.

– Почему у вас в вагоне курят?

– Потому, что это территория Казахстана... и у нас здесь свои порядки, – ответил он, и толпа сзади застонала от удовольствия.

– И на ней не действуют правила перевозки пассажиров? – спросила я, не огорчая присутствующих напоминанием, что за окнами все-таки шумят березы и мы недалеко отъехали от Москвы, и что даже если учесть заявки казахов на то, что Чингисхан был монголом, то территорию под колесами все равно сложно назвать казахской даже в прошедшем времени.

– У нас свои правила, хватит, пожили под вами, русскими...

– Идемте в мое купе, – скомандовала я, чтобы выиграть площадку.

– Зачем? – заржал он.

– Будете устранять недостатки своей работы... – Я двинулась в купе, чтобы ему ничего не осталось, как пойти за мной или проиграть публичную склоку.

Изучив качество простыни, лжепроводник сгреб ее мохнатой лапищей и исчез.

– Надо же, без всякого сопротивления... – возрадовалась Лена.

Минут через десять открылась дверь, появилась вытянутая вперед волосатая лапа с комплектом белья, потом свисающее брюхо, потом остальная часть моего собеседника. Окинув нас высокомерным взором, он швырнул белье на мою постель и торжественно застыл.

– А теперь будьте любезны, застелите, – напомнила я практически не провокационным тоном.

– Я? – побагровел он.

– Ну, если вы проводник, то вы. Если нет, то позовите проводника...

– У нас мужчина женщине постель не стелит! Это вы у себя, в России, порядочки свои наводите! – заорал он на мою любимую тему.

– Я застелю, – пролепетала Лена, преподающая в МГУ «Введение в гендерные исследования» и неготовая переводить их из теории в практику.

– Подожди, – она мне портила педагогическую акцию, – если у вас какие-то психологические проблемы по поводу отношений полов, то вам стоит расстаться с профессией проводника. Но пока вы с ней не расстались, хочу напомнить вам, что вы для меня не мужчина, а обслуживающий персонал...

– Я не мужчина? – Видимо, у него с этим были какие-то проблемы, и он налился кровью, как индюк перед индюшиным боем.

– Я же тебе говорила, не надо было даже начинать, – всхлипнула, забившись в угол, автор двухсот научных статей по вопросам феминизма, – я сама тебе все застелю...

– Меня не интересует, мужчина вы или не мужчина, – ответила я лжепроводнику, – меня интересует, застелена моя постель или нет. Если она не будет застелена, позовите начальника поезда, чтобы он разъяснил вам ваши функции!

– Никакого тебе начальника не будет! И никто тебе не застелит! И нечего нам тут указывать, как нам работать!

Я не могла оценить количество выпитого им, но поняла, что следующий его гендерный аргумент будет рукопашным, и стала отодвигаться внутрь купе.

По счастью, борцы – подозреваю, что они ехали бороться в самом тяжелом весе, – услышав ор, вышли из своего купе в майках и встали с двух сторон нашей двери, поигрывая мускулами. Это выглядело настолько внушительно, что последующие гласные и согласные застыли у лжепроводника в горле... он мотнул головой и просочился между ними, мгновенно приобретя извиняющуюся кошачью грацию.

– Девчонки, вы чего сразу не позвали? – обиженно спросили борцы. – Мы ж вам сказали, это поезд Москва – Алма-Ата, тут осторожней надо быть...

Мне, однако, совершенно не хотелось быть осторожней, а хотелось получить полагающиеся услуги и разобраться в особенностях гендерных отношений данного железнодорожного состава. И я снова отправилась к празднующим. Празднующие снова затихли при моем появлении, а лжепроводник занял самую горделивую позу, на которую был способен.

– Где я могу найти начальника поезда? – настойчиво спросила я.

На две минуты все стихло. Потом казахи начали почему-то шепотом переговариваться, словно я знала казахский в совершенстве. Наконец из толпы вышел вполне красивый и трезвый казах и, прищурившись, объявил:

– Я начальник поезда...

– О, так во всем этом еще и начальник поезда участвует? – изумилась я.

– А что вас не устраивает?

– Меня не устраивает курение и празднование в коридоре поезда, уровень обслуживания и незастеленная постель в СВ!

Парень попал в сложную ситуацию, потому что вся его референтная группа в виде пьяных коллег жаждала восстановления исторической справедливости в русско-казахских и межполовых отношениях именно на площадке моей незастеленной постели.

– Ничем не могу вам помочь, – развел он руками, – у нас по правилам обслуживания постели застилают только беременным женщинам и инвалидам. Остальные застилают сами...

Это был чистый постмодернизм.

– То есть все остальные пассажиры СВ, едущие с застеленными постелями, являются инвалидами и беременными? – Сразу вспомнились внушительные борцы.

– Ну, в каком-то смысле, – ответил начальник поезда, надо же было ему что-то отвечать.

– Таким образом, получается, что до того, как я обнаружила грязное мокрое на своей застеленной постели, я была беременной и инвалидом, а после того перестала быть и тем, и другим?

Казахи слушали этот пассаж с восхищенной ненавистью, в полосках глаз мерцало: «Эх, встретить бы тебя, суку, в темном лесу – научили бы мужчину уважать!»

– Может быть, вы хотите, чтобы я застелил вам постель? – решил он мне напомнить, какой высокой аудиенции я удостоена.

– Если вы не можете организовать работу своих подчиненных, логично стелить вам самому... – Становилось скучно, но надо было дожать.

– Я ничем не могу вам помочь, я не стелю постелей, у меня другая работа.

Казахи закивали головами.

– Мне жаль... в таком случае ваша работа предоставить мне книгу жалоб с пронумерованными и проштампованными страницами. – Я знаю слова, пробегающие по всем эрогенным зонам нерадивых работников сервиса, и, кстати, советую и вам их выучить.

– Я не могу ее сейчас вам дать... – мгновенно сдулся он, подбирая слова, – потому что она... сейчас в другом вагоне... и вообще, приходите завтра в 11 утра, сейчас я отдыхаю...

Греческий хор одобрительно загомонил сзади.

– То есть вас не проинструктировали о том, что, будучи начальником поезда, вы не отдыхаете, если случается ЧП? – Я с этнографическим интересом добивалась от него ответов.

– Где ЧП? Нет никакого ЧП... просто вы привыкли у себя дома мужчин не уважать... а здесь это не пройдет!

Рассказывать ему о том, чем мужчина отличается от проводника и начальника поезда, было лень.

– Если как настоящий мужчина завтра вы спрячетесь и не будете выходить из купе до Саратова, то я не откажу себе в удовольствии подробно описать эту историю вашему начальству... – сказала я на прощание и вернулась в купе.

Конечно, специалистка по гендерным казусам уже застелила мою постель, сидела с осуждающим лицом и собиралась прочитать мне лекцию о непротивлении злу насилием, но дверь купе распахнулась. Перед нами нарисовалась безобразная пьяная русская баба неопределенного возраста в шортах и майке с синими пластмассовыми бигудями на волосах неопределенного цвета.

Баба стала буквально впадать в купе, как Волга в Каспийское море, мы с Леной брезгливо поджали ноги, сидя на своих полках, но в последний момент неведомая сила остановила бабское тело под большим углом к земле.

– Проводницу привел, сейчас она все застелит, – произнесла неведомая сила угодливым голосом сзади бабы и, выглянув из-за нее, оказалась лжепроводником.

– Это... кого тут перестелить... мы ща перестелим... – мычала баба.

– Уберите ее отсюда! – заорали мы с Леной.

– Да, пожалуйста... – любезно откликнулся он и потянул бабу за майку сзади из нашего купе, – сами проводницу просили...

Ясное дело, что утром начальник поезда где-то прятался вместе с пронумерованной и прошитой книгой жалоб, а вчерашние празднующие разводили руками, как на азиатском базаре:

– Откуда я знаю, куда он пошел? Поезд большой...

В Саратове мы вышли, и я пообещала Лене довести воспитание коллектива до победного, она только махнула рукой...

Приехав в Москву, я села за компьютер, вышла на сайт Министерства путей сообщения, выяснила фамилию министра и красочно изложила историю; напомнив, что если не получу ответа в обещанный мне законом месячный срок, то напишу ровно на одну инстанцию выше. Эти волшебные слова тоже советую запомнить всем россиянам!

Ровно через месяц мне пришел ответ из МПС, что, мол, они казахи, что, мол, с них возьмешь. Я села за новое письмо, на тему того, что мне все равно, казахи они, алеуты или инопланетяне, но раз мой билет куплен в российских кассах, то и отвечать будут продавцы билетов.

Через месяц в домофон моей квартиры позвонили.

– Кто там?

– Я из Министерства путей сообщения, – ответил смущающийся мужской голос.

– Я открою дверь подъезда, а вы бросьте письмо в ящик.

– У меня нет никакого письма...

– А что у вас есть? – Диалог начинался, как в пьесах Мрожека.

– Меня прислали поговорить с вами по вашей жалобе. – Постмодернизм продолжался.

– И давно у вас, в министерстве, практикуется такая услуга?

– Ваш вопрос очень сложный... видите ли, это казахский поезд, он подчиняется казахскому министерству путей сообщения. Мы только партнеры и за них не отвечаем... так вы меня пустите, в конце концов, или нет?

– Нет, я вас не пущу. Изложите мне все это в письменной форме...

– Ну, напрасно...

– А вот и посмотрим, напрасно или нет, только помните, что положенный месяц на ответ вы уже исчерпали. – Теперь с этнографическим интересом я уже изучала министерство.

Вероятно, представитель казахских партнеров попросил уладить дело миром. Я стала прикидывать, как далеко зашла его творческая фантазия. Логично было предположить, что обвиняемая сторона предложит утешение в виде натурального продукта... вспомнив рожи проводников, я не могла вообразить никакого натурального продукта, кроме барашка.

И представила картину, в которой чиновник МПС тянет за ноги из багажника служебной «Волги» покорную тушку барашка. Нет, лучше ведет живого барашка к подъезду на поводке... и бекающий посол мира по дороге пытается ухватить предсмертную пайку зелени с клумбы, любовно организованной озеленяющими таджиками. А я-то, дура, не открыла, лишив кошку такой яркой светской коммуникации...

Через три дня пришло письмо из МПС про то, что жалоба направлена казахским партнерам. А там уж... сами понимаете.

Каждый раз, встречаясь с Леной, мы вспоминали о поездке в СВ и пересказывали это знакомым, со временем на нас начали смотреть как на городских сумасшедших. Две немолодые бабы гнали пургу про то, что в коридоре вагона СВ персоналом многолюдно праздновался мусульманский праздник, в ходе которого действующие лица совершали оскорбляющие Коран действия: пили, курили и хамили... а потом в дверь подъезда жалобщицы, как мотылек в стекло, бился чиновник МПС. С читаемым между строк барашком... Ей-богу, сюр!

И вот через полгода я получила письмо из «Казахстан Республикасы „Жолаушылар Тасымалы“ Ашык Акцонерлик Кофамы». Я повторяла это как музыку, потому что конверт подтверждал, что мы с Леной не стали жертвой коллективной галлюцинации. Кроме того, он подтверждал торжество справедливости, поскольку нерадивые проводники вместе с начальником поезда были отстранены от работы с пассажирами и переведены в ремонтные цеха.

Уж не знаю, что они там ремонтируют, но до сих пор я опасаюсь совместных поездов, выезжающих за пределы России на восток. Особенно обидно, что это произошло в казахском поезде, потому что мои мама, бабушка и дедушка во время войны были эвакуированы в Петропавловск-Казахский, и это стало таким базовым событием семейного сценария, что мои сыновья-близнецы вроде бы и не специально, но все-таки оказались Петром и Павлом.

Ох, чуть не забыла... еще мы с Леной ездили в город Вольск. Четырехчасовая дорога из Саратова по сорокаградусной степи выглядела как пейзанские работы Ван Гога. Вправо от Саратова сначала город Энгельс, потом город Маркс, а потом не Ленин, а почему-то Вольск. За рулем была очаровательная молодая доктор наук Элла Чеканова, а в игрушечный Вольск мы, как истинные эстетки, рванули посмотреть картинную галерею.

Лена Трофимова утверждала, что, несмотря на семидесятитысячное население, в городском музее есть Боровиковский, Шишкин, Поленов, Суриков, Айвазовский, Борисов-Мусатов и Гончарова... Верилось в это с трудом, но когда мы добрались до Вольска, верилось уже во все.

Питер иногда называют городом «Ленфильмом», он дико неуютен для жизни, но страшно удобен, чтобы снимать кино. Вольск я бы назвала городом «Малым театром», потому что он выглядит как макет театральной декорации для пьес Островского. С одной стороны, совсем маленький, с другой – в нем все по-настоящему.

Ощущение нереальности происходит потому, что все пространство выдержано в стиле классицизма и состоит из небольших купеческих особняков. Дворцы, двух-, трехэтажные дома с мансардами и каменными воротами, изящные старинные парки и изобильные фруктовые сады. В тридцатые годы порешили все церкви, но остальное уцелело и даже не сильно обветшало.

Мы въехали в чарующий город и обнаружили зловещую пустоту. Как в анекдоте про нейтронную бомбу, в которой «водка налита, а пить некому». Мы двигались мимо садов и заборов, кудахчущих в пыли кур и разморенных жарой шавок. Первыми живыми людьми через двадцать минут поисков оказались пара милиционеров.

– А ну, девчонки, слезайте, – объявили нам, – дальше нельзя. А вы откуда такие?

– А что у вас случилось? – Мы вылезли, несмотря на то что девчонками не являлись ни в каком приближении.

– У нас День города. Дальше автомобилям нельзя. Дальше только ногами...

– А далеко до центра?

– Минут двадцать...

– А почему на машине нельзя? К вам миллионы машин, что ли, съехались? – На улицах, кроме нас, ментов и кур, живые существа обитали только в воздухе.

– Вы одни... но должен быть порядок.

– Неужели наш единственный автомобиль угрожает порядку в городе? – защищали мы свое право не переться по жуткой жаре.

– Мы не знаем, с какими целями вы приехали... Пришлось «спешиться» и двинуться по пустым улицам на звуки марша и вопли громкоговорителя. Действительно, все население города собралось на центральной площади, где начальство вещало со сцены вперемежку с танцами местной самодеятельности. Звуковая техника тоже была местной, ни одно слово не было похоже на русское, что, впрочем, никого не огорчало.

С одной стороны центральной площади на здании классического гостиного двора сияли надписи: гостиница «Цемент», ресторан «Цемент». Двери ресторана информировали о «спецобслуживании». Поняв, что не только автомобильное передвижение, но и еда в этом городе нам не грозит, двинулись в сторону музея. Дело было в воскресенье, и музей обязан был быть открыт. Однако дверь преградил здоровенный амбал с выражением лица «лучшее охранное агентство города».

– Закрыто, – объявил он.

– Почему закрыто, если на табличке написано «открыто» и внутри полно народа? – полюбопытствовали мы.

– По кочану закрыто, – пояснил амбал, – отойдите, люди хотят пройти...

– А мы кто? – стали выяснять мы.

– А вы никто, – пояснил амбал и пропустил стайку тех, которые были «люди».

После четырехчасовой дороги в машине без кондиционера и получасовой дороги пешком шедевры российской живописи казались еще соблазнительней. Мои спутницы чуть не плакали, а я, привыкшая быть в экстремале за старшую, сказала амбалу:

– Позовите директора.

– Нет директора.

– А кто есть?

– Для вас никого...

У меня не было с собой никакого удостоверения, а возбужденных амбалов из охранных агентств страшно успокаивают удостоверения. Мы обреченно переглянулись с Леной и Эллой... И тут небесный диспетчер смиловался, из-за спины амбала выглянула дама, замахавшая нам руками и потребовавшая пустить.

– Здравствуйте, Мария Ивановна, как приятно видеть вас в нашем музее, – сказала она, и я в очередной раз подумала, что работа на телевидении иногда приносит и пользу.

Дама любезно повела нас по залам, рассказывая и показывая. Лена знала коллекцию музея почти так же, как хозяйка, и мы, мурлыча от взаимного удовольствия, осмотрели основные залы.

– А почему нас не пускали в музей?

– Да поймите, День города.

– Тем более.

– Так ведь в музее накрыты столы для начальства.

– В музее?

– Да, им нравится, что во дворце, что картины, что мебель антикварная...

– Но ведь...

– А что мы можем сделать? Да ведь по всей стране такое.

И трудно было возразить, поскольку лично я периодически присутствовала на официальных вечеринках в «греческом зале, в греческом зале» Музея Пушкина. Даже бывала на частных. Но вроде этот сервис для новых русских прикрыли после того, как один крутой хотел запечатлеть себя на фотографии, держась «за яйца Давида», и когда ему, к радости гостей, удалось вскарабкаться по мраморным ногам, пожилые служительницы пообещали уволиться всем коллективом.

– Может быть, вы примете участие в застолье, я вас представлю начальству, – предложила дама-хозяйка.

– Нет-нет, – замахали мы руками и с благодарностью закрыли за собой тяжелую музейную дверь.

Улица была раскалена как духовка, мы сделали пару кругов в поисках ресторана, но везде было тотальное «спецобслуживание». В надежде снизить температуру тела двинулись к центральному парку. Возле входа стоял наряд милиции.

– В парк нельзя.

– Почему?

– Потому что День города...

– Никому нельзя?

– После банкета начальство придет гулять. Если у вас есть спецприглашения, то можно.

– А остальным?

– А остальным нельзя.

– Почему?

– Инструкция такая. Да вы сами подумайте, они тут наплюют, намусорят, бутылок набросают... а это ведь парк! Вы только не надейтесь, что сзади можно обойти. У нас патрули по всем входам расставлены.

Мы переглянулись и побрели в сторону Волги, просто из соображений, что расставить патрули по всему берегу реки при семидесятитысячном населении довольно трудно. И не ошиблись, Волга была наша. Кроме Волги, нам досталось жуткое уличное кафе с шашлыком из бродячих, но вряд ли парнокопытных, животных в пластмассовых тарелках. Уезжая, мы сошлись во мнении, что со времен Салтыкова-Щедрина, как писателя, так и губернатора, в городе Вольске не изменилось ничего.

Одним словом, если в наших с Леной совместных поездках по России и СНГ начинались подобные Кафки и Мрожеки, чего было можно ожидать, отправляясь в Индию. Кроме нас с Леной, Игоря Чубайса и четы Поляковых, на конференцию были приглашены прозаики Светлана Василенко и Алексей Варламов, поэты Лидия Григорьева и Александр Радашкевич. Последние четверо прилетели в Дели до нас.

С одной стороны, все были знакомы со всеми по разным периодам литературной жизни; с другой – на одной поляне нас могла собрать только Индия. Как объявил неистощимый остроумец Александр Ширвиндт на поминках неистощимого остроумца Григория Гурвича: «Посмотрите, с каким вкусом Гришей подобраны гости за этим столом!»

Мы сели в самолет. Огромный аэробус, набитый индийцами, выглядел совершенно карнавально. Среднеарифметический индиец и индианка одеты настолько свободней и радостней среднеарифметического европейца и европейки, что уже в самолете появляется ощущение присутствия на детском празднике.

Индийцы не только одеты по-другому, они по-другому двигаются, улыбаются, сидят и смотрят. В них нет желтокожей настороженности, машинальной пустой улыбчивой евроамериканской вежливости, прыгучести латиносов, африканской неуправляемой стихийности и надменности потомков индейцев. В каком-то смысле они самые гармоничные из представителей залитых солнцем стран.

Налюбовавшись на соседей, мы с Игорем и Леной немедленно вцепились на все пять часов перелета в «что делать и кто виноват?». У Игоря Чубайса только что вышла книга «Разгаданная Россия», и мы обсуждали ее, двигаясь в сторону неразгаданной Индии.

– Россия переживает кризис идентичности, не зная, в каком направлении двигаться: на Запад, обратно в совок или к дореволюционным ценностям? – говорил Игорь Чубайс.

– Развитие экономики, слава богу, не дает дороги ни в сторону совка, ни в сторону дореволюционных ценностей, – напоминала я.

– Когда в августе 91-го мы все выбегали на улицу и кричали «Свобода, свобода!», мы считали, что вся ложь, все эти дурацкие правила остались в прошлом, и были очень счастливы. Но прошло полтора года, и мы почувствовали, что старые правила исчезли, а новые не появились. Наступила эпоха «беспредела». И Ельцин, и Путин жалуются на отсутствие «национальной идеи», и Путин сформулировал ее как создание конкурентоспособности. Но в чем? – вопрошал Игорь. – Логично становиться конкурентоспособными в том, что для нас традиционно и органично, а не во всем. Национальная идея существует примерно так же объективно, как закон сохранения энергии или закон всемирного тяготения, ее нужно не выдумать, а выявить.

– Игорь, я участвовала в паре заседаний еще ельцинской команды по созданию национальной идеи, тогда не удалось выявить ничего, кроме «поправь свой забор, вычисти свой двор, посади дерево»! – признавалась я.

– Это уже технология обустраивания России, как сформулировал Солженицын. А мы еще не ответили «зачем». Чтобы разрушить европейскую культуру, нужно было разрушить религию. Это прекрасно понял Достоевский, утверждавший, что если бога нет, то все дозволено, значит, скоро не будет человека. На самом деле Достоевский предвидел Сталина, а мы не прочитали это в «Преступлении и наказании», Достоевский показывает, что убийца с улицы и убийца с теорией одно и то же. А Сталин – это убийца с идеологией. Сегодня у нас второе издание идейного кризиса, мы неправильно решили эту проблему в начале XX века и вынуждены к ней вернуться, как человек, у которого неправильно срослась рука и нужно снова ломать.

– Что значит ломать? – удивлялась я.

– Для этого надо осознать правду и громко ее произнести. По Марксу, социализм – это отсутствие эксплуатации, когда никто не присваивает продукты чужого труда. В СССР уровень эксплуатации был гораздо выше, чем на Западе, а слой эксплуататоров назывался номенклатура. И это не было капитализмом, потому что ни один секретарь обкома не мог продать здание обкома. Из-за этого люди разучились понимать, что такое собственность... – продолжал Игорь. – В отсутствие настоящего социализма социалистическая идеология была формой обмана и контроля.

– Но как объяснить это людям, которые сейчас идеализируют наш социализм по причине своей старости или по причине своей молодости?

– Через исторические факты! История СССР – это разные формы контроля над обществом. Сначала был грубый террор. Почему либеральный Хрущев пришел на смену кровавому Сталину? Ведь тоталитарный режим сам собой не реформируется! Потому, что в начале шестидесятых начались мощные восстания в сталинских лагерях: Печоре, Салехарде, Кингире, Экибастузе, Воркуте, Норильске. С руководителем одного из этих восстаний я общался на первой конференции общества «Мемориал». Он рассказывал, как сто тысяч заключенных подняли бунт, как их бомбила авиация, как его возили в самолете в Москву на переговоры с членами политбюро. После этого физический террор поменялся на идеологический, стали затыкать рот, никого не сажали, начались косвенные репрессии...

– Что значит косвенные?

– Началось освоение целины, бессмысленное с точки зрения экономики – у нас были неосвоенные участки Черноземья. Это была косвенная форма контроля над самыми активными пассионариями. Русских эмигрантов в 56-м году пустили в Союз, но только чтобы жили на целине. Начался контроль с помощью затыкания рта. Цензура дошла до того, что сказать нельзя было вообще ничего, потому что каждое слово вызывало какие-то ассоциации, как говорили цензоры, «неконтролируемые ассоциации». Любимову запретили ставить «Бориса Годунова»! Язык Пушкина запретили, потому что он вызывал ассоциации!

– Я помню это. Как молодой драматург я в это время была практиканткой в Театре на Таганке... Речь шла о том, что цензура хотела убирать куски из Пушкина... – Помню, что это не воспринималось тогда так трагически, просто очередной прикол из театра абсурда, который казался привычным и естественным.

– После того как отменили цензуру, начался контроль через финансы. Сегодня свобода слова, но что толку, если у нас из 147 миллионов граждан только 8 миллионов имеют загранпаспорта и только 5 миллионов реально выезжали...

Есть страны, разделенные в пространстве, как Северная и Южная Корея, а у нас страна разорвана во времени, до 17-го года это одно государство, а после совершенно другое, а теперь совершенно третье. Здесь не только императора поставили к стенке с женой и детьми, а были уничтожены все сословия, дворянство, духовенство, купечество. Казачество было расказачено, кулачество было раскулачено. В декабре 1917 года Ленин издал декрет, по которому весь корпус российских законов был запрещен к употреблению.

– Так никто этого и не отрицает, и парламент должен принять еще несколько тысяч законов, чтобы хоть как-то обустроить жизнь...

– Их можно принять миллионы, но ничего не изменится, пока общество и государство не обернутся в сторону морали. Царская Россия, Советский Союз и наша Россия разные государства еще и потому, что даже мораль разная. В царской России была мораль православная, а в СССР – коммунистическая. А у нас – никакой! И я полагаю, что нужно не возвращаться в девятнадцатый век, а вписать российскую историческую логику в двадцатый и двадцать первый века. Мы ведь родились не под залп «Авроры», наша страна существует с восьмого века. Мы не можем вернуться в ту монархию, но придать особый статус потомкам Романовых необходимо. У нас же так мало сплачивающих символов, а Романовы – это живое воплощение единства нашей страны.

– Сегодня все европейские короли имеют опереточное значение, я не большая поклонница династийности во власти.

– Российская империя рухнула во многом потому, что армия присягала императору, а когда император отрекся от престола, армия побежала в разные стороны. Кому сегодня присягать? Президенту, который на один срок? Когда есть живая династия, которая сохраняет и продолжает себя, военный знает, кому он присягает.

– Но наиболее боеспособные армии мира сегодня – это контрактные двуполые. И их сила не в фигуре, которой присягают, а в экономическом контракте и профессионализме.

– Идея преемственности, идея восстановления идентичности может быть реализована не только через восстановление декоративной монархии, но просто через историческое покаяние. Советский Союз возник в результате войны и уничтожения исторической России. У Солженицына есть такая фраза: СССР соотносится с исторической Россией, как убийца с убитым. Потомки Романовых подали заявление в Верховный суд с требованием реабилитировать убитого императора. И что произойдет, если в судебном решении будет написана правда, что он не расстрелянный преступник, а невинно убиенный? Ну, уж его дети точно не расстрелянные преступники! Если это признается наконец, значит, преступник тот, кто его расстрелял и лежит в Мавзолее. То есть вся страна поклоняется мощам преступника?..

– Тут не поспоришь...

– А реституция, которая, конечно, проведена в соцстранах сплошь и рядом неудачно, но она снова сделала частную собственность легитимной! Провести ее в полном объеме у нас совершенно невозможно, буквально два-три процента собственности можно вернуть, музеи писателей, усадьбы... Это даст возрождение чувства справедливости, которое у нас затоптано настолько, что мы даже не понимаем, что это дикость – забирать у людей их собственность. Если проходит реституция, возникает настоящий собственник.

– Согласна!

– Второе – это люстрация: публикация архивов прошлого режима. Страны соцлагеря провели ее: никто из представителей старой власти не был судим, но им запретили идти во власть и заниматься образованием, и страна узнала всю правду о себе. Люстрация необходима нам так же, как и реституция!

– И тут согласна. Но спешу напомнить, что у нас реституция произошла только по отношению к церкви. И при том, что без покаяния этой церкви, сотрудничавшей с режимом. И без всякой люстрации по персоналиям ее сегодняшнего начальства, на которой настаивал архиепископ Виленский и Литовский Хризостом. При открытии многих архивов стало ясно, что с органами госбезопасности и разведки сотрудничали практически все значимые представители РПЦ. Однако, несмотря на это, лишь один Хризостом открыто порвал отношения с КГБ и принес покаяние в сотрудничестве с органами перед верующими. То есть церковную собственность вернули тем, кто не имеет никакого права быть моральным, юридическим и материальным преемником!

– Христианская идея как таковая и конкретные священники – это разные вещи.

– Конечно, только ведь церковную собственность и громкоговоритель РПЦ отдали не христианской идее, а чисто конкретным священникам. И я бы, например, хотела оглашения подробностей всех фактов биографий представителей нашей церковной элиты, успевших иметь приходы при социализме. Я своими глазами видела внутри советского храма «Красный уголок». И как можно строить общественную мораль на церкви, находящейся в столь разрушенном состоянии? На церкви, патриарх которой не принял Папу Римского и принял прошедших в парламент боевиков Хамаза?

– Я все время подчеркиваю: не церковь, а вера. Она сейчас начнет очищаться снизу. Не с храма Христа Спасителя для начальства, а с нищих приходов, где служат истинные священники. Если у нас не будет веры, если мы не будем знать, кто мы, то мы будем находить аргументы, оправдывающие все, что угодно! Ведь скинхеды возникают не оттого, что милиция плохая, а оттого, что нет правил. А если нет правил и все может быть высмеяно, то зачем жить? У нас каждый год самоубийств больше, чем убийств, потому что отсутствуют ключевые ценности русской идеи.

– Что вы вкладываете в это?

– Русская идея – это православие, собирание земель и общинный коллективизм. Я анализировал методом контент-анализа тысячу поговорок из сборника Даля. Я анализировал все стихотворения девятнадцатого века, где в названии встречаются слова «Русь» или «отечество». И плюс к этому я исследовал все высказывания русских мыслителей о русской идее. Если это суммировать, то получится, что возрожденная русская идея сводится к историзму, обустройству, духовности и демократии.

– Но вроде бы с этим никто не спорит...

– Это только кажется, что не спорит. У нас целиком извращена историческая правда. Суть православия – прежде всего приоритет нравственных и духовных ценностей, можно при этом в церковь ходить, можно не ходить. «Пиковая дама» – это история о том, что немец захотел в России разбогатеть, а в итоге оказался в психушке. Мы не та страна, где деньги главное, у нас мораль главнее. Образ России чудовищно изуродован, приведу несколько распространенных мифов, начиная от цитаты про две беды: дураки и дороги. Я могу сказать, что тогда передвижение на Руси было самое быстрое в Европе, у нас через каждые тридцать верст были ямские станции, где меняли повозку и ехали дальше. Мы же построили Транссиб, самую большую на планете трансширотную магистраль, аналога которой до сих пор нет!

– Это правда...

– Второй миф, что в России всегда воруют. Это фальсификация истории, оправдывающая нынешнее воровство. Сергей Витте, когда ушел в отставку, через два года обратился к Николаю с просьбой оказать ему материальную помощь. А когда Черномырдин ушел в отставку, он купил антикварный автомобиль за сто тысяч долларов. Или миф о том, что русская история кровавая! В период с 1825 по 1905 год семнадцать человек были казнены по политическим мотивам. При восстании декабристов, когда казнили пять человек, английский посол писал в Лондон, что если бы подобное восстание было бы в Лондоне или Париже, слетели бы тысячи голов...

– Да уж, в Европе от гильотин по центральным площадям текли реки крови. А уж какой-нибудь Музей пыток или отрубленная рука вора под стеклом в России невозможны.

– Сегодня, чтобы восстановить идентичность, нужно иметь контроль над СМИ, над культурной политикой и над политикой в сфере образования. Я обучаю студентов и уже лет семь назад на всех конференциях начал кричать, что нам нужен новый предмет – «Отечествоведение». Многие считают, что наша главная проблема – экономический кризис. Это не так, самая глубокая болезнь, которую мы переживаем, – отсутствие системы ценностей, а значит, и смысла. Это проблема идейная, идентификационная. Не решив проблему идентичности, нельзя решить остальные проблемы.

– Увы, к сожалению, подобная тема возникает пока только в период выборов... на Западе эта дискуссия идет все время, а что толку?

– Запад – это общество потребления. Ориентация на эту систему ценностей ведет к разрушению природы, к разрушению семьи, разрушению морали, падению рождаемости. Когда приезжаешь на Запад, сначала кажется, что раз есть храмы, есть какая-то духовная жизнь, но начинаешь копаться и выясняется, что есть только одна бесконечная драка за деньги.

– Игорь, но ведь сейчас проблема идентичности упирается еще и в проблему миграции. В прошлом году половина младенцев, родившихся в Москве, идентифицированы как нерусские. Сейчас уже вопрос стоит о языковой идентичности: как сохранить Россию хотя бы русскоговорящей, я уже не говорю – русскодумающей и русскочувствующей?

– Все забыли, что понятие нации было введено в начале ХХ века. Почему «русский» прилагательное? Русский – это тот, кто живет на Руси, как питерский, как московский. Изначально это четырнадцать этносов, древляне, поляне, северяне, вятичи, кривичи, драговичи, которые объединились одним языком и одной религией и стали называть себя русскими. В России еще в XIX веке писали, что зов земли звучит сильней, чем голос крови. Мы объединяли земли, а этносы у нас сливались. Есть два понимания нации: биологическая, то есть какой национальности мои мать, отец, дед и так далее. А есть культурное и гражданское понимание нации, когда нация – это согражданство и язык. В Германии в Бремене говорят на одном немецком, а в Баварии на другом. В Индии конституцией закреплено 22 языка, а у нас во Владивостоке говорят так же, как в Калининграде! И мы должны охранять это, чтобы остаться целостными.

– Игорь, у нас в основном нет противоречий, но при этом для меня основной ценностью является свобода в рамках закона, а для вас свобода в рамках традиции, – напомнила я, а то уж слишком мы сливались в хор.

– Я давно разочарован в свободе и ищу иные ценности. Мы и сегодня ряд вещей принимаем как заданные, например, никто не определяет свой пол, никто из нас не определяет свое имя, никто не определяет родной язык, никто из нас не должен определять свою религию...

– Как это? А если человек совершает кучу попыток самоубийства, потому что он не чувствует пол, в котором он родился, своим? Пол своего ребенка выбирают как раз традиционные религиозные народы, как, например, индийцы, которым экономически не выгодны девочки. Только они выбирают его абортом после УЗИ, если девочка, в высоких кастах, и простым убиванием новорожденных девочек в низких кастах. Родной язык поменять невозможно, но если кто-то захотел этого, нельзя стоять у него в мозгу с дубиной. А вот с религией, извините! Вы хотите насаждать православие как партийность в СССР? Я уважаю ваш выбор православия, но только с тем условием, что вы уважаете мой выбор. И не важно чего, другой религии, атеизма или агностицизма... – Тут уж он наступил на живое.

Устав сидеть, я решила пройтись по салону самолета. Половина его населения спала, очень умело запеленав себя в покрывала. Индийцы вообще страшно ловко оборачивают разные части тела разного рода тканями. Глядя на это, понимаешь, что наша одежда очень много о себе понимает, позволяя владельцам выглядывать из нее. Она не оформляет нас, а натягивает на себя, пытаясь превратиться из рамы в саму картину.

Шумиту гипотетически нравится идея шали, намотанной сверху мужского костюма. А вот в чалмах он ничего не понимает, бенгальцы даже женятся не в чалме, а в белом колпаке типа короны, сделанном кольцами, как детская пирамидка, из стеблей травы шолы. Трава шола похожа на камыш, из нее при обработке получается материал, похожий на воздушную кукурузу и пенопласт. В Индии обожают такую субстанцию, Тадж Махал тоже внешне выглядит сделанным из пенопласта или воздушной кукурузы.

Кстати, такой же колпак, как жениху, надевают малышу в день ритуала Аннапрашан. Анна – это рис, и ритуал связан с первой кашей, которую дают после молочного вскармливания в шесть или восемь месяцев. На этот праздник дарят столовое серебро. Сначала кашей угощают богов, потом ребенка. При этом лоб мажут пастой из куркумы и в центре рисуют маленькую точку.

Вообще куркума занимает уважаемое место в индийском мире, например, невесте перед свадьбой вымазывают пастой из куркумы все тело. Она невыносимо желтеет, потом моется и обретает божественную кожу перед первой брачной ночью. Русских невест с той же целью перед свадьбой парят в баньке и растирают маслом. Как феминистка не могу не заметить, что о том, какого качества будет в первую брачную ночь кожа жениха, оба народа не заморачиваются ни секунды.

В первоисточнике куркума – это корнеплод, похожий на имбирь, только ярко-желтый в разрезе. Вы не поверите, но куркума лечит ангину, болезни печени и желчного пузыря, рак простаты, язвенную болезнь двенадцатиперстной кишки и сахарный диабет. Она улучшает дыхательные и пищеварительные функции, обладает антиспазматическим и антиоксидантным свойствами, предотвращает заболевание лейкемией, поднимает тонус у ослабленных длительной болезнью и пожилых людей.

Пастой из куркумы смазывают живот роженицы и пуповину после родов. Посыпанные порошком куркумы раны перестают кровоточить и быстро заживают. Перевязки из куркумы и меда быстро восстанавливают кости после переломов и воспаления суставов. Американцы сделали исследование и убедились, что в Индии, где в состав пряностей входит куркума, значительно реже встречается болезнь Альцгеймера.

Куркумой в Средние века красили ткани, металлы и дерево в золотистый цвет. При добавлении лимонного сока она становится красной или красно-коричневой. Если развести в воде куркуму, выжать туда лимон и на ночь бросить платок, то утром он будет дивного цвета. Индусы использовали куркуму в ритуалах поклонения земле, где она олицетворяла собой плодородие и живительную силу земли.

– Каждое утро в шесть часов папа приносил мне в постель кусочек куркумы с медом, чтобы я никогда ничем не болел, – говорит Шумит.

– Почему в шесть?

– Они в это время пили с мамой чай с печеньем. Это не завтрак, это предзавтрак. Потом папа отводил мою сестру Джаиту в школу и уже завтракал серьезно. На завтрак ели рис с рыбой, поджаренными овощами, картошку на горчичном масле, омлет. Тогда посуда была из строгой нержавейки, теперь уже появился фарфор, – вспоминает Шумит.

– А из чего пили чай?

– Заваривали в фарфоровом чайнике. А пили из стаканов из нержавейки, но ставили их в серебряные подстаканники с узорами, которые тетя Калпана привозила из Советского Союза. Еще она привозила шоколадного «косолапого мишку» и русские духи в сложных красивых пузырьках.

– А как пили чай?

– Как англичане, с молоком. Детям в нашей семье чай не давали, считали, что он сильно возбуждает. Мама говорила, что у папы единственная вредная привычка – пять раз в день пить чай. Так что все вредные привычки – чай, кофе, сигареты, водка – я приобрел в России. В Индии мы в основном пьем воду с лимоном... Помню, как один знакомый вернулся из Советского Союза и потрясенно рассказал: «Ты представляешь, они совсем не пьют воду!»

Я шла по самолету, вспоминая ноздрями запах куркумы. В одном из кресел сидел мужчина и улыбался. Я ответила улыбкой с мыслью, как эти индийцы похожи друг на друга, кого-то он напоминает. И прочитала в его глазах: как эти русские похожи друг на друга, кого-то она мне напоминает... Подошла ближе.

– Здравствуйте, Мария! Я вас сразу не узнал...

– Я вас тоже не узнала...

– Да я же менеджер из ресторана «Хаджурао», который напротив вашего дома!

– Не может быть! Глазам своим не верю! Вы часто в Индию летаете?

– Очень редко! А вы?

– Да я впервые!

– Шумит, скажи мне как физик, это же невозможно с точки зрения теории вероятности? – спрашивала я потом. – У меня всего два знакомых мужчины из Индии. Ты и он. Один меня собирает в дорогу, другой – оказывается внутри самолета!

– Это нормально для Индии. Прими это как знак одобрения сверху...

Надо сказать, что в этом смысле ничего невозможного нет не только в Индии. Года два тому назад мне пришло по электронной почте поздравление от некоего Бориса Шапиро из города Берлина. Пришло на тайный адрес, поскольку на явный моему секретарю ежедневно приходят десятки писем от жен алкоголиков и матерей невинно посаженных, полагающих, что я могу одним росчерком пера заменить собой Минфин, Минздрав и Минюст.

Так вот, придя на тайный адрес, оно не могло не вызвать мое изумление, ответное поздравление и вопросы о том, «кто кому Вася». Борис Шапиро в ответ написал, что совершенно не понимает, как мой адрес оказался у него в новогодней рассылке, представился поэтом, живущим в Берлине, и поинтересовался, кто я такая. Какая наглость, скажете вы. Я тоже так подумала. И напрасно...

В ответ на ссылку на мой сайт в Интернете Борис Шапиро написал, что ему ужасно приятно, что я оказалась литератором, и было бы занятно узнать, кто и когда нас познакомил. Мы начали с помощью электронной почты перебирать свое окружение и ничего не накопали. Но, пока перебирали, вошли в стабильный эпистолярный контакт. Через два года вежливого обмена мыслями о мировой экономике, глобализации и философии религий Борис Шапиро сообщил, что в январе посетит Москву.

Все время его визита я была занята как сумасшедшая и в день перед отъездом набрала его телефон, полагая, что и он занят и мы виртуально пожмем друг другу руки и поставим точку в странной коммуникации. Ведь не все интернетные дискуссии должны заканчиваться материализациями. Однако маршруты господина Шапиро филигранно вписались в мой безумный график, и мы с сыном Петром, сидящим за рулем, пообещали забрать его на Лубянке недалеко от здания «госужаса», поняв по этому термину, что Борис эмигрировал из Советского Союза аж в семидесятые.

На вопрос об особых приметах для опознания он пообещал стоять посреди улицы и махать перчаткой, сколько бы времени на это ни потребовалось. И действительно, справа от неистовой дорожной пробки на улице Лубянка стоял пожилой плотный красивый господин, активно похожий на моих еврейских предков, и прилежно махал перчаткой. Сев в машину, он снял шапку и остался в кипе, что еще больше сблизило его с фотографией моего прадеда. Ехали мы, конечно, в ресторан ЦДЛ, где можно было поговорить без музыки в стиле «тыц-тыц-тыц» и порадовать еврейского гостя русской кухней.

– Борис, – вдруг сообразила я, – судя по кипе, вы не только поэт, но еще и религиозный фанат! Что же вы будете есть в некошерном ресторане?

– Я действительно практикующий иудаист, но мы с высшими силами заключили пакт о том, что дома я ем кошерную еду, а не дома – какую получится, – успокоил гость, – полагаю, что божественный замысел не состоял в том, чтобы я умирал с голоду.

– Слава богу...

Дело в том, что однажды за мной ухаживал модный раввин. У нас ведь толпа служителей культа блистает на тусовках и уже мало отличается от вип-персон прочих видов интеллектуального бизнеса. За моей приятельницей, например, ухаживал модный поп, и мне было любопытно сравнить его в этом виде спорта с модным раввином.

В еде попом командовало расписание постов, но это совершенно не мешало ему именно в посты нахрюкиваться по самое «не балуйся». Да и с самим «не балуйся» особых проблем в дни постов тоже не возникало, разве что в самый яркий момент физиологического мероприятия он обращался с подробной благодарностью не к партнерше, а к господу.

Так вот, ужины с модным раввином были величайшим этнографическим удовольствием. После того как весь персонал ресторана сбегался посмотреть на молодого красивого мужика с завернутой валиком под подбородок, заколотой булавкой бородой и прочими спецэффектами иудаизма, начиналось самое интересное.

– Водку, пиво. Огурец, помидор, грушу и яблоко в одноразовой посуде, – рявкал он на официанта, – и не смейте прикасаться к ним ножами!

Официант впадал в полный ступор. Ему, естественно, было неведомо, что Раввинский суд СНГ легитимировал пиво и водку без пищевых добавок, да и вообще чего только не ввел в свой кошерный список. Даже классические напитки компаний «Пепсико», «Кока-кола» и соки компании «Вимбилльдан», от которых у химиков и специалистов по генетически модифицированным продуктам волосы встают дыбом.

Своим нееврейским мозгом официант прикидывал, что раввин решил отвязаться с дамочкой, и, чтобы угодить, тащил нарезанные сложными узорами фрукты и овощи, после чего служитель культа бросался на него, как пограничная овчарка на диверсанта, с воплем:

– Я сказал: не резать! Не резать вашим ножом! Официант окончательно дурел и рабским шепотом спрашивал:

– А как же вы их будете есть?

– Целиком! – орал модный раввин. – Ваши ножи нечистые!

– Да что вы? – пугался официант, а за ним уже собиралась компания сочувствующих коллег. – У нас все моет кипятком посудомоечная машина.

– Да они не в этом смысле нечистые, – устало пояснял раввин, – они могли касаться некошерных продуктов.

– А... – кивали сотрудники ресторана. – Поняли! А водка и пиво кошерные?

– Конечно, – кивал раввин, полагая, что наконец-то добился понимания соотечественников.

– Ну, тогда вопросов нет! – соглашались официанты и уходили с глумливым выражением лица, словно прослушали анекдот про женщину, которая курит после секса с двумя мужчинами и тяжело вздыхает: «Если бы мой муж видел, что я курю!»

После щедрых приемов кошерной смеси водки с пивом модный раввин садился за руль, чтобы отвезти меня домой, по дороге агитируя на совершенно некошерные межполовые отношения.

– А как же вы сядете за руль в таком виде? – ужасалась я.

– О, вы не представляете, как гаишники нас боятся!

И точно, ни о каких антиалкогольных обнюхиваниях речи не заходило, служители закона робели и отдавали честь, едва завидев пейсы, и все как один прощались словами:

– Счастливого пути, товарищ еврейский священник!

Однако, несмотря на то что мне было невероятно интересно, отстегивает ли модный раввин булавку от бороды в тот момент, когда работники духовности, находясь на партнерше, благодарят своего бога, я не довела отношения до этой стадии. Точку в истории поставил очередной автомобильный диалог:

– А как же, будучи раввином, вы пытаетесь меня соблазнить?

– А что тут такого? – удивился он. – Если женатый мужчина вступит в интимные отношения со свободной женщиной, то хотя его поступок будет осуждаться моей верой, он даже не повлечет расторжения брака. Да и вообще, Тора разрешает брать вторую жену... Есть свидетельство в священной книге «Дварим»: «Если будет у кого-либо две жены, одна любимая, а другая нелюбимая...» Понимаете?

Тут уж я опешила, ровно как официанты.

– Хорошо, пусть так, но ведь я не являюсь свободной женщиной!

– Это как посмотреть, – усмехнулся модный раввин, – ваш муж не еврей. А женщина, находящаяся замужем за неевреем, для меня является свободной!

И тут я, даже будучи правнучкой одного из создателей сионизма в России ( помимо еврейского прадеда Иосифа Зильбельберга, архивные следы жены которого я искала в Гродно, у меня был второй еврейский прадед – знаменитый Иосиф Айзенштадт), фактически устроила модному раввину еврейский погром прямо в его кошерном автомобиле.

Эта история страшно развеселила Бориса Шапиро, он сообщил, что является коэном – почетным еврейским священником и человеком ближе к семидесяти, но ведет себя значительно сдержанней модного раввина и в ресторанах, и в трактовках Торы. «Поэт и коэн?» – удивилась я своими буддистскими мозгами. Зачем же небесный диспетчер так сложносочиненно завязал нас электронными адресами? Какую задачу он хочет поставить передо мной с помощью этого человека?

Мы с Борисом зашли в ЦДЛ, пока сын парковал машину, и подошли к гардеробу арт-кафе. Знакомый гардеробщик с интересом посмотрел на моего спутника в кипе. Борис снял пальто, оглядел себя в зеркале и с интересом спросил:

– Как вы думаете, Машенька, где остался мой пиджак?

Гардеробщик чуть не выронил мою шубу – все-таки мужчины публично задают подобные вопросы женщине в ситуации, когда она совершенно конкретно причастна к одеванию или раздеванию. Нельзя же было немедленно объяснять гардеробщику, что перед ним совершенно непосредственный поэт и коэн, который только что для опознания сорок минут махал на Лубянке перчаткой. Но и добавлять к глупостям, которые про меня рассказывают, историю с пожилым евреем в кипе и оставшимся без пиджака тоже было нельзя.

– Видите ли, Борис, мы вас заполучили в машину в пальто, – напомнила я голосом опекающей мамаши, – и джентльменский набор под пальто не проверяли. Давайте-ка вместе подумаем, где вы были сегодня до нашей встречи, иначе вы улетите завтра в Германию без пиджака!

Гардеробщик успокоенно закивал, убедившись, что за последние два дня я все-таки не променяла молодого красивого индийца на пожилого еврея в кипе, да еще и теряющего пиджаки.

– Где я был? – риторически спросил Борис у гардеробщика, положив мощную ладонь на мощный лоб, и скульптурно застыл секунд на тридцать. – До вас я был в кабинете директора «АвтоВАЗа»...

Гардеробщик снова поднял бровь.

– А что вы там делали? – удивилась я.

– Я изобрел принципиально новый тип автомобильного мотора, и мы обсуждали выпуск машин на этой основе, – радостно сообщил Борис. – И вероятно, пиджак остался там...

Мы с гардеробщиком мрачно переглянулись: поэт, коэн и сумасшедший. Ну, вполне органичное сочетание...

Сели за столик, официант почтительно застыл при виде Бориса.

– Сначала принесите кипяток. Чистый кипяток. В термосе. Потом все остальное.

Официант кивнул и вспорхнул как мотылек, через пять минут вернулся и жутко виновато спросил:

– А можно в чайнике? Мы все обыскали, термоса не нашли...

– Можно, – кивнул Борис, официант убежал совершенно счастливый.

Как психоаналитику мне, конечно, хотелось бы подробнее узнать о механизмах магического воздействия людей в кипе на российских официантов и гаишников, но пока не хватает статистики.

Подошел мой сын Петр, принесли еду, началась светская беседа.

– Борис, я совсем не понимаю, чем вы занимаетесь в Берлине, – призналась я.

– У меня очень простой режим. Я встаю в шесть утра.

– Вы жаворонок?

– Нет, махровая сова, просто жизнь очень короткая. В шесть утра я иду в синагогу. Потом с восьми я сижу в офисе, поскольку я менеджер и продаю наукоемкие технологии...

– Например, принципиально новый двигатель?

– В том числе.

Поскольку мой сын Петр, несмотря на диплом магистра культурологии, технически образованный слушатель, Борис в две секунды объяснил ему принцип устройства на модели вальсирующей пары.

– Вы физик? – спросил Петр.

– Нет, я математик. Для того чтобы сделать этот двигатель, мне пришлось опровергнуть одну математическую теорему.

– А после офиса? – Хотелось уйти подальше от математической теоремы; для меня ведь одна из главных загадок мироздания: как мне удалось на философском факультете МГУ сдать высшую математику?

– У меня масса обязанностей. Я вице-президент объединения поэтов, эмигрировавших в Германию. У меня много работы в пен-клубе, четверо детей и семь внуков! А скоро появится восьмой!

– Ого!

– А еще мы с женой преподаем в одном университете философию религий. Кстати, недавно у меня вышла книга по философии иудаизма на немецком языке. Я надеюсь, вы ее прочтете!

– Борис, я сначала думала, что вы городской сумасшедший, а теперь поняла, что вы сверхчеловек. К сожалению, мне, чтобы почитать вашу книгу, надо долго приводить в порядок немецкий... кстати, моя английская тетя в этом году издала книгу моего двоюродного деда «Пророки». Это социал-демократическая версия иудейских пророков. Его фамилия Айзенштадт...

– Очень любопытно прочитать эту книгу. Кстати, девичья фамилия моей мамы Айзенштадт.

– Да??????????????? – Я роняю ложку на пирожное. – А вы знакомы с человеком, который живет в Израиле и делает сайт города Борисова, восстанавливая события истории города, собирая фамилии и факты жизни борисовчан?

– С Розенблюмом? Конечно, знаком, но по Интернету. А вы?

– Я тоже по Интернету. Он просил у меня для сайта фотографии и биографии рода Айзенштадтов. Так вот, Борис, теперь я знаю, зачем небесный диспетчер нас свел! Мы дальние родственники!

– Я так и думал, что здесь что-то необычное... но как нам с вами удалось познакомиться чисто технически? – Казалось, он был не сильно потрясен, потому что жил дольше меня и знал, что такие штуки для небесного диспетчера обычное дело.

– У меня есть только одна рациональная версия. В почту Розенблюма в Израиле забрался компьютерный вирус и начал рассылать поздравления с Новым годом от его лица по всей его адресной книге. Таким образом вы получили новогоднее поздравление от меня, на которое мне удивленно ответили...

– И что теперь делать?

– Выхода нет. Теперь, если ваш автомобильный двигатель умеет работать на экологически чистом сырье, мне придется лоббировать его в России по-родственному.

Одним словом, если судьбе надо свести людей, в век высоких технологий она может обойтись и без индийского самолета, просто запустив вирус в электронную почту.

Меж тем аэробус, прервав наши с Игорем Чубайсом дискуссии о выводе России из кризиса, сел под бурные аплодисменты на краешек извергающегося вулкана индийской жизни, где всего много: языков, рикш, грузовиков, машин, храмов, дворцов, хижин, торговцев, эмоций, молитв... Говоря словами Тагора об Индии, впал как ручеек в «людской океан».

Мы вошли в аэропорт по мягкому ковру, заставленному по бокам кадками с тропическими растениями. После дизайнерски скупых западных аэропортов здесь было по-домашнему. По-домашнему было и дальше.

Я посетила массу зарубежных конференций, фестивалей и съездов, но только здесь в двух шагах от трапа перед нами возник господин в белой рубашке с прикольной табличкой «В.В. Путин» на шее и мгновенно протащил нас через паспортный контроль, к зависти западных попутчиков. Оглянувшись на зал паспортного контроля, мы испытали гордость за державу, подобную гордости американцев, вытащенных из иракского плена.

Дело в том, что аэропорт Дели – это не толпа народа, а живописнейшие толпы толп народов. И часть толп этих толп по одежде и манере вести себя выглядит настолько неаэропортно, что глаз машинально начинает искать рядом с ними слона, барана или верблюда. А темп работы местных служащих настолько подробен и нетороплив, что наша первая индийская ночь могла целиком пройти в их приятном обществе.

Господин с президентской табличкой представился Сергеем, сотрудником Русского культурного центра, посчитал нас по головам, отвел в зал получения багажа и попросил у кого-нибудь русский паспорт с целью что-то купить на него в «дьюти фри».

О чем бы ни шла речь, я, из-за пяти планет, стоящих в солнце в момент рождения, реагирую первой. Так что, протянув паспорт, я нисколько не задумалась, что отличаюсь от господина из Русского культурного центра не только именем, фамилией и цветом волос, но и полом. Это его не смутило, а главное, не смутило и сотрудников индийского «дьюти фри», что называется, «нам татарам одна хрен».

Мы стояли возле багажной ленты, везущей все наши и не наши вещи. Два болтливых индийских молодчика в форме служащих стаскивали чемоданы с ленты и бросали на пол с таким азартом, что каждый из нас начал вспоминать, не упаковал ли он с собой чего-нибудь бьющегося.

