Виталий Гладкий

Месть обреченного

Городок был патриархальным, чистым и в эти весенние дни благоухающим, как пасхальный кулич. Маленькая церквушка с позолоченным куполом, которая стояла в центре, на возвышенности, издали казалась игрушечной.

Такими же игрушечными были и дома, большей частью построенные до революции. Они словно сошли с картинок журналов, где рассказывалось о быте и нравах купеческого сословия.

Война не дошла до городка и в укладе обывателей мало что поменялось. По вечерам во дворах дымились самовары, а хозяйки накрывали столы – чтобы почаевничать. Благо на дворе стояла солнечная погода, и цветущие яблони выплескивали за заборы предместий белоснежную пену соцветий.

Чистый, прозрачный воздух трепетал, напоенный парами просыпающейся от зимней спячки земли, и черные холсты вспаханных вокруг городка полей отливали у горизонта морской синью. А дальние леса, особенно в предвечерье, когда солнце собиралось на покой, казались неведомыми островами, куда плыл мой парусник.

Мы квартировали у дальней родственницы моей жены Ольги, одинокой старушки Евдокии. Она доживала свой век в небольшом домике на городской окраине и была несказанно рада нашему появлению.

Несмотря на то, что война не коснулась городка своим огненным крылом, она забрала у Евдокии Ивановны мужа и двух сыновей. Осталась только дочь, но она жила в большом городе и приезжала погостить раз иди два раза в год на полторы недели.

Евдокия Ивановна была невысокого роста, сухонькая, живая, и очень любила поговорить. Когда на нее находил такой стих, ее можно было заслушаться.

Я был не большим любителем слушать разные житейские истории, но Евдокия Ивановна умела рассказывать интересно и складно, а потому вскоре я знал всю подноготную и ближних, и дальних соседей, а также хронологию городских событий начиная со времен НЭПа.

Несмотря на общительный характер, жила она замкнуто и выходила в люди только по двум причинам – или в магазин за продуктами, или в церковь по праздникам. Такие моменты она считала праздниками, а потому и одевалась соответственно – во все лучшее.

Невольная замкнутость Евдокии Ивановны объяснялась просто: вокруг ее дома высились недавно построенные двух и трехэтажные хоромы "новых русских", облюбовавших этот район из-за расположенной рядом зоны отдыха – лесопаркового массива и глубокого озера с кристально чистой водой.

С "новыми русскими" у Евдокии Ивановны отношения не сложились. Скорее всего потому, что один из новоявленных нуворишей пожелал купить ее домик, чтобы отгрохать на его месте дачу.

Евдокия Ивановна отказалась от выгодного предложения наотрез. Из-за чего ей пришлось выдержать настоящую осаду.

Но она не сдалась и со временем ее оставили в покое. Евдокия Ивановна аргументировала свой отказ единственной причиной: "Здесь я родилась, здесь я и умру".

Жили мы с Ольгой в перестроенной под жилье бане, сложенной из окоренных сосновых бревен. Несмотря на крохотные размеры, мне нравилось наше жилище. Нам вполне хватало двух комнатушек, одна из которых служила и кухней, и столовой, и спальней сына Андрейки.

Больше всего меня привлекал тонкий, еле уловимый запах живицы, источаемый стенами, особенно когда в плите зажигался огонь и язычки разгорающегося пламени время от времени выталкивали через неплотно прикрытую печную дверку ароматный дым.

В такие минуты я садился на низенькую скамейку и, глядя на огненный танец над поленьями, жадно дышал и не мог надышаться горячим, кружившим голову воздухом полной свободы и умиротворения.

Баню переоборудовал я.

Судя по моим успехам, во мне пропадал талант строителя – я с такой любовью и прилежанием тесал, строгал и пилил, что сам диву давался. Даже печь отремонтировал, несмотря на то, что до этого никогда не держал в руках мастерок.

Впрочем, на это были и иные, очень веские причины – мне вовсе не хотелось привлекать к своей семье излишнего внимания посторонних людей. Кто знает, какой длинный язык у печника, которого хотела пригласить Евдокия Ивановна…

Евдокия Ивановна после отказа поселиться вместе с ней в доме некоторое время дулась, но затем смирилась, и вечерами приходила чаевничать, с видимым удовольствием обихаживая Андрейку, который не слезал с ее коленей.

Наверное, ей, как и мне, нравился живой огонь – дом Евдокии Ивановны отапливался газом, – и она, сидя возле плиты, прямо лучилась от блаженства.

Но если днем из-за многочисленных хозяйских хлопот я как-то оттаивал, забывался, то по вечерам, а еще больше длинными ночами я начинал ощущать бесконечное одиночество.

И это при том, что рядом были и Ольгушка, и сынишка.

Временами они казались мне чужими, непонятными, будто я свалился на Луну и попал в общество инопланетян.

Терзаемый бессонницей, я бесшумно вставал и, усевшись в углу на стул, откуда была видна постель Андрейки – раскладушка на кухне, часами сидел в полной неподвижности, глядя на безмятежные лица спящих жены и сына, освещенные неверным, колеблющимся светом уличного фонаря, проникающим через дочиста вымытые стекла крохотных окон.

Трудно сказать, что я чувствовал в эти бесконечно медленные, временами застывающие, как капли воска на оплывающей свече, минуты. Я просто растворялся в бесконечности, которая уносила меня в немыслимые дали.

Я сидел, словно каменный истукан, едва дыша и не меняя позы, пока не начинал брезжить рассвет, и первый уличный шум не разрушал призрачный хрустальный колпак одиночества, отгораживающий меня от остального мира.

Иногда меня посещали видения, особенно в зимние ночи, когда за стенами выла и бесилась вьюга. Это были очень неприятные моменты…

Мой хрустальный "колпак" вдруг мутнел, деформировался, и в образовавшиеся щели начинала вползать черная вязкая масса.

Она постепенно заволакивала стены, и когда сквозь грязные разводы я уже не мог видеть лиц жены и сына, раздавался чей-то злобный хохот, после чего эта черная патока вспыхивала, и вереницы призраков с беззвучными криками начинали роиться среди языков адского пламени.

Я видел их разверстые рты, я видел, что гримасы боли искажают их лица, некоторых даже узнавал… И от этого мне становилось так страшно, как никогда в жизни: это были те, на кого я получал "заказы"…

Ольге я рассказал все. (Или почти все – кое о чем говорить даже язык не поворачивался).

Я рассказал ей в тот самый день, когда освободил ее и сына Андрейку из комфортабельного заточения на даче моего босса Тимохи, который таким образом держал меня на коротком поводке, чтобы я безропотно продолжал убивать по заказам.

На позаимствованной из гаража Тимохи машине я с помощью теперь уже моего приятеля Волкодава, диверсанта-ликвидатора ГРУ, беспрепятственно миновал все спецназовские посты и поехал куда глаза глядят.

Мы остановились отдохнуть где-то в лесу… и я выложил все, как на духу.

Она просто окаменела. Посмотрев ей в глаза, я невольно содрогнулся – они были пусты до прозрачности и безжизненны.

Я ожидал рыданий, истерики, обидных – вполне заслуженных! – слов. Но в ответ на мои откровения я получил лишь отчужденность и холодность, будто ее сердце превратилось в ледышку.

Я не стал выяснять отношений.

Внутренне я был готов и к худшему, а потому, когда завел мотор, чтобы двигаться дальше, и Ольга безропотно уселась на заднее сиденье, в душе едва не возликовал: значит, у меня еще оставался шанс замолить грехи перед ней – пусть призрачный, единственный, но все-таки шанс…

Первые дни нашей совместной жизни на квартире у Евдокии Ивановны превратились для нас обоих в чудовищную пытку. Мы не играли в молчанку, но те немногие слова и фразы, которыми нам поневоле приходилось обмениваться, давались с большим трудом.

Не знаю, как Ольгушка, но я кипел. Временами мне хотелось уйти из города и где-нибудь в лесной глуши вставить ствол пистолета в рот и нажать на спуск – чтобы лесное зверье и кости мои растаскало в разные стороны.

Но моя решительность таяла, едва взгляд останавливался на Андрейке. Он за короткий срок настолько привязался ко мне, что даже, укладываясь спать, просил меня посидеть у изголовья.

Сын везде и всюду следовал за мной едва не по пятам, а когда я что-либо мастерил, он, прикусив нижнюю губу, с важным и сосредоточенным видом помогал мне, иногда попадая маленьким молоточком не по гвоздю, а по пальцам.

Но, на удивление, он не плакал, только морщился и засовывал ушибленный палец в рот, чтобы спустя некоторое время снова с удивительным упрямством приняться за свое.

Он вообще отличался какой-то недетской серьезностью и сосредоточенностью. И большой физической силой, что для его возраста было необычно.

Лишенный общества сверстников, Андрейка сам придумывал игры и мог часами сооружать из камешков, щепок и проволоки фантастические здания, которые затем населял кузнечиками, жуками, бабочками, а однажды умудрился заточить в построенную башню даже лягушку, чем вызвал немалый переполох у Евдокии Ивановны.

Иногда на него нападало созерцательное настроение.

Он, будучи цепким, как обезбяна, взбирался по приставной лестнице на старый голубиный насест – крохотную площадку с перильцами – и, усевшись там, свесив ноги, подолгу пристально разглядывал и быстро меняющие формы облака, и их отражение в озерной воде, и зализанные временем холмы у горизонта, и сине-фиолетовые лесные дали.

В такие минуты лучше было бы его не окликать – он все равно ничего не слышал, углубленный в свои мечтания.

Квохчущая, как наседка над выводком, Евдокия Ивановна, утратившая надежду отвадить Андрейку от этого, опасного с ее точки зрения, времяпрепровождения, заставила меня наносить к насесту сена, чтобы в случае падения он не расшибся. Теперь сын в осутствие взрослых не слазил на землю по лестнице, а спрыгивал.

Хорошо, что этого не видела Евдокия Ивановна…

Долго я не осмеливался даже спать рядом с Ольгушкой. Видимо, и она этого не хотела. Кровать в нашем жилище была только одна, а потому я устроил себе под окном ложе из досок и старого тюфяка, найденного на чердаке.

Когда приходила ночь, я часами сиживал на завалинке, чтобы дать жене возможность спокойно уснуть.

Но, как бы поздно я ни укладывался на свою спартанскую постель, все равно чувствовал, что жена бодрствует, скукожившись под одеялом и стараясь не дышать.

Я не знал, что и думать. Иногда мне хотелось упасть перед нею на колени и закричать на весь белый свет: ну прости меня, я ведь не совсем конченый человек, и в моей душе не только тьма и мусор!

Но едва она переступала порог, как меня замыкало, и я, опустив глаза, мямлил что-то не очень вразумительное и спешил заняться какой-либо работой.

Так шли дни, недели, месяцы…

Несмотря на натянутые отношения с женой, я понемногу оттаивал, оживал, постепенно вытравливая из сознания свою ущербность.

Порой мне даже начинало казаться, что тот, другой, наемный убийца по кличке Ерш, существует только в моем воспаленном воображении, что он порождение кошмарных снов, где реальность трудно отличить от вымысла.

В такие моменты я начинал дышать полной грудью. Мне чудилось, что вокруг все цветет и благоухает, я без причины улыбался, правда, с трудом, будто у меня заржавели скулы.

Жизнь становилась немыслимо прекрасной, она возводила из воздуха волшебные замки, до которых можно было дотронуться рукой…

Но первый же сильный порыв ветра, подозрительный шорох за забором или в саду вмиг разрушали иллюзию счастья и умиротворенности, и я чувствовал, как мышцы вновь наливаются злобной, беспощадной мощью, готовой вырваться наружу, чтобы крушить и уничтожать…

Все произошло настолько просто и естественно, что сейчас, мысленно оглядываясь назад, я понимаю – иначе и быть не могло.

Наверное, это сближение стало возможным из-за весны, помимо нашей воли вскружившей головы хмельными от запахов цветущей сирени вечерами.

Но, вероятнее всего, объяснение счастливой концовки моих и Ольгушкиных терзаний лежало, что называется, на виду – оно таилось до поры до времени в наших исстрадавшихся от одиночества душах.

Однажды поздним вечером, когда Андрейка уже спал, а я, как обычно, помогал Ольгушке устраивать свою импровизированную постель, наши руки неожиданно соприкоснулись… и она упала в мои объятия, заливаясь слезами.

Не скрою – я тоже не мог удержать слезы, которые хлынули бурно и стремительно, как вешние воды, прорвавшие плотину…

За всю ночь мы не сказали друг другу ни слова. И не уснули ни на миг.

Мы любили друг друга, мы безумствовали так, словно эта ночь была последней в нашей жизни.

А когда забрезжил рассвет и первые петухи разбудили сонную тишь окраины, мы, не сговариваясь, встали, вышли во двор и, тесно прильнув друг к другу, просидели на завалинке до самого восхода, попрежнему молча, переполненные счастьем до краев…

Опер

Дело разваливалось на глазах.

Потеющий, словно он находился не в зале областного суда, а в сауне, прокурор не обвинял, а мямлил нечто жалкое и постыдное. Был он невзрачен, хлипок в кости и носил большие роговые очки, в которых походил на старого ощипанного сыча.

Когда адвокат подсудимых, наглый, самоуверенный хмырь в серой тройке, резко и безапелляционно отвергал даже очевидное, прокурор нервно листал подшивки с документами, что-то пришептывал при этом, а затем, сняв очки, недоуменно пожимал плечами и в который раз с обреченным видом говорил: "Да-с, здесь, пожалуй… кхм… не совсем ясно. Недоработка следствия…"

– Какого черта! – кипел рядом Слава Баранкин. – Он что, сбрендил?! Какие недоработки, Серега? Там железный фактаж, комар носа не подточит. – Помолчи…

Я уже перегорел, и весь этот фарс с судом мне был до лампочки. – Не прикидывайся недалеким, Слава. – Что ты хочешь этим сказать? – За все заплачено, дружище. Нас в очередной раз умыли. Пора бы уже и привыкнуть.

– А эта… бельдюга хитровыдерганная – она-то что?! – не унимался Баранкин, кивая на судью, женщину в годах с оранжево-фиолетовой "химкой" на голове. – Если уж дело, как трындит адвокат, шито белыми нитками, тогда почему она не вернула его на доследование? Или опыта не хватает?

– Чего-чего, а опыта ей не занимать.

– Тогда в чем дело?

– По-моему, семейная жизнь напрочь перепахала твои мозги. Вы оторвались от нынешних реалий, товарищ старший лейтенант. А напрасно. Это чревато.

– При чем здесь моя семейная жизнь? – возмутился Баранкин. – Это я так, к слову… – Что значит – к слову? – не унимался разозлившийся Баранкин. – Не кипятись… – Ну, знаешь ли!..

– Ладно, объясню. Видишь ли, Слава, у судьи двое детей, муж-инвалид, внуки, зарплата копеечная… – Ну и что? – перебил меня Баранкин. – Все мы так живем. – Кстати, ей даже пистолет не положен по штату… – На кой хрен такой грымзе пистолет? От нее в темном переулке будут шарахаться и без оружия. – Поди скажи ей об этом лично… – Я нехотя ухмыльнулся. – И сказал бы! Она комплиментов никак не заслуживает.

– Старость, Слава, – это больше состояние души, нежели тела. Скажем так – до определенного возрастного порога. – Ты это к чему? – Баранкин смотрел на меня с подозрением, ожидая подвоха.

– А все к тому же. Она столько насмотрелась за свою судейскую жизнь всякого дерьма, что просто сожгла себе душу.

– Ладно, пусть так. Но каким боком можно приставить ее несчастную загубленную душу к этому процессу?

– Представь себе весы: на одной чаше – благополучие семьи, даже не материальное, а больше физического плана, заключающееся в элементарном для любого человека инстинкте самосохранения, а на другой – неумолимый долг перед законом. Представил? – Представил, – буркнул Славка. – А теперь посмотри в зал. – Смотрю… – опять недовольно пробубнил Баранкин. – Видишь вон ту волчью стаю в кожанках? – Ну…

– Конечно, видишь. Я в этом не сомневался. Как ты думаешь, сколько судья получила телефонных звонков с намеками, некими предложениями и даже угрозами? – Немало, – неохотно ответил Славка.

– То-то. И она точно знает, что в данном случае это не просто треп. Так в какую сторону склонится стрелка весов Фемиды?

Баранкин встрепенулся и со злостью сказал:

– Волков бояться – в лес не ходить. На кой ляд тогда она нацепила на плечи судейскую мантию? Пусть уступит место другим.

– Легко сказать… Ей до пенсии остался год, а возможно, и меньше. Куда она пойдет? В уборщицы? – В адвокаты. Вон как тот сукин сын. Баранкин пожирал глазами защитника подсудимых. – У него денег – куры не клюют, – сказал он не без зависти.

– В адвокатуре таких море и маленький океан. Не протолпишься, ноги отдавят. А ей уже за пятьдесят. – Будет сидеть дома на средствах, накопленных за годы судейства. – Ты считаешь, что у нас судьи – сплошь взяточники? – Я готов подписаться под твоим мнением, – ехидно сказал Славка. – Точно?

– Слушай, Серега, ты достал меня с этой крашеной выдрой! Какое мне дело до ее личной жизни?

– Так вот, дружище, я уверен, что среди судей, как и среди ментов, есть люди и толковые, и порядочные. – Открыл Америку… – криво ухмыльнулся Баранкин. – Скорее, убеждаю сам себя. Это если честно. – Вот, вот… И я об этом. – Но мы-то с тобой взяток не берем? – Нет. Нам просто не дают.

– Шутки шутками, а правда такова, что не все в нашей системе продажные. И я готов свое мнение отстаивать где угодно и перед кем угодно. – Идеалист… – Согласен. Таким уж я уродился. – А! – Славка махнул рукой. Мы умолкли. Разбирательство шло своим чредом и приближалось к бесславному финалу. – Хреново. Все хреново… – после минутного раздумья изрек Баранкин. И надулся, как сыч..

– Еще как хреново, Слава… Ведь именно мы с тобой брали этих четверых, мы с тобой целых полтора года шли по следу, считая трупы, которые они оставляли. Три заказных убийства, из них два доказаны почти на сто процентов. – И все коту под хвост, – вклинился в мою речь Баранкин.

– Верно. Все наши усилия оказались напрасными. В прежние времена только за хранение нарезного оружия они схлопотали бы пятак. А мы выгребли из их убежища целый арсенал. – Мудаки мы с тобой, Серега…

Бледный от злости Баранкин кровожадно смотрел вслед бандитам, освобожденным из-под стражи в зале суда.

– Нужно было грохнуть их прямо там, на хазе, и дело с концом, – сказал он с ненавистью. – Вооруженное сопротивление при аресте. Собственно, так оно и было на самом деле. И пусть потом попробовал бы кто-нибудь кинуть камень в наш огород.

– Это точно… Но, знаешь ли, мне почему-то совсем не хочется быть палачом. Даже таких подонков. Ты сейчас говоришь – нужно было грохнуть… – Да, нужно было!

– Тогда почему не нажал на спусковой крючок, когда на тебя шли с ножом? А момент был очень серьезный. Молчишь? То-то… Я пытался казаться спокойным, но внутри у меня все кипело.

– К сожалению, мы сильны задним умом, – сказал я больше себе, нежели Баранкину. – И что совсем уж плохо – страдаем от чрезмерного человеколюбия. – Да уж… – проворчал Славка. – Увы, нас так воспитали…

– Хорошо воспитали. Только жаль, что времена круто изменились. Тогда менты и преступники в основном играли в игру под названием "Сыщики и воры", а теперь мы с ними стали кровными врагами. Раньше опер был лицом неприкасаемым – за редким исключением. Это когда попадался какой-нибудь придурок, у которого происходил сдвиг по фазе. А нынче самая дешевая мелкая сявка, босота, чуть что, хватает ствол и стреляет, не раздумывая. – А все потому, что отменили смертную казнь. – Не знаю. Не уверен. Думаю, дело в другом. – В чем именно? – В смещении нравственных ориентиров. – Только не надо заумных речей!

– Ну, не хочешь слушать – не слушай. Все легче. Я ведь не нанялся читать тебе курс общеобразовательных лекций. – Нет, ты все-таки скажи!

– Если желаешь… – Я пожал плечами. – Раньше тому самому вору, сявке, хватало червонца, чтобы с корешами зайти в пивную. Потому он на большее и не претендовал. И о "мокром" деле даже боялся думать. А сейчас с десятью рублями можно сходить разве что в платный туалет. Чтобы посетить кабак, нужно как минимум сто баксов. Где и как он их отыщет? Кошельки рядовых граждан сплошь и рядом практически пусты. Вот и выходит, что ворам для более-менее сносной жизни нужно "бомбить" квартиры состоятельных граждан, угонять престижные иномарки или брать на гоп-стоп. Причем, обязательно имея ствол. Иначе можно здорово нарваться, так как многие, следую веяниям времени, вооружились. А оружие, сам знаешь, имеет подлую привычку стрелять, в основном неожиданно и часто без всяких мотивов.

– Я так понимаю, ты записался в защитники ворья разных мастей, – с сарказмом сказал Баранкин. – Это что-то новое…

– Неправильно понимаешь. Никого я не защищаю. Просто констатирую факты. Не нами заведено, что кто-то живет честным трудом, а кто-то жульничает, и не нам такое положение вещей менять. Это просто не в наших силах. Каждый зарабатывает, как умеет. Умные люди говорят, что наши способности и недостатки закреплены на генном уровне. А против природы не попрешь. Но гораздо лучше быть вором, чем убийцей… как эти. – Я кивком указал на металлическую клетку, где сидели подсудимые.

– И все равно я не могу тебя понять… – начал было Славка.

Но я решительно встал и сказал ему:

– Давай наши прения перенесем куда-нибудь в иное место и на другое время. С меня сегодня хватит заумных разговоров и речей. Все, я сваливаю. Рекомендую последовать моему примеру. Нам тут делать нечего. Все и так ясно.

– Пожалуй, ты прав…

Мы пошли к выходу, провожаемые недобрыми взглядами подсудимых.

Ничего, козлы, подумал я, еще не вечер… Я не успокоюсь, пока не упрячу вас за решетку. А повезет – еще дальше.

Туда, откуда никто не возвращался…

Небо над городом было чистое и голубое как косынка юной девственницы. Где-то ворковали голуби, возле урны на тротуаре озабоченно чирикали воробьи, подбирая хлебные крошки, из хлебного киоска доносился умопомрачительно аппетитный запах свежеиспеченного хлеба.

"… Вроде – все как всегда: то же небо – опять голубое, тот же лес, тот же воздух и та же вода, только он не вернулся из боя…", – вспомнил я слова из песни Володи Высоцкого.

Да, Славка, свой бой мы сегодня проиграли…

"Пойду-ка напьюсь! – решил я, проследив взглядом за Баранкиным, который, понурив голову, медленно шел на автостоянку, где были припаркованы его "Жигули" – подарок тестя. – Ненавижу эту подлую ментовскую работу, ненавижу свой кабинет, это здание, и это небо тоже… И вообще – пошло оно все на хрен!"

Жорж Сандульский пополнел, раздался в заднице, но в его влажных выпуклых глазищах по-прежнему таились настороженность, подозрительность и глубоко спрятанный страх.

Теперь он был владельцем самого престижного и дорогого в городе ресторана "Клипер". – За мной пришел? – насмешливо поинтересовался Жорж.

Он неслышно появившись из-за декоративной перегородки, возле которой я сидел на мягком диванчике.

– А что, пора? – Шутник вы, гражданин начальник…

Он сел напротив и закурил.

Со своей смуглой физиономией он мог быть похож на кого угодно. Его принимали и за грека, и за ассирийца, и за турка, и за азербайджанца, и даже за цыгана.

На самом деле мама у Жоржа была еврейка, а папа… Ну, скажем так, – адвокат, как однажды выразился известный российский политик, рассказывая о своей родословной. Или примерно так – у политиков всегда семь пятниц на недели, и чтобы понять то, что они говорят, лучше заткнуть уши и следить за мимикой. Только она и выдает их истинные намерения и устремления. Чай, не актеры. А если и актеры, то неважные.

Жоржа рос без отца, который был неизвестно кто и неизвестно где. Сандульского в основном воспитывала бабушка, дочь богатого ювелира. В свое время богатого. То есть, до революции.

Правда, поговаривали люди, что старушка тоже имела неплохой гешефт со своей основной работы. А трудилась она в мединституте на кафедре стоматологии. И была, между прочим, лучшим зубопротезистом города и имела звание кандидата медицинских наук.

Как бы там ни было, но Сандульский не просто рос, а еще и катался как сыр в масле. Если имелось тогда где-нибудь на базе или под прилавком птичье молоко, можно было не сомневаться, что Жорж вкушал его утром и вечером. Притом, вместе с гогелем-могелем.

Мы учились в одном классе. И в армию нас забрали в один день. Я знал, что Жорж не испытывает никакого желания надеть на себя солдатские керзачи.

Но тогда мы воевали в Афгане, и отмазаться от призыва могли только сынки высокопоставленных военачальников и партийных боссов, и то с большим трудом.

К сожалению – теперь я точно знаю, что к сожалению – в год окончания школы ни мне, ни Жоржу не удалось поступить в институт. Тогда студентам дневного отделения военкомат предоставлял отсрочки.

Я не попал в ВУЗ только по причине своей легкомысленности. Мне почему-то думалось, что готовиться к вступительным экзаменам в институт можно и на пляже.

Как оказалось, я ошибался…

У Жоржа была иная история. Его бабка решила, что он обязательно должен пойти по ее стопам и стать врачом.

Но у юного Сандульского явно преобладали гены его прадеда. Он мечтал поступить в торговый институт.

Пока Жорж препирался с властной бабкой на сей предмет, поезд, как говорится, ушел, оставив на перроне несостоявшееся светило стоматологии. Бабку он в конце концов уломал, но сдать документы в торговый институт не успел.

В Афгане он тоже побывал, но совсем в ином качестве, нежели я. Жорж прилетал туда на несколько дней со штабным начальством из Москвы.

Каким-то хитрым образом Сандульский сумел устроиться то ли шифровальщиком, то ли еще каким-то ценным армейским кадром, которому путь на передовую заказан. Но медальку за Афган он все-таки ухитрился получить.

Наверное, в этом вопросе Жорж поскромничал. Со своими связями он мог бы претендовать и на большее.

Я знавал одного проходимца, который не нюхал не только пороха, но и солдатских портянок. И тем не менее он сумел отхватить серьезный орден за свои "подвиги" в Афганистане и три медали.

В настоящее время этот сукин сын отирается в обществе воинов-интернационалистов, притом на главных ролях, и время от времени рвет на груди тельняшку, рассказывая доверчивым телезрителям о том, как он сражался против душманов. – У нас, между прочим, сейчас обед, – сказад Сандульский с явным подтекстом. – Не похоже. Я окинул взглядом пустой зал.

– Спецобслуживание, – самодовольно ухмыльнулся Жорж. – Иностранная делегация. Прибудет с минуты на минуту. – Понятно… Я поднялся.

– С нашим кувшинным рылом да в калашный ряд… Покеда.

Я сделал вид, что собираюсь уходить.

– Э-э, старик! Постой. Ты что, обиделся?

– С какой стати? Нынче на милицию не брешет разве что бродячий пес из подворотни. – Ну зачем же так…

Сандульский покраснел от волнения и заискивающе заглянул мне в глаза.

– Ты ведь зашел перекусить? Так в чем вопрос – идем со мной, у меня есть прелестный уголок подальше от нескромных взглядов.

И я пошел.

Я понял, что Жорж здорово испугался…

Как ни неприятно иметь дело с ментами, особенно торговому люду, но еще хуже попасть к ним в немилость. Эту истину Сандульский усвоил крепко.

А я пошел с ним потому, что хотел пусть на несколько часов выбросить из головы не только все еще свежие сцены из зала суда, но и весь тот хлам, который накопился за последний год работы над "мокрыми" делами.

Я был по горло сыт и "демократией", и "новым мышлением", и нашим "народным капитализмом", расплодившим такую пропасть бандитов и жулья всех мастей и расцветок, что впору сесть где-нибудь на вершине горы и завыть на луну.

Уж кто-кто, а я знал, что среди ментов немало настоящих профессионалов, готовых за державу горло перегрызть всем этим подонкам и новоявленным нуворишам. Вот только никто не давал команду "фас".

Да и кто ее даст? Те, что сидят в мягких начальственных креслах? Как бы не так. В этом случае многие из них пошли бы по этапу.

А кто себе враг?

Я медленно наливался под завязку весьма недурным армянским коньяком, как я понял, из старых запасов Сандульского. Я пил, но почему-то не пьянел, а тупел.

Есть мне не хотелось, и я больше налегал на дольки лимона в сахаре и маслины.

Помещение, куда привел меня Жорж, оказалось небольшим банкетным залом, отделанным карельской березой.

Под потолком висела чешская люстра, и в ее хрустальных подвесках весело роились мириады светлячков, выловленные из пламени шикарного, отделанного мрамором, камина.

Вытянув ноги к огню, я блаженствовал, словно сытый кот на завалинке. – Балдеешь?

Жорж переоделся. Вместо темно-бордового – клубного – пиджака, в котором он меня встретил, теперь на нем красовались черный фрак с цветком в петлице и белая рубаха с бабочкой. – Очки втираешь? – ответил я вопросом на вопрос. И с ухмылкой кивнул на его сногсшибательную фрачную пару.

– Не без того, – согласился он, присаживаясь. – Нужно держать марку.

– Фирма веников не вяжет… Выпьешь?

Сандульский снял бабочку, сунул ее в карман и согласно кивнул:

– Плесни чуток. Уже можно.

– Накормил акул капитализма?

– По самое некуда.

– Судя по интерьеру, навар у тебя приличный. Деньги в чулок складываешь или держишь в банке? – Ага, в стеклянной… Жорж со злостью тыкал вилкой в тарелку, пытаясь наколоть маринованный гриб.

– Понятно. Значит, качаешь за бугор.

– Намекаешь?

– Так ведь уже полгорода толпится в приемной ОВИРа.

– А что я в Израиле забыл?

– Ну как же – историческая родина… – Чушь собачья!

Сандульский выматерился, как портовый грузчик.

– У меня здесь жили и померли все деды-прадеды, я тут описал все заборы в детстве, как щенок на первой прогулке, я могу поговорить с каждым камнем в городе… и он меня поймет! А там? Что меня ждет там?

– Реки из кока-колы, шоколадные кораблики и берега из гамбургеров.

– Чушь собачья! Не ерничай. Там я буду всего лишь безгласой песчинкой, пылью, принесенной ветром пустыни, одним из многих скитальцев, до ломоты в скулах растягивающих рот перед телекамерой, чтобы изобразить как он счастлив в "земле обетованной".

– А ты, оказывается, поэт.

– Нет, я всего лишь жид. В меру жадный, в меру хитрый, в меру образованный. Не более. Те, кто считает себя евреями, давно смайнали. Без всякой поэзии. – Зато теперь они наконец определились с национальностью. – Не понял… – И между прочим, радуются этому до потери штанов. – Сергей, кончай говорить загадками!

– Какие тут загадки… Дело в том, что местные евреи считают наших эмигрантов русскими. Без всяких оговорок. Что многим твоим соплеменникам очень даже импонирует. Как это ни странно. – Ай!..

Сандульский сделал характерный жест правой рукой, что могло значить и негодование, и раздражение. – Говорят, ты "мерс" прикупил… Я решил сменить больную для Сандульского тему. – Это кто такой всезнающий?

Жорж подозрительно прищурился, не донеся до рта вилку с насаженной шпротиной. – Есть люди… – ответил я неопределенно.

И отхлебнул из высокого стакана пузырящейся минералки.

– А все же?

– Сторожук. – Кто-о!? Сандульский вдруг побледнел.

– Сторожук… Ах, мать твою… – Он горестно вздохнул.

Мы в полном молчании выпили по рюмке.

Бледное лицо Сандульского пошло красными пятнами, а в глазах появилось выражение безысходности.

И я, и Жорж знали Сторожука достаточно хорошо. Он был в чине майора и работал заместителем начальника РОВД того района, где находился "Клипер".

В областном управлении внутренних дел имелись сведения, что Сторожук подмял под себя одну из самых свирепых банд рэкетиров и теперь пожинал плоды этого, несколько странного – если не сказать больше – сотрудничества, совершенно немыслимого еще пять лет назад.

Но сведения сведениями, а фактов у нас не было, и пока задания на "разработку" Сторожука наше начальство дать не решалось.

Похоже, у майора в верхах была своя рука, притом весьма солидная.

О связях Сторожука с уголовниками, естественно, знал и Сандульский.

– Дурак… – наконец нарушил молчание Жорж. – Жить красиво захотелось…

– Это ты о себе?

– Ну, а о ком же?

– Не рви волосы на голове раньше времени. Я не думаю, что ты рискнул начать такое солидное дело без "крыши".

– Со Сторожуком может конфликтовать только умственно недоразвитый.

– Значит, жди наезда. – Лучше бы ты сюда не приходил… Сандульский посмотрел на меня с ненавистью.

– Тебе больше нравится поза страуса: голову в песок – и трава не расти?

– Так спокойней.

– Не всегда. В таком варианте могут случиться неприятные приключения.

– Что ты имеешь ввиду?

– Это не я, а кто-то другой может иметь тебя ввиду. Береги задницу, Жорж.

– Не учи меня жить! – От жизни не спрячешься, Жорж. – А я и не прячусь.

– Кстати, я не думаю, что данные о твоем валютном счете в банке являются для определенных личностей тайной за семью печатями… – Разве это деньги? Жалкие гроши.

– Ну, не совсем жалкие. И даже не гроши, а центы и доллары. Не нужно прибедняться, Жорж. – К чему этот разговор? – А все к тому же… Я откупорил вторую бутылку.

– Налить? – Спрашиваешь…

Сандульский схватился за рюмку, как утопающий за соломинку. – Классный коньяк, – сказал я с удовлетворением.

– Нормальный, – хмуро ответил Жорж.

Мягкая, горячая волна хлынула в жилы и начала подниматься к голове, вызывая эйфорию. Что было совсем некстати. – Давно такого не пробовал, – признался я честно.

Я отхлебнул глоток, и как дегустатор покатал капельку на кончике языка.

– Сейчас на прилавках одни суррогаты, – сказал я с неизбывной мужской тоской по хорошим спиртным напиткам.

И, вспомнив, что мне пришлось пить месяц назад, невольно вздрогнул. По-моему, это был не коньяк, а смесь антифриза и машинного масла с мочой ишака. – Не наводи тень на плетень, – грубо сказал Жорж.

Он смотрел на меня угрюмо, с недобрым прищуром.

– К черту коньяк. Сергей, что ты от меня хочешь? – спросил Сандульский немного погодя.

– Сдай Сторожука. Он у тебя все равно появится. – В своем ли ты уме, мент?! Жоржа будто ударило током. Он даже скособочился.

– Да стоит мне только заикнуться на его счет, и я покойник, – сказал он изменившимся голосом. – В вашей "конторе" стукачей Сторожука валом. А за те деньги, что он им платит, они и дерьмо будут жевать с огромной радостью. Не говоря уже обо всем остальном.

– Ты будешь иметь дело только со мной. А меня ты знаешь. – Знаю. А потому допивай и убирайся.

Сандульский встал. – Я тебя не видел, и ты мне ничего не предлагал, – сказал он резко.

– Как хочешь. Только потом не говори, что тебя никто не предупреждал. Сколько я должен?

– Нисколько. Я угощаю. – Угостишь как-нибудь в другой раз…

Я бросил деньги на стол и направился к двери. – Сдачи не надо. Покеда. И подумай над моими словами. Хорошо подумай.

– Угрожаешь? – Предостерегаю. И поверь – не без оснований. – Да пошел ты!..

– Я пойду. А ты все-таки пораскинь мозгами как следует. Иначе влезешь в грязь по уши, и тогда не только я буду не в состоянии тебе помочь, но и вся, как говорится, королевская рать. Смекай, Жорж.

– Нужна мне твоя помощь, как корове седло! – НужНу седНу-ну…

Я шел по городу, не замечая никого и ничего вокруг. Несмотря на хмельную приподнятость, на душе было мерзопакостно.

Какого черта! Это все моя сучья ментовская сущность, которая словно неизлечимая болезнь поразила душу и мозги!

Единственный раз за добрых полгода вырвался, чтобы расслабиться… и все равно не утерпел, начал раскидывать свои сети.

Экая все-таки ты сволочь, Ведерников…

Киллер

Будь проклят день, когда я родился! Ну почему, почему вся моя жизнь – сундук, доверху наполненный страданиями, жестокостью и грязью?!

У других было детство, пусть и не очень обеспеченное, а иногда полуголодное и холодное, как у некоторых моих школьных приятелей, но их согревала любовь родителей.

А я и этого был лишен.

Мать относилась ко мне совершенно безразлично. Уже потом, когда я подрос и начал кое-что понимать, соседи по коммуналке со злорадством говорили, что она считает меня обузой. И даже хотела сделать аборт, но ушла в очередной запой, а когда очнулась, было поздно.

Я родился слабым, недоношенным. Меня кормила вся наша коммуналка, так как мать где-то пропадала сутками.

Гораздо позже, когда мне стукнуло шестнадцать, я наконец сообразил, что соседи подкармливали меня вовсе не из человеколюбия, а по причине совершенно прозаической: если бы я загнулся, их затаскали бы по различным инстанциям.

А кое-кому из нашей коммунальной шарашки очень не хотелось привлекать к себе пристальное внимание правоохранительных органов…

Конечно, мне доставались объедки, но я и тому был рад. Я вечно ходил голодным, а потому жевал все подряд – и съедобное, и не очень.

Не знаю, как я дорос до пятилетнего возраста, когда стал кое-что понимать и запоминать. Самым приятным воспоминанием моего детства была кошка Мурка – породистая красавица, пушистая и толстая как матрац. Сосед подарил ее свой жене по случаю какого-то праздника.

Мурку кормили как на убой. Притом исключительно деликатесами. Соседка работала в продовольственном магазине, заведующей отделом, и носила домой дефицитные продукты сумками.

Я быстро смекнул своим крохотным детским умишком, что напал на поистине золотое дно.

У Мурки на коммунальной кухне был свой угол. Там всегда стояла плошка с кипяченой (только кипяченой!) водой и миска размером с небольшой тазик.

Соседка, положив в миску кусок колбасы весом в полкилограмма или другую, не менее аппетитную снедь, удалялась в свою обитель, состоящую из двух комнат и обширного балкона. Я в это время сидел, затаившись на кухонных антресолях, куда запихивали всякий хлам.

Едва щелкал замок, я слетал, словно на крыльях, вниз, пинал недоумевающую Мурку, которая не очень спешила приступить к трапезе, так как редко была голодна, хватал колбасу и снова забирался на антресоли.

Быстро съев свою добычу, я снова замирал, ожидая продолжения пиршества. И обычно никогда не обманывался в своих предчувствиях.

Оскорбленная Мурка, опомнившись, начинала орать, как сумасшедшая, и царапать входную дверь в "апартаменты" своих хозяев, требуя добавки. И получала ее.

Во время второго "налета" я поступал по-справедливости – делил обед Мурки пополам. Кошка недовольно шипела, даже пыталась меня оцарапать, но потом смирялась со своей участью и, схватив доставшийся ей кусок, забивалась на всякий случай под кухонный шкаф, откуда никто не мог ее достать.

А потом косяками пошли мужики. Раньше мать стеснялась соседей и так называемые "гости" в нашей квартире бывали редко.

Но с течением времени она опустилась настолько, что ей все стало безразличным. Пьянки продолжались сутками: одни уходили, приходили другие, третьи…

Я большей частью просиживал на кухне, где у меня, как и в Мурки, был свой угол – за громадным кухонным шкафом.

Это диковинное чудище поражало размерами. Шкаф остался от репрессированных жильцов. Он был посвоему красив и прочен, даже монументален: изготовлен из мореного дуба, притом хорошим мастером, украшен резьбой и деревянными скульптурками – виноградными гроздьями, дубовыми листьями и фигурками ангелов. Ценная вещь.

Наверное, на этот шкаф в свое время многие глаз положили. Его не конфисковали только по одной причине: он не проходил через двери.

Похоже, когда-то в нашей коммуналке дверные проемы были гораздо шире и выше. Это еще при буржуях. А потом советская власть решила, что шикарная двустворчатая дверь для рабочего класса не подходят по статусу. И поставила нам обычную, топорно сработанную, с кривыми филенками, которая изнутри закрывалась на большой крюк – как в свинарнике.

За шкафом было тепло и уютно. Я притащил туда табурет, который нашел на помойке, застелил его рваным ватником, а угол на высоту своего роста оббил грубошерстным солдатским одеялом. Оно было ничейным, я нашел его на антресолях.

В углу я чаще всего и спал, скукожившись на табурете. Мать обо мне вспоминала только тогда, когда хотела сдать пустые бутылки, а ей с глубокого похмелья идти было невмоготу.

Однако горше всего было мне, когда пьяные забулдыги, посещавшие нашу квартиру, пытались учить меня уму-разуму. От их "наставлений" меня тянуло на рвоту.

А если учесть амбрэ, которое исходило от гнилых зубов и проспиртованных насквозь утроб псевдопапаш и подзаборных "педагогов", то и вовсе было понятно мое стремление пореже бывать дома.

Но то происходило позже, когда я подрос…

В одиннадцать лет я не выдержал такой жизни и убежал из дому. Наверное, я так и остался бы бездомным бродягой, чтобы потом сразу с улицы попасть на тюремные нары. Но мне повезло: я почему-то решил бежать осенью.

Холода меня, непривычного к кочевой жизни бомжей, так достали, что в конце концов, совсем отчаявшись, я прибился к детскому дому. На мою удачу, меня приняли и даже не особо интересовались, кто я, откуда и есть ли у меня родители.

Я думал, что мать будет меня искать, а потому назвался чужим именем. Но она, похоже, и не заметила моего отсутствия. А может, все-таки поняла, что я ударился в бега, однако лишь вздохнула с облегчением.

В детдоме тоже жилось не сладко. И не только мне, а практически всем воспитанникам. Но даже жизнь впроголодь, среди жестокостей и пошлости, поначалу показалась мне раем по сравнению с нашей коммуналкой.

У меня была личная кровать! У меня была добротная одежда и даже зимнее пальто! И наконец, я мог учиться.

Дома с учебой у меня не ладилось. И не потому, что я ленился или был тупым. Отнюдь. Просто мне негде было заниматься: в комнате постоянно стоял пьяный галдеж, а на кухне или соседки выясняли отношения, или кто-нибудь из них затевал большую стирку.

Меня здорово выручала память. То, что говорил учитель, я мог рассказать почти слово в слово через день, неделю, месяц. Но письменные задания я или списывал, или молча получал двойки, потому что нередко мои тетради исполняли во время застолья роль салфеток.

В детдоме, с до сих пор непонятным мне упорством, я стал денно и нощно грызть гранит науки. За неделю я усваивал материал, на который полагалось два, а то и три месяца. Вскоре я наверстал упущенное и здорово вырвался вперед.

И самое интересное – мне были безразличны мои отметки; я учился на "отлично" только потому, что мне так хотелось.

На этом я и сгорел. Отличники никогда не вызывали у сверстников ни восхищения, ни умиления. Скорее, наоборот. А я, ко всему прочему, держался особняком и ни с кем не заводил приятельских отношений. Я был в этом детдоме чужаком.

Сначала на меня начали наезжать одноклассники. Но я, уже в достаточной мере "воспитанный" улицей, быстро и доходчиво объяснил им, что меня трогать не нужно. После этого меня начали избегать, и я продержался в детдоме особняком почти три года.

Но такая, видимо, у меня судьба, что все хорошее в моей жизни заканчивается быстро, и чаще всего трагически…

По истечении третьего года пребывания в детдоме я опять крупно повздорил со своими сверстниками – уж не помню из-за чего – и опять они получили по мордам.

Тогда за меня взялись великовозрастные балбесы, которые по какой-то нелепой случайности находились не в зоне, а в цивильном воспитательном учреждении. Наверное, кто-то из тех, кого я отметелил, пожаловался им, что я чересчур строптив и не уважаю не писанные детдомовские законы.

Расправа мыслилась жестокая. Меня завели в туалет и хотели по очереди изнасиловать. Или "опустить", как говорили насильники. Тогда я впервые и столкнулся с некоторыми проявлениями моего характера, принесшими мне немало бед в будущем.

В тот момент я просто обезумел. Совершенно потеряв голову, я выхватил из кармана перочинный нож и устроил в туалете настоящую резню.

Их было двое, против каждого из них я был как Моська против слона, и тем не менее сладить со мной они не могли. (Тогда я еще был маленьким и с виду хрупким). Я метался по туалету, словно обезьяна – едва не по потолку – и безжалостно полосовал их острым, как бритва, ножом…

Они остались живы только потому, что на крики прибежал наш завхоз и дворник по совместительству. Кажется, его звали Лукич. Он был настоящий богатырь. Но и ему пришлось приложить немало усилий, чтобы забрать у меня нож и препроводить в карцер.

Я не стал дожидаться разбирательства. Возможно, мне дали бы срок. Не знаю. Той же ночью я бежал из детдома, выбравшись наружу через печную трубу. (Здание отапливалось дровами, а роль карцера исполняла обычная комната, только с решетками на окнах).

Печка в карцере была полуразвалена и мне не составило труда добраться до дымохода. Видимо, когда-то здесь был камин, потому дымоход оказался шире обычных печных труб.

Наверное, только отчаяние помогло мне не застрять в узкой закопченной трубе. Я выбрался наружу гдето после полуночи и несся, как угорелый, до самого рассвета и практически без передыха.

Возле какой-то церквушки навстречу мне попались две бабки, торопившиеся к заутренней. Завидев меня, они с перепугу так и сели на дорогу. Испугаться было чего: с ног до головы вымазанный сажей, почти голый и со вздыбленными волосами, я смахивал на чертенка, сбежавшего из преисподней…

Я возвратился домой, в опостылевшую до зубной боли коммуналку. Но я уже был другим.

В моей, еще неокрепшей, душе что-то окончательно сломалось. она как-будто покрылась скорлупой, панцирем, через который до меня нельзя было достучаться.

Первое время я был тише воды, ниже травы. Я снова пошел в школу и взялся за учебу с таким же рвением, как и в детдоме.

Мать встретила меня с полным безразличием. Будто я был пустым местом. К нам по-прежнему приходили пьянчужки, устраивали свои шабаши и по-прежнему пытались меня воспитывать, чаще всего в пьяном виде.

И не только воспитывать. Они рьяно пытались научить меня пить спиртное. Может, по этой причине я с юности возненавидел пьянчуг и запах водки, а в особенности самогона.

Мало того, я начал усиленно заниматься спортом. И достиг неплохих результатов. Меня даже приняли в институт физкультуры. Казалось, что жизнь налаживается и передо мною появляется пусть и не радужная, но вполне приличная перспектива.

Увы и ах. Линия моей судьбы сделала очередной зигзаг и я снова, как в четырнадцать лет, когда бежал из детдома, едва не угодил за решетку.

Очередной отчим попытался объяснить мне, что мое место не в родной коммуналке, а где-нибудь в другом месте. Я избил его едва не до смерти.

У меня снова поехала крыша, и если бы не соседка по прозвищу Хрюковна, которая вцепилась в меня как клещ и не позволила добить новоявленного папашу, мне точно дали бы "вышку".

От тюрьмы меня отмазал мой будущий шеф, В.А. (Так его все называли). Он постепенно втягивал меня в опасные игры, и в конце концов я стал тем, кто есть на самом деле – наемным убийцей, киллером.

Затем я встретил Ольгушку…

Потом потерял.

И снова нашел ее, пройдя все круги ада.

Мне так хотелось думать, что мои невзгоды позади, что я наконец нашел тихую пристань, где можно переждать житейские штормы и бури. Я расслабился, размяк, безоглядно растворился в своем нечаянном семейном счастье.

А ведь интуиция настойчиво подсказывала мне, что мое нынешнее состояние спокойствия и умиротворенности так хрупко, так обманчиво.

Но мне очень хотелось верить в его непоколебимость и постоянство. По крайней мере, в обозримом будущем – ведь я столько пережил, чтобы получить в награду от судьбы хотя бы малую толику покоя и любви ближних.

Я не претендовал на прощение, мои преступные грехи нельзя было искупить простым покаянием – и я это понимал!

Но я просил у высших сил только одного: прежде чем сойти в ад, где мне самое место, дайте возможность хоть немного пожить безгрешно, в полном согласии с собой и окружающими.

Увы, неумолимый рок не внял моим мольбам. И отчаяние, вечный мой спутник, опять впилось железными когтями в уже поджившие раны души…

Этот день был похож на остальные как две капли воды.

С утра на чистом небе сияло солнце, соседские куры ковырялись в саду, выискивая в траве мелкую живность, чей-то серый котище оседлал забор и хищно наблюдал за стайкой воробьев, клевавших на тротуаре кем-то рассыпанную крупу…

В общем, все казалось обыденным, незыблемым и не предвещало ничего дурного.

После завтрака, по просьбе Евдокии Ивановны, я, прихватив объемистые хозяйственные сумки, направился в магазин, чтобы прикупить овощей и подсолнечного масла.

Магазин находился в трех кварталах от нашего дома и отличался длиннющими очередями из-за относительной дешевизны завозимых продуктов.

Проторчав почти два часа среди вечно недовольных бабок и редких мужиков, страдающих не меньше моего от женского галдежа и мучительно медленно текущего времени, я купил все необходимое и поторопился обратно.

Мне хотелось сегодня наконец закончить "строительство" игрушечного парусника, обещанного Андрейке еще два месяца назад.

Конечно, специалистом в области моделирования игрушек я был никудышным, но энтузиазма хватало, так что мое многострадальное детище в конце концов обзавелось парусами и нуждалось только в покраске, чем я и собирался заняться.

Темно-синий "БМВ" я заметил случайно, когда обходил большую лужу.

Ночью прошла гроза, и наша окраина, как обычно, мгновенно стала напоминать картины художниковпередвижников девятнадцатого века: такие же обветшалые домишки, вросшие едва не по окна в землю, покосившиеся, будто с перепою, столбы и вечные колдобины, заполненные грязной дождевой водой.

Машина приткнулась в тупичке, в тени деревьев, неподалеку от нашего дома.

Возможно, я бы и не обратил на нее особого внимания – эка невидаль, "крутая" иностранная тачка рядом с дачными строениями "новых русских", – но возле машины, заметно нервничая, прохаживался крепко скроенный тип в спортивном костюме и кроссовках, своего рода униформе боевиков мафии.

Я мельком посмотрел на номер "БМВ" – и похолодел. До боли знакомая серия напомнила мне совсем недавнее прошлое, от которого я скрывался в этой глубинке.

Машинально поставив сумки с продуктами на землю, я прислонился к забору, пытаясь унять внезапное сердцебиение.

Неужто прибыли по мою душу? Но как, откуда они узнали, что я здесь?! Ведь я никому не звонил, не писал. Даже Сидору было неизвестно, где я обретаюсь.

Нет, не может быть! Просто пассажиры "БМВ" приехали в гости к кому-нибудь из местных воротил, живущих где-то рядом.

Но тогда почему машину загнали в этот грязный тупичок?

Я пытался себя успокоить, но нехорошее чувство постепенно овладевало сознанием, жестким обручем сжимая виски и отравляя ядом подозрения внезапно забурлившую кровь.

Если это за мной, то… Ольгушка, сын!

Страшная мысль пронзила мозг, и я едва не закричал от ужасного предчувствия. Домой, немедленно домой!

Забыв про сумки, я стрелой промчался по улице, но метрах в десяти от ворот нашего дома ко мне вернулось обычное мое благоразумие.

Осмотревшись по сторонам и спокойно выдержав подозрительный взгляд проходившей мимо женщины, я мигом перемахнул невысокий забор и очутился в соседском саду.

Прячась за кустами крыжовника, я едва не ползком добрался до своего домика и прислушался.

Внутри было тихо. Где Ольгушка и Андрейка? Во дворе их не видно, без меня они никуда не ходили… значит, в горнице Евдокии Ивановны?

С чего бы? Солнечная погода, тепло, в такие дни обычно их калачом не заманишь в комнату…

Они все-таки пришли. Я не ошибся… Все, что мне иногда виделось в кошмарных снах, явилось в этот ясный и благостный день.

Сердце взорвалось, рассыпалось на тысячи мелких кусочков, и внезапное безумие поразило меня как удар молнией. Я летел в преисподнюю, пылая, словно факел, и не было уже ничего человеческого ни в моих мыслях, ни в намерениях, ни во внешнем облике…

Первого, который стоял, спрятавшись за копнушкой прелой соломы, я убил молниеносно и безжалостно, свернув ему шею. Он, наверное, даже не успел осознать, что с ним стряслось.

Обыскав его, я нашел немецкий нож с выкидным лезвием и старенький "макаров"; пистолет был на боевом взводе.

Еще двух я заметил в самом неудобном для бесшумной ликвидации месте – они притаились под забором, по обе стороны калитки, пытаясь укрыться среди пока еще полуголых кустов сирени.

И у них были автоматы.

Что делать?

Вне себя от отчаяния, я уже хотел ринуться напролом – они находились примерно в десяти метрах от меня – в надежде на внезапность, но мысль о находящихся внутри дома Ольгушке и Андрейке, которые, возможно, еще были живы (Господи, пожалей меня!!!), заставила лечь на землю и призадуматься.

Сколько их?

Если приехали только на одном "БМВ", то не более пяти… хотя в этот рыдван может влезть и семь человек.

Как бы там ни было, но я очень сомневался, что они не оставили никого в доме – по всем повадкам, как на мой богатый опыт, это были профи.

А значит, если я пойду ва-банк, шума не миновать. Так что же мне делать, будь оно все проклято!?

Затаившись за поленницей, я усиленно ворочал мозгами. Проникнуть в дом можно было только через одну-единственную дверь, а ее-то без присмотра вряд ли оставили. К тому же половицы на веранде так скрипели, что могли разбудить даже спящую царевну.

Окна? Евдокия Ивановна их никогда не открывала; они были небольшими, в форточку влезть мог разве что котенок.

Значит, оставался единственный путь – уничтожить засаду у калитки, а дальше… Дальше куда хромая выведет.

Стараясь слиться с землей, как меня учили в джунглях Южной Америки, я пополз в сторону палисадника, где угрюмо и неподвижно застыли две зловещие фигуры.

Надо отдать им должное: дело свое они знали отменно, и, не будь у меня определенных навыков, заметить их маскировочные ухищрения оказалось бы весьма непросто.

Скорее всего, это были армейские спецназовцы, на покупку которых наши мафиози не жалели денег.

Безжалостно выброшенные на гражданку, без крыши над головой и без средств к существованию, имеющие только одну специальность – профессионального убийцы, они неприкаянно маялись в безумном и непонятном для них мире "демократического капитализма" с его неписаными волчьими законами, где привычное по армейской службе плечо товарища чаще всего являлось трухлявым бревном, перекинутым через пропасть.

Я понимал этих ребят, я им сочувствовал, но сегодня они оказались не в том месте, не в тот час и не на той стороне.

Я полз, и мои телодвижения со стороны, наверное, напоминали замедленную киносъемку охотящегося варана.

Пока они меня не замечали.

В первую очередь по той причине, что все их внимание было поглощено снующими по тротуару горожанами, за которыми ликвидаторы наблюдали через щели в заборе.

А во-вторых, из-за высокой прошлогодней травы, моей недавней головной боли.

Евдокия Ивановна, едва сошли снега, все уши мне прожужжала, чтобы я в конце концов повыдергал эти заросли сухостоя.

Но у меня находилось множество причин, лишь бы не заниматься такой неблагодарной и скучной работой.

И теперь я мысленно благодарил свою лень, в большей степени происходящую от нелюбви истинного горожанина к крестьянскому труду, нежели от того, что я был байбаком.

Я уже находился примерно в двух-трех шагах от ликвидаторов, когда тот, что был поближе, вдруг заподозрил неладное.

Видимо, его не раз и не два тренировали как охотничьего пса, по верхнему чутью, когда запертый в обширной неосвещенной комнате человек должен был реагировать на совершенно бесшумные движения предполагаемого противника, чтобы тут же нанести разящий удар.

После многочасовых бдений в полной темноте мне иногда казалось, что голова становилась похожа на огромный фасеточный глаз диковинной стрекозы, который мог замечать не только живые существа или предметы, но и исходящее от них тепловое излучение.

Он медленно повернул голову в мою сторону и привстал – из-за малой высоты забора оба сидели на корточках.

И тут мне просто повезло – его острые, хищные глаза прежде всего вперились в поленницу. И когда он опустил взгляд долу, я уже резко выбросил правую руку вперед и метнул нож.

Похоже, он испугался (что и немудрено), но мгновенно хлынувшая на заросшее щетиной лицо бледная желтизна успела окрасить его лишь редкими пятнами до того, как клинок вонзился точно под кадык и жизнь стала покидать ликвидатора с шипением проколотой шины.

Я метал нож из очень неудобной позиции, больше надеясь на авось, нежели на точный расчет, признак высокого мастерства. Мне необходимо было просто выиграть считанные доли секунды, чтобы вскочить на ноги.

Но – честь и хвала немецкому качеству! – позаимствованный у первого из ликвидаторов нож был прекрасно сбалансирован и, казалось, сам выпорхнул из ладони.

Второй ликвидатор не успел упасть на землю, как я уже выпрямился во весь рост.

Третий вытаращился на меня с таким видом, будто я по меньшей мере был исчадием ада во плоти.

Однако, несмотря на шок, действовал он со скоростью и автоматизмом запрограммированного робота – молниеносно повернул в мою сторону ствол автомата и нажал на спусковой крючок.

Это его и погубило.

Совершенно машинально он целил туда, куда и нужно, – в мою грудь. Но в запарке не учел (а может, и не знал), что меня тоже кое-чему учили.

Едва его палец лег на спусковую скобу, как я тут же сыграл в ваньку-встаньку – на прямых ногах завалился вперед и навскидку вогнал пулю из "макарова" точно ему в сердце.

И в этот момент из глубины дома донесся истошный крик и грохнул выстрел.

ОЛЬГУШКА!!! О ГОСПОДИ, НЕУЖЕЛИ?!

Не знаю, как я бежал к дому. По-моему, словно животное – на четвереньках. Некогда было подниматься на ноги.

Одним ударом я разнес входную дверь в щепки и кубарем влетел в горницу. И последнее, что я еще запомнил, пока был в состоянии что-либо соображать, – это нестерпимое ярко-красное пятно на белоснежной кофточке жены, которая лежала возле стола, и чужую грязную тень человека с нацеленным в мою сторону пистолетом…

Очнулся я от собственных рыданий. Кто-то тормошил меня за плечо и кричал на ухо:

– Опомнись, окаянный! Да жива она, жива! Ее в больницу нужно…

Только теперь я понял, что лежу рядом с Ольгушкой и реву белугой.

Возле меня на коленях стояла Евдокия Ивановна и пыталась подложить ей под голову подушку-думку. – Ж-жива… Мой язык одеревенел и едва ворочался в сухом, будто пустыня, рту. – П-перевязать…

– Спасибо, что напомнил. Лучше помоги.

– Где… Анд-дрейка? – Там… Евдокия Ивановна махнула рукой в сторону входной двери. – В баньке она. Не нужно ему это видеть…

Ольгушка застонала и открыла глаза.

Увидев меня, она слабо улыбнулась и попыталась что-то сказать. – Помолчи, ради Бога! Тебе нельзя говорить…

Евдокия Ивановна не очень умело, но щедро наматывала бинт на тело жены.

– Потерпи, потерпи, моя девочка…

Рана была не из легких. В таких случаях уповают только на большую удачу…

Сцепив зубы до скрежета, я поторопился отвернуться и встал.

– И тебя зацепило? – спросила Евдокия Ивановна, тронув меня за рукав.

Я посмотрел на свою окровавленную одежду и отрицательно покачал головой.

Немного пощипывало в левом предплечье, наверное оцарапанном пулей, но все это было не в счет.

– Где?.. – обратился я сквозь зубы к Евдокии Ивановне. – Там…

Она поняла она, о чем идет речь, и показала на приоткрытую дверь спальни; в ее поблекших от старости глазах вдруг промелькнул испуг.

Последнего из ликвидаторов я буквально разорвал на части.

Зрелище, представшее передо мной, было не для слабонервных, но я лишь плюнул на его останки, сожалея, что он уже недосягаем для моей мести.

– Вызови "скорую"… – робко прошелестела за спиной Евдокия Ивановна.

И только после этих слов я очнулся окончательно.

Какую "скорую"?! Как говорится, дай Бог, чтобы она прибыла через час, а тут каждая минута дорога. – Ждите… – принял я решение.

И, запихнув сзади за пояс пистолет, выбежал на улицу.

Наверное, мой вид внушал встречающимся на пути людям ужас, потому что они шарахались от меня, как от прокаженного.

Но мне на это было наплевать.

Одна мысль билась в пустой и звонкой, словно бубен, голове – машина. Мне нужна машина. Срочно, немедленно!

"БМВ" стоял на прежнем месте. Но уже с работающим мотором.

Однако водитель, тот самый тип в спортивном костюме, торчал в развилке старой липы, пытаясь рассмотреть, что творится на нашем подворье.

Это ему плохо удавалось, и он, вполголоса матерясь, старался забраться повыше, что при его комплекции было делом нелегким. – Слазь,– сказал я хриплым от бешенства голосом. И продемонстрировал ему пистолет. От неожиданности он на какое-то время оцепенел. – Быстрее, ну! Он беззвучно зевнул, пытаясь что-то сказать, но так и не проронил ни слова. – И не дергайся, сука, иначе, пока долетишь до земли, все свое дерьмо расплескаешь.

Заслышав щелчок предохранителя, водитель мешком сполз на землю. – К машине! – скомандовал я.

Я обыскал его и отобрал американский револьвер полицейской модели – курносую железку с укороченным дулом. – Открой багажник, – приказал я водителю. Он повиновался. – Повернись кругом. А теперь покемарь… до поры до времени. Ты мне пока не нужен.

С этими словами я, особо не церемонясь, треснул его по башке рукояткой револьвера, запихнул в багажник и закрыл на замок.

Теперь ему был обеспечен спокойный сон по меньшей мере часа на три…

Пока мы – Евдокия Ивановна, Андрейка и я – везли Ольгушку в больницу, она была без сознания.

И только когда ее уложили на каталку, чтобы увезти в операционную, жена очнулась и, поманив меня взглядом, прошептала на ухо: – Это я виновата. Я… Ты предупреждал. Я не послушалась… – Пожалуйста, не говори ничего. Тебе нельзя.

Но она продолжала шептать – словно боялась, что больше никогда меня не увидит: – Я звонила двоюродной сестре… Они знают ее адрес. – Выбрось это из головы. Все будет нормально. Поверь мне. – Мне так хотелось… с кем-то поделиться… своей радостью. Прости…

– Не думай об этом, любимая. Главное – ты должна жить. Держись. Без тебя я просто пропаду. Нет, не так! Без тебя мы пропадем: я и Андрейка. Держись!

Меня едва не силком оттащили от каталки, и дверь операционной закрылась. Совершенно отупевший от горя, я прижал к себе Андрейку и уселся на стул рядом с поникшей Евдокией Ивановной.

За все это время сынишка не сказал ни слова, и только его большие светлые глазенки полнились невыплаканными слезами. Он вряд ли понимал, что случилось, но его детское сердечко чуяло беду…

Я не знаю, сколько прошло времени с тех пор, как началась операция. Мы сидели молча, отрешенные и несчастные.

Лишь один раз Евдокия Ивановна решилась нарушить мрачную, давящую тишину предоперационного покоя.

Она сказала, глядя куда-то в сторону: – Когда началась стрельба, Оля не выдержала и побежала к двери…

Евдокия Ивановна закрыла лицо морщинистыми натруженными руками.

– Господи, она так страшно кричала… Тот мужчина пытался ее остановить, но Оля вырвалась, и тогда… он выстрелил.

В этот момент я опять пожалел, что последний ликвидатор так быстро умер…

Хирург, уже немолодой лысоватый мужчина с солидным брюшком, был немногословен:

– Трудно что-либо сказать с полной уверенностью… Будем надеяться…

Он вышел из операционной первым, и сразу же начал торопливо раскуривать сигарету. – Она будет жить?

Мой голос был слабым и дрожащим. – Фифти-фифти…

Хирург угрюмо поднял на меня усталые глаза. – Даст Бог… – сказал он не очень уверенно.

Я понял. Пятьдесят на пятьдесят. Все зависит от того, сколько лет жизни ей отмерено судьбой.

Но, к сожалению, я не могу здесь оставаться и ждать какого бы то ни было конца. Встреча с соответствующими органами, которые конечно же начнут расследование, не могла принести мне ничего хорошего.

Тем более, что я жил под чужой фамилией и с поддельными документами.

Крепко поцеловав сынишку, я поставил его на пол и обратился к Евдокии Ивановне: – Я уезжаю. Я должен уехать. Мне нужно разобраться… кое с кем. – Может, не надо? Господь им судья…

– Нет, надо! Иначе нас никогда не оставят в покое. И никакой Господь нам тогда не поможет. Это не люди, это…

Я умолк, будто споткнулся. Что я несу!? Тоже мне моралист выискался… Все зло исходит от меня. И ни от кого больше. Лично я виноват, что Ольгушка сейчас находится между жизнью и смертью. Я! Будь оно все проклято… – Присмотрите за Ольгушкой и Андрейкой…

Я не говорил, а хрипел.

– Когда она выздоровеет – а она обязательно выздоровеет! – я заберу вас отсюда. Ждите. Деньги под сундуком, там оторвана половица. На первое время вам хватит. Берегите сына…

С этими словами я поспешил к выходу, чтобы не смотреть в глаза Евдокии Ивановны. В них плескалась неземная печаль вперемешку со страхом и укоризной.

"БМВ" я остановил только тогда, когда между мною и городом лег добрый час пути. Я свернул с шоссе на лесную дорогу и доехал по ней до небольшого озера, поросшего камышами.

Загнав машину в кусты, я открыл багажник и выволок оттуда уже оклемавшегося шофера. Он глядел на меня с ужасом.

– Кто вас послал? – глухо спросил я, с ненавистью глядя на его упитанную рожу. – Н-не знаю… Я ч-человек маленький… Его нижняя челюсть ходила ходуном.

– Вспомни и не лги мне, падаль. Иначе я тебя сейчас на мелкие кусочки порежу. Ну!

– Ч-чесное слово… н-не знаю… не знаю! – Я предупреждал… С этими словами я коротким, но страшным по силе рывком сломал ему руку. – А-а-оу-в!!! Он захлебнулся криком и начал кататься по земле, дергаясь, словно эпилептик.

– Вспоминай, сволочь, все, что знаешь и помнишь. Говори как на духу.

– Хорошо, хорошо, все скажу… только не нужно… не нужно так!..

Я смотрел на него, слушал, что он говорил, и думал.

А думал о том, как этот недоразвитый хмырь, возможно, всего день-два назад бил кого-нибудь смертным боем, чтобы выколотить деньжат для своего босса – такого же убогого, низколобого и жестокого.

И тогда ему жизнь казалась раем.

Жаль, что такие, как он, не верят в неотвратимость возмездия. Впрочем, не его жаль, нет. Он – мусор, грязь подножная.

Жалко тех, безвинных, кого истязали подобные ему моральные уроды…

Знал он немного. Я ему поверил – он очень боялся боли. Все, что я выяснил, – так это местонахождение "малины", где обретались боевики их группы.

Пока мне этого было достаточно. Я ухватился за кончик нити и теперь буду терпеливо разматывать клубок.

До самого конца.

Я никогда им не прощу того, что они сделали с Ольгушкой. Никогда!

Что меня удивило и насторожило из рассказа подонка, так это спущенный сверху приказ боевикам взять меня живым, притом вместе с женой и сыном, или, на худой конец, подстреленным, но легко.

Похоже, кто-то очень жаждал встречи со мной. Кто?

Я не стал раздумывать в лесу над этим вопросом – путь мне предстоял неблизкий, и времени проанализировать услышанное вполне хватало.

Водителя боевиков я убил. Убил одним ударом в висок, обыденно, хладнокровно, без сожалений и терзаний: я его приговорил еще в больнице, глядя на бледное лицо жены.

Наверное, я не должен был так поступать, хотя бы по причине запоздалого милосердия – перед моим мысленным взором неотступно маячило тело последнего из ликвидаторов, которого я прикончил в спальне.

Похоже, в тот момент я просто обезумел – ни один человек в здравом уме не был способен на такое изуверство.

Уже когда я выехал за город, мне неожиданно стало дурно. Остановившись на обочине, я минут пять опорожнял желудок в траву на откосе.

Только в лесу я испытал некоторое облегчение. Про себя я дивился – что со мной стряслось, с каких это пор я стал таким впечатлительным?

Ведь я видел столько трупов, что, казалось, давно должен привыкнуть к подобным зрелищам.

Ан нет. Почему?

Бросив тело в озеро, я сел за руль и медленно выехал обратно на шоссе. Дорога была старой, заброшенной, и я предполагал, что труп найдут не скоро.

А если и найдут, то личность вряд ли установят – прежде чем отправить водителя боевиков на дно, я тщательно проверил содержимое его карманов.

Стемнело. Мощные фары "БМВ" кромсали темноту в лохмотья, заставляя встречные машины шарахаться к обочине. За опущенным стеклом одичавшими псами выли воздушные потоки – я держал скорость около ста пятидесяти километров в час. Врывающийся в кабину ветер студил раскрытую грудь, но в голове бурлило, как в перегретом котле.

Я снова спускался в преисподнюю, откуда всю свою сознательную жизнь пытался сбежать.

Опер

Я так и знал, что этот день добром не кончится.

Во-первых, с самого утра, когда я совершал свой обычный кросс на пять километров, мне перешел дорогу здоровенный черный кот. Он посмотрел на меня нехорошим взглядом и даже, как мне показалось, злобно ухмыльнулся.

Во-вторых, когда я уже принимал душ, маму прихватил очередной сердечный приступ, который, к счастью, закончился благополучно – естественно, после того, как она выпила все имеющиеся в квартире микстуры и наглоталась таблеток.

Ехать в больницу она отказалась наотрез, и это обстоятельство еще большеь добавило мне волнений. Почему старики такие упрямые!?

А в-третьих… даже стыдно признаваться – у меня в автобусе элементарно стибрили кошелек с последними деньгами. И я даже знал, кто именно. Что и вовсе выбило меня из колеи.

Кошелек стибрила юная миловидная девушка, которая из-за давки в автобусе буквально повисла на мне. Не скрою – такая близость с юным, и как мне показалось, невинным, созданием мне очень даже понравилась.

И пока я млел от вполне понятных любому мужчине чувств, она преспокорйна залезла во внутренний карман пиджака и изъяла мои кровные. Слава Богу, что эта девица сжалилась надо мной и не вытащила документы. Тогда точно хоть в петлю лезь…

Злой как черт я ввалился в наш с Баранкиным кабинет, где меня, само собой, ждал ворох всяких бумаженций, требующих кропотливой канцелярской работы, которую я ненавидел всеми фибрами души.

Но и здесь мне не повезло – Баранкина почему-то не оказалось на месте, так что даже отвести душу было не с кем.

Проторчав за письменным столом половину рабочего дня, я готов был повеситься. Однако и это еще не являлось последней каплей в переполненном горестями бокале бытия.

Она явилась мне в виде сияющей физиономии как всегда франтовато одетого Баранкина.

Сегодня на нем красовалась шикарная кожаная куртка с прибабахами в виде "молний", заклепок и надписей на английском языке типа "Остановись, чувиха, я твой", новые джинсы небесно-голубого цвета – ясное дело, фирменные – и замшевые ботинки с протекторами, как у грузовика. – Сидишь? – спросил Славка с видом явного превосходства.

Затем он осклабился и козырем прошелся по кабинету. Это чтобы я должным образом оценил его наряд.

– Сачкуешь? – ехидно поинтересовался я, делая вид, что ничего не заметил.

– С чего ты взял? – обиделся Баранкин. – Я уже полгорода успел обмотать.

– В поисках оригинальной помады для жены? – Да ну тебя… Он набурмосился и сел на свое место. – Не бери в голову. Я великодушно протянул ему пальмовую ветвь мира: – Сегодня я, Слава, не с той ноги встал.

– А я тут при чем? – все еще обижался Баранкин.

– Скажи спасибо фортуне, что тебя здесь утром не было.

– Уже говорю…

Разговоры о жене для Баранкина были самым больным местом.

Девка она была вроде неглупая и симпатичная, но иногда ей в голову шибала такая дурь, что все семейство во главе с важным папиком торопилось побыстрее найти пятый угол, чтобы спрятаться от ее вулканического темперамента.

Она запросто могла под влиянием мимолетной прихоти купить билет на самолет, чтобы потом позвонить Баранкину из ресторана, который находится в городе Сочи. Или завеяться на всю ночь на очередной девишник, не поставив в известность супруга.

Когда мы вместе попадали в одну компанию, я готов был ей голову отгрызть – как хорек глупой курице. Она иногда такое вытворяла, что можно было рехнуться. Или сгореть на месте со стыда.

Последним приколом супруженции Баранкина был мотоцикл, который купил ей безотказный папочка. Она примкнула к байкерам и часто по ночам, вместо того, чтобы греть в постели доброе Славкино сердце, носилась по дорогам в компании таких же придурков, как и сама.

В общем, суженая Баранкина была еще тем фруктом… – Так что ты там в клювике принес? – спросил я Славку.

Его раздирали противоречивые чувства: с одной стороны – обида, а с другой – какая-то важная новость, которая прямо-таки обжигала кончик его языка.

Что это было именно так, я совершенно не сомневался. За время совместной работы я успел изучить честную и несколько простоватую натуру Баранкина как свои пять пальцев.

– Откуда знаешь? – оживился он.

– От верблюда. Ты, наверное, забыл, с кем имеешь дело.

– Да уж – вылитый Шерлок Холмс… – с иронией буркнул Славка.

– Намекаешь? – Ага. Да все дубиной, да все по башке. – Шутник… – Какие тут могут быть шутки?

– Напрасно бочку на меня катишь, отрок. Между прочим, у нас с тобой процент раскрываемости едва ли не лучший по управлению.

– В теории. А на практике – ку-ку…

Я невесело улыбнулся.

– Кто виноват, что в нашей демократической стране такие либеральные по отношению к преступникам судьи?

– И законы с длинным дышлом, которым можно вертеть, как душе угодно, – с нескрываемой злостью в голосе подхватил мою мысль Баранкин. – Особенно если у тебя бабок валом. – Ладно, не заводись. Обо всем этом нами говорено-переговорено. – Лучше говорить, чем молчать в тряпочку.

– Наше дело простое: впряглись – и тянем. Куда денешься. А то ведь недолго допрыгаться и до ментовской "диалектики": всех на хрен; правых и виноватых – за "колючку", а самим – за собачий поводок и по периметру. Тогда полный ажур уж точно будет обеспечен.

– Как по мне, так многим не мешало бы похлебать в зоне пустых щей, – резко сказал Баранкин.

– Вот-вот, и я об этом. Но боюсь, что и мы туда попадем. Только со вторым эшелоном. Те, на кого ты намекаешь, откупятся, а нас с тобой, сирых и глупых, пошлют тоннель между Чукоткой и Аляской по дну пролива рыть.

– Блин! – выругался Славка. – Умеешь ты испортить настроение…

– С годами человек становится брюзгой. Уж извини, закон природы.

– Тоже мне, старик нашелся… – фыркнул Баранкин.

– Я не стар, а мудр, – ответил я примирительно и ухмыльнулся. – Ладно, дружище, колись, что там у тебя за новости.

– Нас переводят в новый отдел, – выпалил Баранкин, снова засияв как ясное солнышко.

– Извини – не понял… Куда?

– В новый отдел. Называется УБОП.

– А если перевести на человеческий язык?

– Управление по борьбе с организованной преступностью. – Даже так…

Если честно, я был сражен наповал.

– Я тебя не понял, – немного подумав, сказал я с недоумением. – Как это: нас переводят в отдел, который называется управлением. По-моему, ты что-то напутал.

– Ничего я не напутал. Пока городские власти подыщут для управления здание, мы будем приписаны к горотделу. – А как насчет подчинения? – До поры до времени схема остается прежней. – Тогда один хрен, что в тын, что в ворота, – буркнул я себе под нос. – Не понял… – А что тут понимать? Нутром чую, что мы все равно останемся в подчинении Саенко.

Подполковник Саенко был нашим шефом. Он временно исполнял обязанности начальника ОУР – отдела уголовного розыска в городском управлении внутренних дел.

Саенко пришел к нам из ОБХСС и в специфике нашей работы разбирался как свинья в апельсинах. В угрозыске его не любили, он это чувствовал, а потому, как поговаривали сведущие люди, искал себе местечко поудобней и потеплей. А своих людей во всех структурах управления у него хватало. – Ты еще не знаешь, кто будет начальником УБОП, – сказал Баранкин.

– Не знаю. Но думаю, что Саенко. Он спит и видит себя большим боссом. А начальник УБОП – это будет сильная фигура. К нему все городские шишки пойдут на поклон. Ладно, поживем – увидим. А пока нам нужно тянуть прежний воз с тем же погонялой. – Если даже ты и прав, то надеюсь, что это будет недолго. – Надежды юношей питают…

Я скептически посмотрел на взволнованного Баранкина. – Слушай, перестань бурчать! – разозлился Славка. – Как старый дед. – Уже перестал. Доволен? – Почти.

Я немного помолчал в раздумьях, а потом сказал:

– Оказывается, и в нашей стране, несмотря на недавние широковещательные заявления высокопоставленных мудаков, имеет место такое нехорошее явление., как организованная преступность. Но ты-то чему радуешься?

Баранкин смутился.

– У нас теперь будут обширные полномочия и возможности, зарплата выше… и вообще…

– Вот именно – и вообще. Да-а, денек сегодня – не соскучишься.

Славка посмотрел на меня с недоумением.

– Ты чем-то недоволен? – спросил он.

– До чего ты догадливый человек. Жаль только, что в твоей башке вместо мозгов солома.

– Какая муха тебя сегодня укусила!?

Я чувствовал, что меня понесло, но не мог остановиться: – Полномочия, возможности… Ды ты представляешь, куда нас задвинули?! – Представляю. – Ни хрена ты не знаешь! Пацан… – Ну вот, ты опять завелся…

– Не опять, а снова. Если до сих пор мы ловили обыкновенных убийц, насильников, маньяков и прочая, у которых за душой обычно ни гроша (за редким исключением), то теперь нас спустили с цепи на денежных мешков и их приспешников. – Так ведь это здорово! Давно пора за них взяться.

– Чудак человек… Слава, у них клыки подлиннее, нежели твои пальцы. Мало того, что они могут купить всех нужных людей с потрохами, так еще и имеют возможность чересчур прытких ищеек совершенно спокойно и бесследно спустить в унитаз, притом чужими руками. Усек, дурашка?

– Усек… – Баранкин помрачнел.

– Вот и смекай, куда нас засунули.

– Так что нам теперь делать? – с жалким подобием улыбки, напоминающей бледную тень от недавнего сияния, спросил Баранкин.

Он воззрился на меня с таким видом, будто я был по меньшей мере древним вещуном-прорицателем, восставшим из степного кургана.

– А я откуда знаю?

– Но ты ведь мой шеф.

– Был. До сегодняшнего дня. А как будет завтра… – Я развел руками.

– Может, откажемся… – сказал Баранкин с несчастным видом.

– Поздно, Анюта, поздно, ревком закрыт, пожалуйте на фронт, барышня. Нас с тобой, сам понимаешь, никто и спрашивать не будет. Поэтому мой тебе совет – не спеши заводить наследника.

– Почему?

– Все очень просто, дружище: купить нас невозможно, свое дело мы знаем туго, работать будем без дураков, а значит, вскоре кому-нибудь встанем поперек горла. Финал нарисовать? – Уволь… Не нужно.

Лицо Славки стало мрачным и задумчивым.

– Хватит меня пугать, – наконец сказал он решительно. – Я тоже хорош… начал труса праздновать раньше времени. – Это не трусость, а инстинкт самосохранения.

– Брось… Твои слова не более чем казуистика. Не знаю, как ты, а я подчинюсь приказу, – сказал решительно Баранкин. – Ну а я – тем более. – Так в чем вопрос?

– Вопрос в моей слабохарактерности. Начальства я боюсь как черт ладана, а потому спорить с ним не намерен. Подставлю безропотно шею под новый хомут и буду тащить воз, пока копыта не отброшу. Что поделаешь, таков удел мента. Служба… Ты сейчас куда?

– Туда же, куда и ты. Сдавать дела.

– Мать честная! – схватился я за голову. – Ведь мне для этого и месяца не хватит. Там у меня такое творится, что сам нечистый ногу сломит.

– Вот и воспользуйся моментом быстренько сбагрить все как есть. К работе в новом отделе приступаем завтра. Все оргвопросы – на контроле у генерала. Так что задержать нас не смогут ни под каким соусом.

– Единственная радость за сегодняшний день…

К вечеру я был свободен, как искатель приключений в дебрях Амазонки: делай что хочешь, иди куда глаза глядят и не думай ни о чем другом, только о еде.

А поскольку зов желудка стал таким настырным, что напрочь заглушил все другие человеческие инстинкты, я не задумываясь направил свои стопы в сторону предместья, где в небольшой скромной дачке жил мой бывший шеф Палыч.

После ухода из органов, он некоторое время маялся без дела, а затем, использовав старые связи, устроился на работу в исполком.

Палыч жил бобылем и готовил обеды сам, но так, что пальчики оближешь.

– …А что работа? Сижу сиднем с утра до вечера.

Иван Павлович достал из шкафчика бутылку настойки и вопросительно посмотрел на меня; я сделал невинное лицо и выразительно придвинул рюмку поближе.

Палыч с укоризной вздохнул, но все-таки наполнил ее как положено – по "марусин поясок". Себе он налил апельсинового сока.

Выпили мы не чокаясь.

Я едва не поперхнулся, когда настойка обожгла горло и покатилась раскаленным колючим шаром в желудок. – Уф-ф… Я поторопился запихнуть в рот маринованный огурчик. – Вот это да-а… Иван Палыч, рецептик не подкинете?