Физическое усилие, затраченное на поднимание чемодана и его последующее жестокое швыряние, было раз в десять больше спокойного стаскивания и мирной постановки на пол. Но индийцы просто не знали, куда деть силушку молодецкую, и страшно дисгармонировали с сонным окружением аэропорта.

А все вокруг вяло перемещались возле багажной ленты. Люди вяло сидели на тюках или спали на полу так органично, как это умеют делать только азиаты. По вокзалу буднично прошла усталая озабоченная обезьяна с недоеденным бананом в левой руке. Англоговорящий ребенок свалился, разогнавшись на багажной тележке, и вяло заревел. Англоговорящие мама и папа вяло его заругали.

Время шло, чемоданы не ехали, члены делегации клевали носом, и я почувствовала себя настоящей индианкой не только без багажа, но и без паспорта... вот оно, начало новой жизни! Женщина в аэропорту, не говорящая ни на одном из принятых в Индии языков, без удостоверяющих ее прошлое документов и облегчающих ее настоящее вещей.

Итак, сейчас я говорю спутникам, что выйду в туалет, и скроюсь под покровом ночи в стране своей мечты... потом позвоню сыновьям и Шумиту, что вернусь через месяц, и проживу этот месяц без всех привычных социальных костылей! За это время сыновья становятся самостоятельными, Шумит наконец дописывает роман на английском, который я никогда не прочитаю из-за плохого знания языка, а я – знакомлюсь с самой собой в новых предлагаемых обстоятельствах!

...Впрочем, куда там... паутина моральных долгов, общественно-политических обетов, дружеских обязанностей, семейных оков, издержек социального темперамента и мессианских комплексов прочно удержит меня от месячника по улучшению кармы. Ах, Индия... Ах, эластичные оковы дзен-буддизма, позволяющего этически развиваться, не прибегая к месячникам аскезы и даже просто свободы от назначенного потока жизни. Хороши они или плохи?

Первые шаги на западной территории дзен-буддизм совершил в Европе после Второй мировой вместе с уличной модой, поп-музыкой, избытком доступных автомобилей, дешевых телевизоров и поднимающемся либеральном цунами, вместившем молодежный, женский, национальный и прочий протесты.

Невозможно было оставаться христианами после того, как Гитлер, Франко и Муссолини маркировали себя в качестве христиан, а свою политику в качестве новых крестовых походов. Из Европы дзен хлынул в США, где разбогатевший в результате войны средний класс сидел в пластмассовом мире, забив желудок чудесами прогресса и напрочь опустошив сердце и голову.

Психоделическая революция питалась молодежным протестом, сексуальной революцией, рок-н-роллом и дзен-буддизмом. Дзенские учителя пытались наполнить общество потребления смыслом и этикой в доступной ему на этот момент форме. Наиболее популярного из них, доктора Сузуки, называли отцом фастфуд-религии, что было совершенно несправедливо.

Просто среди совершенно тоталитарных и не реформированных к этому моменту западных духовных культов дзен выглядел непривычно свободно и давал своему адепту непривычную свободу и самостоятельность. В семидесятые годы книги по дзен-буддизму просочились в ротапринтных вариантах в СССР, мне принесли их друзья вместе с запрещенными Мандельштамом и Цветаевой.

У моего прадеда – одного из создателей сионизма в России, Иосифа Айзенштадта – было пять сыновей. Старший, Самуил, создав отдел литературы на восточных языках в библиотеке, которая тогда еще не называлась Ленинской, эмигрировал в Палестину, строить государство Израиль.

Успехи его строительства, от перевода на иврит «Путешествия из Петербурга в Москву» до кандидатства в президенты, тема отдельной книги. И таковая уже вышла и в Израиле, и в Англии. Но я не о нем, а о том, что его дочь, моя двоюродная тетя Пнина, будучи израильской пианисткой, влюбилась в моего дядю – офицера британской разведки Рональда Дедмана, и убежала с ним с собственной свадьбы.

Я уже описывала в других книгах: чтобы жениться на тете, дядя Рональд сделал обрезание и принял еврейство, а также перешел из боевого подразделения британской разведки в образовательное. Это было жесткое условие видного демократа Самуила Айзенштадта, отдающего дочь за колонизатора.

Пнина и Рональд уехали в Лондон, где душа в душу прожили 57 лет до смерти Рональда. Когда-то мой фантастический дядя Рональд тактично и остроумно рассказывал о том, как в молодости «работал разведчиком» в Индии. А когда я в 91-м году приехала в Великобританию и увидела на стенах пятиэтажного дома своего троюродного брата Питера – младшего сына Пнины и Рональда – те же буддистские картинки, что висели у меня в арбатской коммуналке, я поняла, насколько тесен земной шар. В той самой коммуналке, часть которой купил наш общий с Питером прадед у Лики Мизиновой и ее мужа режиссера Санина.

Сделав состояние на буддисткой вегетарианской книге «Натуральная еда» и открытии первой сети магазинов и ресторанов натуральной пищи, Питер занимается сейчас этнической музыкой в Брайтоне. А его старший брат Алан, математик по образованию, уже давно организует фестивали этнической музыки в Шеффилде и даже пытался пригласить на них рок-группу моих сыновей. Одним словом, все события развиваются по спирали, как утверждал в своей космогенной теории великий Шри Ауробиндо, создавая город Ауровилль, как макет счастливого будущего человечества.

...Но вот уже возвращается человек с табличкой «В.В. Путин», с моим паспортом и приобретенными на него в «дьюти фри» бутылками виски; вот уже подъезжает родной чемодан, и я хищно вырываю его из рук профессионального аэропортовского метателя чемоданов; вот уже черный густой воздух всасывает нас в душную утробу города, из которой таращатся фонари и круглые глаза вереницы легковушек «амбассадор»... и романтично-инфантильное желание сбежать иссякает.

«Амбассадор» похож на наш старый «Москвич», больной базедовой болезнью. Когда-то в Индии не было ничего, кроме «амбассадора». Моду на него пережили даже англичане... сегодня амбассадорят в основном небогатые люди и правительственные чиновники. «Амбассадор» занимает номенклатурную нишу нашей «Волги», на которую блистательный Борис Немцов так и не пересадил высшие эшелоны из-за отсутствия кондиционера.

В Индии эшелоны власти ездят на старой отечественной машине с форточками вместо кондиционера, чтобы собственной задницей и собственными легкими ощущать проблемы избравшего их народа. А проблема отсутствия кондиционера в Москве и Дели отличается в среднем градусов на двадцать.

Но как в 1956 году Джавахарлал Неру распорядился, что государственные структуры Индии имеют право закупать для собственных нужд только «амбассадоры», производимые национальной корпорацией «Хиндустан моторс», так никому и не пришло в голову поддерживать иностранный автопром. И лупоглазые машины с фигурками богов на приборной доске до сих пор хозяйничают на дорогах страны.

Наш микроавтобус выехал на шоссе и утонул в толпе грузовиков. Индийский грузовик, которому разрешено въезжать в Дели только глубокой ночью, совершенно неповторим визуально. Интеллект западного и российского водителя грузовика никогда не идет выше пластмассовой игрушки на глушителе и фотки голой бабы в кабине рядом со скромной богородицей.

Индиец относится к своему грузовику как к дому, украшенному фигурками богов; как к слону, покрытому расшитым покрывалом и расписанному узорами из хны; как к священному дереву, завешанному колокольчиками, бубенчиками, кисточками, бахромой, блестками, амулетами, мигающими разноцветными лампочками и еще бог знает чем. И все это раскрашенное, ревущее и чадящее стадо, застревающее в пробках и мелких авариях, управляется такими красавцами, что через секунду перестаешь замечать грохот и духоту.

...За исключением крохотных оазисов развлечений, ночью Дели пуст. Кажется, что в нем живут одни жаворонки. Он пуст не в том смысле, что нет людей, а в том смысле, что нет людей, расхаживающих по улицам. А вот спящих на асфальте в городе больше, чем запыленных пальм. В первые часы от этого дуреешь.

Люди разных возрастов спят на тротуаре и газоне, постелив одеяло и прикрывшись куском ткани. Спят семьи, матери с детьми, молодые люди и ветхие старики. Спят с таким нечеловеческим чувством безопасности, словно они часть живой природы, с которой ничего не может случиться, кроме того, что закапает дождь, налетит ветерок или сядет птичка.

Спят на земле не только профессиональные нищие. Некоторые имеют незамысловатую работу. И идут на нее, после того как, проснувшись поутру, моются из кранов, торчащих на улицах, чистят зубы и завтракают. Индийские бедняки невероятно чистоплотны. Их нищета эстетична и театральна, а не убога и стыдлива. Они не агрессивны, как наши бомжи, на каждом из которых написано угрюмое: «Вы все мне должны!»

В Индии неагрессивны даже бездомные собаки, подтверждающие психоаналитический тезис, что лечить домашнее животное можно через коррекцию психики его хозяина. Несмотря на худобу, индийские бездомные собаки пацифичны и расслабленны.

Местные либералы рассказывали мне, что были государственные программы по борьбе с уличной нищетой, что обитателям улиц давали квартиры, которые они шустро продавали и возвращались на тротуар. Вспоминается российская тема реабилитации бомжа, который не хочет реабилитироваться и замерзает в подвале, не желая дойти до приюта.

В Индии уличная нищета имеет космический масштаб, но осознается самими нищими как многовековая норма. И парадокс состоит в том, что сначала даже при самых работоспособных экономических программах уйма лет пройдет, пока бедняк поймет ценность дома и комфорта... а потом еще сколько лет, когда, разбогатев, он вернется к ощущению счастья от слияния с дыханием мира через абсолютную свободу.

Именно эта нагая свобода дала Киплингу тему романтизированного Маугли, ведь наибольшее число детей волков найдено в Индии. Нищие родители оставляли младенцев в джунглях не на съедение, а на воспитание волкам, представляя их будущее более счастливым и свободным, чем в человечьем сообществе.

Другой вопрос, что Киплинг плохо разбирался в звериных законах и, видя их через призму патриархального человечьего мира, назначил паханом белого волка Акелу. В реальности стаей волков командует самая старшая и сильная волчица, и, будучи благодушной к малышам, она вскормила не только Ромула и Рема.

Мы подъехали к российскому посольству. Охранник вышел, обыскал дно машины приспособлением в стиле лопаты с большим зеркалом на конце и только после этого открыл ворота.

– Чтобы не было приклеенных бомб... везде террористы, – пояснили нам.

Оказалось, что нашему послу Вячеславу Трубникову, бывшему главе Службы внешней разведки, активно угрожали радикальные исламисты, связанные с чеченскими полевыми командирами. Индийцы потом рассказали, что речь шла о пакистанских группировках «Джаише-Мохаммед» и «Лаш-каре-Таиеба».

За забор гостиницы микроавтобус тоже пустили после обыска зеркальной лопатой. В Индии это обычное дело, она стоит в списке стран с высоким уровнем террористической угрозы. На этой ниве активно трудятся религиозные секты, особенно в южных и западных штатах. В Индии даже есть праздник – День борьбы с терроризмом.

– Я не видел терактов, – говорит Шумит. – Когда было восстание маоистов или наксалов, я был слишком маленьким. Я помню, когда была война с Пакистаном за освобождение Бангладеш, во время ночных авиарейдов все отключали свет. Когда мне было пять лет, я сказал отцу: был бы ты маоистом, знал бы, как делать взрывчатку... Мне казалось тогда, что это круто...

Гостиница была так себе. Два красавца за конторкой достали здоровенную амбарную книгу и начали нас медленно и степенно записывать. После этого тщедушный пожилой человек потащил тяжелые чемоданы по номерам. Сотрудник русского центра рявкнул на тщедушного, после чего в номере появились положенные бутылки с водой.

– А что можно здесь оставлять, уходя? – спросила я.

– Только то, что не жалко.

Номер был советско-азиатским. С потолка свисал пропеллер-вентилятор, а из задраенного окна торчал допотопный кондиционер. По отдельности они работать почему-то не умели. При выключении обоих номер через пять минут превращался в духовку; при включении обоих – в площадку перед киношной ветродуйкой. Я выбрала второе.

Санузел выглядел глубоко этнически. Если про унитаз и раковину было понятно все, то пространство душа интриговало. Сам по себе душ лился всего в две дырочки, и выражение лица у него было как у женщины, которую долгие годы никто не хотел.

Зато на разной высоте под душем из стены торчали три порции медных кранов. Под ними темнела деревянная скамеечка, а за ней ютились ведро, кастрюлька и ковшик. Каким образом все это разнообразие использовалось для мытья, остается для меня загадкой по сию пору.

Но это еще не все! При полной герметичности номера во всех направлениях стена в санузле, примыкающем к санузлу соседнего номера, сверху не доходила до потолка примерно на метр. И на двери из санузла в номер не было никакой задвижки! Ну хорошо, моей соседкой была Лена Трофимова, а если бы горячий индийский парень? Ведь уже с аэропорта было понятно, что Индия – страна очень красивых и сексуально озабоченных мужчин.

Я перелила полбутылки виски, купленного по велению Шумита, в металлическую фляжку, взятую по совету сына Павла, и почувствовала себя глубоко защищенной от агрессивной микрофлоры. Прильнула к окну: за ним было что-то странное...

Кусками виднелся сияющий белый дворец с освещенной площадью перед ним. Туда под музыку странным образом, словно танцуя многофигурный танец, все время проходили люди в белых одеждах. И это в совершенно спящем городе. Я предположила, что за окном в густом душном воздухе происходит репетиция мощного шоу... и хорошо бы на него попасть.

С этой мыслью я попробовала заснуть под пропеллером, устроившим в номере такой шквальный ветер, что пришлось бросить на себя сверху одеяла, покрывало с взлетающими воланами, а на него – все имеющиеся полотенца... но не тут-то было! Кто-то торжественно запел мощным поставленным голосом, перекрывая грохот пропеллера.

Я доволоклась до окна – репетиция фестиваля активизировалась, и пение было одной из его составляющих. Положив подушку на голову, попробовала заняться чем-нибудь полезным и задала себе вопрос: «Что в Индии, которой я еще не видела, кажется мне самым необъяснимым?» И немедленно ответила: «Сати!»

Каким образом миролюбивые индийцы, защищающие слонов, обезьян и змей; индийцы, прославляющие богинь-матерей; индийцы, возводящие эстетизм в статус религиозности; индийцы, создавшие «Камасутру»... могли сжечь столько маленьких девочек, столько молодых матерей, столько зрелых дам и мудрых старух?

Сжигание вдовы было сложносочиненной смесью человеческого жертвоприношения и ритуального убийства. Вдову отправляли вдогонку мужу не так, как закапывали жен, наложниц и слуг с фараонами, чтобы не лишать их тамошнего комфорта. Ее отправляли на костер, убедив, что, сгорая, она смоет грехи всего рода и достигнет вечного блаженства.

И это казалось совершенно нормальным в стране, где убийства новорожденных девочек стали бытовым явлением после набегов персов и фанатичных магометан. Арийское равноправие было забыто, и брахманы постарались с большой выгодой для себя закрепить статус женщины как человека второго юридического сорта.

Во время обряда бракосочетания невеста, распростертая у ног жениха, мыла его ноги в тазу и обтирала своими волосами. Потом проделывала то же самое с ногами свекрови. После этого, как российский призывник, произнесший армейскую присягу, она переходила в полное и безропотное подчинение.

Пока супруги жили вместе, у нее были некоторые привилегии, как у продолжательницы рода, несмотря на то, было ей пять лет или пятьдесят. Как только муж умирал, ее ожидали сати или гражданская смерть. Тоже несмотря на то, было ей пять или пятьдесят. При этом если умирала она, мужчина законно вступал в брак.

Если вдова отказывалась восходить на погребальный костер, ей полагалось выбрить голову, сломать все украшения, бросить их в огонь вместе с бритыми волосами; до смерти ходить или во всем белом, если стала вдовой до двадцати, или во всем красном – если после; не посещать храмы, религиозные церемонии и общие праздники; не разговаривать и не есть с кем-то из родственников; спать и работать отдельно от всех, ибо общение с ней оскверняет людей, в течение семи лет после смерти мужа.

Считалось, что вдова, встреченная первой на дороге, приносила такие несчастья, что люди возвращались домой и откладывали дело на следующий день...

Стоило мне заснуть, как в номер забарабанили так, словно в гостинице начался пожар. Перед дверью стояла милая девушка в сари и искренне мне улыбалась. Она принесла свежие газеты и поинтересовалась, не надо ли мне чего. Это в семь-то утра! Через час позвонили с рецепшена, напомнив о завтраке. Еще через час это сделала Лена.

В полуобмороке, потому что, несмотря на вентилятор, воздуха в номере не хватало, проклиная день, когда заочно влюбилась в Индию, я поплелась на завтрак.

Несколько суетливых индийцев в поварской форме возвышались над «шведским» столом: поднос с гомогенной едой непонятной этиологии; наваленные горой бананы; что-то похожее на омлет, но очень измятое; миска с вареньем из загадочной ягоды; двойные куски белого хлеба, выдаваемые в салфетке каждому строго в руки, и что-то типа кофе.

Пожившие алюминиевые лотки, миски и ковшики выглядели примерно как в пионерских лагерях и больницах нашего детства, глаз автоматически искал на них написанный масляной краской номер.

Гостиница называлась «Для молодых христианских женщин». Но кроме пары англичан и горячих индийских парней, в ней обитали только русские литераторы, активно проводящие с утра желудочно-кишечную профилактику виски.

У меня тоже была с собой целебная фляжка, но... основная проблема моей нетусовочности в писательском мире всегда упиралась в мою неалкогольность. Короче, из четырех «молодых женщин ближе к пятидесяти» я оказалась самой нехристианской и самой непьющей.

Двор перед гостиницей утопал в тропической флоре, а в соседнем здании на небольшом подиуме старшие школьницы учились быть моделями под окрики толстой неповоротливой училки в сари.

У забора, отделяющего гостиницу от мира, стоял охранник, а за ним – пожилой человек в чалме. Он начал, зазывно улыбаясь, приглашать меня покататься на сооружении, похожем на трехколесный велосипед для взрослых с карикатурной кабинкой сзади. В меру понимания его английского, я объясняла ему, что за мной сейчас придет большая настоящая машина; а он, в меру понимания моего английского, утверждал, что большая настоящая машина – это полная ерунда по сравнению с его драндулетом.

Приехала «большая настоящая машина», русские литераторы забрались в нее, объяснили мне, что человек в чалме называется велорикша, что приличные люди здесь не ходят пешком, а катаются на таких штуках. Мы выехали в город, и сразу стало ясно, что Индия – это не другая страна, а другая планета по параметрам интенсивности жизни, движения и полному отсутствию его правил.

После индийских городов беспредел на московских дорогах кажется институтом благородных девиц. Людей здесь не много, а сверхмного. Гендерное соотношение на улице в будний день: одна женщина на десять мужчин. Сто процентов взрослых женщин ходят в национальной одежде, европейские радости позволяют себе только девушки до брака.

Но уж они наряжены, зататуированы, накрашены и увешаны на всю последующую жизнь вперед. Дороги населяют автобусы, автомобили, повозки, мотоциклы, мото– и велорикши, коровы, верблюды, быки, собаки, велосипеды... раньше были еще и обезьяны. Потом они всех достали, и их бережно выселили за пределы Дели.

Весь этот набор передвигается, извергает дым, крик, грохот, шип, гудки и музыку. Отойдя от культурного шока, начинаешь видеть отдельные лица и дома. Поскольку мы ехали по Нью-Дели, то это были не дома, а дворцы. А Дели и Нью-Дели – это совсем разные города.

Нью-Дели – современный мегаполис, застроенный банками, отелями, офисами корпораций, торговыми центрами. Это быстрорастущий город, населения в нем побольше, чем в Москве, и пересчитать его еще труднее, чем в Москве, но половину точно так же составляют необтесавшиеся вчерашние жители глубинки.

Рикша – это велосипед или мопед, на который, как домик на улитку, надета сложносочиненная кабинка. Кабинка рассчитана на двоих, но в нее набивается неисчислимое количество индийцев, тюков, а иногда и домашних животных...

Солидность, прочность и эстетичность устройства зависят от финансового положения и эстетических вкусов водителя. Как правило, эта штука передается по наследству, и водителем может быть подросток. Индийцы начисто лишены чувства опасности на дорогах, и рикши ездят настолько же безумно, насколько безумно ездят их более прочные коллеги: автобусы, автомобили, трактора, грузовики...

Если у рикши возникает языковой барьер с пассажиром, он, притормаживая, хватает первого попавшегося пешехода, и если тот говорит по-английски, то заставляет его переводить до полной ясности. Пешеход при этом и не думает обижаться... А толпящиеся сзади участники дорожного движения терпеливо ждут.

Спят велорикши, как днем, так и ночью, не вставая со своих тарантасов, а откинувшись назад и забросив ноги на руль. В Калькутте сохранились традиционные рикши, которые сами впрягаются в тележку, бойко семеня, везут человека, при этом жуют бетель и громко обсуждают с коллегами последние сплетни.

– Напрасно столицу перенесли из Калькутты в Дели. По сравнению с Калькуттой Дели – это деревня. Убогий современный город, набитый малокультурными людьми, – морщится Шумит.

– Напоминает снобизм питерских по отношению к Москве! – отвечаю я.

Строить Нью-Дели британцы начали в 1911 году, понимая, что не могут справиться с освободительным движением в Бенгалии. Закладывать первый камень приехал король – Георг V. В честь него центральный проспект был назван «королевским». После изгнания британцев его переименовали в проспект Государства. Он идет к Виджай Чоук – Площади Победы, откуда виден Президентский дворец.

Кстати, Виджай – имя отца Шумита. По-нашему, Виктор – победитель. Имя моего первого свекра – наполовину украинца, наполовину грека – Владилен; номенклатурные родители фанатели от прихода большевиков. Имя моего второго свекра: наполовину украинца, наполовину немца – Тумай; дворяне-родители фанатели от Киплинга. Имя отца Шумита, бенгальца с португальской кровью, Виджай.

Похоже, что, будучи Марией Ивановной, я никак не могу рассчитывать на свекров с привычными именами – видимо, карма такая...

* * *

Русский культурный центр купался в буйном тропическом саду. Там что-то копал, стриг, утрамбовывал, ровнял, поливал и мыл батальон старательных индийцев. В Индии вообще создается впечатление всеобщей занятости. Прямо на улицах все что-то плетут, колотят, мешают, строгают, нанизывают, укладывают, расстилают, варят и лепят...

В здании царила советско-посольская стилистика, висело много Рериха, было просторно, прохладно и торжественно. Ранжана появилась, сверкая сногсшибательным сари, и познакомила нас с русскоговорящими профессорами и профессоршами.

Первые были в костюмах, вторые – в сари, но все подряд красавицы. Толпа журналистов, преподавателей, аспирантов и студентов окружила в холле столы для чаепития с вполне космополитичным угощением. В отличие от подобных западных конференций атмосфера казалась совершенно домашней, а улыбки настоящими.

Потом народ долго и тоже по-домашнему уговаривали зайти в зал, потом часа два ждали «больших людей». Наконец президиум наполнился пожилыми, иногда экзотически одетыми дяденьками, а красавицы профессорши, готовившие всю конференцию, стоя волновались в кулисах, как прислуга, подающая на стол. Через пару часов кому-то пришло в голову предложить им стулья. Это ужасно резало глаз после западных конференций.

Мероприятие, на которое мы приехали, организовывали Индийская ассоциация преподавателей русского языка, Российский культурный центр и наше посольство. Оно называлось «Россия на перепутье: язык, литература, культура и общество в XXI веке», то есть болтай про что хочешь. Самым уместным членом делегации был Игорь Чубайс, поскольку являлся директором центра по изучению России РУДН. Остальные попали сюда исключительно по капризу небесного диспетчера.

Наиболее пафосный дяденька в президиуме оказался министром развития людских ресурсов правительства Индии. Учитывая, что людской ресурс в Индии умирает в космических масштабах, но рождается в еще более космических, министр был человек занятой, но почему-то нашел время встретиться с людским ресурсом, озабоченным Россией. Остальные дяденьки оказались критиками, литературоведами, профессорами и писателями, так или иначе связанными с всеиндийским проектом по изучению русского, затеянным тетей Шумита Калпаной Датта.

– Шумит, а чем занимается Министерство людских ресурсов? – спрашиваю я.

– В России много природных ресурсов, потому есть Министерство природных ресурсов. В Индии очень много людей, так что существование Министерства людских ресурсов по этой логике оправданно. Россия строит экономику на нефти и газе, Индия – на людских мозгах и руках, – говорит Шумит. – Нефть и газ могут кончиться или смениться новым, более эффективным топливом, людской ресурс не обесценится никогда. Так что мы сделали более логичную ставку...

Наш импозантный посол-генерал Трубников, тот самый, за которым охотились террористы, зачитал приветственное послание от Людмилы Путиной. И зал зашептался (на двадцати двух официальных индийских языках и двухстах материнских, зарегистрированных переписью населения) о том, как она недавно приезжала, шесть часов ходила по местному рынку Яшка и купила мужу кожаный пиджак.

А министр развития людских ресурсов сложносочиненно развил мысль, что не только Россия и Индия, но все страны планеты перед выбором – национальная идентичность и суверенитет либо ассимиляция в многополярном мире. То есть на перекрестке находится не только Россия, но и весь мир!

Мы с Игорем Чубайсом ехидно переглянулись, уж нам было что про это сказать.

Однако не весь президиум оказался таким же продвинутым, как министр людских ресурсов, и следующий выступающий стал настаивать, что в нынешнем веке в России будет преодолено влияние постмодернизма и произойдет возвращение к истокам великой культуры, отразившейся в языке, литературе, искусстве и особом общественном укладе России.

В переводе на русский язык это означало: вы нам понятны в категории «ложки-матрешки», и, уж пожалуйста, нас не расстраивайте. И это выглядело бы обидно, если мысль сразу не цеплялась за то, что нам тоже понятней приехать в страну йогов и факиров, а не в державу, основным предметом экспорта которой являются компьютерные программы.

Это была первая индийско-русская конференция такого уровня за долгие годы, и, как первая пьеса, первый фильм и первая любовь, она, нервничая, пыталась вместить в себя весь мир.

Почетные гости в президиуме в рамках непонятного нам ритуала красиво зажгли свечи на сцене, опоясанной оранжевыми гирляндами цветов, приземленно именуемых в России ноготками. И начались изнурительно длинные протокольно-пафосные речи про то и про се... да еще и на английском, который я плохо знаю, а в индийском произношении знаю еще хуже.

На подобных мероприятиях я начинаю остро чувствовать, что жизнь проходит стороной, и пытаюсь это исправить. Не то что я не могу сидеть на конференциях и совещаниях или проводить их. Просто как «женщина-комбайн» (имеется в виду кухонный многооперационный комбайн) я привыкла их активнейшим образом рационализовывать, сокращая в них числители и знаменатели до реального смысла.

Телефон в зале не работал в принципе, так что в счастье поэсэмэсить с друзьями мне было отказано. Он, собственно, и в гостинице работал перебежками, не давая уловить причинно-следственной связи этих перебежек.

Местные утешали словами, что все русские телефоны в Индии делают что хотят от высокой влажности. В редкие минуты просветления мобильный готов был сотрудничать, но почему-то без цифры восемь и клавиши отключения.

Отключение я научилась дублировать более сложным способом. А цифра «восемь» напрягла меня, как нумерологически ориентированного человека, – восьмерка в коде рождения означает ангела-хранителя. Хорошенькое дело, остаться в Индии сразу и без ангела-хранителя, и без возможности позвонить по российскому федеральному номеру! Да еще буквы «ч, ш, ъ, ы», изъятые из употребления погибшей клавиши восьмерки, придавали моим эсэмэскам странный акцент: «В Дели невиносимо дусно, скусно, но сикарно!»

Короче, процедуры открытия конференции я бы не пережила, если бы не прикольный немолодой сосед в непротокольной бейсболке. На хорошем русском он шептал мне все три часа про то, как был в России, учился в МГУ, жил в высотке, ходил на демонстрации в 91-м и считает, что российская демократия дело и его рук. А вот теперь он бросил работу профессора в университете, понял, что для Индии сейчас важно другое, и возглавил структуру, защищающую права фермеров.

Увы, все мои попытки шепотом понять проблемы индийских фермеров успехом не увенчались, поскольку не имели ни малейших аналогов с проблемами российских фермеров. Из убежденного шепота собеседника я поняла только то, что, поскольку до 1948 года Индия состояла из 945 мелких и крупных феодальных княжеств, то каждое из них совершенно по-своему осваивало сельскохозяйственную тему. Поняла, что безграмотность тормозит развитие области больше, чем засухи. Что половину населения невозможно убедить, что навозом не топят печки, а удобряют землю. Что люди бедны и в основном никогда не выезжали из своих деревень. Что они беспрестанно рожают, не думая о том, смогут ли прокормить. И когда государственные агитаторы ездят по деревням в коляске велорикши и в громкоговоритель уговаривают их остановить рождаемость, закидывают просветителей камнями.

Что Индия самая густонаселенная страна мира, но если в городе люди как-то утапливаются в вертикальной геометрии домов, деревня горизонтальна. Дома строятся в центре распаханных земель, и строить их дальше некуда. Люди уезжают из деревни в города не из-за дефицита работы, а из-за дефицита жизненного пространства!

В этот момент погасло электричество. И возник страшный языковой барьер – русские занервничали и взвились с вопросами. На индийцев, включая министра, это не произвело особого впечатления. В президиуме зажгли свечи и, повысив голос – микрофоны ведь тоже умерли, – продолжили мероприятие, буднично успокаивая русских: «Да не волнуйтесь, сейчас генератор заработает...»

Когда «генератор заработал» и электричество вернулось, русские начали засыпать шуточками Игоря Чубайса. И тут уже индийцы стали пожимать плечами: понять, каким образом проблема электричества связана с человеком по фамилии Чубайс, не смог даже индиец, ходивший на демонстрации в 91-м.

Правда, к отключениям электричества мы привыкли за первые же два дня, а они до конца нашей поездки так и не смогли понять ни одной шуточки про Чубайса. Но мы так и не выучились ходить с фонариком или свечкой в кармане, как это делают многие местные жители.

В Индии с электричеством вообще странные отношения. Бедные дома и лачуги почему-то обмотаны проводами как паутиной. Мне объяснили, что это сложносочиненные способы воровства электричества, достигшие в стране высочайшего технического совершенства.

Из любого шалаша, палатки, шатра, картонной коробки в статусе жилья обязательно торчит провод, идущий к линиям электропередачи. Это означает, что там, внутри, на одеяле, циновке или земле, сидит семья и смотрит телевизор. А для «телесмотрения» на рынках посреди улицы стоит черно-белый телик жуткого качества из моего детства, и из него журчит душераздирающая индийская фильма...

Открытие закончилось тем, что красавицы профессорши подарили господам из президиума букеты роз, и толпа отправилась обедать на этаж ниже. В длинной очереди к столам с яствами строго соблюдалась табель о рангах: сначала подходили гости, потом преподаватели и только за ними студенты.

Из фуршетных железных ящиков с подогревом благоухали рис, мясо в соусе, жареная курица, тушеные овощи, тефтели из гороха, салаты, обжаренный сыр типа сулугуни, фрукты, лепешки и местный десерт из творожных шариков. И надо сказать, что все это, казавшееся безумно экзотическим и острым в московских ресторанах, вписывалось в индийскую жару, ровно как салат оливье в русский Новый год.

Индийцы в основном ели руками с огромных тарелок, что выглядело совершенно адекватно и эстетично. Все наши попытки подражать им заканчивались плачевно. Увы, для того чтобы есть руками и оставаться элегантным и чистым, надо делать это много поколений подряд.

После обеда в президиум загнали Игоря Чубайса, Юрия Полякова, Светлану Василенко и меня. Надо было отработать окололитературный конферанс. Безбрежная тема конференции позволяла нести любую пургу, но меня предупредили, что моя пурга должна касаться прав женщин.

Выйдя на трибуну первым, Юрий Поляков доверительно сообщил, что «Литературную газету» создал Пушкин, а теперь редактирует он. Поскольку промежуточные звенья были пропущены, то студенты и журналисты в зале почтительно записали в блокноты «Пушкин—Поляков».

Потом Юрий разделил всю нынешнюю российскую литературу на «бездуховных», которые издаются огромными тиражами, ездят на западные фестивали и не слезают с экрана телевизора; и «духовных», которые мало издаются, сидят дома и пропагандируются «Литературной газетой».

И несмотря на то что аудитория не особо отличала первых от вторых, а также третьих и четвертых, начал жаловаться и взывать к справедливости. Поскольку из всего набора перечисленных персонажей аудитория слышала только фамилию Пушкина, она участливо кивала.

Я выступала за ним, ну и никак не могла не ответить, поскольку по формальным признакам относилась к «бездуховным»: тиражи у меня были огромными, с экрана телевизора не слезала, правда, на западные фестивали особенно не ездила, но зато в «Литературной газете» не видела ни одной строчки о своих книгах.

Я коротко защитила честь «бездуховных» тем, что читатель хочет их, а не тех, кто в списке «Литературной газеты», и голосует за это кошельком. Но, поскольку наш междусобойчик был понятен только русской делегации, быстро перешла на гендерные проблемы, начав с того, что президиум во время открытия конференции выглядел как в Арабских Эмиратах.

Народ оживился, индийская интеллигенция всегда, с одной стороны, обижается, когда ее называют отсталой и мракобесной; с другой – страшно гордится своими традиционными ценностями, которые и являются инструментами отсталости и мракобесия. И я совершенно не понимаю, как она победит это противоречие.

Они кивали, когда я говорила об индийских абортах, если УЗИ показывало девочку; они соглашались, когда я напоминала, что девять десятых индийских браков происходит по воле родителей; они признавали, что женщины не могут делать карьеру так же легко, как мужчины... но при этом истово хвастались любовью к традиции. Ну, примерно как русские бабы утешаются поговоркой «Бьет – значит, любит».

После меня выступала писатель-чиновник Светлана Василенко. Она предложила более сложную дифференциацию литературного цеха, чем Юрий Поляков, – поделила не на две, а на четыре категории. Каждая категория имела научное название и иллюстрировалась парой фамилий. Из всех восьми фамилий лично мне была знакома фамилия только самой талантливой Светланы, запихнутая в четвертую категорию.

Однако финал выступления разбудил всю русскую делегацию. Светлана сообщила, что все в современной русской литературе писали незнамо что – как господин Журден, не подозревающий, что говорит прозой, – а потом пришел критик Курицын и придумал понятие «постмодернизм». Мы с Игорем Чубайсом опять вздрогнули и переглянулись.

Я, конечно, никак не могла требовать, чтобы председательница одного из шести российских союзов писателей отличала Жана-Франсуа Лиотара от Арнольда Тойнби и даже Бодрияра от Делеза. Я вообще не ожидала, что при всей своей культурологической незатейливости Светлана знает слово «постмодернизм». Но раз уж знает, то было непонятно, почему она презентовала своего приятеля только как открывателя постмодернизма, в данном контексте ему вполне можно было бы добавить и закон всемирного тяготения и теорию относительности.

А главное, Света не поняла, какой лепестковой бомбой постмодернизм оказался в ее спиче. Ведь если для нас постмодернизм означал современное состояние сознания западного общества на пепелище традиционных ценностей и ироническом поиске новых, то размахивание им на здешней интеллектуальной площадке было провокацией.

Для индийского возрождения все цивилизационное бессознательно означало британское-колонизаторское. Индийский мир проходил колонизации, войны, голод, унижения, но не разъедался изнутри ни социализмом, ни атеизмом, ни сексуальной революцией, ни мононациональным подходом, ни экспансией мигрантов... в каком-то смысле он пришел в третье тысячелетие огромным, доверчивым, консервативным, мудрым и неиспорченным ребенком, видящим перед собой черно-белый телевизор с правильным кино.

Я отчетливо понимала это, пожив с Шумитом.

– Мы думаем рисунками и образами. Учения Рамакришны – это сплошные метафоры и притчи. Попробуй нарисовать контур сложного объекта, не отрывая карандаша от бумаги и не имея возможности повторного обведения, и ты отчетливо увидишь трудности, – говорит Шумит. – Индусы потому и работают с более простыми и менее противоречивыми моделями мира, чем остальные. Никто никого никуда не торопит: постижение истины должно прийти по мере понимания, а изменение – без ломки. Все в Индии происходит линейно, хотя и неторопливо, – индийский слон медленно, но верно протаптывает тропу. А если тебя не устраивает что-то сегодня, значит, ты рано пришел. Приходи завтра...

Так что, махнув рукой на предстоящие тупиковые баталии вокруг постмодернизма, я подумала, что они интересуют меня в Индии в последнюю очередь, и стала строить план побега с конференции.

Объявили перерыв, и мы с Леной Трофимовой выпросили у Ранжаны машину с водителем – пожилым красавцем в чалме и студентом-гидом – очаровательным маленьким непальцем. Промахнув мимо дворцов местной элиты, поехали к Президентскому дворцу Раштрапати Бхаван.

Англичане построили его в парке для вице-короля Индии в глубоко колониальной идее «туземец не дремлет и может напасть каждую секунду». Дворец стоит на холме Райсин, окружен парком и чугунным забором в стилистике английских решеток. Никто, кроме обезьян, не может попасть туда без долгой военной осады.

Пространство вокруг пустынно и вылизано, как возле картонного театрального макета, вывезенного из другой страны на время спектакля. Глядя на официальную резиденцию президента, трудно поверить, что рядом на соседней крупной городской улице мужчины писают, повернувшись спиной к дороге, в каменные «писсуары» без задней стены, а еще чаще рядом с ними. Куда писают женщины, мы так и не поняли. Но поскольку в Индии женщине запрещено почти все, то логично предположить, что писать ей тоже запрещено.

Президент в Индии – символ страны. Нынешний «символ страны» Абдул Калам – мусульманин, холостяк, отец индийского ракетостроения и ракетозапускания, лауреат всех высших государственных наград, ходит в спортивной одежде и шлепанцах, в 71 год носит прическу в стилистике группы «Битлз», знает наизусть тексты Корана и Бхагавад-Гиты, на протокольные мероприятия ходит в смеси индийского пиджака и толстовки. С Путиным разговаривает загадками, как сказочная восточная принцесса с женихами.

– Знаете, Владимир, кто такой наш большой друг?

– ????????????

– Наш большой друг – это тот, кто помогает нам в беде! Это Россия!

Кстати, его соперницей на выборах на пост президента была 87-летняя Лакшми Сегал. До провозглашения независимости Индии она командовала женским батальоном, сражавшимся против колониальных войск. После образования индийского государства руководила крупными благотворительными проектами и строила больницы. Интересно, появились бы в Индии городские женские туалеты с ее победой или нет?

Нынешний президент прекрасен, у него одна проблема: изящная надпись в конституции, что он «действует по совету премьер-министра»... То есть сидит для красоты.

Неподалеку от дворца здание парламента, похожее на наш Дворец спорта в Лужниках.

– Шумит, а правда, что по индийскому парламенту до сих пор бегают обезьяны?

– Правда. Отнимают у парламентариев документы, рвут их. Вырывают из рук мобильные телефоны, ручки, и все остальное... – отвечает Шумит. – У нас очень сильны консервативные партии, и когда проходит заседание про беспредел обезьян, они лоббируют их права. Недавно эту проблему чуть-чуть решили, но решили по-индийски. Вместо того чтобы сделать решетки от них, наняли ловцов обезьян и лемура-добровольца. Они усмиряют обезьян во время заседаний...

– То есть типичная картина заседания индийского парламента – это бегающие с бумагами обезьяны и бегающие за ними парламентарии?

– Ну, бывает и так... зато дерутся в нашем парламенте реже, чем в вашем! И курить там теперь запретили...

В индийском парламенте многие заседают в ярких сари, расшитых рубашках, чалмах, а то и босиком. Радикальные деятели даже увешивают себя гирляндами из цветов.

Хочу рассказать об одном парламентарии. Точнее, об одной – о Фулан Деви. Она родилась в низшей касте и была в одиннадцать лет выдана замуж. Не выдержав тяжелой работы и побоев, сбежала от мужа, после чего родня отказалась от нее, и девочку выгнали из деревни.

Оказавшись в лесу, Фулан попала в бандитскую группировку и, став старше, возглавила ее. Под ее руководством банда начала робингудствовать: отнимать у богатых – раздавать бедным. Соседняя банда убила возлюбленного Фулан, ее же изнасиловали и сделали сексуальной рабыней.

Она бежала, возглавила новую банду и в 1981 году, в День святого Валентина, напала на деревню и уничтожила всю банду обидчиков. Группировку Фулан искало несколько тысяч полицейских и несколько вертолетов, но местная беднота помогла им уйти от преследования. Фулан стала легендой, а через два года неожиданно сдалась властям, ей дали одиннадцать лет тюрьмы вместо виселицы, поскольку боялись народных волнений.

Выйдя на свободу, Фулан занялась политикой, ориентированной на самые незащищенные слои, и стала активной деятельницей Партии индийской бедноты. На основе ее биографии был снят художественный фильм «Королева бандитов». Он стал культовым, Фулан мгновенно выиграла выборы в парламент и начала успешно защищать права бедных.

В тридцать восемь лет Фулан в упор расстреляли около ее делийской резиденции. Десятки тысяч людей вышли на улицы, вспыхнули массовые беспорядки, манифестанты перекрывали автомобильные и железнодорожные магистрали, забрасывали камнями учреждения. Увы, убийц члена парламента Фулан Деви не нашли... Или не захотели искать.

Недалеко от парламента мемориальная арка «Ворота Индии», местный вариант Триумфальной арки. Сорокаметровый супервеличественный памятник в форме ворот в память об индийских солдатах, погибших во время Первой мировой войны. Вся его поверхность облицована плитками с именами солдат. На пустующем постаменте рядом прежде стояла статуя английского короля, с момента обретения Индией независимости короля сбросили, а кого поставить вместо него, не придумали до сих пор.

Пафос мемориала резко снизила толпа торговцев и попрошаек. Девочка лет шести начала передвигаться перед нами с помощью сальто, а толпа ее малолетних коллег, приплясывая и вопя, двинулась следом.

Нас уже предупредили, что если даешь хоть одному, то на тебя налетает стая, и мы сделали непроницаемые физиономии. Тем более что с другой стороны налетела толпа торговцев, обвешанная всякой фигней. Надувная фигня парила над ними нимбом, висячая привязывалась к поясу, а в руках было что-то местное сувенирное, квакающее, крякающее и беспардонно засовываемое прямо в наши физиономии.

Надо еще добавить, что индийский торговец орет название своего товара, пока ты не сел в машину, так истошно и так постоянно, что в тебе борются два чувства: прибить его на месте или купить. Короче, «Ворота Индии» вспоминаются как кувыркающаяся в клубах пыли маленькая девочка под аккомпанемент торговцев, готовых броситься на тебя с услугами при первой твоей слабине.

После знакомства с мемориалом, опираясь на утверждение Шумита о продвинутости индийской финансовой системы, я попробовала снять с карточки деньги. Однако на слово «банкомат» все пожимали плечами и слали нас в самый крутой делийский отель, объясняя, что там есть все. Как было написано на стене в арбатской коммуналке в моей индофильской молодости: «Чего нет в „Махабхарате“, того нет нигде!»

Отель был великолепен и многозвезден. Офис банка обмена валюты, отделанный витиеватым красным деревом, дышал дорогим кондиционером и шелестел гербовыми бумагами. Накрахмаленный молодой человек с вымазанными до мозга гелем волосами сказал, что как только он заполнит какие-то важные бумаги, банкомат появится.

Кстати, может быть, это был не гель, а кокосовое масло, которым индийцы мажут волосы для качества и количества. Мне стало ужасно интересно, откуда появится аппарат банкомата, если в данную секунду уже не висит на стене. Но мало ли какие в Индии секреты, страна же волшебная...

Молодой человек закончил с бумагами и предложил отдать ему карточку. Поскольку со своим плохим английским я плохо понимала его плохой английский, то излагала текст Лене, она – непальскому студенту, непальский студент – молодому человеку. Обратно все двигалось по той же схеме.

Я еще мялась отдавать карточку незнамо куда, а молодой служитель банка уже положил передо мной лист бумаги, на котором я должна была написать пароль и искомую сумму в долларах. Банкомат находился у него где-то под прилавком, и он искренне предлагал пошуровать на моем счете. Я, конечно, понимала, что сверху его честность контролирует куча индийских богов, но все-таки...

Надо сказать, что он страшно удивился, поняв, что я не дам карточку, и пояснил, что это совершенно простая и проверенная операция. Я тоже знала, что она простая и проверенная, поскольку у кучи моих друзей после таких операций карточки оказывались пустыми или полупустыми.

Поскольку в Москве не так просто поменять доллары на рупии, я рассчитывала на карточку и деньги, которые мне не успели вернуть за билет. В бумажнике у меня лежали только рубли, я показала их молодому человеку. Но он, только что предлагавший мне операцию с карточкой под прилавком, сморщил свое хорошенькое личико так, словно я предлагала съесть дохлую лягушку.

Обиженная неуважением к родной валюте, я попыталась восстановить честь российского рубля предложением: «Засунь себе в ... свои рупии!» Но Лена благочестиво отказалась переводить это непальскому студенту, а у меня не было рупий, чтобы изобразить предложение жестами.

Когда мы выходили из банка, молодая индийская пара в музейных (на наш взгляд) одеяниях у соседнего окна изумленно разглядывала нас как дикарей.

Дальнейший маршрут лежал на Яшку: тот самый рынок, на котором Людмилой Путиной был куплен кожаный пиджак мужу. Яшка оказалась крытым рынком из цементных кубиков, какие так любят индийцы. В каждом кубике жил свой магазинчик. Кожаные ряды напоминали сразу все страны мира, и мы рванули в ювелирные ряды.

Нигде в мире нет такой дешевой добычи драгоценных камней открытым способом, как в Индии. Еще пять лет тому назад украшения составляли основной предмет индийского экспорта, и, завалив бусами и браслетами мир до последнего пешеходного перехода, индийцы перешли на компьютерные программы.

Проходя через книжный магазин с парой русских надписей, я успела поменять у продавцов с пиратской внешностью рубли на рупии по пиратскому курсу. Правда, тут же возникла опознавшая меня русская тетенька, которая была готова растерзать обменщиков. Следующая такая же тетенька отвела нас в правильный магазинчик.

Десятки скучающих лавочников при нашем появлении начали орать и зазывать в свои чертоги так, словно от нас целиком зависела их жизнь. Мы даже прошлись по некоторым, но в основном везде лежали тонны среднеарифметических бусиков и представляли собой скорее эстетическое пространство, чем торговое.

В правильном магазинчике я нашла невероятные бусы из аметиста. В годы изучения всяких околоиндийских штук я ходила на лекции по литотерапии и с тех пор помню, что аметист разглаживает морщины, сводит веснушки и помогает видеть счастливые сны. Кроме того, изменяет цвет перед бурей и сильным ветром. Аметист защищает не только от змей, но и от людей змеиного типа. Как талисман он активизируется по субботам, а как амулет – по средам. Главное, не перепутать...

Аметистовые бусы в магазинчике были, как полагается, с искусными серебряными шариками между камней. Я потратила некоторое количество времени на торг, от которого мы с индийцем получили колоссальное удовольствие, а я еще и скидку вполовину.

Потом началось выбивание из хозяина магазинчика сертификата, Лена благочестиво запела про то, как же я не верю столь достойному джентльмену, но... довольно трудно воспринимать в качестве джентльмена человека, который полчаса верещал над тобой на самых высоких тонах, чуть ли не в ноздри засовывая тебе горы ювелирных цацек.

В результате сертификат был выдан в жанре листа бумаги А-4 с кудрявыми индийскими текстами и подписью джентльмена в форме разгулявшегося дракона. Был ли этот А-4 сертификатом на самом деле, осталось для меня загадкой. Когда сертификат перекочевал ко мне, оказалось, что поменянных на другом конце Яшки рупий не хватает, ведь мы торговались в долларах. Хозяин магазинчика чуть не заплакал от обиды... я без всякой надежды показала карточку.

– Е...! – заорал он, и сделка произошла.

Почему цивилизованных банкоматов нет в самых навороченных отелях и при этом карточкой можно расплатиться в рыночном киоске, я так и не поняла.

После оплаты хозяин зауважал меня за дорогую покупку и вывернул передо мной менее попсовый товар. От бриллиантов я отмахнулась сразу. Во-первых, считаю их униформой для закомплексованных женщин; во-вторых, из литотерапии точно знаю, что их нельзя покупать себе самой, только получать в наследство или в подарок; в-третьих, индийские бриллианты могут таить в себе любой индийский сценарий.

Например, знаменитый бриллиант «Черный Орлов», или «Глаз Брахмы», весом 195 каратов был выковырян монахом из глаза статуи бога Брахмы в храме Хинду на юге Индии и прилежно мстил своим очередным владельцам.

Сначала погиб сам монах, затем покончила с собой принцесса Надя Вьегин-Орлова, за ней тем же способом ушла принцесса Леонила Галистин-Барятинская, следующим выпрыгнул из окна алмазный дилер Дж.У. Парис. Кончилось тем, что алмаз распилили на три части, и бог знает какие радости несет с собой каждая из них.

Убрав бриллианты, хозяин сообщил, что у него есть также лазурит, индийский звездный рубин, звездный сапфир, лунный камень; и выдвинул передо мной ящик с золотом. Я к золоту равнодушна, моя тема – серебро. Но я не могу не знать, что такое золото для Индии, припоминая газетные новости типа: «Цены на золото в Лондоне в среду могут вырасти на фоне роста спроса на металл со стороны ювелиров, которые готовятся к сезону свадеб в Индии».

Варлам Шаламов описывал, как истощенным сиротой пришел в церковь, священник снял с него крест, разрубил топором пополам и велел продать, понимая, что мальчик сам никогда не решится на это. Не знаю, возможно ли такое в Индии, в Индии отношение к золоту полурелигиозное.

– У нас в семье золота мало, мы интеллигенция, но вообще золото в Индии покупают в качестве украшения и накопления, – говорит Шумит. – Наш великий режиссер Сатьяджит Рей, когда не хватало денег на первый фильм, сдавал золото жены в ломбард, чтобы профинансировать съемки.

– Сколько же у нее было золота в приданом? – удивляюсь я.

– Не знаю, сколько у нее было золота, но фильм снимался с большими перерывами. Актеров он всегда находил на улице, а потом они становились звездами. А когда золото кончилось, его спас наш главный министр штата. Поскольку фильм назывался «Песня дороги», то министр выделил средства, предназначенные для дорожного строительства.

– Теперь понятно, почему с дорогами в Индии такая беда...

– Мама подруги моей сестры очень хотела выдать замуж за меня одну из дочерей. И в качестве невестинского пиара рассказала моей маме, что у каждой из дочерей будет по 3—4 килограмма золота приданого, – говорит Шумит. – Я там был один раз на дне рождения. Вышла бабушка потенциальной невесты – красивая старуха лет восьмидесяти, вся в увесистых золотых украшениях старого формата, и стала рассказывать байки о своей молодости, о том, как женщины в украшениях боялись разбойников на дорогах.

– Шумит, а что будет с Индией, когда доберутся до Оливинового пояса? – спрашиваю я.

Оливиновый пояс – это одна из прослоек Земли. Местами, например, в районе Тихого океана, он подходит близко к поверхности. В Оливиновом поясе слой шлака и лавы, слой, близкий по составу к падающим метеоритам, и, наконец, слой из золота, платины, свинца и ртути. Экскаватором греби!

– Тогда индийцы будут делать из золота дома...

В этом смысле новые русские уже практически добрались до Оливинового пояса. Моя подруга, лучший педагог фламенко в России, Лена Эрнандес, как-то пошутила на занятиях своего вип-курса фламенко, что скоро поедет на гастроли в нефтяной регион и после этого купит себе золотой унитаз с норковым сиденьем.

В ответ одна из вип-клиенток озабоченно стала объяснять, что это страшно непрактично. Что, конечно, позолоченные унитазы – это фуфло. Что, безусловно, золотой унитаз с золотым бачком долго делать на заказ, сложно перевозить в инкассаторской машине. Что в целом удобно, что он сразу и унитаз, и биде, и вентилятор... но все-таки непрактично. И в обслуживании сложно.

Так что тема индийских качелей из серебра за полмиллиона долларов стала выглядеть на фоне золотого унитаза по-сиротски.

– Мой дед по отцу состоял на госслужбе при англичанах, но когда арестовали тетю Калпану, его уволили с работы как отца террористки. Хотя семья была богатая, однажды ему пришлось идти в ломбард с золотыми украшениями. По дороге его обокрали. Как выкрутился, история молчит. Он был человеком с удивительной выдержкой.

– Как украли? Обезьяну подослали?

– Обезьяна – это нынешняя технология. Тогда люди крали сами. Кстати, когда недавно в стране была налоговая амнистия, когда всем за 25 процентов предложили вывести из тени все тайное, один индиец заявил о сорока пяти тоннах серебра...

Короче, мы с Леной еле-еле выбрались из ювелирных джунглей Яшки... И поехали в Старый Дели, полный средневековой экзотики. Храмы и дворцы выглядели парадно, хотя и не были особенно заласканы реставраторами. А вот перемешанные между собой на узких старых улицах жилища, мастерские, закусочные, лавки, склады, кабинетики врачей, астрологов, ювелиров и адвокатов и еще бог знает что были ободраны, линялы, подперты, черны от копоти и влажности, полуразрушены, заплатаны и обмотаны проводами как изнанка адской вышивки или как непроходимые джунгли...

В Старом Дели есть дома без стекол, с одними решетками от обезьян. С потолка при этом свисают вентиляторы для распугивания мух и комаров, а люди спят, накрывшись сетками.

Старый Дели похож на мистическую коммуналку на миллионы людей, которые совершенно органично живут друг с другом без всякой дистанции. Места здесь так мало, что небогатые индийцы живут в плену всеобщей тактильности, давки, очереди; и трамбовка в общественный транспорт не является для них проблемой. Более того, они все время обнимаются и касаются друг друга при общении, если являются лицами одного пола.

В Старом Дели везде равномерно много народа. Но если в России при таком будничном скоплении над улицей висит аура агрессии, в Европе – аура холода и дискомфорта от крохотности дистанции, то здесь иначе. Здесь толпа утопает во взаимной доброжелательности, улыбках, шутках и автоматических комплиментах. Люди кайфуют от того, что их так много и что если случится проблема, то все будут решать ее вместе.

Это броуновское движение тел и душ в первые секунды ошарашивает, а потом вводит в полный экстаз, как созерцание текущей воды или горящего огня. Вокруг тебя шьют, рожают, учат ходить, подстригают и бреют, вышивают, красят, забивают, ходят в туалет по полной программе, моются, стирают, гладят, жарят и кипятят... транспорт без глушителей, смог, жара, крик как основная форма коммуникации... ты растворяешься в звуках, запахах, цветовых пятнах и линиях и сходишь с ума от удовольствия...

Великий Гауди говорил, что особенно продумывает крыши домов своих зданий потому, что их разглядывают ангелы. В Индии людям по фигу, какими их разглядят сверху, потому что боги не сверху, а рядом и внутри. Отношения с ними не вертикальны, а горизонтальны.

В нереальном дорожном движении, в котором быстрее едет тот, у кого громче гудок, наш автомобиль метался между лупоглазых «амбассадоров». Между автобусов, посадка и высадка из которых происходила прямо на ходу, а четырехзначные номера потрясали. Между подмигивающими вело– и моторикшами, велосипедистами, телегами с быками, верблюдами и лошадьми.

Наш водитель торопился к банкету, но пробки в это время были медленны и неазартны. В жарких странах у людей в принципе нет таких внутренних часов, как у нас. Жизнь течет как воды Ганга, водители едут, едут... а потом передумывают. Останавливаются у тротуара и начинают или что-то пить, или что-то болтать.

При каждой остановке автомобиля в окно бьется очередной просящий милостыню. Кроме профессиональных нищих, среди них встречаются странствующие монахи, блуждающие от монастыря к монастырю с посохом и пустой кружкой, куда им насыпают и наливают еду.

В основном монахи в оранжевом, с полосками белого цвета на лице. Нищий от монаха отличается по энергетике, по тому, как он на тебя смотрит. Подать милостыню святому человеку означает подсластить свою карму.

Все, от президента до неприкасаемого, в Индии корректируют свою жизнь с помощью астрологов. Без совета с астрологом не запускают даже космические корабли, правда, я думаю, что их нигде без астрологов не запускают, только стесняются об этом говорить. В Индии в 2004 году астрологи сказали, что заключенные в это время браки не будут счастливыми: страна полгода не женилась, и резко упали цены на свадебное золото!

Разглядывая толпу по дороге, обратила внимание, что масса детей одета в разную форму.

– У всех частных школ своя форма, – пояснил студент-непалец, – на самом деле у них разная не только форма, но в зависимости от штата и религии они даже поют разный гимн перед занятиями...

У Шумита тоже была своя школьная форма: свитер, галстук... и отдельный школьный гимн.

А потом в магазине тканей мне рассказали, что GINGHAM – это название черно-белой клетки на ткани для школьной формы. И оно произошло из староиндийского слова GING-GANG, означающего «полосатый». И что школьная форма в некоторых регионах такая дорогая, что... старшеклассники-тамилы продают ее, «чтобы купить камуфляж и яд, перед тем как уйти в джунгли к Прабхакарану, в террористическую организацию „Тигры освобождения Тамил Илама“».

И, уйдя туда, они не церемонятся ни с «врагами», ни с собой, бойко глотая цианид при аресте. Их лидер Велупиллаи Прабхакаран дал зарок не курить и не употреблять спиртное, «пока не освободит свою родину»; он держит при себе живого леопарда и носит на шейном шнурке капсулу с ядом, чтобы отравиться, попав в руки врагов.

Сына Индиры Ганди, Раджива, ставшего премьер-министром после гибели матери, убила террористка-камикадзе именно из «тигров». После этого Индия постоянно помогает Шри-Ланке в борьбе с «Тиграми освобождения»... вот куда заходит разговор об Индии, даже если начинаешь его со школьной формы.

Вернувшись, мы с Леной оказались на банкете, а директор Русского культурного центра – Федор Розовский оказался моим знакомым по глубокой юности. Он отвел в сторону и сказал:

– Запомни, самое опасное для туриста здесь вода, фрукты, мороженое и дорожное движение!

Воды я «боялась как огня». Особенно трогательно в этом свете выглядел городской сервис, когда индиец, подавая воду, отвинчивал крышку и из лучших побуждений протирал горлышко пальцем, словно стряхивал с него пыль. Пить после этого можно было только под дулом пистолета.

– В Русском центре можно есть и пить все подряд без опасений, – заверил Федор Розовский, – даже мороженое.

За стойкой бара парень тщательно сушил стаканы после мытья. Не знаю уж, каким способом, но Федор как-то донес до его сознания, что для российского организма опасна любая капля некипяченой местной воды. Мне, например, за все это время не удалось донести это до сознания Шумита.

– Ты понимаешь, что индийская вода опасна для русского организма? – спрашивала я.

– Нет...

– А верить в это готов?

– Как я могу понять, будучи индийцем? А верить придется, иначе от тебя покоя не будет, – покорно соглашался он.

Русскоязычных на банкете было море, русских – не меньше. В Дели два наших посольских городка за высокими заборами. Там живет, наверное, около тысячи человек: работники посольства, их жены, дети... Свои магазины, аптеки и врачи.

Какой-то очень милый пожилой профессор поймал меня за рукав и долго истязал фотографиями и подробностями своего многолетнего брака с москвичкой. Через полчаса истязаний, сложив его ответы на вопросы, я поняла, что собеседник так достал жену и детей, что они выслали его на историческую родину.

Однако профессор хорохорился изо всех сил и хвастался огромными сбережениями, а чтобы подтвердить их, периодически бросал паре официантов рупии, из-за которых они дрались, как дети на уроке за конфету, оглядываясь на начальство, как на учительницу.

– Я сказал им, что если будут хорошо обслуживать русских, получат от меня большие чаевые, – шепнул он мне, словно официанты понимали по-русски.

Собственно, это были не вполне официанты, а контингент обслуги Русского центра, которая днем мыла пальмовые листья в саду, на фуршетах помогала обслуживать, а при выезде из-за ограды центра любого русского сотрудника вытягивалась и отдавала честь. Последнее, как я потом поняла, слегка сносило крышу сотрудникам, и, кивая отдающим честь, они бессознательно репетировали колонизаторскую осанку.

В Индии ужасно большое население и представители нижних каст сражаются за рабочие места, применяя все способы, в том числе и угодливость. В душе они, ясное дело, презирают иностранных работодателей и слагают о них анекдоты. Я бы даже поучаствовала в этом, видя, что отдавание чести все-таки медленно, но верно парализует в русских чувство юмора.

Обещание чаевых привело к тому, что оба официанта сосредоточились исключительно на обслуживании меня и профессора и каждые две минуты пытались наперегонки отнять у меня то стакан, то тарелку и заменить на чистые. Кончилось тем, что один, почти в крикетовой подаче, опередил второго и вылил на меня полстакана апельсинового сока, как Жириновский на Немцова.

Не дожидаясь, когда это будет томатный или вишневый сок, я тихонечко улизнула от профессора, после чего он ловко поймал новую русскую жертву и предъявил ей на бис историю своего брака. Индийский контингент уже научился от него уворачиваться. Однако в этом рассказе была такая тоска по России, по молодости, по счастью... с которой я потом часто сталкивалась у местных славистов, учившихся в МГУ и в Университете Патриса Лумумбы.

– Шумит, а почему ты поехал учиться в Россию? – как-то спросила я.

– Россия для интеллигентного индийца – страна мечты... страна очень хороших, открытых и честных людей, – отвечал он.

Что можно было на это сказать, ведь ровно те же слова я могла сказать о том, что такое Индия для интеллигентного русского.

Все пожилые профессора на банкете знали тетю Шумита Калпану Датта и на сообщение о том, что мой бой-френд ее племянник, не сговариваясь, замечали, что я на нее внешне похожа.

Есть страны, приезжая в которые ты не нужен никому, кроме уличных собак, и то если у тебя в руках бутерброд. А есть страны, которые готовятся к твоему приезду на астральном плане. Главным организатором конференции была Ранжана, которая писала обо мне в местные энциклопедии и переводила мои тексты.

Патриарх местной славистики профессор Кумар, как выяснилось, не только близко дружил с сыном Калпаны Датты Шураджем, пропившим драгоценности Шумита, но и снимался в его дипломном фильме во ВГИКе! Вся профессура лично знала Калпану и, не вдаваясь в подробности моей собственной биографии, давала мне понять, что я уже почти индийская жена из очень престижной семьи.

Начальник Русского центра напоминал, как мы с ним резвились на даче моей подруги в старших классах школы. Да еще и рассказывал, что первый секретарь посольства – сын моей первой и блистательной визави по ток-шоу «Я сама» Ирины Хрисанфовой. Одним словом, Индия оказалась для меня целиком «блатной страной». То есть к концу второго дня появилось ощущение, что в смысле «общего прошлого» я просто на территории СНГ.

Даже те, кто не знал Калпану Датта лично, знали о том, что она была женой создателя Компартии Индии. Тем более что приближалось празднование столетия со дня его рождения.

По биографии дяди Шумита Пуран Чанд Джоши можно писать роман.

В историю страны он вошел как коммунист-донкихот. Посидев в тюрьме, как все борцы за свободу, Джоши основал Коммунистическую партию Индии в 1935 году и стал ее генеральным секретарем. Тогда в партии было 500 членов, в 41-м году – 5000, а когда его выгнали из партии – уже 90 000 членов.

Смещение Джоши опять-таки было связано с «рукой Москвы». Он поддерживал Неру и Ганди, но в начале холодной войны Сталин назвал Неру лакеем британского империализма и потребовал, чтобы Компартия Индии нападала на империалистов и их индийских агентов.

Война между генеральной линией Сталина и генеральной линией Джоши дошла до того, что в 1948 году Джоши угрожали расправой, и он руководил партией скрываясь. Под давлением Москвы на политсовете партии было принято заявление о том, что отвоеванная независимость была предательством коммунистических идеалов, а Джавахарлал Неру – «бегущая собака империализма».

Москва благословила нового генсека Компартии Индии, а Джоши был отстранен и оклеветан за то, что не хотел сталинского социализма. Благодаря ему и таким, как он, Индия избежала войны с частной собственностью, репрессий, однопартийной системы и навязанного атеизма. Джоши был честным коммунистом и врагом жизни в роскоши, но социалистический эксперимент в России приводил его в ужас. Сегодня партия, созданная Джоши, работает в парламенте вместе с партией, созданной Неру, именно в направлении, заложенном Джоши.

Удивительно устроен мир. Примерно в то время, когда Джоши отстранили от руководства партией, моего отца, преподавателя марксистской философии в военных академиях Москвы, вызвали наверх и приказали в течение 6 часов покинуть столицу. Для преподавания философии ему на выбор предложили несколько городов. Это было связано с арестами и чисткой преподавателей кафедры философии МГУ и общей перетряской идеологических преподавательских кадров.

В это же время мой двоюродный дед стал кандидатом в президенты Израиля именно от Коммунистической партии Израиля. А его зять – мой английский дядя Рональд, бывший офицер британской разведки, вышел из Компартии Великобритании, поняв, что ее финансирование и руководство осуществляются из Москвы. И вступил в партию лейбористов. Ясное дело, что при этом у Компартий СССР, Индии, Израиля и Великобритании общим было только название.

В финале вечера Ранжана подошла ко мне и мягко посоветовала больше не ездить по городу в майке с открытыми плечами и заколоть волосы, чтобы не было неприятностей.

– Никаких обтягивающих джинсов и распущенных волос. Это неуважительно, – инструктировал меня дома Шумит. – Все постройки, особенно религиозные, надо обходить с левой стороны. Если наливают чай, жди, пока пригласят сесть. Уходя, надо допить чай. Если сидишь, смотри, чтобы ноги не были направлены на старшего или духовное лицо. Книги нельзя класть на пол и рядом с ногами. Это неуважение к знанию...

Казалось, что я все запомнила, но в первый же день от недосыпа и загруженности забыла даже собрать волосы.

Возле гостиницы мой мобильный снова умер. Он то просыпался, то засыпал... то посылал обгрызенные пополам эсэмэски. Обгрызенные не только по тексту – сам конвертик полученного сообщения на экране был надкусан, как кусок сыра. Нигде в мире мобильная связь надо мной так не глумилась!

В гостинице снова улыбались медлительные молодые парни на рецепшене. На вопрос о телефоне-автомате показали пальцем на двор.

– Мой папа был сноб и не любил индусов, плохо владеющих английским, – говорит Шумит.

– Представляю, как бы он любил меня, послушав мой английский... – предполагаю я.

– Когда я прилетел в Россию учиться, у меня был огромный чемодан. Я никогда не оказывался так далеко от дома и от суеты прямо в аэропорту потерял паспорт.

– И что?

– Я обратился к первому попавшемуся служителю аэропорта, и он на безупречном английском успокоил меня, отвел в справочную, я немного подождал, и паспорт вернули. Кто-то заботливо подобрал его и принес! Я сразу полюбил за это русских!

– То есть, прилетев в Россию, ты не знал ни слова по-русски?

– Конечно, мы все так приезжаем учиться и за год должны освоить язык, чтобы слушать лекции.

– Как это вам удается?

– У нас просто нет другого выхода...

* * *

Во дворе гостиницы стояла стеклянно-картонная хибара со всеми признаками однодневки, которую построили после Второй мировой, а потом забыли, что она одноразовая. Хибара вмещала в себя кабинку с телефоном и комнату с двумя компьютерами. Хозяйничал там мальчишка лет двенадцати в белой рубашке.

Он услужливо распахнул дверь кабинки с креслом моего возраста, в центре которого задницы со всего мира протерли дырку до дерева. От модели телефона и остального интерьера застонал бы режиссер, ориентированный на поиск съемочной натуры послевоенных лет. Все цифры под диском были вытерты пальцами, а сам кругляш местами надорван и надгрызен.

Мне удалось набрать по этому антиквариату дом и услышать голос одного из сыновей. Только я погрузилась в описание шелестящей пальмами душной ночи, все потухло... включая телефонную связь. Если бы до этого свет не гас на открытии конференции, я сошла бы с ума от страха, несмотря на то что была за забором рядом с гостиницей.

Мальчишка чем-то шуршал, скрипел и что-то вежливо говорил, видимо, на хинди, но его не было видно. Я на ощупь вылезла из кабинки, пошла на звуки шуршания и говорения, ясное дело, он тоже пошел. Через некоторое время мы столкнулись, что-то упало, покатилось, потом нашлось, загорелось и оказалось свечкой в его руках.

Я спросила, сколько должна, по-английски. Он что-то ответил, видимо, на хинди, видимо, не по теме. Я повторила вопрос по слогам. Он начал предлагать мне воды, поднося свечку к бутылке воды. Я уже понимала, что он пытается таким образом утешить меня и принести извинения за плохую работу индийского эклектического начальства.

Я не без борьбы забрала свечку и осветила рупии, чтобы он въехал в тему. Мальчишка радостно закивал и потащил к себе сразу всю пачку. На всю пачку рупий данный салон связи можно было купить целиком. Я забрала пачку, вытащила одну бумажку, разглядеть достоинство которой в темноте было нереально, и протянула.

Он схватил бумажку и наклонился, коснувшись моих туфель. Слава богу, что Шумит объяснил мне, что это выражение наивысшего уважения, а то я совсем не поняла бы, что делать дальше.

Пока добиралась до номера, свет включили. Покрывало на постели пузырилось и взлетало от пропеллера на потолке, за окном в свете прожекторов люди в белых одеждах снова повторяли странные фигуры своего танца... сил осталось только на то, чтобы почистить зубы, полоща рот и щетку водой из бутылки.

Из постели я пощелкала пультом телевизора, выяснив, что в нем штук сто программ, в которых уйма докладывающих, спорящих, поющих, плачущих и отгадывающих слова индийцев в чалмах и сари. Тем более что интуиция подсказывала, что скоро за окном снова запоют. И, надо сказать, не подвела...

Лежа без сна, я снова думала о сати. Индийской вдове было запрещено второе замужество, даже если она овдовела маленькой девочкой, поскольку причиной смерти мужа считались ее грехи в прошлых воплощениях. Вдову выключали из жизни общества, лишали украшений, права наряжаться, есть мясо, некоторые виды овощей и соль. Ее заставляли спать на голой земле и каждые две недели совершать однодневное голодание и не пить воду.

Одним словом, смерть на костре выглядела привлекательней, тем более что обещала более комфортное воплощение. Были даже времена, когда жены спорили между собой, которая больше достойна быть сожженной. А брахманы, как грамотные деятели религиозного бизнеса, в этой ситуации старались повлиять на мужа, выбирая ту, украшения которой были мощнее, поскольку потом забирали их себе, выгребая из угольков и пепла.

Приняв решение о самосожжении, вдова садилась с веткой манго в руках возле тела мужа. Потом мылась в бане, надевала новое платье и давала выкрасить себе ноги хной. Созывали народ и испытывали ее огнем, женщина прилюдно держала палец на свече или клала руку на угли.

Если огонь не пугал ее, начинали готовиться к сати, перед которым давали дурманящий отвар трав. Отвар давали не везде, во многих случаях его заменяла атмосфера стресса, голодной молитвы и нагнетаемой экзальтации.

Из-за того, что в последнюю минуту жертва частенько пугалась и взбунтовывалась, обряд был обставлен так, чтобы для этого не было щелочки. Драматургия церемонии зависела от местных обычаев, статуса и состоятельности вдовы.

Например, в Бенгалии, на родине Шумита, постящаяся вдова шла за повозкой с разлагающимся на жаре трупом мужа иногда несколько недель, пока процессия не добиралась до Ганга. В других провинциях ее несли на носилках за трупом мужа под музыку. Некоторые вдовы совершали этот путь танцуя...

Перед тем как отдаться огню, несчастная сыпала из подола сари жареный рис и раковины, которым от соприкосновения с ней приписывались целебные свойства. Иногда вдовы впадали в транс и становились ясновидящими.

На костре они склонялись к трупу мужа, ложились на него, а иногда и привязывались. Если муж умирал вдалеке, вдова сгорала, прижимая к груди его одежду или обувь. В некоторых случаях женщины сами давали знак зажечь костер...

Ритуальное самоубийство в сочетании с публичным жертвоприношением, каким является сати, глубоко театральное действо с жестко закрепленными ролями и сценарием.

Вдова – безусловная бенефициантка, и в нее вбито, что она может испортить спектакль. Брахманы, родственники, подруги, соседи, помогая ей, следили за чистотой жанра. При зажигании костра громко звучали индийские барабаны, а зрители начинали неистово орать, петь и молиться, чтобы не слышать воплей несчастной.

Зажигал костер старший сын, если его не было, то ближайший родственник-мужчина. В крайнем случае староста деревни или мэр города. Лишь только вспыхивало пламя, на костер сверху наваливали легковоспламеняющийся хворост.

Брахманы придерживали эту адскую живодерню бамбуковыми шестами, чтобы не дать разлететься дровам и кускам тел в стороны. А помощники брахманов поливали их водой от теплового удара. В костер подливали масло и смолу, и он горел несколько часов.

На потухший костер близкие трижды брызгали водой, подобно тому как мы бросаем в могилу горсть земли. Останки бросались в Ганг. Если сати происходило далеко – собирали в горшок и везли к Гангу. На месте сати сооружали памятник, и к нему ходили паломники.

Известны примеры, когда сыновья и родственники связывали вдову и бросали в пламя, поскольку часто ее протест приводил к тому, что всю семью исключали из касты. Маленьких девочек-вдов сжигали вместе с их куклами...

Непонятно, почему мужская церковь так не любила женщин... если инквизиторы хотя бы придавали своим жертвам статус «идеологических врагов», то индийские брахманы жгли безупречных жен и матерей.

В то время как Запад придумывал надругательства над самоубийством, индийские брахманы эстетизировали его музыкой, песнопениями, цветочными гирляндами, нарядной восхищенной толпой и придумывали, как надругаться над вдовой, отказавшейся от огненной расправы.

Британцы ввели закон, по которому было дозволено сжигать вдов только с их добровольного согласия, и полицейский вплоть до вспыхнувшего костра отговаривал жертву. Британцы боялись формулировать закон жестче, поскольку публично пообещали уважать религию и обычаи в колонии.

Борьбу с сати начал Рам Моган Рой, основатель бенгальской секты «Брамазамач», написав книгу, протестующую против сожжения вдов. Книга вызвала возмущение, религиозные фанаты пообещали автору расправу. Однако Рам Моган Рой бесстрашно и последовательно требовал реформы семьи, осуждая полигамию, самосожжения вдов, детские браки и убийства младенцев.

Его поддержал прогрессивный генерал-губернатор лорд Бентинк. Он же пролоббировал в 1829 году закон о запрещении сожжения вдов во всех областях Индии, подчиненных английской короне. Однако варварский обычай продолжал сохраняться в областях, которые не были подчинены англичанам, или уходил в подполье...

Ночью вентилятор-пропеллер орал так, что казалось, что сплю в вертолете. За окном пели, гудели, орали. Телефон начал надрываться с утра. А газеты наперегонки со свистом полетели из-под двери, поскольку девушка, внедряющая их в мою утреннюю жизнь, не поняла русского мата из-за двери, но поняла, что я ей не открою...

За завтраком я начала с пристрастием выяснять, кто под моим окном совершает загадочные переходы в белых одеждах под ритуальную музыку и поет всю ночь. Света Василенко и Лида Григорьева сказали:

– Да это же сикхи! Из твоего окна виден кусок площади перед их новым храмом. Мы уже ходили туда завтракать...

– Завтракать?

– Когда входишь во двор храма, первое, что тебе предлагают, – это перекусить, если ты голоден.

В моем понимании сикхи были грозными воинами, то, что они со странной балетной строгостью круглосуточно ходили перед храмом под музыку в ослепительно белых одеждах и встречали всех зашедших трапезой, показалось удивительным.

Второй завтрак в гостинице показался не таким экстремальным. Я уже знала, что в Индии в основном два вида хлеба: нарезанный в полиэтиленовой упаковке и маленькие лепешки. Я уже не так шарахалась от бананов. А главное, принесла с собой пачку пакетиков чая: выращенного в Индии, расфасованного в Великобритании, проданного в России и возвращенного на историческую родину.

Вожделея хорошего чая, я попросила кипятка. Первый был еле теплый, второй – в грязном стакане, третий – мутно-белый. Четвертой попытки добиться чая я уже не делала, решила снова обойтись бутылочной водой в номере, вспомнив предостережение: «Не пей из копытца – козленочком станешь!»

Вся делегация была нанизана на один микроавтобус, чтобы добираться до Русского центра. Наверное, это можно было сделать на рикше, такси, автобусе или слоне, но Ранжана запретила передвигаться без нее. Она сказала:

– Вы здесь как мои дети, и я за вас отвечаю.

И я ужасно благодарна ей за это, и каждый раз, перечитывая в Интернете тексты типа «мы, две молодые девушки, проехали Индию вдоль и поперек», содрогаюсь от ужаса. Не потому, что Индия опасна. А потому, что она опасна, когда не знаешь всех ее особенностей.

В Русском центре народ двинулся на конференцию; а я прогульщицки – внутрь офисной части. Там сидели сотрудницы, напоившие меня правильным чаем с конфетами и проинструктировавшие по всей палитре индийского туризма.

На тему поедания местных фруктов мнения разошлись даже у них: одна их мыла и чистила, другая обдавала кипятком, третья – предварительно вымачивала в «Фейри» или марганцовке.

Не прошло и получаса, как вместе с Леной, женой Сергея, встречавшего нас в аэропорту с табличкой «Путин В.В.», и Наташей, женой Юрия Полякова, мы двинулись в город. Первым пунктом был самый навороченный сувенирный магазин, невероятно красивый и настолько же пустой.

Кроме нас и продавцов, не было никого. Наташа искала серебряного слона в подарок. В прохладном полумраке перебрали целый слоновник... слоны разных размеров зловеще тянули с полок металлические и каменные хоботы, отражаясь в серебряных блюдах и кубках... Цены в магазине были накручены на несколько нулей, посему русский язык здесь понимали хорошо.

Другой вопрос, что если западные магазины называются галереями в смысле обилия выставочной продукции, то подобный индийский магазин является настоящей галереей, Третьяковкой, Музеем Пушкина и Эрмитажем... Перед любым слоном, скульптурой бога, ковром или кувшином хотелось сесть в позу лотоса и замереть на час.

В каком-то смысле этот магазин был синонимом наших новорусских магазинов, в которых за такое же количество нулей можно было купить аляповатую мраморную колонну, гипсового льва и плюшевого леопарда в натуральную величину.

Их покупали оплывшие бритые «под батон» мужчины, не считающие денег, в компании с девушками, считающими калории. И, как пожилой психоаналитик, я понимала, что у них в детстве просто не было игрушек, и искренне их жалела... им надо было догнать это любым способом в любом возрасте.

Другой вопрос, что большая часть детей индийской нищеты во многих поколениях играла пылью и камушками. Но при этом в любом индийском шарфике, подсвечнике, подушечке или статуэтке было больше этики и эстетики, чем во всем творчестве Зураба Церетели.

Когда я думала почему, ответ был один – ребенок даже из самой бедной индийской семьи ходит в безумно красивый храм, в котором раскрашенные веселые боги не грозят ему пальцем, а подмигивают, поддерживают и работают кем-то вроде любимых игрушек.

В магазине пахло индийскими ароматическими палочками, которыми мой второй муж, с отчеством Тумаевич, достал меня за брак, хотя, несмотря на отчество, имел отношение к Индии разве что в прошлой жизни.

Индусы вообще относятся к ароматоозабоченным нациям. Если в американских офисах висят объявления «Ваши духи могут вызвать нашу аллергию», то в Индии вкусно пахнет все и вся.

Индия помешана на ароматерапии, здесь считается, что аромат – один из защитных механизмов от злых духов, а значит, болезней и неудач. Энергетические разлады человеческой ауры индийцы умеют лечить ароматами, изготавливая благовония смешиванием сотен растений.

Они отправляют целебные частицы в кровь человека через курительницы, актуализируя усталую чакру. И считают, что через аромат летучие соединения приносят в организм энергию гор, морей, лесов и монастырей. Кроме того, ароматы гоняют не только заразу. Они чистят помещение от привидений и прочей дряни.

Утопленный в ароматах магазин не имел ни одного намека на современные шопинговые техносараи, из которых состоит среднеарифметическое торговое пространство западного мира. Короче, в нем хотелось попросить не то чтобы политического, скорее эстетического убежища!

Разобравшись с серебряными слонами, мы поехали на один из крупных рынков. И после магазина это напоминало русскую баню: когда из парилки в прорубь. Потому что чтобы понять, каков звукоряд индийского рынка, представьте себе сто пятилетних детсадовцев, которым воспитательница сказала: «У меня одна шоколадка. Кому ее дать?» Представили? А теперь умножьте все это на тысячу!

– Держите кошельки! – успела сказать Лена.

Сначала на нас налетела орущая толпа торговцев всякой нефункциональной дрянью. Она вилась как туча ос, ожидая, что мы сломаемся. Когда белые туристки входят на рынок, торговцы орут так, что хочется врезать, и суют товары в лицо ровно на миллиметр от кожи. При наличии мужчин возле белых туристок быстро получают в табло и успокаиваются.

В просветы между торговцами лезли малолетние кули. Кули – это носильщики от шести до пятнадцати лет с корзинами на голове. Они носят за тобой по всему рынку, хочешь – барана, а хочешь – носовой платок. Кули при покупателе такое же обозначение состоятельности, как проезд на рикше ста метров.

Если ты турист, то гарантии, что он не смоется с твоим товаром, нет ни малейшей. Одна сотрудница посольства, идя по базару с мужем, спросила мальчишку:

– Зачем мне такой маленький кули, если у меня вон рядом идет такой большой?

Мальчишка чуть не выронил корзину от удивления и объяснил ей с точки зрения индийского мироздания:

– Мадам, это не кули. Это твой господин! Он не может тебе носить, это ты должна его слушаться!

Кули преследуют вас дольше, чем торговцы. У них больше веры в то, что все-таки смогут сломать вас своими воплями. Половина из них полуголые, половина – в наглаженных матерями рубашечках и штанишках.

Услышав русскую речь, они стараются понравиться и по-пугайски повторяют набор русских фраз, которые смогли выучить, общаясь с русскими. Он примерно такой: «Мадам, как деля? Водка! Отвали! Пошел на хуй!», и дальше опять его же, и столько раз, сколько бегут за тобой.

Кули выпрашивают «поносить» все подряд: чемодан, сумочку, темные очки, зажигалку, букетик цветов... Можно нанять их десяток, каждому в корзину положить пуговицу, и они будут со значительным лицом носить это за тобой как свита. То есть десяток кули возле недавно разбогатевшей деревенщины ровно такое же посмешище, как охранники возле нового русского.

Рынок набит людьми, красками и запахами. На нем есть все: фрукты, еда, орехи, одежда, обувь, украшения, железки, мебель, травы, пряности, чаи, духи, мыло, шкуры, перья, кожа...

Таких тканей, как в Индии, нет нигде. (Клянусь, ни одно турагентство не оплачивает мне этот текст!) Шелка, хлопок, шерсть, смеси.

При виде выбора тканей наши туристки обычно дуреют. Советую одно: на занавески покупайте не ткань, а сари... потому что сари отличается от ткани, как фотография в рамочке от фотообоев, по количеству любви, вложенной в каждый квадратный сантиметр.

Ковры на базаре почти так же хороши, как ткани. Они соломенные, шерстяные и шелковые. Стоят так же дешево, как и труд плетущих их маленьких пальчиков.

Пока глаза пытаются обнять весь этот калейдоскоп, место торговцев и кули занимают попрошайки. За день глаз на них замыливается, но его взламывают попрошайки-калеки.

У миролюбивых индийцев, большинство из которых не ест мяса и боится наступить на таракана, есть «старая добрая традиция» калечить детей. И уж как ни надрываются власти и правозащитники, детей все равно калечат, превращая в эффективнейший механизм по добыванию денег.

Кровь стынет в жилах при виде сложносочиненности уродства нищих. Индийцы (из самых низких каст) добиваются этого, ломая детям в младенчестве руки и ноги, забивая их в колодки, отрубая и отрезая что-нибудь. Мол, зато в следующей жизни станет раджой!

И человечек с этим невозможным контуром тела ползет по рынку и надрывно просит денег. И ты даешь ему деньги только потому, что никак не можешь немедленно найти и пристрелить его родителей.

Удивительно, но когда я начала обличительно обсуждать это на приеме с одним индийским философом, он задумчиво посмотрел на меня и сказал:

– Да, это страшно, кто бы это ни сделал... Но «Благословляйте проклинающих вас и молитесь за оскорбляющих и гонящих вас», – говорил Христос. «Отвечайте добротой на ненависть», – говорил Лао-Цзы. «Совершенство религии состоит в желании добра другим», – говорил Магомет. «Герой – это превращающий в друга врага своего», – говорит Талмуд. «Благословляйте проклинающих вас», – говорил Кришна. «Ненависть не побеждается ненавистью, она побеждается только любовью», – говорил Будда.

– Но разве вам не больно от созерцания исковерканных людей? – возмутилась я.

Он покачал головой:

– Больно... Но я долго жил на Западе. И видел, как то же самое делают с детской психикой родители на Западе. Этого не видно сразу, руки и ноги у детей целы, но загляните им в глаза! Они также ломают, калечат и растят их в колодках все детство... ведь вы занимаетесь психоанализом и видите это чаще, чем я.

Возразить было нечего, кроме того, как глобалистична картина, когда благополучный белый турист бросает бумажную денежку смуглому калеке, а его бессознательное отзывается: «Я такой же! Меня также изуродовали родители!»

Переключаясь с этических на товарно-денежные коммуникации на индийском рынке, скажу, что они невероятны. Одна русская переводчица с хинди рассказывала мне историю про то, как интегрировала в эту среду подругу. Она подошла к прилавку с чудными шелковыми покрывалами и спросила по-английски:

– Сколько стоит? Продавец ответил:

– Тысяча пятьсот долларов. Но для женщины, которая похожа на индийскую богиню, всего тысяча!

Переводчица. Двести долларов.

Продавец. Посмотри, какой рисунок. Это слоны, которые бегут по зову великой Кали.

Переводчица. Двести долларов.

Продавец. Послушай, красавица, у меня двенадцать детей. Ты хочешь, чтобы у них не было молока и лепешек? А у тебя есть дети?

Переводчица. Сто восемьдесят долларов!

Продавец. Боги, эта женщина пришла меня разорить!

Переводчица. Сто восемьдесят долларов.

Продавец. Очень жарко, выпейте воды. Вот вам бутылка воды и вот бутылка воды для вашей подруги. За это не надо платить! Может быть, попросить, чтоб вам сварили кофе? Я угощаю! (По-индийски соседу-продавцу.) Радж, эта американская шлюха стоит на своем! С каким удовольствием я бы ей засадил! (По-английски.) Мадам, тысяча долларов – это предел! У него хлопковая подкладка! Посмотрите, оно будет касаться вашей прекрасной кожи, и вы будете вспоминать меня!

Переводчица. Сто семьдесят!

Продавец. У меня разболелось сердце! Вы хотите, чтобы я умер, оставив жену вдовой, а детей сиротами? Девятьсот восемьдесят! (По-индийски соседу-торговцу.) Радж, дай стул подруге этой грязной жабы! (По-английски.) Я боюсь, что у вашей прекрасной подруги заболят ножки от вашего упрямства.

Переводчица. Сто шестьдесят!

Продавец. О, эта женщина сведет меня с ума! Чем я провинился перед богами, что они послали мне такое испытание?

Переводчица. Сто шестьдесят.

Продавец (по-индийски соседу). Радж, я понял, эти омерзительные суки не американки. Они прикидываются американками! Она сделает из меня толченую кашу! (По-английски.) Скажите, богиня, из какой страны вы приехали? Девятьсот семьдесят!

Переводчица. Из России. Сто пятьдесят.

Продавец. Оооооооооооооо! Россия – это великая страна! Горбачев! Водка! Девятьсот шестьдесят, но только потому, что вы из России! Мой дядя учился в России на врача.

Переводчица. Сто сорок!

Продавец (по-индийски). Радж, в России все бандиты, у них же есть деньги! Почему она так хорошо торгуется? (По-английски.) Россия несет миру свет и справедливость! Девятьсот пятьдесят. И ни долларом меньше.

Переводчица. Сто тридцать.

Продавец. Никогда! Никогда, мадам. Лучше уходите сразу и не рвите мне сердце на сто кусков. Девятьсот сорок. (По-индийски.) Подруга все-таки посимпатичнее. Ох, Радж, если бы можно было пригласить их поужинать... но они не захотят. А знаешь, в прошлом году я так склеил одну француженку. О, это было как сон!

Переводчица. Сто двадцать.

Продавец. У вас, русских, есть вера, есть бог? Пусть ваш бог скажет, что за девятьсот тридцать я просто делаю вам подарок и торгую себе в убыток.

Переводчица. Сто десять.

Продавец (по-индийски). Радж, эта тварь не уступит! Как я завидую ее мужу, если она такая же горячая в постели! (По-английски.) Девятьсот двадцать!

Переводчица. Сто!

Продавец. Вы с ума сошли! Наверное, на вас подействовала жара. Радж, нет ли у тебя льда, остудить этой прекрасной мадам лоб? Она сама не слышит, что говорит! Девятьсот десять. Это только потому, что у вас тепловой удар! И вам опасно дальше находиться на солнце! (По-индийски.) Радж, я восхищен этой кобылой! Я давно так не хотел ни одну женщину!

Переводчица. Девяносто.

Продавец. У меня темно в глазах от напряжения. Радж, свари мне кофе! Девятьсот! Больше ни шагу!

Переводчица. Восемьдесят!

Продавец. О, лучше бы я умер младенцем и меня опустили бы в Ганг! Посмотрите на него внимательно: одни краски, которыми красили его нитки, стоят дороже! Вы думаете, мы тут все дураки? Восемьсот девяносто!

Переводчица. Семьдесят.

Продавец. Вы думаете, что если мы были двести лет под англичанами, то нас так легко сломать? Не двинусь с места. Можете уходить вместе со своей подругой!

Переводчица. Шестьдесят.

Продавец. Радж, я понял, эта женщина повредилась в уме! Как же я сразу этого не увидел? Она думает, что покупает пучок бананов! Мадам, бананы вон в том ряду! А здесь шелковые покрывала...

Переводчица. Пятьдесят.

Продавец. Я этого не слышал. Я заткнул уши. В мои годы даже неприлично слышать такое неуважение к товару!

Переводчица. Сорок.

Продавец. Мадам, а у вас есть муж? Русские мужья пьют водку, поэтому вы ко мне так плохо относитесь! Восемьсот пятьдесят.

Переводчица. Тридцать.

Продавец. Может быть, вам поискать мужа в Индии? Я знаю одного вдовца. Он добрый человек. Вы станете с ним такая же добрая. Я подарю вам свадебное сари! Восемьсот. Вы слышите, я уже охрип? (По-индийски.) Радж, мы привыкли к американцам, которым можно продать все, что хочешь! Не дай бог, нашими основными покупателями станут русские! Не зря их боится весь мир!

Переводчица. Двадцать.

Долгая пауза.

Продавец. Забирайте! Только возьмите это своими руками. Я не могу отдать его вам сам за двадцать долларов – мои руки отсохнут от горя...

Переводчица. Спасибо! (Платит, забирает покрывало.)

Продавец. У меня только одна просьба. Оставьте мне любую вещь на память...

Переводчица. Зачем?

Продавец. Пуговицу, пустую пачку сигарет, пробку от бутылки, заколку... я повешу ее на столб в своем дворе и буду вспоминать, какое наслаждение вы доставили мне своей торговлей. Вы – настоящая королева!

Как вы понимаете, в сцене участвовали не только эти четверо, но все окружающее население. Одним словом, торговаться на базаре для жителя Индии такое же наслаждение, как заниматься сексом.

– Лично я никогда не торгуюсь. Моя фамилия проясняет, что я происхожу из касты вадья, – заметил Шумит, – она есть только в Бенгалии. Бенгальцев мало по Индии – мы как масло в бутерброде... У нас собственный календарь и есть собственный Новый год в середине апреля. В Бенгалии бизнесмены и торговцы занимают последние места в общественной иерархии... У нас почетно быть интеллектуалом. Мы интеллектуально оплодотворили Индию...

– Почему именно вы?

– Есть версия, что поскольку мы единственные в Индии, кто все время ест рыбу и морепродукты, то у нас лучше работает мозг. Недавно проводили опрос среди студенток бенгальских вузов о том, кто, на их взгляд, самый рейтинговый жених. Среди опрошенных ни одна не отдала голос бизнесменам... Стоимость «Майкрософта» исключительно состоит из ума и интеллектуальной собственности. Сегодня в мире эпоха интеллекта... в Бенгалии она была всегда. Известный ученый у нас имеет больше почета, чем любой богач...

Пройдя сквозь ряды мастеров тату хной, сквозь суету лавочек; мимо бродячих собак; мимо лабиринтов солидных киосков; мимо телег с овощами и фруктами; мимо людей, мешающих в массивных котлах и тут же продающих это ароматное варево в одноразовых мисках; мимо сидящих на земле, разложивших перед собой на одеяле книги, гайки и сантехнические фрагменты времен императора Агбара, сувениры, старую обувь, зеркала; мимо продавцов пряностей, вываливших на асфальт груды красного перца и коричневой куркумы; между торговцев жаренными в масле и тут же продаваемыми лепешками... мы двигались в сторону магазина детской одежды.

От жары в сочетании с запахами бензина, благовоний, специй, готовки, индийских духов, свежей краски на тканях, новой кожаной обуви и пыли кружилась голова.

Индийский базар для многих торговцев еще и место жизни. Часть павильончиков делится на домашнюю и торговую. В их задней части рождаются, женятся, готовят, ругаются, молятся, учатся, болеют и умирают. Часто заднюю стену дома используют как туалет, счастье, что индийское солнце быстро все это высушивает.

Магазин детской одежды был вполне цивилизованный по формату и совершенно невероятный по выбору и качеству товаров. Вся палитра индийской эстетики и свободы творчества, расфасованная по маленьким джинсикам, курточкам, платьицам, шортикам и пелеринкам, поражала воображение. Клянусь, в Европе такого выбора нет и близко.

Наташа Полякова выбирала одежду для внуков, и пока дамы всхлипывали от восторга над очередной кожаной курточкой с кружевной отделкой и золотым шитьем или двусторонней осенней курточкой со стразами и бубенчиками, я сосредоточилась на остальных покупателях.

В основном это были мамы в сари с дочками-подростками. Дочки-подростки выглядели даже круче наших отрывающихся девиц. С голыми животами, проколотыми носами, тату хной на всем теле, накрашенными глазами, жуткими серьгами, красными и синими волосами, рокерскими ботинками... зная, что все их радости закончатся под местный марш Мендельсона, родители позволяли им все.

Хочу напомнить, что национальную награду Индии за храбрость в прошлом году премьер-министр вручил четырнадцатилетней Миинати Гаграи. Родители небезвозмездно отдали девочку замуж за пятидесятилетнего дядьку, она убежала и семь дней скрывалась в джунглях.

Но убегают единицы девочек, а миллионы не смеют об этом даже подумать. Законы вроде бы запрещают детские браки, но их прекрасно обходят.

Или вот, например, газетная героиня девочка Ананда из индийской деревни, посватанная в шесть лет. «Сельсовет» издал документ о том, что она должна переехать к жениху, поскольку родители уже получили деньги за нее. Правозащитники запрещают родителям отдавать девочку, но вся деревня жестко прессует семью.

Как я уже говорила, девять десятых браков в Индии по сегодняшний день определяется не брачующимися, а родителями. И даже брачные объявления подают родители, чтобы повыгоднее вложить свое дитятко.

Объявления разбиты на колонки по кастам и религиям и могут начинаться словами: «Богатая семья высшей касты ищет невесту среднему сыну»! В объявлении прописаны зарплата и профессия жениха, профессии родственников, а такие мелочи, как внешность и сфера интересов, иногда и вовсе не упоминаются.

– В Индии чем светлее кожа, тем рейтинговей невеста. Это обязательно подчеркивается в брачных объявлениях, – говорит Шумит.

– А жених?

– Для мужчины это не важно...

Только в прошлом году парламент уравнял дочерей в праве наследования родительской собственности, до этого им принадлежало только то, что на них надето. Девочку растить невыгодно – она уйдет с приданым рабыней в чужую семью, зачем ей еще и доля собственности?!

В связи с истреблением девочек в младенчестве в Индии женщин на десять процентов меньше, чем мужчин. По подсчетам индийских демографов, количество женихов, не имеющих шанса найти невесту, около 100 миллионов!

Правительство приняло закон в поддержку семей, имеющих только девочек. Этим семьям положены льготы на бесплатное образование и стипендия для дочек... но все это имеет значение в высоких кастах и больших городах. В индийской глубинке и сейчас феодализм.

– Звонила сестра... Рассказывала, что у них в доме муж с родственниками убил жену... Приехала полиция, началось расследование. Ужасно! – говорит Шумит.

Сестре Шумита Джаите тридцать пять. Она красавица, психолог и работает в университете Калькутты.

– Шумит, сам себе скажи правду: твоя сестра не вышла замуж не потому, что ты уехал и маму нельзя оставить одну, а потому, что образованной самостоятельной женщине невозможно идти в тюрьму к родственникам мужа, а жить, как у нас, послав родственников, она не может! – настаиваю я.

– Это во многом правда. Сестра имела брачные предложения с условием бросить работу после замужества, но она не намерена променять независимость на традиционное семейное счастье. Конечно, постепенно мы изживаем традиции, – уходит от больной темы Шумит.

Объяснить, что, пока страна будет изживать традиции, пройдут золотые годы Джаиты, мне пока не удается.

Индия – удивительная страна. Там есть не только тюрьма для обезьян, там есть специальная тюрьма для свекровей. Они сидят по обвинению в вымогательстве слишком большого приданого, за разрушение брака сыновей, за издевательства и убийства невесток. Тюрьма переполнена... недавно речь шла о строительстве дополнительного корпуса.

Индийские феминистки утверждают, что только в прошлом году за приданое в стране убито больше 7000 молодых женщин! По новому закону любой случай смерти женщины от ожогов в течение первых семи лет брака рассматривается не как несчастный случай, и против мужа и его семьи может быть выдвинуто обвинение в убийстве.

Короче, за расписной прелестью индийской жизни стоит такой женский стон, что мы, российские женщины, по сравнению со всем этим живем в полном шоколаде.

К моменту, когда мои спутницы набрали детских шмоток, а я утолила жажду разглядывания сообщества «дочки-матери», взор мой упал на ноги продавца.

Хорошо подстриженный господин в безукоризненной белой рубашке и черных дорогих брюках, с милейшей улыбкой обслуживающий Наташу и Лену, по-английски описывающий достоинство любого предмета из коллекции детских вещей, был совершенно бос. Его костлявые ступни бойко бегали по каменному полу возле витрин и вешалок.

Поймав мой взгляд, он слегка застеснялся, потер одну босую ступню о другую и развел руками. Я тактично показала жестами, что очень ему завидую и сама бы разулась по такой жаре; но до сих пор не могу решить уравнение: после работы этот кентавр снимает «форму» и сливается с толпой живописных босяков или надевает обувь и двигается в ней домой?

Потом мы бродили по тряпичным лавочкам, продавцы орали и совали в нос товары, а мы покрепче прижимали к себе кошельки. Собственно, у меня на этом рынке была только одна мотивация. На вчерашнем банкете мне несколько раз сказали:

– Ты должна иметь для Тадж Махала закрытое льняное или хлопковое платье, иначе умрешь от теплового удара!

Переворошив тучу прилавков, я купила себе что-то невразумительно голубое, вполне адекватное индийскому желанию видеть женское тело на жаре сорок градусов стопроцентно закрытым. Не то чтобы мне не хотелось накупить еще чего-нибудь. Я просто находилась в объятиях культурного шока от возможностей выбора на рынке и не могла так быстро перейти из класса созерцателей в класс потребителей.

Ну сами подумайте, если вы хотите купить сумку, а перед вами пятьсот вариантов сумок! Защищая психику от обилия впечатлений, я потянула спутниц в музыкальный магазин в Старом Дели, адрес которого нашла в Русском центре, потому что из всех стран мира я привожу своим сыновьям музыкальные инструменты.

Потом я не требую, чтобы они учились играть на всех подарках, но знаю, что со временем это как-то выстрелит. Когда мои сыновья Петр и Павел были младшими школьниками, они были страстно влюблены в империю инков. И перед каждым Новым годом мы с первым мужем перетряхивали все букинистические магазины центра, чтобы положить под елку очередную книгу о жителях древней территории Перу.

В результате дети не стали ни историками, ни географами, но музыкальная группа, в которой они играют много лет, называется «Инки», и на сайте группы есть страница «Перуанцы» с историей империи инков. Так что я не знаю, во что выльется коллекция музыкальных инструментов...

В маленьком прохладном музыкальном магазине, уставленном незнакомыми инструментами, я выбрала гулкий барабан (не зная, что он работает только в паре с другим) и симпатичный ситар, величиной со скрипку. Величина меня особенно радовала, я прикинула, как ласково забинтую его одеждой и положу в центр чемодана.

Про ситар к этому времени я знала только то, что Рави Шанкар записывал на нем что-то с группой «Битлз», а Джордж Харрисон считал Рави Шанкара своим гуру и отцом world music.

Еще помнила слова из песни Виктора Цоя: «Ситар играл, кто на нем играл, чей это ситар? На ситаре играл сам Рави Шанкар...» Я сбила цену на оба инструмента вдвое и была невероятно довольна тем, что уже купила подарки сыновьям.

По дороге в Русский центр Наташа Полякова предупредила:

– Будь осторожнее в Агре и Джайпуре.

– В каком смысле?

– В прошлую поездку в Агру остановились в гостинице, электричество кончилось, кондишен заглох. Номер был на третьем этаже, я открыла окно и заснула. А на столе оставались конфеты, кексы и бананы после общей посиделки у меня в номере. Проснулась, когда было светло, от ощущения, что я не одна в комнате. На столе сидел обезьян ростом с крупного мужика и жрал. От страха забралась под одеяло с головой и так лежала, пока он не решил свои проблемы.

– И что дальше?

– По шуму поняла, что он спрыгнул в окно на землю. Выглянула. Внизу обезьяна ждали три такие же здоровые, как он, подружки и один индиец. Индиец спросил по-английски: «Где?» Обезьян отдал подружкам бананы и кексы и развел лапами как человек, мол, «нету ничего...». Индиец даже заорал на него! Все-таки он посылал его за сумкой и кошельком, а не за бананами. А сумка и кошелек у меня были в шкафу, а не на столе...

М-да... В Монгольском ущелье меня сильно напугал орел; в Кузьминском парке сбросил роскошный конь моей подруги Иры Куницы, обещавшей мне в Индии сразу все инфекции; в ответ на фамильярное поглаживание однажды тяпнул за руку привитой пес... с остальным зверьем отношения складывались цивилизованно. Ущерба от обезьян я не предполагала, но крепко-накрепко запомнила, что им нельзя смотреть в глаза.

Спутницы остались в Русском центре, а меня повезли в Красный Форт. Красный Форт – Лал Кила – в каком-то смысле местный Кремль. Это огромный восьмиугольник стен из красного песчаника возле реки Джамуны. Великие Моголы, будучи владыками Индии, построили его в 1648 году как свою резиденцию.

После изгнания англичан в 1947 году именно на Красном Форте был торжественно спущен английский и поднят индийский флаг. Ворота Форта между двух сторожевых башен грандиозны. Внутри находится солидный город: Зал общих аудиенций, Зал частных аудиенций, Разноцветный дворец, Жемчужный дворец, королевские бани.

Самое изысканное сооружение – это создающий прохладу мраморный навес, опирающийся на сотню колонн. В нем совершенно мистическое эхо. Толпы перегретых туристов щелкают фотоаппаратами, а потом валяются на зеленых лужайках, обнявшись с бутылками воды...

Через улицу самая большая мечеть Индии Джама Масджид на 25 000 человек. Ее с 1650 по 1658 год строили пять тысяч человек. Мечеть не огромна, а невероятно огромна и великолепна.

Над ней белые купола, которые, как и Тадж Махал, производят впечатление пастилы или невесомого пенопласта. Каменные покрытия нагревают ноги через обувь, совершенно непонятно, как местные жители умудряются ходить по ним босиком и при этом широко улыбаться.

Собственно, полагается разуваться, но я этого никогда не делаю. С одной стороны, зная о количестве кожных заболеваний, которые с подобных полов проникают сквозь носки, а потом заставляют трудиться над своим разгадыванием целые медицинские институты.

С другой стороны, памятники, кормящиеся туризмом, должны проявлять уважение к туристу. Поскольку я была в длинной юбке, необутость не бросалась в глаза, но провожающий меня непальский студент всю экскурсию ждал расправы надо мной Аллаха или служителя. Однако и тот, и другой подошли к вопросу с пониманием.

В мечети хранятся глава Корана, записанная под диктовку Мухаммеда, его тапка, волос из его бороды и отпечаток ноги на камне. Другой вопрос, что после музея Андерсена в его родном городе Оденсе, где хранится искусственная челюсть сказочника, меня удивить трудно.

Странно, что ни эти исторические ценности, ни сам Аллах не остановили недавно имама мечети от приветствия движения «Талибан», издавшего декрет об уничтожении неисламских памятников. Он заявил, что поддерживает действия талибов, если они совершаются в качестве возмездия за разрушение мечети «Барби Масджид» в индийском городе Айодья. Как будто для культурного человека существует взаимозачет разрушений исторических памятников...

Это грустно, тем более что «отец» индийского менталитета император Ашока еще в V веке до нашей эры заявлял в своем Двенадцатом Наскальном Указе: «Ведь всякий, кто, почитая свою веру или хуля другую из-за приверженности к своей вере, думая: „Представлю ее в лучшем свете!“ – на самом деле еще более вредит своей вере. Хорошо людям сходиться вместе, чтобы они могли друг от друга слушать Дхарму и следовать ей».

Указы великого императора Ашоки высечены на столбах и до сих пор украшают индийские улицы. Сам Ашока обратился в буддизм, но ненавидел и преследовал фанатиков. Когда сегодня религиозные фанаты в Индии утверждают, что светское мировоззрение и религиозная терпимость насаждены британцами, хочется напомнить о наследии Ашоки.

После мечети я захотела поехать в индуистский храм, и вскоре мы притормозили возле малиновых куполов Лакшми-Нараяна. К храму было нетрудно пробиться сквозь продавцов и нищих, поскольку по периметру стояла охрана с автоматами наперевес, как вообще любят в Индии.

– Индусы не приобщены к оружию, как русские, и вид автоматчиков охлаждает их пыл. Вообще человек в форме, имеющий по службе право на ношение оружия, пользуется уважением в Индии, – говорит Шумит.

Собственно, я углядела в мире прямо пропорциональную зависимость: чем больше солнечных дней в году, тем оружие у полицейских страны реже висит за спиной и больше готово к употреблению по прямому назначению.

Лакшми-Нараяна – комплекс не только зданий, но и религий. Как в большой синагоге вы можете найти комнаты нескольких «не базовых» рукавов иудаизма, так и здесь индуизм приютил и джайнизм, и буддизм. За долгую жизнь индуизм прошел три великих этапа, вместил в себя столько богов, священных книг, толкований, правил, ритуалов и верующих по всему миру, что вполне уверен в себе как религия.

Конечно, иногда индуистских фанатов прорывает: то они устроят обструкцию фильму Болливуда о лесбиянках, начнут срывать афиши и нападать на кинотеатры; то обрушатся на производителей маргарина «Рама», защищая великого Раму (не дай бог встретить им наш букварь: «Мама мыла раму...»); то устроят обструкцию британской почтовой марке, на которой индуистские мужчина и женщина держат на руках младенца Иисуса; то сожгут в Дели магазины с открытками к Дню святого Валентина; то сами обожгутся и попадут в больницу после индуистской церемонии хождения по огню...

Но в основном они мирные. Правда, своему главному художнику Хусаину в этом году устроили козью морду: на благотворительном аукционе никто не купил картину «Мать Индия», за ее обнаженное тело, а самому художнику даже угрожали по телефону.

И это при том, что пуританство в Индию на штыках принесли британцы, а собственные боги до сих пор сияют в храмах глубочайшей обнаженкой. Примерно так же как христианство выстригло на Руси всю радостную половуху, а поздний ислам напялил на женщин чадру, хотя ни одна из жен пророка чадру не носила.