– Это можно… – с хитринкой ухмыльнулся он. – Но есть одна загвоздка.

Я с удивлением посмотрел на его засушенную физиономию.

– Какая загвоздка?

– Для того чтобы приготовить настойку… э-э… требуется много свободного времени. У тебя оно есть? – Скоро будет… Я помрачнел.

– Ты что, увольняешься?

– Хуже. Перевожусь в УБОП.

Палыч остро сверкнул своими, отнюдь не стариковскими, глазами.

– А это что за зверь? – Чудовище… – ответил я упавшим голосом. И объяснил, как мог.

– Были слухи… – сказал Палыч. – Еще в мою бытность. Но тогда все на уровне слухов и осталось. А сейчас, видать, здорово прижало, коль решили создавать такую структуру. – Еще как прижало. Мне ли вам об этом говорить. Палыч согласно кивнул и задумался. – Да, тебе не позавидуешь… – сказал он некоторое время спустя.

– Вот именно. Самый лучший вариант в сложившейся ситуации – толочь воду в ступе. Так что времени у меня может быть сколько угодно.

– Сомневаюсь. На тебя это совсем не похоже. Но с другой стороны…

– Если я где-нибудь выпячусь, – подхватил я его мысль, – то тогда вообще могу освободиться от всех земных дел.

Палыч внимательно посмотрел на меня и сокрушенно покачал седой головой.

– Не нравится мне… э-э… твое настроение. Неужели все сейчас обстоит так плохо?

– Архигнусно. Лучшие кадры, настоящие профессионалы, уходят, а на смену им такое дерьмо плывет, что диву даешься.

– И при мне такое было. Правда, гораздо реже. – Было, но все-таки… Сейчас в этом деле творится вселенский бардак. – Это точно…

– Многие поступают на службу в милицию (нередко за взятки) только по причине полной несостоятельности и непригодности к другому роду занятий, где требуется отсутствие лени, ум, порядочность и другие качества, присущие истинным представителям рода человеческого. А для таких, как они, все это – пустой звук.

– В мои времена тоже были всякие. – Да, но большинство работало на совесть. Даже я это еще помню. – Не все.

– Согласен. Некоторые шмонали потихоньку пьяниц, кто-то обкладывал данью карманников и содержателей тайных притонов, могли за небольшую мзду закрыть глаза и на кое-что похуже… Но таких не только простые люди, но и мы называли "мусорами", и век их в органах был почти всегда короток. – Пожалуй, в этом ты прав.

От воспоминаний Палыч даже помолодел.

– Было, было… – сказал он мечтательно.

– А как сейчас власть предержащие? – решил сменить я тему разговора. – Что там у вас в исполкоме? – Замнем для ясности… На лице Палыча явственно проступило омерзение.

– К сожалению, деваться мне некуда, а то давно бы ушел, – продолжил он. – Но пенсии едва хватает на хлеб насущный. И не могу бездельничать.

– Значит, и у вас, как везде: полное разложение с уклоном в не поддающийся излечению маразм, – резюмировал я свой плач в жилетку и отважился опрокинуть в рот еще одну рюмку супернастойки. – Ваше здоровье…

Уходил я домой за полночь. Разогретый воспоминаниями, которым мы предавались весь вечер, Иван Палыч на прощанье чуть не прослезился.

Уже в конце проулка, у поворота, я обернулся.

Он стоял прислонившись к забору и в свете уличного фонаря казался бездомным нищим, подсчитывающим подаяние. В его согбенной фигуре мне почудилось такое отчаяние, что я едва не повернул обратно.

Хреново остаться на старости лет бобылем. Впрочем, нередко старики и в большой семье испытывают такое же одиночество, как Робинзон на необитаемом острове. Отработанный материал, подумал я с горечью. Сволочная, все-таки, штука, эта короткая, и в то же самое время мучительно длинная жизнь…

Палыч поднял голову, помахал мне рукой и скрылся за калиткой.

Тяжело вздохнув, я продолжил свой путь. Настроение вдруг опустилось ниже нулевой отметки.

Меня уже не волновало мое завтра, потому что я точно знал – в конце моих жизненных коллизий и скитаний высится такой же забор с фонарем и скрипучая калитка в никуда…

Киллер

Сидора я нашел в прескверном расположении духа.

Увидев меня, он вначале обрадовался и поторопился накрыть стол. Накрыть стол, конечно, сильно сказано. Сидор достал из холодильника бутылку кефира, какие-то консервы и добавил к этому "изобилию" кусок зачерствевшего батона.

Затем, завалившись на диван, он с мученическим выражением принялся разглядывать потолок. Его длинные дон-кихотовские ноги на диване не помещались, потому он положил их на журнальный столик.

Квартира, некогда блистающая чистотой и военным порядком, теперь была запущена и поражала обилием пыли во всех видимых и невидимых местах. На полу валялись апельсиновые корки, пивные пробки, окурки и еще черт знает что.

Из-под подушки, на которой покоилась взлохмаченная голова "сеньора Сидорио", как его прозвали "солдаты удачи" в Южной Америке, выглядывала рукоять пистолета. А на спинке стула я заметил едва прикрытую шмотьем наплечную кобуру. – Что у тебя стряслось? – спросил он спустя какое-то время.

И обратил на меня свой потухший взгляд. – Мне кажется, этот вопрос не менее уместен и с моей стороны, – заметил я.

И с осуждением нарисовал пальцем на покрытой толстым слоем пыли книжной полке замысловатый вензель. – Я в осаде, – заявил Сидор. – Это что-то новое… – Меня обложили, как сурка в норе. – Кто? – Наши общие знакомые. Те, которых ты мочил в баре гостиницы. – А-а… Серьезные парни. – Надо было нам валить их всех подряд. – Скажи спасибо, что мы тогда ноги унесли подобру-поздорову.

– Уж лучше бы они меня тогда грохнули, чем сейчас изображать зайца, замордованного легавыми псами. спасибо Сидор с отвращением сплюнул.

– Значит, твоя квартира "засвечена"? – Пока нет. – Точно знаешь? – Я встревожился. – Уверен на все сто. – И на чем основана твоя уверенность? – На прежнем опыте. Я что, салабон!? – Будем надеяться… – Говорю тебе, все тип-топ. Я зачистил свои следы до блеска. – А где они тебя вычислили?

– В центре города, куда я, дурак, сунулся, чтобы пообщаться с девочками. Мне, видите ли, местный контингент надоел. Осел хренов! У-у!

Он постучал себя кулаком по лбу.

– Ну, и чем закончилась эта встреча с нашими общими знакомыми?

– А как ты думаешь?

– Если передо мною ты, а не твой призрак…

Сидор несколько оживился. Его глаза весело блеснули.

– Считай, что ты угадал. – Он довольно осклабился. – Но махаться мне пришлось, как никогда прежде. Бля буду! – Значит, повеселился всласть? – Ну…

– Без последствий?

– Почти. Отделался довольно легко: несколько синяков и царапин, да в одном месте ножом проткнули шкуру. Всего-то.

– А как ты оторвался от них? Они цепкие, как бульдоги. – Без слез не вспомнишь… Сидор неожиданно заржал, как застоявшийся жеребец. – Я трамвай угнал, – сказал он, явно рисуясь. – Трамвай? Признаюсь – ты меня удивил…

Я и впрямь был изумлен и заинтересован. – Еще бы… – сказал Сидор. – Все было как в американском кино.

Он приосанился и сделал грудь колесом. Похоже, воспоминания для него были приятны.

– Давно я так не куражился… Меня они прихватили возле трамвайного парка, приехали на трех машинах. Лбы будь здоров. Правда, не нашего с тобой калибра по части нестандартных ситуаций. Этот факт я растолковал им довольно быстро. Что и не мудрено – они не взяли с собой "пушек"…

Сидор закурил, сделал несколько затяжек, и продолжил:

– Но затем появилась еще одна тачка, а в ней четверо со стволами. Наверное, ошивались неподалеку, наблюдали.

– А ты что, был пустой?

– Конечно, нет. Я тоже был вооружен, но разве с моим малышом "вальтером" попрешь против "калашникова"?

– Эт точно…

– К тому же вокруг сновали люди, а мне до смерти не хотелось, чтобы кто-либо из них получил пулю за здорово живешь.

– С каких это пор ты стал таким тонкошкурым? – Как съездил в родные края.

На лице Сидора появилось мечтательное выражение.

– Знаешь, Ерш, так хочется пожить по-человечески… Чтобы не дергаться по ночам от малейшего постороннего звука и не хвататься за "дуру", чтобы свободно ходить по улицам, зная наверняка, что за тобой не плетется "хвост"… А, о чем я тебе тут долдоню! Можно подумать, ты не такой. – Ты прав… пожить хочется…

Мне вспомнились самая счастливая в моей жизни зима, наш домик-баня, Ольгушка, Андрейка… Как недавно и в то же время как давно это было! – Так вот, не долго думая, я дал деру. А что было делать? – Разумное решение, – сказал я одобрительно. – Силы были неравными. – Ну… Хотя, в другое время и при другом раскладе…

– Брось. Не выпендривайся. Я бы поступил точно так же. Разумное отступление – это не бегство, когда у человека поджилки трясутся. – Ты и впрямь так думаешь? – оживился Сидор. – Честно? – А когда я тебе врал? Было когда-нибудь такое? – Нет. – То-то… Ну, и что дальше?

– Я забежал на территорию трамвайного парка, а там как раз один из вагонов готовился выйти на линию. Я по-быстрому ссадил девчонку-вагоновожатую и врубил все эти контроллеры-контакторы по самое некуда… Он вдруг зажмурился и потянулся, как кот на завалинке. – А деваха была – блеск. Закачаешься. – Какая деваха? – спросил я недоуменно.

– Ну эта… вагоновожатая. Губки бантиком, глаза голубые – как василька, щечки румяные, бедра – во! – Он показал. – Если бы не эти козлы… – Ты не отвлекайся, давай по существу. – Ерш, что может быть существенней клевой телки? Согласен? То-то… – Согласен, согласен…

Удивительно, но когда он назвал девушку телкой, меня передернуло. Назови он так мою Ольгушку, я просто не знаю, что с ним сделал бы.

– Они пытались достать меня на машинах, – продолжил свой рассказ Сидор, – но почти сразу за трамвайным парком начинается колея, проходящая через балку, где нет автодорог. В балке небольшой пруд, а ее дно болотистое. Знаешь, где это? – Представляю. – Поэтому по балке даже "джип" не пройдет. – По-моему, там была какая-то дорога…

– Была. Но ее завалили мусором. Чтобы не платить за утилизацию, некоторые хитрованы свозят туда что попало. – Ну, и что дальше?

– Немного прокатившись, я остановил трамвай в удобном для сеня месте, преспокойно вышел и смайнал в свою нору. Вот и вся история.

– Тогда почему ты считаешь, что тебя обложили? Твое приключение – дело случая.

– Как бы не так! – воскликнул Сидор. – Уж не думаешь ли ты, что у меня от долгого затворничества крыша поехала? – Не думаю, – ответил я осторожно.

– Вот-вот… Отсидевшись недельку, я навел справки, и когда картина прояснилась, то мне стало так худо, что впору головой в прорубь. Оказывается, мои бывшие хозяева стакнулись со своими конкурентами и сдали меня со всеми потрохами. И теперь я у них первый кандидат в покойники.

И добавил уже тише: – Вместе с тобой. Тебя они тоже ищут. Он виновато потупился.

– Извини, все из-за меня… – Забудь! – резче, чем следовало бы, ответил я. – Мне на это глубоко плевать. – Плевать, не плевать, но все-таки…

– Если понадобится, я этот город наизнанку выверну и всю мафиозную шваль зарою на два метра ниже уровня пола.

Сидор посмотрел на меня с удивлением. – Я таким никогда тебя не видел… – сказал он несколько смущенно. Сев на кровать, он потушил окурок, и опять потянулся за сигаретами. – Что случилось? – наконец спросил Сидор после небольшой паузы.

Мой рассказ не занял много времени. Я вообще не бываю многословным, а в данном случае горе и вовсе наложило тяжелые кандалы на мой язык.

Когда я закончил свое, несколько нескладное, повествование, Сидор крякнул и со злостью потушил окурок в переполненной пепельнице. От черной меланхолии не осталось и следа, его жилистая, крепко сбитая фигура подтянулась, а в глазах замелькали опасные искорки.

– Можешь на меня рассчитывать. Я готов последовать за тобой хоть в преисподнюю. Все равно мне здесь покоя не дадут и в конце концов прихлопнут, как зазевавшуюся муху. – Спасибо…

Я заколебался. Конечно, иметь в напарниках такого бойца, как Сидор, это предел моих мечтаний.

Но вправе ли я тянуть его с собой на дно?

А что впереди меня ждут тяжкие, кровавые испытания, я не сомневался ни на йоту. И чем они закончатся, можно было только гадать.

– Мне, однако, не кажется, что это хорошее решение, – сказал я.

– Почему? Ты не доверяешь мне?

В голосе Сидора прозвучала обида. – Вовсе нет. Но тебе лучше держаться от меня подальше. – Ну ты сказал…

Сидор хотел было дальше развивать свою мысль, но я перебил его:

– Съезди еще раз домой, забери мать и ту дивчину, на которую глаз положил, и поселись в ближнем зарубежье, где тебя не знает ни одна собака. Живи и будь счастлив. – Э-э, постой! Я что, похож на дешевку?

Сидор от избытка чувств вскочил на ноги.

– Не знаю, как у меня обстоит дело с любовью к родной земле – тут могут возникнуть некоторые сомнения, если оглянуться на мое прошлое, – но что касается друзей-товарищей, то я никогда не оставлял их в беде. Бля буду!

– В этом я не сомневаюсь. – Вот потому не позорь меня, возьми с собой. – Зачем тебе лезть из огня да в полымя?

– Если ты считаешь, что мне дадут спокойно дожить до старости, пусть даже в ближнем зарубежье, то глубоко заблуждаешься. – Все зависит от тебя. – Да ни фига от меня не зависит!

– Ты не прав…

– Прав! Такие, как я, чересчур приметны. А у нас, если ты не серая мышка, то обязательно подчистят до бордюрного уровня. На всякий случай, даже если особо и не выпячиваешься.

Я по-дружески положил ему руку на плечо. – Ладно, твоя правда. Решено – работаем вместе. – Спасибо, Ерш! – Глаза Сидора подозрительно заблестели. – Я не подведу. – Можно подумать, что я в этом сомневаюсь. – С чего начнем? – Пока суть да дело, покантуемся здесь, в твоей квартире. Не возражаешь? – Как скажешь. Теперь ты мой босс. Командуй. – Мне нужно найти кое-кого… чтобы прояснить обстановку. – Время терпит?

– Надеюсь, что да. Думаю, что псы, спущенные на наш след, не настолько квалифицированны, чтобы добраться до нас в ближайшие дни. – А мне что делать? – Ты пока посиди дома, чтобы лишний раз не мозолить глаза нашим общим знакомым. – Ерш, тебе необходимо прикрытие. – Зачем? Я сам справлюсь. – А если нужно будет отрубить "хвост"? – Предложение дельное, однако есть одно "но"… – Что ты имеешь ввиду?

– Меня вряд ли они хорошо запомнили, так что есть шанс, разведав обстановку и сделав дело, если понадобится, убраться отсюда без лишних эксцессов. А твоя физиономия им уже примелькалась.

– Верно, – ответил после некоторого раздумья Сидор. – Скорее всего, ты прав. Но уж больно не хочется оставлять тебя одного…

– Вообще-то я привык работать без прикрытия. А все потому, что у меня не было такого крутого и надежного напарника, как ты…

Сидор ответил мне благодарным взглядом.

– Но можешь не переживать, – продолжил я, – нам еще предстоит покувыркаться вместе. Притом по полной программе. Но чуть позже.

– Другой компот! – обрадовался Сидор. – Это меня устраивает. Если тебе нужны деньги или оружие, ты только скажи. – С оружием все в норме, а вот деньги… С ними у меня и впрямь напряженка.

Я поневоле вспомнил свои заграничные счета: близок локоть, а не укусишь…

Я следил за ним уже четвертый день.

В свое время с этим человеком меня познакомил Тимоха. Он был приятелем Щепотки, подвизавшегося у Тимохи-Крученого в качестве бухгалтера или главного финансиста – уж не знаю, как там его называли.

Поговаривали, что этот человек, вор "в законе", держал "общак" – воровскую кассу взаимопомощи. А значит, в среде блатных он был на первых ролях.

Звали его, если меня не подводит память, Груздь.

Уж не знаю, была ли это фамилия, или такая кличка. А в общем, все едино: гриб, он и есть гриб. Ему на сыром болоте самое место, в тени.

В былые времена, когда появились фамилии, человека всегда именовали по существу. Иванов – это сын Ивана, предок Кузнецова явно принадлежал к ремесленному сословию, Масловы и Сбитневы кормили соотечественников, Кожемякин выделывал кожи, Кожухов шил тулупы, Босые были нищими или бедными…

А прапрадед вора "в законе" скорее всего был бирюком, лесным затворником, втайне промышляющим разбоем. По крайней мере, именно так я представлял родословную Груздя.

К делам Тимохи он, как я понял, особо не касался. Но, похоже, на моего бывшего босса влияние имел немалое.

Наверное по той причине, что и тому, и другому пришлось много лет тереть тюремные нары. И возможно, бок о бок.

В своей жизни я не встречал более отвратительного типа, чем Груздь. Его квадратная, изуродованная оспой рожа могла повергнуть в трепет не только обычного человека, но и самого отъявленного бандита.

Есть такие люди, к которым сразу испытываешь антипатию. Груздь был одним из них. Он казался мне монстром в человеческом обличье. Груздь был коварен и непредсказуем.

А если к этому добавить, что он имел поистине бычью силу, был угрюм и невероятно злобен, становился ясным его непререкаемый авторитет среди рецидивистов и новых деловых, которые мало праздновали старых "законников".

Претензий к нему я не имел, но он был мне нужен для того, чтобы навести кое-какие справки. Хотя, если честно, я представлял всю сложность предстоящих переговоров.

Тем более что пока Груздь о них не имел ни малейшего представления. И, с большой долей вероятности, вряд ли мог воспылать желанием вообще о чем-либо говорить со мной.

Однако иного выхода у меня не было, потому как Груздь знал в воровском мире все и вся.

Я так и не смог выяснить, где он живет, – без машины это было просто невозможно. (От чересчур приметного и, наверное, хорошо известного в городе "БМВ" я избавился – сбросил в старый глубокий карьер, где он и сгорел дотла. Номера я снял и зарыл в землю).

Но я знал, где искать Груздя. Его офис (если можно так сказать) находился в довольно невзрачном с виду кафе под названием "Красная горка".

Несмотря на внешний вид и не очень выгодное с точки зрения коммерции расположение, забегаловка пользовалась популярностью, хотя цены в ней были умопомрачительные. Собственно, как и во всех заведений такого типа, открытых "новыми русскими".

Новые ресторации явно не предназначались для среднего класса. Которого, впрочем, практически не было. Наше общество напоминало обшорканную веками, полуразваленную египетскую пирамиду с позолоченной верхушкой.

Новые хозяева жизни жировали и раскатывали в "мерседесах", а все остальные влачили жалкое существование, предаваясь по вечерам у телевизоров бесплодным мечтаниям. У кого-то не было лишнего рубля, а кто-то мог за вечер просадить в казино пятьдесят тысяч "зеленью".

В общем, дождались мы демократии…

Груздь появлялся в "Красной горке" с точностью, по которой можно сверять часы, – ровно в десять.

Сначала к подъезду подъезжала белая "девятка" с зеркальными стеклами, и три лба росточком под метр девяносто исчезали за дверью кафе минут на пять, чтобы затем занять удобные позиции у входа для встречи босса.

Наверное, они проверяли помещения, чтобы исключить всякие неожиданности.

Затем к "Красной горке" подруливала серая "Волга" 31-й модели, тоже с затемненными стек-лами. Из нее, с неожиданным для его грузного тела проворством, выныривал сам Груздь в сопровождении личного телохранителя, темнолицего парня восточной национальности, не менее угрюмого, чем его шеф.

Судя по "Волге", распорядитель "общака" не любил "светиться" лишний раз. Уж кто-кто, а он мог бы ездить на любой, самой престижной, импортной машине.

И это обстоятельство еще больше осложняло мою задачу. Похоже, Груздь, ко всему прочему, был хитер как змей.

Едва Груздь скрывался за дверью кафе, как рядом с белой "девяткой" парковалась мощная "альфаромео" темно-вишневого цвета. Из нее никто не появился.

Без сомнений, там находилась группа сопровождения. Ее обязанности заключались в том, чтобы постоянно держать машину "под парами".

Короче говоря, задачка у меня была еще та…

Я вошел в кафе без десяти час.

Там уже было людно – по меркам "Красной горки". Внутри находилось человек двадцать, в основном шушера, для которой обед являлся завтраком: воры, проститутки, какие-то подозрительные личности.

Мелкотравчатые воры спускали украденное – то, что получили от барыг. Путаны с остатками грима отдыхали после ночной "работы", опустошенные и выжатые до предела.

На них противно было смотреть: пустые взгляды, неверные движения, чересчур громкий разговор, временами прерываемый визгливым смехом. Омерзительное зрелище…

Здесь также находились и люди с виду посолидней, в дорогих пиджаках и при галстуках, которые шли им, как корове седло.

Судя по наколкам, выглядывающим из-под манжет, тюремные нары им были гораздо привычней, нежели мягкие импортные диванчики, составляющие единственную ценность в интерьере "Красной горки".

В кафе преобладала обычная общепитовская мебель (правда, новая), доставшаяся в наследство новому хозяину после приватизации, а вернее – прихватизации.

– Ты что тут забыл, парень?

Этот вопрос мне задал один из охранников Груздя, когда я, обогнув стойку бара, направился к двери с надписью "Служебный вход".

– Мне нужно видеть твоего шефа.

– Тебе назначено?

В его голосе звучали нотки превосходства.

– Нет.

– Тогда вали отсюда. – Ну зачем так грубо… – Я тебе сказал – сваливай по холодку, пока трамваи ходят. – Я бы на твоем месте все-таки доложил ему обо мне.

Его наглая тупая рожа начала меня злить. – Ты что, по-хорошему не понимаешь? – спросил он угрожающе.

Он кивком подозвал второго, который стоял неподалеку с безразличным видом, но держа руку в кармане. – Давно мордой асфальт не чистил? Охранник подошел ко мне вплотную. – Похоже, ты не оставляешь мне выбора, – сказал я, сделав шаг назад.

Краем глаза я заметил, как второй, такой же короткостриженый лох с щербатой ухмылкой, молниеносно выхватил кастет. И почти без замаха – чтобы не проломить череп – ударил меня в висок.

Чертовы придурки! А ведь я хотел не доводить дело до увечий…

Они даже не успели закричать, когда я и одному и другому провел болевые захваты. Мне очень не хотелось лишнего шума, а тем более, увечий, потому я на некоторое время лишил их голоса, локтем "погладив" кадыки.

Сопровождаемый хрипами и шипением, я затащил охранников в плохо освещенный коридор, упирающийся в железную дверь с глазком. Это было неожиданное и серьезное препятствие, не предусмотренное в моих планах.

Пока я в некоторой растерянности думал, что делать дальше, дверь вдруг отворилась и на пороге появился телохранитель Груздя.

В руке он держал пистолет, но без лишнего напряга, дулом вниз. – Оставь их. И проходи.

Его голос был низким и гортанным. – Только без фокусов…

Не спуская с меня глаз, он попятился, и я наконец вступил в заветную обитель.

Дверь за моей спиной лязгнула. Я очутился в просторном кабинете, обставленном офисной итальянской мебелью.

В правом, противоположном от меня, углу стоял массивный, сверкающий никелем сейф с цифровым набором. На стенах висели картины, как на мой взгляд – примитивная мазня. Скорее всего, это были творения местных художников.

А прямо посредине кабинета, в черном кожаном кресле с высокой спинкой, сидел за письменным столом сам Груздь.

На нем была кожаная куртка и джинсы. И галстук. Похоже, вор "в законе" старался соответствовать своему новому имиджу мирного бизнесмена, не безразличного к культуре. Подтверждением этому как раз и служили картины и поделки из ценных пород дерева на стеллажах.

Поигрывая "паркером" с золотым пером, он хмуро разглядывал меня, как будто я был одним из экспонатов в коллекции деревянных африканских диковинок. – Обыскать? – спросил телохранитель.

Он буквально сверлил меня прищуренными рысьими глазами.

– Не нужно, – отрезал Груздь. – Если бы он пришел по мою душу, то и ты, и я уже давно были бы на небесах. – Понял… – неохотно ответил телохранитель.

Но не расслабился, лишь стал на более выгодную позицию.

– Садись, Ерш. С чем пожаловал? – спросил Груздь. – Спасибо, – коротко ответил я.

И уселся напротив Груздя в неудобное креслице на гнутых металлических ножках.

– У меня есть к вам разговор…

Я выразительно покосился в сторону телохранителя. – Нодар, выйди, – сказал ему Груздь.

Он меня понял. – Не волнуйся, – успокоил Груздь телохранителя.

Тот попытался что-то сказать, наверное, возразить.

– Я ему доверяю. И прикажи пусть помогут тем придуркам. Глаза Груздя злобно сверкнули. – Я потом сам с ними… побеседую… От последней фразы Груздя повеяло могильным холодом.

То, что я быстро и без особых осложнений проник в офис Груздя, меня уже не удивляло. Хотя поначалу я недоумевал.

Усевшись в кресло, я наконец заметил целый блок мониторов слева от хозяина кабинета. На мерцающих голубых экранах хорошо просматривались все подходы к "Красной горке", а также обеденный зал и подсобки. – Впечатляет? – спросил Груздь.

Он ткнул пальцем в сторону мониторов. И скривил губы в подобии улыбки.

– Техника, чтоб ей пропасть, – сказал он, явно рисуясь. – Ей бы за бугром цены не было. А у нас то свет отключат без предупреждения, то напряжение такое, что никакой стабилизатор не помогает. Вот и получается, что, когда нужно, толку от этой техники никакого. Одни расходы. Может, по пять капель, а? За встречу.

– Не употребляю.

– Прости, забыл. Мне говорили… Так что тебя привело ко мне?

– Где я могу найти Тимофея Антоновича? – Вопрос не по адресу.

Он ответил мне спокойно, даже безразлично.

Но в его темных, почти черных, глазах мелькнуло что-то такое, от чего мне стало не по себе. Врет, мафиозная сволочь, подумал я. Точно врет.

– Крученый мне не отчитывается, где жиханит[1] и с кем гужуется, – добавил Груздь, наверно заметив недоверие в моем взгляде. – Крученый?

Я посмотрел на Груздя с удивлением. О ком он говорит?

– Это его кликуха. Не знал?

Я безразлично пожал плечами и ответил:

– Не интересовался.

– Насколько мне известно, ты на него работал…

– Возможно.

– Хороший ответ. Но тогда тебе и карты в руки. Ты должен лучше меня знать, где он обретается.

– Вы его давно видели?

Груздь насмешливо улыбнулся. – А ты, однако, настырный, – ответил он.

– Может быть.

– Если я скажу, что не встречался с ним года два, поверишь? – Зачем мне ставить вас в неловкое положение своим недоверием? Пусть будет два года… – Нет, ты все-таки мне не веришь. Почему?

– Вы ошибаетесь. Но даже если вы и не говорите правду, значит у вас на это есть причины. Вольному воля… – Хорошо мыслишь, парень. Толково. – Благодарю…

Я старался быть вежливым и обходительным. – За что? – Доброе слово и собаке приятно. – Ну, тебя есть за что хвалить…

Груздь многозначительно прищурился.

– Уж я-то знаю… – Он был сама загадочность.

А мне плевать на то, что тебе известно, подумал я со злостью. Знаешь, да не все. А если бы и знал, то уже наложил бы в штаны. Подумаешь – пахан… Пуле все равно, лох ты или крутой.

– Может и знаете. Но я пришел по конкретному вопросу и получил вполне определенный ответ. Не так ли? – Так.

– А больше мне ничего и не нужно. Пойду я… Спасибо, что были со мной откровенны.

– Погоди! Зачем он тебе нужен? – У меня с ним договор… Я решил рискнуть, переведя разговор в понятное для Груздя русло. – Я уже год сижу без работы. Поиздержался… А от него пока ни ответа, ни привета. – Договор…

Груздь задумался.

– А если ты на меня поработаешь? – спросил он спустя какое-то время. – Я хорошо плачу, будь спок.

– Я всегда держу слово и не меняю хозяев без их согласия.

– Похвально. Нет, правда, ты мне нравишься, Ерш. Верность своему слову – одно из главных достоинств мужчины.

Я индифферентно пожал плечами.

Я не девка, чтобы ловиться на такую дешевую приманку. Его слова имеют сладкую оболочку, но внутри сплошная горечь. К своему несчастью, с такими я общаюсь уже долгое время.

– А что касается Крученого… – продолжил Груздь. – До меня дошли слухи, что он смайнал туда, откуда никто не возвращается.

– Не может быть!

– Еще как может. Наша жизнь – копейка. Пока катится – блестит, у всех на виду. А зароется в пыль – потускнеет, и кто ее отыщет?

Так он еще и "философ", подумал я с отвращением. Точно, как мой первый босс. У этих уродов, наверное, выпендреж в крови. Хлебом не корми, а дай побазарить и поизображать человека с недюжинным умом. – Я все равно не верю,– продолжал я играть свою роль. – Понимаю, парень. Тебе просто не хочется верить.

– Да, не хочется.

– Тиша не был мне даже приятелем, но друг другу дороги мы не перебегали. А потому известие о его смерти меня опечалило. Такие, брат, дела. – Всего доброго. Спасибо за гостеприимство… Я поднялся и пошел к двери. – А ты все-таки подумай над моим предложением! – сказал мне вдогонку Груздь.

– Подумаю… – буркнул я в ответ.

– Я тебя не тороплю, я подожду. И в следующий раз Ерша здесь встретят как желанного гостя. Нодар! Пропусти… – приказал он ставшему на пороге телохранителю.

Меня вывели из кафе через запасный выход. Наверное, чтобы лишний раз не мозолил глаза разъяренным охранникам.

Вот козлы…

Впрочем, не исключен вариант, что Груздь имеет на меня виды и не хочет "светить" даже перед подручными. Но как бы там ни было, а в своих поисках я не продвинулся вперед ни на миллиметр.

Уже на троллейбусной остановке я заметил знакомую "альфа-ромео". Она следовала за мной, как привязанная невидимой нитью.

Наслышанный о маниакальной подозрительности Груздя, я предполагал нечто подобное, а потому только ухмыльнулся. Не думаю, что отрубить этот "хвост" будет для меня чересчур сложной задачей.

Пусть поупражняются…

Я сел на маршрут, направлявшийся к центру города. Трясясь на потертом сиденье, я снова и снова пытался найти ответ на главный вопрос – кто вышел на мой след и по какой причине?

Грешным делом, я поначалу было подумал, что Тимоха остался в живых. Зная его мстительный характер, можно было не сомневаться, что он попытается достать меня из-под земли.

Занимаясь слежкой за Груздем, я откладывал нашу встречу до последнего в тщетной надежде – а вдруг Тимоха заявится в "Красную горку" собственной персоной?

Потому и не пошел сразу по адресу, который узнал у покоящегося на дне озера бандита: что если мне повезет и "Красная горка" окажется самым коротким путем к цели?

Значит, я ошибся.

Но если не Тимоха, тогда кто? А если Груздь соврал?

Нет, не похоже.

Останься Крученый в живых, Груздю первому бы стало известно о событиях на сходняке и о моем предательстве. Тимоха не такой дурак, чтобы не сообразить, кто виновен в гибели его "гостей"-мафиозо и охранников дачи.

И это значит, что Груздь просто обязан был задержать меня. Или, в крайнем случае, отправить вперед ногами к праотцам.

Почему он этого не сделал?

Как я ни пытался разобраться в этой мешанине, все теперь сходилось к одному – нужно потрошить "малину" боевиков.

Постепенно наливаясь злобой от безрадостных мыслей, я время от времени скрипел зубами. Я почти наверняка знал, что мой визит туда не пройдет так же мирно, как в "Красную горку"…

Опер

Бегая за мокрушниками, насильниками, садистами и другими отбросами общества, я даже не предполагал, что, кроме этого дерьма, бывает еще и дерьмовое дерьмо.

Ознакомившись с материалами, собранными для УБОП, как говорится, с миру по нитке – всеми райотделами города и даже службой безопасности, – я моментально отупел.

Ни хрена себе шуточки – имея на руках поименные, с адресами, списки почти всех рэкетиров, паханов, боевиков, а также их высокопоставленных покровителей, работающих на госслужбе, делать вид, что "все хорошо, прекрасная маркиза"?!

Мои милые щипачи, гоп-стопники, форточники и прочая! Как я был не прав, когда считал вас едва не наиглавнейшим злом в нашей неприкаянной жизни!

То, что я вычитал, закопавшись в ворох бумаг под грифом "Секретно", могло лишить нормального человека рассудка.

Господа воры, знали бы вы, пропивая содержимое жалких кошельков, стибренных у соотечественников, что "кое-кто и кое-где у нас порой", как поется в известной песне, ворочает такими миллионами – долларов! – что вам и не снилось.

Притом спокойно, нагло и у всех на виду, совершенно не тревожась о том, что кто-нибудь спросит откуда у них дачи, как дворцы, "мерсы" и "кадиллаки", на которых ездят только арабские шейхи, умопомрачительные наряды, осыпанные бриллиантами, на их длинноногих телках и тайные – для простого обывателя, но не для спецслужб – счета в заграничных банках с таким количеством "зелени", что на эти деньги можно по-царски прожить две сотни лет.

Короче говоря, за месяц работы в УБОП я офигел и озверел. Даже обычно жизнерадостный и веселый Баранкин как-то сник, притих и иногда смотрел на меня, как агнец, предназначенный к закланию, на своего убийцу.

Я его понимал: в документах он раскопал и имя тестя, который, правда, работал тихой сапой, но рыло имел еще в том пуху…

Этот день начался по обычному сценарию: с восьми до девяти – утренний кофе в кабинете, чтобы легче усваивались суточные сводки оперативных групп, а в девять – "синклит" у начальника УБОП, где собирались только офицеры руководящего звена, начальники отделов.

Там шли разговоры настолько серьезные, что кое-кто из нас переходил едва не на шепот. Потому как те фамилии, которые мы упоминали, имели вес, способный не только отдавить нам все мозоли, но и расплющить в лепешку.

Начальником городского УБОП, как я и предполагал, поставили Саенко. Ему добавили еще одну большую звезду, и он стал полковником.

Мне Саенко не понравился с первого взгляда, еще с той поры, когда он пригласил в свой кабинет старших оперов ОУР для знакомства.

Был он невысок, коренаст, немного располневший и совершенно лысый. Раньше Саенко работал в ОБХСС и считался там докой.

Не знаю, как насчет профессиональных качеств, но по части лично-хозяйственной он был еще тот жох. Непримиримый "борец" с экономической преступностью отстроил себе трехэтажную дачу в заповедной зоне над прудом (интересно, на какие средства? при его-то зарплате…) и выцыганил у горисполкома престижную четырехкомнатную квартиру в центре на троих.

(Кроме Саенко и его второй жены, – ей было лет двадцать пять с хвостиком – там была прописана еще и теща, которая на самом деле жила где-то в сельской глубинке).

Хотя, возможно, я относился к нему предвзято – такие нынче пошли времена. Все, как в той чисто житейской прибаутке: от себя гребет только курица и бульдозер.

А что говорить про обэхээсников – у них хватательный инстинкт, бережно взлелеянный компартией, преобладал над всеми остальными, за исключением разве что жевательного.

Сегодня оперативка закончилась на удивление быстро.

– Ведерников, вы останьтесь, – сухо сказал Саенко, когда мои коллеги шумно задвигали стульями, торопясь покинуть неуютный кабинет начальника.

Глядя на его лысую башку, я с тоской вспоминал Иван Палыча: эх, поработать бы вместе с ним еще года два. Тогда меня в УБОП не затащили бы и на аркане. Рано ушел наш зубр на пенсию, рано…

Пока я предавался невольным воспоминаниям, Саенко открыл сейф и достал папку. Но не нашу, совковскую, с ботиночными тесемками, а импортную, с золотым тиснением и чем-то наподобие миниатюрного замочка с шестью крохотными кнопочками.

Зыркнув на меня оловянными глазами, он набрал выдвинутым стержнем шариковой ручки шифр, неуклюже нажимая на едва видимые пупырышки кнопок, и, будто нехотя, раскрыл это забугорное чудо канцелярской техники. – Я еще раз ознакомился с вашим личным делом…

Саенко сверлил меня взглядом, что, по его мнению, добавляло ему значимости и начальственной жесткости. – Думаю, что эта разработка будет вам по плечу. – Спасибо за доверие. Я был сама вежливость.

– Хочу предупредить – все материалы в папке относятся к разряду совершенно секретных. Для начала прочитайте.

Я потянул к себе папку и только теперь понял, что держу в руках несгораемый мини-сейф. Похоже, папка была изготовлена из титана со специальным огнеупорным наполнителем и переплетена в искусственную кожу.

В папке лежали всего четыре машинописных листа.

Но когда я вчитался в скупые казенные строки, то почувствовал, как у меня мгновенно вспотели ладони. Это было своего рода криминальное досье на человека, стоящего во главе облгосадминистрации.

Ни для кого из сотрудников милиции не являлось секретом, что он был очень богатым человеком до избрания его губернатором.

Но вряд ли у кого-нибудь из органов возникало желание покопаться в происхождении его богатства даже в те времена, когда он возглавлял созданную им транснациональную корпорацию.

На его деятельность было наложено своеобразное табу. Притом из самых высоких сфер, а попасть в камнедробилку желающих не находилось.

Дочитав предложенные мне оперативные материалы неимоверной взрывной силы, я спросил с необходимой долей официоза:

– Товарищ полковник, а вам не кажется, что это дело относится к компетенции службы безопасности? Саенко посмотрел на меня долгим, испытующим взглядом и с нажимом ответил: – Кажется. Потому именно мы и будем им заниматься.

Он глядел на меня как удав на неразумную мышь, случайно забредшую в логово гада. У меня даже мурашки побежали по спине. Почему я так боюсь начальства?

Да, конечно, зачем лишние объяснения. Я и сам знал, что начальник областного управления службы безопасности был ставленником губернатора, а значит, все материалы по делу рано или поздно лягут на стол его благодетеля.

Черт меня дери! Я уже понял, что задание на разработку спущено с заоблачных высот.

И относится оно не к чистой криминалистике, а к разряду политических игрищ, где не бывает ни выигравших, ни проигравших, а есть только грязная компра, своего рода мина замедленного действия, жупел, которым можно, когда требуется, усмирить строптивого и направить его деятельность в нужное русло.

А значит, мне придется молотить практически впустую. Да еще и с немалым риском для собственной жизни – долго ли можно утаить шило в мешке?

– Я имею право отказаться?

– Нет! – отрезал Саенко.

Я упрямо боднул головой:

– Дайте мне, пожалуйста, листок чистой бумаги.

– Зачем?

– Написать заявление об уходе из управления. Я хочу вернуться в уголовный розыск. – А вот это зря…

В голосе полковника прозвучала неприкрытая угроза. – К тому же – поздно. – Почему поздно? – Я предупреждал, что материалы совершенно секретные.

Конечно, я зря полез в бутылку.

Можно подумать, что до меня сразу не дошло. Весь мой треп был только ради большого понта. И чтобы вытащить Саенко на открытое место.

Необходимо знать, на кого он работает. А в том, что он представляет интересы одного из главных действующих лиц на городской, а то и областной арене, я не сомневался.

Кого именно?

Похоже, мне, чтобы выжить, придется лавировать между дождевыми каплями. А для этого в первую голову надо выяснить расстановку фигур на усеянной невидимыми шипами доске политических интриг. – Виноват. Это у меня младенческое, – нагло брякнул я, решив, что терять мне нечего.

Да пошел он!.. Начальники приходят и уходят, а мы, рядовые опера, остаемся. Нам, как тому самому пролетариату, нечего терять, кроме собственных цепей.

– Я принимаю дело в производство, – сказал я решительно. – И мне нужен хотя бы один помощник. – Вот именно – только один. – И кто он? У вас уже есть на примете такой человек? – Возьмите любого, кого сочтете подходящим. – Понял. Работать с ним по обычной схеме? – Нет! В суть дела не посвящать. – И как это должно выглядеть?

– Он должен выполнять лишь отдельные, фрагментарные задания, без привязки к личности, указанной в досье. – Не думаю, что это будет эффективно. – Это приказ!

– Но…

– У вас плохо со слухом?

– Никак нет!

– Тогда за работу.

– Слушаюсь, товарищ полковник! Разрешите идти? – И еще одно, самое главное: о ходе расследования докладывать мне ежедневно. – Нет проблем. Будет сделано.

– Подчеркиваю – ежедневно! В особенности если появится что-то важное. – В случае чего, вам можно звонить и ночью? – Звоните в любое время суток.

– Понял.

– Если вам все понятно, вы свободны.

Да-а, дела… Что самое паскудное, так это итоги предварительного анализа беседы с Саенко – мне придется работать без группы наружного наблюдения.