Короче, Лакшми-Нараяна – это презентация праздничной религиозной терпимости и доброго соседства богов, фресок, скульптур, фонтанов и садовых красот. В центре, конечно, изображения богини Лакшми с мужем Нараяной. Лакшми заведует счастьем и богатством.

Ее муж по одной версии – воплощение Вишну, по другой – воплощение Брахмы. Все считают по-разному, но никто никого за это не режет. Здесь же другая семейная пара: Дурга с Шивой. А дальше все по очереди, согласно погонам от матери Будды до белого слона...

При храме бесплатная гостиница для паломников, библиотека, спортзал для физического совершенствования параллельно с духовным. А в саду искусственные пещеры и кельи для йогов. Ну и, конечно, трапезная, где кормят всех.

Храмы в Индии поражают тем, что, в отличие от России, чем больше здание, тем меньше оно сделано для начальства. Тем на более бедный слой и на большее количество голодных и бездомных ориентирована его работа.

Чтобы поставить галочку, я еще попросила хоть проехать мимо храма Бахаи «Лотос», построенного в виде ослепительно белого полураспустившегося цветка, доставшего меня с открыток. Он и вправду оказался театральным техно, в виде огромной игрушки, обрамленной бассейном.

Я знала, что внутри храма полное торжество равенства полов, рас и религий и есть отделы, посвященные всем мировым религиям. Сказать, что он сделан из бетона, стекла и пластика, – это ничего не сказать. Чтобы представить храм «Лотос», надо ощутить себя очень мелкой Дюймовочкой, заходящей в цветок очень крупного лотоса. А если не получится, то найдите фото храма «Лотоса» в Интернете, и вы сразу поймете, о чем я.

Возвращаясь в Русский центр, смутно вспоминала, что бахаизм – одна из самых молодых религий. Его пророк Баб или Сейид Али Мухаммад был казнен молодым в конце девятнадцатого века. Бахаи считают, что равноправны не только религии и оба пола, но камни, леса, воды, звери, деревья, минералы...

Главная цель религии бахаи – принести в общество мир и согласие, смягчить социальные и экологические потрясения человечества. При этом они защищают уникальность каждой культуры, радости светской жизни, борются с наркоманией и алкоголизмом, формируют экологическое и пацифистское сознание.

Просто не религия, а масонская ложа при комиссаре ООН по правам человека! Тем приятней было видеть толпы детей, вопящих и барахтающихся в бирюзовом бассейне правильного храма.

Провожатый еще намекнул мне на «Аллею звезд», уменьшенную копию голливудской, но рекламирующую местных болливудских звезд, тех, кто рыдает, танцует, умирает от внезапной болезни и столь же внезапно воскресает к дню свадьбы в индийских кинухах. Но смотреть на гранитные плиты с их именами после храмов не хотелось.

Не помню страны, в которой бы я ощущала на себе такое количество удивленных и изучающих взглядов. Мне казалось, что я еду «своей». Но «своим» в Индии было не просто другое, а противоположное... И, презентуя себя «вдохновенной буддисткой», я выглядела здесь вызывающе выглядящей туристкой.

И при всем разнообразии индийского видеоряда главным было потрясение от энергетического монолита индийского народа. От понимания того, как эти полтора миллиарда плохо представляют себе, что существует еще какой-то мир... как мало интересуются тем, что в том мире живут совсем по-иному. И насколько сильно не собираются принимать это иное.

Безусловно, в здешнем буддистском храме меня не могли осознавать как буддистку даже по внешнему виду. Ведь дзен-буддизм, которому в семидесятые присягали такие, как я, во многом был формой молодежного протеста: группа «Битлз» щеголяла в монашеских оранжевых одеяниях, Мэнсон рисовал на лбу индийскую свастику, и музыкальное пространство было залито песнями про «свет с Востока».

Американские хиппи принимали буддизм в качестве кукиша американскому правительству, бомбящему Вьетнам. И вереницы свинцовых гробов летели домой, потому что вьетнамские буддисты легко расставались с жизнью.

Постиндустриальное общество создало целую индустрию просветления: буддистские чаты, проповеди онлайн, занятия йогой, медитацией, холотропным дыханием и регрессионной терапией. Буддистская эзотерика, прежнее дитя снобистского интеллектуального досуга, нашла сегодня попсовые рыночные воплощения и кормит ими легион проходимцев.

Но буддизм на то и буддизм, что каждый единолично погружается в истину и может просветлиться от бумажного изображения своего бога, никогда не побывав в храме. А может испачкать карму, трудясь духовным начальником.

Я видела тупорылых новых русских, вернувшихся из Индии с просветленным ликом. Видела московских буддистов, обиженно требовавших, чтобы я ходила медитировать с ними при телекамере, таким образом пиаря это занятие.

Видела человека, приехавшего из Ауровилля со словами: «Ой, да там своя мафия!» Видела регрессионного терапевта, вернувшегося из Индии с конференции коллег в основном с рассказами о том, где сколько пришлось заплатить, и занявшегося после этого бессовестной халтурой. Видела сотни дешевых нлпишников, стилизующихся под буддистских гуру. Чего я только не видела...

Все это видели и индийцы, встречавшие меня в храмах. Но они устали от туристов, им было неинтересно смотреть мне в глаза. Они жили на своей стороне луны, и я однозначно маркировалась ими не как человек, а только как среднеарифметический западный кошелек, который можно потрясти.

В Русский центр я успела к обеду, опоздавшему сначала из-за конференции, потом из-за отключения электричества. Хотелось упасть на диван и долго с закрытыми глазами пить холодную воду. Однако не прошло и часа, как компания русских литераторов, засидевшихся на конференции, двинулась на экскурсию.

Туристическая жадность овладела моим полумертвым телом, и оно поплелось к машине. Света Василенко и Лида Григорьева пообещали памятник с инопланетянским столбом, о который трутся спиной на предмет немедленного получения счастья.

Спиной обычно трутся о буддистские бочки возле дацанов, и я настроилась именно на это, тем более что индийские буддистские храмы настолько отличались от виденной мной прежде буддистской архитектуры, что я все время искала более привычные сооружения. Но никакого дацана тут не оказалось...

За городом стоял ансамбль самых древних мусульманских зданий Дели под названием Кутаб Минар. Говорят, его начали строить аж в 1193 году, возведя в центре самую высокую башню Индии – больше семидесяти метров.

Ее строили лет сто пятьдесят, расписывали отчетами о постройке и сурами из Корана. Внутрь башни сейчас вход запрещен, напрасно его не запретили сразу, поскольку тысячи несчастных жен успели забраться на самый верх башни и броситься оттуда.

Благодаря дождям и землетрясениям башня наклонилась, как Пизанская, но, говорят, высеченные суры из Корана не дали ей рухнуть. Увы, венчающий купол суры не удержали. И в каком-то смысле сейчас она стоит без головы.

Вокруг стоят останки первой построенной в Индии мечети Кувватуль-ислам, осколка первой индийской мусульманской столицы Раи Питхора. Столицы в Индии менялись невероятно часто.

«Штука, приносящая счастье» – семиметровая металлическая колонна с надписями на санскрите стоит здесь с V века нашей эры. Каким образом она сделана нержавеющей, не понимает никто, особенно учитывая, что на 99,72% состоит из железа. Отсюда и слухи про инопланетный металл. Потереться об нее больше нельзя. Во избежание того, что железяку протрут спинами до дыр, поставлен забор.

– Шумит, объясни как физик, – спрашиваю я, – из чего сделан столб?

– Не знаю. Но это очередное доказательство того, что индийцы самые умные. У нас даже пластическая медицина была до Рождества Христова, – Шумит попал на любимую тему, – весь мир боится экспансии китайцев, но не понимает, что властвовать на планете скоро будут не китайцы, а индийцы.

– Почему?

– Во-первых, китайцы ограничивают рождаемость, а мы – нет. Через несколько лет мир это почувствует. Во-вторых, китайцы все одинаковые, а мы разные, даже по физическим параметрам. В-третьих, они долго жили при тоталитаризме, ходили и думали строем. Даже если посмотришь, как двигается китаец и как двигается индиец, ты поймешь, насколько зажат первый и насколько свободен второй. Так же и с жизненной стратегией. Мы медленно покупаем все мировые компании, мы никогда не воюем, мы завоевываем мир интеллектом и добротой и учим быть такими же терпимыми, как мы...

– Это вы терпимые? Посмотри на индийских фанатов!

– Фанаты – отдельные темные пятна. Но счастье для планеты, что мы так быстро размножаемся и начинаем активно влиять... Эра Водолея – это индуизм плюс электрификация всей планеты.

– Хотите предложить планете своих кумиров?

– Да она сама их уже взяла. Основные деньги нашим святым и гуру за поиски истины платят как раз западники. Напоминаю, что «кумир» на нашем языке – это крокодил. Я первое время в России все время смеялся!

Фанаты в Индии свирепеют в самых неожиданных местах. Например, одна туристка искупалась нагишом в священном озере возле города Пушкар и, почувствовав себя просветленной, не одеваясь пошла в отель по этой пустынной местности. Довольно скоро вокруг отеля появилась толпа вопящих фундаменталистов, потребовавших, чтоб полиция забрала нудистку в тюрьму на три месяца.

В этом же Пушкаре группа туристок из Израиля начали обнаженными танцевать у святынь. Так вот, забирать их приехала вся полиция города с автоматами наперевес, словно это были не голые еврейки, а обвешанные взрывчаткой шахидки. Ясное дело, всей полиции захотелось полюбоваться на голых женщин.

В этом же районе на1000 рупий по требованию фанатов были оштрафованы новобрачные туристы. Они осквернили жизнь фанатов только тем, что прилюдно поцеловались.

...Чтобы обойти все каменные останки Кутуб-Минара, нужен был целый день. Но огорчили уже первые шаги. Местные жители, а кроме нас, западных туристов не было, без особых проблем используют дальние уголки исторических святынь как туалеты.

Гуляющих по архитектурному комплексу толпы. Все семьями, в нарядных традиционных одеждах. Восхитившись памятниками, они рассаживаются в тени и раскладывают на траве принесенные продуктовые запасы. А потом идут в те же памятники по нужде, поскольку наличие туалетов администрацией не предусмотрено. И никто из фанатов их не преследует, поскольку целоваться возле святыни в их понимании грех, а испражняться – естественная потребность.

Если возле «Ворот Индии» мы подвергались эмоциональной экспансии как потенциальные «подаватели», на рынке – как потенциальные покупатели, на улице музыкальных магазинов – как европейские женщины, то здесь наша группа из литераторов обоих полов стала главным экспонатом. Целые семьи, остановившись, довольно хамски глазели на нас, показывали пальцами, а дети передразнивали наши обращения друг к другу.

Ранжана потом объяснила, что это были мусульмане из деревни, которые никогда не видели живых европейцев. Тем не менее поражало, что страна, бывшая двести лет британской колонией, устроила себе такой железный занавес в смысле видеоряда, что западным образом одетые люди вызывали в мировом туристическом центре реакцию, как в далекой африканской деревушке.

...По стенкам мечетей, траве и дорожкам носились дружелюбные бурундуки, свистящие как резиновые игрушки. А над ними летали и орали крупные зеленые попугаи. Между первыми и вторыми возникали живописные разборки за брошенный туристом кусок, но не кровопролитные.

Глаз радовали совсем уж глобализационные кадры: на камне многовековой давности бурундук счастливо облизывал последнюю каплю американской колы из брошенной мусульманским ребенком банки.

Мой организм уже был переполнен памятниками архитектуры и рвался на банкет, просто потому, что там можно было посидеть в уголочке со стаканом ледяного сока. Через пару часов мне удалось это сделать перед тарелкой «рассгулла» – сладких творожных шариков, приправленных розовой водой.

Оказавшись не на сцене сборища, а в партере, я рассматривала, как строятся местные межличностные связи внутри знакомых мне два дня людей. И – о ужас! – все, что я читала о кастовом обществе, оказалось видным невооруженным глазом.

Ну, например, студенты не подходили к еде до того, как не нагрузили свои тарелки преподаватели. Были и студенты, которые вовсе сидели со стаканом воды вдалеке. Видимо, из низших каст, еще не преодолевшие комплексов.

Или, например, когда преподаватель просил студента или официанта принести ему что-то, он не благодарил ни кивком, ни взглядом. Низший по касте и статусу воспринимался как механизм.

– Иерархия здесь строится не вокруг кастовой лестницы, а вокруг понятия положения «учитель—ученик». Окажись я в этой ситуации в роли студента, я бы не стал разбираться в кастовой принадлежности моего учителя. «Спасибо» у нас редко произносят вслух, параметры многих взаимоотношений уже давно негласно прописаны, – говорит Шумит. – «Учитель—ученик» – прототип взаимоотношений детей и родителей, но это наши отношения – вам их не понять!

Еще как понять! Унылый патриархат в этом виде у нас кончился в 17-м году. Шумит лукавит про кастовость, он 20 лет живет в Москве и, навещая родню, заезжает в свою маленькую закрытую либеральную Индию. А на большую Индию экстраполирует российский уклад, натягивая его стереотипы на индийское феодальное тело.

Уже за первые два дня в Дели я услышала в разговорах индийских славистов, цвета местного общества, тему кастовых перегородок: «Ну, вы поймите, она же не из высокой касты! Я его очень уважаю, он поднялся из самых низов! Водители – это профессия низких каст... Он так посмотрел потому, что мы „большие люди“...»

– А вот такое допустимо, – соглашается Шумит, – в Индии нереально, чтобы таксист зарабатывал больше, чем врач или профессор. И простой бизнесмен в былые дни был внизу табели о рангах, но сегодня, в эпоху интеллектуального бизнеса, отношение к деловым людям поменялось.

Кастовость Индии закладывалась в гуптский период, во времена династии Гупта. Как я уже говорила, часть фамилии Шумита Гупта, хотя родословной от царской династии он проследить не может. Но даже у него, вышедшего из семьи революционных либералов и прожившего двадцать лет в России, кастовый снобизм неизлечим.

– Шумит, а если девушка из высшего общества влюбится в своего водителя? – спрашиваю я.

– Это невозможно.

– А если он красавец?

– Уверяю тебя, даже если он будет красивым, он будет для нее только красивым водителем, – отвечает племянник создателя Компартии Индии.

Несмотря на закон 1950 года о запрете на кастовую дискриминацию, индийцы все равно внутренне ищут свою идентичность по рождению и бессознательно стремятся к сохранению границ между кастами. Особенно при вступлении в брак.

Конечно, ни один интеллигент в Индии сегодня публично не признается, что общение с неприкасаемыми оскверняет его, но мне сто раз сказали с жутким нажимом, что «президент Нараянан был далит», член касты «неприкасаемых». Это все равно что в России все время подчеркивали бы туристам: а вот у нас Фрадков – еврей!

До сих пор обряды и ритуалы при рождении, бракосочетании и смерти диктуются законами касты. Конечно, большой индустриальный город усложняет разграничения, но индийцы стараются отстраивать их внутри.

«Неприкасаемость» связана с занятиями, считающимися в индуизме нечистыми. Это обработка кожи, забой животных, уборка мусора и другие грязные и физически тяжелые работы. Например, крупный рогатый скот для индусов священен, а тот же самый мертвый скот – глубокая скверна! С этой скверной разбираются «чамары» – они сдирают с животных шкуру, очищают скелет, дубят кожу, делают обувь, сумки, кожаные ведра и прочие кожевенные изделия.

Те, кто убирает грязь, делятся на много каст: на уборщиков мусора, помоев, фекалий из домов и с улиц. Считается, что они занимаются черной магией и обладают способностями медиумов. У них даже есть собственные боги из нижней божественной иерархии.

Дхоби – люди, стирающие белье, – тоже относятся к неприкасаемым. В Индии десятки каст, имеющих свой фирменный стиль стирки, кипячения и глаженья.

Неприкасаемыми оказывались даже парикмахеры, хотя довольно трудно быть подстриженным без непосредственного контакта.

Неприкасаемы и изготовители предметов из прута, тростника и бамбука: корзин, циновок, ширм, опахал, мебели. Кстати, слово «пария» и происходит именно от названия «параян», касты корзинщиков из штата Керала и Тамилнаду.

Неприкасаемым было запрещено посещать дома людей из более высоких каст, брать воду из общих колодцев. До недавнего времени для них было закрыто большинство индуистских храмов, и существовало правило подходить к «чистым» не ближе установленного числа шагов. В концертном зале, поезде, на рынке или на гулянье касты смешивались, но в своем квартале соблюдался четкий порядок.

Сейчас в Индии правит всего первое поколение людей, выросших после закона о запрете на кастовую дискриминацию. И для их родителей новый порядок совершенно невозможен. Они страдают от него значительно острее, чем наши родители страдают от отмены социализма.

Конечно, в кастовой системе всегда существовали ниши с двойным стандартом. Человек, принадлежащий к высокой касте, мог чувствовать себя оскверненным, съев пищу, приготовленную неприкасаемым, но при этом спокойно ездить в деревни проституток и касаться их тружениц во всех местах.

Семья могла изгнать из деревни, исключить из касты человека, связавшегося с неприкасаемыми, но при этом приглашать на свадьбу высокого чиновника низкого происхождения.

Или, например, неприкасаемые стиральщики были всегда востребованы на церемонии очищения дома после рождения ребенка и в качестве массажистов жениха перед свадьбой. А неприкасаемый парикмахер помогал священнослужителю при свадебных церемониях и обряжении покойника. Если он был мусульманин, он еще и делал обрезание, которое трудно сделать на расстоянии предписанных шагов.

Неприкасаемые считались индусами, но при этом фактически отстранялись от веры, приватизированной брахманами. Как писал Пелевин: «Солидный господь для солидных господ!»

Больше всего в Индии меня потрясали разговоры о том, какими семимильными шагами развивается страна. Но как же можно говорить об этом, когда половина населения живет на улицах впроголодь, лишена не то что медицинского обслуживания, но даже канализации?

– Так это же неприкасаемые, – поясняли мне индийские либералы, совершенно не идентифицируя низшие касты с индийским народом.

Понятно, что российского интеллигента, традиционно меряющего свою интеллигентность болью за оскорбленных и униженных, такой взгляд коробит. Но для Индии он пока типичен. Кастовая принадлежность – важнейший атрибут самосознания индуса, формирующий весь его образ жизни. Кроме того, она имеет религиозную санкцию и может быть сломана только с реформированием религии... а вот тут уж извините. Индия застряла в не обновляющейся религиозной доктрине, как муха в янтаре.

Древние книги по вопросам права детально разъясняли, как члены разных каст должны вести себя по отношению к богам, царю, жрецам, своим предкам, родственникам, соседям, животным и даже еде. Они даже устанавливали и судебную систему, предусматривающую разные наказания за одну провинность членам разных каст. Кастовая система устраивала и англичан, она упрощала управление колонией.

– Шумит, а ты мог бы влюбиться в девушку низкой касты? – спрашиваю я.

– Это нереально...

– Почему?

– Где бы я ее увидел? Она бы не училась со мной, она не бывала бы на общих вечеринках...

– Они до такой степени изолированы?

– Нет, почему? У нас в доме убиралась девушка из неприкасаемых. С фигурой лучше, чем у Наоми Кэмпбелл. В нее потом влюбился один парень из высокой касты. Обвенчались они перед богиней Кали – это протестный обряд для тех случаев, когда не предусмотрен классический социальный брак. От него отказалась его семья. И они довольно скоро развелись, имея разные социальные траектории, – говорит Шумит.

– Прямо так все браки из разных каст и рушатся?

– По моему опыту, да. Заключение межрелигиозного брака, если жених и невеста из одного социального слоя, у нас оказывается успешней. Одна моя тетя вышла замуж за мусульманина из Бангладеш. Семья не отвернулась от нее, и все дружно помогали ей в трудные минуты, включая предоставление ее семье политического убежища в Индии. Ее муж был чиновником, а в маленьком Бангладеш было огромное количество кровавых переворотов.

– Ваша семья либеральна, она не показатель.

– Вот еще пример: известная актриса Шармила Тагор, из семьи Рабиндраната Тагора, выходила замуж за известного Наваба (мусульманского князя) из местности Патауди в Пакистане. Все считали, что это звездный пиаровский брак, и вся страна замирала в ожидании скандального развода. Однако они прожили долго и счастливо, их взрослый сын сейчас известный актер.

– Ну хорошо, предположим, ты вдруг узнаешь, что я из низкой касты? – Я уже не знаю, как зайти, чтобы проломить перегородку в его сознании.

– Но я вижу человека из низкой касты издалека. Он другой...

– И это индийская интеллигенция? – ужасаюсь я.

– У нас нет интеллигенции в русском понимании. Ваша интеллигенция формировалась в борьбе с государством, с мракобесием религии... А у нас все по-другому. У нас политики всегда были отдельно от интеллектуалов.

Шумит лукавит. Махатму Ганди невозможно не называть интеллигентом. А именно он возмущался презрению, с которым общество относилось к неприкасаемым, демонстративно чистил туалет за собой и требовал, чтобы общество оказывало мусорщикам уважение «не меньшее, чем вице-королю».

Великий Ганди пошел в своем бунте одновременно и против вековых устоев, и против колонизаторов. После британского указа 1932 года о выделении неприкасаемых в отдельный разряд избирателей он объявил голодовку. К нему присоединилось множество людей. Ганди был нездоров и несколько раз чуть не умер во время голодовки.

Информация о состоянии его здоровья облетала огромную страну за день. Авторитет Махатмы Ганди был к этому моменту непререкаем, а крестьяне воспринимали его как святого и совершали к нему паломничества. Индийцы и англичане выбирали между жизнью Ганди и сохранением традиции. И они выбрали первое.

Власть испугалась народных волнений и отменила выделение неприкасаемых в отдельную группу. Вот вам и роль личности в истории! Согласитесь, такое может быть только в Индии!

Говорят, после выхода указа кондукторы силой затаскивали со ступенек в автобус испуганных людей из низких каст и заставляли их садиться на сиденье, а не на корточки. Но несмотря на все это, индийцы до сих пор не мыслят своей жизни без кастовой системы и не очень защищенно чувствуют себя в бескастовом обществе. Должно смениться не одно поколение...

Ганди называют «Отец Индии». Он родился в семье премьер-министра маленького муниципалитета, получил юридическое образование в Англии и поработал в Южной Африке. Вернувшись в Индию в сорок шесть лет, он занялся политикой.

Политические технологии ненасилия Ганди до сих пор не удалось повторить никому. Его личные голодовки при разделе Индии спасли от резни миллионы людей в Дели и Калькутте. Однако фанатичные индуисты были против идеи Ганди мирно сожительствовать с мусульманами, и один из них убил Махатму. Индия – странная страна, при всем своем миролюбии она периодически вздрагивает от выстрелов в самых ярких своих людей.

– Ты идеализируешь Запад, который сегодня отказывается от многих либеральных ценностей во имя безопасности. Они поддерживают либеральные ценности у себя дома и творят произвол за границей. Сегодня это отвращает весь мир от США, – говорит Шумит. – Но индийцев это ничуть не удивляет. Британцы несколько веков практиковали с нами именно это, так что наше недоверие западному либерализму сформировано генетически. Наши пути с Западом пересекутся, когда он откажется от двойного стандарта, а мы станем менее патриархальными. У нас нет придыхания перед Западом, потому что наш цивилизационный путь более чистый, более достойный, более миролюбивый и менее противоречивый! На этом основании не мы должны учиться у них, а они у нас.

Мои размышления на банкете, конечно же, прервал вчерашний профессор. Он по новой познакомился со мной и пустился во вчерашний рассказ о своем русском браке. Бежать не было сил, и я еще раз прослушала эту иллюстрированную фотографиями «лавстори».

– Почему столько народу обслуживает Русский центр? – спросила я его.

– В Индии огромное население, всем надо кормить свои семьи. Люди готовы на любую работу. У нас даже были демонстрации против компьютеров, которые сокращали рабочие места! – пояснил профессор.

– Я видела, что люди вручную кладут асфальт. У нас давно это делает техника... Ведь тяжелый труд в таком климате ужасен!

– Да, ужасен. Они рано стареют и умирают, а люди из высоких каст вечно молоды... но выхода пока нет, – ответил профессор. – Вы еще не видели, как у нас растят рис. Его собирают два раза в год. Сначала проращивают на маленьком поле, а потом каждый росток риса отдельно пересаживают на большое поле. И все это постоянно орошают вручную...

– Но ведь на дворе третье тысячелетие!

– Разные части Индии живут в разном времени. В некоторых деревнях до сих пор скошенные колосья раскладываются на асфальте по трассе, и проезжающие по ним машины обмолачивают их колесами! Потом убирают солому, на асфальте остаются кучи зерна, и водители уже объезжают их, пока крестьяне не уберут их с дороги...

– Невероятно!

– У всех людей низкого сословия большие семьи. Священники запрещают им даже думать об ограничении рождаемости. А труд бывает такой тяжелый, что иногда мужчины кладут себе под язык опиумный шарик и запивают его водой. Это делает их сильными и выносливыми на время, но потом они быстро умирают... Низшие касты терпеливо исполняют свою карму!

Когда-то приятель рассказывал мне о сотрудничестве с индийским морфлотом. Работая на судне, офицер никогда не обращался к матросу низкой касты напрямую, чтобы не унизить свое достоинство, а делал это через мичмана. О таких же правилах просили наших, и когда они нарушали эти правила, возникали конфликты. В конце концов взбунтовались обе стороны и совместная деятельность прекратилась.

Кастово-традиционалистская модель удивительнейшим образом одновременно и тормозит, и ускоряет развитие Индии. Кажется, что патриархальность разогревает страну изнутри, и она скоро рванет и забрызгает весь мир своим пестрым разорвавшим оболочку телом.

Сегодня Индии по фигу господство новых мировых элит, торжество либеральных ценностей, смешение рас и языков, общее культурное пространство. Ее мировой проект состоит в том, чтобы наехать на планету массой и энергетикой своих интеллектуально-финансовых составляющих.

Ярчайший пример этому миллиардер Лакшми Миттал, родившийся возле моего любимого Джайпура и окончивший университет в родной Шумиту Калькутте. Скупая по миру сталелитейные комбинаты с индийской гигантоманией, он устраивает в них чистую Индию, создавая кастовое потогонное общество.

Ведь генетическая потребность индийца из высокой касты создавать комфортные условия существования коровам, обезьянам и змеям и ни секунды не заморачиваться ужасом жизни низших каст. Пресса разных стран пишет о переменах в управлении комбинатов после покупки Лакшми Митталом и создании нечеловеческих условий для рабочих.

Индийской традиции миллиардер верен не только в бизнесе, но и в семейной жизни. Свадьба его дочери стоила больше пятидесяти миллионов долларов. На них был на неделю снят один из дворцов Версаля, где состоялся спектакль с участием звезд индийского кино.

Параллельно этой гламурной хронике газеты писали о том, что в банных отделениях его сталеплавильных комбинатов сокращено число уборщиц, а канализация стремительно приближается к индийской. Одним словом, на примере Миттала видно, что миру полезна индийская прививка в области духовности и эстетичности, но страшна в области менеджмента.

Индиец традиционно видится из России сосредоточенным йогом, праздничным факиром, веселым бессребреником, возвышенным раздолбаем... но не тут-то было. Он сложным орнаментом сплетает внутри себя несоединимые для нас вещи.

– Я близко общался с владельцем нашей крупнейшей фармацевтической компании. Он был джайном: не прикасался к мясным или рыбным блюдам... не ел даже грибов, потому что в грибах могли оказаться черви – а нельзя убивать ничего живого. Он рано вставал, занимался йогой, потом шел на работу до двенадцати ночи и выжимал из сотрудников кровавый пот, – рассказывает Шумит. – Логика его была простая: если он, как владелец компании, отдает бизнесу себя до последней капли, то почему его подчиненные должны работать при более щадящем режиме?

– А зачем джайну столько денег для попадания в нирвану? – спрашиваю я.

Шумит пожимает плечами.

Джайнизм опирается на учение о перерождении душ и воздаянии за поступки. Соблюдая строгие аскетические правила, можно быстрее достичь нирваны. Половина джайнов – монахи с колокольчиками на сандалиях, чтобы не задавить букашку, а половина – торговцы. Им даже запрещено пахать землю, поскольку при этом могут быть уничтожены жуки и червяки.

На вопрос, куда лучше вкладывать деньги, в Китай или в Индию, мировой бизнес отвечает, что это совсем разные вещи. В Китае – профессионалы, в Индии – люди. В Китае время – деньги, в Индии – пока еще философская категория. Посттоталитарная китайская бюрократия перестроилась быстрее, чем постсоциалистическая индийская. Китайцы ради бизнеса готовы пожертвовать всем, индийцы способны только плавно вписать бизнес в кармическую идею.

Но в Китае вы попадаете в мир сотрудников и ситуаций, напечатанных на одном станке, а в Индии – в праздник накапливания индивидуальностей и подходов. А ведь, как известно, самые эффективные решения рождаются из суммы разных подходов. Индия «не стирает» индивидуальность и сильна именно этим.

В Индии культ высшего образования и точных наук. В год здесь выпускается более 100 000 компьютерных инженеров и 70 000 программистов, не считая тех, кто учится за границей. Около сорока процентов научных сотрудников NASA, IBM, Microsoft – индийцы или имеют индийские корни. Китай даже бизнес делает по окрику сверху, Индия даже в армии имеет индивидуальный подход к солдату.

– В Индии вековая традиция сбережений, – поясняет Шумит, – это у вас деньги хранят в кубышке, потому что не верят банкам. А у нас никого никогда не лишали собственности и не били по кошельку дефолтом, несмотря на то что в половине штатов правят коммунисты. У нас всегда уважали собственника. Отсюда солидная банковская и страховая система...

– Какая солидная, если даже автобанкоматов нет?

– А они нам не нужны... Почти у всех моих родственников вложены деньги в банки. Они, конечно, ждут перевоплощения, но при этом аккуратно и медленно откладывают деньги на старость, на медицину, на образование и свадьбы детей. Очень многие это делают через фондовый рынок... В Индии живут восемьдесят три тысячи миллионеров. Средний класс насчитывает 300 миллионов жителей. Это больше, чем во всей Европе и России, вместе взятых...

– А как накапливают бедняки на свадьбы?

– Потихоньку покупают золото...

В гостиницу ехали вчетвером: Лена Трофимова, Игорь Чубайс, тот самый профессор с большим фотоальбомом и я. Сил не было, но загадочность храма сикхов победила. Мы изложили профессору желание осмотреть храм возле гостиницы, и он тут же активизировался, несмотря на большое количество выпитого. Начал командовать водителем, остановился перед странным забором и пошел договариваться, чтобы нас пустили на экскурсию.

Храм был закрыт и неосвещен, хотя до этого работал круглые сутки. Втроем мы двинулись через ограду. У входа стояла очаровательная пухленькая девушка в форме охранницы.

Она сказала, что, к сожалению, ночью может показать нам храм только сбоку, потому что главные ворота заперты. Мы двинулись за ней во двор, там в темноте на одеялах размещались группки людей. Одни тихо разговаривали, другие – молились, третьи – что-то готовили и ели, четвертые – спали.

Справа стоял странный деревянный помост. Сначала показалось, что это многоэтажная телега, которую прицепят к чему-то и повезут. Но колес не было. А было несколько деревянных этажей, похожих на гигантские книжные полки. На этих полках плотными рядами сидели старухи в белом в позе лотоса. Пространства было ровно столько, что они могли только сидеть рядами, как мрачные белые птицы, высиживающие яйца.

Мы встретились глазами... в них не было ни беды, ни раздражения. Там темнела нечеловеческая усталость. Они не сознавали свое присутствие здесь ночью как проблему. Они просто не мыслили в этих категориях и отстраненно и безропотно доедали, доживали свою страшную одинокую карму.

– Почему они там сидят? – спросила я девушку в форме в надежде, что она расскажет что-то о специальном ритуале, о сборе на утренний праздник и еще о чем-нибудь, гуманизирующем картину.

– Они пришли сюда ночевать, – ответила девушка без всякой интонации.

Потом мне объяснили, что старухам холодно спать на асфальте и земле, и они заранее приходят занимать места на этом помосте, чтобы провести ночь в медитации, а утром получить бесплатную еду.

Мы карабкались по боковым ступеням храма, смотрели в глубокой ночи на его парадную часть. Почти ничего не видели, но не хотели огорчать очень старающуюся девушку. Тут меня осенило.

– Ребята, это не тот храм! Я видела тот из окна только фрагментами, но это не сикхи.

Девушка подтвердила, что храм буддистский. Мы изумленно переглянулись. Видимо, профессору-мусульманину сикхи были настолько несимпатичны, что он умудрился обвезти нас вокруг гостиницы и отправить совершенно в другой храм. А тьма была такая кромешная, что архитектурные особенности не различались. Вышли обескураженные, пытались дать девушке денег – отказалась. Глаза у нее сияли от того, что показала нам свой храм.

Лично я, даже будучи буддисткой, в этом храме не ощутила ничего, кроме пронзительной тоски от вида старух на деревянных ярусах. Собственно, и в азиатских дацанах я была пленена энергетикой, но не почувствовала «своими» круглоголовых монахов в синих халатах, презрительно и мрачно созерцающих меня узкими глазами.

Учитель сказал на это: «Чужой храм не должен сидеть на человеке как его платье. Должно быть комфортно в идее, а не в ее местном каменном воплощении».

До гостиницы оказалось не очень близко. Путь лежал по темной улице, заваленной спящими людьми. Некоторые молча сидели в темноте на остановках. Россиянину трудно осознать такой образ жизни, ведь даже российский бомж всегда находится в символическом пути куда-то.

Индийский нищий никуда специально не движется по горизонтали, он живет на асфальте и движется только по вертикали – к новому воплощению. Количество нищих в темноте на совершенно пустой улице пугало, мы с Леной жались к высокому, величественно плывущему Игорю и умирали от страха.

Я даже не взялась вести с Игорем дискуссию о старухах в многоярусной уличной ночлежке. О том, почему общество, пронизанное его любимыми патриархальными ценностями, вышвырнуло их на улицу. Ведь они не могли взяться из воздуха, каждая из них принадлежала к какому-то роду, клану и касте. Однако последним пристанищем для них оказался храмовой двор, в котором они сидя проводили целые ночи.

Ночная нью-делийская улица не подходила для краснобайства. Она была душная, липкая, напряженная. Город с одной стороны был опрокинут в сон, никаких машин с музыкой и людей с громкими разговорами. С другой – молчаливо и плавно обступал пешехода миром нищих. Если днем везде понатыканы красавцы полицейские, то ночью их нет как класса. Индийская ночь принадлежит нищим. Не зря Ранжана говорила:

– Вы никуда не должны ходить без меня.

Вдоль длинной белой стены забора мы подошли к храму сикхов. У входа в храмовой комплекс стоял строгий старик в черной чалме с мечом на поясе.

Мы поклонились, он кивнул и повел нас в огромную трапезную, где, сидя на полу, ели люди. Трапезная была архитектурно изящна, изумительно чиста и хорошо освещена. Мы поблагодарили и отказались, тогда старик показал, как пройти к службе, и оставил нас.

Сколько я ни пыталась рассказать спутникам, кто такие сикхи, с высоты когда-то сданного зачета по истории религий и более поздней индофилии, они меня не хотели или не могли слушать в экзальтированной атмосфере ночного храма.

Фойе представляло собой каменные комнаты без крыши с двух сторон от входа на порог храма. Порог выглядел как мостик над водоемом, в котором пожилая семейная пара мыла ноги, чтобы пойти молиться.

Фойе выполняло функции гардероба для хранения обуви и сумок. Попутно гардеробщик продавал оранжевые цветочные гирлянды. Напротив него стояли удобные скамейки со спинкой для отдыха и снятия обуви. Поняв, что разувание неотвратимо, а половина церемонии видна отсюда, я предложила спутникам идти без меня.

Лена накинула на волосы шарф, Игорь покрыл голову носовым платком, и они двинулись по мраморному полу в носках. Я тоже натянула на голову прозрачный черный капюшон от заготовленного для посещения храмов летнего пиджака и стала искать лучшие точки обзора.

Итак, то, что мне казалось из окон гостиницы странным ритуальным танцем, было правилами входа на службу. Люди обходили лестницу по определенному маршруту и возле черты порога, отмеченной специальной мраморной полосой в полу, останавливались, чтобы поприветствовать храм.

Кто-то складывал для этого руки, кто-то нагибался и касался полоски, кто-то вставал на колени и целовал ее. Потом шли по мостику над водоемом. Все это происходило настолько четко, грациозно и естественно, что казалось поставленным спектаклем.

Служба сикхов настолько отличалась красотой, свободой и четкостью от всех виденных мной прежде религиозных ритуалов, что я впала в эстетический транс. Мужчины-сикхи в принципе не стригут волосы и носят черные чалмы или светлые головные повязки, под которыми торчит узел волос.

Одеты они в основном в ослепительно белые одежды. Сикхи всегда имеют при себе мечи или кинжалы. Сикхи – профессиональные воины. Но даже если они не состоят в военном звании, все равно находятся в изумительной физической форме, невероятно пластичны, и даже глубокие старики сохраняют орлиную осанку.

Но это не физкультурная спина напыжившихся европейских военных, это вытянутая в струну высокоорганизованная, гибкая плоть, отражающая состояние души. Индийцы в принципе гибче большинства народов.

Лестницы, по которым они бегают, кончаются для нас кучей переломов; привычка сидеть в позе лотоса, на корточках и занимать небольшое пространство для сна держит их мышцы и суставы в гуттаперчевом состоянии; народные танцы, в которых каждый принадлежит себе, а не общественному мнению, делают их легкими и прыгучими; сексуальная жизнь, в которой для человека «гражданства Камасутры» техника слита с медитацией, позволяет им слышать каждую клетку и собственного, и партнерского тела.

В ночном храме кажется, что у сикхов все эти качества доведены до предела. Они невероятно красивы, если бы я была хозяйкой Болливуда, я снимала бы в индийских фильмах только сикхов.

Два слова о чалме, которую носят и в Африке, и в Азии, и на Кавказе. Как правило, она имеет обрядовое значение. На чалму идет примерно семь метров ткани, и она становится саваном при неожиданной смерти. Чалма у разных народов по-разному обертывается на голову, делается из разной ткани и часто презентует возрастную и социальную принадлежность хозяина.

Например, зеленую чалму в мусульманском мире разрешено носить только потомкам пророка и людям, совершившим хадж. Когда талибы велели афганским госслужащим обязательное ношение черной чалмы и использование чернил только черного цвета, все государства, ориентированные на чалмы, заявили о нарушении прав человека.

По цвету женской паранджи – к счастью, в Индии их не так много – можно судить о финансовом состоянии: чем она светлее, тем род богаче. Увы, никто никогда не пишет о том, что, независимо от цвета паранджи, женщины в ней рано слепнут потому, что обзорная мелкая сеточка из конского волоса на жаре раздражает глаза и устраивает постоянный конъюнктивит.

В отличие от паранджи с цветом чалмы сложнее. Мне, например, так и не удалось выяснить, в каких случаях надевается красная чалма или голубая. В Индии больше всего, конечно, белых. Я видела даже длинный забор, разделяющий две полосы дорожного движения в Дели, на котором чалмы километром выбеливались на солнце. Видимо, это было возле квартала стиральщиков.

Помню, что Елене Блаватской с детских лет во сне приходил индус в белой чалме. А потом наяву спасал ее то при падении с лестницы, то когда лошадь понесла, а нога маленькой Елены запуталась в стременах...

Тем не менее сикх – это, как правило, мужчина в черной чалме с потрясающей осанкой. Он соблюдает пять правил: не стрижет волосы, имеет стальной браслет, короткие трусы, гребень и кинжал. Мужчины-сикхи имеют в своей фамилии слово «Сингх», женщины «Каур». Это означает «лев» и «львица». Вступая в брак, сикхская женщина не принимает имя мужа.

Сикхи – последователи пенджабского гуру Нанакома, объединившего и реформировавшего в учении индуизм и ислам. Уже в пятнадцатом веке гуру Нанакома подчинил религию прогрессивным идеалам, отменил кастовый подход, дискриминацию женщин, мрачность, фанатизм и суеверия. Вместо толпы богов и священных коров у сикхов единый бог и жесткий список ограничений.

Мужчин и женщин Нанакома объявил духовно равноценными, пояснив, что оба пола делают общество правильно сбалансированным и не могут рассматриваться как угроза друг другу. А потому женщинам принадлежит такая же роль в жизни общества, как и мужчинам, а брак является священным духовным соединением равноценных партнеров.

Гуру считал свою старшую сестру Биби наставником и руководителем, и она была первым человеком, возведенным им в сикхизим. Для распространения веры Нанакома создал двадцать две ячейки, четыре из которых возглавили женщины. По статусу они приравнивались к современным епископам, имели экономические права и практически правили в своих округах.

История сикхов изобилует именами великих женщин, и наши современницы-сикхи по всему миру социально несоизмеримо успешней женщин других религий Индии. Хочу еще напомнить, что индийским избранником дочери Сталина был именно сикх Браджеш Сингх, и его религия многое объясняет в их отношениях.

Я обходила храм вокруг входа, а вокруг меня, несмотря на глубокую ночь, заходили помолиться роскошные семьи сикхов с маленькими детьми. Дети мужественных и сосредоточенных сикхов носились и возились друг с другом во время молитвы. И я не увидела ни одного подзатыльника, ни одного одергивания, ни одного замечания.

Служба была общим праздником маленьких, взрослых и старых, с молитвой, хороводом, музыкой, пением и плесканием в бассейне. Сикхскому богу не нужен был напуганный ребенок, изображающий прилежание и ждущий расправы за естественность. Сикхский бог требовал сосредоточенности, организованности и ответственности с возрастом и не превращал храмовую встречу с собой в мрачную виноватящую процедуру.

Когда вышли из храма, оказалось, что религия сикхов «круглосуточна» во всех смыслах. Несмотря на вымерший Дели, здесь работал освещенный религиозный рынок: длинные ряды киосков с продажей книг, дисков, плакатов, футболок и прочей атрибутики.

Возле рынка стояли ряды запаркованных машин, такси и рикш, грубо говоря, ежедневный и еженощный театральный разъезд. Семьи выходили из храма и уезжали, на смену им подъезжали новые. Все это словно имело не каждодневную, а эксклюзивную ауру, какая бывает на освещенных центральных улицах западных столиц исключительно в праздничные дни, но при этом совершалось триста шестьдесят пять раз в году!

Сикхские бородатые гуру в чалмах улыбались нам из киосков с книжных обложек и плакатов. И тут Игорь, так и не выслушавший моих краеведческих речей, пошутил с одним из киоскеров: «Нет ли у вас в продаже Усамы бен Ладена?»

Помня из истории, что у сикхов не самые простые отношения с мусульманами-террористами, я обомлела, понимая, что тут нам и конец. Люди вокруг затихли, обернулись и стали рассматривать нас как полных придурков.

Собственно, мы трое ими и были по сравнению с сикхами: со своим западным юмором, гибкой моралью, внутренней расслабленностью, безответственностью, показушными отношениями с высшими силами, физической запущенностью и снобизмом.

Другой вопрос, что не только Игорь Чубайс не ведал, кто такие сикхи. Как-то толпа российских скинхедов, также мало разбираясь в индийских религиях, напала на сикхов в Москве и была порвана в клочья.

В Индии около двадцати миллионов сикхов, в основном они живут в штате Пенджаб. Разделение штата между Индией и Пакистаном в 1948 году заложило основу всех современных конфликтов. Сначала гордый воинственный народ расселили по двум разным странам, а потом поменяли ему государственный язык. Лидеры Всемирной сикхско-мусульманской федерации постоянно заявляли, что сикхи не считают Индию своей родиной.

На пике сепаратистских настроений премьер-министру Индире Ганди доложили, что главный оплот сикхизма – «Золотой храм» в Амритсаре набит оружием и боеприпасами. Индира Ганди приказала штурмовать его. Сикхские террористы поклялись отомстить и постоянно угрожали расправой семье Ганди.

От астрологов Индира Ганди знала день своей смерти. И за день сказала: «Самое худшее, что они могут сделать, – это убить меня. Если завтра я погибну, каждая капля моей крови наполнит Индию!» При этом так и не убрала сикхов из личной охраны, считая их преданными людьми.

Утром у Индиры Ганди было запланировано телеинтервью с известным английским писателем, актером и продюсером Питером Устиновым. Она надела платье шафранового цвета, а потом, подумав, сняла из-под него бронежилет, который, как ей показалось, полнил. Выйдя из помещения, улыбаясь, подошла к охранникам на аллее – два сикха мгновенно расстреляли ее в упор... они всадили в нее двадцать пуль!

После смерти Индиры Ганди неизвестный позвонил в агентство Ассошиэйтед Пресс и сказал: «Мы отомстили. Да здравствует религия сикхов!» И тогда по всей Индии начали убивать сикхов.

Кодекс сикхов позволяет применять оружие только в целях самозащиты. Нападение на безоружного человека, да еще на женщину – невероятный грех. Но штурм «Золотого храма» привел сикхов в такое исступление, что они по всей Индии открыто выражали одобрение убийству. Страна была близка к гражданской войне.

Сын Индиры Ганди Раджив в день ее смерти выступил по радио с примиряющей речью. Она начиналась словами: «Индира Ганди убита. Она была матерью не только для меня, но и для всех вас». Так нелепо кончилась жизнь одной из самых мужественных и не самых счастливых женщин мировой истории.

Отец Индиры Ганди Джавахарлал Неру принадлежал к клану самых высокородных и древних брахманов, члены которого считались кем-то вроде полубогов. В этом клане было принято заботиться о чистоте крови, сохраняя на протяжении четырех столетий тип внешности предков-ариев, пришедших в Индию из причерноморских степей и с Северного Кавказа.

Неру были знатны и богаты, британцы заигрывали с такими семьями. Отцу Неру – одному из организаторов Индийского национального конгресса – было присвоено дворянское звание, он стал «сэром Мотилалом». Джавахарлал Неру отказался от отцовского пути и с юности вступил в борьбу с колониализмом. До того как стать премьер-министром независимой Республики Индия, он провел в тюрьмах больше десяти лет.

Индира была его единственным ребенком, и Неру с детства готовил ее к роли политической преемницы. Уже в восемь лет она создала детский союз домашнего ткачества, в котором девочки ткали носовые платки и гандистские шапочки «топи». А с шестнадцати училась в народном университете Рабиндраната Тагора.

После этого Индира поступила в Оксфорд. Именно туда сидевший в это время в тюрьме Джавахарлал Неру написал ей двести писем-эссе, превращенных потом в книгу «Открытие Индии». В Оксфорде учился влюбленный в Индиру помощник Махатмы Ганди – Фероз Ганди.

Они вместе поехали в Париж, и там Фероз сделал предложение. Индира дала согласие, и ее мать перед смертью благословила этот брак. Но для Неру выбор дочери стал ударом потому, что Фероз Ганди был парсом, представителем презираемого сословия. В те времена не только брахманы, но и люди более низкой касты считали себя оскверненными даже поездкой в одном автобусе с парсом.

С религиозной точки зрения брак с парсом карается кармическим проклятием. Так что, когда стало известно о помолвке дочери брахмана с парией, поднялась волна возмущения. Семья даже получала угрозы физической расправы от фанатиков. Но Индира настаивала на своем, а Неру уговорил дать согласие на свадьбу однофамилец жениха, сам Махатма Ганди.

К моменту, когда у Индиры и Фероза Ганди появились два сына, Индия обрела независимость. Джавахарлал Неру сформировал первое национальное правительство, и ему понадобилась помощь дочери. Несмотря на протесты Фероза, Индира переехала в Дели и начала работать с отцом. Она стала советником премьер-министра, сопровождала его во всех поездках и участвовала в принятии всех решений.

Подобного стереотипа женского поведения Индия не видела, но Индиру Ганди мало заботило общественное мнение. Так же мало, как и слухи о многочисленных похождениях мужа. Она с головой погрузилась в политику, едва успевая общаться с детьми.

Неожиданная ранняя смерть Фероза от сердечного приступа стала для нее таким потрясением, что Индира Ганди на несколько месяцев отказалась от политической деятельности, закрыла двери дома и находилась в полном уединении. Тогда Индира Ганди не знала, что сын Санджай, которому она планировала передать со временем партию, вскоре погибнет при невыясненных обстоятельствах в авиакатастрофе.

Наследница заветов Махатмы Ганди, Индира Ганди вела аскетический образ жизни, но в ее дом привозили чемоданы денег на финансирование партии. Считается, что она не знала, что большая часть этих чемоданов прибывает из Кремля.

Индира Ганди сделала серьезную ставку на отношения с СССР. Это упростило конфликт с Пакистаном и укрепило экономику страны. Наша разведка запускала щупальца во все уголки страны, пытаясь влиять на прессу, полицию и кабинет министров, помогая Индире Ганди оставаться у власти.

Однако в 1977 году кремлевские чемоданы не помогли, и премьер-министром стал ее соперник Мораджи Десаи. Выборы были проиграны из-за непопулярной кампании «планирования семьи», которую затеяла Индира Ганди. Не вылезая из нищеты, народ отчаянно хотел плодиться и пришел на избирательные участки с плакатами «Индира ко хатао, индри ко бачао!» – «Прогони Индиру, сохрани мужскую силу!».

За три года без Индиры Ганди наплодилось много народу, но страна погрузилась в хаос и насилие. Индира Ганди вернулась в премьерское кресло, но отношения с СССР больше не складывались. Кто-то кому-то что-то не простил...

...В гостинице я собирала чемодан под всепоглощающее индийское кино по ста каналам и отложила в сумку экстремальный набор: лекарства, косметику, купленную на рынке хламиду против теплового удара и фляжку с виски. Потом помахала в окно нон-стопу сикхского храма, и в подкорке, переполненной религиозными святынями, снова всплыла тема сати.

Сохранились воспоминания очевидца сати 29 ноября 1835 года. Я пересказываю их в сокращенном варианте и современной лексике. В офис британского правительства в Бароде пришло уведомление о предстоящем сати близ большого моста. Представитель английского правительства Уилльямс немедленно пришел к вдове и безуспешно пытался отговорить ее.

В назначенный час процессия двинулась из дома усопшего. Возле моста было выбрано красивое место, где ручей вливается в реку. Вдова, державшая строгий пост несколько дней возле умирающего мужа, выглядела решительной и отстраненной. Очевидец с приятелем пошли вместе с процессией, которую возглавлял двенадцатилетний сын вдовы. Мальчик нес священный огонь в простом глиняном горшке, брахманы поддерживали его.

Труп в саване лежал на носилках, части его тела были окрашены желтыми и красными ритуальными порошками. Вокруг носилок кликушествовала толпа полуголых брахманов.

Они орали молитвы, били в барабаны, дули в трубы. За вдовой шли родственницы, приятельницы, соседки. Лицо самой тридцатилетней красавицы было покрыто густым грязным слоем ритуального порошка из пепла сожженных у Ганга.

У реки носилки опустили в воду, это омовение продолжалось около часа. Люди сидели на песке, спокойно созерцая, как вода окрашивается похоронными красками, и болтали о пустяках. Ужасом было парализовано только лицо сына и его будущей жены, такой же двенадцатилетней девочки, прижавшейся к вдове...

Принесли корзины с кокосовыми орехами, финиками и конфетами. Вдова начала раздавать их подходящим к ней, падающим ниц и просящим благословения. Она благословляла их и желала счастья. Потом, опуская палец в красный священный порошок, делала отметину на благословленных лбах.

Перед ней положили несколько кокосовых орехов, их надо было раздать женщинам, которые тоже готовы принять сати, если понадобится. Из всей толпы вышли только три женщины, толпа рукоплескала им. Остальные приветствовали их, но не торопились в их компанию.

Начали готовить костер – медленно, не торопясь и очень по-бытовому. Брахманы положили ряд поленьев, на них слой хвороста, потом ряд лепешек сухого коровьего помета. Достали из воды труп, обнажили ему лицо и грудь, окропили водой из Ганга, положили на костер, головой к югу.

С трех сторон костра воткнули в землю неотесанные жерди, соединили их веревками над костром в виде конуса, заложили мелкими дровами, усыпали сухими конопляными стеблями и лозами джоварри. Костер получил вид индийской хижины. В отверстие для входа вдовы виднелись подошвы покойника.

Пока одни брахманы строили деревянный крематорий, другие совершали обряды над сыном. Ему обрили голову и повели в реку для омовения. Мальчику стало дурно, он чуть не упал в воду. Его подняли и заставили заняться обрядами освящения огня. Брахман бормотал молитвы, иногда наклоняясь до земли, за ним наклонялся и мальчик.

Вокруг огня поставили четыре сосуда с топленым маслом и водой. Брахманы делали тесто из муки, порошка сандалового дерева, камеди, толченых пряностей, воды и масла. Из теста слепили четыре пирожка – приношение Яму, судье мертвых. Мальчик трижды обошел вокруг костра с молитвой. Вдове дали сигнал, она начала очень спокойно прощаться с подругами. Потом вошла в реку, погрузилась по плечи.

Брахман стоял рядом, окроплял ее водой, маслом и бросал на нее цветы. Вдова прочитала молитву на все стороны света. Один брахман подсказывал текст на санскрите, а второй пояснял, как исполнять обряд: куда бросать серебряные и медные монеты, цветы, пряности и семена.

Брахман, отвечающий за молитву на санскрите, успел совершенно цинично выхватить у нее монеты и спрятать в карман, не прерывая бормотания. Остальное досталось богам.

Вдова вышла из реки и начала раздавать подругам из толпы подарки: дешевые туалетные принадлежности и безделушки. Потом подарок получили брахманы: корову, пять коз, несколько мер хлеба, масла, пряностей, сои и пятнадцать рупий. После этого вдова подошла к хижине, заглянула внутрь, и лицо ее исказилось от ужаса.

Брахманы испугались отказа и исступленно заорали: «Рам! Бхаи! Рам!» Вдова внутренне собралась, села на землю подле сосуда со священным огнем и раздула его, повторяя мантры. После этого три раза нетвердыми шагами обошла вокруг костра.

Брахманы кланялись ей в ноги и воздавали божескую почесть. После этого к ее поясу привязали связку платьев и маленькую корзинку с провизией на тот свет, и брахман поднес к ее лицу зеркало, в котором она должна была увидеть свои прошлые и будущие реинкарнации.

Вдова долго и пристально смотрела в него, потом сказала, что видела эти картины как тени на стекле, что три раза она уже была на Земле и три раза освобождалась от этой жизни жертвоприношением и что теперь ей предстояло четвертое огненное очищение, а впереди пятое. Для него судьба снова пришлет ее в Бенарес.

На грудь вдове повесили отравляющее в высокой температуре ожерелье из камфорных и камедных шариков. Камедь добывают индусы из местной акации. Она поправила ожерелье, словно собиралась на праздник, и взошла к костру по дровам.

Потом вползла в страшную хижину, села и начала красиво укладывать вокруг себя паклю и пеньку. Ей велели повторять: «Рам! Бхаи! Рам!» Но у нее не было голоса... она нечеловечески захрипела от страха... Брахманы затарахтели про вечное блаженство, она овладела собой, легла на ложе к разлагающемуся трупу и обняла его правой рукой.

Брахманы начали суетливо швырять на нее порошок из камфоры, камеди, селитры и кусочки черного сандалового дерева. Потом быстро закрыли двумя толстыми поленьями отверстие, плотно засыпали все сверху дровами и соломой. Пока закрывали вход, брахман звонко читал ритуальный текст, а она отвечала из своей западни сдавленным хрипом.

Теперь мальчику предстояло зажечь похоронный костер отца и матери! Он неуверенно взял клок хлопчатой бумаги, смоченный в масле, зажег его на священном огне, пал ниц, несколько секунд молился и бросил в хижину под самые ноги отца и матери, чуть не упав в обморок. Зрители захлопали в ладоши, как хлопают в театре.

Брахманы оттащили мальчика, проворно обложили хижину хлопчатой бумагой, пропитанной камфарой, и все мгновенно вспыхнуло, затрещало и заискрилось. Брахманы отбежали подальше и начали оглушительно вопить молитвы, а зрители присоединились к ним... все, кроме двух детей, впали в некрофильский экстаз.

Остов быстро прогорел, и, хотя к костру нельзя было подойти ближе чем на десять метров, издалека стали видны два пылающих трупа. Народ начал расходиться, развлечение закончилось. Жрецы остались до полуночи поддерживать огонь. Они обязаны были дождаться пепла, смочить его водой Ганга и отправить в священную реку. А на месте убийства возвести жертвенник из земли и глины...

...В шесть утра мы уезжали в Агру. Вид у собравшихся в холле российских литераторов был похмельно несчастный. Игорь Чубайс с нами не ехал, а оставался в своем номере в обществе ящерицы размером с ладошку. Подготовленная Шумитом, я успокоила его: местные ящерицы – санитары жилища, они поедают вредную насекомную мелочь.

В понятие мелочи, правда, довольно трудно включить индийских тараканов, размеры которых таковы, что, увидев парочку на улице, я издалека приняла их за лысых бесхвостых мышей, и только опознав, чуть не хлопнулась в обморок. Кстати, они еще и немного умеют летать...

В путешествие под руководством Ранжаны и профессора Кумара, кроме меня, поехали пять человек: литературовед Елена Трофимова, поэтесса Лидия Григорьева, переводчик Александр Радашкевич, прозаики Светлана Василенко и Алексей Варламов. Мы уныло покатили чемоданы в гостиничную камеру хранения, не особо ей доверяя. Даже косметичку с украшениями я потащила с собой.

Всех предупреждали, что воровство в Индии виртуозно. Вас изящно обнимут на рынке, мгновенно опустошив карманы. Вас отвлекут нищие или орущие торговцы, а их родственники быстро срежут сумку. Приятель, много путешествовавший по Индии, наставлял меня: «Никогда не расслабляйся в беседе с незнакомцем на улице. Даже если он носит обувь!»

Знаю истории про то, что для путешествия в поездах по недорогим билетам индийцы берут с собой цепи с замками и приковывают чемоданы к полкам. Эти цепи часто продают торговцы орешками, курсирующие по вагонам. Кладя в поезде сумку с деньгами и документами под голову, вы все равно попадете в ситуацию, когда один потянет вас за ноги, а другой в это время попятит сумку.

И проводник в качестве представителя государства появится ровно через час после того, как вы начнете орать благим матом. Так что деньги и документы в индийском поезде надо носить «на себе». Это касается и автобуса. Из многолюдного автобуса турист обычно выходит без бумажника и документов.

Мы расселись по джипам: я с Леной и профессором Кумаром в один. Остальные с Ранжаной – в другой. Гостиница снабдила нас незатейливым завтраком в коробке: крутыми яйцами и двойным куском хлеба с кляксой варенья из неопознанного фрукта. Выезжали рано, надеясь на пустые дороги. И в индийском понимании они, видимо, казались пустыми. Но скажу вам честно, это был полный сумасшедший дом...

Индия встает вместе с солнцем. Солнце рано уходит, и ее словно отключают от розетки. Казалось, что в шесть утра на работу по дороге в Агру отправилось сразу все население страны: серые пыльные рабочие окрестности Дели были запружены потоками людей, добирающихся на заводы на всем подряд.

Представьте себе пространство, по которому пилят скоростные автомобили, тянутся раздолбанные автобусы с мужчинами на крыше, подпрыгивают набитые людьми моторикши и велорикши, гремят мотоциклы, лавируют велосипеды, пылят повозки.

Повозки тащат унылые лошади, верблюды, буйволы, ослы и козлы, а на тщедушную горизонталь, как правило, взгроможден гужевой дирижабль величиной с автобус. Он состоит из мешков, товаров, горшков, соломы и виртуозно обернут сверху тканью. Поначалу долго не понимаешь, что это такое загадочное движется по дороге.

Круговорот машин постоянно сигналит и почти чиркает друг о друга. Водители что-то выкрикивают. Из коробочек рикш торчат руки, ноги, куски сари, мешки, коробки... на двухместное сиденье набивается человек шесть. Ни правил, ни полицейских не существует как класса, на перекрестках движутся по принципу «кто быстрее», встречная полоса совершенно условна.

В Москве мне перефразировали шутку, что кино бывает плохое, хорошее и индийское на тему дорог. Внутренне я была готова, что дороги бывают хорошими, бывают плохими, а бывают индийскими. Но не до такой же степени!

Западники ругаются, что на российских просторах распространены законы джунглей: кто больше, кто дороже, тот и прав. Ха-ха! Пусть съездят в Индию! Индийская дорога – это чистые джунгли. Вы бы видели, как по ней дефилирует трактор с прицепом.

Как правило, он везет в кабине толпу детей в школу или толпу женщин на работу. Сколько человек может утрамбоваться в кабину для двоих и в прицеп, сосчитать нельзя. Трактор никого не пропускает и по сторонам не смотрит. Он – король дороги. Больше его только грузовик. По отношению друг к другу они еще соблюдают какой-то политес, остальные в их понимании – лилипуты.

Сигналят все и всё время, есть даже поговорка о том, что единственная безупречно работающая часть индийской машины – это клаксон. Это правда! Техническое состояние автомобилей невероятно: у половины снесены зеркала, и обстановку сзади они представляют себе в основном по звукам клаксонов в спину; некоторые части машин прикручены проволокой или крепкой местной веревкой растительного происхождения.

Водители ездят «как в последний раз»... Не могу сказать, причина тому вера в перевоплощение, одурение от жары, постоянное жевание наркотического бетеля, надежда на защиту богов или невероятное мастерство. Первые часы на дороге западный человек много раз прощается с жизнью. Потом постепенно привыкает к тому, что в каждом безумии есть своя система, и в этом тоже.

Системой здесь является то, что аварий в Индии почти нет. Это вам не итальянские горячие трассы, где все машины полуразбиты и на каждом перекрестке происходит бурное разбивание носов. Южный индиец потом сказал мне про дорогу в Агру:

– Северяне такие медленные и сонные, у них можно уснуть на дороге. Поезжайте на юг Индии. Там люди поживей, повеселей!

В одном месте на дороге расслаблялась наглая обезьяна. Как и коровы, обезьяны на дорогах беспредельничают, зная, что все ревущее несущееся стадо будет их бережно объезжать. Оживляются они, как только появляется объект, у которого можно чем-то поживиться, и достигли в этой деятельности совершенства, не объясняемого наукой.

Любимое занятие большой обезьяны – подойти к туристу сзади, похлопать его по плечу и, пока он оборачивается или отходит, забрать у него все ценное и вспрыгнуть с этим на балкон или на дерево. Потом с этим ценным обезьяна идет на рынок и меняет на фрукты. То есть делает вполне успешный бизнес.

Возле местного строительного рыночка я заметила припаркованного слона. Кстати, по новым правилам слоны обязаны носить отражатели диаметром тринадцать сантиметров по обе стороны попы от хвоста. В Индии они заняты в туристическом сервисе и на уборке улиц от упавших деревьев. Уборка происходит ночью, и темная слоновья шкура сливается с плохо освещенной улицей. Это кончается авариями.

Известна странная история, когда над слонихой Лакшми, проживающей в индуистском храме в Бомбее, начали издеваться два подростка и прижигать ей сигаретами хобот. Слониха сначала терпела, а потом их затоптала. После чего толпа набросилась на Лакшми, покалечила ее и подала на нее в суд. Бомбейский суд постановил: изгнать слониху из города.

– Шумит, что за ерунда? – спрашиваю я.

– При всем нашем миролюбии в Индии некоторые вопросы решает разъяренная толпа, – кивает Шумит. – Однажды в Калькутте водитель сбил женщину с ребенком. Люди вышли на улицы, растерзали его, а потом перевернули и подожгли еще кучу машин.

– А в чем логика?

– В том же, в чем и логика беспорядков в центре Москвы после футбольного матча в 2002 году.

Пушкин говорил, что «русский бунт, безжалостный и беспощадный»... индийский отличается от него не принципиально.

Что касается суда над слонихой, то чем он особенно отличается от тюрьмы для обезьян или свадьбы с собакой? На востоке Индии у семилетней девочки верхние зубы прорезались раньше нижних, что по поверьям данного племени навлекало на весь род беду. Так что родители устроили девочке ритуальную свадьбу с собакой, символизирующую ликвидацию проклятия, и гуляли на этой свадьбе три дня.

Новости про слониху и собаку обошли все мировые информационные издания, но были совершенно незамеченными ни индийскими защитниками животных, ни индийскими правозащитниками. В индийской демократии разобраться так же трудно, как и в дорожном движении. Так что туристы, берущие там машины напрокат, – чистые камикадзе.

– Профессор Кумар, – в Индии людей редко называют по именам, или по семейной роли, или по фамилии, – как они едут на крышах автобуса? Это же настолько опасно!

– Когда я был молодой, я всегда ездил на крыше! – улыбнулся профессор Кумар, красавец мужчина без возраста, выучивший всю нынешнюю славистскую профессуру. – Это очень приятно делать ночью, когда тебя обдувает ветерок. Но днем тоже удобно – очень хороший обзор, и не так тесно, как внутри автобуса. Правда, можно получить солнечный удар.

Мы ехали в Агру, глаза слипались. По бокам дороги тянулись бескрайние пепельные километры свалки, на которых жили, копались и испражнялись, повернувшись смуглыми попами к дороге, неприкасаемые всех возрастов. По цвету и ауре это напоминало «зону» в «Сталкере» Тарковского.

– Профессор Кумар, – спрашивала я, – почему никто не занимается нищими?

– Было много кампаний. Одно время была кампания штрафовать тех, кто подает нищим, на сто рупий. И везде висели лозунги: «Вы сами их плодите!» Но это долгосрочная программа... они жили на помойках во многих поколениях, их не так легко научить работать...– отвечает профессор Кумар.

Жилища нищих выглядели невозможно: глиняные хижины с дырявой тростниковой крышей, в которые можно зайти только на корточках; шалаши из веток; картонные домики из ящиков; палатки; заплатанные шатры; навесы из материала на деревянных палках, под которыми был только лежак. На обочинах валялись ослы, свиньи, коровы, козы. В грязи играли дети.

Это сменялось полями, на которых работали красотки в ярких сари, – убейте меня, я не понимаю, как в сари можно работать в поле. Они же носили вдоль дорог на головах здоровенные кувшины и нагруженные корзины. По полям носилась новая уборочная техника. Возникали храмы, газоны с цветущей магнолией, заросли пальм, ресторанчики – о еде в которых было даже страшно подумать. И все это снова сменялось длинными километрами свалок...

Мы с профессором Кумаром рассуждали о либеральных ценностях, и, как всякий индиец, он доказывал, что по этим параметрам они впереди планеты всей. В ходе отношений с Шумитом я уже поняла, что индиец представляет себе мировую гармонию как правильную семью, нежно и терпеливо решающую проблемы всех своих членов, а не индивидуальную ответственность и неприкосновенность частного пространства, гарантированную законом и общественным стандартом.

Другой вопрос, что индиец никогда и нигде не видел такой семьи и не увидит, но это его смущает меньше, чем непонятная непатриархальная западная жизнь. Он личностно полностью утоплен в семье и боится освободить от ее участия любой кусок своего тела и своей души. Это понятно. Непонятно, почему при этом индиец в своем жестком иерархическом мире так любит в применении к себе слово «демократия».

– Звонила мама, рассказала курьезный случай. Сейчас идет расследование по поводу того, что в нашем штате люди «прописали» своих домашних питомцев, – рассказывает Шумит, – и получают от имени этих животных продукты по карточке по заниженным ценам. Большой коррупционный скандал в штате.

– Как это? – не понимаю я.

– Ну вот, например, твоя кошка Аграфена. А ты бы прописала ее как родственницу. Она была бы Аграфена Арбатова. И ты получала бы на нее продукты со скидкой.

– М-да... такое может быть только в вашей стране.

– А в вашей стране могут такого прописанного кота еще в армию призвать. Недавно же у вас годовалового ребенка призвали по ошибке, – вредничает Шумит.

– А что за карточки?

– По этим карточкам государство отпускает некоторые продукты, например, муку, рис, сахар, по заниженным ценам.

Карточки получают все – мы обычно отдавали эти карты прислуге. Качество продуктов не устраивало.

– А как же у вас прописывают, если у вас у большинства нет паспортов?

– Эти карточки и есть система учета. Нищие получают их бесплатно. Это эффективный способ заставить их голосовать.

В Индии недавно пошли по пути позитивной дискриминации: обязали вузы на льготных условиях принимать малоимущих – представителей низших каст и племен. Так понимается равный доступ к образованию, независимо от касты и статуса. Конечно, это даст возможность прорваться одиночкам, но в целом – капля в море индийского населения, 40% которого неграмотно. Особенно женщины из низших слоев.

Система социального обеспечения в Индии сложная. Если человек работает в частных компаниях, он копит пенсионные деньги в разных фондах и страховых компаниях. Выйдя на пенсию, получает сразу одну большую сумму, называемую «Золотым рукопожатием». Иногда после смерти вдова получает полную пенсию за мужа, иногда частичную. Страховые компании и пенсионные фонды никогда никого не кидали, так что индийцы со всего мира хранят свои деньги на родине, а не в швейцарских банках.

Если вы не работали или не работали на государство, пенсии у вас не будет. Тогда на склоне лет вам нужен сын, по возможности успешный и богатый. Общество предписывает именно ему ответственность за вас. Дочь уходит замуж в другую семью, да еще и с хорошим приданым. Если у вас нет денег на приданое, вы берете в долг и расплачиваетесь потом всю жизнь.

Безграмотность, безработица и высокая рождаемость мешают Индии развиваться. В год на тысячу человек рождается 22,32, а умирает 8,28. Вот и посчитайте, как растет население в год! Кроме того, по числу ранних браков Индия на первом месте в мире. Официально вступать в брак разрешено с 18 лет девушкам и с 21 года юношам.

Но в гробу их родители видали эти законы. Правозащитники считают, что 15 девушек из 100 выходят замуж до 14 лет. А в провинции девочек отдают замуж до 10 лет! Парламент, конечно, обещает ввести драконовы законы, но безграмотное население в глубинке не воспринимает его всерьез, а больше советуется со своими богами.

Выйдя замуж, бедные девочки начинают рожать как крольчихи. Недавно в северном штате Уттар-Прадеш учителям, медикам и старейшинам деревень было предписано пропагандировать стерилизацию под страхом увольнения. Ясное дело, что священники всех конфессий подняли бучу, это по-прежнему кажется им безбожием, а умирающие на дорогах по-прежнему кажутся им праведным делом.

Шумит говорит:

– Индия – это притча про трех слепых и слона. Ее невозможно ощупать всю, а только условно разделить на очень много частей, и каждый раз будут возникать новые картины.

Лично я люблю делить страны на те, где права человека защищены; те, которые пытаются их защитить; и те, в которых они всем по барабану. Индия кажется мне страной третьего типа, несмотря на наследие императора Ашоки.

Никто давно не заглядывал на столбы с высеченными указами Ашоки о религиозной терпимости, бесплатном здравоохранении и ветеринарии, разведении целебных трав на полях и приютах для путешественников. Никто не вспоминает, что Ашока построил хосписы в V веке до нашей эры. Кстати, у нас в России первый хоспис был построен только после девяносто первого года женой Анатолия Чубайса.

Сегодня в Индии внятное здравоохранение есть только у среднего класса, составляющего тридцать процентов общества. Остальные живут в медицинском каменном веке, в результате этого средний возраст сегодняшнего индийца 25 лет!

Понятие прав человека в Индии своеобразно. Особенно в племенах. Например, в штате Уттар Прадеш, на родине Индиры Ганди, женщина и двое ее сыновей арестованы за жертвоприношение третьего ребенка. Мамаша руководила убийством по совету уличного колдуна. Надо сказать, что ее брат сидел в это время в тюрьме тоже за человеческие жертвоприношения богам.

А в штате Ассам человек просидел в тюрьме без суда более 50 лет вместо полагающихся по суду десяти. А в штате Чхаттисгарх в рамках действующего закона пятилетний сын после смерти отца унаследовал его должность и теперь ходит на работу с зарплатой 57 долларов.

А еще в одном штате недавно прошла кампания по запрету поцелуев на улице. Женщины-полицейские перед телекамерами стыдили и избивали застигнутых парочек, а потом держали их в участке до прибытия родственников. Студенты ответили демонстрацией со сжиганием чучел полицейских. В протесте против вмешательства полиции в личную жизнь их поддержали женщины-сенаторы, но это не слишком защитило парочки.

Полиция все равно охотится за целующимися; а в мусульманских кварталах Индии тетки, создавшие женские «эскадроны нравственности», по-прежнему громят установленные по распоряжению правительства автоматы с презервативами.

Говорят, что сексуальную революцию страны, создавшей Камасутру, начал европейский музыкальный телеканал. Другой вопрос, что он начал ее только в обеспеченной части общества – у остальных стоят черно-белые телевизоры моего возраста и европейский канал не виден.

Интернет и телевидение очень медленно рассказывают индусам, как живет остальное человечество. Только с недавнего времени люди в больших городах стали позволять себе жить в гражданском браке.

С одной стороны – чистый феодализм. С другой – как можно верить в западный гуманитарный стандарт и подражать ему, если твои дедушки-бабушки, мамы-папы жили не просто при колониализме англичан, а при колониальном геноциде!

И после этого геноцида Великобритании не пришло в голову не то что компенсировать беды и смерти, не то что покаяться и переписать учебники... она даже не перестала хвастать этим как героической страницей своей истории!

Мы подъезжали к Агре... В Агре живет больше миллиона. Она считается центром кустарных промыслов. Там целые кварталы резчиков по камню, и улицы в надежде на туристов заставлены каменными богами, колоннами, скамейками, вазами, чашами фонтанов, столешницами, подносами...

В Агре много заводов. Но этим словом может называться все, что угодно. И поле штабелей с кирпичами разной степени готовности, с печкой на земле, дымящей огромной трубой и двумя полуголыми чумазыми парнями. И картонная коробка, в которой сидят две женщины и что-то прядут, шьют, плетут или вышивают.

С шестнадцатого по девятнадцатый век город был резиденцией Великих Моголов, оставивших уникальные архитектурные памятники, которые кормят Агру и по сей день. К сожалению, сам город вокруг памятников остается серым, грязным и унылым.

Нас выгрузили возле Сикандра, в котором император Акбар, величайший из Моголов, построил себе мавзолей, окруженный парком. Если вы сидите пять часов в джипе, даже с кондиционером, то вам кажется, что рай находится сразу за его дверями. Однако когда вы выходите на сорокаградусную жару, географический адрес рая мгновенно перемещается внутрь джипа.

Парк начинался за огромными узорчатыми брусничными воротами. Обещали толпы антилоп и обезьян, но они оказались умней нас и попрятались от жары. Мы поплелись по длинной аллее к мавзолею. Население соседнего джипа выглядело жизнерадостней, поскольку оказалось более пьющим. Лида Григорьева, как истинная поэтесса, даже еще могла махать руками и восхищаться пейзажами.

Ранжана нашла экскурсовода. Люди данной «профессии» рекрутируются в Индии из толпы, галдящей возле входа в достопримечательность. Обычно это студенты, аспиранты, бывшие учителя.

Возле раскаленного порога усыпальницы полагалось оставить обувь, чего я, конечно, не сделала. Экскурсовод осуждающе зыркнул глазами, но нарываться не стал. Его могли легко поменять на другого. Не могла же я ему объяснять, что в стране, где половина населения ходит без обуви, микрофлора на босых ногах ничем не отличается от микрофлоры на моих подошвах.

Или что мне в принципе не нравится, что в бережности к чужим ритуалам либеральный мир всегда с готовностью уступает патриархальному. Когда мы едем в страну третьего мира, нам говорят: ваши голые плечи и короткие юбки оскорбляют их представление о месте женщины. Но при этом, когда их женщины едут к нам, никто не объясняет, что их паранджи, платки и балахоны оскорбляют наше представление о месте женщины, и их стоит оставить дома.

Нам говорят: осторожнее общайтесь с мужчинами, не смотрите им в глаза при разговоре, любая улыбка может быть истолкована как приглашение к отношениям. Но при этом их мужчинам не дают памятки, что в цивилизованном мире нельзя раздевать женщину глазами, нельзя объяснять ей, что она живет неправильно относительно устоев твоей страны, нельзя тащить ее в кусты потому, что у нее накрашены глаза и короткая юбка.

Когда идешь по Индии даже в кофточке безнадежной старой девы и юбочке законченной монашки, но просто с расслабленным западным выражением лица, на тебя пялятся и сворачивают шеи. С мужчинами на улице лучше не встречаться глазами – там одно и то же: «Хочу секса с женщиной из более свободного мира».

У женщин в глазах напряжение, раздражение и машинальный вопрос: «Почему они так одеты и живут так?» Если улыбнешься – растопишь лед, получишь улыбку в ответ. Чувствуя себя принятой, она мгновенно простит тебе «существование другого мира». Но самые лучезарные глаза в Индии все-таки у стариков и детей.

...Собственную усыпальницу многоженец Акбар строил в глобалистской тематике, используя в архитектуре мотивы вероисповеданий всех своих жен. Ложе императора было веротерпимо, и он повелел вплести в орнаменты стен исламские, индуистские, буддийские, джайнские и христианские символы.

Мавзолей Акбара – огромнейший дворец, что в нем происходит – загадка. Могила Великого Могола находится в катакомбах под ним, а для туристического бизнеса сооружена ее символическая проекция в мрачном зале первого этажа. Экскурсоводу тут особенно нечего делать. Он может только сообщить, что на сфальсифицированной могиле инкрустированы 99 имен бога, и тыкать пальцем в узорчатые стены.

Мы поехали дальше, пробираясь сквозь стаи рикш, автобусов, телег и мотоциклов. То там, то здесь на дорогу выплывали тощие коровы, и дорожное движение почтительно замирало или объезжало их по сложнейшей траектории.

Коров подкармливает религиозное население. Оно бросает им мусор в пакетах, и коровы жуют его прямо с пакетами. У зазевавшихся торговцев зеленью коровы безнаказанно слизывают целые прилавки. Но никто не смеет тронуть их пальцем.

Недавно в Индии корова владельца ювелирной лавки слизнула с прилавка пакет с двумя тысячами мелких бриллиантов. Бедняга не решился резать священное животное и извлекать пропажу из желудка, а вместо этого подробно изучал навоз, выкапывая из него бриллианты.

Вивекананда писал, как во время страшного голода индусы умирали миллионами, но никто не тронул ни одной шатающейся по улицам коровы.

Слово «Тадж Махал» порхало на губах как бабочка. Кашмирские террористические организации постоянно что-то взрывают, надеясь отделиться от Индии и войти в мусульманский Пакистан. Борьба с терроризмом в Индии идет по всем направлениям.

Мы попали в одно из них: приехавших на автомобилях и автобусах посмотреть на самое красивое здание на Земле во избежание терактов высаживают за несколько километров от святыни. Это обеспечивает полный разгул рикшам, слонам и верблюдам, без них по палящему солнцу ты доберешься, только став гербарием.

Пока Ранжана искала транспортное средство, мы отбивались от толпы торговцев.

– Всего пятьсот долларов, мадам! Только для вас! Чистейший сандал! Купите, и вы будете мне благодарны! Пятьсот долларов! – визжал мне на ухо мальчишка, крутя круглой деревянной коробочкой дорожных шахмат.

Шахматный набор близко не лежал к сандалу, но я решила купить его Шумиту, часами играющему в шахматы с компьютером и часто одерживающему победы. В течение минут десяти это было осуществлено за десять долларов, к нечеловеческой радости мальчишки, – видимо, красная цена шахматам была десять центов. И это неудивительно, индийский ручной труд почти ничего не стоит.

Было неизвестно, поедем мы на слоне или на верблюде. Житель Индии относится к слону гораздо фамильярней, чем наш к лошади. Например, по телевизору в номере гостиницы шла реклама газировки: мужчина в чалме выпил стакан, уверовал в свои силы и тормознул рикшу; женщина в сари выпила стакан, уверовала в свои силы и остановила... слона.

Одна из наиболее известных Шнобелевских премий – дающихся за самые смешные открытия – была вручена за математическую работу «Подсчет общей площади слонов в Индии». Она напоминает анекдот про наркомана, который на вопрос, как найти площадь Ильича, советует длину Ильича умножить на ширину Ильича, но тем не менее существует.

Можно сказать, что этой формулой воспользовалась страховая компания, застраховавшая слонов индийского храма Гурувайюр в штате Керала. При экспертной оценке страхуемых шестидесяти двух слонов учитывались рост слонов, длина бивней и количество ногтей на ногах. При этом рядовой слон страховался примерно на десять тысяч рупий, а вожак стаи на несколько сот тысяч рупий. Кастовость сработала и здесь.

Шумит отговаривал меня от коммуникации со слонами, напоминая, какое количество несчастных случаев в этом виде спорта происходит с туристами. Кроме того, есть статистика, по которой самое большое количество дрессировщиков гибнет не от львов и тигров, а от слонов. У слонов феноменальная память, они понимают человеческую речь и запоминают слова.

Слон – животное деликатное, он не выносит грубости. Обидевшись, может уйти куда глаза глядят, предварительно переломав и перетоптав все на своем пути. Из-за этого слоновьих погонщиков обучают лет пять. Любое похлопывание по спине и громкое слово слон может понять как команду, и тогда он запросто встанет на задние ноги с неопытным ездоком. Слоны-самцы могут быть артистами только до определенного возраста, потом становятся неуправляемыми. Самки же работают на манеже дольше, по 40—60 лет.

Если слон шалит или капризничает и получает за это наказание, он признает вину. Но если обидели незаслуженно, отомстит за обиду и через пятьдесят лет. Ужас в том, что твои голос и запах могут показаться ему похожими на голос и запах обидчика.

Меня как-то вез молодой украинец, приехавший в Москву работать за длинные деньги. Пока искал работу, наткнулся на объявление: в зоопарк требуется человек для кормления слонов. Пошел смеха ради и увяз... Денег там платили мало, и зарабатывать приходилось ночным извозом. Жена его вскоре бросила, но он выглядел невероятно счастливым и, почти не глядя на дорогу, все время рассказывал про слонов:

– Вы не понимаете, что такое слоны... это как люди, только лучше. Вы не представляете, как они радуются, когда прихожу... мне в жизни так никто не радовался!..

Обошлось без слонов, Ранжана нашла парня лет одиннадцати-двенадцати в белой рубашке, управляющего верблюжьей повозкой. Индийские верблюды терпеливы и царственны. Если их стегают, толкают и дразнят, они не плюются, а досадливо топают ногой.

По практически канатной лесенке мы ввосьмером полезли в тележку на четырех человек, напоминая индийскую семью в кабинке рикши. Но страдали от тесноты всего несколько секунд, потому что когда корабль пустыни двинулся в сторону величайшей усыпальницы всех времен и народов, теснота стала последним фактором дискомфорта. При каждом шаге каждой ноги верблюда повозку швыряло, как лодку в условиях девятого вала, и мы дружно взвизгивали, вцепляясь в борта телеги и друг в друга.

Малолетний хозяин верблюда важничал, все время излагал свои мысли на нешифруемом мной английском и даже предложил перебраться на спину зверюги и порулить. Я вежливо отказалась и попыталась погладить верблюда по доступному руке концу спины и началу задницы, ответом был такой удар хвостом, что я чуть не свалилась вниз. А лететь было высоко – повозка находилась на двухметровой высоте над землей.

В позе феодальных паломников мы двигались к Тадж Махалу, разглядывая с повозки, как со второго этажа туристического автобуса, окрестности. Агра – один из самых грязных городов Индии. В ней все время идут войны против выброса вредных веществ. Естественно, вредных не для населения, а для Тадж Махала. Ученые спорят о том, на сколько сантиметров в год он проседает после обмеления реки, на сколько наклоняется из-за землетрясений и сезонов дождей.

Пространство возле него утыкано дорогими отелями, жутким жильем аборигенов и толпами кормящихся вокруг святыни. Террор торговцев доходит до того, что они швыряют пачки открыток, кукол, бусы и прочую дребедень прямо в руки туриста, сидящего на слоне или в верблюжьей повозке. Западный турист теряется и бросает в ответ деньги. Наш обычно возвращает непрошеный товар, стараясь попасть по башке...

В Тадж Махале огромное полицейское отделение, способное чуть ли не вести войну за его защиту. Половина полицейских – девушки-сикхи немыслимой красоты в форме цвета хаки и черных беретах. Несколько лет тому назад руководитель МВД объявил, что для наведения порядка в стране необходимо увеличение женщин-полицейских: они более терпимы, более организованны и более ответственны. Кстати, индийские гражданские авиалайнеры защищают женщины-полицейские из состава подразделения армейского спецназа «Черные кошки». Именно это спецподразделение охраняет политических и государственных деятелей Индии.

Перед входом в камеру хранения вилась очередная толпа торговцев, гидов, фотографов и посредников. Мы были в сопровождении Ранжаны и профессора Кумара и потому особого интереса для них не представляли. Это на свеженького западного туриста толпа потенциальных гидов кидается с криком: «Я ваш гид, без гида вас не пустят!» – что чистое вранье.

Мне рассказывали, что есть и услуга за небольшие деньги обеспечивать охрану от потенциальных гидов – отгонять как мух. Орущим в ухо гидом и жестким отгонялой гида могут работать родные братья. Но честно говоря, «гидить» там нечего, для посещения Тадж Махала вам нужны только работоспособные шесть чувств.

Ранжана договорилась с молодым парнем, размахивающим фонариком. Фонарик означал принадлежность к гидскому племени. Мы выстроились в очередь камеры хранения и сдали мобильные телефоны. После этого выяснилось, что список вещей, подлежащих сдаванию, ими не заканчивался, а начинался.

Следовало сдать питье, еду, жвачку, ножницы и еще сто наименований. У меня в сумке валялись шоколадные конфеты, зловещий бутерброд с завтрака в салфетке (для подкупа обезьян) и фляжка невкусного (с моей точки зрения) виски, из которой я с отвращением отглатывала перед едой и после. Было понятно, что при досмотре меня вернут обратно, но от жары я уже плохо соображала.

Невероятная красавица в хаки автоматическим жестом открыла сумку, увидела гастрономические запасы и уставилась на меня как на идиотку. Я развела руками в ответ. После этого она расстегнула молнию на внутреннем кармане сумки, охнула и срочно его закрыла. Понятно, что в небольшой карман сумки предметы попадают не по идеологическому принципу, а по размерному.

Девушка напряглась бы меньше, если бы там тикало взрывное устройство: но в кармане лежали фигурка Будды, визитки и презервативы. Было ясно, что Будда не только что приобретенный сувенир. Фигурка была куплена пятнадцать лет тому назад в монгольском дацане, сломана пополам, склеена и, сопроводив меня в бесчисленных поездках, выглядела на свои годы.

Визитки были дизайнерски придуманы сыном Павлом для партии, сопредседателем которой я являлась, пока она была в живых. Половину визитки составлял мой портрет, половину – флаг страны. Девушка-полицейская, конечно, не могла прочитать крупно написанное «Партия прав человека», но не могла не понять, что я как-то связана с каким-то государственным флагом.

Презервативы лежали рядом не с охотничьей целью, а просто потому, что я считаю в условиях нынешней скорости распространения СПИДа ношение презервативов в сумках обязательным для людей старше пятнадцати лет. И квалифицирую это как признак гигиенической, антиэпидемиологической и прочей культуры, а не как немедленные планы заняться сексом со всеми подряд. И с изумлением наблюдаю за рыдающими супругами, обнаружившими у своей второй половины презерватив. И ругаю родителей, не прививших детям подобную привычку.

Но все это справедливо для нашего мира, а сикхскую девушку сочетание предметов во внутреннем кармане сумки настолько парализовало, что сломало стереотип поведения. Она еще раз открыла и закрыла молнию на кармане, убедилась, что ей не померещилось, оглянулась, не стал ли кто третий свидетелем нашей страшной тайны, и с упреком стала смотреть мне в глаза.

Я понимала, какой удар девушка получила по своему сикхскому сознанию, в котором стопроцентно запрещена контрацепция. И как сильно она пытается понять, стоит перед ней буддистка-святотатка или кто-то еще. Сзади, галдя, напирала одуревшая от жары очередь. Чтобы сообразить, что делать, девушка показала на фляжку и мягко спросила:

– Что там?

– Виски, – ответила я, отвернула пробку и поднесла фляжку к ее носу, не подумав, что алкоголь сикхам противно даже нюхать.

Девушка отшатнулась, словно это был нашатырный спирт, и растерянно сказала:

– Я не знаю... очень много всего... это невозможно!

Я поняла, что сейчас все пойдут в Тадж Махал, а я – снова в очередь к камере хранения, поскольку мои конфеты, мой бутерброд и моя фляжка представляют террористическую угрозу седьмому чуду света. Но что-то мешало ей решить вопрос по инструкции, она спросила:

– Вы первый раз в Индии?

– Первый, – ответила я, понимая, что это уже не имеет никакого значения, и добавила, чтобы подбодрить наших, стоящих сзади: – «Русо туристо облико морале!»

Девушка наморщила лоб и сказала:

– Многие русские говорят эти слова... Почему? Я пожала плечами. Что я ей могла ответить?

– Проходите, – сказала девушка и опустила глаза. Таким образом, благодаря гениальности Гайдая я попала в Тадж Махал с сумкой, полной запрещенных предметов. И судя по всему, не одна я.

Пройдя кордоны, вы оказываетесь в толпе фотографов. Выбираете себе одного из них и идете в «город» Тадж Махала, огражденный еще одной крепостной стеной. На фотоиллюстрации к книге Елены Блаватской «Письма из пещер и дебрей Индии» величайший мавзолей стоит в окружении густейших пальмовых садов. Увы, ради туристического бизнеса почти все вырублено, а на стриженых английских газонах, которыми занимается армия садовников, шелестят жалобные остатки деревьев. Фонтаны выключены, водоемы пусты. Говорят, их включают к приезду начальства.

Пока шли длинной дорогой мимо пересохших и потрескавшихся как губы водоемов для фонтанов, выбеленный на солнце мавзолей приближался, надувался, рос и нависал. Я с тоской вспомнила о хламиде из натурального шелка, специально купленной для него и забытой в машине, но не стала переоценивать ее дееспособность на такой дикой жаре.

При сближении Тадж Махал казался не таким строгим, как на открытках, а мягким и съедобным, как изделие из пастилы или торт-безе. Как всякий солидный торт, он стоял на постаменте из того же безе, и все международное многолюдье могло взобраться на постамент по безумной лестнице без перил.

Движение по лестнице напоминало эскалатор во время пожара в метро. Толпа, идущая вниз, сочувственно улыбалась толпе, идущей вверх, потому что вторые думали, что им сейчас жарко, но первые знали, что жарко будет, когда лестница закончится.

В движении участвовало много пожилых, беременных и инвалидов, они уставали и иногда садились на ступеньки, а остальные бережно обходили их. Не то чтоб лестница была высока, как, например, в храме Гауди, просто было слишком жарко. Даже для индийцев, хотя они говорили, что уже осень и что скоро начнется зима и хлынут западные туристы.

Взобравшись на постамент, мы оказались в «городе обуви». Люди разувались, чтобы зайти в Тадж Махал. Людей были тысячи, и было непонятно ни то, как они пройдут босиком по раскаленному белому мрамору, ни то, как потом найдут свою пару сандалий в этом обувном Вавилоне.

Нам дали ярко-синие целлофановые бахилы на поживших резиночках. Обилие индийцев в белом, западников в бахилах и накрахмаленных стен Тадж Махала стало напоминать больницу. Пока, встроившись в медленный хвост гигантской змеи из посетителей, мы двигались ко входу, экскурсовод трындел «таджмахальскую лавстори».

Если вы ее не знаете, вот она... Великий Шах Джахан влюбился в свою жену еще в начале XVII века, будучи принцем. Несмотря на изобильный гарем, полагающийся ему по штату, Шах Джахан не желал ни одной женщины, кроме любимой жены. Словно предчувствуя скорую разлуку, он не расставался с супругой ни на час, и беременная Мумтаз сопровождала его с караваном прислужниц даже в военных походах.

Когда Шах Джахан поднял мятеж против отца и потерпел поражение, Мумтаз отправилась с ним в ссылку. Она родила восемь сыновей и шесть дочерей и вскоре после рождения последнего ребенка умерла. Шах Джахан хотел после этого покончить с собой. Он поседел, сидя у гроба любимой. Мумтаз перед смертью попросила мужа больше не жениться и построить мавзолей ее имени.

Шах Джахан объявил в стране двухлетний траур: были запрещены праздники, танцы, музыка, даже свадьбы справлялись по-тихому. Он начал строить мавзолей, который должен был стать символом сказочной красоты покойной жены.

Больше двадцати тысяч человек, включая лучших зодчих Персии, Турции, Самарканда, Венеции и самой Индии, трудились над усыпальницей двадцать лет, что практически разорило страну. Стены выкладывали сердоликами, бирюзой, ляпис-лазурью, кораллами, жемчугом и малахитом, внутренние ширмы сделали из чеканного золота и украсили драгоценными камнями.

Говорят, что под финал строительства главному архитектору отрубили руки, чтобы он не мог повторить это чудо. Очередная близость русско-индийского менталитета – создателям храма Василия Блаженного вроде выкололи глаза.

Напротив Тадж Махала, на другом берегу реки Ямуны, Шах Джахан запланировал построить мавзолей из черного мрамора для себя и соединить усыпальницы черно-белым ажурным Мостом вздохов! После окончания Тадж Махала он переключился на вторую стройку века. Однако казна опустела, государственные дела были заброшены, народ беднел и бунтовал.

В это время его сын Аурангзеб расправился с братьями и захватил власть. Разогнал зодчих и камнерезов, сровнял с землей начало второй стройки, заточил отца на десять лет в угловую башню крепости в Агре, оставив ему нескольких слуг, запретив пускать к нему друзей и давать книги. Шах Джахан оплакивал троих сыновей, убитых Аурангзебом, и смотрел в окно на другую сторону реки на памятник своей любви, пока не ослеп...

Сын любящей четы Аурангзеб создал мощную державу, выиграл множество войн, стер с лица Земли сотни городов. Однако все равно остался в памяти человечества не как грозный воин, а как дитя великой любви. Он приказал тайно ночью перенести тело отца в Тадж Махал и без почестей захоронить возле матери.

В 1665 году послы царя Московии Алексея Михайловича в государстве Великих Моголов Ф. Нарбеков и В. Ушаков сообщали на родину: «Старого-де, государь, Джеган-шаха сын ево... отца своего с царства изгнал и, поимав, посадил в золотую клетку за крепкой караул, а братью-де своих родных – одного убил до смерти, а другого ослепил, а третей-де побежал и на море утонул».

Насколько светла и воздушна воплощенная в белом мраморе любовь Шах Джахана, настолько же сумрачен и напряжен Тадж Махал внутри. Инкрустированные саркофаги стоят в нижнем, сводчатом зале, и свет проникает сюда только через дверной проем и узкое окно над ним. В полумраке по кругу плывет толпа людей, каждую компанию сопровождает перекрикивающий конкурентов гид.

При каждом удобном случае он подсвечивает кусок стены фонариком, и в утопленной в темноте красоте сквозь стену идет молочный луч, в котором играют драгоценные камни.

Архитекторы не рассчитывали на толпы посетителей и строили мавзолей с акустическим фокусом, в котором всхлипы и вздохи у гроба взлетали бы и множились у макушки купола. Вопли гидов и перешептывания туристов превращаются внутри Тадж Махала в такой грохот, словно за стеной сражаются пехота, конница, артиллерия и боевые слоны.

Сначала неосознанно ищешь источник звука, потом, потрясенно найдя, умолкаешь, но от этого не становится тише. Духота при этом такая, что легко впасть в мистический транс от кислородного голодания. Все вяло кивают экскурсоводам и обмахиваются чем попало. Неутомимы только дети, у которых возле саркофага происходит то ли бросание, то ли доставание монеток...

Выйдя на улицу, на которой еще жарче, все туристическое женское население, поднимая голову к парящим куполам и покрытым ажурной резьбой минаретам, говорит или думает на всех языках мира одну и ту же завистливую фразу: «Во как некоторые своих баб любят!»

Снова попав в раскаленную духовку дня, мы завернули за спину мавзолея, отбрасывающую тень, и дружно разлеглись на мраморе комнатной температуры, уже ни секунды не думая о насыщающей ее микрофлоре. Все, кроме Ранжаны и профессора Кумара, судя по внешнему виду, были близки к тепловому удару.

Но это вам не Запад с его тентами, автоматами с прохладной водой и кондишенами. Здесь перегревшийся человек может только довольствоваться созерцанием пересохшего русла Ямуны. Да и выглядит он так же глупо, как индиец в России, жалующийся на ежегодное выпадение снега.

Мы лежали на мраморе усыпальницы – в Индии это никого не озадачивает, люди там все время сидят и лежат на земле, – а Ранжана пыталась нас мобилизовать словами о том, что рано стемнеет и мы не осмотрим брошенный город Акбара. Но информация уже плохо оседала на расплавленных мозгах.

У Ранжаны ушло почти полчаса на то, чтобы практически соскрести компанию русских литераторов с пола великой усыпальницы и заставить их снова под палящим солнцем идти километр до первых ворот. У ворот можно было сесть в тени, наблюдая, как истерически фотографируются туристы на фоне удалившегося величественного, божественного, сияющего, легкого, совершенного, воздушного, подобного сновидению, когда б не такая жара, мавзолея.

Особым смаком здесь считалось сняться на каменной скамейке на фоне усыпальницы полулежа, как принцесса Диана. Чтоб не обидеть компанию, я тоже сдала деньги на общую фотку, хотя не вижу ничего вульгарнее съемок возле памятников культуры. В этом есть что-то от надписи: «Здесь был Вася». Или от сайтов знакомств, где бритый пузанчик, снятый на фоне Акрополя, пишет в анкете: «Секс на один-два раза. Готов стать спонсором. Любимая книжка – чековая».

Позже я узнала, что ворота имеют три кастовых входа: для гостей, императорской семьи и служащих. И что в стенах внутреннего двора 288 комнат, где туристы размещались аж сто пятьдесят лет назад. Что по саду бегают обезьяны, попугаи и бурундуки. Но, ясное дело, не в такую погоду...

С изменением освещения Тадж Махал меняет цвет, и лучше всего он в полнолуние, когда становится жемчужным. Особые эстеты приезжают сюда в солнечное затмение. В Индии тема затмения одета в чудный миф о Демоне Раху, отведавшем нектар бессмертия. Солнце и Луна пожаловались на него верховным богам, и Раху отрезали голову. После этого тело Раху умерло, а голова осталась бессмертной и теперь периодически мстит доносчикам, Солнцу и Луне.

Когда Раху глотает кого-то из них, в Индии рекомендуется жестоко поститься и молиться. Если беременная выйдет во время затмения на улицу, малыш родится слепым или с заячьей губой. А человек, схвативший в это время нож, топор и пистолет, может нечаянно убить себя.

– Шумит, ты был в Тадж Махале? – спрашиваю я.

– Я перед этим был в Гималаях, в городах Кулу и Манали. И был настолько тогда потрясен этим, что Тадж Махал не произвел особого впечатления...

– Совсем? – не верю я.

– Пафос обесценивает даже вечные ценности. Индийца к окончанию школы так достают театральными постановками о последних днях императора Шах Джахана, что до того, как туда попадаешь, кажется, что уже провел жизнь в Тадж Махале, и физическое присутствие не добавляет впечатлений... Разве что вспоминаешь слова Рабиндраната Тагора: «Тадж Махал – это слеза на щеке времени...»

Несмотря на вялую работу головного мозга на такой жаре, я заметила в очереди в усыпальницу пару молодых западных парней, осторожно касавшихся друг друга руками. Потом один мой друг, гомосексуалист, рассказал, что Тадж Махал очень популярен в гей-культуре, любящие гомосексуальные пары стремятся посетить мемориал великой любви.

В Индии врачи и правозащитники долгие годы поднимают тему легализации однополой любви хотя бы из соображений эпидемиологической безопасности – цифры ВИЧ-инфицированных в стране ужасают. Однако власти под давлением религиозных элит по-прежнему считают гомосексуализм социальным и юридическим преступлением, наказуемым тюремным заключением.

Поправки в закон об уголовной ответственности за гомосексуализм недавно были в очередной раз отклонены правительством с формулировкой: "... общественная этика должна превалировать над осуществлением любого частного права».

Именно этим в свое время брахманы и аргументировали сожжение вдов...

Недавно перед сном я прочитала в Интернете заявление мелкого околорелигиозного деятеля о проведении гомофобского митинга в центре Москвы, призывающего всех добропорядочных людей «прийти и погромить извращенцев». Казалось бы, «что он Гекубе, что ему Гекуба?», но ночью я все время ворочалась.

И на вопрос Шумита о том, что меня мучит, неожиданно ответила, что мучит меня количество козлов и фашистов в стране, и завтра утром я буду писать об этих своих муках открытое письмо президенту. Пусть и он помучается! Шумит посмотрел на меня с интересом, но утро я начала именно с первого в своей жизни письма подобного рода.

Я наваляла его со всей страстью правозащитницы и была одобрена всеми членами своей либеральной семьи. В полдень приехала на съемку известной программы и решила начать собирать подписи.

Было ясно, что их должны поставить авторитетные натуралы типа меня, поскольку пафос текста состоял в том, что, «считая себя добропорядочными гражданами светского государства, являясь людьми традиционной ориентации, мы глубоко возмущены общественной провокацией, ставящей своей целью оскорбление людей гомосексуальной ориентации».

Я встретила в коридоре Останкино одного известного политического ведущего и прижала его к стенке письмом.

– Извините, – развел он руками, – ничем не могу быть полезен. Я православный гомофоб.

Встретила другого, он ответил:

– Ты что, охренела? Нашла кого защищать! Вечно ты ерундой занимаешься, то бабами, то детьми, то пидорами! Займись большой политикой!

Третий сказал:

– Правильное письмо. Мне немножко текст не нравится, я подредактирую и позвоню тебе через час.

Час все еще длится.

Я позвонила известному правозащитнику, он ответил:

– Это может испортить мне имидж, я отработаю на другой территории.

Не менее известный юрист спросил меня:

– А вы согласовали текст с Администрацией президента? Я позвонила крупнейшему политтехнологу, он заявил:

– Это бросит тень на мой бизнес, мне лучше дать кому-нибудь денег, чем подписывать письма.

Известная артистка поморщилась:

– Конечно, надо их защищать. Это такой позор перед Европой. Но я не могу, у меня двойное гражданство, если я подпишу письмо, это может считаться участием в российской политике, и меня могут лишить западного гражданства.

Популярный политический аналитик, прочитав письмо, удивился:

– А почему православные не могут громить геев, если у нас демократия?

Культовый певец пообещал:

– Я подпишу, если подписанты будут достаточно крутыми. Финансовый магнат предложил:

– Давай перепишем твое письмо и вместо гомосексуалистов напишем лиц кавказской национальности. Тогда подпишу.

Член Общественной палаты сказал:

– Ну, мне некогда такую фигню подписывать... у меня есть дела посерьезней.

Распиаренный на теме борьбы за правду журналист удивился:

– Тебе-то это зачем?

Я поняла, что занимаюсь не сбором подписей, а составлением коллекции постсоветской трусости. Она была разнообразна и изобильна, сложносочиненно декорирована и почти необратима. Пообещав подписать, люди просили перезвонить и отключали мобильные. Электронные почты не срабатывали с десятого раза. Вместо сто девятой предлагалась сто десятая редакция текста. Извинялись, каялись, мялись, жались, острили, ехидничали, врали, прятались... И все это были состоявшиеся популярные весомые персонажи в диапазоне от сорока до шестидесяти!

Поскольку публикацию поджимали сроки, а все уехали на майские праздники, то в ловле потенциальных подписантов я посетила немыслимое количество ненужных презентаций, встреч и осуществила кучу подробных телефонных разговоров. В результате, кроме меня, письмо подписали всего девять человек.

Ну, с Сергеем Агарковым все понятно, он отец российской сексуальной цивилизованности.

С Александром Асмоловым тоже понятно. Он замечательный психолог и глава комиссии при президенте по толерантности.

Непревзойденная по обаянию поэтесса Любовь Воропаева на письмо по электронной почте ответила согласием подписать и просила лично от нее передать президенту цитату из поэмы лауреата Нобелевской премии Иосифа Бродского «Каждый дрочит, так как хочет», чего я не сделала в силу консерватизма. И видимо, напрасно...

Подписал письмо и замечательный писатель Виктор Ерофеев, автор одной из моих любимых книг «Хороший Сталин».

Подписал и потрясающий писатель-публицист Леонид Аронович Жуховицкий, написавший перед этим статью с цитатой из немецкого протестантского пастора: «Когда фашисты арестовывали коммунистов, я молчал, потому что я не коммунист. Когда хватали гомосексуалистов, я молчал, потому что я не гомосексуалист. Когда в лагеря смерти увозили евреев, я молчал, потому что я не еврей. Когда преследовали католиков, я молчал, потому что я не католик. А когда пришли за мной, уже некому было вступиться за меня».

Подписала и звезда журнального бизнеса Елена Мясникова, главный редактор «Космополитена», научившего несколько поколений женщин СНГ относиться к себе по-человечески.

Подписал выдающийся пианист современности Юрий Розум. Причем предварительно посоветовавшись с духовником.

Подписал и отец российской музыкальной свободы Артемий Троицкий.

Конечно, подписала и блистательная руководитель Московской школы фламенко Лена Эрнандес.

Я уже договорилась с двумя ежедневными изданиями о публикации открытого письма президенту, но тут гомофобскую акцию, слава богу, запретили.

И я страшно довольна и тем, что отменили, и тем, что потратила уйму энергии на беготню с письмом. Письмо против гомофобов оказалось андерсеновским мальчиком, сто раз в течение одной недели закричавшим: «А король-то голый!» Спасибо православным провокаторам, помогшим в такой короткий период прояснить мне содержание половины записной книжки.

Но, наблюдая все это шоу, невероятно спокойный и миролюбивый Шумит просто озверел и долго орал тексты типа:

– В вашей стране последними, кто не боялся рисковать, были декабристы!

И было трудно возражать ему, потому что подписывать отказались не просто взрослые, но весьма немолодые люди. Не просто состоявшиеся, а с высочайшим уровнем цитирования. Не просто независимые, но вполне активно определяющие путь страны. И все, предлагая архитектурно перегруженную и запутанную причину отказа, подсознательно боялись, что на них косо посмотрят, если они подпишут, и точно так же боялись, что на них косо посмотрят, если они не подпишут.

Так же неистово Шумит орал после того, как я отвела его в Зал церковных соборов в храме Христа Спасителя на вручение очередной премии. Был разгар Страстной недели, и я предположила, что банкет будет без мяса и спиртного. Каково было его потрясение, когда после премии нас пригласили в трапезную, ломящуюся от напитков и мясных деликатесов, с ансамблем в стиле ретро и постепенно накачивающимися гостями, выходящими сплясать под музыку нашей молодости.

– Зачем вы строите храмы? Чтобы сдавать их под кабаки? – орал Шумит. – Для кого вы их строите? Для процветания церковного бизнеса?

И мне опять было нечего возразить. Особенно по поводу этого новодела, поскольку моя мама, как все арбатские дети, присутствовала при взрыве храма Христа Спасителя. И утверждает, что копия не похожа на него, не только тем, что под первоисточником не было многоэтажных коммерческих гаражей и сдаваемого под гулянки Зала церковных соборов, но и общей аурой.

...После Тадж Махала решили ехать обедать в прохладное место – иначе смерть. Еще километр до вторых ворот и пара километров на родном верблюде показались ерундой при мысли о встрече с кондиционированным воздухом джипов.

Говорят, грязней Агры в Индии только Варанаси – город-крематорий у Ганга. Так что, добравшись до пятизвездочной гостиницы и рассевшись за столом с накрахмаленной скатертью, почувствовали себя в раю.

Пятизвездочная гостиница в Индии отличается от остальных пятизвездочных только двумя признаками: дешевыми сувенирными киосками и совершенно раздолбайским персоналом. В Индии, по моему мнению, все население разделено на две части. Одну составляют невероятно умные, ответственные, четкие и старательные. Она идет в ученые, ремесленники, шахматисты, архитекторы, водители...

Если вы купите покрывало величиной с двухэтажный дом, на котором будут вышиты слоны величиной с ноготь, можете посчитать, что у всех слонов будет совершенно одинаковое количество ресничек. Если вы заметите стройку небольшого дома, небрежно увитую лесами из бамбука, знайте: после снятия лесов вы можете проверять ровность стен точной аппаратурой...

Вторая часть состоит из людей, которые с утра надевают улыбку, но при этом им все по фигу. И почему-то вся она работает в сервисе. Я, например, долго договаривалась с помощью профессора Кумара о том, что мне принесут кусок жаренной на гриле рыбы и тушеные овощи. Официант кивал, кланялся, прижимал руки к сердцу и соглашался.