Там, конечно, люди проверенные. Но кто устоит перед тарелкой с голубой каемкой, на которой лежит пачка баксов? Человек – существо слабое…

А я почему-то не думаю, что наши мафиози оставили УБОП без своего пристального внимания. "Крот" в управлении есть, сигналы на сей счет уже поступали. Попробуй его вычислить…

– Ты что такой смурной? – встретил меня вопросом Баранкин.

Я сел и положил ноги на стол; ну точно, как американский коп в каком-то фильме. А чем я, русский мент, хуже какого-то Джона Смита? – У тебя есть знакомая акушерка? – спросил я Баранкина.

Он уже глядел на меня с удивлением. А мой вопрос вообще его добил.

– Чего-о!? – вытаращился Славка. – На кой хрен она тебе нужна!?

– Да все для того же.

Баранкин от удивления едва не свалился со стула. – Ну ты даешь… Во, блин.

Какое-то время он думал, поглядывая на меня с недоверием, а затем осторожно спросил: – И кто она, эта твоя… несчастная любовь?

– А может, жениться?.. – Я размышлял вслух.

(Господи, что я несу!? Нет, у меня точно крыша поехала после разговора с Саенко… Какие-то аллегории, параллели – на кой все это? Но что поделаешь, когда в голове вертится мотив блатной песни "Ах, мамочка, любимая моя, ах, мамочка, роди меня обратно…" Сбежать бы от такой жизни и работы куда подальше.)

– Давно пора, – воодушевился Баранкин. – Свадьбу сыграем – закачаешься. Обещаю лучший оркестр города и дешевый, но вполне приличный ресторан. – Оркестр – это хорошо…

Я мечтательно прищурил глаза.

– И главное, чтобы все музыканты были в черных фраках… и с накрахмаленными манишками, – продолжил я свою мысль.

– Какие проблемы? Организуем, – бодро сказал Славка. – Спасибо. Я всегда знал, что на тебя можно положиться в любом деле.

С этими словами я сел за стол и пригорюнился.

Мысленно я перебирал возможные кандидатуры на роль помощника. Но почти у всех, кому я доверял, были семьи и дети.

А в тот смертельно опасный омут, куда мы должны были нырнуть, любой "прицеп" мог оказаться той самой последней соломинкой, что ломает спину нагруженному по самое некуда верблюду.

– Ну что, решился? – спросил Баранкин. – Ты о чем?

Я с недоумением воззрился на сияющую физиономию Славки..

– Насчет свадьбы. – А…

Я невесело ухмыльнулся.

– Шутка. К сожаленнию, это всего лишь шутка, Слава. А может, и не к сожалению. Это как посмотреть. А рожать собираюсь я. Только боюсь, как бы не получился выкидыш.

– Сукин ты сын, Серега! – с чувством вызверился Баранкин и надулся как сыч.

Я не стал извиняться и снова углубился в размышления.

Выходило так, что придется мне брать помощника по принципу "куда хромая вывезет". А так не хотелось начинать раскрутку без надежного тыла… – Слушай, какого черта ты притворяешься?! Баранкин, пунцовый от праведного гнева, навис над моим столом.

– Что за дело тебе подсунул наш полированный? Только не говори, что это не так. Я тебя знаю уже тыщу лет. Меня не проведешь. – Ладно тебе… Я обреченно отмахнулся от Славки. – Свари лучше кофе.

– Кофе я сварю, – зло сказал Баранкин. – Между прочим, это делаю всегда я, и неплохо хотя бы изредка меня подменять.

– Считай, что у нас с тобой неуставные отношения, "дедовщина". Тем более, что я старший по званию. – Ты мне глаза не замыливай. – Я и не замыливаю – Тогда выкладывай все, как на духу. Или не доверяешь?

Я тяжело вздохнул.

Сказать ему всю правду? Нет, нельзя. Нужно пожалеть парня. На кой ляд ему лишние приключения на то самое место?

– Остынь. Дело не в доверии.

– А в чем?

– Нехорошее предчувствие.

Баранкин не отставал:

– С каких это пор ты стал таким впечатлительным?

– Как перешел в УБОП. Или нет причин? – Есть… – вынужденно согласился Баранкин. И со злостью нажал на кнопку выключателя электрокофемолки.

– Но мы знали, куда шли, – сказал он с подчеркнутой серьезностью.

– Предполагали. Но не знали, чем это пахнет на самом деле. И вот сегодня у меня как раз и прорезался такой нестандартный момент.

– И конечно, ты не имеешь права посвятить меня в суть дела.

– Ты удивительно догадлив.

– Неужто ты будешь работать над делом один? Только, будь добр, не ври.

Легко сказать – не ври. От моей правды, Слава, подумал я, для тебя будут сплошные неприятности.

Лучше уж мне одному их расхлебывать. Или еще с кем-нибудь, к кому я отношусь просто как к коллеге.

– В том-то и дело, что не один, – вздохнул я, пряча глаза от Баранкина.

– И кто же этот напарник? – не отставал Славка.

– Пока не знаю, – честно признался я.

– Его назначат?

Я заколебался.

Нет, тут нужно говорить правду! Все равно когда-нибудь Славке все станет известно. А он парень обидчивый…

– У меня есть право выбора, – ответил я после небольшой паузы.

– И кто у тебя на примете?

– Думаю…

Я старательно избегал встречаться с Баранкиным взглядами. – Действительно, есть о чем подумать… – Славка едва сдерживал негодование. Он сделал глупое лицо и наивные глаза и продолжил:

– У Баранкина и квалификация не та… да и вообще он чересчур молод и несколько туповат для серьезного дела. – Это Баранкин сказал начальственным голосом Саенко.

– Перестань, Славка. Здесь проблема в другом.

– В чем именно? Давай колись.

– Проблема в оркестре и музыкантах в черных фраках. Принявшись за разработку этого дела, можно смело заказывать для себя и похоронную музыку, и все остальное…

– Ой-ой, напугал! Я так понимаю, ты обо мне заботишься?

– Предположим. – Спасибо тебе с кисточкой. Тронут…

Он надулся, как сыч. А затем продолжил:

– Я, конечно, не совершал подвигов в Афгане, как ты, и под артобстрелом ни разу не был, но это еще не значит, что могу позволить кому-либо решать свою судьбу. Пойду к Саенко, чтобы он лично назначил меня твоим помощником. Принципиально пойду!

Я неожиданно разозлился. Вот настырный сукин сын! По своей воле в яму лезет. Что за молодежь пошла? Никакого уважения к мнению старших.

Пацан…

– Дурак ты, Славка! Дважды дурак, что пошел в УБОП. И трижды – что лезешь в это мутное дело.

– Ну и пусть!

– Ладно, коль ты такая упрямая скотинка, я согласен. Иначе мне придется каждый день видеть твою постную рожу. А это выше моих сил. Но, если честно, мне нас жаль…

Мы пили кофе в полной тишине. Я чувствовал себя выжатым лимоном.

У меня было такое ощущение, что вот-вот откроется дверь, и наш афганский комбат опять поднимет нас в очередную, может, последнюю атаку.

А я лежал, помирая от жажды и ран, и тяжеленный бронежилет тисками сжимал грудь, выдавливая по молекулам воздух из обожженных пороховой гарью легких…

Киллер

Наверное, потому, что я представлял "малину" по киношным образцам – эдакая грязная развалюха гденибудь на окраине города, – моему удивлению не было пределов.

По адресу, указанному покоящимся на дне озера бандитом, значилась солидная фирма под названием "Астракон". И находилась она едва не в центре города, на Цветочном бульваре, в здании бывшей прачечной – несколько мрачноватом двухэтажном доме с хозяйственным двором, окруженным забором трехметровой высоты.

Фасад здания был облагорожен свежей кладкой из облицовочного кирпича. А в металлических рамах солидно посверкивало затемненные импортные стекла.

Крышу сделали под готику и покрыли ее красной металлочерепицей. Сверху были присобачены различные литые решеточки и перемычки, а все это великолепие венчал флюгер – позолоченный дракон со сложенными крыльями.

Отделанный мраморными плитами высокий фундамент дома и вывеска из полированной бронзы еще больше подчеркивали богатство фирмы, занимающейся экспортом-импортом неизвестно чего, как значилось в рекламном буклете, который я купил в газетном киоске. – Ни хрена себе…

Это было самое точное определение того, что мы увидели, высказанное ошарашенным Сидором.

– Чтобы прорваться внутрь, нам нужна по меньшей мере гаубица, – сказал он, покрутив головой.

– Если понадобится, я превращу это здание в кучу мусора и без орудия, – ответил я мрачно, присматриваясь к суете возле парадного.

К дому едва не ежеминутно подкатывали престижные дорогие автомобили с упитанными господами. Большинство из них сопровождала личная охрана.

Новые хозяева жизни торопились скрыться за широкой двустворчатой дверью из бронированного стекла. А телохранители, похожие друг на друга и одеждой, и повадками, и даже полудебильным выражением лиц, как братья-близнецы, кучковались под зонтами летнего кафетерия.

Судя по яркой рекламе, оно тоже принадлежало "Астракону".

– Ну, и что нам теперь делать? – спросил Сидор, поправляя ремни наплечной кобуры. – Может, вернемся за автоматами?

– Смотреть и думать, – коротко ответил я, механически отправив в рот ложечку с подтаявшим мороженым.

Мы сидели в таком же кафе. Только на противоположной стороне бульвара, в тени старых лип.

Многочисленные цветочные клумбы в небольшом сквере позади нас источали медовый запах, и деловитое жужжание пчел временами заглушало даже уличный шум.

Стайка мальчишек разных возрастов – от семи до двенадцати лет – попрошайничала у светофора. Их тонкие слабые голоски: "Дайте на хлебушек, дядь…" могли разжалобить кого угодно, даже закаменевших в своей значимости "новых русских", которые через окна лимузинов, остановившихся на красный свет, небрежно совали в протянутые детские руки новенькие хрустящие кредитки.

Но такая удача у пацанов была редкой. Чаще всего они слышали "Пшел!". Поэтому мальчишки в основном довольствовались мелочью, которую им подавали водители отечественных машин.

Прохожие, еще в недавние времена неспешно фланировавшие по тротуарам просто для променада, теперь мчались куда-то едва не рысцой, нагруженные сумками, авоськами, свертками и еще фиг знает чем. На их лицах были положены крупными мазками усталость и озабоченность.

Несмотря на ясное солнечное утро, в воздухе висела напряженность, смешанная с повышенной раздражительностью.

Похоже, проснувшийся демон капитализма наверстывал упущенное за семьдесят лет коммунистической диктатуры, жадно высасывая жизненные соки из полуобезумевших от свалившихся на них непривычных забот горожан. Веселые времена наступили… – А вон и мои "знакомые", – пробормотал Сидор.

И поправил темные очки, нацепленные нами для маскировки.

– Давно не виделись… – В его голосе прозвучали злые нотки.

– Где?

– Смотри левее. Туда, где ворота во двор. Красная "девятка"…

Только после его слов я наконец заметил новенькую "Ладу" девятой модели с затемненными стеклами, которая притормозила под забором хоздвора "Астракона".

Из нее вышли два парня уже приевшейся мне за последнее время наружности – короткостриженые амбалы в спортивных штанах и кроссовках – и стали открывать тяжеленные створки железных ворот.

Охранник в милицейской униформе, появившийся из глубины двора, что-то спросил у них, и машина скрылась за бетонными плитами, окружавшими хоздвор.

Буквально сразу же за "девяткой" в ворота заехала крытая фура с иностранными надписями на светложелтом брезенте, и ворота со скрипом затворились. – Пойдем пообщаемся? – играя желваками, спросил Сидор. И кивнул в сторону хоздвора "Астракона". – Что, руки чешутся? – Бля буду, чешутся. У меня с ними разговор неоконченным вышел. – Я – за.

Решение пришло само собой, будто его подсказал мне кто-то невидимый, витающий над головой.

– Только нам пока шум ни к чему.

– Есть предложение? – спросил Сидор. – А то как же… Я на минуту задумался, а потом сказал: – Сходи на стоянку такси и найди машину поновей. – Будет исполнено. Угнать или как? – Ох у тебя и замашки… Хочешь, чтобы здесь от ментов негде было яблоку упасть? Сидор снисходительно ухмыльнулся: – Обижаешь, гражданин начальник. Я ведь угнал бы тачку вместе с водилой. – Ну, это еще куда ни шло… – Так что, вариант катит?

– Нет. Наймешь частное такси. Только проведи с водителем "политбеседу". Чтобы он вел себя смирно. Выбери мужика в годах; такой более мудрый, нежели молодой, а потому по-дурному дергаться не будет. Припаркуешься так, чтобы меня видеть. Подам знак – подъезжай. – Понял. И насчет беседы тоже… – Сидор осклабился.

Он закурил и поспешил напрямик через сквер к площади, где выстроилась очередь свободных такси.

Красная "Лада" не заставила себя долго ждать. Примерно через полчаса она вырулила из ворот и, лихо развернувшись, поехала в сторону железнодорожного вокзала.

Усаживаясь в такси, я указал направление и скомандовал:

– Туда! И пошевеливайся.

Таксист, уже немолодой мужчина лет пятидесяти, только кивнул в ответ и рванул с места сразу под девяносто километров.

– Э-э, не так резво! – предупредил его Сидор. – Не хватало еще, чтобы тебя менты заштопорили. – Как скажете, – ответил водитель. – Держись за красной "Ладой" метрах в пятидесяти. И пропусти вперед одну-две машины.

Уж не знаю, что там он говорил таксисту, пока ожидал моего знака, но тот как вцепился в руль побелевшими от напряжения руками, так и не разжимал мертвую хватку до вокзала, где остановилась "девятка". – Приехали, – сказал таксист дрожащим голосом. При всем том, он старался держаться бодро. Но в его глазах таился страх. – Держи, – протянул ему Сидор сто долларов. – Благодарствую, – оживился водитель. – И забудь, что видел. – Так это ясно. Я буду нем, как могила.

– Вот-вот. Хорошее сравнение. Мало того, сейчас ты был слеп, словно крот. И ничего не видел. Усек? Вот и ладушки. В случае чего, я тебя из-под земли вырою и опять закопаю. Бывай…

Такси будто корова языком слизала.

Вместо того чтобы направиться к длинной очереди пассажиров на стоянке, таксист умчал прямиком в сторону объездной дороги – подальше от напугавших его до смерти клиентов.

– Не заложит? – спросил я, привычно разминаясь, – будто перед схваткой на татами. – Еще чего…

Довольный Сидор хохотнул.

– Время длинных языков давно прошло, брат. Сейчас каждый старается не высовываться из своей скорлупы ни под каким видом. Чревато. Значит, берем? – сменил он тему.

– Берем…

В "девятке" сидел только водитель, белобрысый хмырь с близко посаженными глазами.

Нам повезло, что машина была припаркована в некотором отдалении от остальных, возле низенького заборчика из труб, ограждающего автостоянку. Чем меньше любопытных глаз, тем лучше.

– Че нада? – небрежно процедил сквозь зубы белобрысый, когда я остановился рядом.

Я успокаивающе улыбнулся – и ударил его прямо через опущенное стекло. – Жить будет? – поинтересовался Сидор.

Мы в этот момент перетаскивали обмякшее тело белобрысого на заднее сиденье.

– До тех пор, пока мы с ним не поговорим, – жестко ответил я, поворачивая ключ зажигания в замке.

Машина завелась сразу.

– Остальных подождем? – Естественно. Этот пацан – сявка. Нам нужен человек посолидней. Я заглушил мотор. – Садись за руль, а я поброжу рядышком, – сказал я Сидору. – Понял…

Сидор забрался на мое место.

– Ежели что, гасить наповал? – спросил он с надеждой.

– Обойдемся. Мне они нужны тепленькими. Я позабочусь, чтобы все прошло гладко. – О'кей…

Сидор сначала недовольно поморщился, а затем с удовлетворением потянулся. – Давно мечтал иметь такую тачку, – сказал он.

И безнадежно вздохнул.

– Считай, что твоя мечта сбылась… – сказал я, ухмыльнувшись.

В здании вокзала они задержались недолго.

Похоже, мои расчеты оправдались. Один за них, с брезгливой ухмылкой на плоском невыразительном лице, явно был "бригадиром", что подтверждалось его габаритами и почтением, с которым к нему обращался второй, коренастый качок с вихляющей походкой.

"Бригадир" подождал, пока его подручный отворит переднюю дверцу, и тяжело плюхнулся на сиденье. – Привет! – сказал Сидор.

Он весело осклабился и ткнул "бригадиру" под ребра ствол пистолета.

– Только не дергайся, козел, иначе кишки выпущу, – сказал Сидор все с той же веселой улыбкой.

Второй, который было взялся за ручку задней дверцы, на какое-то мгновение остолбенел, услышав монолог Сидора. А затем его рука метнулась за пазуху.

Достать пистолет он не успел.

Я неслышно подошел сзади и коротким тычковым ударом в основание шеи усыпил бандита часа на два.

Открыв багажник, я, не церемонясь, швырнул его туда и захлопнул крышку.

Уже усаживаясь на заднее сиденье позади "бригадира", я заметил округлившиеся от удивления непонимания ситуации глаза, глядевшие на меня через стекло припаркованной неподалеку "Волги".

Там сидела девушка лет семнадцати в яркой блузке и с русой косой. Я приветливо помахал ей рукой, и, получив в ответ ясную, как солнце, улыбку, сказал Сидору:

– Трогай. На объездную…

– Кто вы такие? И что вам нужно? – наконец подал голос и "бригадир". – Сиди смирно, сука… – нехорошим голосом сказал Сидор.

Я понял, что ему до зуда в руках хочется отметелить "бригадира" по полной программе.

Я быстро обыскал нашего пленника. Как я и предполагал, у него тоже был пистолет, тяжеленный "магнум".

– А теперь руки назад! – приказал я, чуть повысив голос.

Я сноровисто стянул кисти его рук своим поясным ремнем и молвил: – Вот теперь все в ажуре. – Что вам нужно, ребята? – опять спросил "бригадир". Но теперь в его голосе сквозил страх.

– Не что, а кто. Ты нам нужен, урод, – злобно процедил сквозь зубы Сидор, внимательно наблюдая за дорогой. – Или запамятовал меня?

– Запамятовал… Ты?!

– Вот-вот, наконец у тебя шарики в башке закрутились. Чего удивился? Ведь вы в поисках меня весь город на уши поставили. Вот и свиделись. Со свиданьицем, братан…

И Сидор заржал.

А смех у него был еще тот. У непривычного человека от такого смеха по спине бегали мурашки. – К-кончать везете? – спросил бригадир. От страха он начал заикаться.

– Пока нет, – вступил и я в разговор. – Кое о чем расспросить нужно. Но это позже. А сейчас нишкни. Веди себя прилично. Может, тебе повезет…

Немного успокоенный пленник втянул голову в плечи, будто ожидая удара по башке, и сидел в полной неподвижности, едва дыша, пока мы не прибыли на место.

Грунтовая дорога, на которую свернул Сидор, упиралась в полуразрушенное строение. Вокруг тихо шумел молодой лес, выросший вместо истерзанной тяжелой техникой дубравы. Кое-где валялись полусгнившие толстенные стволы вековых деревьев и виднелись покрытые шапками поганок почерневшие пни.

Когда-то здесь находился карьер, где добывали мрамор. А теперь осталось только сгоревшее здание конторы без крыши.

Сами разработки превратились в глубоководные пруды с отвесными каменными берегами. Вода в них казалась черной и непрозрачной, как обсидиановое стекло.

Повсюду валялись ржавые останки карьерной техники, металлические бочки и глыбы мрамора, как памятники бесхозяйственности как прежнего режима, так и нынешнего.

"Бригадир" болтал, словно попугай.

Мы молча слушали его словесный понос, и тяжесть предстоящей задачи встала перед нами во всей своей неприглядности и неразрешенности.

Оказалось, что фирма "Астракон" на Цветочном бульваре – всего лишь звено мощной транснациональной корпорации, владельцем которой являлся нынешний губернатор. Притом, не главное звено.

Правда, сейчас он отошел от дел – по крайней мере, так везде было объявлено. Но от этого мне на душе легче не стало.

Одно дело разобраться с обыкновенной бандитской "малиной" и паханом, натравившим на меня свою свору. Тут все понятно. Сложности могут быть, но они преодолимы.

А совсем другое – схлестнуться в открытом поединке с власть имущими, на стороне которых и милиция, и армия, и служба безопасности. В этом варианте надежд на успех практически нет. Или очень мало.

Было от чего задуматься и приуныть…

Ясно было только одно: "бригадир" не врал. Но что толку было нам от обилия фамилий, кличек, званий, должностей, упомянутых им в связи с "Астраконом"?

Единственное, что несколько приободрило нас, так это имя их непосредственного шефа, вершившего свой бандитский суд по указке свыше. Это была сильная фигура.

Похоже, он был в доле с самим губернатором, а также с новым президентом транснациональной корпорации. И являлся подводной частью огромного хищного айсберга…

Обратно мы ехали молча, сосредоточенно размышляя каждый о своем.

Не думаю, что Сидор, как и я, сожалел о последнем акте нашей операции, когда бандиты ушли на дно пруда, увлекаемые привязанными к ногам тяжеленными железными рычагами – останками бурового станка.

Мы просто не имели права оставить их в живых, иначе наш век длился бы ровно столько, сколько нужно было времени "бригадиру" и его подручным, чтобы добраться до своего шефа. Тот мог в максимально короткие сроки поднять "в ружье" всех бандитов города, милицию, службу безопасности и прочая, и тогда нас затравили бы как отощавших весенних зайцев.

Другое смущало наши бедные головы – что дальше?

И если я, единожды приняв решение, от которого зависели жизни моих самых дорогих в этом мире людей, просто не мог отступать, то Сидор, возвратившийся из пекла, куда его забросила судьба, имел полное право провести остаток своих дней в тишине и спокойствии, спрятавшись где-нибудь подальше от этого города, вплоть до ближнего зарубежья.

– Куда теперь? – глухо спросил Сидор, когда мы выехали на объездную дорогу.

– А у тебя есть предложения?

– Извини, но в голове сейчас бедлам. – Ты со мной или…

Я наконец решился и посмотрел Сидору в глаза.

– Не знаю… Бля буду, ничего путного не могу сообразить!

– Я не обижусь, если мы сейчас расстанемся. Я понимаю… – Ни хрена ты не понимаешь! Я не о том.

Сидор был сильно взволнован:

– Я, может, впервые в жизни встретил человека, который мне пришелся по душе, с которым я готов пойти хоть к черту на рога. А с другой стороны – я просто устал рвать чужие глотки, чтобы спасать свою. – Перестань. Давай поговорим об этом позже.

– Нет, сейчас! Дай я закончу. Я почти уверен, что ты хочешь пойти до конца. И наверное, все-таки достанешь своего тайного врага. – Достану, – сказал я с нажимом. – А может, тебе стоит забрать семью и уехать куда глаза глядят?

– Я уже думал об этом. И не раз. Но кто даст гарантию, что в один прекрасный день я не лишусь последней надежды, которая еще удерживает меня на этом свете? – Никто. – И я так предполагаю. – Скорее всего, ты прав, – уныло кивнул Сидор.

– Тот, кто спустил на меня по неизвестной – пока неизвестной – причине своих цепных псов, вряд ли успокоится, пока не получит мою голову. Или ты думаешь по-иному?

– Так это и дураку ясно. За бабки можно все получить. Дело лишь во времени.

– Так уж лучше это случится до того, как он снова доберется до моей семьи. Я хочу, чтобы они остались живы! Это мое единственное желание в сложившейся ситуации. – Да-а, веселые дела, чтоб я пропал…

Сидор затравленно смотрел на закатное небо, куда упиралась постепенно пустеющая к вечеру дорога. – Куда ни кинь – везде клин, – продолжил он с тоской в голосе. – Тут ты прав. – А с другой стороны – и я не в лучшем положении.

– Ну, не скажи…

– Перестань! Не нужно меня утешать. За мной ведь тоже идет охота. И сегодня мы с тобой выяснили, кто рыщет по нашему следу. – Выяснили. – Серьезное зверье, ничего не скажешь.

– Серьезное…

– Меня могут вычислить в любой, самый неподходящий момент. Что очень не хотелось бы. В нашем деле, как тебе известно, нет срока давности. Ладно!

Он завел машину.

– Чего тут рассиживаться, – сказал Сидор. – Я голоден, словно волк. Поехали.

– Что ты надумал?

– Узнаешь, – растянул губы в ухмылке Сидор. – Двум смертям не бывать, а одной – не миновать.

– Это точно…

– Тряхнем, брат, напоследок стариной. Есть еще порох в пороховницах… А пошло оно все к бениной маме!

Сидор неожиданно развеселился и запел, как мне показалось, отчаянно фальшивя:

– Ну, а если кто-то помер, все равно играем в покер, виски пьем и не тоскуем ни о чем. Есть у каждого в резерве деньги, женщины, консервы и могилка занесенная песком…

– Это что за "перл"? – спросил я удивленно. – Не слыхал. Народное творчество?

– Можно сказать и так. Это песня "солдат удачи", братишка. Когда меня жизнь совсем уж доставала, только она и была спасением. Как наркотик…

И он продолжил:

– … Было б выпить что покрепче, и ни больше, и ни меньше – все равно с какой заразой воевать…

В город мы въехали уже затемно.

Сидор долго плутал по каким-то закоулкам, пока фары не высветили ржавые металлические ворота, запертые на амбарный замок. Место, куда мы приехали, было на самых что ни есть городских задворках.

Когда он пнул ногой в загремевшие створки ворот, из глубины подворья раздался злобный многоголосый лай.

Судя по всему, нас встречала целая собачья свора.

Опер

Материалы, собранные мною за месяц работы, казалось, раскалили импортную папку докрасна. Отрабатывая связи губернатора, я заметил, что только два человека пользуются его доверием и покровительством.

Один из них был его бывший заместитель, теперь новый глава транснациональной корпорации, а другой…

Кто в городе не знал Сашу Грузина?

Во времена развитого социализма он был мясником. В его крови текло столько примесей, что определить истинную национальную принадлежность Саши Грузина не смогли бы и Шерлок Холмс вместе с доктором Ватсоном.

В самом начале перестройки Грузин создал кооператив "Страж", занимающийся охраной грузов и объектов. Коллектив предприятия (если его можно так назвать) состоял из бывших спортсменов и уголовников.

"Страж" в основном занимался примитивным рэкэтом. Бойцы кооператива обложили данью даже старушек, торгующих пирожками с лотков.

Года четыре официальный бизнес кооператива "Страж" шел ни шатко ни валко. (Чего нельзя сказать о теневой стороне деятельности Грузина; тут было все в порядке). Действительно, кто в здравом уме наймет для охраны бараньего стада волков?

Но на пятом году своей криминальной деятельности Саша Грузин, накопивший немалые средства, познакомился и близко сошелся с нынешним губернатором, пробующим силы в политике.

Так появился зловещий тандем, в котором Шалычев (так звали губернатора) играл роль сначала мозгового центра, а затем и официальной "крыши" для рэкэтира Саши Грузина.

И вскоре город стал напоминать мясорубку.

Стрельба не утихала ни на один день. Внешне бессмысленные бандитские разборки вскоре приобрели некую систему, понятную только посвященным.

Но когда в городе наконец наступила относительная тишина, оказалось, что Саша Грузин стал контролировать торговлю спиртным, рынки и автостоянки. Чего он, собственно говоря, и добивался.

А Шалычев скупил почти все мало-мальски доходные магазины, большей частью в центре города. И коекакие весьма доходные предприятия, которые искусственно обанкротили.

Когда Шалычева избрали губернатором, вернее, когда Шалычев купил это место, он постарался завуалировать свои отношения с Сашей Грузином. Настолько это возможно.

Но шила в мешке не утаишь. О его приятельских отношениях с отъявленным бандитом знал даже самый распоследний городской бомж.

С одной стороны, это был серьезный компромат на губернатора.

А с другой – кто мог отважиться схлестнуться лицом к лицу с всесильным Шалычевым, за спиной которого торчали бандитские стволы подручных Саши Грузина?

Напрашивался вывод: чтобы раскрутить Шалычева на полную катушку, нужно было подобраться поближе к Саше Грузину. Что само по себе являлось задачей архисложной и небезопасной.

Проще было сунуться в змеиное гнездо в период брачных игр, нежели расшевелить бандитскую "малину" Саши Грузина. По предварительным прикидкам, он мог поставить под ружье до трех сотен боевиков.

И у всех этих отморозков было оружие: от пистолетов и автоматов, до гранатометов и пластида.

Да что там оружие! Грузин имел четыре личных вертолета и два самолета: "аннушку" и ТУ. При желании он мог бы обзавестись и бронированной техникой. Денег у него хватало.

Правда, меня утешил последний разговор с Саенко, когда я спросил напрямик:

– Товарищ полковник, для чего нужны эти материалы?

– А вы как думаете?

Ну и хитер, сукин сын! Скользкий как угорь – не ухватишь, не прижмешь.

– Мне думать не нужно, мне надо пахать, – резко ответил я, глядя прямо в его блекло-серые застывшие глаза старого чинодрала. – И я совсем не хочу, чтобы мои труды пропали втуне. – Не пропадут.

Во взгляде Саенко неожиданно мелькнул неподдельный интерес к моей незначительной персоне, отдаленно напоминающий дружеское участие. – Это я вам гарантирую… – сказал Саенко.

И многозначительно прищурил глаза.

Ого! – подумал я, возвращаясь в свой кабинет. Это что-то новое. Похоже, кому-то в верхах Шалычев стал костью в горле, и теперь мне дают "зеленый свет", что значит – руби под корень.

Ну что же, рубить, так рубить…

Конечно, я уже успел отметить особое пристрастие Саенко к моим наработкам. Последнюю неделю меня буквально завалили материалами других ведомств: и по фирме Саши Грузина, и по транснациональной корпорации, возглавляемой другом губернатора Журкиным.

На первый взгляд, они практически не касались самой особы Шалычева. Но при ближайшем рассмотрении и скрупулезном анализе (что от меня и требовалось) разрозненные нити постепенно сплетались в мелкоячеистую, похожую на паутину сеть, в центре которой угадывалась фигура губернатора. – Звонил Сандульский…

Баранкин стучал на пишущей машинке, время от времени задумчиво поглядывая на потолок, будто пытался найти там ответ на вечный вопрос: быть или не быть?

– Что ему нужно? – Не сказал. По-моему, он чем-то напуган. – Это у него обычное состояние души. – Просил перезвонить, когда появишься. – Пошел он…

Я открыл чудо-папку и начал систематизировать накопленные за последние два дня материалы. – Тесть с работы увольняется…

Славка выцедил эту фразу с трудом, сквозь зубы.

– Уж не с твоей ли подачи? – спросил я с подозрением. – При чем тут я?

Голос Баранкина был насквозь фальшив.

– Очень даже причем, – разозлился я. – Если ему стали известны… сам знаешь какие данные, я тебе голову отвинчу.

– Так что, ты мне прикажешь собственными руками копать яму для отца моей жены?!

Лицо Бананкина стало пунцовым.

– А как насчет служебного долга и совести? – спросил я ехидно.

– Серега, он хороший человек, поверь. Нынешняя сволочная жизнь кого угодно преступником сделает. Ты это знаешь не хуже меня.

– Взятки он брал? Брал. Бюджетные деньги прокручивал? А то как же. Может, ему за это орден дать?

Я наступал на бедного Баранкина по инерции, нежели для того, чтобы еще больше усугубить ситуацию. – Он осознал. Кается. – Ну-ну… Я скептически ухмыльнулся.

– Он хочет порвать с прошлым. Это правда! – горячился Баранкин. – И не думай, что все творилось по его инициативе. – А я так и не думаю. – Над ним сам знаешь, кто стоит. – Знаю. Ну и что? – Попробуй возразить или не подчиниться… Такова система.

– Так ведь твой родственничек как раз и является одним из творцов этой системы. Не так ли? – Нет! Он просто плыл по течению. – Это точно…

Я старался держать себя в руках.

– Твой тесть плыл по течению молочной реки с кисельными берегами, на которых растут шоколадные деревья и марципаны.

– Я говорю серьезно! – взвился Баранкин.

– А я не менее серьезно отвечаю: дорогой мой Слава, не нужно лепить горбатого. Все твои ути-пути мне до лампочки. К проблемам твоего тестя у нас с тобой разные подходы.

– Как это понимать? – Очень просто. Я считаю, что вор должен сидеть в тюрьме. Без всяких исключений. – Кончай меня учить! Я что, не знаю прописных истин?

– Знаешь. В этом нет сомнений. Но ты предлагаешь разделить воров на сознательных и несознательных… – Глупости! – фыркнул Баранкин.

– Ты сначала дослушай. По-твоему тот, который намеренно украл кошелек с двумя червонцами, должен получить на полную катушку и мотать срок от звонка до звонка. А чиновнику, за компанию (чего не сделаешь за компанию!) зачерпнувшему из бюджетных денег полмиллиона "зеленью" и положившему бабки в свой карман, нужно лишь покаяться на исповеди, где ему отпустят все грехи. Ведь он не виноват, он лишь совершенно бессознательно поддался бесовскому искушению. – Это все казуистика! А речь идет о конкретном человеке. – О твоем родственнике… – Что ты к нему приклепался!? – Действительно… Ведь он, можно сказать, святой человек… – Серега, я прошу тебя – как друга – перестань. Мне и так тяжело. Не веришь? – Верю. Извини. Я так устал от этой пахоты… Нервы на пределе. – Да ладно… Будто я не понимаю…

Я тяжело вздохнул и без энтузиазма спросил:

– Что ему известно о нашем расследовании? Только давай по-честному, не крути. – Он знает самую малость. Я ведь не дурак и не предатель. – Второе точно, а насчет дурака…

Меня опять начала забирать злость.

– Я представил все как личную инициативу, – сдержанно сказал Славка. – Так сказать, из уважения к его сединам и для сохранения семьи. Наверное, он понял и впрямь мое состояние, а потому решил сдерживать свое ретивое.

– Прижал?

Я спросил и нехорошо ухмыльнулся.

– Не так, чтобы очень… Но убедительно.

– Как он отреагировал?

– Запаниковал.

Я сокрушенно вздохнул.

– Этого я больше всего и боялся…

– Ты меня за недоумка держишь? Мы с ним все обсудили в деталях. Ему ведь тоже соскочить на ходу не так просто – нужны веские причины.

– Нашел? – Да. Он лег в больницу – у него давно сердце пошаливало… – Конечно, конечно, сердце – это серьезно. Работа у твоего тестя чересчур нервная.

Славка посмотрел на меня с подозрением, но я сидел с невинным видом.

– Там у тестя старый друг работает завотделением, – продолжил Баранкин свой рассказ. – Он откопал еще кучу болячек и нацарапал такое медицинское заключение, что хоть сразу в гроб ложись. Тестю, конечно, выразили глубокое соболезнование, но тут же стали подыскивать человека на его место.

– Понятное дело – процесс должен идти непрерывно…

Я говорил издевательским тоном, однако казалось, что Баранкин этого не замечал.

– На это мы и рассчитывали, – сказал он спокойно.

– И что ты предлагаешь?

Славка посмотрел на меня исподлобья и тихо сказал: – Спустить дело на тормозах… – Даже так?

– С материалами, которые мы имеем, еще работать и работать, но, я так понял, не он наша главная цель.

– Ты прав, не он. Ну, а если его сделают козлом отпущения?

– Не успеют. Есть человек – есть проблема, нет его – и тю-тю.

Я саркастически умыльнулся и спросил:

– Похоже, твой тесть думает сделать ноги? – Угадал. – И куда? Если это, конечно, не большой секрет.

– От тебя у меня секретов нет. У тестя есть небольшой домик в Крыму, наследство от родителей, вот он туда и переберется. Для поправки пошатнувшегося здоровья. Как видишь, все чин чинарем, комар носа не подточит. – Ладно. Я закрываю глаза и затыкаю уши. – Спасибо,

– Но если его имя всплывет в связи с чем-то более крупным, нежели то, что нам известно по имеющимся материалам, тогда я ничего не гарантирую. У меня просто не будет выбора.

– Даю слово, там все!

– Не петушись. Чужая душа – потемки. И не всегда желаемое стыкуется с действительным. Кстати, не забудь посоветовать тестю, чтобы он не раздавал свой новый адрес направо и налево.

– Он далеко не дурак, Серега. Все уже знают, что он уезжает в родные места, на Урал. Правда, он там жил всего семь лет, но врачи настоятельно советуют вернуться в те края, где родился, – это благотворно действует на организм…

Я здорово удивился такой предусмотрительности и сказал:

– Ну он у тебя и жох… Чувствуется старая закалка.

– Передать твои слова? Для него это будет лестно.

Я разозлился:

– Слушай, вали ты со своим родственничком, пока трамваи ходят! И вообще – не трави душу. Из-за твоих семейных перипетий я сегодня стал последним дерьмом.

– Прости, Серега…

– Да ладно, чего уж там… Может, когда и ты мне спину прикроешь.

– Клянусь матерью! – Другому бы не поверил, а с тобой у меня нет выбора.

Я уже вознамерился продолжить эту благодатную тему, чтобы взбодрить себя – разговор о тесте Баранкина поверг меня в черную меланхолию, – как зазвонил телефон.

– Тебя, – протянул мне трубку Баранкин. – Снова Сандульский.

– Меня нету!

– Я уже сказал, что ты на месте… – виновато пробормотал Славка.

– А, черт с ним, давай. Здорово! – рявкнул я в микрофонную чашечку. – Что это ты с утра пораньше названиваешь? – Сергей, нам нужно встретиться… Голос Сандульского дрожал и прерывался.

– Я, между прочим, на работе, и надо мною куча начальников, которые зорко бдят, чтобы я отрабатывал свой паек сполна, а не болтался хрен его знает где и с кем.

– Я тебя очень прошу!

В трубке раздались шорохи, скрип и хлюпающие звуки.

Он что, рыдает? – подумал я. На Жоржа это не похоже. При всем том, он всегда был гибким и скользким, как уж, и мог выкрутиться из любого положения.

– А по телефону мы не можем пообщаться? – Что ты, нет! Судя по всему, Сандульский был в панике.

– Это так важно?

– Чрезвычайно… я прошу тебя. Скорее… – Где и когда?

Жорж немного замялся, а потом сказал. Наверное, боялся, что нас подслушивают. – Договорились…

Я взглянул на свои наручные часы:

– Но я буду не раньше, чем через сорок… нет – пятьдесят минут. Годится? – Да. Я жду. Только ты обязательно приходи… – Кончай ныть! Я не попугай, чтобы повторять одно и то же по десять раз. Пока. – Что ему нужно? – с подозрением спросил Баранкин.

Он почему-то терпеть не мог Жоржа.

– Я должен помочь Сандульскому сделать кое-кому обрезание.

– Чего-о?!

– Того. Не знаю. Мне кажется, он уже в штаны наложил. А вот по какой причине – это вопрос.

– Смотри не попадись ему на крючок. Таких хитрецов, как он, поискать.

– Два раза за день на одни и те же грабли не наступаю, – парировал я, закрывая сейф на ключ. – Хватит того, что ты меня сегодня зажабрил…

Место встречи, нужно отдать должное Сандульскому, было подобрано по всем канонам шпионской науки – в запаснике краеведческого музея. Наверное, Жорж до сих пор был под впечатлением похождений мифического советского разведчика Штирлица в Берлине.

Хотя, нужно честно признаться, место и впрямь было клевым.

Во-первых, если кто и надумает за нами проследить, то замаскироваться в пустых залах мог разве что человек-невидимка.

А во-вторых, сомневаюсь, что кому-нибудь могло прийти в голову воткнуть "жучок" в крохотной кладовке, заваленной всякой всячиной, разве лишь для того, чтобы послушать мышиную возню. Чего-чего, а этих грызунов, судя по запаху, здесь хватало. – Спасибо, Дора Абрамовна, – поблагодарил Сандульский смотрительницу музея.

Эта пожилая дама открыла нам двери запасника.

Ей стукнуло не меньше восьмидесяти, но она все еще держалась бодро. Дора Абрамовна была такой худой, что казалось могла рассыпаться на ходу по частям. На ее морщинистом лице с длинным унылым носом явственно проступало недовольство.

– Вы все говогите спасибо, а потом у бедной Доры одни непгиятности, – сказала смотрительница с осуждением.

Дора Абрамовна немного картавила. Но свое имя, на удивление, выговаривала правильно.

– Дора Абрамовна, никаких неприятностей не будет. Вы меня знаете.

– Ах, я должна его знать! Я должна все знать! А стагую Дору кто-нибудь знает!? Я согок лет жизни отдала этому музею. И что, кто-нибудь сказал мне спасибо? – Дора Абрамовна, я вас умоляю… Сандульский от нетерпения притопывал ногой.

– А если бы и сказал, то что? – упрямо продолжала старушенция, будто и не слышала слов Сандульского. – За спасибо ничего не купишь. – Дора Абрамовна, мы ведь уже договорились!

– Ах, договогы, договогы!.. Кто на них смотгит? Бедную Дору всегда обманывали. Мы сейчас сгеди здесь, а договог был сгеди там… Она показала куда-то за свою спину; наверное на дверь.

– Дора Абрамовна!!!