Принес он неопознаваемые мелкие куски белкового тела в плошке с острой жижей. Тушеные овощи оказались куском сырой морковки и лентами сырого сельдерея. Объяснять ему, что для западного туриста сырые овощи относятся к опасностям первого порядка, было бессмысленно.

Профессор Кумар развел руками, а я с ужасом поняла, что в моем туристическом опыте это первая страна, в которой от официанта нельзя добиться ничего, кроме того, что он хочет сам, а молитва «клиент всегда прав» не переводится на местные языки.

С рыбой официант меня сильно обломал. Шумит, как бенгалец, много рассказывал про рыбную кухню. В Калькутте культ водоплавающей еды. Поскольку, кроме нее, еще и культ футбола, главные городские команды имеют своими символами: одна – рыбу илиш, другая – королевских креветок.

В день, когда побеждала команда рыбы, весь город покупал рыбу и жарил ее в горчичном масле. В день, когда побеждала команда креветок, их варили и подавали в горчичном соусе. Цены на продукт-победитель вырастали вчетверо!

Звоня Шумиту в Москву, мама говорит ему:

– Ем илиш, вспоминаю тебя и плачу...

Индийцы не боятся плакать не только в кино. Это делают оба пола. И слезы не умаляют мужественности сильного пола. Шумит как-то сказал:

– Когда я уехал, папа плакал как маленький... Футбол был одним из способов доказывать британцам превосходство, индийцы обыгрывали их в футбол босиком.

Но главные исторические баталии в стране происходили вокруг крикета. Все думают, что его завезли в Индию британцы, а было ровно наоборот.

Игру, похожую на русскую лапту с названием типа «бан-бан», в Европу привезли из Индии через Ближний Восток торговцы. Она распространилась среди сельских жителей и городской бедноты: поданные мячи отбивал начинающий игрок; а его партнеры, пока летел мяч, пробегали опасные зоны между «домами».

Очки получали в зависимости от числа пойманных мячей, с которыми игроки возвращались «домой». Эту основу обогащали местными приемами, лепя из нее раундерс, крикет и крокет... чтобы потом везти их на британских штыках обратно на историческую родину.

Крикетом больна вся Индия: молодежь гоняет в него прямо в узких щелях между домами; по выходным на стадионах и пустырях собираются крикетчики со всего города; лоточники вовсю продают крикетные биты; народ в забегаловках смотрит крикетные матчи по телевизору; рикши на ходу кричат друг другу через все шоссе услышанный счет...

...У моих спутников тоже были проблемы с заказом, блюда с вполне европейскими названиями никак не походили сами на себя, а официанту было по фигу, кто что заказал. К концу обеда некоторые поняли, что ели блюдо соседа. А официант совершенно искренне не понимал, почему клиенту надо давать именно то, что он хочет, когда вон за стеной люди мрут от голода. И по-своему был прав.

Погасив вспышку снобизма, я вдруг осознала, как мы изменились с 91-го года. Ведь это же я, а не кто-нибудь другой, лет тридцать тому назад стояла в овощном магазине арбатского переулка с любимой подружкой Веркой и нашей приятельницей американской журналисткой, попросившей отвезти ее в центровой овощной сфотографировать убогий прилавок.

И когда она щелкала навороченным аппаратом, трясла волосами, вымытыми американским шампунем, и распахивала невиданную дубленку, одна из старушек не выдержала и заорала из очереди:

– Снимай, сучка буржуйская! Пусть твои хозяева видят, что у нас все есть!

А объемное слово «есть» подразумевало мороженую картошку и капусту, мелкий лук и задрипанные свеклу с морковкой, на которых земли было больше, чем они весили сами. И была права и горда по-своему. Потому что в ее жизни лет, когда этого «всего не было», больше, чем лет, когда «все это есть»!

После затянувшегося обеда, понизившего температуру наших тел до нормы и вернувшего в сознание, двинулись в брошенный город. Перед этим все женское население примерило в магазинчике гостиницы гениальное кольцо с помпоном из жемчужин на серебряных проволоках.

Лучше всего оно смотрелось на руках Ранжаны. У индийских аристократов руки ровно такие же, какие у их богов на изображениях. А лично я отношусь к тем, кто по рукам собеседника может узнать все о его душевных качествах.

– В детстве меня удивили руки Пушкина на портрете Кипренского... – шовинистски рассуждает Шумит. – Они давали противоречивое ощущение. У индусов почти не бывает бакенбардов, разве что у сикхов... Бакенбарды дают ощущение грубости и брутальности. У нас ведь либо ты ариец – и твое тело не зарастает лесом. Либо ты человек низкой касты, мохнатый, как обезьяна, но тогда у тебя не может быть таких породистых рук.

Кольцо стоило сто долларов – Ранжана сказала, что это очень дорого, хотя в Европе подобный дизайн оценивался бы цифрой ровно на ноль больше. И, воодушевленная возможностями индийского товарного выбора, я отложила покупку кольца на другое место. Имейте в виду, одинаковы в Индии везде только попсовые вещи.

Не то что в каждой провинции, а даже в каждой ремесленной команде свой узор и своя концепция. Конечно, больше нигде я не встретила такого кольца. И при всем моем спокойном отношении к жемчугу однажды в Москве мне приснилось, что я возвращаюсь в гостиницу и покупаю его. Надеюсь, что так и случится...

Ранжана не зря нас торопила. Тропическая ночь обрушивается на город рано и быстро, там нет наших подробных сумерек. Когда подъехали к Фатехпур-Сикри, было уже почти темно, и площади осмотра закрылись.

В сгущающейся тьме мы постояли на фрагментах разрушенных ступеней, ведущих в брошенный город на вершине горы. Агра под нами зажигала фонари и окна, жители трущоб разводили костры и раздували примусы, пахло едой, дымом и ночными цветами.

...Император Акбар, один из центральных исторических персонажей шестнадцатого века, никак не мог произвести на свет наследника и в отчаянии пришел сюда на встречу со знаменитым суфийским мистиком шейхом Салимом Чишти.

Мистик пообещал «решить проблему» и решил. Император Акбар назвал мальчика Салимом, в честь святого, и на радостях возвел на каменистых склонах новый город из красного песчаника – Фатехпур-Сикри.

Город просуществовал чуть более пятнадцати лет, после чего пустыня съела всю воду под ним. Легенда гласит, что однажды утром Акбар вышел на высокую стену дворца и увидел, что озеро пересохло за ночь и превратилось в грязный сухой котлован... он понял – боги прокляли город!

В тот момент процветающий Фатехпур-Сикри имел население большее, чем любой город Европы, – порядка полумиллиона человек. И Акбар приказал этому полумиллиону немедленно переселиться. Последний день Фатехпура-Сикри был менее кровав, чем последний день Помпеи, но тоже трагичен.

В Помпеях проживала ровно половина населения Фатехпур-Сикри. Жителям казалось, что извержение вулкана не достигнет стен города, но пепел укутал их мгновенно. Археологи откопали семьи, сидящие за обедом, пары, занимающиеся любовью, играющих детей с маской ужаса на лицах... Часть этих тел, мумифицированных пеплом, выставлена в Помпеях вместе с телами животных и домашней утварью, чтобы леденить кровь туристам.

Жители Фатехпур-Сикри, видимо, тоже не понимали, чем прогневили богов и почему надо покидать великолепный город без промедления... Население вышло из стен, как змея из кожи, и переселилось в другое место, оставив крепостные стены, дворцы, мечеть, караван-сарай, дома, бани, мощенные камнем площади, каменные рыночные прилавки, парки, скульптуры, каменные узоры, мозаику, ажурные решетки и императорский монетный двор орлам, обезьянам, зеленым попугаям, воронам и бурундукам.

Акбар строил Фатехпур-Сикри с размахом. Дворцовый зал для публичных аудиенций окружали стильные арки, к нему прилегала площадка, выполненная как шахматное поле – рабы и рабыни в костюмах шахматных фигур были расставлены по мраморным черно-белым клеткам. Слоновий двор имел функции «лобного места» – к диким слонам бросали преступников, и звери сами принимали решение о виновности. Либо затаптывали, либо миловали.

В углу главной площади в изящной каменной беседке собирался верховный совет при императоре. Акбар восседал в центре на круглой площадке, поднятой каменным столбом, советники располагались на галерее, опоясывающей помещение вдоль стен. Вниз запускали ходоков и просителей из народа, власть выслушивала их с высоты и принимала решения.

Акбар был одним из самых терпимых и дальновидных императоров Индии и завоевывал доверие не жестокостью, а мудростью и обаянием. Он был веротерпим и не потребовал от своей жены, матери Салима, индийской королевы Джодхабай, изменить имя и принять ислам.

Он прекратил «джадайя» – могольское взимание налогов с немусульман и настаивал на уважении всех религий. Он поручил придворному поэту Абдулу Рахиму Кханекхана перевести «Рамаяну», «Махабхарату» и «Упанишады» с санскрита на персидский.

Фатехпур-Сикри был возведен руками двадцати тысяч рабов и пленников в рекордные сроки. Он спланирован не как набор отдельных функциональных зданий и улиц, а как совершеннейший единый ансамбль – идеальный город идеального императора. За пятнадцать лет не успели стесать камни площадей, закоптить стены и залатать крыши. Город выглядит как странный величественный «новодел» шестнадцатого века.

В «Книге джунглей» есть глава о похождениях Маугли в брошенном городе. Придя в Индию и наткнувшись на Фатехпур-Сикри, британцы были поражены его красотой. Прекрасные дворцы и храмы, украшенные каменной резьбой и инкрустированные самоцветами, утопали в лианах и сорняках. В иссохших прудах и фонтанах на солнце грелись змеи и ящерицы. В галереях галдели стаи птиц. По парадным площадям бродили тигры, леопарды и пантеры. Изысканные чердаки заселяли дикие пчелы.

Британцы поначалу даже устраивали на улицах бывшей столицы настоящие охоты на диких зверей. А потом устроили охоту на драгоценные камни из стен памятников, которая стала одним из любимых занятий колонизаторов, считавших себя просвещенными. До них все в городе было цело – местное население не приближалось около трех веков, боясь проклятия.

Фатехпур-Сикри – странный город, он похож на декорации к фильму или спектаклю. В Помпеях ты ходишь по острому кладбищенскому горю. В восхитительных стенах Фатехпур-Сикри ощущаешь себя как в детском сказочном аттракционе.

Ворота брошенного города обиты лошадиными подковами: если у человека заболевала лошадь, он приходил молиться в мечеть. Если лошадь после этого выздоравливала, хозяин прибивал подкову концами вверх, если же умирала, то вниз... Но сегодня тысячи паломников ходят сюда молиться не о здоровье лошадей, а о рождении сыновей.

Конечно, когда мы вошли в открытые площади мертвого города, никаких паломников, кроме нас, не было. Водители остались возле охранника в хлипкой пристройке, а мы двинулись на городскую площадь, окруженную галереями. Большая луна позволяла немного видеть; фонарей и электричества Акбар не оставил.

Психика пары русских литераторов не выдержала эмоциональной, информационной, температурной и алкогольной нагрузки и внезапно увела их в темноту мертвого города в поисках туристических красот.

Степень безопасности подобной прогулки внушала сомнения. Ранжана, на которой уже не было лица от усталости, поскольку, готовя конференцию, она не высыпалась месяц, вместе с профессором Кумаром бросилась на их поиски.

Остальные сели поближе к выходу из мертвого города на теплые камни городской площади в мистической тишине. Светила луна. Неожиданно появилась невероятно тощая, невероятно громко скулящая собака, прижимающая к телу заднюю ногу. Собак в Индии не держат за уважаемых животных, и совершенно непонятно, как они выживают в этом нищем вегетарианском царстве.

Собак здесь не оценили даже после того, как Царь Богов Индра приказал царю-праведнику Юдиштире подняться на небеса. А Юдиштира отказался сделать это без собаки, пережившей с ним ужас странствования через великую пустыню, и ответил Индре: «Грех оставления беспомощного, который ищет защиты у тебя, равносилен греху убийства дважды рожденного, греху ограбления Брахмана. Я не пойду на небо один». И тогда Индра отправил их вместе.

Так вот, появившаяся в темноте городской площади собака вопила ровно на той же ноте, что и профессиональный местный нищий, и с тем же неистовым выражением заглядывала в глаза, почуяв во мне старую собачницу. Я с сомнением вспомнила о бутерброде с вареньем, путешествующем со мной из Дели: какая собака будет есть такую дрянь? Но все-таки принесла его из машины.

Собака, урча, сожрала бутерброд, который не только выключил ее визг, как радио из розетки, но и разогнул прижатую ногу и уверенно поставил ее на место. Мы восхитились единством технологий попрошайничества людей и собак в Индии. Лично я никогда не видела ни одной российской собаки, способной для жалобного вида совершать интеллектуальную операцию прижимания задней ноги и ковыляния на трех. Собака сыто рухнула на камни возле нас и уснула.

Воссоединившись через час и высказав друг другу все на русском нелитературном среди камней исторической святыни, группа русских литераторов двинулась в Джайпур. Было обидно толком не посмотреть Фатехпур-Сикри из-за эгоизма коллег, но, видимо, карма такая...

И было ужасно неудобно перед Ранжаной и профессором Кумаром. По сравнению с нами индийцы нашего слоя общества сверхвоспитанные, сверхтерпимые и сверхтактичные люди. А увы, далеко не всем членам делегации русских литераторов в детстве были привиты минимальные хорошие манеры, и остальная часть все время испытывала за них чувство вины перед принимающей стороной.

– У нас в языке есть «ты», есть «вы» и есть средний вариант для общения с равным по статусу, – говорит Шумит. – Я до сих пор вздрагиваю, когда мои дочери называют свою бабушку и прабабушку на ты. В Индии это считалось бы оскорблением...

Из-за темноты дорога почти не имела этнографических признаков. Только иногда из мрака выплывали деревни каменщиков с выставленными на продажу товарами вплоть до склепов и мини-мавзолеев. По дороге из Агры в Джайпур находились известные деревни проституток, но их труженицы тоже спали. Впечатление, что в Индии все, даже это, делается днем. А ночь – время водителей грузовиков.

Индия – лицемерная страна. Она презентует себя как очень консервативное и асексуальное общество, но вместе с тем лидером продаж в Нью-Дели недавно оказалась книга Налини Джамилы «Автобиография секс-работницы».

Это мемуары пятидесятилетней жительницы штата Керала Налини Джамилы, овдовевшей в 23 года и пошедшей в секс-индустрию, чтобы прокормить детей. Налини дважды после смерти мужа неудачно выходила замуж и снова возвращалась на панель. Четвертый брак оказался успешным. С высоты возраста и наконец установившегося благополучия она пишет о двойном стандарте индийской сексуальности, начиная с того, что первым ее ночным клиентом был полицейский, избивший ее днем за проституцию.

А ведь за несколько сотен лет до нашей эры величайший ученый и политтехнолог древней Индии, министр при императоре Чандрагупта Чанакья написал книгу «Артхашастре». В этом древнейшем труде по экономике и государственному управлению он утверждает, что публичный дом – место, где общество может выпустить пар, и разделил профессионально обученных проституток на три категории по уровню мастерства.

Первая категория должна была оплачиваться как царь, вторая – как министр, третья – как судья. Чанакья считал, что в государстве необходим пост Контролера досугов, в чью обязанность входит защита прав проституток.

Сегодня в деревнях проституток проживают обычные семьи, но все члены этих семей, включая детей, заняты в секс-индустрии. Там считается, что это почетная профессия в рамках многовековой традиции. Индия полуграмотна, и вступать в дискуссию о правах детей в таких деревнях не с кем. Секс-индустрия приносит около миллиарда долларов дохода в год, и, как бы ни возмущались правозащитники, деревенская часть людского океана просто не понимает их.

По официальным данным, профессионалов обоего пола в индийской проституции около десяти миллионов, одна треть из них – дети. Существуют традиционные маршруты тайной транспортировки этих детей, продаваемых из бедных семей в богатые города. Уголовная ответственность за это ужесточается вплоть до смертной казни, но это никого не пугает.

– Шумит, а в Калькутте есть проституция? – спрашиваю я.

– Конечно, в Калькутте улицы красных фонарей всегда были частью культуры. У нас до сих пор есть улица, именуемая Шонагачи, там живут проститутки, имеющие высокий культурный уровень, – отвечает Шумит. – Они читают гостям стихи Тагора, ведут интеллектуальную беседу, поют и танцуют. Все это я видел в кино или читал в книжках о жизни богемы семидесятых...

Подобное сообщение не мешает Шумиту дико возмущаться по поводу интервью российской актрисы о том, что она пользуется мальчиками по вызову.

Индия – странная страна. Все только и говорят о нравственности и скромности, а потом в газете попадается информация: «Ассоциация секс-работниц Индии добилась разрешения для проституток открывать сберегательные программы в банках. Отделение крупнейшего банка в Калькутте теперь будет работать в воскресенье специально для проституток». То есть все остальные дни недели проститутки так пашут, что некогда зайти в банк положить заработанное.

Или, например: «В Индии открылся съезд проституток из стран Юго-Восточной Азии. Активисты движения поставили вопрос о создании профсоюзов и пенсионных фондов на государственном уровне. Участники съезда требуют изменения в области гражданских прав и гарантий работы в области проституции».

Но пока лицемерное правительство делает вид, что проблемы легализации проституции в Индии нет, девочек из многодетных крестьянских семей продают в проституцию по двадцать долларов после того, как в сезон засухи родители не собрали достаточного урожая риса.

Вербовщики малолетних проституток, объезжающие деревни, так и называют их – «дети засухи». И в этом индийском винегрете высоких традиций сексуальной храмовой культуры, ужасающей бедности, беззащитности детей, многообразной венерологии, викторианских запретов, лицемерной власти правительства и такого же духовенства девальвируется все.

В нашей стране от отсутствия легализованной проституции первыми тоже страдают дети. Но в наших маргинальных слоях, откуда берут этих детей, хотя бы есть четкое понимание того, что совершается преступление. В индийской деревне проституток такая мысль страшно удивит ролителей.

Кстати, настоящий тайский массаж не имеет ничего общего с тайскими оргиями, так же как и «шведская семья» означает не групповой секс, а коммуналку. Две с половиной тысячи лет тому назад его изобрел современник Будды врач из Северной Индии Ювака Кумар Бхаша. Эта техника передавалась только устно от учителя к студенту или от отца к сыну.

Перед массажем выполняется мантра с длинным и подробным обращением к небесному диспетчеру. А сам тайский массаж заключается не в механическом воздействии на мышцы, а в работе с основными энергетическими меридианами человеческого тела.

Чем дольше сеанс – до трех часов, – тем больше эффекта он дает. Пациент лежит на мате, массажист растягивает его суставы до физиологического предела. Для массажа используются специальные травяные экстракты, усиливающие эффект восстановления энергетического баланса.

Мы ехали в Джайпур... Город, в котором Шумит обещал мне павлинов. Странно, что павлинов, а не слонов, все-таки в Джайпуре ежегодно проходит Фестиваль слонов, а не павлинов. Говорят, что такого количества слонов в одном месте больше нельзя увидеть нигде и никогда.

Разодетые и разукрашенные, они шествуют по улицам под музыку, как манекенщицы по подиуму. На них устраивают гонки и играют в поло. С точки зрения геометрии никак не могу понять, как можно играть в поло на слоне.

Джайпур начинался как длинная странная крепостная стена вдоль дороги, тянущаяся километры и километры. В ней то зияли провалы разрушений, то светились магазинчики, то темнели окна жилищ. А потом опять километры стены. Город казался серым и усталым, люди спали на тротуарах и клумбах, рикши сворачивались клубочком на задних сиденьях своих железных коней.

До сих пор не могу понять, как в среде нищих, рядами спящих на улице, может сохраняться этикет и хоть какая-то безопасность для женщин и детей. Долго крутились по пустым улицам и искали свою гостиницу, останавливались возле редких прохожих, те посылали в противоположные стороны. Наконец нашли.

Это был пристойный отель со статуей богини Лакшми у рецепшена и внутренним двором, точнее садом, в который выходили все номера. По сравнению с нашим убежищем «Для молодых христианских женщин» просто пять звезд.

Оформились и, не заходя в номера, бросились искать ужин. Если вы посмотрите по карте Индии, какое количество километров мы проехали за день, вы поймете, насколько мы валились с ног... На водителей было жалко смотреть, хотя они вежливо улыбались при каждой встрече глазами.

В Джайпуре в десять часов все более-менее цивилизованное питание уже закрыто. Удалось найти совершенно пустой вегетарианский ресторан и уговорить его не закрываться. Зал был вполне ухоженный в стиле стандартного техно. Имелся даже внятный туалет с зеркалом и мылом.

Об индийских туалетах западный турист может рассказывать часами. Если в ресторане вам приносят для мытья рук воду с лимоном в пиале, немедленно вставайте и убегайте. Это означает, что туалета и проточной воды нет, а за стеной в одной бадье моют овощи, мясо, посуду, руки, а если среди работников есть мусульмане, то и ноги перед намазом!

Везде, кроме дорогих отелей, вместо бумаги вас будет ждать богатый выбор краников и ковшиков. Подобный стиль кажется нам совершенно антисанитарным, наш точно таким же кажется им. Любой азиат, от президента до нищего, моется после любой коммуникации с туалетом. Делает он это «нечистой» левой рукой, а ест – «чистой» правой. Так что нечего хватать его за обе руки.

В городе общественные туалеты ориентированы только на мужчин, вдохновенно писающих, стоя спиной к проезжей части. Если вы женщина – сидите дома, нечего шляться. Говорят, что туристкам остается только вламываться в отели, рестораны, офисы и в грубой форме требовать туалет.

Индийцы настолько шалеют от этого, что пускают с таким требованием даже в Президентский дворец и проводят прямо до места назначения. А потом приглашают выпить чаю с печеньем.

В одном туалете при памятнике архитектуры я видела что-то типа резиновых болотных сапог, видимо, чтобы, омываясь из ковша, не замочить туфли. В другом под самым потолком – сушеную летучую мышь. В третьем – высоко прибитую табличку на английском: «Туалет бесплатный, не поддавайтесь на вымогательство персонала!»

– Шумит, Индия развивается, но при этом даже в туристических центрах на улицах нет туалетов! – удивляюсь я.

– Мне это тоже не доставляет удовольствия. Только я не представляю, например, в Калькутте, где их можно установить. Тротуары сведены к минимуму из-за увеличения широты проезжей части. Странно, что ни одна частная компания не обратила внимания на такой доходный бизнес, – отвечает Шумит.

Короче, ресторан был с туалетом и толпой официантов в белых рубашках и черных брюках. Вполне навороченный по местным масштабам. Я заказала плов с овощами, Лена – что-то экзотическое, остальные – местный блин с вегетарианской начинкой.

Мне принесли холодный плов, видимо, его готовили утром. Памятуя о правилах безопасности, я попросила прогреть плов до максимума в микроволновке.

– Одну минуту! – сладко улыбнулся официант и через некоторое время вернулся с тарелкой той же температуры.

Подозревая, что мы не поняли друг друга, Ранжана выяснила, есть ли в ресторане микроволновка, и попросила «на бис». Он закивал и приложил руку к сердцу. Но вскоре вернулся с тарелкой, которая потеплела на градус. Ранжана медленно и подробно объяснила задачу в третий раз. Он согласился, сообщив, что «нет никаких проблем».

Ясное дело, третья попытка не отличалась от двух первых. Всем уже принесли термически обработанный блин, и Ранжана посоветовала мне смириться с таким же блином. Я смирилась.

Блин доставили горячим. Судя по всему, он был начинен мелко изрезанной недоеденной прежними клиентами едой. Но ее хотя бы подвергли термической обработке в последние пять минут. К блину прилагались невероятные индийские соусы, особенно хорош был кокосовый. В индийском ресторане на столе не бывает соли и перца, вместо них вам приносят поднос соусов.

Отношения с солью здесь традиционно непростые. Британцы для борьбы с контрабандой брали на соль самый большой налог из всех налогов, придуманных в мире. Он составлял 4000% от стоимости товара! Это возвело соль в ранг сверхпродуктов. В индийской еде после этого соли всегда меньше, чем перца.

Сейчас правительство страны запрещает продажу нейодированной соли. Министр здравоохранения считает, что это самая эффективная профилактика йододефицита у населения. Противники запрета утверждают, что это нарушение прав человека, поскольку йодированная соль в шесть раз дороже обычной. На это министр здравоохранения напоминает, что затраты на лечение болезней, возникающих от йододефицита, несоизмеримо больше.

Когда я попросила чаю, аттракцион с уносами и подогревами повторился. Официант по-прежнему улыбался ослепительными индийскими зубами. Я поняла, что он не спланированный злодей, а просто таково его представление о профессии, и эта туристка может попросить еще ровно сто раз, и он ровно сто раз принесет ей тот же металлический стакан с неизвестно откуда налитым напитком.

Силы для борьбы иссякали, и я махнула рукой на то, сто или меньше градусов побывало в моем чае. Тем более что никто из моих российских спутников не стерегся ничего, и я не успела проанализировать, насколько сильно доза алкоголя в моей крови отличалась от их дозы. И как быстро опустела бутылка бренди, разливаемая под столом из уважения к местным запретам.

В качестве комплимента от повара всем принесли темно-зеленый конвертик бетеля с завернутым орешком и сладостью. Я смотрела на коллективную процедуру поедания бетеля, как на поедание цианистого калия.

До поездки в Индию я никогда не понимала строк Гумилева:

Что это так красен рот у жабы?

Не жевала ль эта жаба бетель?

Собственно, я знала, что бетель – легкий тонизирующий наркотик, который народ в жарких странах жует круглые сутки. По крайней мере меня предупреждали, что садиться к жующему бетель рикше или таксисту опасно, потому что он элегически воспринимает мир и может завезти куда угодно. Так что надо внимательно посмотреть, насколько красны его губы, насколько ярок румянец и насколько блестят глаза.

Сам по себе бетель – это пряные листья кустарника, умеренно употребляемые после еды против кариеса; и неумеренно употребляемые до, после и вместо еды для возбуждения нервной системы.

Во втором случае рот, язык и десны становятся кроваво-красными, зубы сначала краснеют, потом чернеют, а человек бесконечно плюется красной слюной. И если этого не знать, то непонятна причина кровавых клякс на тротуарах и урнах Индии.

По дороге к гостинице снова проезжали огромную клумбу, узор спящих тел на которой я успела запомнить и отметить в нем некоторые изменения: кто-то проснулся и ушел, кто-то новый занял его место.

Номер был вытянутый, большой и нелогичный. Метров сорок—пятьдесят. Вся мебель почему-то сгрудилась к двери. В помпезной ванной половина золотых кранов и душ, естественно, не работали. Стоки в раковине, ванне, биде и на полу были густо уложены таблетками нафталина с советский пятачок – от десятисантиметровых тараканов.

Спуск воды в унитазе представлял собой золотой плотно заворачивающийся вентиль. Он предохранял от змей, приплывающих в номера в сезон дождей. Окно было зарешечено от обезьян. Я ощутила себя зверюшкой в зоопарке, бережно отгороженной зоотехником от коллег по фауне.

Кондиционер и пропеллер на потолке мирно орали, снабжая меня воздухом. Воздуха в ночном Джайпуре тоже не было, были шум, жара, влажность, стрекот насекомых и загадочные запахи. Остатками воды в бутылке из Дели я почистила зубы и рухнула. Честно говоря, после ресторана казалось опасным покупать тут даже воду.

Туристам напоминают, что покупать ее можно только в хороших магазинах, а бутылку ломать после использования. Целую бутылку после вашего выбрасывания, налив воды из-под крана, на улице продадут еще столько раз, сколько это получится.

Так же происходит и с продажей носков у храма. Опытный турист на свои носки надевает целлофановый пакет, а на него только что купленные носки. Выйдя с экскурсии, снимает и выбрасывает пакет с верхним носком, не подозревая, что за ним крадется представитель носочного бизнеса, подбирающий и продающий выброшенный носок еще сто раз.

Короче, я рухнула в постель необъятных размеров и закрыла глаза. Передо мной закружились разноцветные Тадж Махалы, слоны, верблюды, обезьяны, рикши... И тут раздалось цоканье.

Поняв, что схожу с ума, я дотянулась до торшера и обнаружила на трюмо милейшую ящерицу ростом с женскую сумку, которая, спрыгнув на ковер, озабоченно носилась кругами на задних лапах. Поняв, что крыша поехала не у меня, а у ящерицы, я решила заснуть.

После рассказов Шумита о том, что главная забава индийских детей наблюдать, как ящерица на потолке деловито пожирает здоровенного таракана, я отнеслась к ней как к части сервиса и заснула. Поспать удалось недолго, через какое-то время я проснулась от ощущения, что умираю.

Поскольку делать это в расцвете сил в джайпурском номере совершенно не хотелось, я начала холодно анализировать симптомы и перспективы. По симптомам было понятно, что это сильное отравление едой, водой, воздухом или всем вместе. Перспектива выглядела как знакомство с местной медициной. А вот уж этого не хотелось совсем.

Я слышала, что, по прогнозам ВОЗ, в Индии в ближайшее время доход от медицинского туризма повысится до двух миллиардов долларов в год, но почему-то вспомнилось не это.

Вспомнилась свежая история про то, как в одной из государственных больниц пациентка умерла от того, что муравьи съели у нее глаз в реанимационной палате. И при этом она была в сознании, жаловалась на боль, но медсестры уверяли, что это совершенно естественное явление после операции.

Опущу дальнейшие натуралистические подробности, но руководство этой калькуттской больницы потом сообщило прессе, что муравьи часто нападают на пациентов-диабетиков, что создан комитет по расследованию несчастного случая и что виновные непременно будут наказаны.

Я подозреваю, что при наличии тюрьмы для слонов и обезьян индийскому правосудию совсем не сложно открыть тюрьму для муравьев... значительно проще, чем больницу без муравьев.

В Индии, кстати, существует специализированная клиника для змей, которых часто мучают и наказывают заклинатели. Так что больных змей здесь внимательно выхаживают за государственный счет и отпускают после этого в джунгли. В отличие от людей змеи – посланники богов, и их больничные палаты тщательно охраняются от муравьев.

Я собрала последние силы и зажгла свет, достала пакет с таблетками и засунула в рот лошадиную дозу двух лекарств из экстремального походного набора, решив, что лучше быстро и деловито умереть от передозировки, чем медленно и мучительно от местного сервиса.

Запить их было нечем, последний глоток неопасной воды ушел на чистку зубов. Из угла раздалось копошение: ящерица технично жрала кого-то черного, хрустящего и сопротивляющегося. В момент, когда вы пытаетесь прожевать насухую таблетки до того, как у вас начнется рвота, это самая жизнеутверждающая картинка...

Я умею мобилизоваться в экстремальной ситуации, что делает меня незаменимым работником во время политических выборов. Перебрав в голове все имеющиеся ресурсы, я набрала полную ванну – в ней работал только горячий кран, мужественно разбавляя ее ковшом из раковины, в которой работал только холодный кран, и улеглась в нее почти до утра, вспоминая все восстановительные медитации.

Если вы умеете строить отношения с водой, то она делает чудеса. На самом деле достаточно договориться с ней как с великой стихией о взаимодействии и помощи. Этому меня подробно учили духовные учителя в юности.

В ванной было время подумать о сати... Наряду со сжиганием вдов до начала XIX века у некоторых каст в Индии существовала и традиция их закапывания заживо. В яме на берегу Ганга расстилали новое сукно и клали на него труп. После совершения некоторых ритуалов туда опускалась вдова в новом платье и с выкрашенными хной ногами.

Она садилась и клала голову мертвеца к себе на колени. Напротив ставилась зажженная лампада, родственники ходили кругами вокруг ямы, призывая Вишну, и бросали вниз куски сандала, серебряные монеты, еду...

Сын жертвы начинал осторожно засыпать яму землей, стараясь, чтобы она не касалась головы матери. Когда земля покрывала ее до плеч, разом наваливали кучу земли и мгновенно утаптывали ее. Сверху ставили лампаду, клали рис и творог и торжественно удалялись. В некоторых провинциях, когда земля засыпала несчастную по плечи, ей давали чашу с ядом или брахманы ловко удавливали ее.

Обычай отправлять на тот свет бедных женщин воспринимался обществом как огромная честь для всего рода. Знакомясь, люди хвастливо представлялись как родственники сожженной. Сати могла совершить не только вдова, но помолвленная девушка в случае смерти нареченного.

А недавно в Индии во время совершения похоронного обряда в костер бросился пятидесятилетний муж покойной. Он скончался в больнице от ожогов... это единственный в истории случай мужского сати.

Как надо вывернуть психику, чтобы молодая девушка, цветущая мать или полная сил пожилая женщина добровольно восходила на костер? Что надо твердить ей со дня рождения, чтобы приучить ее к мысли, что однажды она станет человеческой жертвой во имя авторитета семьи? Как надо обесценить в ее голове и сердце не только ее собственную жизнь, но и благополучие ее будущих сирот?

Сегодня любой вменяемый российский человек с напряжением ждет, когда РПЦ публично покается в сотрудничестве с тоталитарным режимом, в реакционной позиции в области прав человека, в сомнительных стратегиях своего финансового благополучия.

Скоро ли придет час, когда женщины Индии потребуют публичного покаяния у кровожадных брахманов, подделавших первоисточники и устроивших в стране женский геноцид? Индия решила снова стать великой страной? Но ведь именно Вивекананда предупреждал человечество: «Еще не стала великой ни одна страна, которая презирает женщину...»

...Утром, когда мобильный заорал мелодию будильника, я была более-менее адекватна, хотя и покачивалась от слабости. Ящерицы не было... никогда не пойму, откуда она пришла в герметичный номер и куда ушла. В окне за небольшим полем сухой глины две индийские семьи начинали день.

Одна завтракала за столом в саду, прислуга меняла на столе отражающие солнце серебряные или металлические тарелки. Другая семья просыпалась перед этим домом на асфальте, причесывалась, умывалась из бутылки, взбадривалась. Мама постелила на земле шарф и положила на него что-то хлебное и несколько бананов. Дети валяли дурака и там, и там... В Индии все очень добры к детям.

Мне не хотелось грузить компанию своими проблемами, проблемных в ней и без меня было много. Я спустилась к завтраку. Ресторан был так себе, есть было страшно. Но когда официант попытался принести мне некипяченой воды для чая, я посмотрела на него взглядом профессионального убийцы и рявкнула: «Быстро!»

Он полетел за кипятком как мотылек и таки принес его. Телефон неожиданно заработал, от Шумита пришла эсэмэска: «Сейчас ты увидишь павлинов!» Я не стала отвечать, что у меня больше оснований ожидать «мальчиков кровавых в глазах», чем павлинов...

За завтраком Ранжана выглядела такой усталой, что жаловаться ей на слабость было стыдно. Я сказала, что провела ночь в компании ящерицы, бегающей на двух ногах.

Ранжана засмеялась:

– А какого она была цвета?

– Терракотового...

– А ковер у тебя в номере какой?

– Ковер? Тоже терракотовый...

– И как ты думаешь, кто был у тебя в номере?

– Не знаю...

– Это был хамелеон! Где ты видела ящериц, бегающих на двух ногах?

Счастье, что я узнала об этом утром. За всю предыдущую жизнь я не видела ни одного живого хамелеона. И совершенно не представляла, насколько опасно или не опасно ночевать с ним в одной комнате.

Мы выехали из гостиницы. И тут словно взошло солнце, хотя оно взошло много часов тому назад. По группе крови я «законченная москвичка», при том что родилась в городе Муроме окнами «генеральского дома» на Оку, потому что в 1950 году отца, как преподавателя в погонах, послали туда преподавать марксистскую философию. В год меня увезли в Москву.

Поскольку вода имеет доказанные наукой свойства запоминать информацию, а человек почти на девяносто процентов состоит из воды, то клеточно он запоминает место рождения и, находясь на родине, испытывает «химический» оргазм. Я поняла это, стоя возле дома своего рождения через сорок лет после отъезда из него...

При этом я до остервенения люблю и чувствую Москву. С таким интересом, как за Москвой, я могу наблюдать только за собственными детьми. И меня потрясают москвичи, годами живущие в берлоге своего спального района.

Когда едешь по центру на машине, кажется, что жизнь проходит мимо, хочется выскочить, идти пешком и здороваться с каждым домом. Москва для меня главное место мира, все остальное кажется провинцией. Однако это не мешало мне считать самым эстетичным городом планеты Барселону... ровно до той секунды, пока мы не выехали утром в Джайпур.

Готовы ли вы себе представить трехэтажный древний город, целиком построенный из розового камня? Если нет, то немедленно покупайте билет в Джайпур, потому что все равно никогда не увидите ничего красивей.

Джайпур – «Розовый город» – производит впечатление музея под открытым небом, по которому хочется ходить в тапочках и тихо глазеть... при том, что все в нем живет, движется и шумит на двести процентов интенсивней, чем в любом другом городе. Джайпур – это самый пряный азиатский театр, какой есть на Земле!

В 1727 году Джайпур построил эстет и интеллектуал раджпут Савай Джай Сингх II. В 12 лет его привели ко двору Аурангзеба – того самого, чьи родители покоятся в Тадж Махале. И могущественный Аурангзеб сказал: «Твои предки причинили мне много беспокойства. Скажи мне, чего ты заслуживаешь от меня получить, перед тем как сказать, чего ты желаешь!»

Юный принц молчал. Тогда Аурангзеб схватил мальчика за руки и спросил: «Какую пользу сейчас имеют твои руки?» Принц ответил: «Ваше величество, когда жених берет руки невесты в свои во время свадьбы, это является символом обязательства защищать ее всю его жизнь. Когда император Индии взял мои руки в свои, я понял, что больше нечего бояться в мире! Когда меня защищают длинные руки вашего величества, зачем мне еще мои собственные руки?»

Аурангзеб был изумлен находчивостью и дал принцу звание «Савай», поставив его этим выше всех принцев-раджпутов. Джай Сингх со временем стал одним из самых просвещенных правителей мира, его даже называли королем-астрономом, хотя он был не чужд и других наук и всех девяти муз.

Джайпур по его приказу был распланирован по правилам древнеиндийских учебников архитектуры и астрологии и разделен бенгальским архитектором Видьядхаром Бхаттачария на девять квадратов. Главная часть города состояла из прямых широких улиц, пересекающихся под прямым углом и образующих решетку – точно так же, как и Барселона, – а вокруг города шла укрепленная стена с семью воротами.

У нас довольно мало пишут о том, что классическая мировая архитектура всегда шла рука об руку с астрологией. Грамотный архитектор планировал города и дома, вписывая их в законы мироздания.

Если вы хоть немного изучали астрологию, то карту любого большого и полноценно выросшего города – а не скопища бетонных коробок вокруг комбината или нефтяной скважины – сможете прочитать через полный звездный круг.

На самой северной точке будет стоять Козерог, а на самой южной – Рак, и из этого будет легко понять, на каком городском меридиане лично вам лучше жить, на каком любить, на каком заключать сделки.

Нам повезло. Москва благодаря главному застройщику Петра Первого, мистику Якову Брюсу, и прилежному продолжателю его плана – Иосифу Виссарионовичу построена как четкий каменный зодиакальный узор. Она задумывалась как христианская столица планеты, почему и имеет радиально-кольцевую структуру, как Рим, Константинополь, Париж и Вена.

То есть город двенадцати ворот – Небесный Иерусалим. Это делает Москву энергетически самодостаточным городом, неисчерпаемой и пульсирующей мини-вселенной.

Яков Брюс изменял план застройки, чтобы уменьшить риск больших пожаров. Он разбил пространство вокруг Кремля именно на двенадцать секторов, изолированных друг от друга, и поставил в каждом пожарную вышку с дежурными пожарными.

Как только в одной точке начинался пожар, дежурные с помощью сигнальных флажков обменивались информацией, в какой кусок Москвы везти бочки с водой.

Брюс был знаком с прикладной астрологией и, разбив город на двенадцать астрологических домов, легко мог предсказать, в каком из них в настоящее время активизируются стихии огня и воздуха, – там к пожаротушению готовились заранее.

Как астрологически грамотный человек, он понимал, что энергетически устойчивый город строится и разрастается по принципу кругов; и очень не любил Санкт-Петербург, считая его городом-упырем.

Брюс написал «Трактат о движении планет», изучил монгольский и китайский языки, издал русско-голландский разговорник, проводил опыты по созданию летательных аппаратов, составил карту от Москвы до Малой Азии, а также первую астрологическую и геолого-этнографическую карту Москвы.

Брюс утверждал, что застройка на Дмитровке не может быть плотной, поскольку там под землей тоннели пустот и все будет проседать и проваливаться. Брюс писал, что жить спокойней всего в Кузьминках, а веселиться на Пресне и Арбате. Самыми опасными местами Москвы он считал Перово и начало Кутузовского. Про Перово не скажу ничего, но начало Кутузовского – самое аварийное место в Москве.

Брюс опасался строить высокие – в его понимании – дома в районе Воробьевых гор, предрекал оползни. Не зря новое здание Академии наук, прозванное в народе «Золотые головы», стали укреплять сразу же после постройки, пытаясь остановить сползание и обрушение. Воробьевы горы Брюс считал лучшим местом для учебы. Оба эти фактора учел Сталин при постройке разлапистого нового здания МГУ.

Сталин неспроста строил столицу по плану Брюса. Его однокурсником по семинарии был философ, мистик, автор учения о «четвертом пути» внутренней реализации человека. Именно Георгий Гурджиев посоветовал Джугашвили для продвижения во власть изменить имя и сместить дату рождения на год, чтобы изменить гороскоп.

Осознав эффективность прикладной астрологии, вождь народов приказал строить метро строго по карте графа Брюса: двенадцать кольцевых станций. Основные дороги пролегли ровно по астрологическим секторам даже там, где ради этого пришлось снести дома, сады и бульвары. Отсюда четкие Бульварное, Садовое, третье кольцо. А теперь уже и четвертое...

Я так долго подхожу к Джайпуру потому, что не знаю, как вербализовать это совершенство. Дели и Агре не хватает цветов – люди и товары кажутся яркими на фоне серых, грязных, линялых агрессивных стен. Джайпур до краев налит цветом.

Просто какие-то «молочные реки – кисельные берега». Фотография любого фрагмента города выглядит как батик, в котором на терракотово-розовом шелковом пространстве намалевана женщина в сари с корзиной на голове или рикша на своем сияющем орудии труда.

Стены кажутся построенными из уютной, ласковой, теплой, съедобной субстанции, а люди – расслабленными, объевшись такой красоты. Честно говоря, не понимаю, почему слово «Джайпур» не занимает первые строчки в турагентствах...

Мы ехали по сказочным розовым улицам с «индийским» дорожным движением, млели от видеоряда и остановились возле Дворца Ветров. Путешествуя по Европе, в конце концов получаешь ощущение, что все время попадаешь на одну центральную площадь с вариациями; в России – что ты уже был в этом местном кремле и уже ставил свечку в этом соборе; в Китае и Японии все унифицировано специально...

Основная мировая архитектура движется вокруг принятых выкроек. Заказчики и архитекторы боятся быть неожиданными и смешными. На этом фоне свобода и масштаб решений архитектурной Индии сбивают с ног. Например, вы напрасно будете искать крышу Дворца Ветров – она не запланирована...

Дворец Ветров возвышается над улицей, как высокий гребень на мантилье зажиточной испанки. Слова «архитектурное чудо» ничего не проясняют, как с храмом «Лотоса» вам надо залезть в Интернет, чтобы понять, о чем речь в принципе.

Перед вами пятиэтажный резной кружевной фасад из розового камня, пробитый почти тысячей зарешеченных окон. Савай Пратап Сингх поселил здесь свой гарем, чтобы женщины могли на разных этажах сидеть перед окнами, разглядывая улицу. Задней стены у дворца нет, боковых – тоже. Внизу коридоры, ходы, выходы, лестницы и переходы, совершенно постмодернистская конструкция.

Внутри Дворца Ветров уникальная вентиляция: сложносочиненная система труб поддерживает прохладную температуру. Сеть труб охватывает даже балконы и ниши возле просмотровых окон на самой макушке фасада дворца: сверху вас раскаляет солнце, а сбоку из каменной стены обдувает свежий поток, произведенный антикварным кондишеном.

При всем пафосе и уникальности памятника вокруг него кипела ежедневная индийская жизнь многоцелевых розовых каменных сот. Перед одним кубиком-домиком было разложено серебро, и продавцы издалека взвились в пляске святого Витта, махая нам руками и делая выразительные рожи, в страхе быть не первыми.

Возле второго мальчишка, сидя на коленях, растирал маленьким камнем горсти чеснока, лежащего на большом камне. И камни, и мальчишка выглядели глубоко антисанитарно.

Рядом с ним стоял величественный старец в голубой чалме, собирал этот чеснок лопаточкой, забрасывал в кипящий котел, помешивал и тут же разливал в одноразовые миски варево сложного цвета и буйного запаха. Народ толпился в очереди с мисками.

Справа женщина в хиджабе продавала платки, сидя на земле. За ней громоздились рикши, охотящиеся на туристов, торговцы овощами и орехами крутились возле тележек с пирамидами плодов...

Мы поднялись по ступенькам, там приютился прилавок ярких раджастанских кукол, полуметрового роста свадебных парочек с деревянными разрисованными лицами в расшитых золотой тесьмой костюмах. Такой красоты я не видела ни в магазинах Нью-Дели, ни на базаре Старого Дели.

Опытный продавец отнял у меня выбранную парочку, сладко улыбнулся и сказал, что у него есть куклы в костюмах из более красивой ткани, он достанет их из корзины еще, и я выберу самые лучшие.

Ясное дело, что, когда еще пять пар кукол засияли передо мной парчовыми одеждами и уставились жгучими черными глазами, я одурела от восторга как ребенок и попросила завернуть все. Получился солидный баул.

Ранжана вернула его продавцу и сказала, что заберем кукол после экскурсии. Я заволновалась не за то, что оплатила такую роскошь, а за то, что продавец уйдет, забудет, перепутает, продаст другим.

– Не волнуйся, – успокоила Ранжана, – куклы будут ждать тебя столько дней, сколько нужно!

На индийской улице тебя могут обмануть, обчистить, развести на жалость. Но возле лотка, в киоске или магазинчике ты мгновенно попадаешь под защиту продавца.

Он будет поить тебя водой и кофе, заказывать тебе еду, расспрашивать про твою семью, хранить твои вещи, вызывать тебе врача в случае недомогания и звонить по поводу любой твоей проблемы. Даже если у него нет ни одного шанса тебе что-нибудь продать...

Ему можно пожаловаться, что тебе не хватает денег, но приглянулся товар, – и он пойдет навстречу. А если ты первый покупатель в этот день, то рассчитывай на значительную скидку. «Боуни», или первая продажа, имеет для индийца большой смысл, ибо означает хорошее начало торгового дня.

В Индии ты сразу становишься его гостем и другом. Несмотря на поток туристов, он будет строить с тобой эксклюзивные отношения. Говорят, чтобы подружиться с западным человеком, надо спасти ему жизнь; чтобы подружиться с восточным – дать ему закурить...

Кстати, двух хозяев магазинчиков я запомнила лучше, чем многих профессоров на конференции. И смею надеяться, что они тоже меня запомнили, не по объему покупок, а по искренности общения. И буду рада снова увидеться с ними.

Путь с улицы к внутреннему входу во Дворец Ветров, ежедневно посещаемый тысячами туристов, был таким, словно символа штата Раджастан здесь не было и в помине.

Мы шли дворами. На веревках болталось свежевыстиранное белье, женщина во дворе мыла в миске овощи и что-то кричала старику в верхнем окне, мальчишки строили домик из глины и пыли, осы летали над подтухающей помойкой, старуха вывешивала из своей двери покрывала на продажу, толпа мужчин расслабленно болтала в убогом уличном питейном заведении (непонятно, что они там пьют при сухом законе), полуголый парень в чалме волок тележку с камнями, стайка школьников делила конфетки, женщина в сари и шлеме ехала на мотоцикле, бродячие собаки дремали на дороге...

Ранжана купила билеты, мы двинулись по грубым лестницам и плавным переходам наверх дворца, в углу лестничных пролетов в каменных урнах темнели кровавые плевки бетеля. Забираясь на самую фокусную точку дворца, легко свернуть себе шею, да и просто свалиться вниз. Безопасные перила и высокие бортики в путевку не входят, с точки зрения местного менталитета у тебя в запасе еще куча жизней или сад с гуриями.

Вид с самой высокой точки дворца на город – с балкона самых любимых и влиятельных жен – нереален. Под тобой то ли снимается историческое кино, то ли показывают сон на историческую тему. Если из тела дороги изъять машины и мотоциклы, то ты видишь узорный, сочный, красочный и динамичный азиатский феодализм.

Одежда, стилистика торговли, ручной ремонт дороги, горы овощей и фруктов, коврики старьевщиков с разложенными вещами, женщины с кувшинами и корзинами на головах, мужчины в чалмах и расшитых рубахах, заторможенные ослы, буйволы и верблюды в повозках... хочется поставить камеру и транслировать эту экзотику по всем каналам в режиме онлайн.

Население Джайпура огромно. В отличие от стен города оно росло в геометрической прогрессии. Бедные живут на голове друг у друга. И почему-то всегда имеют дела в дальней точке от места проживания.

То есть целый день толпы движутся навстречу друг другу; и все это разукрашенное броуновское движение кричит, галдит, смеется, продает, покупает, воспитывает детей, ремесленничает, сплетничает, ругается, стрижется, бреется и готовит на улице... энергетика в этом реалити-шоу, как в улье – такая же густая и такая же сладкая.

Повернувшись на балконе Дворца Ветров от центральной улицы, упираешься глазами в тело дворца, крытое крышей. Оно одноэтажно и состоит не из розовых, а из раскаленных белых каменных кружевных переходов и арок. За ним треугольники обсерватории Джантар Мантар, самой солидной из пяти построенных принцем Джай Сингхом по стране.

В нее включен уникальный комплекс астрологических наблюдательных приспособлений, состоящий из двенадцати ориентированных на созвездия стендов. Каждый из них зафиксирован под определенным углом к горизонту, ориентируясь на свое созвездие. Надо всем этим огромные каменные солнечные часы, определяющие время с точностью до 2 секунд.

Джантар Мантар упомянут в Книге Гиннесса как имеющий самые крупные в мире солнечные часы и уникальные астрономические инструменты. Кажется, что город, деликатно напичканный электроникой, все-таки пока живет по этим часам...

Мы спустились с гребня дворца. Казалось, больше впечатлений в человека уже не влезет. Продавец издалека замахал руками, чтобы я вдруг не забыла об оплаченных куклах, и сказал, что принесли еще более нарядных.

В попытке унести с собой хоть частицу джайпурской красоты я купила еще пять пар кукол и потащилась с тюками к джипу, как счастливый Карабас-Барабас.

Дома оказалось, что надо было брать не десять пар, а двадцать. В нашей семье остались только четыре куклы, остальные расселись на диванах и шкафах друзей и там таращат свои подведенные глазищи.

Поехали к королевской резиденции Чандра Махал, уже ощущая себя десантом, пытающимся захватить максимальное количество объектов без возможности их эмоционального переваривания. Городской дворец, занимающий седьмую часть площади Старого города, тоже не имеет архитектурных аналогов в мире.

Это целый город, в котором причудливо сочетаются владения махараджи, его частный дворец и его офис. Дворцы открыты в качестве музеев посреди прекрасных садов и внутренних дворов. Как говорил классик, музей – это место, где живые сотрудничают с мертвыми...

Каковы экономические отношения махараджи и государства, понять не удалось. Подозреваю, что дворцы-музеи оформлены как частное предприятие, с которого он честно платит налоги и «спит спокойно».

Сразу хочется увидеть потомков Романовых, сдающих дворцы под балы и музеи. Лично я изо всех сил за реституцию, не потому, что что-то от нее получу, а потому, что сам факт реституции означает признание свинства по отношению к частной собственности.

Члены семьи махараджей по официальным случаям принимают участие в процессиях, для этого открываются огромные королевские кованые Ворота Триполия. А в обычные дни туристов пускают через Ворота Атиш или Ворота Наккар.

Они поскромнее, но тоже хороши и охраняемы суровыми мужиками в хаки и черных чалмах. Охранники очень отличаются от улыбчивых смотрителей в белых одеждах и алых чалмах, всеми способами пытающихся сфотографироваться вместе с вами и выбить за это деньги.

В дворцовом комплексе чего только нет: жилище махараджи, музеи, залы приемов, парк старинных карет, сады, конюшни, офисы, магазины... Столько всего, что в голове остается только самое неожиданное. Это мраморный дворец Мубарак Махал с резными балконами по второму этажу, превращенный в музей.

В музее махараджа выставил фамильные вещи, выходные наряды, ритуальные предметы, текстильные изыски, арсенал оружия. Например, выходное платье жены, расшитое золотыми и серебряными нитями, весящее около семнадцати килограммов.

Или жалобную ветхую горностаевую королевскую мантию. Или безразмерный розовый шелковый наряд махараджи Мадхо Сингха Первого, весившего двести двадцать пять килограммов. Или собственное обмундирование для игры в поло. Махараджа играл в поло не на слонах, а на лошадях...

Тут никак не могу обойтись без цитаты из Раневской о том, что гомосексуализм и лесбиянство – это не извращения, а настоящих извращений только два – это балет на льду и хоккей на траве. Великая артистка не знала о поло на лошадях и слонах, ей было бы что добавить к афоризму.

Экспонаты были хороши, но, честно говоря, тонули в великолепии дворцовых стен. Выйдя из Мубарак Махала, наткнулись на служителя-карлика в ослепительно белой форме и алом тюрбане на огромной голове: он был слишком большим искушением для любителей фотосъемки.

Ранжана напомнила, что в Индии есть целые области, в которых зашкаливает количество изуродованных людей. Существуют династии, традиционно зарабатывающие попрошайничеством, и поскольку калеки лучше выжимают слезу, люди технично инвалидизируют детей.

В спорах с Шумитом о том, что такое третий мир, я наконец вывела формулировку: «Сегодня третий мир —это мир с самой низкой ценностью человеческой жизни. И не важно, низка она для всех или для одной группы граждан с общего согласия».

Индустрия искусственного калечения детей уходит в историю. Дети-артефакты были солидным бизнесом на закате Римской империи. Их скупали по деревням и отдавали специально обученным кормилицам, применяющим технические и диетические ограничители роста.

Их поили спиртным для съеживания тканей тела и скелета и продавали богатым как безделушки. Китайцы дошли в адском промысле до совершенства, они делали уродов на заказ по заранее обсуждаемым выкройкам, помещая в фарфоровые вазы требуемой формы. Когда ребенок вырастал, вазу разбивали, а его продавали заказчику. Похожим образом делали и маленькие женские ножки, считавшиеся сексуальным фетишем.