– Все, ухожу, ухожу…

Подождав, пока смотрительница скроется за дверью, Сандульский с облегчением сказал: – Садись… И сам плюхнулся на старый скрипучий стул, подняв при этом клубы пыли. – Хорошее местечко, – сказал Жорж с удовлетворением.

Я осторожно последовал его примеру, хотя на мне и были далеко не новые джинсы.

– Главное – абсолютно стерильное. Пыль веков, естественно, не в счет, – поддержал я Сандульского с иронией. – Извини, у себя я не мог. Опасно…

Сандульский выглядел затравленным.

– Ты решил завербовать меня в Моссад? Валяй. Только учти – дешево родину я не продам.

– Перестань! Мне не до шуток.

– Так бы сразу и сказал. Что у тебя стряслось?

Сандульский ответиил едва не шепотом, будто и впрямь нас кто-то мог подслушать:

– Приходил Сторожук…

– Один?

– Да.

– Интересно… Между прочим, я тебя предупреждал. И что ты мне ответил?

Сандульский огрызнулся:

– Я бы и сейчас послал тебя подальше! Но, если честно, иного выхода у меня просто нет.

– Хвалю за откровенность. Ты всегда был нестандартным евреем. Даже в школе.

Он подозрительно посмотрел на меня, подумал и осторожно спросил:

– Ты имеешь в виду драки?

– В точку. Ты был хулиганом, Жорж. – Между прочим, ты тоже не был пай-мальчиком. – Верно. По мне уже тогда милиция плакала.

– А дрался я потому, что никому не давал списывать домашние задания и контрольные. Ты это знаешь.

– И получал…

– Ну и что? Я отстаивал свои принципы.

Сандульский изобразил сплошную честность, но это ему плохо удалось. Наверное, аудитория была чересчур малочисленной, чтобы он мог до конца раскрыть свои артистические способности.

– И где они теперь, твои принципы?

– До чего я ненавижу твою гнилую ментовскую натуру!

Сандульский взвился, будто ткнули шилом в его жирную задницу.

– Врежь мне по морде. Или слабо?

– Сучий потрох… – выругался Сандульский. – Думаешь, испугаюсь?

– Наверное, нет. Ладно, воспоминаний достаточно. У меня работы по горло. Рассказывай дальше.

Сандульский остыл, немного помедлил, собираясь с мыслями, а затем сказал:

– Он требует, чтобы я продал ресторан.

– Даже так? И кому?

– Свояченице.

– Это значит – лично ему.

Сандульский тяжело вздохнул.

– Дураку ясно, – сказал он тоскливо.

– Так продай – и дело с концом.

– За ту сумму, что он предложил, нельзя купить даже паршивый киоск!

– Не будь таким жадным. Бери, что дают. – Не издевайся! Мне и так тяжело.

– Извини. Я и не думал издеваться. Просто когда предлагают выбор – деньги, пусть и малые, или долгое путешествие в бесконечность, рекомендуется первое.

– Ты всегда любил афоризмы! Причем здесь выбор?

– А ты не понял?

– Что я должен понять?

– Мой прогноз оправдался. Ты дождался наезда. Притом, очень серьезного. Ты загнан в угол и стоишь под прицелом. Помнишь, что я тебе говорил?

– Да говорил, говорил! Можно подумать, что я не предполагал нечто подобное.

– Я знаю, почему ты в последнюю нашу встречу был таким борзым. Потому что тогда еще у тебя была достаточно надежная "крыша". Твой ресторан прикрывал Заруба, не так ли?

– Так, – уныло согласился Сандульский.

– А теперь, – продолжил я, – когда его, по-моему, две недели назад, завалили, ты остался гол как сокол, и у всех на виду. Что называется, берите меня тепленьким и даже без перчаток. Верно? – Угадал.

– Возможно, Зарубу пришили по указке Сторожука, коль так скоро он объявился – это чтобы никто не опередил.

– Что мне делать, что делать, Серега?

– Ты у меня просишь защиты или совета?! – И того, и другого…

Жорж немного помялся и продолжил: – Денег я не предлагаю… знаю, что не возьмешь, но по старой дружбе…

– Как же, ты предложишь… Да у тебя прошлогоднего снега не выпросишь.

– Сколько? – с отчаянием обреченного воскликнул Сандульский. – Десять, двадцать штук – говори!

– Мои услуги, Жорж, стоят намного дороже.

– Так ведь я предлагаю в долларах!

– И я об этом же. Твой ресторан, по самым скромным подсчетам, тянет эдак на полтора миллиона. Естественно, баксов. А с пристройками, транспортом (в том числе и твоим новеньким "мерсом"), оборудованием, товаром – гораздо больше.

– Когда это ты успел подсчитать?

– Я всегда любил арифметику.

– Может, в пай войдешь? – осторожно поинтересовался Сандульский.

– Возможно. Но только не по части коммерции.

– Не понял…

– Я возвращаюсь к своему предложению – сдай Сторожука. Тебе уже терять нечего: или по миру пойдешь без гроша в кармане, или… – Что значит – "или"? – Сам знаешь, как это бывает с чересчур строптивыми, – у бандитов пощады не жди.

– Но они меня потом все равно достанут!

– Как сказать. Ты ведь не несешь ответственности за работу спецслужб, которые без твоего ведома понатыкали в ресторане "жучков" и видеокамер?

– Конечно, нет. Я им не указ.

– Вот именно. Нам главное все задокументировать, а на суде, под давлением неопровержимых улик, ты признаешься, что Сторожук и впрямь на тебя давил. Кто тогда бросит камень в твой огород?

– Никто, – оживился Жорж.

– Тем более, я подтвержу, что ты сном-духом не знал о нашей операции.

– Нужно подумать…

– Скорее думай, а то можешь не успеть даже в последний вагон.

– Я позвоню… вечером…

– Буду ждать. Не дрейфь, выплывем.

Если бы Сандульский только мог предположить, что я затевал…

Киллер

Мужичишка был ростом, что называется, с ноготок. Его лицо, изборожденное ранними морщинами, напоминало мордочку вечно голодного хорька.

Несмотря на теплынь, на его узких плечах красовалась засаленная телогрейка, из-под которой выглядывала флотская тельняшка. В руках он держал двустволку, и по той изящной небрежности, которая присуща людям тертым, сжившимся с оружием, я понял, что он может при необходимости нажать на спуск не задумываясь. – Че стучишься? Каво нада? Голос у него был хрипловатый, будто спросонку. – Чиж, это я. Открывай быстрей, бляха-муха, и уйми своих псов.

Сидор еще раз пнул ногой невзрачные ворота.

– Длинный? – удивился мужичишка. – Щас открою… Ша, ублюдки лохматые! – заорал он на собак. – Пшли вон!

Он принялся открывать замок, просунув худые руки через верхнюю зарешеченную часть.

– Ты с машиной? – спросил он. – Ну… – ответил Сидор.

– Загонишь ее в дальний бокс. И гляди, не высовывайся в окно, а не то мои звери тебе нос оттяпают… хи-хи…

Бокс оказался на удивление просторным, светлым и укомплектованным различными техническими приспособлениями для ремонта легковых автомашин.

На стеллажах вдоль стен в идеальном порядке, с бирками, лежали разнообразные запасные части и инструменты. – Есть работенка, Чиж… Сидор с любовью погладил "девятку".

– Нужно эту красавицу перекрасить в другой цвет, не очень бросающийся в глаза, перебить номера и состряпать новый техпаспорт, – продолжил он не без сожаления. – Лады?

– Какие дела… Через недельку устроит?

– Начнешь прямо сейчас, – безапелляционно отрезал Сидор. – А мы покантуемся у тебя.

– Это не дешево обойдетси…

– Кончай базар. Сговоримся. У тебя есть что пожрать? – Посмотришь в холодильнике. Чиж с задумчивым видом обошел вокруг "Лады".

– А машинка-то вроде знакомая, ась? – то ли сказал про себя, то ли спросил он, зыркнув исподлобья на Сидора. Чиж открыл капот. – Точно, моя работа! – обрадовался мужичишко. – А где… енти?.. жал мужОничишкаОн открыл н– Там, – указал Сидор на потолок. – Но лучше было бы тебе этого не знать, Чиж.

В его голосе прозвучала угроза. – Считай, что я ничего не спрашивал, – ответил Чиж.

В его глубоко посаженных глазках мелькнул страх, смешанный с уважением.

– Все сделаем в лучшем виде, – сказал он серьезно.

– И смотри, Чиж, где-нибудь вякнешь…

– Обижаешь, Длинный. Мое дело – сторона. Я не сука брехливая.

– Потому и обратился к тебе…

В холодильнике Чижа, к моему искреннему изумлению, не было разве птичьего молока.

В необъятном шкафу импортного производства хранились колбасы трех сортов, мясной балык, дорогой голландский сыр, шпроты, консервированные крабы, красная и белая рыба, икра, несколько видов водок и коньяков, фрукты и еще масса всяких пакетиков и упаковок с надписями на иностранных языках.

Глядя на мой обалдевший вид, Сидор заржал как жеребец:

– Га-га-га… Захлопни рот, Ерш. У этого чижика квартирка в центре и дача на Выселках. Не говоря уже об импортной тачке с такими наворотами, что тебе и не снилось.

– Откуда?.. – От верблюда.

Сидор покрутил в руках бутылку коньяка и поставил ее обратно.

– Года четыре назад его выдернули из зоны высокие ментовские чины для своих темных делишек, – сказал он. – У парня золотые руки по автомобильной части и язык, что самое главное, на привязи.

– Короткий язык в наше время – большая редкость.

– Эт точно. Почти все конфискованные машины проходят через это чистилище. Там мазнул, там лизнул, здесь стукнул – и тачка как новая. Ну, а с документами, сам понимаешь, никаких проблем. Тут такие бабки варятся, что страшно представить.

– А что это за место?

– Бывший питомник служебных собак. На балансе он уже не числится, но все равно под крылышком у милиции. Короче говоря, все шито-крыто.

– Чиж не боится, что его все-таки заметут?

– Если вдруг Чижа с его шарашкой накроют, что весьма сомнительно при такой мощной "крыше", то, естественно, менты останутся в стороне.

– Это и ежу понятно…

– Ну, а с их поддержкой тереть нары он будет не дольше двух-трех месяцев. Как видишь, взаимовыгодное сотрудничество…

– Я так понял, что Чиж и ворованными машинами занимается?

– Э-э, нет, брат, ни в коем случае! Чиж хитер как змей. Это он с виду недотепистый чушкарь. А на самом деле ему палец в рот не клади. Единственное, что он себе позволяет, так это покупать запчасти с ворованных машин. Естественно, за копейки.

– А ты откуда его знаешь? Для тебя ведь он сделал исключение. – Выручил однажды… Сидор вдруг потерял интерес к разговору и приналег на деликатесы из холодильника Чижа.

Я не стал настаивать и последовал его примеру…

Машину было не узнать.

Я мысленно восхитился – Чиж и впрямь знал свое дело туго. Вместо сверкающей свежей краской девятой модели "Лады" перед нами стояла невзрачная серая колымага, судя по имитации ржавчины на крыльях, доживающая свой недолгий век.

Но мотор по-прежнему работал как часы, а салон манил строгим уютом и чистотой.

Мы покинули пристанище Чижа ровно через двадцать восемь часов после моего знакомства с ним.

Небрежно сунув пачку баксов – плату за труды – в карман своей неизменной телогрейки, Чиж с чувством пожал руку Сидора, а мне только доброжелательно кивнул.

Похоже, моя персона на него особого впечатления не произвела…

Утро еще не наступило, но небо на востоке уже посветлело и звезды начали терять яркость и алмазный блеск.

Сидор держал курс на свою окраину – он хотел взять кое-что из одежды. Мы оба прекрасно понимали, что дальнейшее проживание в его квартире чревато – теперь нам было хорошо известно, кто наш противник.

Недооценить врага – значит проиграть. А проигрыш для нас значил только одно…

Засаду мы обнаружили без особого труда. К счастью, они не прошли ту школу, что мы с Сидором. – Кранты, моя хата "засвечена", – с горечью прошептал Сидор.

И достал пистолет. – Мечты, мечты, где ваша сладость… – сказал он печально. Сидор обернулся ко мне и с надеждой спросил: – Будем кончать этих козлов или как? Так сказать, прощальная гастроль.

Я понимал его. После того, что ему выпало испытать в жизни, даже эта вонючая окраина казалась Сидору землей обетованной.

И теперь он опять должен стать скитальцем без роду и племени, травой перекати-поле, с весьма призрачными шансами умереть естественной смертью в окружении родных и близких. – Не стоит, – ответил я.

Но в душе я был согласен с Сидором.

– Почему? – спросил он недоуменно. – Кроме этих двоих, возле дома могут быть и другие. – Могут. Ну и что? Перещелкаем их, как семечки.

– Так то оно так… Но я предполагаю что и в квартире уже сидят непрошенные гости. А нам лишний шум ни к чему.

– У меня там заначка есть, тысяч пять "зеленью". На первое время хватило бы. Жалко оставлять.

– Как-нибудь перебьемся. – Ты прав… – сказал Сидор с сомнением.

И заскрипел зубами: – Однако, жаль…

Он быстро потер ладони рук – будто его зазнобило.

– В другой раз. Нам еще не раз представится возможность отвести душу, – понял я, о чем он подумал.

– Живите, с-суки… – прошипел в темноту Сидор. – Пока живите…

Мы бесшумно проскользнули в узкий проулок и пошли к машине, которую предусмотрительно оставили за квартал от дома Сидора.

– Хуже бездомных псов… – продолжал бушевать Сидор. – Эти новые хозяева жизни, эти твари, мало того, что народ обобрали до нитки, так еще и жить спокойно не дают. Люди по вечерам боятся на улицу выйти из-за таких, как те.

Он гневно ткнул рукой в сторону, откуда мы пришли.

– Поехали, – прервал я его горестный монолог. – Мы тоже… не из лучшей половины рода человеческого.

– Но ни ты, ни я не обижали убогих и сирых! А эти псы последнее рубище у нищего отнимут. Да еще и ребра поломают. Ненавижу…

Мы ехали в никуда.

Рассвет выдался серым, туманным. Низко нависшее над землей небо растворило горизонт, и казалось, что машина с крохотным лоскутом влажного асфальта плывет в безбрежном седом океане.

Мы плыли без парусов, при полном безветрии, и окружавшая нас туманная пелена напоминала навечно застывшие волны.

Опер

Картинка была что надо.

Я в который раз с удовлетворением подталкивал локтем Баранкина, который сидел на диване рядом со мной и пялился в экран телевизора.

Так выражалась моя благодарность за его высокий профессионализм при устройстве видеоловушки обычно сверхбдительному Сторожуку в кабинете Сандульского.

Хотя, если по-честному, за приличные познания Славки в области радио и видеотехники нужно было благодарить в большей мере его родителей, едва не пинками выпроваживавших в свое время юного оболтуса в Дом пионеров, где Баранкина-младшего, скрепив сердце, записали в кружок радиолюбителей.

В глубокой молодости он был, как говорится, оторви и выбрось, и редко какое происшествие в школе и окрестностях обходилось без его участия. – Теперь Сторожуку амбец!

Баранкин радовался, как пацан.

– Этот материал тянет по меньшей мере на пятак строго режима с конфискацией, – сказал он с воодушевлением. – Окстись, Емеля…

Я включил видеомагнитофон на обратную перемотку.

– И сплюнь три раза. Этот материал годится разве что для семейного архива.

– Какого черта! Да в суде эта пленка будет как бомба!

– Начиненная мыльными пузырями, – подхватил я.

– Ну вы и фрукт, милостивый сударь! Вспомни, что ты говорил во время первого просмотра?

– Спонтанный порыв, эйфория, белая горячка – называй, как хочешь. По здравом размышлении, эта запись не стоит выеденного яйца. – Сволочь ты, Ведерников!

Славка вскочил на ноги и пошел к буфету, где стояла уже наполовину опустошенная бутылка армянского коньяка.

Мы обосновались в квартире родителей Славкиной жены, которые неделю назад поспешно отбыли в Крым. Супруженция Баранкина поехала их сопровождать и заодно отдохнуть месячишко (после каких только трудов?).

И теперь мы блаженствовали, наслаждаясь холостяцким образом жизни; особенно Баранкин. Хотя и у меня была причина от всей души поблагодарить Славкину половину за ее любовь к морю – к нам приехала погостить мамина подруга, настоящая мегера, мужик в юбке.

От ее командного голоса дребезжала посуда на полках и выли соседские псы, запертые в пустых квартирах до вечерней прогулки.

Славка одним махом отправил содержимое изящной рюмашки в рот и возопил: – Я с тобой скоро с ума сойду! – Предположим, про ум ты загнул…

– Да ну тебя!.. Скажи мне, на хрен я упирался рогами и копытами, пока не смонтировал систему в кабинете Сандульского?! Там теперь "жучков" больше, чем тараканов.

– Слава, перестань изображать плач славянки!

– У меня на руках водянки – посмотри! – а на коленях мозоли. В ресторане стены как в Брестской крепости, их взрывать нужно, а не дырявить. Но я сделал все в лучшем виде, работая до седьмого пота. И зачем?

Он снова налил себе, выпил и возопил:

– Зачем!!! Чтобы лицезреть морду Сторожука или гибкую до неприличия спину твоего любимчика Сандульского?

– С чего ты взял, что он мой любимчик?

– Для этого стоит всего-навсего зайти в зоопарк, – запальчиво продолжал Баранкин, не обратив никакого внимания на мою реплику, – и понаблюдать за старым злобным павианом и мартышкой, одетой в вечерний костюм с бабочкой, которую таскает за собой на поводке местный фотограф.

– Ну речугу ты закатал… тебе в парламент нужно. Там бы ты сорвал шквал аплодисментов. Если не понятна моя мысль, могу объяснить.

– Будь добр, объясни! – с вызовом выпалил Баранкин. – Просвети нас, недоразвитых. – Ладно, не заводись… – сказал я миролюбиво. – Ты не увиливай, а выкладывай все, что думаешь!

– Во-первых, то, что мы работали без санкции прокурора, может так аукнуться, что костей потом не соберем.

– Перестань… – поморщился Баранкин. – Санкция, прокурор… Эка невидаль. Мы с тобой что, сегодня родились? Придумаем удобоваримую версию, напишем кучу бумаг, найдем соответствующую статью уголовного кодекса – и все дела.

– Это, Славка, совет умудренного опытом легавого, битого-перебитого нашими горе-законниками. Которые иногда не видят слона перед носом, а временами замечают даже крохотную дробинку в чьейнибудь прохудившейся шкуре.

– Ну, а во-вторых? – Чего проще, мог бы и сам сообразить… – А я вот не соображаю!

– Со своими связями и деньгами Сторожук сможет доказать на суде, что Волга впадает в Ледовитый океан, а мы – завербованные ЦРУ агенты, получившие задание похитить Сандульского для выдачи арабам. Чтобы те потом выменяли на него у израильтян своего террориста, который затем должен якобы по пьянке грохнуть, скажем, Ясира Арафата. Естественно, арабы не будут знать, что этот их террорист – майор Сидоров, бывший кагэбист, сбежавший на Запад из-за неразделенной любви к старушке Софи Лорен, перевербованный американцами и перекрашенный их докторами в желтый цвет, которого израильские полицейские арестовали в борделе за нарушение приличий. – Кончай пороть чушь!

Славка в отчаянии схватился за голову.

– В это может поверить только умалишенный, – простонал он с убитым видом. – Я понимаю, что ты шутишь, но не до такой же степени. – Где начинаются большие деньги, там заканчивается здравый смысл. Запиши. – Уже записал… И кто придумал этот афоризм?

– Сей перл придумал лично я. Это к слову… Так что, дойди дело до суда, на нас будут плевать все, кому не лень. Дошло?

– Еще как… – буркнул Славка. – Тебе налить?

– Спасибо, нет. У меня сегодня еще есть кое-какие делишки. – И что мы будем делать с этим барахлом? Он потряс кассетой с записью встречи Сторожука и Сандульского.

– Сделай две копии. Оригинал положи в служебный сейф, а дублированные кассеты спрячь где-нибудь в квартире.

– Зачем?

– Есть одна идея…

– Расскажи! – оживился Баранкин. – Я человек суеверный, а потому пока воздержусь от объяснений. Славик снова поскунел.

– Уж извини, братан. Вот такое я дерьмо. Пока, вернусь поздно. Не закрывай дверь на цепочку, я забираю твои ключи…

Каюсь, Славке я солгал. Ну ладно, пусть будет не так грубо – не объяснил, что инспирированная мною встреча Сторожука и Сандульского, записанная на пленку, всего лишь кончик веревки, из которой я намеревался свить петлю для шеи нашего губернатора.

Естественно, об этом не догадывался и сам Жорж.

Потому я сейчас шел на встречу с Сандульским, чтобы с его помощью начать вторую фазу задуманной мною смертельной интриги. – И что мне теперь делать?!

Сандульский едва не плакал.

– Ты о чем? – спросил я невинно. – Дурачком прикидываешься?! – неожиданно рассвирепел Жорж. – А я и не прикидываюсь, – сказал я, улыбаясь. – Я весь перед тобой, как на экране. Мне хотелось немного смягчить ситуацию. Но этот фокус у меня не удался.

– Брось! Ты мне зубы не заговаривай! Не с твоей ли подачи я дал согласие Сторожуку на продажу ресторана просто за смехотворную цену?

– С моей, – ответил я спокойно.

– И что? Как сидел он в своем кресле, так и сидит. Где обещанное расследование его злоупотреблений, суд? – Будет и суд. – Ты – сукин сын! Ты меня подставил! – продолжал бушевать Сандульский. – Не гони волну, Жорж. Быстро сказка сказывается… – Видал я твою сказку знаешь где!?

– Не горячись. Сторожука нужно всаживать на кукан по всем правилам, так, чтобы он больше никогда не спрыгнул.

– Это он меня посадит на кукан! – А что касается ресторана… Я сделал вид, что не услышал его слов.

– Что касается ресторана, то ищи новую "крышу". Добротную, железобетонную, чтобы при одном взгляде на нее Сторожука и его сявок мандраж бил. – Мать твою!…

Сандульский начал ругаться по-русски, а закончил свой многоэтажный изыск, по-моему, на иврите.

– А говорил, что не думаешь уехать в Израиль, – спокойно отреагировал я на его виртуозные пассажи. – Посещаешь курсы при синагоге?

– Ох и гад ты, Ведерников. Легавая сука, падло! Во что ты втравил меня, мерзавец?! – Остынь. Не втравил, а вытаскиваю… – Он вытаскивает! – возопил в праведном гневе Жорж.

– И притом не по своей инициативе, – продолжал я терпеливо, – если ты еще что-либо помни шь.

– Ты воспользовался моим безвыходным положением!

– А ты что, хотел и рыбку съесть, и на хрен сесть? За все нужно платить, Жорж. Ты эту аксиому знаешь лучше меня.

– Я готов был заплатить любые деньги!

– Ты видишь перед собой белую ворону в милицейской форме. Наверное, к сожалению, но я исключение из правил – взяток и подношений не беру. – Честняга… глаза мои не видели бы тебя. – Конечно, честняга. А что, это нынче возбраняется? – Ментовская морда! Двурушник! – продолжал браниться Сандульский. – Ищи новую "крышу".

Я невозмутимо долбил свое.

– Где я ее найду так быстро?

– Она давно уже тебя ждет.

– Кто? – насторожился Сандульский.

– Саша Грузин.

– Йой, тателе-мамеле! – запричитал Жорж, обхватив голову руками. – Да лучше крокодилу в пасть голову положить, чем связаться с Грузином! – Не так страшен черт… – Он хуже черта! Он как паук! Высосет все, а мою шкуру сдаст в утиль.

– Грузин больше оговоренного никогда не требует. Конечно, если начнешь с ним свои зэхэры выкидывать, то пощады от него не жди.

– Но это же не его район!

– Ему все до лампочки. Будто не знаешь, кто за ним стоит… – В том-то и дело, что знаю. – Так в чем загвоздка? – Но захочет ли он связываться со Сторожуком за какие-то пять процентов от выручки?

– Предложи ему десять.

– Ты с ума сошел! Я что, Рокфеллер?

Сандульского даже пот прошиб, когда я сказал ему про десять процентов.

– Не прибедняйся. Саша Грузин, как и все ему подобные, не вечен. Вспомни своего Зарубу.

– Найдется кто-нибудь другой.

– Найдется, – согласился я. – Но это будет потом. И другому ты будешь платить по-прежнему пять процентов. А пока тебе нужно всего-навсего свой ресторан сохранить и башку на плечах удержать. Не так уж мало.

– А это не очередная твоя подставка?

Так я тебе и выложил все, дорогой Жорж. Я мысленно рассмеялся. У тебя своя свадьба, коммерческая, а у меня своя – ментовская.

– Клянусь чем угодно – нет.

– Тогда зачем было огород городить с записью нашего разговора со Сторожуком?

– Мало того – будет записана и твоя встреча с Грузином. – На, выкуси! Сандульский скрутил кукиш и ткнул мне под нос. – С меня довольно твоих ментовских штучек!

– Ты начинаешь забываться, Жорж, – сухо сказал я. – Не испытывай мое терпение. Сделаешь так, как я говорю.

– Никогда! – Прощай, недоумок.

Я поднялся и направился к выходу.

– Надеюсь, Сторожуку очень понравится ракурс съемки при вашей беседе. – Постой! Сандульский выскочил из-за стола и вцепился мне в рукав. – Ты мне что обещал!? – возопил он в полный голос. – Я свои обещания выполняю всегда. – Ты врешь, как сивый мерин! – Я вру только женщинам, Жорж. – Врешь, врешь! – в отчаянии повторял Сандульский.

– От меня Сторожук никогда и ничего не узнает. Именно это я тебе и обещал. Но я обязан предоставить полученные материалы своему руководству. Понимаешь – обязан! – Я так и знал, я так и знал… – обреченно сказал Жорж. И побрел, как столетний старец, обратно. – Мне хана… Мне хана… Какой же я идиот! – Не смотри на жизнь так мрачно. – Нет, мне точно хана… – Не все так плохо, дружище. – У-у-у!.. Сандульский простонал с таким видом, будто у него заболел зуб.

– Я ведь могу и нарушить служебную инструкцию. Скажем так – в интересах дела. Видишь, из-за тебя я готов получить солидный втык, а может, что и похуже.

Жорж посмотрел на меня тоскливым взглядом.

– Правду говорила моя бабка, что я не настоящий еврей, а подкидыш. Ловко ты мне лапшу на уши навешал, ничего не скажешь. Объехал на хромой козе. – У меня даже в мыслях не было ничего подобного.

– Ты насквозь лживый гой! Я тебе не верю!

– Ну, это твое право – верить мне или не верить.

– Дай мне пистолет, я сейчас тебя убью!

– И сядешь на двадцать лет. Ты этого хочешь?

– Лучше сесть на двадцать лет, чем лечь навечно!

– Логично. Над твоим предложением стоит подумать.

Я доброжелательно улыбнулся.

– Чему ты радуешься, идиот!? – вскричал Сандульский.

– Я не радуюсь, а просто хочу, чтобы ты успокоился.

– Он мне это говорит!.. – Жорж задохнулся в праведном гневе.

– И говорю, и убеждаю. Хочу, чтобы ты понял, что видеозаписи разговоров со Сторожуком и Грузином как раз и будут являться твоей самой надежной "крышей". Это твой страховой полис, Жорж.

– Плевать я хотел на такой полис! Ты лучше скажи, как мне от тебя избавиться, умник?

– Стрелять ты уже раздумал? – Вот сволочь!..

Сандульский опять перешел на иврит; или на какой-то другой язык – в лингвистике я не был силен. Единственное, что я понял из его пламенной речи, так это русский мат, который на иностранные языки не переводится по причине своей неподражаемой образности.

Жорж умолк спустя две-или три минуты. В конце фразы он засипел, как паровоз, стравливающий излишки пара, и заткнулся.

– Между прочим, я не набивался в спасители, – сказал я не без злорадства – из вредности. – Ты меня сам позвал.

– Позвал… А потому я трижды дурак, – устало сказал выдохшийся Сандульский. – И что мне теперь дальше предпринимать?

– Поговори с Грузином.

– Как ты себе это представляешь? Пойти к нему на прием с видеокамерой и телерепортерами?

Я снисходительно ухмыльнулся. Нет, все-таки Жорж в психологии не силен, несмотря на то, что занимается бизнесом.

– Зачем? Он сам к тебе пожалует.

– Под каким соусом? – Придумай что-нибудь. Например, презентацию или еще что. – Какую презентацию!? – Ну, например, пригласи известных певцов, артистов.

– Какой дурак попрется в нашу тьмутаракань!?

– Еще как попрутся.. И вовсе не дураки. У них там в столицах сейчас кризис жанра. Перепроизводство дутых гениев и талантов. Для них уже не хватает ни залов, ни эфирного времени. Так что плати хорошие бабки, они тебе и в курятнике концерт забацают.

– Ну… может быть…

– Сделай входные билеты подороже, чтобы в ресторане собрался только городской бомонд. – Зачем? – Саша Грузин тщеславен, он не пропускает ни одного подобного мероприятия.

– Это точно, – подтвердил заинтересованный Сандульский.

– Грузин любит покрасоваться и пыль в глаза пустить. А ты потом выберешь подходящий момент и проводишь его в свой кабинет. Для делового разговора.

– Ловко, ничего не скажешь. Ты, оказывается, еще и интриган.

Я ухмыльнулся.

– Нет, я всего лишь хороший опер. По крайней мере, я так думаю.

– И каким же образом видеозаписи станут моим страховым полисом?

– Все очень просто, Жорж. Во-первых, если Грузин тебя прикроет – а что это будет, даю гарантию! – Сторожук не посмеет даже нехорошо посмотреть в твою сторону. Верно? – Ну…

– Во-вторых, случись что с Грузином, Сторожук не сможет свести с тобой счеты, потому как тогда я сразу же пущу в ход видеозапись и ему крышка.

– Не знаю, не знаю…

Сандульский пребывал в больших сомнениях. – Если, конечно, до того времени он будет на свободе, – продолжал я. – Будет… – буркнул Жорж. – Это мы еще посмотрим.

Сандульский только вздохнул. Наверное, его разрывал бес противоречий.

– А в-третьих, запись предстоящего разговора с Грузином, который, естественно, будет подшофе, поможет мне сплести лапти и ему, что тебе тоже выгодно – сохранишь свои десять процентов.

– Пять! – живо поправил меня Жрож.

– Ладно, пусть пять. – В случае со Сторожуком… может, ты и прав… – Конечно, прав. – Но вот как ты собираешься прижать Грузина? Для него твоя запись – семечки.

– Не скажи. Он ведь изображает из себя светлую личность с чистыми руками и незапятнанной биографией. Я верно говорю?

– Верно, – согласился Жорж.

– И не думай, что на него нет и других материалов. По капельке, по капельке – вот тебе и лужица, где очень даже запросто можно утонуть.

– А если все-таки Грузин докопается до моей роли во всей этой истории? – Версия прежняя – сном-духом не знал, все менты проклятые. – Кто в нее поверит? – Поверят. – Хочешь сказать, что вокруг нас одни лохи?

– Мне твой скепсис понятен. Но если и найдется какой-нибудь умник, то он в эту кашу все равно не полезет. – А если все-таки полезет? – Я уж постараюсь, чтобы каша была с пылу, с жару. Полезет – обожжется. – Ты так складно врешь, что мне очень хочется тебе верить. – Правда всегда неказиста и поначалу не вызывает доверия. Увы, так ведется исстари. – Переболтать тебя может только попугай, – сердито сказал Жорж. – Притом, хорошо обученный. Я широко улыбнулся; это чтобы Сандульский расслабился.

– На худой конец, Жорж, мне придется изобразить из себя представителя милицейской мафии, положившей глаз на твой ресторан. – Тогда и тебя загребут. – Не загребут. Подумай, много ли ментов сидит за взятки или за предоставление "крыши"? – Единицы.

– Вот-вот… Всего ничего. Нас нельзя сажать, Жорж. Получается дискредитация государственных органов. А это непозволительно. – Твоими бы устами да мед пить.

– Не переживай, Жорж. Все образуется. С такими материалами на собственную персону Саша Грузин должен поверить – для него это привычно и понятно.

– А может, ну его к чертям собачьим? Уеду… и гори здесь все синим пламенем.

"Как же, ты уедешь?", – подумал я, внутренне расхохотавшись.

Уж кто-кто, а Сандульский, которого я знал с детства, готов был за копейку удавиться. Сомневаюсь, что годы сделали из него аскета и среброненавистника.

– Как хочешь, – невинно согласился я, сделав постную мину.

– Хрен с ним, с этим рестораном, подумаешь – какие-то полтора миллиона долларов… Жизнь стоит гораздо дороже. – Ты прав…

Сейчас с Жоржа можно было писать портрет святого великомученика-христианина, приготовившегося к выходу на арену римского цирка, где его ждали дикие голодные звери.

– Может, и уеду… – Ну, бывай. Деньги – это зло, – сказал я назидательно.

И уже взявшись за ручку двери я небрежно бросил через плечо:

– Мое предложение остается в силе. Если что надумаешь – звони.

Я был спокоен – у Сандульского не оставалось иного выхода, как согласиться с моими доводами.

Пусть перегорит. У меня время терпит…

А вот ему нужно поторапливаться. И он это поймет еще сегодня ночью, ворочаясь в постели.

Хотя, знай он, что последует дальше, думаю, его бессонница приняла бы хронический характер.

Киллер

Казалось, что дерево тихо стонало и молило о пощаде. Толстая кора, превращенная моими пальцами в крошево, падала на землю коричневым градом.

Утренний лес затих, притаился. Даже тугой на ухо дятел, ни свет ни заря угнездившийся среди узловатых ветвей старого дуба, перестал выдавать бесконечные автоматные очереди и, озадаченно склоня голову набок, с изумлением смотрел на человека, с упрямством одержимого терзающего древесный ствол.

Я отрабатывал удары "тигровой лапой". Последний год я тренировался редко, от случая к случаю, и сейчас наверстывал упущенное.

Неожиданно для себя мы нашли во всех отношениях удивительный приют. Это был полузаброшенный лесной дом отдыха в десяти километрах от автотрассы на берегу спокойной неглубокой речушки.

Еще лет пять назад около двух десятков домиков, рассыпанных в беспорядке среди лесных зарослей полнились отдыхающими, большей частью горожанами, которых привлекал чистый лесной воздух, великолепные песчаные пляжи и возможность уединения от мирской суеты.

Но теперь даже сравнительно недорогие путевки стали многим не по карману, и дом отдыха постепенно начал хиреть, превращаясь в дряхлого пенсионера, обломок ушедшей эпохи, тщетно пытающегося свести концы с концами за счет всяческих ухищрений.

Большей частью сюда приезжали те, кому были дороги воспоминания о давно ушедших днях молодых забав, своего рода патриоты дома отдыха.

Они изо всех сил старались вдохнуть жизнь в замшелого старца, устраивая посиделки с водочкой у костра под гитару, волейбольные и шахматные турниры, бег в мешках и прочие незатейливые игры непритязательного прошлого, когда имеющий в кармане червонец считался состоятельным человеком и приобретал полное право на первый застольный тост в "кухонном" парламенте, где можно было, особенно не таясь, рассказать очередной политический анекдот.

Остальной контингент не отличался разнообразием: несколько молодых пар, купивших путевку по случаю; две или три девичьи компании – эти приехали за романтикой и, что греха таить, в поисках острых ощущений; армянская семья, бежавшая из Карабаха и проживающая здесь, пока глава семьи не устроится с работой и не найдет пристанище; обслуживающий персонал от директора до конюха, каждый день с добротным русским матерком запрягавшего строптивую кобылу Машку, чтобы отправиться в близлежащую деревню за хлебом и молоком.

Пять, а возможно и больше, домиков пустовало. Незаселенными были и так называемые "генеральские" апартаменты – двухэтажный коттедж на шесть номеров люкс.

Поговаривали, что туда иногда заезжали районные чины, но кто и с кем из-за высоченного забора узнать было невозможно, а обеды для них готовились отдельно.

В пустующих домиках селились такие, как я с Сидором, случайные и залетные.

Судя по всему, плата за проживание здесь шла в карман директора дома отдыха. А потому мы пользовались некоторыми привилегиями, заключающимися в том, что нас никто не привлекал для участия в дурацких увеселительных "мероприятиях", а официантки в столовой не отказывали в добавке.

И почти все сотрудники, за исключением конюха, большого любителя выпить на дармовщину, делали вид, что нас просто не существует.

Такое положение вещей меня и Сидора вполне устраивало. Тем более что нам достался самый дальний домик, куда не хватало сил добраться даже вездесущему "водителю" кобылы Машки.

Мы отсиживались, дожидаясь, пока не стихнет шумиха по поводу исчезновения красной "девятки" вместе с ее пассажирами. Оставшихся у Сидора денег хватило, чтобы заплатить за месяц проживания в доме отдыха, и мы коротали время в усиленных тренировках, забредая для этого в самые глухие заросли лесного массива.

К сожалению, нельзя было поупражняться в стрельбе. Патронов у нас оставалось всего ничего, по запасной обойме на брата, не считая двух стволов, отобранных у "бригадира" и коренастого качка на вокзале.

Вчера вечером, после ужина, Сидор спросил:

– И долго еще мы будем тут клопа давить?

– Устал от отдыха? – Бля буду, устал!

– Ну ты, блин, даешь. Кормимся мы вполне прилично, природа вокруг не загаженная, вода в реке чистая, даже рыба водится… Что тебе еще нужно?

– Здесь все какие-то ненормальные, даже те две задрипанные телки, что я пытался закадрить.

– Но у тебя с ними вроде все шло на лад…

– Им, видишь ли, подавай романтику: охи и вздохи при луне, базар-вокзал о любви, кофе в постель… мать их так!

– Да-а, женщины… Кто их поймет?

– А чего там понимать? За буфера и на рояль.

– Вот потому тебя и сторонятся.

– Не всегда. – Но часто.

– Понимаешь, всегда так получается, что у меня времени в обрез. Не хватает на романтический треп.

– Тогда найди путану – и дело с концом. Проститутка похожа на такси: выбираешь какой хочешь маршрут и платишь по счетчику.

– Так ведь здесь глушь. Мне что, кадрить кобылу Машку? – А это дело вкуса.

Сидор расхохотался.

– Не ожидал, – сказал он, отсмеявшись.

– Чего именно?

– Оказывается, иногда ты можешь шутить.

– Наверное, сказывается наша безбедная курортная жизнь.

– И то верно…

– Ну, и чем закончился твой кобеляж? – спросил я Сидора.

– А я им прямо так и сказал: кончайте дурочек корчить, есть предложение устроить групповуху.

– И что в итоге? – В итоге оказалось, что было мало водки.

– Даже так?

– Ну… Я думал, им двух бутылок и за глаза хватит, но современная молодежь, оказывается, не чета нам. Для того, чтобы уложить этих свиристелок наповал, и ведра недостаточно.

– Это облом, – согласился я не без иронии.

– Короче, они изобразили оскорбленную невинность и слиняли, даже не поблагодарив за угощение. – А ты?

– Держась за ширинку, дабы пуговицы не поотлетали, я поплелся домой не солоно хлебавши. – Но, по-моему, ты возвратился только под утро…

– Это верно. – Сидор криво ухмыльнулся. – Я еще зашел на конюшню. А что дома делать? Ты спишь… – Я так полагаю, у вас с конюхом получился обстоятельный разговор…

– Не помню. Я надрался, как свинья. Он где-то раздобыл самогон, трехлитровую бутыль. Ну мы ее и… В общем, ясно. – Яснее не бывает. – Конюх привел каких-то теток – уж не помню, сколько их там было. – Старушки? – А хрен его знает! Я в их паспорта не заглядывал. Мне кажется, они были в возрасте, но еще при теле. – Ну и как? – Ты на что намекаешь!? – возмутился Сидор. – Да я просто спрашиваю…

– Если честно, то не знаю как. Помню только, что они с конюхом сначала пели песни, а затем стали плясать. – А ты? – Смотрел на них, словно баран на новые ворота. И самогон глушил. Фу, какая гадость! Сидора передернуло. – По запаху мне показалось, что самогон сгоношили из дерьма. Ей-ей. – А зачем тогда пил? – Так это я уже потом принюхался. Когда сходил за сарай, где меня вырвало.

– Сочувствую… – Мне твое сочувствие нужно, как козе баян. Сидор тяжело вздохнул и завалился на кровать. – Скука…

– Могу тебя обрадовать – завтра в бой, – сказал я, чтобы хоть как-то подбодрить своего приятеля.

– Чтоб я пропал – неужели?!

– Точно. Действительно, хватит бока пролеживать. Сделаем молниеносную вылазку во вражеский стан.

– Что ты надумал? – У нас с деньгами, сам знаешь, туго. Вот и подоим тех, у кого их валом.

– Слова не мальчика, а мужа! – оживился Сидор.

– Не хотелось бы этим заниматься, но иного выхода нет: твои и мои сбережения далеко отсюда, а за ту работу, что мы собираемся сделать, плата не предусмотрена.

– Я готов даже центральный банк взять, лишь бы не подыхать здесь от скуки и тоски.

– Банк нам как-то ни к чему, а вот казино потрясти – в самый раз.