Были и мастера, делающие детей-зверят, пришивая на детское тело кусочки звериной шкуры, оперируя связки для изменения голоса и ломая суставы. Некто Макгауэн описывал подобные операции в девятнадцатом веке, нам они больше известны по роману Виктора Гюго «Человек, который смеется».

Невозможно представить, но в Индии продолжают осознанно делать детей калеками и по сей день. И это происходит не в тайных бункерах, а на глазах у всей деревни, поскольку там принято считать, что изуродованные люди отмечены богами, и все должны заботиться о них и помогать.

Так что выламывающий ребенку руки и ноги родитель воспринимается своим окружением как дающий ему путевку в жизнь. И все это при том, что даже самый неграмотный индуист с рождения знает три жизненные цели: дхарму – духовное совершенство, артху – получение богатства честным трудом и каму – наслаждение. То есть калечение ребенка совершенно органично вписывает его в артху!

Мы двинулись к Залу частных аудиенций из песчаника и мрамора, приподнятому над внутренним двором Дивану-и-Кхасу. Это был открытый зал с крышей на толпе мраморных колонн. На стенах узорами висело старинное оружие, под стеклом лежали миниатюры.

Но все это меркло на фоне двух пузатых серебряных сосудов полутораметрового роста по девятьсот литров каждый, упомянутых в Книге рекордов Гиннесса как самые большие в мире серебряные ремесленные изделия.

Гиганты были сделаны по заказу махараджи Мадхо Сингха Второго, собравшегося в Англию на коронацию короля Эдуарда VII. Мадхо Сингх Второй испытывал по отношению к европейской воде тот же ужас, что я по отношению к индийской, но подготовился к этому лучше меня. Он повез с собой в этих монстрах воду из Ганга на борту специально зафрахтованного морского лайнера. На этом же лайнере ему оборудовали храм для путешествия.

Жителю нашего региона не очень понятны индийские отношения с водой. И, забывая закрыть кран, мало кто из нас думает о том, что больше миллиарда людей на Земле лишены возможности пить неопасную для здоровья воду.

Нам, например, не знакома проблема мышьякового отравления воды в Южной Азии. Мышьяк естественным образом присутствует в Гималаях, откуда текут истоки Ганга, и отравленные подпочвенные воды дельты Ганга под восточноиндий-ским штатом Западная Бенгалия и Бангладеш употребляют до 85 миллионов человек.

Ганг – это кровь Индии. Название произошло от имени Ганга, небесной реки в древнеиндийской мифологии. Ганга была дочерью Хамавата и сестрой Парвати. Образуясь из пальцев Вишну, она долго текла по небу и спустилась на Землю по просьбе царя Бхагиратхи, чтобы омыть прах его шестидесяти тысяч предков.

Обрушившись сверху, Ганга попала на голову Шиве, и только это спасло Землю от разрушения ее мощным потоком. Именно на голове Шивы она разделилась на семь потоков. Потом эти семь потоков выпил мудрец Джахну и выпустил через свое ухо.

Пройдя по головам, гортаням и ушам, Ганга ушла в подземный мир, вышла замуж за царя Лунной династии Шантану и родила восемь сыновей. Родившихся детей она сразу бросала в воду, чтобы они перестали быть людьми, а последнего оставила мужу перед разводом именно в человеческом состоянии. Папаша назвал его Бхишмой и вырастил храбрым военачальником и мудрым наставником воюющих пандавов и кауравов.

А Ганга, превратившись в Ганг, потекла через Индию, очищая от грехов, избавляя от болезней и даруя небесное блаженство погребенным. На берегах ее выросли центры паломничества Хардвар, Аллахабад, Варанаси, Сагар. В них отправились толпы умирающих, сопровождающих умерших и везущих урны с прахом.

Круглые сутки на набережных этих городов горят погребальные костры. С берега к реке люди спускаются по тысячам каменных лестниц – гхат – к местам священных купаний. Паломники стригутся и бреются наголо, даже сбривают брови перед омовением, и увозят воду в кувшинах за сотни километров, чтобы лечить ею близких.

На пожертвования паломников существуют тысячи храмов, жрецов, странствующих монахов, попрошаек и похоронных волонтеров. Волонтеры поддерживают вечный огонь и зажигают от него погребальные костры. Сожжение именно здесь заканчивает круг реинкарнаций.

Первой кремированной у Ганга была сама жена Шивы – Парвати. Шива опустил ее пепел в воды... С тех пор здесь кремируют индуистов, остальных сжигают с помощью электричества. Электрический крематорий также участь умерших насильственной смертью. Это признак плохой кармы, которую надо исправлять в следующей жизни, и только тогда думать о Ганге.

Кроме того, не сжигают тела детей до десяти лет и беременных женщин. Им нельзя останавливать колесо реинкарнации, они еще не пожили как следует. Не сжигают и прокаженных, их топят с камнем на шее. А вот укушенных змеей пускают по Гангу в лодке, их считают не умершими, а находящимися в коме. Святых тоже не сжигают, им предстоит еще раз воплотиться и работать для улучшения человечества.

Чадит погребальный круглосуточный конвейер, в нем на разных стадиях тают тела. Подносят только что омытые в Ганге новые. Их заворачивают в специальную ткань... Горят свечи в бедных хосписах, там за умирающими ухаживают бесплатные врачи и медсестры, улучшающие таким образом свою карму. Они выносят их на берег, вливают им в рот священную воду...

Догоревшие и недогоревшие тела плывут по воде, на радость рыбам, крокодилам и черепахам... Тут же плещутся сотни людей, умываются, чистят зубы, стирают, молятся. Среди них странники, скитальцы, брахманы, никто никуда не спешит, отовсюду звон колокольчиков и религиозные песнопения. Огромные залежи серебра под Гангом дезинфицируют все, что в него попадает... Дремлют собаки, бродят коровы, скачут обезьяны, продаются запаянные баночки со святой водой из Ганга.

И, вы будете смеяться... шестьсот тысяч презервативов в день отправляются на фоне всего этого в Ганг в одном только Варанаси. Потому что здешние ткачихи, прославившиеся варанасскими сари, натирают презервативами челноки станков. Это местное открытие: смазка презервативов лучшее лекарство для ткацкого станка, не оставляющее на ткани пятен. Другой вопрос, что заставить ткачих использовать презервативы по прямому назначению пока невозможно. Такова Индия...

Когда выходили из Дивана-и-Кхаса, подбежала школьница лет семи,с сестренкой лет пяти. Школьница важно протянула разлинованные листки бумаги с кучей подписей и попросила подписаться и сдать деньги на ее школу – вполне изысканная форма попрошайничества.

Мы вышли в Павлиний двор. Видимо, Шумит имел в виду этих павлинов, поскольку никакие другие жары не выдерживали. Стены цвета охры с балконами, окнами и решетками проваливались в четырех местах в буйную гамму четырех ворот, изукрашенную каменными, практически факсимильными павлинами с веером перьев на голове, белыми пятнами под глазами, блестящими синими шеями и бронзово-золотыми хвостами из двухсот перьев.

Прежде в этом великолепии устраивались праздники, концерты или приемы во дворе только для семьи махараджи. А теперь их резиденция начинается прямо за двором – это пафосный дворец с флагом Индии. Туда не пускают, да и вряд ли там могло быть красивей, чем в Павлиньем дворе...

Кстати, павлин такой же символ Индии, как лотос, бенгальский тигр, манго и баньян. Словом «маюри» или «маюр» – павлин – ласково называют любимых. А банья – ближайший родственник фикуса. Он умеет бросать от ствола воздушные корни, которые, достигая земли, укореняются и утолщаются. Разрастаясь, он становится похожим на гигантского осьминога, опирающегося на целый лес корней-стволов. Именно под баньяном Будда достиг просветления.

Можно было посмотреть еще парк экипажей, залы с оружием и кучу всего, но силы были на исходе. Мы спрятались от жары в магазинчик, где мне удалось купить разукрашенную серебром черную юбку, при том что хозяин магазина изо всех сил пытался втюхать за ту же цену две совершенно другие.

Избранная юбка висела при входе как рекламный ход, и если покупатель оказывался мягче продавца, то ее именем здесь отделывались от других. Так в азиатской сказке сначала жениху показывают самую красивую дочку, а потом объясняют, что она младшая и прежде надо сбыть с рук старших.

Пока я билась за вожделенную юбку, мои коллеги драконили магазин с обувью, ковриками и покрывалами.

В магазинах такого типа продавцов человек двадцать. Как танцевальная труппа, они создают сложный пластический рисунок, стоит тебе дожать одного продавца, как появляется другой и объясняет, что скидки только в его компетенции, и торг начинается снова. На третьем сопернике ты уже ломаешься...

Когда я вошла в магазин, Светлана Василенко билась за покрывало с двумя смазливыми парнями. В боевой женской стойке – руки в боки – она презрительно бросала им свою цифру; парни таращили глаза, махали руками, мотали головами с такой энергетикой, словно речь шла о главном в жизни.

Покрывало было убойное: расшитое по черному фону золотой, алой, фиолетовой и зеленой ниткой с мелкими, в копейку, зеркальцами в каждом квадратике узора. Оно было одно. Другие покрывала – с шелковыми сиреневыми лицами и хлопковой пестрой подкладкой со слонами – занимали полмагазина. При том, что ни одна подкладка со слонами не повторялась ни разу. Покупая пару таких покрывал, я заметила, что Светлана сдает позицию и у меня есть шанс.

Но тут ее место занял один из наших спутников, а по другую сторону прилавка перед ним возникли два свежих парня. Я бродила по магазину, пока нашей командой не был проигран и второй тур. Покрывало сползло с трехсот долларов до шестидесяти и больше никуда не двигалось. Пришлось купить его без боя.

Теперь оно поблескивает в одной из комнат моей квартиры, и кошка сосредоточенно и безуспешно пытается выковырять из него хоть одно зеркальце. А я, проходя мимо, думаю, как странно жить на планете, на которой в одном месте шестьдесят долларов стоит чашка кофе, а в другом – покрывало, в результате продажи которого бедная семья будет жить не меньше месяца. Скорей бы уж Землю покрыло ковром глобализации.

Обедать вернулись во вчерашний ресторан. От одного его вида у меня началась тошнота, доверяла я только бутылке воды из багажника, купленной в Дели. Народ радостно обедал, под столом привычно перемещалась бутыль виски, а бетель хорошо шел на закусь. Их ждала еще поездка на Ганг в Варанаси, а я через день возвращалась домой.

Посещая разные страны в составе делегаций деятелей культуры, как подчеркнутая трезвенница, я уже устала отвечать на вопрос принимающей стороны, почему русские так много пьют. В Индии от этой темы у меня особенно устал язык, в отличие от Запада женщины навеселе были здесь потрясением. Да и что я могла отвечать, о традициях и морозах? Но за окном было плюс сорок!

В Индии особое отношение к алкоголю. В древности индийских пьяниц пытали. Им лили в глотку горячее вино, кипяток, коровью мочу или кипящее молоко до наступления смерти. В особо серьезных случаях их даже поили расплавленным серебром, свинцом или медью. Особенно жестко поступали с представителями высших каст.

– Шумит, а если бы твоя мама увидела тебя пьяным? – спрашиваю я.

– Она выгнала бы меня из дому и никогда не пустила бы обратно, – отвечает Шумит, который научился в России пить водку, – это было бы огромным позором для нее.

Древнеиндийский трактат об искусстве управления государством «Артхашастра» гласит, что производство алкоголя должно осуществляться под государственным контролем. Пьянство считалось в буддизме одним из пяти основных грехов. А исповедовавший джайнизм царь Кумарпала запретил в своем царстве и производство, и продажу алкоголя.

Сегодня пьянство в Индии стало государственной проблемой. И винно-водочная промышленность навострилась выпускать такое пойло из тростника и бамбука, которым упиваются до галлюцинаций и травятся целые деревни. Есть и более романтично названные строчки винной карты: рисовое пиво, пиво из муки, приправленное пряностями, вино из манго и лесных ягод, майрейя из коры дерева мешашринг, перебродивший сок кокосового ореха, вино из пальмового дерева, вино со вкусом гималайского чая.

Полиция без особого успеха борется с разгулом самогоноварения в индийских деревнях. Оно опасно вдвойне. С одной стороны, люди травятся палеными напитками. С другой стороны, приходя на запах алкоголя, дикие слоны напиваются и разносят деревни в клочья.

«Артхашастра» требовала строгого контроля частного пивоварения и питейных заведений. Владельцы питейных заведений были обязаны удерживать посетителей от чрезмерного пьянства. С них даже требовали возмещения ущерба жертвам перепоя и штрафовали за обилие перепивших клиентов.

Индия и сейчас активно пытается минимизировать зло от пьянства нетрадиционными способами. Например, недавно была проведена кампания против пьянства за рулем. Продавцы цветов обычно стоят в городах возле светофоров, и во время акции они предлагали водителям не букеты, а похоронные венки. Говорят, это снизило количество пьяных аварий.

Недавно в штате Керала научились делать лечебное пиво. В его состав, кроме ячменного солода и хмеля, добавили экстракт алоэ веры, активизирующий процесс выработки и усвоения организмом человека витаминов B1, B6, B12, C и E. Изготовители утверждают, что потребители этого пива не будут иметь проблем с печенью, а также снизят риск язвенной болезни и гастрита. Мне кажется, в этом есть что-то от заветов «Артхашастры».

К слову, хочу заметить, что ненавижу всякую ресторанную «приазиатченную попсу» с толстым Буддой посередине. Для любого вменяемого человека Будда, принявший аскезу, отказавшись от дворцового комфорта, слабый символ торговли комфортом.

Но хозяевам подобных рестораций не приходит в голову, что точно так же выглядел бы посреди их зала откормленный символ христианства, мусульманства или иудаизма. Другой вопрос, что на следующий день их бы сожгли или взорвали христианские, мусульманские или иудаистские фанаты. А мирные буддисты только с жалостью усмехаются тому, как люди добровольно грязнят свою карму.

* * *

Когда мы в очередной раз собрались ехать, очень красивая молодая женщина в нарядном сари с ребенком выбежала наперерез нашей машине. Удалось немного отъехать, и тут сзади завопил мальчишка лет семи, держащий в руках спящего обнаженного годовалого малыша с гноящимися глазами.

Семилетний визжал на одной поставленной ноте, показывая жестами, что годовалый хочет есть, и, стоя под колесами, не давал отъехать. Невозможное, невыносимое зрелище, которого не избежать в Индии и которое потом не забыть никогда...

Хочется немедленно отправить к этим детям умников из ООН, утверждающих, что в Индии демократия потому, что голосует большая часть населения. Демократии не может существовать при подобном уровне нищеты и защиты прав человека. И правозащитники, которые красят Индию на «карте свободы» в голубой цвет вместе с Европой, Америкой и Австралией, должны хоть один раз посмотреть в глаза такого ребенка.

И снова дорога. Розовый цвет города означал гостеприимство. Джайпур кипел, клокотал и еще больше розовел в окне как огненный суп. Он готовился к намазу. Мечеть была переполнена, и тысячи мужчин садились на землю лицом к ней, запруживая центральные улицы.

А те, кто еще не сел, мыли ноги в бассейнах и под кранами, торчащими из земли. Это создавало проблемы передвижения тех, кто не собирался совершать намаз, и полицейские орали и махали дубинками. Нас даже остановили и оштрафовали на сто рупий за то, что Ранжана была не пристегнута. Это было особенно смешно в рамках общей дорожной индийской шизофрении.

Пока происходила мизансцена штрафования, я наблюдала в окно, как мужчина выволок из дома по асфальту глыбу льда, потом вокруг глыбы на корточках расселась семья, включая совсем маленьких детей. И вся компания начала шкрябать эту глыбу подобиями ножей и раскладывать по пластмассовым стаканчикам.

Мужчина в это время принес здоровенную банку с зеленым – видимо, сиропом – и начал половником заливать этим зеленым нашкрябанный лед в стаканчиках и выставлять их на импровизированный прилавок. Тут я и поняла, почему местное мороженое является для туриста такой же опасностью, как и дорожное движение.

Вскоре после морожено-семейного бизнеса мы зависли в пробке. На шоссе показалась странная толпа. В час пик, не обращая внимания на остальных соучастников движения, по встречной полосе двигалась, как я не сразу поняла, похоронная процессия.

На повозке лежал осыпанный цветами усопший, лицо было напудрено, как у Пьеро, пудрой из кремационного пепла умерших в священных городах на Ганге. За повозкой шло множество мужчин в национальных костюмах. Одни катили повозку, другие дудели в дуделки, третьи разбрасывали цветы.

В похоронных ритуалах в Индии – исключая сати – могут участвовать только мужчины. Именно их молитва обеспечит покойному или покойной достойный ход посмертных перевоплощений.

Если люди не отправляют покойного к Гангу, то его оборачивают в полотно, читают над ним молитву, кладут на повозку, процессия медленно идет на окраину города или деревни, старший родственник разжигает костер, останки помещают в сосуд и топят в реке.

Все это время люди не говорят о смерти, а болтают так, словно пришли на свадьбу. Семья умершего десять дней носит траур – кусок белого полотна.

При этом похоронный ритуал имеет вариации племенного и областного толка. Например, на юге в городке Мадурай раньше происходили традиционные символические похороны живых детей, которых через некоторое время откапывали. Один из таких ритуалов посетил член правительства штата и в связи с этим осветила пресса.

Правозащитники немедленно потребовали отставки этого члена правительства и официального запрета на ритуал. Но консервативные слои мало волнуют требования правозащитников.

Полиция до сих пор не может добиться того, чтобы поклонники Шивы отменили ритуальные походы на кладбище и символическое поедание костей. Правда, чьи кости они поедают, я так и не поняла, поскольку все индуистские кости сначала сгорают, а потом тонут. Исключение составляют кости парсов, брошенных на съедение птицам. Но вряд ли поклонники Шивы лакомятся костями представителей столь презренной части общества.

Правительство в Индии пока бессильно против мракобесия. Широко известна история про обезьяну, зашедшую в храм индуистского бога-обезьяны Ханумана и объявленную верующими самим Хануманом.

Обрадованные обезьянопоклонники не выпускали бедную зверюшку, несмотря на судебный иск защитников животных. И хотя суд принял решение вылечить ее и отпустить, фанаты уморили обезьянку, после чего тысячами вышли стенать на ее торжественные похороны.

Собственно, индуисты не с самого начала жгли тела. Первоначально они закапывали или выбрасывали мертвецов хищникам. Как я уже сказала, этот обычай до сих пор хранят зороастрийцы-парсы – индийские потомки выходцев из Ирана. Дабы не осквернять огонь нечистым трупом, они строят башни скорби и укладывают покойников на крыши этих башен на съедение воронам. И по сей день тучи ворон закрывают небо над башнями.

А вороны в Индии не простые птицы, по одним поверьям они знаменуют несчастье, по другим – приход гостей. На поминках воронам бросают шарики вареного риса, и если они клюют, то это приносит удачу.

В штате Тамилнаду если человека изгоняют из какой-нибудь низкой касты, то он бросает еду на крышу. Если люди видят, что вороны все склевали, его принимают обратно в касту. Убийство вороны у племени гонды расценивается как убийство родственника.

С иерархией убийств в Индии очень сложно: прежде брахман мог безнаказанно убить неприкасаемого, осквернившего его прикосновением. Убийство коровы и брахмана считалось равнозначным и одним из самых наказуемых грехов, а вот буйвола и вола можно было есть сколько угодно.

...Закончу про парсов, самыми известными парсами – не путать с персами – стали муж Индиры Ганди публицист Фероз Ганди, физик-ядерщик Хоми Бхабха, солист группы «Квин» Фредди Меркюри, выдающийся дирижер современности Зубин Мета и прячущийся в Лондоне от исламских фанатиков писатель Салман Рушди.

Не менее известный парс Джамшеджи Тата основал фирму «Тата», его торговая марка распространяется по всему миру со скоростью глобализации. После того как персонал английской гостиницы не впустил его из-за коричневого цвета кожи, он поклялся построить самую большую и красивую гостиницу в Бомбее и заложил первый камень своей бизнес-империи.

Кстати, при всей индийской погребальной серьезности недавно возникла услуга для богатых: предоставление родственникам усопших возможности наблюдать за процессом кремации, не выходя из своего дома, – по вебкамере. Это идея крематория, располагающего сайтом, название которого переводится с санскрита как «освобождение последнего пути»...

...По дороге в форт Амбер было ужасно много красот. В том числе Ватре Палас – дворец, построенный на берегу реки, вдруг изменившей русло, и оказавшийся по щиколотку в воде. Он выглядит как брошенный город, только в реке. Во дворце гнездятся птицы, на крыше выросли мощные деревья, но он сияет мрамором и удваивается, отражаясь в зеркале воды. Им никто не занимается, никто не реставрирует, никто не пытается выкупить в собственность. Сохраняют его только индийские боги...

Говорят, в таких заброшенных дворцах происходят тайные свидания индийской знати. Под покровом ночи любовники добираются до дворца на катерах или вертолетах. Один из заброшенных этажей застилают коврами, обтягивают шелком, засыпают цветами и окуривают ароматическими травами. А по четырем сторонам света на крыше дворца снайперы разглядывают местность сквозь оптический прицел.

В таких дворцах надо снимать фильмы о душераздирающих романах. Я бы посоветовала снять там историю любви овдовевшего Джавахарлала Неру и жены двоюродного брата английской королевы последнего генерал-губернатора и вице-короля Индии лорда Маунтбеттена.

Леди Эдита, жена невероятного красавца лорда Маунтбеттена, влюбилась в не менее невероятного красавца Неру. Он руководил партией Индийский Национальный Конгресс, находился в жесточайшей оппозиции к власти, сидел в тюрьме, но, несмотря на это, поддерживал тесные отношения с лордом Маунтбеттеном и его супругой. Была причиной этому страсть к жене двоюродного брата королевы или она возникла в процессе странных отношений борца и колонизатора, историки так и не поняли.

Понятно, что видеоряд субконтинента снес жене вице-короля крышу, ведь английские дворцы по сравненью с индийскими выглядят сиротскими приютами. Чего стоили только специально изготовленные для супругов Маунтбеттенов кресла из серебра и бельгийского хрусталя, выставленные теперь в одном из дворцов Майсора.

Леди Эдита вздыхала по будущему премьер-министру доминиона накануне принятия независимости Индии, договор о которой со стороны британцев подписывал именно супруг. Подписание независимости означало для леди Эдиты финал отношений.

О романе знало все высшее общество страны, а сам Маунтбеттен растерянно писал об этом в письмах к дочери. Ему было от чего растеряться. Легендарный британский адмирал, командовавший во время Второй мировой войны десантными операциями, был назначен в Индию для осуществления контроля за переходом страны к независимости. Как всякий военный начальник, он был готов к войне любой степени кровавости, но был безоружен против романтического увлечения жены.

Распрощавшись с бывшей колонией, лорд Маунтбеттен занял пост начальника штаба обороны Соединенного Королевства. Как вела себя в это время его жена, неизвестно. Но его экзальтированная сестра принцесса Алиса под влиянием индийской карьеры лорда начала активно представляться в свете «любовницей Христа и Будды».

С годами она посерьезнела, а за несколько лет до кончины приняла монашеский постриг. И стала не столько «любовницей Будды и Христа», сколько Христовой невестой, упокоенной в Вифанском монастыре Воскресения Христова.

Лорд Маунтбеттен был опекуном сына сестры Алисы, принца Филиппа. Именно он отдал будущего мужа нынешней королевы в Королевское военно-морское училище в Дортмуте и в восемнадцать лет посватал за тринадцатилетнюю Елизавету.

Больше тридцати лет лорд отдыхал с семьей на одном из ирландских островов, очень демократично вел себя там и пользовался любовью соседей. Парадоксально, но, закончив без единой царапины кровавый раздел Индии, лорд Маунтбеттен был взорван ирландскими террористами на борту собственной яхты возле любимого острова.

Газеты писали со слов местных рыбаков: «Сильный взрыв поднял яхту на воздух, и она развалилась на куски. В воде плавали тела, удилища, парусиновые туфли на резиновой подошве, теплые куртки...» Вместе с лордом погибли его четырнадцатилетний внук и семнадцатилетний рулевой. Дочь лорда и второй внук получили серьезные ранения. Убийство взяла на себя Ирландская республиканская армия.

После смерти лорда Маунтбеттена леди Барбара Картленд, авторша семисот сладких романов, героини которых сохраняли неземную чистоту до последней страницы, неожиданно дала интервью о своей связи с лордом Маунтбеттеном. Английское общество ахнуло! Пресса именовала леди Барбару вместе с ее творчеством «Розовым зефиром», «Напудренным пончиком в тюлевой обертке» и «Сахарницей в ресницах».

Она не была дамой из высшего общества. Ее дед застрелился, разорившись, а отец поправлял финансовое состояние семьи за карточным столом... никто не ожидал информации об отношениях легендарного лорда с вульгарной романисткой, позирующей для прессы с болонкой на руках.

Внучатый племянник лорда Маунтбеттена принц Чарльз первый раз сделал предложение Камилле Шенд именно во дворце лорда. И именно там она отказала ему первый раз. После этого Чарльз отправился на полгода в морской поход не куда-нибудь, а именно к берегам Индии, повесив фото Камиллы в каюте.

Именно в Индии он узнал из газет о помолвке Камиллы, заперся в каюте корабля и спустя три часа вышел с покрасневшими от слез глазами. Через некоторое время принцу Чарльзу хватило мужества стать крестным отцом первого сына возлюбленной. Потом он поздравил ее с рождением дочери и снова сделал предложение.

Камилла отказала под предлогом, что этот брак стал бы катастрофой для британской монархии. Чем все это кончилось, вы знаете...

Зловещие кармические узоры двух королевских семей. Столько амбиций и столько трупов. Лорд Маунтбеттен, его четырнадцатилетний внук, жена племянника принцесса Диана... Дочь Джавахарлала Неру Индира Ганди, его внук Санджай, его внук Раджив... Индира Ганди после гибели сына часто повторяла, что причина бед в их семье – ее замужество за человеком низкой касты.

Новое поколение обеих семей относится к миру проще. Внучка лорда Маунтбеттена, близкая подруга покойной принцессы Дианы, работает моделью. В честь дедушкиной азиатской карьеры и бабушкиной любви к Джавахарлалу Неру родители дали ей имя Индия. Несмотря на благородное происхождение, Индия Хикс демонстрирует одежду и воспитывает двух малышей.

Внук и внучка Джавахарлала Неру – Приянка Вадра и Рахуль Ганди – долго отговаривали свою маму Соню Ганди от похода во власть, боясь за ее жизнь. Соня не послушалась...

Мы ехали к форту Амбер – бывшей столице Качхвахов.

На вершине каждой горы сияла своя гигантская крепость, совершенная эстетически и оборонительно. Раджпуты строили форты на такой высоте с такими неприступными стенами, что до них могли добраться только орлы и обезьяны. Благодаря этому Джайпур никогда не захватывали.

Джип со второй частью компании отстал от нас. Я вышла у входа в ущелье, с которого начинался серпантин в сторону Амбера, выбрав один из магазинчиков. Туристов было мало, и мое появление вызвало такой истошный ор продавцов, словно начался пожар. Мне в лицо немедленно сунули тридцать кофточек и пятьдесят бусиков. Я машинально выбрала первую попавшуюся кофту и сказала цену.

Хор заорал так, словно я одним словом оскорбила их богов, их матерей и их детей. Увидев в окно, что второй джип приближается, я развела руками «нет – так нет» и вышла из магазина. Толпа продавцов ринулась за мной с воплями и ворохом кофт и проводила меня до машины.

Как только я открыла дверцу, обозначив финал мизансцены, их словно выключили из розетки. Они слаженно смолкли, как хор, получивший знак от дирижера, и плавно, расслабленно и без ноты досады побрели в свое логово. Чтобы пить воду с лимоном под развевающимися от вентилятора платками и смотреть по телевизору индийский фильм про страстную любовь и алчных родственников.

Пара из них даже побрела в обнимку. У индийских мужчин из низких каст в принципе очень маленькая тактильная дистанция между собой. Они, независимо от возраста, бесконечно обнимаются, прижимаются, возятся, хватают друг друга за руки, шутливо тыкают кулаком в живот, жестикулируют, прикасаются, ласково пихаются как подростки, приехавшие в лагерь и соскучившиеся друг по другу с прошлого лета.

Джип забирался по серпантину к форту, конкурируя со «стоянкой» разряженных слонов с разрисованными розовой краской мордами. В начале стоянки виднелась высокая слоновья платформа, люди забирались с нее на медлительный транспорт и рассаживались на узорные диванчики на прогретых солнцем слоновьих спинах.

На пути к крепости на горе есть подобия жилых зданий. Как и все здесь, они ужасно странны и театральны. Джип карабкается вверх, дорога невероятно опасна, но ни у кого и мысли об этом нет. Мои русские коллеги благодушны от выпитого. У индийцев вообще не существует темы опасности... они не циклятся на таких мелочах...

Я тоже совершенно точно знаю, что это не первая и не последняя моя жизнь, но все-таки ее жалко... Дорога настолько крута, что не дай бог провести ее на слоновьей спине: как шутят индологи, «умный в гуру не пойдет»!

У входа в форт снова торговцы с профессиональными воплями, совершенно неуместные в своей суетливости перед лицом великой архитектуры.

Амбер – это сочетание неприступного кремля на гигантском скальном плато (наш на его фоне совершенно декоративен), огромного суперфункционального внутреннего города и невыносимой дворцовой красоты. Секреты раджпутского оборонительного строительства не раскрыты профессионалами до сих пор, а структуре внутреннего самообеспечения может позавидовать любая современная армия.

За стенами не только дворцы, площади и военный городок, но и участки земли, источники орошения, оружейные мастерские. Каменные накопители дождевой воды тянутся на километры, мягко стекая по сложной системе труб в сады и бассейны вместе с водой из горных озер или колодцев. Такая крепость может ни в ком не нуждаться веками.

Ворота рассчитаны на въезд на слоне и великолепны. Главная площадь огромна и вымощена светлым камнем. Часть ее занимают сады, газоны и фонтаны. Когда-то махараджа выращивал здесь виноград, из которого тут же делали вино по его личному рецепту.

Жара стала терпимой, и из прохладных каменных арок вылезли наглые обезьяны. Самая наглая сидела на перилах возле туристов, лениво жевала какой-то фрукт и зыркала глазками, что бы такое отнять у проходящих. Мимо нее по парадной лестнице мы поднялись в дворцовый комплекс и попали на место встреч императора с народом и министрами.

Встречи происходили под резной крышей, надетой на резные бело-розовые мраморные колонны. В центре стоял трон, а сзади – слуги с опахалами, с боков восседали министры, а за ступеньками стояла толпа. Можно было примерить к себе любую позицию.

Справа от места императорских встреч простиралась огромная ярмарочная площадь, упирающаяся в дворцовые покои. Площадь была застелена ковровым покрытием и уставлена тысячами стульев, перед которыми монтировалась эстрада с микрофоном.

Объяснить, что такое зал для концерта на вершине горы под открытым небом посреди дворцового комплекса Джая Сингха Первого, невозможно. Кажется, что даже орлы, сидящие на стенах и башнях, сходят с ума от красоты.

Пройдя сквозь концертный зал в основной дворец, мы попали в сад Махарани с восьмиконечным мраморным бассейном, перекрытым мраморными мостиками. В прежние времена здесь пряталось от жары население гарема, расположенного в глубине двора.

Дворец был оснащен системой вентиляции, как и Дворец Ветров, в нишах у окон дул ветерок, а каналы в стенах заставляли воздух циркулировать по залам. Дополнительно к вентиляции по специальным желобам бежали ручейки...

Когда поднимаешься на стену крепости, кажется, что под тобой в дымке жары не только Джайпур, а вся Индия. А с вершин соседних гор смотрят такие же неприступные форты. Вид словно из самолета, и даже морды обезьян, свесивших ноги с зубцов стен, подернуты элегической дымкой.

Внутренние помещения дворца сложносочиненны и бесконечны, анфилады комнат и площадок пересекают коридоры и узкие проходы. По ним можно ходить часами, заблудиться и потеряться, как в джунглях. Здесь довольно мало лестниц, в основном наклонные дорожки – махараджа носил такие тяжелые от драгоценностей одежды, что его возили на тележке четыре служанки.

Самая невозможная красота – в зеркальном зале. Он украшен росписью, каменной резьбой и мозаичными панно. Кроме этого, оклеен по стенам и огромному куполу мелкими выпуклыми зеркальцами, выписанными в XVI веке аж из Бельгии. Раньше они сияли, соперничая с драгоценными камнями, но колонизаторы выковыряли камни, оставив черные дырки, как следы от пуль...

Свечка в зеркальном зале превращалась в тысячи свечек. А когда в дни праздников ночью в нишах ставили факелы и ароматические светильники, а в центре зала танцевали девушки в костюмах, также оклеенных мелкими зеркальцами, зал наполнялся божественной светомузыкой. Он так и называется: Джагмандир – комната дрожащих зеркал!

В женской половине довольно тесные комнатки для двенадцати жен махараджи, в них резные окошки для наблюдения за дворцовой жизнью. Ниши окошек символично инкрустированы изображением мусульманского пятиконечника и индуистского лотоса.

В переходах дворца хотелось часами стоять, прислонившись к камню, закрыв глаза, и тогда внутри начиналась странная музыка...

Смеркалось. На ярмарочной площади готовились к концерту индийской классической музыки под звездами. Концерт на дворцовой площади на вершине горы... казалось, послушать его, и можно умирать. Но не получилось...

Никто, кроме меня, не хотел ни слушать, ни умирать. Все хотели шопинга. Было принято решение ехать за сувенирами. Хочется верить, что я еще попаду на концерт в Амбере.

Мы спустились вниз, по периметру нижней площади ютились магазинчики. Компания разбрелась по рукавам дворца, кто-то зашел в буддистский храм, кто-то задержался на смотровых площадках. Я пошла в сторону ювелирного магазинчика.

Загораживая вход, на пороге сидела обезьяна. Я протянула ей шоколадную конфету в фантике. Она аккуратно взяла ее и начала неторопливо чистить, как чистят киви. Хозяин, увидев потенциальную покупательницу, подбежал и замахнулся на обезьяну – бизнесмен мгновенно победил в нем индуиста.

Она оскалилась, зашипела, но с места не сдвинулась, пока не засунула конфету в рот, подробно не облизала пальцы, и только тогда поволоклась на четырех лапах и лениво разлеглась на газоне.

Меня предупреждали, что, угощая обезьяну, надо осмотреться, нет ли ее коллег поблизости. Если есть, то лучше отложить благотворительность, иначе порвут на куски, залезут в сумку и т.д., короче, та же самая технология подавания, что и орущим нищим. Особенно если вокруг нет полиции.

Будьте осторожны, если около вас появился здоровенный обезьян. Он с легкостью отберет вашу сумку и вытряхнет ее содержимое на землю в поисках жратвы. Или залезет с ней на дерево и оттуда будет по очереди швырять вам на голову ваш фотоаппарат, мобильный телефон и прочие скучные несъедобные вещи.

– У меня в романе есть говорящая обезьяна, – говорит Шумит, – я сначала придумал ее, а потом узнал, что, оказывается, в Бразилии есть очень смешные хохлатые обезьяны, которых пытаются научить говорить, и они делают успехи. Было бы интересно исследовать различия в психике диких обезьян и наших индийских светских обезьян, так активно участвующих в жизни...

Индийские обезьяны не разговаривают, но производят впечатление существ, которые не разговаривают не потому, что не умеют. А потому, что глубоко презирают людей и видят в них глубоко подчиненные им существа.

Собрав вместе, мальчик-экскурсовод хотел повести нас в один магазин, но мы почему-то оказались в другом, и он долго сетовал, что здесь ему не заплатили за привод толпы туристов, а только обещали прислать подарок к празднику. А на фиг ему этот подарок?

Цены на ювелирку были здесь выше, чем на делийских рынках и даже в русских магазинах, – чистое разводилово для западных туристов. Но вот отдел сари привел в трепет всех. Они, вспыхивая пожарами, стекали с хвастливых пальцев продавцов... Мы мало задумываемся в России, что сари – это не кусок ткани, а законченное художественное произведение. В нем есть пролог, эпилог, кульминация и катарсис. Когда перед тобой лежат сотни сари, понимание этого оглушает.

Мы торговались как умалишенные. Было понятно, что никто никогда не наденет его и даже не сделает из него занавески, но остановиться было невозможно. Очень уж хотелось идентифицироваться с этой красотой. Я купила два сине-красно-золотых сари со слонами подруге Лене Эрнандес, чтобы она поставила на них в своем танцевальном спектакле индийский танец.

Для чего покупали остальные, я совсем не поняла... на прощание продавец сказал, что хочет иметь русскую шариковую ручку. Я достала первую попавшуюся ручку из сумки. Он прочитал на ней английское название какой-то фирмы, кивнул и сообщил, что очень доволен сделкой и подарит ручку дочери.

Ранжана торопила. Темнело, надо было спешить в Дели. Ночная индийская дорога – это грузовики, сонные волы, монотонные леса, темные деревни без электричества и тут же сверкающие мотели... и посреди полной пустоты и темноты одиноко бредущий старик или старуха, опирающиеся на посох и чувствующие себя в безопасности под опекой богов.

И не важно, кто они: хиндустанцы, телугу, маратхи, бенгальцы, тамилы, гуджаратцы, каннара, пенджабцы или более мелкие индийские народы; не важно, на каком языке они говорят, – а общий у них только английский; не важно, кто по вере – индуисты, мусульмане, христиане, сикхи, буддисты, джайны, бахаи; их не могут тронуть на этой дороге ни злые разбойники, ни бродячие собаки, ни голодные хищники, ни змеи.

Змеи, кстати, если приходят в дом, то хозяин ставит угощение – блюдечко с молоком. И еще не во всякой гостинице при появлении змеи в номере вам вызовут службу спасения. Кое-где могут начать объяснять, что появление посланца богов – это хороший знак... и что змея пришла не кусаться, а защищать ваш дом от черных сил.

Ночная Индия душна и одноцветна, все, что так орало, толкалось, гудело, пестрело и сияло на дорогах, спит. Страна стихает как попугай, на клетку которого набросили темную тряпку. Видимо, устав от неосвещенных ночей, жители придумали безумный разноцветный праздник холли, что в переводе означает «война красок» – аналог нашей масленицы.

Его отмечают на рубеже февраля и марта: дома красятся в яркие радостные цвета, везде расставляются букеты и развешиваются гирлянды, запасаются красящим порошком и брызгалками. В древности краски добывали из лепестков цветов, а брызгалки заменяли бамбуковые трубки.

Ночью перед праздником поджигается дерево и вокруг него длится ритуальный танец, которым провожают зиму.

Начиная с рассвета, люди на улицах обливают друг друга подкрашенной водой шести цветов: красного, зеленого, желтого, синего, черного и серебристого и осыпают друг друга цветным порошком, расставаясь с зимними заботами.

Кое-где разыгрывают уличные представления, приносят пищу в жертву богам, устраивают игры с водой, раскрашивают домашних животных, ходят процессией от дома к дому, поют народные песни и просят за это немного денег. У неподготовленных туристов во время холли сносит крышу, да и краска смывается только в течение недели. В таком виде все и ходят на работу.

К местным праздникам и будням надо привыкнуть. Представляю, каково это было Соне Ганди, которую в Индии называют итальянкой, пришедшей во власть через один брак и несколько трагедий.

Соня родилась под Турином в консервативной католической семье. Ее отец в составе итальянских частей после битвы под Сталинградом попал в советский плен, после чего назвал дочерей русскими именами.

Соня училась вместе с Радживом Ганди в Кембриджском университете и вышла за него замуж в розовом сари, в котором Индира Ганди выходила замуж за Фероза. Свадьба была скромной, всего на пятьдесят гостей.

Соня приняла индийское гражданство, но пообещала развестись, если Раджив займется политикой. Индира не осуждала ни брак с иностранкой, ни взгляды невестки потому, что в политические преемники наметила не старшего сына Раджива, а младшего – Санджая. Он уже возглавлял молодежную организацию Индийского Национального Конгресса.

После Европы Соня с трудом адаптировалась к климату, обычаям и еде и стала изучать хинди. Раджив скромно работал пилотом. Покой оборвался с трагической гибелью Санджая. И несмотря на протесты Сони, Раджив занял место брата в партии.

Когда сикхи расправились с Индирой Ганди, Соня выбежала во двор на звуки выстрелов. Свекровь умирала у нее на глазах. После этого Соня не могла не поддержать мужа на выборах.

Вскоре Раджива взорвала террористка, и вдове предложили возглавить Индийский Национальный Конгресс. Это было невероятно: итальянка, возглавляющая семейную партию, созданную прадедом Раджива, и метящая в премьер-министры!

Самым невероятным было то, что Соня приняла предложение. Тихая и сдержанная католичка сумела привести в порядок партию, стать убедительным оратором и проехать с предвыборными выступлениями всю страну. Пресса писала, что она успешно переняла манеры и стиль свекрови.

Победив на выборах, Соня Ганди отказалась формировать правительство и выдвинула вместо себя Манхомана Сингха, объяснив это словами: «Моя цель состояла в том, чтобы укрепить светский характер государства. Я вела борьбу против сил коммунализма. Моя задача в этот критический момент состоит в том, чтобы у Индии было сильное, стабильное и светское правительство».

Отговаривавшие ее от политики дети Рахул и Приянка давно работают в Индийском Национальном Конгрессе. Рахул попал в парламент от штата Уттар-Прадеш, в котором еще его прадед закладывал основы партии.

Конечно, все это никакая не демократия, а современная царская династия, упакованная в выборные технологии. Но Индия пока не имеет других политических обычаев.

– Когда я был маленьким, летом мы ездили в Гималаи, в Дарджилинг, находящийся на высоте двух километров над уровнем моря, – говорит Шумит.

– Там растет чай «Дарджилинг».

– Да, Дарджилинг известен чайными плантациями и заснеженной стеной Канченджанги, третьей по высоте в мире вершины. Там расположен единственный в мире питомник снежных барсов, в котором они размножаются в неволе. В основном в Дарджилинге живут объединившиеся в коммуну тибетские беженцы.

– А вы там что делали?

– Дарджилинг был убежищем от летней жары для английских, а потом индийских губернаторов. Папа возил туда семью как помощник губернатора, – рассказывает Шумит. – Там был огромный дом в дворцовом стиле. В нем рабочие кабинеты для служащих и реальный трон для губернатора. Вокруг был потрясающий английский сад с каскадом цветов. В саду находилось кладбище любимых собак бывших губернаторов.

– А где жили вы?

– Для семей свиты стояли двух-, трехэтажные деревянные особняки с каминами и романтичными названиями. Я помню, наш дом назывался Шампанская Вилла... Губернаторский дом стоял на самом высоком холме, а наши особнячки спускались от него по склону. Там был зоопарк. Помню уссурийских тигров с тигрятами. Подарок лично от Хрущева. Еще было маленькое поле для футбола. И карусель, которая пользовалась дурной славой, потому что у местной девушки волосы намотались на ось карусели и ее еле спасли.

– А еще что там было?

– Самым светским местом был Молл, площадка для магазинов с местными сувенирами китайско-буддистского толка. Недалеко стоял буддистский храм. Подальше находилась конюшня, и можно было покататься на лошадях.

– А кто жил в Дарджилинге?

– В основном непальцы и бхутанцы. Мне было шесть лет, а моя сестра Джаита еще лежала в коляске, когда приехала отдыхать Индира Ганди. Помню, к нам приехали родственники, взрослые мужчины пошли на базар, а мы с мамой ждали их на улице. Мы увидели толпы бегущих людей, нам сказали: немедленно убегайте, сейчас начнутся беспорядки. Мы с мамой и Джаитой в коляске едва успели спрятаться, когда разъяренная толпа пошла штурмовать дом губернатора. Полиция не дала им ворваться внутрь здания, они жгли возле него чучело Индиры, это были выступления местных жителей по поводу независимости и признания непальского языка.

– А кого ты видел в связи с ее приездом?

– На приеме я видел ее, далай-ламу, Соню, детей Раджива и Сони. Но тогда они мне не были интересны. В том возрасте меня больше интересовали лошади и тигрята. Хотя я помню, что к членам семьи Ганди относились как к инопланетянам. Особенно к Соне как к иностранке.

– А какие у тебя впечатления от Индиры Ганди?

– У нее была фантастическая энергетика и обаяние. Перед ней таяли даже злейшие враги. Когда она произносила речи по радио, все стояли и слушали или ходили по городу с громко включенным радио. Это не речи вашего Брежнева! Мы не столько воспринимали содержание текста, сколько заряжались ее голосом. У нее был голос как мощный водопад. После него хотелось жить и побеждать. Мне кажется, что причина патриотизма моего поколения именно в речах Индиры по радио...

Непонятно, сколько времени мы ехали из Джайпура, когда остановились возле привала автобусов. Кстати, в области автобусостроения Индия тоже пошла своим путем. Здесь придумали лежачие автобусы с двухэтажными спальными полками вместо кресел. То есть такой мини-плацкартный вагон на колесах.

Посередине автобуса проход, а с двух сторон спят люди. Выспавшись, можно превратить лежанку в кресло, а при желании побыть в одиночестве – закрыться от всех деревянными дверцами.

Автобусный привал представлял собой огороженный комплекс с цивильного вида ночным кафе, магазинчиками, туалетом и уличным рынком. На стоянке стояла масса туристических автобусов и бродили толпы путешествующих индийцев.

В кафе надрывались вентиляторы, но это ничего не меняло. Жара в сочетании с чадом делали его газовой камерой. Еда выглядела такой же уморенной, как и посетители, впрочем, и на нее нашлись охотники, включая моих коллег.

Мы с Леной отправились на ночной базарчик. Киоски изо всех сил освещались и страшно мешали продавцам выпрыгнуть и повиснуть на нас с криками, как это делают их уличные коллеги, – по этому поводу в их глазах читалось искреннее страдание...

В ночном киоске продавались упаковки еды и много-много фруктов. Я уже знала, что в Индии существует около трехсот сортов манго и что даже местные вымачивают его в местном дезинфицирующем мыле, а потом употребляют в пищу, но все еще не умела отличать манго от «не манго».

– Шумит, а ты в детстве ел все подряд? – спрашиваю я.

– Родители разрешали мне есть только дома или у очень близких родственников. Завтракал дома, и пока был маленьким, мама носила мне в школу обед: сандвичи и фрукты.

– А сестра?

– Ее школа была далеко от дома... Она училась в престижной католической школе, где преподавали монашки из разных стран. Ей тоже давали с собой сандвичи и бананы...

В Индии я поняла, что ничего не знаю про бананы, кроме того, что это трава, прикинувшаяся деревом, способная вырастить за сезон пятьсот килограммов фруктов.

То, что мы в России привыкли называть бананами, в Индии ест только самая неизбалованная обезьяна в городском районе. А бананы бывают пятидесяти видов: большие, маленькие, прямые, загнутые, круглые, красные, коричневые, желтые, золотые, черные и с косточками.

Стать вкусным может только банан, сорванный недозрелым. Из-за этого один сборщик сбивает бананы шестом, второй – тормозит их спиной или головой, а третий – ловит и тащит на склад. Правозащитники возмущаются, но бананы все равно падают на смуглые спины и безмятежные головы.

И едят их не так, как мы... Ну, от запаха жаренных на постном масле бананов меня выворачивало еще в Институте гинекологии перед родами, когда моими соседками были жены африканских дипломатов. Как людям первого сорта им разрешали готовить себе на кухне, а нас кормили больничной баландой. Так вот, к моему потрясению, девчонки крошили бананы в омлет, кашу, суп, жаркое и тушили с рыбой.

В Индии масса ноу-хау – натирание ткацких челноков презервативами только одно из них. Еще существует поливание газировкой кустов картошки от колорадского жука и спуск на воду кораблей по плоскости, намазанной раздавленными бананами.

На корабль среднего водоизмещения уходит 30 000 бананов. А если прикинуть, сколько воды вокруг Индии, понятно, что и бананов должно быть море. Хотела бы я посмотреть на сотню матросов, натирающих корабельный спуск раздавленными бананами!

Мы бродили с Леной по ночному рынку и не понимали, что покупать. Наверное, надо было покупать манго, но оно было незнакомых сортов. В освещенном помещении, примыкающем к кафе, работали магазинчики. Торговали в них подростки. Видимо, родители ушли спать.

Первым был газетно-книжный магазинчик. На самом видном месте лежало несколько вариантов кассет Камасутры. Я взяла их в руки, и мальчишка начал активно уговаривать меня купить. Это было ужасно странно при индийских асексуальных законах.

Недавно полиция придумала новый способ наказания порнозрителей. Накрыв подпольный кинотеатр, она выгнала из него на улицу толпу старшеклассников и заставила каждого присесть по десять раз. На акцию приседания были собраны родители, в их присутствии бедная детвора должна была повторять клятву про «больше никогда не буду делать ничего подобного...».

Еще недавно был оральный скандал с участием Кондолизы Райс. Молодой индиец поссорился с девушкой и отправил видео, на котором занимался с ней оральным сексом, дружку на мобильный телефон по системе MMS. Дружок выставил эту запись на американский интернет-аукцион. Тут появилась полиция с законом о заключении на пять лет за «распространение порнографических материалов».

Парней прямо из колледжа забрали в тюрьму. Но у первого был американский паспорт, и Кондолиза Райс потребовала у своего посла в Индии разобраться в беспределе. На это депутаты индийского парламента обвинили ее во вмешательстве США во внутренние дела индийцев. И две страны долго обменивались колкостями.

Америке, конечно, не привыкать к оральным политическим кризисам, тем более что оральный секс почему-то не считается там ни сексом, ни поводом для знакомства, но лично я побоялась покупать кассету в стране с такими дикими нравами и спросила у парнишки, почему он так бесстрашно продает Камасутру. Он заговорщицки улыбнулся и ответил:

– Это не для меня, это для туристов!

В другом магазинчике продавались длинные мужские вышитые очень стильные рубашки. В них ходят в Дели старики и интеллектуалы. Шумит надевает такую дома. Хотела купить сыновьям, но не подошли размеры...

Долго торгуясь, приобрела чудные серьги в форме серебряных сердец с кораллами посередине. В этом магазинчике командовал мальчишка лет десяти, а ему помогала и прислуживала сестренка чуть постарше.

Сели по джипам, поехали. Вдруг джип со второй частью компании понесло и замотало – водитель заснул за рулем. Его успели разбудить до аварии, но... встали на обочине у жуткого двухэтажного дома-магазина, дали ему крепкого чаю.

Ранжана и профессор Кумар громко обсуждали происшествие с водителями на хинди и с нами по-русски. На виновнике парне не было лица – он потерял работу!

В собственной усталости и перегруженности мы только задним числом поняли, что суммарно количество часов, проведенных водителями за рулем за эти два дня, было невероятно.

Что пока мы ночевали в гостинице с кондиционерами, они спали в машинах с открытыми окнами. Что когда мы ели в ресторанах, они экономили деньги для семьи и покупали дрянное варево на улице.

Понятно, что засыпание за рулем могло обернуться трагически, но все равно было невозможно слушать обсуждение инцидента в индийской прикладной интонации: «Как же он мог? Мы же его наняли! Можно было же взять другого! Как случилось, что он заснул?»

Русское «Вася, ты что, охренел? Ты же отвечаешь за людей!» здесь неосознанно подменялось: «Мы же купили этот инструмент с гарантией, как он мог дать трещину? Почему от него отвалилась деталь, ведь в инструкции написано, что он справляется с этой операцией?» Кастовые отношения в Индии слышны в любом обращении.

– У нас в семье всегда уважали прислугу, – возражает Шумит.

– А она могла быть приглашена за стол по какому-нибудь исключительному случаю? – спрашиваю я.

– За стол? Нет. А зачем? – Шумит просто не понимает, что я имею в виду, и отвечает так не потому, что в отношениях с прислугой нужны производственные перегородки, а потому, что для него отношения с прислугой отношения кастовые.

Вспомнились все наши российские домработницы, няни и экономки, постепенно становящиеся членами семьи, на старости лет взятые в дома тех, кого обслуживали за плату.

Да и вообще, как говорил Василий Розанов про Пушкина: "...вовсе не университеты вырастили доброго русского человека, а добрые безграмотные няни...» Но это не перевести на хинди, точнее, не перевести на хинди на уровне сердца.

К своей гостинице «Для молодых христианских женщин» подъехали мертвые от усталости. Столпились у рецепшена, чтобы получить номера и вещи из камеры хранения.

Вялые парни у стойки достали огромные амбарные книги и начали медленно записывать в них. Кстати, в большинстве магазинов запись покупок тоже шла не с помощью кассового аппарата, а с помощью огромной тетрадищи и медлительного писаки.

Парни записывали возвращение нас шестерых столько времени, за сколько можно было записать человек двадцать. Тут появилась единственная целевая клиентка гостиницы. Не столько молодая, сколько совершенно христианская по одежке дама.

Сидя на диване с благочестиво покрытой головой, ожидая регистрации после нас, она сначала тяжело вздыхала, потом кривила губы, потом раздраженно постукивала тонкой ладонью по рюкзаку, потом нервно ходила взад-вперед, потом начала что-то монотонно нашептывать.

«Молится!» – подумала я уважительно и тихо прошла мимо, чтобы не мешать, но слова «молитвы» достигли моих ушей.

В шепоте англичанки ясно различался один, но очень часто повторяющийся глагол: «Факъю, факъю, факъю!» Видимо, в данный момент он экспрессивно относился к длинному списку персонажей, среди которых были и медлительные служители гостиницы, и мы, и, возможно, дальние предки англичанки, грехи которых она приезжала замаливать на субконтиненте.

Мне дали тот же номер, из которого я уехала. Я подняла тюки с джайпурскими куклами, развязала их и разложила на кровати – комната засияла! Перед тем как спуститься за пакетами с другими покупками, решила вымыть руки, но не тут-то было.

В квадрате душа возле ведра для обмывания непонятно чего на кафеле сидел черный, как вакса, членистоногий персонаж почти с мою ладошку. Судя по загнутому хвосту, это был хорошо откормленный скорпион.

Только знание астрологии помогло мне опознать его по хвосту, до этого я не встречалась со скорпионами. Стоило мне сделать шаг в ванную, гость пятился за ведро, я отступала – он выползал на старую позицию.