– Какое казино? – Все той же фирмы "Астракон". – Клевая шарашка.

– Заодно и наших "приятелей" проверим на вшивость – такие ли они крепкие орешки, как представляются.

– И когда это ты его успел присмотреть?

– Давно. В былые времена. Раньше в здании, где теперь казино, находился ресторан. Недавно его переоборудовали и сделали пристройку, но внутри почти все осталось по-прежнему.

– Берем нахрапом?

– Как получится. Но попытаемся без лишнего шума.

– А мне все по барабану.

– Уезжаем после завтрака. Готовь машину. Не забудь проверить оружие.

– Мог бы и не напоминать.

– Это я по привычке…

Пока я купался, Сидор сбегал в столовку и принес сухпаек на двоих – кусок колбасы, хлеб, сыр и масло.

Так поступали многие, в том числе для маскировки и мы. Нередко отдыхающие, особенно заядлые рыболовы, которые имели машины, уезжали к речной излучине километрах в двадцати от дома отдыха, изобиловавшей рыбой, часто оставаясь там на ночевку.

Что, как говорится, и следовало доказать – никому наше исчезновение не могло показаться странным.

Впрочем, мы почти ни с кем не контактировали. А потому на нас обращали внимания не больше, чем на приблудную дворнягу, подворовывающую кухонные объедки.

Ночь съела все звуки, и даже мрачный неухоженный парк застыл в полной тишине и неподвижности, будто деревья превратились в каменные надгробия, а ветер, обычно треплющий верхушки, заплутался в ветвях и оцепенел в объятиях предутреннего тумана.

Город спал как тяжелобольной старец, неподвижно, безмолвно и почти бездыханно. Казалось, что он уже никогда не проснется, придавленный к жесткой, неуютной постели бременем прожитых лет, неустроенностью и полной безнадегой нынешней жизни, а также взращенным на крови почти ежедневных бандитских разборок страхом.

Бывший ресторан "Дубок" теперь сверкал неоном шикарных вывесок и лоснился привозным итальянским мрамором, оковавшим его располневшее туловище.

Собственно, казино "Астракон" располагалось в двухэтажной пристройке в стиле ретро с дурацкими башенками и балкончиками.

А в старом обеденном зале, который я посетил по возвращении на родину, теперь вихлялись наши доморощенные стриптизерши, вызывающе оттопыривая свои раскормленные картохой со шкварками зады.

И, понятное дело, сюда по-прежнему не пускали абы кого – за вход нужно было заплатить полусотенную "зеленью".

Свежеасфальтированная площадка у входа в казино полнилась машинами иностранных марок, при виде которых Сидор многозначительно подтолкнул меня локтем и тихо заурчал, как кот перед крынкой сметаны.

Он был прав – там шла игра по-крупному, ставки меньше, чем полтыщи долларов, не принимались. Я сам это видел, когда из любопытства заглянул в хрустально-позолоченное великолепие пристройки.

Время уже свернуло на пятый час, когда мы с Сидором наконец взялись за дело. Стоянка машин постепенно пустела, ресторан уже закрылся, и лишь казино продолжало крутить свои вертушки, обгладывая последних, самых упрямых денежных придурков.

Охрана "Астракона" была поставлена крепко, со знанием дела. Но и милиция, и глыбастые качки теперь больше кучковались у входа, прикрывая отъезд местных "крутых" и босов.

Естественно, напролом мы и не думали идти. Я избрал уже знакомый мне маршрут – через полуподвал с задней стороны здания.

В отличие от прежних времен, теперь решетка на окне полуподвала была посолидней – кованая, с завитушками и толстыми скрепами. Но я только внутренне рассмеялся – какие проблемы…

Пока я резал прутья решетки взятым напрокат у Чижа портативным автогеном, Сидор на всякий случай закрывал меня от нескромных взглядов предусмотрительно захваченной плащ-палаткой.

Окно было опутано проводками ветхозаветной сигнализации. Но я, не долго думая, выдрал раму, что называется, с корнями – казино еще работало, а значит, сигнальные устройства пока бездействовали.

Полуподвал был практически пуст. И только в одном из углов свалено какое-то барахло – судя по банкам из-под краски, ведрам, щеткам и прочей дребедени, это спецовки маляров, ремонтирующих здание.

Тонкий лучик потайного фонарика высветил лестницу и дверь, ведущую внутрь ресторана. Как и следовало ожидать, она была железная и, похоже, заперта с обратной стороны на амбарный замок или на засов.

Для нас с Сидором эта преграда – семечки: ставивший дверь головотяп умудрился навесные петли приварить со стороны полуподвала.

Минута работы автогеном – и с виду сверхнадежные штыри перерезаны пополам.

Мы медленно открыли дверь, прислонили ее к стене. Замок навесной, проушины кованые, дверь – танком не проломишь.

А мы и не собирались ее таранить…

Коридор был пустынен. Еще одни двери заперты. Замок врезной.

Сидор молча достал набор отмычек – чему нас только не учили в заморских краях! – две или три минуты поколдовал над замочной скважиной, затем повернул ручку, и мы попали в своего рода предбанник – квадратное помещение размером примерно два на два метра.

Это уже что-то новое по сравнению с былыми временами. Теперь вместо двери в каморку уборщицы – глухая стена. А выход с левой от нас стороны перекрывала покрытая прозрачным полиэфирным лаком фанерованная деревянная плита.

Что за ней, как ее убрать или открыть?

Мы с Сидором в некоторой растерянности переглянулись. А затем он с отчаянным выражением на лице толкнул плиту от себя.

Результат – нулевой.

– Была бы граната… – пробормотал под нос Сидор. – Бля буду, рванул бы. – Посвети, – прошептал я, опускаясь на корточки.

Ну конечно, как мы сразу не догадались!

Я отобрал у Сидора фонарик и наклонился пониже. Точно, плита стоит на колесиках, которые катаются в металлических пазах. – Помоги… Я попытался сдвинуть плиту влево – не получилось.

– В обратную сторону… – подсказал приободрившийся Сидор.

Мы приложились, толкнули – и едва не вывалились в неожиданно образовавшуюся щель.

Картина, открывшаяся перед нами, заставила меня и Сидора как можно скорее вернуть плиту на прежнее место.

Буквально в трех метрах от нас на стульях изнывали от безделья два охранника – один в ментовской форме с пистолетом в кобуре, а второй, дюжий молодец с курносой мордахой, держал на коленях многозарядный гладкоствольный "ремингтон" с укороченным прикладом.

– Мочим? – в азарте прошипел над моим ухом Сидор. – Не спеши. Понаблюдаем чуток… Мы прильнули к узкой щелке между раздвижной дверью и стеной.

– Как бы нас тут не вычислили… – с сомнением проворчал Сидор.

– Спешка, как ты знаешь, нужна только при ловле блох.

Ни я, ни Сидор не боялись, что нас услышат: мы шептались по методу, которому нас учили в той же Южной Америке. При этом наши голоса (если только хорошо прислушаться) больше напоминали тихую мышиную возню, нежели человеческую речь.

Неожиданно послышался скрип отворяемой двери, чьи-то шаги, и в комнату, где сидела охрана, вошли двое – еще один охранник, который тут же отправился восвояси, и дородная тетка с обычной хозяйственной сумкой в руках.

– Дрыхнете? – спросила она охранников.

– Не гони волну, Максимовна, – весело ответил ей курносый. – Бдим, как видишь. Скоро там конец? – По мне, так пусть развлекаются хоть до рассвета. В нашем деле время воистину деньги. Она хихикнула, доставая из кармана брючного костюма ключи.

– Как сегодня навар? – поинтересовался курносый.

– Жирнее еще не было, – бодро ответила уже невидимая нам Максимовна, орудуя ключами где-то сбоку от нас. – Хорошо, – сказал с удовлетворением курносый. – Может, премию получим.

– Размечтался… – буркнул второй охранник, одетый в милицейскую форму. – Получишь… мертвого осла уши. Нас деньгами не шибко балуют. – Но и не обижают. Тебе что, мало? – Это снова курносый. – Денег всегда не хватает.

– А ты ходи по ночам вагоны на станции разгружать, – с издевкой сказал курносый. – Там платят больше. – Может, ты заткнешься!? – окрысился милиционер. – Сиди и сопи в две дырки. – Ты че, в натуре… Не борзей.

Курносый набычился и метнул на напарника злобный взгляд.

– Тихо, мальчики, тихо! – вовремя вмешалась Максимовна. – Не хватало еще, чтобы вы тут подрались. Сегодня к нам пожаловал Саша Грузин, так что сами знаете, что с вами будет, если вы сотворите здесь большой шухер.

Она никак не могла справиться с замками и пыхтела, будто поднималась на крутую гору.

Охранники успокоились мгновенно, однако взгляды, которыми они обменялись, говорили красноречивее слов.

Наконец раздался лязг засовов, и тут только я сообразил, что теперь каморку уборщицы превратили в сейфовую комнату для хранения выручки, а Максимовна – кассир казино. – Вперед! – скомандовал я Сидору.

Нельзя было допустить, чтобы она успела закрыться изнутри.

– Берешь на себя женщину, – сказал я своему приятелю и подельнику.

Мы появились перед остолбеневшими от неожиданности охранниками как бесы из преисподней – в черных костюмах, масках и с пистолетами, снаряженными глушителями.

Не знаю, чему там их учили, но то, что учеба не пошла впрок, в этом можно было не сомневаться. Они даже не притронулись к оружию, а только смотрели на нас внезапно обезумевшими от страха глазами, неподвижные, как изваяния.

Я молча указал дулом пистолета на пол: мне не хотелось лишней крови.

Они безгласно и покорно, будто полусонные, улеглись лицами в исшорканный подошвами кафель и заложили руки за голову – пожалуй, единственное, что эти двое, как оказалось, хорошо усвоили из науки об охране важных объектов.

Я не стал долго мудрить и ждать, пока они очухаются от внезапного ступора – два точных и жестких удара, и сон принял их в свои объятия по меньшей мере на полчаса; а больше нам с Сидором и не нужно было.

Позади раздался приглушенный всхлип.

Я стремительно обернулся. Сидор смущенно развел руками:

– Понимаешь, хотела закричать…

– Ты что, сломал ей шею!?

– Упаси Бог! Обижаешь, Ерш, я только слегка хлопнул ее по загривку.

– Займись деньгами, а я посторожу на входе.

– Лады…

Только теперь я понял назначение раздвижной двери: она служила маскировочным щитом, скрывающим комнату-сейф.

И нам очень повезло, что эта внушительного вида плита из дубового фанерованного бруса, армированного стальной проволокой, не была закрыта на замок – ее не взял бы и топор дровосека…

Денег, в основном долларов, набралось на полную сумку, которую принесла с собой ныне мирно почивающая Максимовна.

Сидор, запихивая кредитки в бездонную утробу главной принадлежности наших домохозяек, непрестанно подмигивал мне и гримасничал, словно обезьяна, – от избытка чувств.

Да, похоже, наш "улов" стоил потраченного на него времени…

Как это ни удивительно, но мы убрались из города ни клятые, ни мятые; даже стеклянная будка поста ГАИ на окраине проводила нас умиротворенным мерцанием одинокой настольной лампы, освещающей клюющего носом мента в наброшенном на плечи кителе.

Спи, парень, у тебя и впрямь отменный ангел-хранитель…

Опер

Господи, как я ждал этого момента!

И вот она, твоя высшая справедливость, – еще одна видеозапись, теперь уже беседы Сандульского с самим Грузином. Это даже не кассета, а осиновый кол для всеми проклятой бандитской груди.

Саша Грузин был пьян как сапожник. Уж не знаю, чем там его поманил Жорж, но он приплелся в кабинет Сандульского словно бык на бойню.

Того, что Грузин наболтал, с лихвой хватило бы ему на пожизненное заключение, будь у нас такой закон. Похоже, он хотел произвести как можно более выгодное впечатление на Сандульского, который с отчаяния предложил ему не десять, а целых пятнадцать процентов с дохода.

На этот раз мы с Баранкиным устроили просмотр видеозаписи на квартире одного из наших так называемых "добровольных помощников органов правопорядка", изрядной сволочи, бывшего начальника первого отдела номерного предприятия, пьяницы, бабника и проходимца.

Я не рискнул воспользоваться аппаратурой управления – чем черт не шутит, вдруг моя разработка уже "засвечена" и комната техсредств снабжена "жучками".

А к Баранкину уже возвратилась его дражайшая половина, загоревшая до черноты и умиротворенная до полной прострации – наверное, целебным морским воздухом…

Голос Саши Грузина был на удивление тонок и визглив.

Впрочем, и сам он не впечатлял размерами и статью – такой себе низкорослый пьяный сатир с черными маслеными глазками и низким лбом, который можно было закрыть одним пальцем.

Г р у з и н.

… Так, говоришь, Сторожук прижимает… хе-хе… известная сволочь, давно под ногами путается.

Ж о р ж.

Что делать, Александр Давидович? Он сожрет меня с потрохами.

Г р у з и н.

Подавится… хе-хе… много на себя берет, укоротим, если нужно… хе-хе…

Ж о р ж.

Я готов платить вам дес… пятнадцать процентов! Только защитите.

Г р у з и н.

Пятнадцать? Это разговор делового человека… хе-хе… Защитить можно… отчего нет… хе-хе…

Ж о р ж.

Но за ним такая сила… Пока все образуется, от меня мокрого места не останется.

Г р у з и н.

А вот это ты напрасно так говоришь. Видали мы козлов и покруче. Помнишь, чем кончил Храпатый? Я эту мразь размазал по стенке, академики собирали его по частям неделю, все равно подох… хе-хе…

Ж о р ж.

Но Сторожук ведь мент, а с ними не все так просто…

Г р у з и н.

Мои ребята уже не одного мента завалили. И что? Никаких проблем. Меня доставал однажды один… умник из угрозыска, не помню точно как его звали: Макарчук… а может, Макарченко… все равно подох… хе-хе… Я ему лично свинцовую примочку выписал… хе-хе… зарыли, как падаль, на Солонцах… там места всем хватит… хе-хе…

Даже при не очень хорошем освещении в кабине-те Сандульского было заметно, что Жорж стал белее стенки – таких откровений от Саши Грузина он не ожидал.

Я понимал состояние Сандульского – вдруг Грузин вспомнит по трезвянке, что он развязал язык?..

Всполошенный Жорж не знал, как повернуть разговор в иное русло. А его собеседника несло словно под горку на санках по наезженной в плотном снегу колее. – Ах, сволочь!

Баранкин даже заскрипел зубами от ненависти к Грузину.

– Так вот где Макарчиков… Ты его знал? – спросил он.

– Слыхал. Встречаться не приходилось.

– Я с ним учился. Мужик был – таких поискать. Настоящий сыщик, до глубины души порядочный человек. Его жена осталась с двумя мальцами, одному чуть больше года, а второй этой осенью пойдет в школу.

– Давай досмотрим…

Г р у з и н.

Ежели что, любые наезды спустим на тормозах. В деле этого мента меня… хе-хе… тоже пытались поиметь, но Шалычев нажал на кого нужно – и все в ажуре… хе-хе…

Ж о р ж.

Да, да, конечно, Шалычев…

Г р у з и н.

Что ты, евреец, можешь знать о Шалычеве?! Вот я – да. Мы с ним кореша. Давно. Никто об этом и не подозревает… Шалычев – большой любитель девочек… хе-хе… Осторожный… но все равно однажды влип по самые уши. С этими шалавами никогда не знаешь… хе-хе… что они могут вытворить. Попалась ему одна соска… клевая малышка… а после постельки оказалось, что была целка, что ей нет и пятнадцати, что легла с Шалычевым по пьяной лавочке и без своего согласия и что она идет прямиком в ментуру сдавать его со всеми потрохами… хе-хе… Каково?

Ж о р ж.

Бывает… конечно… Может, пойдем в зал? У меня там новая программа… и все такое…

Г р у з и н.

Да, бывает. Шалычев запаниковал, пришлось мне… хе-хе… придушить эту цыпочку. А девка была – ягодка, цимус. Ничего, все обошлось. Вызвал не кого-то другого, а меня. Кто у него настоящий друг? Я! Саша Грузин! Все сделал как нужно. Друзья они, как это… ага – в беде познаются… хе-хе… Понял, маланец?

Ж о р ж.

В-ва… П-по…нял…

Мы с Баранкиным переглянулись и молча покачали головами – ни фига себе понесло Грузина!

На экране было видно, что Жорж от страха едва не плачет.

А Саша Грузин, которого, похоже, прихватил приступ пьяной болтовни, глядя поверх головы Сандульского, все бубнил и бубнил монотонным голосом свои страшные откровения.

Наверное, в жизни любого человека, даже такого ублюдка, как Саша Грузин, наступает момент, когда просто нельзя самому нести груз памяти и возникает потребность выговориться, исповедаться даже не близкому человеку, а нередко первому встречному.

Поездной синдром…

Г р у з и н.

Сторожук, Сторожук… Кончим гада – и точка! Даю слово. Сторожук, эта вша, гнида чухонская, против меня прет? Все, заметано. Мы с тобой договорились. Только смотри, Жорж, сболтнешь кому лишнее… хехе… я с твоей задницы полос нарежу и псам скормлю… хе-хе… Понял?

Ж о р ж.

А как же… к-конечно… я всегда… сп-пасибо…

Г р у з и н.

И чтобы платил вовремя и сколько положено. А то знаю я вас, маланцев… хе-хе… еще те жучары, так и норовите нас в лапти обуть… хе-хе… Пойдем, обмоем наш договор. Скрепим по-мужски. У тебя пойло есть приличное? Да не то, что я поставляю, – это бурда, спиртяга вонючий. Пусть его пьют ханурики… или те, кто сейчас в зале… хе-хе… Есть? Тащи на мой стол… черт! Двери у тебя какие-то узкие…

Баранкин от возбуждения был красный, как вареный рак. Он метался по комнате, ероша рыжие волосы и мыча что-то нечленораздельное.

– Сядь! – наконец вызверился я. – Какая муха тебя укусила?

– Бр…ндо…Гр-зн! – Ну, Грузин – что из этого?

Я понял только последнее слово из его словесной абракадабры. – Все, Грузин приплыл! Ордер… у прокурора…

Баранкин опять понес что-то невразумительное:

– ОМОН… кр-нты…сегодня! Берем сегодня!

– Берем… кота, знаешь за что? Распетушился. Великий сыщик Баранкин, гроза мафии и прочая, проводит операцию по задержанию важного преступника. Прямой эфир, спецназовцы в масках, и только Баранкин в смокинге и при бабочке… Чушь собачья! Остынь и подумай.

Баранкин взвился, будто его ошпарили.

– О чем тут думать?! Действовать нужно, и как можно скорее!

– Не смешите нас жить, как говорят в Одессе. Этот материал – всего лишь первый камешек на могилу Грузина. Повременим, Слава, нам спешить некуда.

– Да ты… ты в своем уме?! Он ведь обещался прикончить Сторожука! Или ты мух ловил, пока работал видик?

– Это он по пьяни сболтнул, чтобы покрасоваться.

– Нет, я просто отказываюсь тебя понимать! Грузин – и ты сам это знаешь не хуже меня – слов на ветер не бросает. Сторожук – сотрудник милиции, и если… – Скажи еще – наш товарищ, соратник и брат, – перебил я его.

– Ну, не товарищ и не брат…

– Он сучара, каких поискать, отщепенец и продажная шкура. Тебе бы в плакальщицы податься, чтобы на похоронах разных подонков слезы крокодильи лить.

"Прости меня, Слава! Ну не могу я правду тебе сказать, хоть на куски меня режь!"

– Мы обязаны доложить! – упрямо гнул свою линию Баранкин.

– Кому?

– Руководству.

– Ты имеешь в виду Саенко?

– В первую очередь.

– А тебе Сандульского не жалко?

– А он-то при чем?

– Очень даже причем. Ты можешь дать гарантию, что Грузин не узнает о наших видеоматериалах?

– От кого? Я не думаю, что Саенко будет болтать об этом на всех перекрестках. Служебная тайна, он давал подписку. – Ладно, пусть Саенко мужик-кремень. Что, впрочем, пока неизвестно.

– Неизвестно… – как эхо повторил Славка.

– Но ведь он тоже, как и мы, должен сообщить о расследовании по инстанциям? А ордер на арест? Да пока мы с тобой не предъявим прокурору стодвадцатипроцентные доказательства по делу, он пальцем не шевельнет, чтобы подписать сию бумаженцию.

– Это точно.

– Можно подумать, что ему, а тем паче Саенко, неизвестно, кто таков Саша Грузин и с кем водит дружбу. А связаться с губернатором – себе дороже.

– И если так, то тогда…

– Вот именно! Грузин начнет рубить "хвосты". И в первую голову пострадает безвинный Сандульский, которого мы просто обязаны охранять. Я дал слово, что он останется в стороне при любом раскладе.

"Ах, как красиво говоришь, Ведерников! Сукин ты сын! Неужели это ментовская форма сделала тебя отъявленным лжецом и циником? Можно подумать, что ты так сильно беспокоишься о судьбе Жоржа…"

– Но Сторожук… – Да хрен с ним! Ты лучше подумай о себе. – Что мне думать?

– Он выпутается, ему не впервой. А вот мы, случись утечка информации, будем себя чувствовать весьма бледно. Чтобы не сказать больше.

– Ты считаешь?..

– Да, я уверен. Нас пустят в расход при первой возможности. Не забывай, что Грузин наболтал о Шалычеве.

– Останется пленка… и другие материалы…

– Они просто исчезнут. Например, пожар в управлении, землетрясение, наводнение, или комета Галлея упадет на Землю.

– Ну, ты скажешь…

– Короче говоря, причин для отмазки у нашего начальства, случись что с материалами расследования, будет предостаточно, не сомневайся – большие деньги еще и не такие чудеса вытворяли. – Так что же нам тогда делать? В голосе Баранкина послышалось уныние вперемешку с отчаянием.

– Ждать. Затаиться и ждать.

– Чего ждать?

– Дальнейшего развития событий.

– Но мы не имеем на это права!

– Чисто по-человечески – да. С точки зрения оперативника – тем более. А если посмотреть взглядом современного человека – то почему и нет? – Это цинично! – Ну и пусть. – Ты не можешь так говорить!

– Может быть. Но я совершенно не имею желания сыграть в ящик, оказавшись между двух огней. Разве мы с тобой виноваты, что наше государство такое беззубое, что сотни преступников разных мастей гуляют на свободе, а тронуть их – кишка тонка? Ты уже забыл недавний суд? И сколько раз нам так плевали в лицо? И где те ребята, настоящие профи, что работали не на страх, а на совесть? Вот-вот, не пришлись ко двору.

– Теперь и у нас с тобой проблема – продолжать дальше лгать и изворачиваться, чтобы выжить, или уйти.

Баранкин сказал это с неожиданной злобой и омерзением.

– В нашей ситуации, Слава, лучше побыть пять минут жалким трусом, чем героическим мертвецом.

– И это говоришь ты, прошедший пекло Афгана?!

– Слушай, не заставляй меня отправить тебя подальше! И постарайся мне больше не напоминать об Афгане. Если ты считаешь, что на той войне я уцелел благодаря своей чрезмерной храбрости, то здорово ошибаешься. Я просто не лез туда, куда не нужно и куда меня не посылали. – Как я в тебе ошибался… Побледневший Баранкин, не глядя на меня, поспешил к выходу. – Все, закончили. Мне пора…

Я шел по городу словно по раскаленной сковороде. Глаза застилала багровая пелена, в душе бушевал пожар, а над головой плавилось полуденное солнце.

Хороший день, ничего не скажешь – сегодня я, по-моему, потерял друга. При всех своих недостатках Баранкин временами бывал прямой, как гвоздь.

И упрям – по-хорошему упрям – словно библейский осел.

Мне и самому не нравилось то, что я затеял. Но каким образом добраться до нашей мафиозной верхушки, подмявшей под себя все и вся?

Как можно сохранить те самые, набившие оскомину при прежней власти "чистые руки", что подразумевало точное исполнение закона, если сейчас, куда ни кинь глазом, сплошная грязь, круговая порука власть имущих и воинствующий дебилизм, щедро замешанный на спиртном и наркотиках?

Все словно сошли с ума, а кровавые разборки так вписались в повседневную жизнь, что без них рядовой обыватель уже просто не представляет нынешнего бытия.

И когда какое-то время царит спокойствие, на душе у него становится муторно – значит, нужно ждать чего-то еще более страшного, более кровавого…

День до вечера я дотянул на голом энтузиазме.

Я копался в бумагах, а перед глазами маячил сосновый лес, речка и костерок с булькающей над ним ушицей в котелке. Хотелось все бросить к чертям собачьим и забиться в какой-нибудь медвежий угол, где на сотни верст вокруг ни единой души.

С этим неистовым и, наверное, глупым желанием я и ушел с работы, едва часовая стрелка переползла цифру "шесть". Что уже было необычно для нашей конторы, нередко сверкающей светящимися окнами до полуночи – в чем, в чем, а в показухе Саенко знал толк.

Промусолив для отшибки мозгов какой-то муторный фантастический роман до одиннадцати вечера, я уснул, как ни странно, сном младенца – быстро, крепко и без обычных сновидений.

Но выспаться как следует мне не удалось…

Телефонный звонок вспорол тишину спальни, будто десантный нож палаточную ткань.

Я вскочил, словно подстреленный, и в темноте – окна были занавешены плотными шторами – вначале свалил на пол настольную лампу, а затем больно стукнулся ногой о прикроватную тумбочку.

Взвыв от боли и популярно объяснив тумбочке, какая она нехорошая, я схватил телефонную трубку и, услышав в ней голос Баранкина – сегодня он был помощником дежурного по управлению, – хотел для начала отвести душу в добротном русском матерке.

Но первые же Славкины слова оглушили меня почище крепкого удара дубиной по башке.

…Голос Баранкина уже давно отзвучал и превратился в гудки отбоя, а я все сидел, держа в руках телефонную трубку и бессмысленно глядя куда-то в пространство.

Нужно ехать… вызов в управление…

Чрезвычайное происшествие… убит Сторожук…

А вместе с ним (нет, я этого не хотел!!!) еще двое мужчин (кто? – пока неизвестно) и две женщины.

Все расстреляны из автомата…

Где-то в квартире на окраине города…

Судя по всему, у них была вечеринка или что-то в этом роде…

Пять трупов! Пять…

И виноват в этом кровавом побоище в первую голову я – тем, что спровоцировал Сандульского на обращение за помощью к Саше Грузину.

Я виноват!

Будто в трансе, я достал свой пистолет и снял его с предохранителя…

Киллер

Мы с Сидором "пасли" Сашу Грузина уже вторую неделю.

К глубокому сожалению, нам пришлось оставить полюбившийся тихий уголок – дом отдыха, – потому что слежка отнимала чересчур много времени и частые отлучки могли вызвать подозрение.

Мы сняли двухкомнатную квартиру почти в центре города, заплатив при этом немалые деньги за год вперед.

Но чего-чего, а денег теперь у нас хватало, даже с избытком: в кассе казино оказалось ни много ни мало – сто двадцать четыре тысячи долларов. Это в пересчете на американскую валюту.

Для "девятки" мы купили гараж неподалеку от дома, где квартировали. И хотя он тоже обошелся недешево, однако для наших целей подходил идеально.

В гараже Сидор оборудовал мастерскую, в которой по вечерам изготавливал мудреные взрывные устройства, в чем был великий мастер.

Ни он, ни я пока не представляли, где и как можно их применить. Но в том, что они могут понадобиться, мы не сомневались. – Слушай, Ерш, может, взорвем этого пидора к ядреной бабушке – и дело с концом?!

Сидор, которому наши мотания по городу надоели до чертиков, кипел от злости. Был поздний вечер, и мы, после трудов праведных, устроили легкий ужин с чаепитием.

– Прежде чем отправить его ногами вперед, я должен с ним побеседовать, – сказал я жестко. Я был в этом вопросе непреклонен. – Бля буду, мы его хрен достанем! – горячился Сидор. – Не переживай, обязательно достанем. – Когда!? – Всему свое время. Не рви душу. – А я и не рву. Но хитер, этот говнюк, хитер… – Волк тоже хитрый и осторожный, а все равно случается, что попадает в капкан.

– То волк… А к этому уроду ни на какой козе не подъедешь. Мне Чиж предлагал гранатомет, классная штучка, "муха" называется. Прицелился, нажал на скобу – и ку-ку, привет с небес. А?

– Для его бронированного "мерса" нужна пушка. Но я сомневаюсь, что нам позволят точно прицелиться. – Эт точно… Сидор задумчиво посасывал потухшую сигарету. – Охраны вокруг него как собак не резаных, – сказал он через минуту.

– Я не думаю, что там крутые профессионалы. А с такими справиться можно.

– Это как пойдет. Шкуру может любой дурак продырявить. Чуток зевнул – и привет. У меня случались такие обломы. Чудом жив остался.

– Будем шевелить мозгами…

– Не знаю, как ты, а моя башка к умственному труду не приспособлена. Вот ежели кому рога обломать – так это пожалуйста. – Я тоже умишком не шибко силен. Но иного выхода нет. Надеюсь, это ты понимаешь.

– Понимаю… – буркнул Сидор. – Просто безделья меня уже достало до печенок. Пить нельзя, так как мы постоянно должны быть в полном боевом, газеты мне до лампочки – там одна брехня, а по телеку муру показывают, в основном американские боевики… – Он смачно выматерился. – Приходилось мне встречать этих рейнджеров… Дерьмо. Они только на рекламных картинках хорошо смотрятся. А в бою мечтают лишь об одном: как бы побыстрее ноги унести, чтобы им задницы не надрали. Неженки. – А где ты их встречал?

– Знаешь, как раньше в нашем кино обычно называли африканскую страну – не суть важно, какую именно – о которой шла речь в фильме? – Нет. Просвети. – Ну, например, Бурухтания. Так вот, в Бурухтании я и столкнулся с америкосами. – И они тебя не впечатлили…

– Не то слово… Правда, мы какое-то время не знали, с кем вступили в бой. Пока не взяли нескольких пленных. – А кто это "мы"? – Тебе нужно все знать… – Сидор посмотрел на меня с осуждением. – Не хочешь или не можешь говорить – не говори. Я не страдаю манией любопытства.

– А! – Сидор махнул рукой. – Ладно. Делать все равно нечего, будем чесать языки. Расскажу все, как было. Не думаю, что ты способен меня заложить. – Правильно мыслишь. – Я не скрывал иронии. – Как ты до этого додумался? – Извини, брат, и не обижайся. Я полжизни в бегах, так что сам понимаешь… – Понимаю.

– Ну и ладушки… – Сидор закурил. – Пришлось мне как-то записаться в "солдаты удачи". А что, бабки платили неплохие, жратва – от пуза, и никакой политики. Бей, на кого босс укажет – и все дела. Нам было все равно, кого мочить – правых или левых, коммунистов или демократов, "зеленых" или "голубых". Первое время мы жили как на курорте. А потом началась заваруха. Переворот. Там у них меняются правительства пять раз на год. Вот тогда мы и попали, как кур в ощип…

Он смачно сплюнул и с отвращением покрутил головой.

– Противоположную сторону, как оказалось, поддерживали американцы. Но не в открытую, а тайно. Первое время верх был за нами. Сам понимаешь, что могут сделать плохо обученные ниггеры супротив профессионалов? Тогда и бросили им в помощь американский спецназ.

Сидор мечтательно улыбнулся.

– Да-а, это было времечко… Америкосы не предполагали, что сразу столкнутся с "солдатами удачи". А может, и не знали, что мы присутствуем в этой… Бурухтании. – Что, их разведка оплошала? – спросил я.

– А фиг его знает. Вообще-то наш отряд был под грифом "Совершенно секретно", о нем знал очень ограниченный круг лиц. К тому же перед выходом на задание мы красили физиономии и руки в черный цвет. Маскировка. Никакой спутник не смог бы отличить нас от аборигенов. – Зачем спутник? Свои и донесут. Не думаю, что в твоей Бурухтании все бессеребренники.

– Ну, не знаю… Но факт, как говорится, на лицо. Мы с американцами схлестнулись под вечер. Это их и спасло от полного разгрома. Драпали они в темноте до самого побережья, как завшивленные коты. – А потом?

– Что потом? – Сидор помрачнел. – Американцы прислали авианосец и сделали из Бурухтании еще одну банановую республику, поставив во главе свою марионетку. Тут и моей сказке конец. – А что случилось с твоим отрядом?

– Знаешь, как вода просачивается через песок? Так и мы ушли. Нас не так просто прижучить. Профи есть профи. К тому же, нашего благодетеля грохнули, бабки платить перестали – что нам было делать в Бурухтании? Немного пограбили, чтобы пополнить отощавщие кошельки, немного постреляли тех, кто пытался привлечь нас к ответственности за какие-то преступления – и заключили контракт с другим черненьким в генеральском звании, который метил на престол в другой африканеской стране.

Сидор умолк. Он глядел на меня ничего не видящими глазами, углубившись в воспоминания. Я решился нарушить его мысли только спустя какое-то время. – И долго ты был наемником? – спросил я осторожно.

– Как только мы ушли из Бурухтании, так я вскоре и завязал с "дикими гусями".

– Почему? – Не сошелся характером с новым командиром… – Сидор хищно покривился. – Это бывает…

– Представляешь, этот недобитый фриц начал хвалиться "подвигами" своего деда-эсэсовца во время Второй мировой. Сначала я в кабаке ему морду набил, а потом он меня вызвал на дуэль. – Даже так?

– Ничего удивительного. У "солдат удачи" это обычная практика. Гораздо хуже, если обиженный выстрелит обидчику в спину. Тогда его век будет недолог – до первого сука. Петля на шею – и дранг нах серые равнины, где пасутся тени "диких гусей". – Судя по тому, что я имею возможность тебя лицезреть, поединок ты выиграл.

– А то… Подумаешь, "белокурая бестия", викинг коцаный… Мы дрались на ножах, и я перерезал ему глотку уже на второй минуте. Меня в нашем спецназе тоже кое-чему учили. Не говоря уже об Афгане. Там, если не владеешь в совершенстве ножом, в рукопашной с душманами делать нечего. Зарежут, как барана, и не дернешься. Афганец с ножом, наверное, рождается.

Он снова умолк и теперь надолго. Я тоже не решался нарушить тишину, которая вместе с ночной теменью вливалась в распахнутое окно.

На душе у меня было муторно…

В один из таких нудных и патриархально тихих вечеров, когда мы умиротворенно отдыхали от четырнадцатичасового бдения за рулем "Лады", мне на ум почему-то пришел образ Груздя.

А что, если еще раз попытаться с ним встретиться и попросить, чтобы он помог разобраться с Грузином?

Когда я сказал об этом Сидору, он молча и с осуждением покрутил пальцем у виска.

– Не думаю, что у них братские отношения, – настаивал я, хотя, если честно, вовсе не был в этом до конца уверен.

– Не мели ерунду

– Почему, ерунду? Помнишь, Чиж говорил, что год назад Грузин и Груздь едва не схлестнулись из-за спорной территории?

– Ерш, мне сдается, что у тебя от безделья крыша поехала. Они, конечно, бешеные псы, но не настолько, чтобы вцепиться друг другу в глотки из-за какого-то приблудного малого. – А это мы еще посмотрим.

– Груздь – пахан, вор "в законе", и к таким, как этот выскочка Саша Грузин, относится с презрением…

– Я на это и рассчитываю, – запальчиво перебил я Сидора. – С презрением – и не более того! – Воры "в законе" уже давно не те, что были прежде.

– Да, это верно. И все-таки они пытаются следовать своим воровским принципам. – Сидор упрямо стоял на своем. – У них бабки главный принцип! Сладко жрать и мягко спать – вот и все их убеждения. – Мне говорили, что Груздь не из таких.

– Это всего лишь треп. Такими байками он поддерживает свой имидж среди братвы.

– Тогда скажи мне, на хрен Груздю лишние приключения на свою задницу? – резко спросил Сидор. – Это если посмотреть на твой замысел с практической стороны. Тронь он по-настоящему Грузина – и на него спустят всех собак.

– Нужно попробовать, – настаивал я.

– Одна попробовала разок и тройню родила. Пустой номер, Ерш, бля буду. – Тогда, черт меня побери, скажи, что делать?! – Что делать, что делать… Если бы я знал. – Сидим на "хвосте" у Грузина уже десять дней – а толку!? – Вот-вот, я уже об этом говорил. Но ты не согласился. – Что ты имеешь ввиду?

– Грохнем Грузина – и дело с концом. Потом свалим куда подальше. Что, на этом городе свет клином сошелся? – Для нас его прикончить – раз плюнуть. А толку?

– Толк будет. Еще одна мафиозная сволочь получит свое шикарное надгробие. Братки скоро весь мрамор в стране изведут на кладбищенские нужды.

– Мне плевать, что с Грузином будет дальше. Но я должен – понимаешь, должен! – знать, кто его на меня вывел и по какой причине? Ты, надеюсь, понимаешь – будь я один, без семьи, от Грузина только перья полетели бы. Лично меня на этом свете ничто не держит, а потому никакие опасности не страшны.

– Я тебя понимаю. Но ты сам, по своей воле, положишь голову в пасть тигру. По-моему, это глупо.

– Чтобы уберечь семью, я в ад спущусь и не дрогну.

Сидор развел руками и сказал, хмурясь:

– Убедил. Вернее – почти убедил. Я ведь нутром чую, что задуманный тобой визит дурно пахнет. Но коль ты так уперся… Единственное, в чем я тебе не уступлю ни йоту, – наобум к Груздю, как в первый раз, ты не попрешься. И эту встречу буду готовить лично я и по всем правилам. Я не горю желанием оказаться в роли безутешного друга, возлагающего букет цветов на твое надгробие.

– Как знаешь…

Расклад остался прежним – белая "девятка" и "альфа-ромео" с группой сопровождения стояли там, где и обычно.

"Волга", высадив Груздя, умчалась в направлении центра города.

Как я успел заметить, на заднем сиденье расположились две девицы вполне определенного типа, так сказать, сотрудники бюро соответствующих услуг на дому. Видимо, водитель получил приказ развезти их по квартирам.

Я подошел к парадному входу в "Красную горку" в половине одиннадцатого – чтобы не прерывать завтрак Груздя.

На этот раз я пистолет не взял. Мне почему-то казалось, что сегодня обыска не избежать.

Я понимал, что при первой нашей встрече Груздь просто бравировал своим спокойствием и выдержкой – обычный прием при вербовке подручных моей "профессии".

Наемный убийца должен быть уверен, что его будущий хозяин или заказчик еще более бесстрашный, жестокий и беспринципный тип, чем он. Только тогда наниматель может не сомневаться в успешном выполнении задания.

Нередко бывало, что киллер, почувствовав в нем слабинку, сдавал заказчика будущей жертве, что называется, с потрохами.

Естественно, за немалые деньги…

Меня впустили сразу же, едва я нажал кнопку звонка. Дверь была заперта – кафе открывалось в двенадцать часов.

Обеденный зал, как я и предполагал, оказался пустынен. Только возле бара кучковалась компания охранников: два знакомых мне мордоворота и еще трое, достаточно невыразительные личности, чтобы о них можно было говорить.

Двери кафе отворил Нодар, окинув меня хищным взглядом джигита-террориста.

С такими мне уже приходилось сталкиваться, и единственное, что я почерпнул от этих случайных встреч, было чувство брезгливого отвращения – их жестокость и фанатизм не знали пределов.

Мимоходом я обратил внимание на его руки.

Выражаясь на профессиональном жаргоне мастеров восточных единоборств, они были "набиты". Ороговевшие мозоли на костяшках ясно указывали на то, что Нодар немало времени уделяет тамэси-вари, искусству сокрушения твердых предметов.

Мое появление на двух знакомых лохов произвело впечатление разорвавшейся бомбы.

Они вначале задергались, как эпилептики, а затем тот, что при первой встрече хотел ударить меня кастетом, вскочил на ноги и с выражением дикой ненависти на своей дебильной роже рванулся навстречу с явным намерением размазать меня по полу. – Сядь! – резко скомандовал Нодар.

И загородил меня своим телом. – С-сука… Ноги повыдергиваю… – змеем зашипел охранник. Демонстративно плюнув на пол, он нехотя поплелся обратно.

Второй был посдержанней, но его угрюмый взгляд не оставлял никаких сомнений в том, что у него на уме.

Проходя мимо стола, я криво осклабился и подмигнул ему. По-моему, его едва не хватила злобная кондрашка от такой наглости.

В коридоре, ведущем к железной двери кабинета Груздя, меня ждал сюрприз. Там нас уже поджидали два молодца с характерной пластикой движений и абсолютно непроницаемыми лицами.

Свободный покрой одежды скрывал их фигуры, но можно было не сомневаться – это не качки с их дурацкой горой мышц, а великолепно тренированные убийцы-профи с хорошей реакцией и мускулами, похожими на нейлоновые канаты. – К стене! – приказал Нодар.

Он предусмотрительно держался поодаль, чтобы я не смог достать его ногой.

– Мы сейчас тебя обыщем. Извини, так положено…

Я не стал протестовать и безмолвно оперся руками о стену, расставив ноги пошире. Пока все шло, как я и предполагал…

Обыскивал меня сам Нодар. Похоже, он считал себя в этом деле докой.

Двое других стояли по сторонам на первый взгляд с расслабленным видом.

Но по положению ног даже не весьма искушенный в восточных единоборствах человек мог сразу определить, что меня, надумай я трепыхнуться, ждали "вилы" – характерный для каратэ прием при спарринге по формуле "двое против одного".

Я только мысленно расхохотался.

Судя по всему, их натаскивали по канону, и весьма неплохо. Но в том-то и дело, что настоящие мастера отличаются от простых смертных как раз великолепным знанием нестандартных ситуаций, когда, казалось бы, абсолютно верный удар противника попадает в пустоту. – Заходи… Нодар толкнул дверь, и я очутился в уже знакомом мне кабинете. – Давно не виделись, Ерш, – небрежно бросил Груздь. При этом он что-то царапал своим "паркером" на бумажном листе.

– Присаживайся, – буркнул он, все так же не глядя.

Нодар остался стоять у двери, держа правую руку на поясе – чтобы сподручней было достать при надобности пистолет.

Груздь, казалось, не замечал его присутствия. И это обстоятельство меня насторожило – пахан явно давал понять, что не доверяет мне.

Значит, что-то за это время случилось…

Груздь закончил писать и откинулся на спинку кресла, при этом словно невзначай выдвинув верхний ящик стола. Это мимолетное движение заставило меня сконцентрироваться до предела – яснее ясного, там лежал ствол.

Зачем? Боится меня? С какой стати?

А если нет – то что? Западня? И я сам, без понуканий и принуждения влез в нее, как слепой щенок…

– Что скажешь? – спросил Груздь, глядя на меня волчьим взглядом. – Или надумал на меня поработать?

– По-моему, прошлый раз вы сказали, что в следующий приход сюда меня встретят как желанного гостя. Или я запамятовал?

– Времена меняются, Ерш. Кто знает, кому ты мог предложить свои услуги. Обычная предосторожность, ничего более. Он пожал квадратными плечами.

– Я не дешевка, готовая за пятак удавиться, – резко ответил я, не опуская глаз под тяжелым недобрым прищуром Груздя. – Мне нужно поговорить с вами наедине. – Опять вопросы?

Пахан с иронией покривился.

– Такое впечатление, что передо мною сидит мент из уголовки. Они там большие любители расспрашивать о всякой всячине.

– Если мы сговоримся, я готов отработать вашу услугу, – рискнул я закинуть удочку с жирной наживкой.

– Многообещающе… И что теперь тебя интересует? Звони, у меня от Нодара секретов нет.

– Мне необходимо встретиться с Сашей Грузином. – Ого!

В темных неподвижных буркалах что-то всколыхнулось и опять застыло, подернувшись льдом недоверия.

– Высоко целишься, Ерш. На кой он тебе сдался?

– Есть сугубо личный разговор. Тет-а-тет.

– Я так понял, что после этого разговора его вынесут вперед ногами.

– Возможно.

– А последствия тебя не пугают?

– Чувство страха мне незнакомо.

– Наслышан… И как ты мыслишь все это провернуть? – С вашей помощью. – Даже так? Интересно…

– Для вас, я думаю, организовать встречу не представляет особой трудности. Нужно всего-навсего отвлечь в нужном месте и в нужное время его охрану. Их там чересчур много. – Ты представляешь, во что меня втравливаешь? – Представляю. Но я же сказал, что отработаю. – Это будет такая буча[2], что еще неизвестно, с кого перья полетят. Не знаю, не знаю… – Не похоже, что Грузин дорог вам, как брат. – Ну-у… – протянул Груздь неопределенно.

– Мне известно о ваших трениях. И теперь у вас есть отличный шанс достать его при минимальном риске.

– Он, конечно, еще тот пидор… но стоит ли шкурка выделки?

– Решайте. Другого такого случая может и не быть.

– Ты хочешь сказать, что представляешь настолько большую ценность, что я просто обязан из-за тебя полезть на рожон? В хрипловатом голосе Груздя явственно прозвучала ирония. – Разговор не по существу. Я нахмурился и встал. – Мое дело предложить. На нет и суда нет.

– Сядь! – резко приказал Груздь. – Мы еще пургу не спустили.[3] Я должен знать, что тебе нужно от Грузина.

– Это мои дела. Они вас не касаются. – Ба-ба-ба, какие мы скрытные…

Он с издевкой ухмыльнулся.

– Запомни, парень: если хочешь работать на Груздя, то ему нужно исповедоваться как батюшке. Усек? – Уже не хочу.

Я чувствовал почти физическое отвращение к этому гнусному типу и пожалел, что не послушался Сидора.

– А если я все-таки помогу тебе?

– Похоже, что вряд ли. – Какие мы догадливые… Груздь неожиданно начал ерничать, и это был очень плохой признак. – И где мы такие выискались? – спросил он ехидно.

– По-моему, я вас ничем не обидел. И ссориться тоже не хочу, – нахмурился я, услышав как позади шевельнулся до этого неподвижный, как статуя, Нодар.

– Возможно, возможно… Однако до меня дошли слухи, что ты кое-кого подставил, парень. А это значит, что верить тебе нельзя. Или я ошибаюсь?

А вот это было уже совсем скверно. Я похолодел.

Неужто Груздю стали известны обстоятельства разгрома спецназовцами сходняка? Откуда? Я знал, что приказ участникам операции был дан однозначный – уничтожить всех.

Кто-то остался в живых… Кто? Неужели Тимоха? Спросить…

– Не понял…

– А что здесь понимать? Говорят, ты редиской оказался. И все дела.

– Кто говорит?

– Ну и настырный ты, Ерш. Все тебе вынь да положь на блюдечко. Любая информация – а в особенности такая – дорогого стоит. – Наш разговор превратился в базарный треп. Я мельком посмотрел на Нодара – он стоял с пистолетом в руке. – Разрешите откланяться. – Бывай… – И последнее – я пришел к вам с открытой душой и без задних мыслей. Учтите это. – Уже учел…

Угрюмая, побитая оспой рожа Груздя перекосилась от едва сдерживаемого бешенства.

– Иди, парень, иди… Покеда.

Нодар посторонился, не сводя с меня глаз, и я вместе с ним вышел в коридор.

Он был пуст. Но в обеденном зале кафе нас уже ждали.

Их было четверо, не считая Нодара с пистолетом позади: оба каратиста и мои "крестники" – те, которых я обидел в прошлый раз.

Они стояли полукругом, загораживая выход.

– В чем дело, Нодар? – резко спросил я, обернувшись к личному телохранителю Груздя.

– Мы сейчас с тобой покатаемся. Один человек очень хочет тебя видеть. И давай без глупостей – босс не любит крови…

Значит, Груздь меня ждал. Он был предупрежден. Кем?

Похоже, пахан владеет той же информацией, что и Грузин.

Нодар сделал всего две ошибки – не взял меня на прицел сейчас, а до этого непрофессионально обыскал, что, впрочем, я и предполагал.

Правда, это простительно – ведь он искал пистолет или нож. Но ни в коем случае не компактные плоские сюрикэны,[4] покоившиеся в потайном кармане на поясе, под ремнем.

Судя по всему, его плохо просветили на мой счет.

Все дальнейшее произошло настолько молниеносно, что Нодар с сюрикэном, вонзившимся в лоб, еще бессмысленно таращился на меня, не понимая, откуда пришла резкая, всепоглощающая боль, а два каратиста уже захлебывались кровью, пытаясь выдернуть из взрезанных глоток остро заточенные металлические занозы.

Охранники на какой-то миг остолбенели. Больше полагающиеся на свою недюжинную физическую силу, нежели на тренированность и реакцию, они просто не поняли, что случилось.

Этого временного ступора мне хватило, чтобы, взвившись в воздух, проломить одному из них череп.

Второй, большой любитель пускать в ход кастеты, опомнившись, вдруг заорал дурным голосом и попытался бежать.

Я настиг его у самой входной двери и безжалостно сломал ему хребет.

Быстро осмотревшись, я заметил, что дверь на кухню заперта – наверное, чтобы не было лишних свидетелей моего пленения.

Это меня вполне устраивало.

Кинув взглядом на холодно поблескивающий глаз миниатюрной видеокамеры, я решительно направился к служебному входу, надеясь потолковать с Груздем на интересующую меня тему.

Железная дверь, понятное дело, была заперта. Но она открывалась внутрь, и я уже успел внимательно рассмотреть ее замки.

Не мудрствуя лукаво, я разбежался и нанес удар ногой, от которого, казалось, содрогнулось все здание. Дверь со скрежетом распахнулась, и я влетел в кабинет Груздя.

Увы, он был пуст.

Похоже, пахан сбежал через какой-то потайной ход. Но времени искать его у меня не оставалось. Я ни на миг не забывал, что снаружи кафе еще остались цепные псы Груздя, и кто его знает, какой приказ они получили.

Мониторы работали в режиме записи. Я буквально выдрал из видеоплейера кассету, посмотрел на экраны, и убедившись, что возле "альфа-ромео" и "девятки" пока все спокойно, поторопился покинуть столь негостеприимное кафе.

В ожидании меня Сидор, наверное, извелся. Едва я появился в дверях, как он сразу же завел мотор нашей тачки, припаркованной в сотне метров от кафе на платной стоянке.

Я не видел лиц сидевших в машинах "ракет" Груздя. Но их недобрые взгляды буквально вонзались в мою кожу.

Придерживая полу куртки, чтобы не был виден прихваченный мною пистолет Нодара, я с показной неторопливостью шел в сторону нашей "Лады".

Я уже был метрах в десяти от тихо урчащей машины, как вдруг позади взревели моторы.

– Быстрее, мать твою!.. – заорал Сидор, выруливая на проезжую часть.

Не дожидаясь дальнейших объяснений, я пулей пролетел оставшиеся метры и нырнул в салон.

Сидор рванул с места сразу под сто километров.

Оглянувшись, я увидел разворачивающиеся машины подручных Груздя – похоже, их босс все-таки вышел с ними на связь. Тем хуже для них…

– Что ты ждешь, давай! – рявкнул Сидор, готовясь свернуть налево.

Я схватил лежавшую на сиденье минирадиостанцию и, не колеблясь ни секунды, нажал на красную кнопку.

Два приглушенных взрыва, слившиеся в один, раздались позади, когда мы уже вписались в узкий проулок.

Сидор посмотрел на меня и выразительно подмигнул. Я молча похлопал его по плечу: техника сработала – лучше не нужно.

Знать, не зря Сидор ужом вертелся, чтобы приладить свои оригинальные взрывные устройства под днища "альфа-ромео" и белой "девятки". Это была еще та задачка: охрана не подпускала к машинам никого чужого ни днем ни ночью.

Ему пришлось разработать специальные электромагнитные "лягушки-прилипалы", дабы замаскированные на пятачке возле "Красной горки" в выдолбленных в асфальте углублениях мины точно нашли свои цели, приклеившись под днища автомашин, и взорвались в нужный момент.

Сидор и я не хотели, чтобы пострадали невинные…

И кажись, все прошло удачно – вокруг кафе не было ни души. Обычно простые горожане обходили это место, пользующееся (и не без оснований) дурной славой, стороной. Кроме того, заряд был рассчитан на локальный взрыв, при котором уничтожались только сидевшие в кабине.

А к ним жалости мы не испытывали…

Итак, чего я добился своим дурацким "походом" во владения Груздя? Только одного – приобрел двух беспощадных врагов, вора "в законе" Груздя и мафиозо Сашу Грузина, имеющих практически неограниченные возможности.

Конечно же, Грузину станет известно, что я открыл на него сезон охоты. Не думаю, что Груздь настолько самоуверен, чтобы решиться разобраться со мной в одиночку.

И такой расклад мог означать только одно – в этом городе меня будет искать каждая блатная шавка. Я уже не говорю о милиции и прочая.

Облава. Мне с Сидором светила облава.

Притом, по всем правилам: с красными флажками, охотниками, засевшими на номерах, фотороботом, который будет у каждого постового, и приказом стрелять на поражение. Живой я им не нужен.

Ну что же, моя задача, как это ни удивительно, упрощается. Если я кого-то из них нечаянно отправлю в ад (а им там самое место), то останется второй.

И уж его я постараюсь не упустить.

Опер

Саенко был взбешен.

Он не кричал, не размахивал руками, не стучал по столу, но в его налитых кровью глазах временами проблескивало что-то такое нехорошее, такое злобное и по-звериному жестокое, что мне хотелось стать перед ним на колени и заплакать.

Лучше бы я застрелился… -…Кто вам дал право единолично решать такие важные вопросы? Голос Саенко был тих, спокоен, но от этого спокойствия веяло могильным холодом.

– Товарищ полковник, я не придал значения…

– Бросьте! Не стройте из себя дурочку! Вы все знали, мало того, вполне сознательно заварили эту кашу. И как теперь все обернется, лишь аллаху ведомо. – Пусть так, но второй видеоматериал я просто не успел вам показать…

Я сопротивлялся по устоявшейся привычке любого подчиненного отмахиваться в таких случаях от свирепствующего начальника до последней миски лапши, которую он без зазрения совести вешает своему шефу на уши.

– А я вас разве не предупреждал, что при подобном развитии событий вы должны звонить мне в любое время дня и ночи?

Крыть было нечем.

Я оказался повержен, раздавлен, и что самое страшное – страдал от бессилия и невозможности все повернуть вспять.

Мне уже было известно, что вместе со Сторожуком погибли и двое подвизавшихся в бандитской среде ублюдков (ну и хрен с ними!). Но вот женщины, пусть о них и нельзя сказать что-либо хорошее из-за их весьма легкомысленного поведения, ушли из этой жизни и впрямь по моей вине.

И этот факт кроил мое сердце на куски.

Я молчал, склонив голову в полной безнадежности, переполненный раскаянием и гнетущей душу тоской.

Мне стало совершенно безразлично, какое решеие примет Саенко по моей персоне. Я готов был даже уйти по этапу прямо из его кабинета…

Как вдруг полковник резко сменил гнев на милость. – Ладно… с кем не бывает, – сказал он примирительно.

Саенко сильно потер свою лысину, будто на ее блестящей поверхности появилось матовое пятно и он решил срочно его заполировать.

– Продолжайте работать над тем же заданием. Только чтобы без всяких там ваших штучек! Видеоматериалы я забираю. Баранкин о них знает? – с виду невинно поинтересовался полковник, вбуравив в меня свои зенки. – Что вы, товарищ полковник!

Я возмутился так натурально, что даже сам себе поверил.

– Как можно…

– Хорошо. О нашем разговоре не должен знать никто. Никто! – подчеркнул он, для убедительности пристукнув ладонью по столу. – В том числе и вышестоящее начальство.

– Слушаюсь…

Вот сучара! Все-таки посадил меня на крюк, хмырь полированный. Зажабрил, как деревенского валенка.

Теперь, коснись чего, вдруг я когда-нибудь пойду против течения, заупрямлюсь, он меня с дерьмом смешает и скажет, что так и было.

Ну и положеньице, хоть в петлю лезь… – Кто будет заниматься… убийством Сторожука? Я наконец решился задать свой самый больной вопрос.

– Только не вы, товарищ капитан, – сухо отчеканил Саенко. – У вас других дел хватает.

"…Я сказал: капитан, никогда ты не будешь майором" – слова известной песни Высоцкого звучали в мой голове все время, пока я шел к своему кабинету, открывал дверь и усаживался за стол.

Словно с креста снятый, Баранкин встретил меня вопросом:

– Ну как?

– Хреновей не бывает.

– А что с видео… ма… м-му…

Не успел он договорить фразу, как я, словно тигр, перемахнул одним прыжком расстояние, разделяющее наши столы, и зажал Славке рот ладонью.

– Закрой пасть, черт тебя дери! – прошипел я ему на ухо.

– С-сумасшедший… – едва продохнул полузадушенный Баранкин. – Т-ты что, совсем того!..

– Прошу тебя, помолчи, Христа ради! – взмолился я шепотом. – Поговорим в туалете. Иди первым.

– Дубина стоеросовая… – бубнил Славка уже на ходу, морщась и потирая шею.

В туалете, на мое счастье, никого, кроме Баранкина, не было.

Набуромосившись, он стоял возле окна, закрашенного до половины белой краской, и что-то со злостью царапал ногтем на стекле.

– Объяснись, – потребовал Баранкин, едва я закрыл входную дверь. – Чертов битюг… – Говори тихо, – предупредил я Славку.

И опасливо посмотрел на дверь.

– Да что с тобой, в конце концов, стряслось?! – спросил Баранкин.

– Запомни – ты никогда не видел эти видеоматериалы и понятия не имеешь, что такие существуют. Молчи даже под пытками.

– Почему?

– А потому, что если кое-кто узнает о твоей причастности к нашим видеорепортажам из-под простыни мафии, то жизнь твоя будет длиться до первого "несчастного" случая, а возможно, и до первой пули из подворотни.

– Это так серьезно?

– Не то слово…

– А как же ты?

– У меня уже нет пути назад. Я засветился на полную диафрагму.

– И все-таки?

– Не переживай, как-нибудь отмахаюсь. Не впервой.

– А если не удастся?

– Не кличь беду языком, она и так придет. Поживем – увидим.

– Получается, что ты опять меня прикрываешь.

– Только потому, что именно я втравил тебя в эту историю.

– А я, значит, пацан, несмышленыш?

– Слава, давай не будем. Я весь в дерьме, и мне не отмыться до скончания века. На моей совести пять трупов. Саенко держит меня за задницу, и я не имею возможности даже взбрыкнуть. Если хочешь знать, я без пяти минут покойник. Желаешь составить мне компанию?

– Я не могу поверить…

– Я тоже. Точнее, не хочу верить. Но, к сожалению, все зашло чересчур далеко, и Саенко не имеет права не доложить генералу, а тот, в свою очередь, кому-нибудь повыше. Вот такая карусель, товарищ лейтенант. Думаю, оргвыводов долго ждать не придется.

– А что Саенко?

– Приказал, чтобы я ни пара из уст. Даже тем, кто в генеральских лампасах.

– Страхуется?

– Угадал. Но его зацепить трудно, в верхах кучкуются все свои, они глотку перегрызут любому за друга сердешного, а вот мы, серые мышки, в самый раз. Чик ножичком гнилой корешок – и опять ввысь, поближе к солнцу. Все шито-крыто, два сбоку – ваших нет.

– Но если тебе понадобится моя помощь…

– Еще как понадобится. Не сомневайся…

Когда мы вернулись в кабинет, телефон внутренней связи орал как сумасшедший.

Я с наскока нечаянно опрокинул стул, пока дотянулся до красной, будто раскаленной трубки, и смахнул на пол вентилятор Баранкина, который больше гудел, чем гонял воздух. – Вы где болтаетесь?!

Мне показалось, что Саенко рявкнул из-за приоткрытого окна, так отчетливо было слышно.

– В сортире, товарищ полковник! – бодро отрапортовал я, прозрачно намекая на "медвежью болезнь" после его разноса.

– А-а… Срочно поезжайте в кафе "Красная горка". Оперативная группа, наш человек и следователь прокуратуры уже на месте.

– Извините, а мне что там делать? По-моему, одного представителя УБОП вполне достаточно. – Дело как раз по вашей части… В голосе Саенко ясно послышалась издевка. – Там гора трупов. Поторопитесь.

И он уткнулся в бумаги.

Не было печали… Если в кафе гора трупов, то я там нужен, как корове седло.

Заранее могу дать голову на отсечение, что не будет ни следов, ни свидетелей и вообще – ни одной зацепки.

Это мы уже проходили.

И не раз.

Ладно, поплетусь…

– Оцэ дывына! Здорово, Сергей Батькович! Звыняй, забув отчество.

– Иван Савельевич?! Вот так встреча. Здравствуйте.

Мы едва не обнялись от избытка чувств, но тут я, наконец, заметил первый труп, который лежал недалеко от входа, и лишь крепко пожал руку моему старому знакомому, следователю прокуратуры Ивану Савельевичу… Черт, а вот фамилию не помню!

– Якымы судьбами? Будешь вести дело?

– Приехал на экскурсию, – огрызнулся я, во все глаза глядя на открывшуюся передо мной картину.

Ни хрена себе, кордебалет, пять покойников!

– А машины бачыв на улице? Вдребадан! Шо творится, шо творится…

Машины, или, вернее, все, что от них осталось, я уже осмотрел.

Когда я приехал, они еще дымились, выгоревшие дотла. И в одной и в другой виднелись обугленные человеческие останки.

– Представляешь, никто из прохожих не пострадал!

– Профи, – коротко бросил я, проходя в глубь кафе.

– Ага, профи, – согласился Иван Савельевич. – У нутрях каша, а корпуса раздуло. Это же надо так…

– Кто эти люди? – спросил я, кивком указав на мертвецов. – Пока не знаю. Зараз допрашують директора кафе. Там…

Ивае Савельевич указал на дверь с табличкой "Служебный вход".

– В кабинете, – уточнил он.

– Фамилию не знаете?

– Груздев… чы можэ, Груздь…

Груздь! Ну и ну…

Я лихорадочно перелистал в памяти страницы дела на губернатора, нашел нужную и почувствовал легкий озноб – в последнее время Груздь был едва не на ножах с Грузином.

Очередная разборка двух боссов преступного мира?

– Ты где сейчас? – поинтересовался Иван Савельевич.

– Тружусь в УБОП, – решил не скрывать я место службы.

– Сурьезная фирма, – с уважением сказал следователь. – Между прочим, один из ваших туточки. Прибыл вместе с якым-то начальником из службы безопасности. Сидят в кабинете директора кафе.

– А вы все там же?

– Ага.

– По-моему, вам давно пора сесть в прокурорское кресло.

– Згинь, нечистая! Тьху, тьху… Ты шо, моей смерти желаешь?

– Иван Савельевич, как вы могли такое подумать?

– Мне до пенсии зосталось чотыре годочка, а ты – прокурорское кресло… У меня детки, внучата… и жинка добра, мухы не зобидит – на кой ляд голову пид танк класть?

И добавил доверительно, почти шепотом:

– У нас такое творится… ой-ой… не только гавкают друг на друга, а еще и грызутся, як скажени. От времена пишлы… – Иван Савельевич, а что вы скажете по этому поводу? Я кивком указал на трупы, возле которых суетились эксперты.

– Смотрел… – покрутил он головой. – Цэ шось удивительное…

– Почему?

– Я думаю, шо их убыв один человек.

– Один?! – не поверил я. – Иван Савельевич, вы гляньте на этих мордоворотов. Чтобы с ними справиться, нужен киборг. Вы фантастику смотрите?

– Не. А про киборга знаю. Не думай, шо мы совсем отсталые. Один он був, точно тебе говорю.

Махнув рукой на бубнящего свое Ивана Савельевича, я присоединился к экспертам.

И когда через полчаса встал с коленей, то моя уверенность в том, что тут поработала целая бригада "ракет", пошла на убыль.

– Удостоверился? – спросил не без ехидства Иван Савельевич. – С меня бутылка, – развел я руками. – И закуска, – поторопился добавить Иван Савельевич. – Уму непостижимо, но факт – похоже, что их и впрямь уложил один человек. – Дывына… – согласился Иван Савельевич. – Да уж… – Хто цэ может быть? В нашем городе таких шось не помню. – А я – тем более. Не человек, а монстр. – Залетный?

– Не исключено. У мафии денег куры не клюют, могут пригласить на разборку кого угодно. – Отож и я так маракую. Не наш он. – Наш, не наш – все равно нам отдуваться. – Не вам, а мне, – с горпестным вздохом сказал Иван Савельевич. – С чем вас и поздравляю.

– Не дадут спокойно дожить до пенсии… – Иван Савельевич снова забубнил о своем, наболевшем. – И хто это может быть? Як этот… как его… А, вспомнил! – ниндзя. Дуже страшна людына… – Был когда-то один… Тот мог бы…

Воспоминания вдруг хлынули на меня, будто где-то прорвалась плотина времени.

– Но, увы, и возможно, к сожалению, его среди нас уже нет, – сказал я печально.

– Ты о ком?

– Помните дело Лукашова?

– А як же…

– Этот парень меня спас.

– Його казнылы?

– Да. А я ничем не мог ему помочь.

– Почему? Ведь у того хлопца була сыльна позиция во время суда – помощь сотруднику органов при исполнении…

– Он отказался от защиты. Хотя… не думаю, что она ему бы помогла.

– Шось не пойму…

– На него навалились со всех сторон такие силы, что будь защитник даже семи пядей во лбу, это не помешало бы заинтересованным лицам припаять парню расстрельную статью в любом случае.

– Прискорбно…

– Еще как прискорбно. Я пытался с ним встретиться, поговорить – он отказался наотрез. По-моему, ему просто не хотелось жить. И все равно я бегал по инстанциям, доказывая, что парню "вышку" дали зря, хлопотал о пересмотре дела… А, что теперь об этом толковать! Все мои усилия были напрасны.

– Да-а, дила…

Меня кто-то тронул за рукав. Обернувшись, я увидел нашего сотрудника, которого направил сюда Саенко.

– Груздя будешь допрашивать? – спросил он.

– На кой он мне… На нем где ляжешь, там и встанешь.

– Точно. Молчит, как партизан. "Не знаю, не видел, не помню, меня здесь не было…" – и все дела. Смотрит волком и только сопит. – Он вор "в законе". Расколоть его на допросе у нас кишка тонка. – Ну… Демократия, черт бы ее побрал…

– Такие и в прежние времена особой разговорчивостью не отличались. Так что демократия здесь ни при чем. – Может, закрыть его на пару дней в СИЗО? Гляди, размякнет…

– Закрой… – Я скептически ухмыльнулся. – И будешь потом объясняться во всех инстанциях, что ошибка вышла. У него адвокатов больше, чем сотрудников в УБОП.

– Считай, что по поводу СИЗО я пошутил, – мрачно сказал коллега и закурил, играя желваками. – Я так и подумал.

– Но мне кажется, он здорово напуган. Ты, кстати, не видел, в каком состоянии железная дверь, что ведет в его кабинет?

– Еще туда не дошел.

– Поинтересуйся. Такое впечатление, что по ней заехали болванкой, которой крушат стены старых домов, предназначенных под снос. Замок – вдрабадан, засов согнут в три погибели, проушины оторваны… И между прочим, ключик-то торчал изнутри. Ему, правда, потом кто-то голову оторвал, но сами бородки достать не смог, а может, и не успел – корпус замка был смят и заклинил ключ. Вот теперь и кумекай, кто там находился внутри и куда он потом девался.

– Груздь?..

– А кто же еще. Но кого он так боится? И что случилось здесь на самом деле?

– Нужно самым тщательным образом обыскать кабинет Груздя на предмет потайной двери.

– Уже ребята занимаются. И если найдут…

– Вот тогда "качайте" Груздя до посинения. Пусть нам туфту не гонит. Уверен, он знает, кто рвался к нему в кабинет.

– Несомненно. Если он здесь не расколется, вот тогда мы точно заберем его в СИЗО. Пусть повспоминает молодые годы, а то, гад, разожрался на ресторанных харчах, словно боров…

Распрощавшись с Иваном Савельевичем, я направил свои стопы домой.

Пока мы возились в кафе, наступил вечер, и я решил в управление не возвращаться, хотя работы, как всегда, было невпроворот.

Я шел и вспоминал – Тина Павловна, Тина… а ведь могла быть мне и Тиночкой.

Кто знает, кто знает…

Киллер

Груздь исчез. Кафе "Красная горка", судя по объявлению, закрылось на капитальный ремонт. Но я что-то не замечал обычной строительной суеты ни внутри, ни снаружи.

Здание кафе как-то сразу постарело, посерело, будто присыпанное дорожной пылью. А широкие сводчатые окна казались бельмами угрюмого попрошайки, особенно в предвечерье, когда на город опускались светлые сумерки и в домах начинали загораться люстры, а на улицах фонари.

Сидор пребывал в блаженном настроении.

Я уже устал выслушивать его бесконечный треп о наших недавних "подвигах", как он, нимало не смущаясь, охарактеризовал эту случайную и вовсе не желанную бойню в "Красной горке".

Чтобы избавиться хоть на некоторое время от своего неуемного в болтовне друга, я, не без некоторой тревоги и опаски, предложил ему съездить к моей семье, чтобы передать Ольгушке письмо, больше напоминающее по толщине студенческий конспект, и деньги.

Я уже знал, что она выписалась из больницы, но пока ходила с трудом, опираясь на костыли. Андрейка и Евдокия Ивановна тоже были в полном здравии, однако теперь старушка боялась даже во дворе появляться и держала жену и сына едва не взаперти.

В магазин за продуктами ходили сердобольные соседи.

Все эти сведения мне сообщила двоюродная сестра Ольгушки, которой я, по конспиративным соображениям, обычно звонил из другого города, находящегося в трех часах езды от областного центра.

Ничего не поделаешь, я не мог даже сказать жене, где нахожусь и что со мной. Я был уверен: меня там ждут и мафиози, и милиция.

Не имел я возможности и забрать семью, так как понимал, что на меня открыта настоящая облавная охота, жестокая и кровавая. И на финишной прямой я должен быть один, чтобы, случись безвыходное положение, своей жизнью оплатить две другие, жены и сына.

Единственное, что мне оставалось в такой ситуации, – это уповать на свою звезду.

– Я тебя прошу – поосторожней. Не наследи.

– За кого ты меня принимаешь? – возмутился Сидор, надевая на голое тело сшитый мною пояс с деньгами. – Я буду аки тать ночной.

– Письмо после прочтения пусть сожжет. Удостоверься лично.

– Бу сделано.

– Возьми у Чижа на всякий пожарный случай запасные номера и новый техпаспорт. Спрячь в тайник.

– Кончай волну гнать! Долдонишь, как старая бабка. Можно подумать, я только что из пеленок вылез.

– Извини… волнуюсь…

– Все будет в ажуре. Ты не возражаешь, если я возьму "магнум"?

– Бери…

Сидор уехал на ночь глядя: путь был неблизкий, и он намеревался ехать по опустевшему до утра шоссе на хорошей скорости, чтобы к обеду следующего дня быть на месте.

С его отъездом в моей душе поселилась тревога, постепенно перерастающая в страх, который так редко посещал меня, что казался неизвестной болезнью, за сутки превратившей уравновешенного молодого мужчину в неврастеника с шизоидным уклоном.

Я практически не спал, слоняясь по квартире, как привидение, – почти не зажигая свет по вечерам и в чем мать родила.

О еде я вспоминал только тогда, когда забредал на кухню, что случалось редко, обычно ограничивался чаем и сухариками.

Иногда меня мучили кошмарные видения наяву, особенно когда время переваливало за полночь и стихал уличный шум.

Был самый пик полнолуния, и мне чудилось, что вместе с бледным призрачным светом в ком-нату через распахнутое окно бесшумно влетало НЕЧТО, постоянно меняющее форму и размеры, неосязаемое, с виду бесплотное, но на самом деле хитрое, коварное и кровожадное, готовое, едва я закрывал глаза, присосаться ко мне, как упырь.

Я вскакивал, таращил ошалевшие зенки, ругался, прогоняя вызывающее страх наваждение, бывало что и швырял в его сторону всем, что под руку подвернется.

Но это не помогало, и тогда я закрывал все окна и двери, чтобы НЕЧТО не могло проникнуть в мою спальню, и зажигал крохотный ночник.

Так я просиживал до самого рассвета, тупо рассматривая раскаленную нить маломощной лампочки, казавшуюся средоточием светлых добрых сил, моего последнего оплота перед мраком безумия, готового змеей заползти мне внутрь и поразить своим смертельным ядом воспаленный мозг.

Дни тоже были продолжением ночной маеты.

Я плюнул на слежку за Сашей Грузином и просто катался по городу, наматывая на спидометр десятки километров на взятом напрокат у Чижа "Москвиче", в котором он обычно возил инструменты и запчасти, когда ездил по вызовам на дом.

Я глядел на людей, идущих по тротуарам, и пытался понять, что им нужно в этой жизни?

Что их держит на земле?

Куда и зачем они спешат?

Что думают и на что надеются?

Когда я смотрел на них через линзу оптического прицела, они казались мне просто набившими оскомину мишенями с непредсказуемым поведением в самый неподходящий момент – когда перекрестье поймало нужную точку и скоба спускового крючка уже плавно пошла назад.

Если я работал с пистолетом, то иногда все-таки замечал их лица, но только как плоские светлые пятна неправильной формы, имеющие склонность после "отработки" объекта навсегда исчезать из памяти.

Да, я почти не помнил свои жертвы, за малым исключением.

Может, это была просто защитная реакция организма на неизбежный для человека стресс, когда он лишал жизни себе подобных, особенно если их было слишком много?

Однажды, еще когда я учился на первом курсе института физкультуры, к нам пришел ветеран, полковой разведчик, который прошел всю войну от Москвы до Берлина.

Он долго и нудно рассказывал про поиски, атаки, как брали "языков", кто прикрывал отход разведгруппы, сколько получил орденов и медалей…

Короче, обычные воспоминания фронтовика, направленного по разнарядке райкома партии для "воспитания патриотического духа молодежи".

И уже когда мы с ним прощались, черт меня дернул за язык спросить, помнит ли он лицо хотя бы одного из тех, кого отправил в мир иной.

Нужно отдать должное ветерану – старик был по-настоящему честен.

Вопрос застал его врасплох; он долго мялся, с мученическим выражением морща лоб, а потом как-то тихо и робко, даже виновато, ответил: "Нет…"

И ушел сутулясь, тяжелой, шаркающей походкой, хотя до этого вышагивал, словно солдат на параде, как почти любой мужчина преклонных лет, когда на него смотрят молодые девчонки; а их в зале было немало…

Я наблюдал за прохожими, и чувство абсолютного одиночества постепенно опутывало меня незримыми нитями, упаковывая в кокон, приросший к сиденью "Москвича".

Мне начинало казаться, что время остановилось, истончилось в хилый ручеек, растворив в себе все звуки. А проплывающие за окнами "Москвича" живые картинки вдруг избавились от скоморошной суеты и стали нелепо плавными, почти неподвижными и плоскими, будто вырезанные из цветной бумаги.

Однажды я в таком ступоре едва не врезался в шикарный "крайслер". Я успел затормозить в последнее мгновение, лишь слегка подтолкнув сверкающее никелем заморское чудовище, даже не оцарапав его массивный бампер.

Реакция пассажиров "крайслера" была мгновенной и резкой – не успел я выйти из сомнамбулического состояния, как дверь "Москвича" едва не сорвали с петель два дюжих молодца, судя по рожам и показушному рвению, телохранители какого-то босса, таившегося за темными стеклами престижного авто.

Трудно сказать, что их поразило в моем облике.

Но когда я, машинально повиновавшись их громогласным призывам покинуть салон, ступил на асфальт и выпрямился во весь рост, они сначала остолбенели, а затем попятились.

Потом, мельком осмотрев совершенно целый бампер "крайслера" и бросив на прощанье: "Ты бы поосторожней, парень…", они слиняли с такой быстротой, будто их корова языком слизала.

В один из этих тревожных и кошмарных дней я случайно свернул на околичную дорогу, по обе стороны которой сомкнутым ровным строем стояли пирамидальные тополя.

И только когда я увидел в конце этой свое-образной аллеи кованые металлические ворота и грузовую машину с бортами, обитыми красной тканью, лишь тогда понял, что приехал на городское кладбище.

Не знаю, что меня подтолкнуло припарковаться на просторной площадке перед входом, где кроме катафалка, стояли еще два или три видавших виды "жигуля".

Но когда я ступил на мощенную квадратными бетонными плитками дорожку, ведущую в глубь кладбища, мне вдруг показалось, что в моей душе что-то встрепенулось, больно уколов быстро забившееся сердце. И горячая волна неведомого до сих пор чувства охватила все мое естество, подбираясь к сухим, воспаленным глазам…

Я стоял перед кладбищенской часовней.

Она была обветшалой и до того маленькой, что не могла вместить даже весьма скромную похоронную процессию, состоящую в основном из пожилых, плохо одетых людей со скорбными лицами, как того и требовали обстоятельства, и с таившейся в проложенных временем морщинах печатью безысходного терпения, которая в последние годы клеймила почти всех моих соотечественников, а в особенности стариков.

Внутри часовни шло отпевание покойника.

Голос батюшки был тих и надтреснут, я не улавливал смысла его слов – наверное, он молился, – но волнующая гармония церковного речитатива заставила меня оцепенеть, прислушиваясь не столько к тому, что происходило в часовне, сколько к своему состоянию.

Никогда не интересовался и не знаю, был ли крещен.

Скорее всего, нет, потому что, насколько помню, в нашей семье, если ее можно так назвать, этот вопрос всегда оставался "за кадром". И если вспоминалось имя Бога, то совершенно в иной, грязной интерпретации.

Может, из-за этого я, кроме того что долгое время практически не прикасался к спиртному, сквернословил тоже очень редко.

Уже занимаясь своей, с позволения сказать, "профессией", я, бывало, когда приходилось к слову, скорее машинально, нежели осознанно, и, естественно, бездумно говаривал фразы типа: "Дай Бог" или "Бог с ним".

Но до сих пор я не ощущал такого смятения и в то же время такого неземного покоя в мыслях, который вдруг хлынул в меня вместе со словами молитвы, величаво выплывающей из церковных врат…

Я опомнился не скоро.

Уже давно закончилась служба, но глубокая скорбь, подслащенная запахами ладана и тающего воска, все еще витала между стен, увешанных иконами.

Я стоял, словно истукан, бессмысленно глядя на иконостас, и лишь где-то в глубине души дождевым червем копошился вопрос: "Зачем я здесь?"

– Что-то случилось, сын мой?

Я вздрогнул, мигнул несколько раз, пытаясь избавиться от пелены, застившей глаза, и только когда прикоснулся ладонями к щекам, понял, что плачу.

Плачу?!

Смутившись, я поторопился смахнуть слезу и посмотрел на стоящего напротив меня священника.

Он был немолод, невысокого роста, сухощав и слегка сутул, будто человеческое горе, ежедневно, а иногда и ежечасно гостившее в кладбищенской церкви, легло ему на плечи стопудовым грузом.

– Нет… да… Нет!

– Помолись, и тебе станет легче.

– Я… не умею…

– Если ты обращаешься к Богу, то вовсе не важно, что говоришь. Главное – как.

– Я великий грешник… батюшка…

– Покайся, очисти душу свою от скверны, а Бог милостив… – Мне нет прощения… Возьмите… на нужды церкви.

Я выгреб из кармана все свои деньги и, не решившись ткнуть их в руки священника, положил на крохотный столик у окошка.

– Возьмите. И – спасибо…

Не оглядываясь, я словно ошпаренный выскочил наружу и едва не бегом направился к выходу с кладбища.

Меня жег стыд… возможно, раскаяние… Не знаю, что!

Уже в машине мне показалось, что у меня внутри сломалось что-то шипастое, похожее на становой хребет. Сломалось с хрустом, впиваясь осколками в плоть, разрывая нервные узлы и окончания. И боль от этого внутреннего катаклизма взбурлила кровь, забилась в висках, превратила мышцы в окаменевшие канаты.

Не знаю, как я доехал домой.

Не помню, как добрался до своей постели.

Но едва голова коснулась подушки, как я провалился в глубокий, мертвецкий сон без обычных кошмаров и сновидений и проспал двадцать часов – почти до обеда следующего дня.

А спустя некоторое время – минут через сорок после того, как я проснулся, – приехал Сидор.

Опер

Беда не ходит одна. Это очень компанейская штучка, и если навалится, то успевай только отмахиваться.

Если, конечно, в состоянии…

Неделя после моего фиаско с видеошпионажем прошла относительно спокойно. Чересчур спокойно, чтобы я мог поверить в кажущуюся безмятежность и вялую размеренность рутинной текучки в работе нашего управления.

Меня почему-то все раздражало: и поскучневший Баранкин, заезженный любвеобильной женушкой, и летняя жара, от которой не было спасу, и горы материалов, требующих классификации и тщательной проработки.

А в особенности Саенко, неожиданно превратившийся из грозного начальствующего сухаря в приторнослащавого педика, смотрящего на меня невинными маслеными глазками.

С чего бы?

В субботу я не выдержал такого напряга и снова навестил Палыча.

Естественно, я не имел права все ему рассказать. Но и той малой толики, которую я, плюнув на служебную тайну, выложил своему бывшему шефу, хватило для того, чтобы испортить Палычу настроение вконец.

Он не стал ничего советовать, только сокрушенно качал головой.

А когда мы прощались, вдруг сильно сжал мою руку и сказал, с трудом выдавливая скрипучие слова: "Сережа, поберегись… Мне будет… э-э… больно, если что…"

И умолк, старательно избегая моего взгляда.

Не скрою, я был взволнован и даже несколько удивлен таким участием обычно сдержанного Палыча в моей судьбе. Похоже, нынешняя жизнь сломала и его – в работе он никогда не был сентиментален, всегда пер буром, не задумываясь о последствиях.

А теперь – поди ты…

Гром грянул в самый неподходящий – вечная прерогатива всех напастей – день и час.

В воскресенье жара наконец спала, на небе появились тучки, где-то за горизонтом полыхали зарницы долгожданной грозы, подул легкий, приятный ветерок, и мы с Баранкиным решили плюнуть на все наши дела и делишки государственной важности и побаловаться на природе шашлыками в чисто ментовской компании.