Счастье, что выяснять, кто в доме хозяин, не было сил. В тот момент я не знала, что укус скорпиона может быть смертелен. Иначе, конечно же, подняла бы шум и разбудила Лену, с которой у нас были сообщающиеся потолком ванные комнаты.

Тут я вспомнила про остальные пакеты, сбегала за ними вниз, не разбирая, засунула их в чемодан. И только в Москве обнаружила, что, пока миловалась со скорпионом, парни с рецепшена – а больше никого, кроме них и христианской дамы, у пакетов не было – сперли красавицу юбку и серьги с кораллами. Надеюсь, и то, и другое носят сейчас симпатичные индианки, и это хоть немного украшает их нелегкую жизнь.

Скорпион уснул в ванной. Я, отказавшись от умывания ради его спокойствия, – в комнате. После цоканья хамелеона по шкафам и тумбочкам джайпурского номера это казалось вполне естественным.

Не верится, что скорпион мог попасть ко мне сквозь герметичные окна или подняться на второй этаж по длинной лестнице мимо кучи сотрудников. Скорее всего в моем или соседнем номере ночевал человек, случайно завезший его в своем багаже. Такова Индия...

Засыпая, я почему-то думала об англичанке. Преступников и их потомков тянет на место преступления. В России привыкли симпатизировать обаянию и профессионализму Черчилля и восхищаться красотой, мужеством и гениальностью его матушки леди Рэндольф Черчилль; американской еврейки с примесью индейской крови, сделавшей премьер-министром сначала мужа, потом сына.

Но какой мерзостью выглядит весь Старый Свет после выдержек из офицерских писем будущего британского лидера: «Мы жили как князья. Четвертый гусарский полк прибыл в Индию не для развлечений, а для борьбы с восставшими горскими племенами. Пощады не давали никому. Мы систематически продвигались от деревни к деревне, разрушали дома, засыпали колодцы, срубали деревья, сжигали урожай и уничтожали резервуары с водой. Долина превратилась в пустыню, и выполненная работа делала нам честь».

Не могут же из подсознательного наших британских современников не всплывать картинки про то, как их аристократические дедушки ковыряли ножами драгоценные камни из стен уникальных храмов; насиловали индийских девочек – после чего тем оставалось только самоубийство; избивали и расстреливали аборигенов за неповиновение. И все это они называли ведением примитивных племен к свету!

Андрей Снесарев, географ и генерал русской армии, добровольно перешедший на сторону революции, писал: «Они верят в собственное превосходство над индийцами. Но они, мне кажется, просто лицемерят... Они не могут усомниться в даровании народа, который создал санскрит, наметил основы грамматики языка, дал миру цифру и музыкальную гамму...»

Человечество часто забывает, что цифры, которыми мы пользуемся, называются арабскими потому, что заимствованы нами у арабов, но сами арабы переняли их у индийцев. И что главное изобретение древнеиндийских математиков – введение в цифровую систему нуля.

И что древние индийские племена говорили на разных языках, но все образованные люди знали единый литературный язык – санскрит, игравший в Индии такую же роль, как когда-то латынь в Европе. И что грамматика санскрита самая древняя грамматика на планете.

Ганди принципиально приезжал в Лондон на переговоры в традиционной хламиде и босиком. Это шокировало. Но искренне ли Черчилль называл его после этого «полуголым факиром, которого нужно держать в тюрьме»?.. Ведь именно понимая двойственное сознание колонизаторов, Ганди создал сатьяграху – силу ненасильственного сопротивления, способную изгнать колонизаторов, просто заставив их посмотреть на себя в зеркало.

Сотни тысяч людей вслед за Ганди участвовали в маршах, молитвах, забастовках, постились и переносили тюремное заключение. Предъявляя протест подобными инструментами, они объявляли: «Вы пришли цивилизовывать нас, но посмотрите, насколько мы цивилизованней вас».

Ганди победил англичан, поставив их перед нравственной парадигмой, перед выбором: или уйти с чужой земли, или осознать себя свиньями. Возможно, в будущем войны будут идти по подобной модели.

Забавно наблюдать болтающихся по Индии англичан: одиноких, потерянных, скучающих, обкуренных, ищущих смысл жизни на территориях, окровавленных предками...

Номер надо было освободить в двенадцать, и я умоляла не будить меня. Конечно же, с самого утра постучались Ранжана, Лена, горничная со свежей прессой, позвонили из Русского центра и с рецепшена о завтраке.

Если вы не высыпаетесь неделю в России, вы звереете. Если вы не высыпаетесь неделю в Индии, вы начинаете умирать. Если вы при этом отравлены, ничего не едите, а в вашей ванной живет скорпион, вам хочется умереть побыстрее...

Компания ехала к Гангу, я – улетала домой. Из-за участия в выборах в Городскую думу партии, в которой я была вторым лицом, у меня не было времени на отмывание кармы в Ганге. Я решила отмыть ее на выборах... Во мне боролись два противоположных желания: физически дотянуть до родины и успеть побольше увидеть.

В двенадцать за мной заехал главный инженер Русского центра Игорь Шахов. Когда с его помощью я объяснила на рецепшене, что у меня в ванной сидит скорпион, парни удивились моей озабоченности.

Я спросила Игоря, не сожрет ли он горничную. Игорь, как человек, давно работающий в Дели, объяснил, что местные горничные сами сожрут любого скорпиона.

Мы добрались до Русского центра, где в квартире Игоря и его очаровательной жены Марины удалось умыться, выпить чаю с безопасной едой и увидеть российскую новостную программу.

Первое, второе и третье придали сил. Игорь, Марина и два их чудных сына-школьника жили в маленькой квартирке внутри центра и именно в ней ютили, обогревали, лечили, поддерживали и просвещали проблемных русских туристов.

Без ложной скромности скажу, что самые тактичные молодые люди, которых я знаю, – это мои сыновья Петр и Павел. Просто не понимаю, как это у меня и моих мужей, принимавших активное участие в воспитании, так хорошо получилось.

Когда я позвонила Павлу и сказала, что купила ему хорошенький ситар, который чудно влезает в чемодан, Павел сказал:

– Мама, большое спасибо. Но у меня есть некоторое подозрение, что это не совсем ситар...

Сломав голову над этими словами, я попросила чету Шаховых отвезти меня в музыкальный магазин. И – о счастье! – Игорь в прошлом оказался профессиональным музыкантом, просьба вызвала у него интерес. Доехав до магазина, где мной до этого были куплены «не совсем ситар» и индийский барабан, мы попросили показать ситары.

То, что я увидела, прояснило комментарий Павла. Настоящими ситарами оказались сумасшедшей красоты расписанные и инкрустированные струнные инструменты ростом с небольшого человека. Мы выбрали самый красивый, два продавца, галдя, настроили его и дали в руки Игорю.

Потренькав по струнам, Игорь отрицательно помотал головой. Тогда один из продавцов начал махать руками, что-то объяснять и куда-то нас тащить.

– Он говорит, что сразу не понял, что нам играть на нем. Он думал, что мы американцы и нам нужен ситар для красоты, – пояснил Игорь, – теперь он предлагает показать настоящие ситары.

Мы вышли из магазина и двинулись за продавцом в глубь двора мимо страшных зданий, готовых обвалиться на голову, мимо спящих на земле стариков и собак, мимо зловонных помоек и шепчущихся компаний обкуренных мужчин со стеклянными глазами.

Улица кончилась, свернули в другую, такую же жуткую. Потом остановились у подвала, продавец отпер его ключом и жестом предложил проходить. Внутри была кромешная тьма, а ступеньки чуть освещенной крутой лестницы выбиты практически через одну.

– Нас тут запрут и продадут на органы, – шепнула я Марине.

– Все нормально, это обычный склад, – успокоила она. Только страх оказаться в местной больнице помог мне спуститься вниз по символической лестнице, не переломав ноги.

Внизу продавец начал доставать ситары и на ощупь давать их в руки Игорю. Чтобы отличить нас от Игоря не ощупывая – что строжайше запрещено, – он каждый раз освещал пространство мобильным телефоном.

Игорь пробовал инструменты, мы с Мариной стояли, боясь пошевелиться, чтобы не свалить на себя очередной висящий на стенке ситар. Проведя в этой психушке полчаса, мы начали ныть и задыхаться.

– Договорились на один ситар, если не найдем лучше, то вернемся к нему, – наконец сказал Игорь.

– Но мы же его не видели, – напомнила я.

– Главное, что мы его слышали и что тут действительно инструменты, а не сувениры... – невозмутимо ответил Игорь.

Мы вскарабкались по лестнице вверх, продавец остался запирать подвал. Как-то удалось самим выйти на улицу, где была запаркована машина, и двинуться дальше. Впереди был целый квартал магазинов.

Я не могу вспомнить, посетили мы их сто или пять, потому что довольно быстро стало казаться, что меня крутят на карусели... Везде было одно и то же: сначала сувениры, потом ситары из потайного места, потом кофе, вода, уговоры... и эмоциональное прощание «не навсегда».

Когда мы вошли в последний магазин, за прилавком стояли два молодых мужчины. За километр было видно, что они братья и что они сикхи. Один был красивый. А второй был такой красивый, что можно было ослепнуть.

Казалось, что за прилавком стоит индийский бог. Он был в черной чалме с металлическим браслетом, как полагается сикху. Был ли у него кинжал, не помню. Даже не могу вспомнить, как он был одет, потому что на таком красивом человеке одежды никогда не видно.

Глаза у него были такой величины и глубины, какие только бывают на изображениях в индийских храмах. По рукам было видно, что он не только продавец, но и музыкант.

Понятно, что за свои лет тридцать пять он устал от женщин, смотрящих на него открывши рот, понятно, что он был сикхом, для которого красота неважная мелочь, но все-таки на такое открытое восхищение иностранки он не мог не отреагировать.

Не то чтобы я завела с ним охотничий диалог глазами, охотиться можно было на его брата, на этого можно было только молиться, но тем не менее обратная связь была зафиксирована. Я начала осматривать инструменты, оттеснив Игоря, красавец начал мне в этом помогать.

Силы мои естественным образом восстановились, как по рецепту работы в условиях вечной мерзлоты: если находят обмороженного человека и близко нет медицинской помощи, его раздетого засовывают в спальный мешок с раздетым представителем противоположного пола, и организм начинает просыпаться.

Утопая в невероятных глазах сикха, я вспомнила кучу английских слов, рассказала про сыновей-музыкантов и с сожалением думала о ночном отлете. Он сказал, что тоже гитарист, что почти все в семье музыканты, а магазин – это семейный бизнес. Спросил, первый ли раз я в Индии, сказал, что Россия – страна его мечты.

Я собрала запас слов и сконструировала, что с ситаром в руках он вылитый Рави Шанкар, хотя, конечно, никогда не видала фотографии Рави Шанкара. Парень с удовольствием смутился. Короче, как в анекдоте, «жизнь налаживалась»...

И тут в зал магазинчика вошел отец продавцов-музыкантов – красивый полный зеленоглазый сикх лет шестидесяти. Глядя на расслабленного самодовольного папашу с брюшком, было видно, что высокий рост, стройность и бездонные черные неповторимые индийские глаза они взяли от мамы.

Но папаша был центром семьи, и свита играла короля. И без того осанистые парни вытянулись, словно стояли в почетном карауле, и надели на лица смиренные маски.

Папаша быстро отделил зерна от плевел, в течение минуты выяснил, «кто кому Вася», кто на ком женат и кто платит за инструмент. Посадил нас с Мариной напротив, отправил Игоря к красавцу сыну и предложил весь индийский набор: воду, кофе, дружбу, сладости, заказать сюда пообедать из ближайшего ресторана, повернуть на нас вентиляторы, поговорить о жизни...

Игорь по очереди пробовал играть на настроенных ситарах, Марина завела беседу о скидке, а мы с красавцем неумолимо и заинтересованно встречались глазами.

Папаша спросил, откуда мы. Сообщил, что его брат учился в Москве. Я достала календарь группы «Инки» и, не изнуряя себя английским, жестами показала, что у меня тоже два сына, что один играет на барабане, а второй – на гитаре, и именно ему я ищу ситар.

Папаша рассмотрел календарь, дежурным образом удивился, что у такой мамы такие взрослые сыновья – за двадцать девять лет я научилась понимать эту фразу на всех языках, – и спросил, замужем ли я. С точки зрения российской я была скорее замужем, чем нет. С точки зрения индийской я была скорее «нет», чем «замужем».

Плохо соображая, сколько рупий в рубле или долларе, я понимала, что ситар обойдется недешево, и подумала, что фраза «замужем за индийцем» все-таки принесет меньшую скидку, чем «не замужем». И соорудила руками неопределенно-кокетливо-отрицательный жест. Папаша задумался и сказал:

– Ты очень красивая.

Во время пути в Тадж Махал я не только получила тепловой удар, но и сильно обгорела, из-за этого бледность и круги под глазами не читались в интимно сумеречном магазине. «Ура, – подумала я, – скидка на мази!»

И обернулась к красавцу. Глаза у него мгновенно выключились из энергетического обмена со мной и, как экран перегружаемого компьютера, загрузились совершенно другой программой – больше он меня не видел в принципе.

– А что тебя удивляет? В индийской семье жесткая вертикаль власти: если папа пококетничал с женщиной, значит, сыну здесь нет места, – объяснил мне потом Шумит.

– А если мама пококетничает с собеседником дочки? – спросила я.

– Наши женщины не кокетничают. Этого нет в культуре. Да и как мать могла бы позволить себе это в присутствии дочери?!

Папаша понял, что сделка серьезней, чем ему показалось сразу, интимно рассказал, что у него болит зуб и он собирается с ним распрощаться. Потом пообещал огромную скидку и кивнул красавцу сыну направо.

Тот согласно опустил глаза и пригласил идти за ним. Мы полезли по акробатической лестнице наверх. В помещеньице метров в пять без окон горел свет, висели зеркала и были сложены ситары.

Красавец сел на пол, начал их по очереди настраивать и показывать Игорю. Мы с Мариной сначала стояли и задыхались, потом сидели на ступеньках и задыхались, потом попросили включить вентилятор. В течение часа, а то и двух – нам с Мариной это показалось вечностью – парень настраивал и демонстрировал настоящие ситары и рассказывал.

Игорь завороженно переводил его нам через плечо, но было видно, что мы сильно мешаем им заниматься обожаемым делом: "...Изготовление ситара не только священное, но и очень индивидуализированное ремесло. Каждый мастер имеет свою собственную интерпретацию и технологию ситара. Индия – страна многоязыковая, и если в соседних деревнях по-разному называют манго, то понятно, что части ситара называют уж совсем по-разному. Ситарное ремесло передается из поколения в поколение и всегда будет только рукотворным; поскольку, делая ситар, мастер рассказывает через него с помощью дерева, тыквы, клея, лака, красок, кости, перламутра, струн и застежек свою жизненную историю. Электрические инструменты при изготовлении оскверняют ситар. Клей может быть только растительного происхождения, и у каждого мастера он свой. Лак тоже делается по своим секретам. Для креплений используются маленькие гвоздики из обточенных щепок бамбука. В самой тыкве – нижней части ситара – их множество. Шея ситара состоит из шести частей. На ней есть три передних пластины и два моста из костей верблюда. Использование слоновой кости запрещено, но великие мастера, обходя закон, используют ее, хотя пишут, что верблюжья. Музыкант слышит разницу. На одном из мостов вырезаются отверстия, через которые текут струны. Деревянный капюшон, который соединяет шею с тыквой, делают из одного куска дерева. Тыква составляет большую часть резонатора. Есть два способа установки тыквы на ситар. Но лучше покупать с классической установкой. Лицевая панель – самая важная деревянная часть ситара. Она сделана из одного куска дерева, «зерна» древесины должны идти на ней в определенном направлении. А древесина должна быть свободной от дефектов – любой дефект дерева будет кричать в ситаре. Декоративные листья на тыкве сделаны из древесины. Они чисто декоративны, не участвуют в звучании, но выдают мастера. То, что означает колки, на которые прикрепляются струны, переводится как «жасмин, который держит струну». Он тоже из костей верблюда-слона... Крепление хвоста – часть древесины, которая приделана к основанию тыквы. Камертоны для настройки бывают разных типов, лучший – в форме лотоса. Он означает принадлежность к самым изысканным ситарам. Главный мост составлен из древесины и костяной пластины. Часто она из рога молодой антилопы. Сочувствующие, вторые струны также имеют свой мост. Он меньше главного. Из металлического прута согнут провод-раздражитель для ситара. Способы сушки для дерева и тыкв практически засекречены...»

О каждом ситаре – от пятисотдолларового до столетнего ситара за пять тысяч евро – у парня была история. Как всегда в Индии, он совсем не был убежден, что мы купим ситар у него, но коммуникация с инструментами и рассказ доставляли ему такое наслаждение, что у него стало совсем другое лицо, чем лицо, с которым он демонстрировал сувенирные инструменты наверху.

Какие зазывные позы я ни принимала, сидя на ступеньке, он больше не видел меня в упор в качестве объекта противоположного пола. Да, собственно, они с Игорем уже не видели нас обеих.

Остановились на уникальном инструменте, сделанном восьмидесятилетним знаменитым мастером, который делал ситар Рави Шанкару. Красавец сказал, что в основном в Индии продаются подделки под этого мастера, но он готов дать сертификат. Мы переглянулись.

Местные продавцы часто врали, но поверить, что человек такой красоты и такого религиозного отношения к инструментам врет, я не могла. Игорь был другого мнения, на него мужская красота продавцов не имела ни малейшего воздействия.

Он предложил нам посидеть в магазине, а сам отправился по магазинам-конкурентам. Мы с Мариной вернулись в общество зеленоглазого отца, начавшего развлекать нас светской беседой и снова предлагать воду, кофе и т.д.

За час мы успели рассказать общительному сикху всю свою жизнь и выслушать всю его. Игоря не было. Заходили посетители, трогали барабаны, теребили гитары, дули в дудки. Игоря не было. Мы выпили воды и между собой обсудили семью владельцев магазина. Игоря не было. Марине на мобильный пять раз позвонили дети. Игоря не было. Марина пять раз позвонила Игорю.

Он появился, выглядя как человек, пробежавший стометровку и очень этим довольный, со словами: «Парень сказал правду. У него подлинный инструмент. В других магазинах подделки под этого мастера, и все посылали сюда».

У меня отлегло от сердца, потому что если бы красавец соврал, я бы разочаровалась во всей Индии сразу. Человеку с лицом со старинной восточной миниатюры, продолжающему традицию сикхского образа жизни, незачем врать. Он не за этим пришел в мир.

Тут начался торг, и мы даже не заметили, как зеленоглазый папаша, держащийся за щеку и обещавший большую скидку, исчез. Игорь и продавцы-сыновья спорили о цене и жестикулировали. Мы с Мариной не участвовали в этом побоище, а только любовались, как элегантно и выразительно сикхи двигают кистями рук.

Через полчаса цена установилась. После этого красавец кивнул в мою сторону и сказал, что если мой сын музыкант, то ему нужен приличный футляр для инструмента, он ведь будет возить его на концерты, а не держать в доме под стеклом.

После этого было предложено два вида футляров: оклеенный черным кожзаменителем картонный грубый гроб и пластмассовый блестящий футляр с кодовыми замками, колесиками и бархатной подкладкой. Второй стоил половину стоимости ситара. И Игорь мужественно торговался за него еще полчаса.

Я так и не поняла толком, сколько это стоило, потому что уже не соображала. Но видела, что Игорь сделал все возможное. Я платила карточкой, оставшимися рупиями, меняла у Игоря на рупии доллары и рубли.

Это заняло еще полчаса. Когда спектакль был закончен, красавец выписал сертификат и появился отец, держащийся за щеку. Мы стали спрашивать о его самочувствии после выдирания зуба, он улыбался губами, отходящими от анестезии.

Представить, что в соседнем каменном загончике сидит дантист и вырывает зубы, было невозможно, но реальность оказалась именно такова. Я подумала, что скорее всего дантист не в белом колпаке, а в чалме. А на стене у него изображения индийских богов, и к ним возложены цветы. И скорее всего играет расслабляющая музыка и пахнут ароматические палочки.

Наконец папаша смог заговорить и сказал что-то типа:

– Ты купила дорогой инструмент! Но это настолько редкий ситар, что ты никогда в жизни не пожалеешь об этом. И ты всегда будешь вспоминать нашу семью с любовью.

Это правда. Когда я вспоминаю Индию, мне хочется поехать и отвезти своим индийским знакомым по огромной коробке русского шоколада. И музыканты-сикхи в этом списке не на последнем месте. Мы распрощались с ними как с родственниками и поехали дальше. Прощальный взгляд красавца был полон расположения, но совершенно беспол...

Безусловно, ситар распиарил на Западе Джордж Харрисон. Мучаясь от звездного образа жизни, толпы фанатов и публичной жизни, он нашел покой в Индии, отправившись туда для знакомства с великим ситаристом Рави Шанкаром.

Харрисон начал брать у него уроки и сделал ситар частью арсенала мировой рок-музыки. Интерес к ситару был началом его пути в индуизм. Постепенно Харрисон привлек к общению с Шанкаром и религиозным лидером Махариши Махеш Йоги всю группу «Битлз».

Он расхаживал по ашраму в американском клетчатом пиджаке поверх индийской длинной рубахи, с волосами, завязанными в хвост. Быстро выучил индийский разговорный и учил литературный, чтобы в подлиннике читать «Бхагавад-Гиту» и шептать мантры.

Вскоре вся группа приехала в ашрам Махариши в его дом в Ришикеш на севере Индии. Они изучали священные тексты и медитировали днем, а ночью писали песни. Какое-то время были вегетарианцами и не употребляли алкоголя и наркотиков.

Но увы, не долго. Вскоре отношения с гуру испортились. Дипак Чопра, последователь учения Махариши и друг Харрисона, писал, что Махариши был возмущен, что битлы курили марихуану и употребляли ЛСД. Из-за этого произошел скандал, и Махариши показал им на дверь.

Джон Леннон и Пол Маккартни позже сказали в телевизионном интервью, что потеряли всякий интерес к учению Махариши. И вскоре журналисты запустили легенду о том, что разлад произошел из-за истории отношений Махариши с актрисой Миа Фэрроу, приехавшей в компании с битлами.

Это было чистым мифом. Фэрроу действительно влюбилась в Махариши, что часто бывает с западными людьми, приехавшими за духовным поиском, но осознающими его как туристическое развлечение, но гуру был аскетом. Даже когда он болел, находясь в Великобритании, он не позволил дотронуться до себя ни одной женщине-медсестре.

Группе было странно встретиться с ограничениями в стране, по которой ходят толпы обдолбанных туристов, а в некоторых отелях висят объявления «Курение гашиша и других наркотиков запрещено администрацией отеля». К тому же звездная болезнь зашла слишком далеко. В одном из интервью Леннон уже говорил: «Я известней, чем Иисус Христос!»

Впоследствии Харрисон извинился перед Махариши за скандал во время визита в его центр медитаций в Голландии. Харрисон оказался единственным битлом, для которого индуизм стал поиском смысла жизни, а не экзотикой. В соответствии с завещанием его прах развеяли над Гангом.

Махариши по-прежнему наставляет и просветляет. Рави Шанкару уже исполнилось восемьдесят пять. Его дочь от американской жены в 2003 году получила «Грэмми». А дочь от индийской жены – известная ситаристка.

Ужасно странно в сорок восемь лет держать в руках ситар, сделанный тем же мастером, который делал ситары для кумиров молодости. Думала ли я в хипповской юности, слушая с друзьями магнитофонные записи группы «Битлз» и читая ротапринтные книги по буддизму и индуизму, что еще раз войду в эту реку... Философ утверждал, что в одну реку нельзя войти дважды. Он просто не знал, насколько сложно устроена вода.

С ситаром в багажнике мы отправились покупать хну. Российские стилисты и парикмахеры знают, что почти вся хна, продаваемая в наших магазинах, грубая подделка. После нее волосы становятся сухими и ломкими.

Поэтому всем едущим в Индию модницы заказывают хну. Когда мы с Мариной вошли в аптеку, я растерялась. Там лежало десять видов хны. В пакетах, коробках, баночках, бутылках и тюбиках.

Хна занимает солидное место в жизни индийца. Масло хны используется в религиозных церемониях и молитвенных ритуалах для установления связи между верующим и божеством.

Оно способствует коммуникации с высшими силами, имеет омолаживающее, расслабляющее действие, раскрывает экстрасенсорные способности, придает ясность уму, активизирует третий глаз, снимает гнев и депрессивные состояния.

Индийские женщины веками раскрашивали хной ладони и пальцы, а также ступни и пальцы ног. Это искусство называлось мехенди.

Оно возникло в третьем веке нашей эры и подчинено строгим традициям, предписывающим определенные узоры в зависимости от времени года, смысла праздников и торжественных церемоний. Даже танцовщицы, расписывая руки, записывают в узоре содержание танцев.

Я знаю об этом только то, что цветы символизируют счастье, а скорпионы – любовь. Есть даже старинные индийские стихи: «В лист хны я запечатаю свои сердечные желания, и когда придет время собирать хну, одним прикосновением руки ты сможешь прочитать мое тайное письмо...» Но особенно подробно женщины расписывают себя на свадьбу.

Рисунок держится две недели и не приносит вреда. Любая женщина может смешать порошок хны с черным чаем, лимонным соком, красным вином и добавить в это немного эвкалиптового масла. Можно либо разрисовать части тела узорами, либо наложить на них бумажный трафарет.

В Индии для этого продаются самоклеящиеся одноразовые трафареты типа пластыря. Через час хну надо стряхнуть и двенадцать часов не соприкасаться с водой.

Это развлечение случайно дискредитировала Мадонна, сделав мехенди. Вслед за ней западные салоны начали делать тату хной, добавляя в нее парафенилендиамин, темнящий узор, но вызывающий жуткую аллергию. Так что делайте мехенди дома, не доверяя салонам.

В разных культурах красота достигалась разными способами. Женщины в древней Азии стремились носить продетые в бровях ракушки, вызывающие косоглазие, потому что косоглазая считалась эталоном красоты. Египтянки капали в глаза сок белладонны, расширяющей зрачки и придающей блеск. Еще они обводили глаза зеленой краской из углекислой меди, удлиняли их к вискам и подрисовывали толстые длинные брови. А ногти и ступни ног красили зеленью из растертого малахита. В Китае, достигая крохотной стопы – не больше 10 сантиметров, применяли драконовские колодки. Африканкам спиливали передние зубы, вставляли в верхнюю губу втулку для выпячивания, вешали в уши тяжелые серьги для отвисания мочек. В некоторых племенах в детстве на шею надевали десяток железных колец, чтобы она становилась уродливо длинной и тонкой. В случае измены кольца снимали, и шея переламывалась. Про иссечение клитора и половых губ у африканских мусульманок, часто истекающих от этого кровью, написаны тома. В средневековой Испании ценилась маленькая грудь, и девочек заковывали в корсет из железных пластин. В Европе сначала ценились пышечки, и женщины подкладывали в трусы подушки, а потом, напротив, худышки, и женщины утягивались в корсеты и падали в обморок. Когда в моду вошла бледность, несчастные насмерть бились с естественным румянцем, попивая мышьяк и уксус. В петровской Руси ценились большие бедра и пышная грудь. Эпоха романтизма востребовала анемичных и астеничных. Модерн воспел тонкие шейки, поникшие плечики, неуверенную походку и подвывающий голосок. Пролетариат назначил красавицей мухинскую колхозницу. А постиндустриальное общество затребовало образ Барби...

Спешу заметить, Индии не касалось ни одно из этих веяний. Индия неизменно видела красавицей женщину с большими глазами, округлыми формами, тонкой талией и породистыми руками.

Мы обошли несколько аптек, пока я вдоволь не отоварилась хной. Чета Шаховых раньше жила в Грузии и по открытости к общению была под стать индийской. Подойдя к прилавку, очаровательная Марина собирала вокруг себя весь коллектив сотрудников, и каждый раз решение о нашей покупке принималось большинством.

Надо сказать, что если в аптеке возникала очередь, то она с уважением и терпением относилась к мизансцене: две американки (а в Индии все западные туристы считаются американцами) покупают хну – и это очень серьезное занятие, они ведь ничего не понимают в хне, и им надо помочь разобраться.

После аптек Марина повела меня в свой любимый магазин платков и шарфов, предупредив, что хозяин недавно изучал в университете русский и делает нашим особенные скидки.

Магазинчик был метров четырнадцать и вытянутый, как кишка. У двери стоял прилавок, а перед ним толпа туристок.

Протискиваться надо было, плотно соприкасаясь телесами. Когда в Индии это делают однополые, никто не обращает внимания. Завороженные платками тетеньки даже не обернулись на наше агрессивное пролезание.

Вторая часть магазина состояла из невысокого деревянного подиума, на котором сидел пожилой полный индиец в малиновой чалме. Он реально сидел в платках и шарфах по пояс, как диковинная птица в гнезде, и поэтому не было видно, сидит он скрестив ноги или на табуреточке.

По крайней мере ему было страшно комфортно, и он попивал кофе, степенно беседуя с пожилой индианкой, пьющей кофе, сидя на стуле напротив него.

Боковым зрением мужчина следил за драматургией происходящего у прилавка, периодически вылавливал у своих ног какую-нибудь ослепительную косынку и с гортанным воплем швырял ее в сторону продавщицы, обслуживающей туристок.

– Познакомься, это хозяин магазина! – представила Марина, предварительно почтительно поздоровавшись с мужчиной. – А это Мария, она из Москвы.

– О, ты из Москвы? Это хорошо! – обрадовался он с приятным акцентом. – А ты видела в Дели памятник Толстому?

– Видела. Очень хороший памятник, – кивнула я и не стала умничать про то, что памятник стоит с 1994 года на улице своего же имени, что Толстой оказал огромное влияние на Махатму Ганди и его последователей, что его книги изданы на хинди, бенгали и других местных языках.

Честно говоря, я думала, что русский в университете изучают молодые люди, но это оказалось не так. Кто-то делает это ради бизнеса, кто-то из любви к русской культуре, кто-то – заполучив в семью родственников из России.

Хозяин магазина оказался из второй категории.

Он достал несколько потрясающих шелковых шарфов и сказал:

– Это тебе надо купить. Это тебе подойдет. Запомни: шарф – это король одежды...

Он предложил кофе, и Марина долго обсуждала с ним лечение какой-то кожной болезни. Я копалась в платках. Хотелось увезти с собой все. Одинаковых практически не было. Хозяин ездил по мелким фабрикам и брал небольшие партии. Утром он садился на подиум, а помощницы снизу приносили платки и шарфы так, чтобы рисунок не повторялся.

К полудню подиум зарастал ткаными изделиями, хозяин утопал в них, и чтобы не забираться потом в свое гнездо, еду и кофе ему подавали прямо сюда. И, так же как и сикхи в музыкальном магазине, он любил то, что продавал. И любил тех, кому продавал. И любил сам процесс.

Хозяин магазина допил кофе, пожилая дама, в компании которой он делал это до нашего прихода, забрала у него пустую чашку и унесла ее в хозяйственное помещение.

Каково потом было мое удивление, когда она оказалась не помощницей, а покупательницей со стажем. Наговорившись о лекарствах, хозяин магазина переключился на меня. Прежняя собеседница уступила его нам, благодушно улыбаясь.

– Возьми вот этот шарф из органзы, ты наденешь его на прием. Он очень шикарный, – сказал хозяин магазина, доставая из-за спины чудный шарф, для этого он даже не оборачивался, потому что чувствовал все шарфы вокруг себя.

– Спасибо! – Я отложила шарф поближе.

– Я читал Толстого и Достоевского. Это очень большие писатели! – продолжил он. – А ты читала Толстого и Достоевского?

– Читала, – вежливо кивнула я.

Он посмотрел на меня с большим сомнением и спросил у Марины:

– Кем она работает?

– Она работает писателем, – сказала Марина.

– Тогда тебе надо обязательно прочитать Толстого и Достоевского! – подчеркнул хозяин магазина и достал плетеный странный шарф сбоку из-под себя. – Такой шарф ты не купишь нигде. Его делают только в одной деревне. Туда очень плохая дорога. И никто, кроме меня, не покупает у них шарфы.

– Потрясающий шарф, – согласилась я.

– Я смотрел кино про Москву. Я видел там очень большой театр, в котором поют. Я поеду в Москву через два года, так мне сказал мой астролог. Я хочу посмотреть этот большой театр, – сообщил он.

– Большой театр? – уточнила Марина.

– Да, очень большой театр!

Конечно, он все подробно расспросил про моих сыновей, мужей. Заметил, что нехорошо много раз выходить замуж женщине, даже если она пишет книжки. И понадеялся, что индийский бой-френд вправит мне мозги по этому поводу.

Когда мы уходили с мешком шарфов, добавил:

– Если ты будешь в Дели, обязательно зайди ко мне. Не для покупок. Просто зайди и расскажи, как твоя жизнь. Мне приятно было познакомиться с тобой. Мне интересно, как будут идти твои дела!

Игорь ждал нас около машины и предложил пройти посмотреть сладости. В Индии знают в этом толк. В IV веке до нашей эры один из полководцев Александра Македонского писал: «В Индии есть тростник, который без пчел дает мед».

В начале нашей эры путешественники в Индии пробовали уже настоящий сахар и начали учиться закупать и растить тростник. Так что кондитерские изделия тоже изобрели индусы.

В магазине был целый город сладостей. Обычных конфет я не встретила. В коробках лежали разукрашенные орехами, сушеными фруктами, облитые сиропами квадратики, лепешечки и шарики. По расцветке и свежести они казались похожими на цветы и пахли, как пахнет на кухне, когда варят варенье.

Пока возвращались, чета Шаховых рассказывала о своей «айболитской» деятельности:

– Едут сюда без мозгов... думают, что просветление ждет их под первым кустом... вот один бизнесмен крупный приехал, все в Москве продал, включая жилье, здесь в посольстве порвал при всех российский паспорт... отдал все деньги в ашрам, поселился там, начал просветляться, а через месяц понял, что это не его занятие... пришел к нам несчастный, худой, грязный, оборванный, месяц ему паспорт восстанавливали и бесплатно в самолет сажали... или вот девчонка три дня с сумасшедшим видом ходила вокруг касс Аэрофлота, ее сотрудница расспросила, потом к нам привела... начиталась про Индию, конфликт с родителями, купила билет – приехала, решила сама путешествовать... конечно, ее ограбили, изнасиловали, у нее крыша поехала, еле ее тут откачали... девчонок йоганутых и рерихнутых немерено... приходят к нам жаловаться: нас обокрали, верните деньги... или – нас изнасиловали, ищите преступников... а тут мир другой, другие люди, тут по-другому надо себя вести, европейка для них всегда доступная женщина, здесь же поцелуи из фильмов вырезают... Хаджурао у них памятник культуры... конечно, может быть, в постели у них полная Камасутра, но внешне все зажаты, как в монастыре... они и к своей-то жизни относятся пофигистски, что им жизнь туриста... посмотри, как они на мотоцикле сидят, мужик без шлема, а женщина в сари с малышом на руках кокетливо держится двумя пальчиками... а их безумные аварии: поезд сошел с рельсов потому, что дождем размыло рельсы... их что, за один час размыло?.. короче, у нас договор с Аэрофлотом, мы бесплатно наших романтиков отправляем домой... к поездке в Индию надо готовиться!

Спешу согласиться с этим – западный турист здесь имеет в сто раз меньше проблем, чем западная туристка. На улице, рынке и в любой другой толпе ты сталкиваешься с огромным количеством «нелегитимных» мужских прикосновений. Если есть дистанция, на тебя все равно пялятся со звериным вожделением.

Индия – жутко ханжеская страна. С одной стороны, все мужики сексуально озабочены и почти не могут этого скрывать, с другой – местное население оскорбляет целующаяся и обнявшаяся пара, и полиция начинает бряцать наручниками.

В море индийские женщины купаются в одежде, но при этом снимают мальчиков за деньги по Интернету. За гомосексуализм сажают в тюрьму, но при этом создана педофильская индустрия.

Согласно опросам молодежь хочет выходить замуж и жениться на партнерах без полового опыта, но при этом в интернет-форумах состоящие в браке постоянно жалуются на свою семейную сексуальную жизнь.

Индийцы миролюбивы, но по улицам городов ночью лучше ходить человека по четыре. Кстати, на ночь все офисы и отели почти бронируют свои входы.

Женщине по Индии трудно просто гулять и глазеть. Каждый шаг превращается в борьбу за частное пространство, за право быть наедине с собой.

Простые индийцы на улицах не имеют собственного частного пространства и совершенно не уважают чужое. Это отравляет любую экскурсию и прогулку. Сигнал «Я не хочу иметь с тобой дело!» не достигает их ушей.

Как всякая жаркая страна третьего мира, Индия —страна с проблемой диалога. Кастовое и ролевое совершенно заменяет им индивидуальное. Они из своей роли с неутомительным интеллектом кидают мостик в твою роль, при этом страшно сужают палитру обеих ролей.

Иногда я ругаю Шумита за то, что он плохо строит диалог, не слышит оттенков, как западный человек, потому что тоже привык, что родовое подменяет личное и частное. Увы, это естественно в мире, где традиция диктует то, что у нас определяют вкус и желание.

Часто он не отвечает на вопрос, а отвечает рядом с вопросом, то есть фальсифицирует диалог. В Азии отсутствие причинно-следственных связей собеседников не раздражает.

Слова там не настолько весомы, время настолько длинное и просторное, что важен контекст. Любовь или агрессия транслируется через контекст, а не прицельно. Шумит любит говорить «у нас», и понятно, что это в Индии, хотя живет в Москве двадцать лет...

– Мне на работе говорят: я давно переведен на русский язык, – говорит Шумит, но мысли в блокноте записывает по-английски, а с мамой по телефону общается по-бенгальски. – Наши страны схожи по тем параметрам, которые мне важнее всего!

Конечно, он не чувствует многих оттенков языка и вместо «пока», «хорошо», «договорились» и т.д. лепит вульгарное «давай»... Но это не страшно, один мой знакомый американец вообще к каждой фразе с жутким акцентом прибавляет: «Вот такие пироги!»

А те параметры, которые ему важны, в наших странах действительно совпадают. Русские и индийцы очень эмоциональны, но отличаются по степени проявления своих чувств.

Русские сдержанней, но душевная атмосфера для тех и других важнее финансовой выгоды. У русских и индийцев проблемы с расписанием и обязательностью. Русские в основном фаталисты, индийцы верят в карму. Индийцы пофигисты, русские надеются на «авось».

У индоевропейцев общие предки, отсюда схожесть структуры слова, стиля, синтаксиса и правил грамматики у санскрита и русского.

По мнению индийского исследователя Бала Гангадхара Тилака, анализ Веды и Авесты говорит о том, что прародина ариев находилась в арктическом регионе, а последнее оледенение вытеснило их с севера в Европу.

Тилак издал книгу «Арктическая родина в Ведах» в Бомбее в 1903 году, предвосхитив открытия археологов, геологов, филологов и физиков. Веды рассказывали о жизни наших общих предков на берегу Ледовитого океана и описывали бесконечные летние дни и зимние ночи, Полярную звезду и северное сияние. Среди пришедших на полуостров Индостан были племена «криви» и «драва», те самые кривичи и древляне.

Особенно помнят это реки. Двина, возникающая из слияния Юга и Сухоны, на санскрите означает «двойная»; Сухона – «легкопреодолимая»; Кубена – «извилистая»; Суда – «ручей»; Дарида – «дающая воду»; Падма – «лотос»; Куша – «осока»; Сямжена – «объединяющая людей». В Вологодской и Архангельской областях речки и озера называются Ганг, Шива, Индига, Индосат, Синдошка, Индоманка.

Орнаменты на вологодских национальных костюмах ничем не отличаются от бенгальских и раджастанских, и даже технология именно этой вышивки – настильной глади – по-русски называется «чекан», а по-индийски – «чикан». Собственно, и слово «Русь» происходит от прилагательного «русья», что на санскрите значит «святая, светлая».

...Мы вернулись, я начала бороться с чемоданом, который всегда оказывается мал, когда покидаешь чужую страну. Предстоял обед в ресторане Русского центра. Ничего неиндийского здесь не подавали. Ресторан работал как престижный закрытый клуб, за столами курили кальяны.

Кстати, кальян тоже изобрели индусы. Причем задолго до открытия Америки и завоза табака в Старый Свет. Тогда в кальян закладывали опиум и бетель, а дым протягивался через наполненную жидкостью ореховую скорлупу. Современный вид кальян приобрел только в середине шестнадцатого века.

За соседними столами сидели индийцы, заходившие на конференцию. Часть из них была с детьми по случаю выходного дня. Женщин почему-то не было, и это вскоре объяснилось тем, что в главном зале проходил показ свадебных сари модных модельеров. Мы с Мариной бросились туда.

Индийский показ моделей, по крайней мере тот, на который я попала, выглядел ужасно трогательно. Блистая в шмоточной индустрии, страна не созрела для женской самопрезентации. А если и дозволяет ее, то только присматривая за ней, как евнух за гаремом.

Например, недавно был скандал из-за того, что на показе мод в Мумбае с плеча одной манекенщицы упала бретелька, обнажив грудь, а у другой была расстегнута молния на юбке. Власти потребовали просмотра видеозаписи экспертами и выяснения: был данный «стриптиз» умышленным оскорблением зрителей, или они на совести бретельки и молнии. Скандал происходил при участии губернатора!

А другой конфуз дошел до суда: во время показа мод в Джайпуре на спине одной из моделей был изображен Махатма Ганди. Суд постановил, что спина девушки бесчестит лицо Махатмы, и потребовал, чтобы публичные извинения нации принесли не только организаторы показа, но и присутствовавший на нем шеф местной полиции.

Девушки на подиуме Русского центра были замечательные, слава богу, не считающие калории и с вполне внятными филейными частями. Проблема была не в этом, а в том, что они совершенно не понимали сути демонстрации одежды, и на каждой из них было написано: «Ну как вам я?»

Одни были отличницы: «Вот мне велели показать, я и показываю!» Другие были скромницы: «Смотрите, какая я застенчивая, ничего, если я сейчас споткнусь и шлепнусь?» Третьи были открытые: «Дурак будет тот миллионер, который на мне не женится!»

Только одна из них двигалась в направлении внутренней свободы, но странным способом – вихляясь и обстреливая зал глазами, бурно, как трансвестит на карнавале.

Сари были красивые, в основном алые с золотой вышивкой и драгоценными камнями, но до них уже глаз не доходил, девушки начисто съедали их своим поведением.

Под финал выходили дизайнеры, получали цветы и овации, и молодые почтительно прикасались ладонями к ногам пожилых. Эдакое трогательное столкновение времен на одной сцене...

После показа делать было совершенно нечего. За окнами стояла темнота. Дети сотрудников радостно носились по застекленным этажам Русского центра. В саду в темноте и духоте все еще вкалывали индийцы. Страшно хотелось домой...

Игорь с Мариной отвезли меня в ночное кафе, где сидело несколько семейных пар молодых сотрудников Русского центра с детьми. В просторном кафе, несмотря на субботу, кроме русской компании, были только две молодые индийские пары. Дети сотрудников носились по ночному кафе и ели пирожные. Взрослые пили кофе и болтали о том, о чем уже тысячу раз переговорено.

Нудная дипломатическая реальность в отсталой стране, в которой некуда пойти ночью. Посреди разговора одна девушка вдруг резко обратилась ко мне:

– Как хочется поменяться с вами местами! Пройтись завтра по Москве, подышать нормальным чистым воздухом! Увидеть снежинку на рукаве...

Видимо, тема была табуирована, все осуждающе повернулись на нее и тут же хором заговорили о другом.

В аэропорту Игорь провел меня по зеленому коридору через все кордоны и заслоны. При виде футляра ситара, солидно едущего на колесиках, таможенники и носильщики смотрели на этикетку и восхищенно спрашивали меня:

– Биба? Настоящий Биба? Ты музыкант?

Что означает «Биба», я так и не поняла, но именно это было написано на футляре. Представитель Аэрофлота, вызванный Игорем для перевозки такого серьезного инструмента, пообещал довезти его как хрустальную вазу.

Мы попрощались с Игорем. Увы, подробно высказать ему благодарность в суете ночного аэропорта не хватило времени. Надеюсь, ему и Марине попадутся в руки эти строки!

Зал ожидания. Такие разные люди со всего мира. Прилетевшие англичанки в майках на тоненьких бретельках и скандинавы в пуховиках, летящие домой. Тучи индийцев.

Родители с тремя детьми, мальчишками-подростками и пятилетней девчушкой, которая начинает трубно орать каждый раз, когда братья не слушаются ее команд.

Потом девчушка подходит к молодой белокурой европейке в джинсах и футболке, становится напротив нее и восхищенно созерцает минут десять. Европейка смущается, находит в сумке конфету, протягивает. Но девчушка, испугавшись, убегает, не зная, можно ли брать у белых конфету.

Около меня сидит молодой парень. Он слышал, что мы с Игорем говорили по-русски, видимо, летит в Москву, хочет поболтать, но у меня нет сил.

Напротив англичанка лет пятидесяти в короткой юбке воркует с ослепительным индийцем лет тридцати, мягко касаясь его то локтем, то коленом.

Ноутбук на коленях, в который они все время заглядывают, помогает ей клеить смущающегося парня. Местные мужчины смотрят на парня с завистью, местные женщины смотрят на англичанку с ненавистью.

Лично мне как раз нравится геополитическая идея заслать самолет молодых индийцев куда-нибудь в Ивановскую область. Индийцы для наших – лучшие мужья: женщины у них в страшном дефиците, сперма льется из ушей, а мифологемы жизненного сценария примерно такие же, как у ивановских женщин. И дети получатся красивые.

Одна проблема: им у нас будет холодно.

– Однажды я чуть не умер. Я пошел на работу без шапки, а потом сказали, что было минус двадцать, – говорит Шумит.

– А почему ты не посмотрел на термометр? – удивляюсь я.

– Увидел, что солнце сияет, и подумал, что при таком солнце не может быть холодно. Первый год в СССР я все время падал на льду. Я не умел ходить по скользкому. А в Университете Патриса Лумумбы нам всем полагалось сдать зачет по физкультуре. И там были лыжи. Но никто из нас не понимал, как на них ездить... я и сейчас этого не понимаю!

– А я никогда не видела серьезного индийского кино, – жалуюсь я.

– И ты не знаешь Сатьяджита Рея, получившего перед смертью «Оскар» за выдающийся вклад в кинематографию? Он был фантастически популярен среди французов... тот самый, что снимал фильм, продавая золото жены. Его имя я слышал здесь из уст Сокурова. Но он не единственный... У нас огромное количество хороших режиссеров.

Советский кинематограф оказал немалое влияние на жизнь Шумита. Если бы его двоюродный брат, старший сын Калпаны Датта и генерального секретаря Компартии Индии, не окончил ВГИК, не пристрастился к алкоголю и не раздраконил на богемный образ жизни чемодан с семейными бриллиантами и изумрудами, законным наследником которых являлся Шумит, у Шумита была бы другая жизнь...

Он учился бы физике не в Университете Патриса Лумумбы, а в каком-нибудь Оксфорде. Никогда бы не узнал, что такое мороз. Никогда бы не женился на русской и не стал отцом двух русских девочек. Никогда бы не развелся и не познакомился со мной. Именно это и называется карма...

Есть масса трактовок, но мои учителя утверждали, что карма – это диалектический путь, который делает нас с каждым шагом и который мы изменяем с каждым шагом. Не карма награждает и наказывает нас, а мы сами просим ее об этом, следуя своему пути или отходя от него.

Закон кармы не определяет, а только шлифует и прилаживает наши амбиции к нашим деяниям.

Когда-то тема окостеневшей кармы держала в Индии кастовую систему и карма трактовалась как приговор. Сегодняшний системный кризис индуистских ценностей упирается еще и в то, что кастовая система не позволяет стать индуистом человеку, не родившемуся от родителей-индуистов.

Это вынуждает брахманов бороться против контрацепции и абортов. Однако люди с высоким образованием и доходами делают аборты, пользуются контрацепцией и редко имеют больше двух детей.

По мере увеличения среднего класса в стране индуизм будет все больше и больше маргинализироваться и становиться религией неграмотных и бедных.

Население будет верно ритуалам, но понятие кармы постепенно приобретет контуры буддистского нравственного самоограничителя, работающего изнутри, а не диктуемого представителями религиозного бизнеса. И шутка русских буддистов «знал бы карму, жил бы в Сочи...» не будет казаться индуистам кощунственной.

Я долго жду самолета в этом ночном стеклянном Вавилоне. Я думаю, как важны либеральные ценности для полирелигиозной Индии. Война начинается там, где религиозные правила выходят из-за забора прихода.

Тогда приходит христианин и запрещает аборты и многоженство.

Потом приходит мусульманин и запрещает ходить без чадры и есть свинину.

Потом приходит сикх и запрещает стричься и ходить без кинжала.

Потом приходит индуист и запрещает есть говядину и не помнить о кастах.

Потом приходит джайн и запрещает убивать комаров и мух.

Потом...

О, как мне хотелось к своим! Когда стайка аэрофлотовских стюардесс зацокала каблучками, я отметила, что наши самые элегантные. А в таком аэропорту толпы стюардесс из разных стран, просто мировой показ коллекции стюардесских форм. Аэрофлот я осознаю как продолжение России. И в общем, не зря...

– Здрасьте, Мариванна, что-то вы не очень хорошо выглядите! – сказала милая блондинка в летной форме, когда мы взлетели. – Пойдемте-ка в хвост, я вас там положу на пустые кресла, подушки принесу, вам надо поспать.

Видно, я уже была совсем серого цвета. И обессилела так, что первый раз в жизни спала в самолете от края до края и мне вразнобой снилось все, что написано здесь.

Колумб искал Индию – нашел Америку. Индийцам повезло, иначе их отстреляли бы, как индейцев. Есть позиция Христофора Колумба, который, отправившись в Индию и приняв за нее Америку, пытался просветить аборигенов с высоты своей, как ему казалось, уникальной культуры. Есть позиция Марко Поло, который, отправившись в Азию, восхищался и учился мудрости устройства иной цивилизации. Думаю, что истина посередине.

В молодости я услышала слово «Ауровилль» и лишилась из-за этого покоя. Для тех, кому оно не знакомо, сообщу, что это город Солнца, построенный на берегу Индийского океана недалеко от Мадраса, придуманный как макет одухотворенного интернационального человеческого сообщества.

Ауровилль существует как духовная лаборатория человечества, в которой присутствуют все мировые религии и представители всех стран планеты. Он основан в 1968 году индийским философом Шри Ауробиндо и его соратницей француженкой Миррой Альфасса.

Они купили участок пустыни, засадили редкими растениями, по сути дела, создали гигантский ботанический сад и стали строить в нем царство справедливости. В церемонии закладки города приняли участие представители 124 стран, в том числе СССР.

Как я уже говорила, в основе космогенной теории Шри Ауробиндо лежит спираль. Посему если посмотреть на Ауровилль сверху, видно, что он спроектирован как закрученная по спирали галактика. В самом центре стоит храм, представляющий собой огромный шар, покрытый золотыми пластинами.

В центре храма находится огромный хрустальный шар – самый большой хрустальный шар в мире, изготовленный фирмой «Карл Цейс» за астрономические деньги. Свет попадает в зал из отверстия в потолке и умножается в хрустале. Искусственного освещения здесь нет.

На крыше установлено зеркало, управляемое компьютером, в течение всего дня оно поворачивается так, что пока есть солнце, свет попадает с потолка в хрустальный шар. В храме нет углов, а перед входом в зал выдаются белые носки. Вверху шара комната для медитаций.

Сегодня город Ауровилль – проект ЮНЕСКО и Министерства образования Индии и состоит из множества ашрамов, у каждого из которых есть свой гуманитарный проект. Правила жизни в Ауровилле достаточно жесткие, все заработанное идет на общие нужды. Желающим стать жителями города Солнца выделяется земля под строительство дома.

Пути попадания в Ауровилль неисповедимы. А хартия его содержит всего четыре пункта: 1. Ауровилль не является чьей-либо собственностью. Ауровилль принадлежит всему человечеству. Однако для того, чтобы жить в Ауровилле, надо быть добровольным служителем Божественного сознания. 2. Ауровилль – это место бесконечного познания, неутомимого прогресса и неувядающей юности. 3. Ауровилль – это мост между прошлым и будущим. Его предназначение в том, чтобы отважно стремиться навстречу будущим открытиям, используя все достижения внутренней и внешней жизни. 4. Ауровилль – это центр материальных и духовных исследований, готовящих живое воплощение действительного человеческого Единства.

Конечно, чтобы строить Ауровилль внутри себя и вокруг, совершенно не обязательно селиться в нем возле Индийского океана. Конечно, Ауровилль – это автоматический проект любого человека, поднявшегося над кромкой общества потребления. Конечно, для совершенствования души на планете не существует специально выделенных мест, но тем не менее Ауровилль возник именно в Индии.

У Берна есть классификация четырех жизненных стратегий: «я хороший – мир плохой», «мир хороший – я плохой», «я плохой – мир плохой», «я хороший – мир хороший». С этой точки зрения основная разница между индусом и русским состоит в том, что русский считает, что он хороший, а мир плохой; а индус совершенно уверен, что он хороший и мир хороший.

Мирре Альфасса, называемой в Ауровилле Матерью, принадлежат слова: «Пусть на каком-то отрезке пути у вас был руководящий принцип, но как только вы прошли этот отрезок, оставьте и его, и то, что руководило вами, и идите дальше... Те, кто продвинулся с помощью христианства, не желают оставить его и несут на своих плечах; те, кто продвинулся с помощью буддизма, не желают оставить его и несут на своих плечах. Это ужасно отягощает и тормозит вас. Как только вы прошли какую-то стадию, оставьте ее, позвольте ей уйти! И идите дальше! Истинная теократия – это царство Божие в человеке, а не царство Папы, духовенства или сословия жрецов...»

Когда возвращаешься из Индии, понимаешь, как трудно от нее оторваться. Она странная, она безумная, она страшная и смешная. Шри Ауробиндо говорил: «Бог, который не умеет улыбаться, не смог бы создать такой забавной вселенной...» Не знаю, как насчет вселенной, но Индию точно создавал улыбающийся бог.

Гуманитарно Индия для меня очень трудная страна, она глуха ко многому тому, что мне важно в жизни... И в то же время она очень моя, и я сажусь перед сном к компьютеру и ищу все новые и новые ее фотографии, как подросток порнуху... и я подмигиваю ресторану «Хаджурао», живущему в соседнем доме от меня. И я снова собираюсь в Индию...

21.05.2006

Content

Мария Арбатова
Дегустация Индии

* * *