Наверное, так уж получается по жизни, что с людьми нашей профессии редко кто водит дружбу. А если и бывает наоборот, то больше из соображений чисто меркантильного характера.

По счету нас было четыре пары: Баранкин со своей дражайшей половиной, двое наших приятелей с прежней работы (в УБОП мы пока друзьями не обзавелись), я и три девицы вполне подходящего для нас возраста.

Это были не ушастые свиристелки с сумасшедшинкой в глазах, а вполне, я бы сказал, солидные представительницы противоположного пола с уже не девичьей кормой и другими женскими прелестями, про которые в народе говорят – есть на что посмотреть и за что взяться.

Девушки учились на юридическом факультете университета и как раз проходили практику в райотделе города. Впрочем, парами нас можно было назвать чисто условно, арифметически – всю троицу чертовски привлекательных (если абсолютно честно) кадрушек пригласила жена Баранкина, и до пикника никто из ребят не был с ними знаком.

Могу лишь добавить, что, кроме Славки, мужская половина нашей компашки не имела счастья вкусить все прелести супружеской жизни. А потому при виде девчат (да еще каких!) слегка прибалдела и начала корчить из себя, чтобы пустить пыль в глаза, великих сыщиков.

Разумеется, за исключением меня.

Я "напускал туману" иным, давно проверенным способом – изображал из себя малоразговорчивую загадочную личность, в чем ребята, естественно, мне подыгрывали.

А Баранкин ходил передо мной едва не на цырлах, чтобы подчеркнуть мою значимость в нашем ментовском мирке. И при этом, подлец, втихомолку давился смехом.

Все шло согласно сценария, который давным-давно разработан народом.

Сначала были водные процедуры (мы расположились на берегу озера, в двух километрах от города). Во время этого действа мужская половина компании успела критически оценить внешние данные партнерш. В особенности те, что скрыты под верхней одеждой.

Наверное, и слабый пол сделал свои выводы, потому как по выходу из воды девушки, не сговариваясь, распределили нас между собой по какому-то неизвестному мне принципу.

Затем началась предварительная разминка пивком под вяленую рыбешку. Этот момент был сродни первому контакту с инопланетянами – мы пытались найти общий язык.

Вслед пиву пошла прицепом ушица из купленной на рынке дорогущей кефали, пробившей в нашем холостяцом бюджете изрядную брешь. Горячая уха разогрела наши чувства почти до точки кипения.

Ну, а потом начался ни с чем не сравнимый кайф с немыслимо благоухающими шашлыками под неизменную водочку. Как ни странно, но наши дамы тоже предпочитали именно этот, с какой стороны ни глянь, чисто мужской напиток.

Вот тут и пошло самое настоящее веселье…

Как-то так случилось, что фортуна подсунула мне именно ту зазнобу, на которую я положил глаз, едва женская половина нашей компании выгрузилась из машины Баранкина, – он, как всегда, опоздал на целый час.

Звали ее то ли Женя, то ли Жанна. Как обычно, подвела моя фамильная особенность – при первой встрече с незнакомыми людьми напрочь забывать их имена.

Потому я обращался к ней в неопределенной форме – сначала просто на "вы", а потом с великолепным и неотразимым шифром из серии "на всякий случай" женатых мужиков, изменяющих женам, – лапушка.

Это чтобы не брякнуть когда-либо в самый неподходящий постельный момент на ухо супружнице имя своей любовницы.

Все шло как по маслу, день клонился к вечеру, дело ладилось на глазах, моя "лапушка" уже млела у меня на плече и я, закусив удила, мчал в недалекое будущее (благо было куда – мама как раз отправилась со встречным визитом к гостившей у нее подруге и квартира была пуста).

Но тут и произошел тот самый облом, так ненавидимый всеми, кто носит милицейские погоны – срочный вызов в управление.

Нарочный, разыскавший нас даже здесь, можно сказать, у черта на куличках, был категоричен – немедленно.

Я мысленно растерзал Баранкина, который, как оказалось, поступил словно идиот – согласно служебной инструкции оставил наши нынешние координаты.

Меня утешило единственное – ему тоже пришлось оставить недоеденный шашлык и лазурное настроение на песчаном берегу озера и поплестись вслед за мной к служебному "газику", ублюдочной старой каракатице, которую не приняли бы даже на свалку.

В управлении царила непривычная нервозность и даже растерянность.

Дежурный на мой вопрос, где сейчас искать Саенко, который, по идее, и разрушил мои воскресные планы, глянул на меня, словно на придурка, и направил к его заму, подполковнику Зайцеву, канцелярской крысе, которого все недолюбливали за дотошность в финансовых делах и полную некомпетентность в розыскной работе.

Он как пришел в свое время из партийных органов, где занимался дураковалянием, так и присох на руководящих должностях в милиции, не требующих ничего более, кроме подхалимажа и бледно-серой незаметности.

То, что Саенко не было на месте, я определил, едва глянув на стоянку машин, – новенькая служебная "мазда" полковника, которой его облагодетельствовал мэр города, оставила на асфальте после себя лишь две черные полосы от "шлифовки" шин (водитель Саенко любил шикануть и всегда срывался с места, будто на пожар).

Глядя куда-то в сторону ничего не выражающими водянисто-серыми глазами, Зайцев, словно нехотя, процедил сквозь зубы, что я должен как можно скорее ехать к центральному стадиону, где меня ждет, не дождется, сам шеф.

И снова уткнулся в бумаги, будто капитана Ведерникова уже унесла нечистая сила и на моем месте осталась только тень.

В общем, все как в известном анекдоте про неучтивого любовника, которого муж застал в постеле с собственной женой: ни мне здрасьте, ни тебе спасибо, ни нам до свидания.

Болван! Дубовая чурка с ушами…

И только в коридоре, на бегу, я наконец узнал новость, от которой меня бросило сначала в жар, а затем в холод, – на стадионе случилось покушение на губернатора.

На губернатора!

Ах, ангидрид твою в перекись марганца!..

Я знал, что сегодня наша команда, выступающая в высшей лиге, принимает какой-то клуб, претендующий на медали первенства.

Но поскольку футбол был мне по барабану – чего хорошего в том, что двадцать два бесполезных для общества мужика гоняют один несчастный мяч? – я откровенно проигнорировал потуги начальника канцелярии, принявшего на себя нелегкую миссию (с подачи Саенко) распространения среди сотрудников УБОП билетов на матч.

И, как оказалось, был не прав.

Такие неординарные события сотруднику нашей "конторы" желательно наблюдать изнутри, чтобы потом легче было писать роман в протоколах из воспоминаний очевидцев, но никак не свидетелей преступления – их-то обычно не удавалось сыскать никогда.

Возле стадиона творился настоящий бедлам.

Толпы людей, которые уже успели покинуть трибуны, но расходиться по домам не спешили, образовали заторы, через которые к месту происшествия никак не мог пробиться служебный транспорт.

Наверное, вся милиция и весь спецназ города, оцепившие место происшествия, тоже вносили свою лепту в обычный во время таких эесцессов бардак, который с приездом руководящих товарищей постепенно перерастал во вселенский.

Раздавался вой санитарных машин, как всегда прибывающих в тот момент, когда в них уже не было нужды, и рев пожарных монстров, вызванных на всякий случай и теперь пытающихся за ненадобностью покинуть прилегающую к стадиону территорию, при этом не задавив никого из зевак.

Повсюду слышался возбужденный шум и гам толпы и вопли слабонервных гражданок, у которых не хватило ума бежать отсюда, закрыв глаза…

Да, от того, что я увидел, когда благодаря своему удостоверению проник за цепь заграждения, и впрямь можно было заорать дурным голосом – служебный вход для особо важного начальства, который вел на гостевую трибуну, был разворочен, словно консервная банка, небрежно вскрытая топором.

В радиусе не менее двадцати метров от входа валялись бесформенные куски человеческих тел, а чья-то голова застряла в ветвях декоративного дерева, напоминая дьявольский плод из ад-ского сада. – Ведерников! Голос Саенко вернул мне способность трезво мыслить и хоть кое-как соображать. – Сколько можно вас ждать?!

На нем не было лица. Он был бледен, как полотно, в его блуждающих, словно у полоумного, глазах сквозили растерянность вперемешку с паникой.

А знаменитая "полированная" лысина стала похожей на пожелтевший и потускневший от времени бильярдный шар с мелкими трещинками – проступившими сквозь кожу кровеносными сосудами.

Я не стал отвечать на этот совершенно глупый вопрос. Да он, похоже, и не ждал от меня объяснений.

– Вы включены в оперативно-розыскную группу, – без лишних обиняков "осчастливил" меня Саенко.

И, морщась, словно от боли, стал по устоявшейся привычке тереть лысину носовым платком. – Это не голова губернатора?

Я указал в сторону декоративного дерева со страшным "плодом".

– Что-о? Вы в своем уме?! – Саенко побледнел еще больше.

– Меня проинформировали, что произошло покушение на самого…

– А-а, так вы не в курсе… Слава Богу, обошлось. Он где-то задержался и не успел к началу матча. – И кого…

Я хотел сказать "грохнули". Но благоразумно придержал язык – наш милицейский жаргон в этом случае звучал бы кощунственно.

– Александра Давидовича… м-м… Сашу Грузина…

Сашу Грузина?! Ой-ей, мама моя родная… При его-то охране и звериной осторожности… – Он… погиб? Вопрос, конечно, звучал нелепо, но чего не случается даже в таких ситуациях.

– Не осталось и мокрого места. А вместе с ним погибли и четверо человек охраны. Похоже, взрыв был направленного действия, а взрывное устройство – с радиоуправлением. Из обслуживающего персонала стадиона не пострадал никто…

Часа через три, когда уже начало темнеть, а всполошенный люд рассосался по домам, ко мне наконец прорвался Баранкин.

– Слушай, Серега, а меня-то какого хрена сюда вызвали?!

– За компанию.

– Ну, блин, дела… Я едва не сцепился с начальником спецназа. Вот, говорит, список, кого нужно пропускать, и вали отсюда, пока не получил по шее. Это он говорит мне!

– Успокойся, дурачина, и обрадуйся, что хоть ты остался сбоку припека. Дело настолько вонючее… А, о чем говорить! Не нравится мне все это – и баста.

– Ты уже освободился?

– Осмотр места происшествия произведен, теперь там работают эксперты-взрывники. Говорят, на подлете спецы из столицы. Вот им и карты в руки, а я, пожалуй, смайнаю. Моя задача – анализ материалов и систематизация. Так что самое пекло для меня начнется завтра с утра. Поехали…

Итак, началось…

Похоже, Славка пока ничего не подозревает… пусть его… Значит, Саенко доложил, кому следует, о видеоматериалах.

Ох и каша заварилась, брат Серега…

Первый удар, как я и планировал, нанесен именно туда, куда нужно. Страшный, жестокий удар, и, слава Богу, простые люди остались в стороне.

А я, грешным делом, было подумал, что мой замысел где-то дал сбой… Теперь главное – обезопасить невиновных, втянутых мною в смертельно опасную интригу…

– Остановись! – попросил я Славку, когда мы проезжали центр города.

– Ты куда?

– Да так… пройдусь…

– Хочешь проветриться?

– Ага.

– Может, к Жанке заглянешь? Она, по-моему, глаз на тебя положила. – Жанке? А, ну да… – вспомнил я "лапушку".

Значит, ее зовут Жанна… Теперь не забуду. Впрочем, зачем?.. – Запиши адрес…

Баранкин достал блокнот.

– Я и так запомню, – ответил я легкомысленно. – Читай… А теперь – бывай здоров…

Ресторан "Клипер", несмотря на довольно раннее время, был заполнен до отказа.

Конечно, взрыв на стадионе несколько поубавил веселья местным "крутым", и они теперь угрюмо наливались под завязку дорогими импортными коньяками и несравненной отечественной водкой.

Свет в обеденном зале был притушен, оркестр отсутствовал, а из мощных стереодинамиков звучала тихая нейтральная мелодия.

Жоржа я застал в подсобке. Он что-то меланхолично жевал и считал на электронном калькуляторе.

– Наше вам… – буркнул он, удостоив меня подозрительным взглядом. – Что ты здесь забыл?

– Слыхал?

– Ну.

– Не нукай, ты пока еще не запрягал. А следовало бы.

– Опять?!

– Снова. Но не то, что ты подумал.

– Может, соблаговолишь просветить?

– За тем и пришел. У тебя есть на кого оставить дело?

– Тебе и это нужно знать?

– Я ведь мент. А в нашей профессии лишние знания не обременяют.

– Знаешь, Ведерников, о чем я сейчас подумал?

– Не знаю, но надеюсь, что скажешь.

– Мое детство было самым несчастливым периодом моей жизни.

– Почему?

– Потому что я имел глупость в те далекие, добрые времена с тобой познакомиться и подружиться.

– Ну, насчет дружбы ты несколько загнул, а вот по поводу "несчастливого периода", так тебе еще неизвестно, что с тобой вскорости может случиться, если ты сейчас не поднимешь свою толстую задницу и не рванешь из города со скоростью звука.

– Зачем? Саша Грузин приказал долго жить, Сторожук тоже на небесах… хотя я думаю, что гораздо ниже и глубже…

– А значит, все в ажуре, – подхватил я его мысль. – Жорж, твоя бабушка была права – ты точно не еврей.

– Не касайся своими грязными лапами светлой памяти моей бабушки!

– Ладно, не буду. Но истинный еврей, во-первых, поблагодарил бы за оказанную услугу, а во-вторых, заикнись я только, что ему нужно отсюда рвать когти, уже к завтрашнему утру пересекал бы вторую государственную границу. Жорж, ты туго соображаешь. Не заставляй меня думать, что ты глупее, чем на самом деле.

– Но почему-у-у?!

– А вот этого тебе знать не положено. Бери свой любимый "мерс", все сбережения – хорошо, что твоя семья сейчас, насколько ты меня просветил, отдыхает за бугром, – и метись отсюда так, будто за тобой гонятся все исчадия ада. И запомни – никому и никогда не проболтайся о нашем совместном гешефте. Иначе твой длинный язык может нечаянно лишиться пристанища. А это, как тебе известно, навсегда.

– Проклятье! Ну зачем, зачем я тебя послушался?!

– Из-за жадности, Жорж. Из-за нее, родимой. Ты просто забыл в тот момент, что жизнь дороже этого твоего вшивого "Клипера", где гужуются в основном подонки. И все равно, я тебя спас: ты никогда бы не согласился с предложением Сторожука, а значит… вот-вот, до тебя наконец дошло… Уезжай, Жорж. Когда все тут образуется – вернешься, можешь не сомневаться. И не поминай лихом. Пока…

Я не стал сразу заходить в свой дом, а сел на скамейку в дальнем конце двора, где обычно кучковалась местная шпана.

Время было позднее, почти полночь, луна спряталась за тучи, и пустынный двор заливала чернильная темень, едва подсвеченная окном чьей-то бессонной квартиры.

Глянув на светящийся циферблат "Командирских", я поневоле удивился – оказывается, меня носило по городу почти три часа. Тихо, братцы, Чапай думает…

Поразмыслить и впрямь было над чем.

Сидя на изрезанных ножами брусьях скамейки, я вновь и вновь возвращался к недавним событиям.

Конечно, Славка был прав, когда предлагал сообщить о видеоматериалах Саенко. Естественно, он не знал, что я как раз и старался для полковника, вот только передача наших разработок должна была осуществиться только после "разборки" Грузина со Сторожуком.

Но кто мог предположить, что так все обернется…

Итак, сначала Сторожук, теперь Саша Грузин… кто следующий?

Ответ напрашивался сам по себе, и мне вдруг стало зябко. Какого черта меня включили в оперативнорозыскную группу?

Ведь это не совсем мой профиль, да и есть у нас в управлении соответствующие спецы рангом повыше, ведь террористический акт на стадионе при массовом скоплении людей тянет совершенно на другую статью угловного кодекса, к которой УБОП имеет лишь косвенное отношение, и заниматься им должны настоящие зубры от сыска.

А я к ним себя, понятное дело, не причислял.

Почему? Для того чтобы постоянно держать меня на виду? И когда ЭТО должно случиться?

В нужное время…

Получается просто здорово: например, как вариант – сотрудник органов бесследно исчезает, а вместе с ним и очень важные материалы следствия.

Блеск! И волки сыты, и овцы целы.

Да, у кого-то башка варит…

И все-таки – КОГДА?

Ответ пришел быстрее, чем я мог себе представить.

Откинувшись на спинку скамейки, я посмотрел на яркие летние звезды, вписанные в прямоугольник неба над двором, затем невнимательным взглядом прошелся по фасаду дома, глянул на темные окна своей квартиры…

И едва не матернулся от неожиданности – что за черт?!

Искра, крохотный огненный живчик. Она мелькнула за стеклами окна, словно отблеск звездопада, и тут же пропала, будто ее и не было.

Я сидел, оцепенело уставившись на вдруг ставший чужим дом, где родился и вырос, и беззвучно повторял: пришло и твое время…

И твое время…

Пришло…

Меня ждали. Их оперативности и наглости можно было только удивляться. Ясное дело, им не хотелось стрельбы во дворе; скорее всего, мне предназначалась роль "пропавшей грамоты".

И если бы не огонек сигареты, предательски мелькнувший в окне, то я припрыгал бы к ним как глупая лягушка в пасть удава.

Беда не ходит одна…

Киллер

Взрыв застал меня и Сидора в тот момент, когда мы дружно жевали хрустящий картофель, запивая его "Фантой".

Наша "девятка" была припаркована возле кинотеатра, примерно в сотне метров от служебного входа на стадион.

Отсюда нам хорошо были видны ступеньки, ведущие к двери, и милицейский наряд в составе двух человек, которые до взрыва топтались возле цветочной клумбы, а теперь вжались в стену стадиона, превратившись от страха в карикатурное подобие барельефа.

Звук взрыва был приглушенным, как отдаленный гром, но клуб огня вперемешку с какими-то предметами, вырвавшийся сквозь мгновенно образовавшуюся дыру в том месте, где находилась дверь, сразу и напрочь отбросил сомнения по поводу его происхождения…

Мы "вели" Сашу Грузина до самого стадиона.

У меня не оставалось иного выхода, как вернуться к первоначальному плану "потеребить за вымя" главный источник информации, так как Груздь исчез напрочь.

Даже Чиж, осторожно прощупав свои ментовские источники, только развел руками – никто ничего толком не знал.

Слухи, естественно, не в счет. В последние дни город бурлил, всполошенный случаем в "Красной горке" и убийством какого-то мента. Небылицы, придуманные праздношатающимися гражданами, сплетались в совершенно немыслимое кружево, где нельзя было отделить правду от вымысла.

"Разговор" с Грузином я уже запланировал на следующий вечер. И сегодня лишь уточнял количество охраны и последние штрихи в маршрутах его передвижений.

Как ни странно, однако даже самый осторожный человек совершенно инстинктивно придерживается определенных правил, наверное заложенных в подсознании.

Если вставать после сна – так с правой ноги, бриться – пользуясь лишь одним типом бритвенного прибора, сидеть за столом – только с навсегда полюбившейся стороны, ездить – в основном по устоявшемуся маршруту.

И Грузин не был исключением в этом отношении.

Мы видели, как сначала подъехала машина охраны и три человека поднялись по ступеням, небрежно поприветствовав милиционеров, а спустя двадцать минут появился и бронированный "мерседес" Саши Грузина, сопровождаемый еще двумя авто с охранниками.

Один из приехавших ранее что-то доложил неприметному мужичку в годах – как я уже знал, он был у Грузина начальником охраны, а до этого служил в КГБ, – и Грузин в тесном окружении здоровенных "ракет" важно прошествовал на гостевую трибуну.

Видимо, те, которые появились на стадионе загодя, проверяли помещение для особо важных персон на предмет всяческих неприятных неожиданностей.

Проверяли, да, похоже, не так, как следовало бы… – Рвем когти!

Сидор от возбуждения не заметил, как вылил остатки напитка на свои брюки. – Вот черт!

Он швырнул бутылку в окно и принялся с остервенением тереть мокрую брючину носовым платком.

– Рвем когти, иначе через десять минут здесь все оцепят и не выпустят ни одной припаркованной у стадиона машины, пока не допросят всех и вся, – нервно сказал Сидор. – Подбери бутылку. Я запустил мотор.

– И поторопись. – Зачем? А… – понял Сидор.

И без лишних рассуждений вернул бутылку на место – в специальную дорожную кассету, где были закреплены еще две полные и одна пустая.

– Боишься, чтобы мои пальчики не срисовали? – спросил он насмешливо.

– Это не мне, а тебе нужно бояться. Через пять-шесть часов ментовские эксперты даже окурки и не до конца сгоревшие спички, валяющиеся на тротуаре, запаяют в пластиковые пакеты и переклассифицируют в вещдоки.

– Извини, брат, ты прав, – вынужден был согласиться Сидор.

Возможно, я и перестраховался, но чем черт не шутит. Вдруг кто обратил внимание на нас с Сидором?

Милиции ведь неизвестно, что мы никакого отношения к взрыву не имеем…

Выруливая на проезжую часть, я случайно обратил внимание на автомобиль, приткнувшийся чуть поодаль, возле высокого, ровно подстриженного декоративного кустарника.

Его пассажиры тоже последовали нашему примеру, и мы какое-то время двигались почти бок о бок, пока не миновали белую черту – ограничитель места для парковки.

Я машинально посмотрел на автомобиль – это, кажется, была "ауди" последней модели – и едва не выпустил руль из рук.

В кабине рядом с водителем сидел Волкодав! – Э-эй, ты что, оглох!?

Голос Сидора вернул меня к действительности, и я с трудом увернулся от прогрохотавшего в полуметре от машины "КамАЗа".

– Держи крепче руль и смотри по сторонам. Иначе размажут нас, как манную кашу по белому столу. – Держу… – процедил я сквозь зубы. – Ты куда рулишь? – спросил он озадаченно, увидев, что я повернул вслед "ауди".

– Кореша заметил, – ответил я глухим голосом, стараясь, чтобы между нашей "девяткой" и "ауди" было по меньшей мере две машины.

Кем был Волкодав и чему его учили, я знал. А потому старался следить за ним как можно "чище".

– На кой он тебе? – удивился Сидор. – Или хочешь отправить ногами вперед?

– Не тот случай. Он сам кого хочешь отправит…

– Это что-то новое… И от кого слышу? Не справишься сам – тогда я зачем?

– Мне с ним нужно только поговорить. Судя по всему, Саша Грузин уже в аду, а я так и не узнал, кто меня и по какой причине преследует. А этот мой знакомый был здесь явно не случайно. Возможно, он мне что и подскажет.

– Говоришь, это серьезный человек?

– Не то слово…

– Так какого хрена ты тогда на рожон прешь?! Если он здесь не случайно, значит, не исключен вариант, что может быть причастен к взрыву. Я так понял, что у нас с ним примерно одинаковые "профессии". Прав я?

– Да.

– И ты хочешь прицепить ему "хвост"!? И это в тот момент, когда он – если предположить причастность твоего кореша к взрыву – мажет пятки салом и включил все свои "локаторы", чтобы никто его не заметил и чтобы ни в коем случае не наследить? Да в своем ли ты уме, Ерш?! Я уже не говорю о том, что, возможно, за ним идет группа прикрытия. Хочешь попасть в "вилку"?

– Я должен с ним побеседовать!

– Ну, бля, тебя не переспоришь! Давай, давай, жми-дави на железку… Представляю, какая будет хохма, когда ты наконец его догонишь…

Сидор демонстративно плюнул в окно.

– Не было печали… С такими трудами добраться домой из этой раком выдрюченной Америки, чтобы здесь за здорово живешь наши кишки на столб намотали… – брюзжал Сидор, демонстративно отвернувшись.

А тем временем спокойно и деловито проверял свое оружие – полюбившийся ему "магнум" и купленный по случаю у Чижа (хотя я в этом очень сомневался; скорее всего, Сидор "нажал" на сверхосторожного приятеля) израильский автомат "узи".

Сидевшие в "ауди", как ни странно, не делали попыток оторваться или запутать предполагаемого преследователя в хитросплетении улиц и переулков предместья.

На средней скорости они целеустремленно ехали в сторону Стрелково – нового микрорайона, построенного на месте бывшего рабочего поселка с одноименным названием. К нему из центра города вела лишь одна дорога – через лесной массив Ботанического сада.

И только на полпути к Стрелково "ауди" наконец свернула на проселочную грунтовую дорогу, ведущую в глубь леса.

Поколебавшись некоторое время и подождав, не появится ли группа прикрытия, как предполагал Сидор, мы решительно последовали за "ауди".

Шоссе позади нас было практически пустынно, если не считать микроавтобуса "Скорой помощи", который мы миновали минут пять назад. Он еще виднелся, беспомощно перекосившись на обочине – водитель менял колесо.

И только проехав по лесу чуть более двухсот метров, мы поняли, что попали в ловушку.

Все было устроено по лучшим образцам: "ауди" приткнулась за поворотом, закупорив самый узкий участок дороги, а по бокам нашей "Лады", будто из-под земли, выросли трое здоровенных парней с автоматами на изготовку.

Дергаться в любую сторону не имело смысла – нас изрешетили бы в считанные секунды.

– Вот, бля, – выругался Сидор, передергивая затвор "узи". – Я ведь предупреждал! – Сиди спокойно! Разговаривать буду я.

С этими словами я отворил дверцу кабины.

– Ерш, ежля что, я в стороне не останусь. Только не перекрывай мне зону обстрела.

Я выпрямился и демонстративно показал пустые руки.

Волкодава я узнал сразу. Он был четвертым и стоял поодаль, со своей обычной показной удалью небрежно поигрывая пистолетом солидного калибра.

– Привет, Волкодав, – как можно спокойней сказал я, игнорируя направленные на меня стволы. – Ерш?! Моб твою ять…

Волкодав был ошарашен. – Вот так встреча после променада…

Он немного побледнел и смотрел на меня, как на привидение.

– Может, ты скажешь своим ребятам, чтобы они не баловались такими опасными игрушками?

– Только тогда, когда твой напарник сделает лапки кверху, – парировал Волкодав, постепенно приходя в себя от изумления, вызванного нежданной встречей. – Пусть оставит свой ствол и присоединяется к нам.

– Так не пойдет, – отрезал я. – Мне нужны гарантии. Неизвестно что кому взбредет в голову. – Гарантии?

Волкодав неожиданно расхохотался. – Ну ты даешь, Ерш. Будут тебе гарантии… – сказал он многозначительно.

И что-то тихо проговорил в миниатюрный микрофон, закрепленный в виде наушников на изящной дужке.

Раздался шум мотора, и к нам подрулил уже знакомый "рафик" с красными крестами на боках, который, по идее, должен был куковать на обочине.

Из него высыпали еще трое в белых халатах медбратьев, но тоже с автоматами в руках. – Как тебе наша медицина? Волкодав откровенно издевался. – Вот это и есть гарантии. Страховой полис. Суши весла, Ерш. – Не рано ли?

Меня начала забирать злость.

– Или ты считаешь, что меня можно взять за жабры, как молокососа!?

– Стоп! – скомандовал Волкодав, заметив, что вновь прибывшие при моих последних словах мгновенно рассредоточились. – Тогда скажи, какого хрена вы нас преследовали?

– Ты ошибаешься. Возможно, это и выглядело как преследование, но у меня были совершенно иные намерения.

– Например, пожелать нам счастливого пути. На кого ты работаешь, Ерш?

– На себя. Мне нужно поговорить с тобой наедине.

– Ты хочешь сказать, что остальные должны уехать?

– Зачем? Отойдем в сторонку.

– Ладно.

Он неторопливо отмерил шагов двадцать и стал под кустом бузины. Но место выбрал с таким расчетом, чтобы первая же очередь из автомата сделала из меня решето.

Я только мысленно ухмыльнулся – не одно, а два решета, так как я был готов в мгновение ока соорудить себе щит из тела Волкодава.

– Что тебе нужно от меня, Ерш?

– Информация. Мне нужна информация.

– Не слабо. Я что, похож на газетный киоск?

– Прошу тебя, это очень важно. Для меня лично. Ради жизни моей семьи…

– За тобой идет охота?

– Угадал.

– Кто? А впрочем, я, наверное, не вправе задавать этот вопрос…

– Я и сам не знаю. Пытаюсь выяснить, но пока впустую.

– И что я должен рассказать?

– После операции на даче, где был сходняк, кто-нибудь из тех… остался в живых?

– Конкретней не можешь?

– Мой шеф, Тимоха… Крученый. – Вопрос по существу… Глаза Волкодава наполнились злобой.

– Ушел, сукин сын. За несколько минут перед началом операции просочился на правом фланге. Там мы потом нашли зарытую в землю трубу газопровода, брошенную черт его знает кем и когда, диаметром метр двадцать. Хозяин дачи вначале приспособил ее под водосток, а затем, после реконструкции подворья, она оказалась без надобности.

– Кто-то предупредил его?

– Вряд ли. Иначе там был бы переполох. А так мы их взяли тепленькими, голыми руками. Просто у твоего Тимохи, нужно отдать ему должное, нюх на жареное, как у хорька на куриные мозги. И, ко всему прочему, прыть, словно у молодого.

– Где он сейчас?

– Мы и сами хотели бы это знать, – мрачно сказал Волкодав. – В бегах. И похоже, за бугром.

– Вам он зачем нужен?

– Есть сведения, что он намеревается язык отвязать. Мои шефы в трансе. Мы уже полмира перевернули в поисках твоего сердешного Тимохи.

– Я готов в этом вопросе с вами посотрудничать.

– Обращение не по адресу.

– Тогда веди меня к своему шефу.

– Хочешь, чтобы тебя пустили в расход? Я и сейчас в раздумье, как с вами поступить. Ты – это одно дело, а вот твой приятель…

– За него я ручаюсь. Ни о тебе, ни о твоем шефе он не знает. Он профи и не страдает излишним любопытством. – Профи? Даже так? Интересно…

Волкодав задумался. – А что, если… Он потер висок и скривился, будто съел что-то очень кислое.

– Ладно, семь бед, один ответ, – скзал Волкодав. – Рискну, выйду на связь с шефом. Кстати, взрыв на стадионе не ваших шаловливых ручек дело?

– А я думал, что твоих.

– Считай, что мы объяснились…

Волкодав дал рукой резкую отмашку, и его люди мгновенно расселись по машинам.

Сам он влез в "скорую помощь" и отсутствовал минут пять. Похоже, в "рафике" находилась мощная рация.

– Все о'кей, братишка. Едем. Шеф ждет. Кстати, он был весьма удивлен, узнав о нашей встрече, – сообщил он после сеанса радиосвязи, тускло и неопределенно ухмыляясь.

– Сидора берем?

– Кого?

– Моего напарника.

– А… Как он, клевый чувак? – Тебе понравится, – улыбнулся я.

И мысленно добавил: "Такая же балаболка, как и ты…"

– Познакомь. Гляну. У меня глаз – алмаз.

Мы подошли к белой "девятке".

Сидор встретил нас злым прищуром. Его "узи" смотрел прямо в грудь Волкодава.

– Э, братан, спрячь свою "дуру", здесь все свои, – фамильярно подмигнул ему Волкодав.

– Все нормально, – успокоил я Сидора. – Мы договорились обо всем. Что с тобой?

Сидор уронил автомат на сиденье и, выпучив глаза, что-то пытался произнести, тыкая пальцем в сторону Волкодава.

В конце концов его прорвало:

– Това… Товарищ старший лейтенант! Левада… Волкодав, это ты?!

– Моб твою ять! Сержант Акулькин? Акула?! Чтоб я пропал… Ни хрена себе денек… Послушай, Акула, мы ведь по тебе тризну справили.

– Живой я, Волкодав, бля буду, живо-о-ой! Рано тризну, еще рано… Столько лет прошло…

И они крепко обнялись.

Обалдевшие "медбратья" и иже с ними в немом изумлении таращились на тискающих друг друга Сидора и Волкодава.

Не знаю, как Волкодав, мне не было видно его лица, а Сидор плакал, словно ребенок, и при этом счастливо улыбался.

Опер

Город, который я знал с детства как свои пять пальцев, город, где до сегодняшнего вечера любое дерево готово было укрыть меня от дождя, а каждый пес в предместье встречал Серегу Ведерникова счастливым лаем, чтобы выразить свое расположение, в мгновение ока стал чужим и злобным.

Темные подворотни отвечали на звук шагов гулким эхом, словно стараясь выдать возможным моим преследователям направление, куда я шел. А когда я пытался ступать бесшумно, они еще больше мрачнели, тихо но угрожающе шурша и шипя, словно где-то в глубине дворов в брачную пору сплетались в фантасмагорическом танце клубки змей.

Иногда мимо меня проезжали машины, и тогда приходилось нырять в первое попавшееся на пути парадное от света фар.

Несколько раз, играя таким образом в пятнашки с судьбой, я натыкался в подъездах на влюбленные парочки.

И могу себе представить состояние сумасбродных полуночников, когда их горячие лобзания прерывал дюжий детина с пистолетом в руке…

Я не плутал по городу, чтобы оторваться от погони или чего-то подобного: трудно представить, что у моих недоброжелателей – скажем так – хватило ума, а главное, человеческих ресурсов для глубоко эшелонированного наружного наблюдения.

Им и в голову не могло прийти, что такой великолепный и простой до гениальности план провалится всего лишь из-за дурной привычки.

Воистину, курение – зло.

И наверное, никто из их хозяев не удосужился поинтересоваться моим досье, где отражена служба в Афгане. Там мне приходилось не только командовать взводом в мотопехоте, а и ходить по тылам "духов" в составе спецподразделения армейской разведки.

Впрочем, возможно эти засекреченные данные и не попали на стол военкому, когда я с огромным облегчением снял просоленную и пропыленную маскировочную робу, пытаясь как можно быстрее выбросить из памяти все кровавые ужасы этой поганой войны.

Как бы там ни было, но меня они явно недооценили…

Я шел по городу, и, не скрою, слегка мандражировал. Кто воевал, тот знает, что абсолютно храбрым бывает или пьяный в стельку или конченый, у которого шарики наехали на ролики.в

Я высматривал предполагаемые "хвосты", маневрировал, стараясь рубить даже не выявленные (на всякий случай, береженого Бог бережет), и размышлял.

Где я ошибся?

По идее, в очереди за саваном я должен быть по меньшей мере четвертым, а то и пятым…

По здравом размышлении выходило, что Саенко сдрейфил.

Оно и понятно – высокое начальство, давшее "добро" на разработку губернатора, далеко, а сам Шалычев рядышком, под боком.

И если, паче чаяния, ему станет известно, что начальник УБОП не в его команде, и к тому же чересчур ретив, то не спасут Саенко ни сановные покровители, ни полковничьи погоны, ни охрана, без которой наш "полированный" в последнее время шагу не ступал.

Итак, Саенко сдал меня со всеми потрохами.

Теперь губернатор знает, что он в немилости и что в скором времени от него могут только перья полететь – такие дела обычно подконтрольны администрации президента, а значит, и самому президенту, и, естественно, охота на Шалычева началась по его соизволению.

Как губернатор должен поступить, чтобы недовольство своей персоной спустить на тормозах?

Вот именно – избавиться от компрометирующих связей и улик. Это в первую очередь.

А во вторую – поднять на дыбы своих сторонников и прихлебателей, имеющих вес в столичных кругах. Этого прижать, того уболтать, где замять, кого перекупить, что вылизать до блеска – и все дела.

Чего-чего, а денег Шалычеву хватит, чтобы накормить до отвала не только толпу чиновников, но и самого президента, привыкшего в свою компартийную бытность к подношениям разной шушеры рангом пониже.

Но почему я один из первых в очереди на отстрел?

Видеозапись, все дело в ней… Чтобы мент недоразвитый случаем не вякнул где-то кому-то, что не положено по штату.

Оно вроде бы и не так важно, но ведь от маленького камешка по воде могут пойти большие круги…

Стоп!

Так вот почему меня ждали, вот почему не сразу пустили в расход – они предполагают, что я сделал копию видеозаписи.

Правильно мыслят, сукины дети… А это значит… точно! Есть! Еще поживем!

Это значит, что копия – мой страховой полис!

И еще – о ней должен узнать Саенко.

Обязательно!

Ведь он, по-моему, так и не доложил о новых материалах в деле Шалычева генералу… Не доложил! И судя по всему, пошел прямиком к губернатору.

Вот сучара хитровыдрюченный… Ну теперь посмотрим, кто у кого на крючке… – Кто там? На удивление, голос не сонный, а даже, я бы сказал, наоборот.

– Жанна… – начинаю я – и неожиданно теряюсь.

Ни фига себе! Ситуация – без слез не придумаешь.

Заявиться почти в два часа ночи к девушке, которую знаешь без году неделя… О чем с ней говорить? О любви?

Бред!

Какая в хрена любовь, когда до сих пор ветер шальной в виски бьет и мандраж в коленки шибает?! Хорош будет любовничек…

Я едва не застонал от безысходности – сейчас бы для храбрости в подъезде бутылку какой-нибудь "бормотухи" осушить.

Да где взять-то? Дела-а…

– Кто это? – Это я… кгм! – Я прокашлялся. И все равно мой голос сбился на клоунский фальцет: – Это я…

– Слушайте, не морочьте мне голову! – рассердилась невидимая через дверь Жанна. – Кто такой я-яя?..

Мне тут же захотелось рвануть вниз по лестнице без оглядки и бежать, пока за спиной не останется два или три квартала.

Вот идиот, двух слов связать не можешь!

И тем не менее я остался, прислонившись к дверному косяку, словно только что родившийся телок в ожидании материнского вымени.

А куда было деваться?

Дома – засада, к Баранкину – на другой конец города, Палыч – в командировке… Все. Не густо.

Конечно, можно и в дежурке переспать.

Но запахи крепкого мужского пота, прелого табака дешевых сигарет и сапожного крема от электрической сапожной щетки, стоявшей в углу за занавеской, были в состоянии отбить не только сон, но и обоняние.

– Ведерников. Сергей…

– Сергей… Не припоминаю.

Вот блин горелый!

Тебе-то, холостой, какая разница?! Мужик пришел, до потолка прыгать от радости нужно и на стол побыстрее накрывать, а она…

Тьху, что я несу?!

Я беспомощно посмотрел на плафон над дверью – известное дело, лампочку умыкнули. И теперь в дверной глазок видна разве что моя расплывчатая черная тень.

– Как же, ведь мы сегодня с вами – пардон, вчера! – того… ну, в общем, шашлыки на природе…

– Сережа?!

– Ну да…

– Господи… как же это я сразу…

Дверь звякнула, как мне показалось, всеми тремя замками одновременно, и на пороге появилась сияющая Жанна в ярком махровом халатике. – Сережа… Ну и чудеса… Заходи! Она вцепилась мне в рукав и затащила в квартиру едва не насильно. – Чудеса…

Глаза Жанны излучали неземное сияние.

Квартира у нее была однокомнатная, но просторная. А если учесть еще и здоровенную лоджию, то и вовсе шикарная. – Мне, право, неудобно…

Я изобразил стеснительного пай-мальчика, который нечаянно забрел на званый ужин, не имея приглашения.

– Брось! – рассмеялась Жанна. – Не стесняйся, я одна. Ты голоден?

– М-м-м…

– Понятно. Как зверь. Что-нибудь выпьешь?

– В общем, если, конечно, не очень поздно… – Значит, водку, – решительно констатировала Жанна.

И направилась на кухню.

– Душ примешь? – спросила она на ходу. – Полотенца все свежие, вечером поменяла.

Крыть было нечем да и незачем. И я с наслаждением залез под кипяток – как всегда в ночное время в летнюю пору мудрецы из горводоканала отключали питьевую воду, чтобы злостные частники не могли поливать свои крохотные огородики, тем самым нанося огромный урон казне и обществу.

То, что эта самая вода свободно и непрестанно изливалась из многочисленных прохудившихся труб практически в каждом районе города и никто из так рьяно бдящих государственные интересы чиновников даже пальцем не шевелил, чтобы их отремонтировать, было не в счет.

Ну, а я в конечном итоге плевал на чрезмерную температуру жалящих водных струй. Мне до зуда в конечностях хотелось побыстрее сбросить то огромное напряжение, которое не покидало меня от самого моего дома…

– Как ты узнал мой адрес? – полюбопытствовала Жанна, с удовольствием наблюдая, как я расправляюсь с отбивной.

– Профессия такая.

– Лгунишка… – рассмеялась она. – Ладно, замнем для ясности.

– Ты извини, что я в такой поздний час… и вообще…

– Ну, я-то как раз не спала, так как имела неосторожность прикорнуть после пикника. А во-вторых, я не думаю, что ты проехал полгорода с единственной целью лишить меня девственности и именно в три часа ночи. – А вдруг? Водка уже начала оказывать на меня свое разлагающее воздействие. – Тебе не страшно? – Хо-хо, напугал… Она лукаво улыбнулась. И продолжила:

– Между прочим, я ведь тоже сейчас сотрудник милиции и оружием умею пользоваться не хуже некоторых великих сыщиков.

– Вам что, начали выдавать пистолеты?

– Как бы не так. У нас оружие продается на рынке кому угодно, будто картошка, а человеку нашей профессии для личной защиты по закону полагается только дубинка.

– У тебя незарегистрированный ствол?

– Будешь изымать? – жизнерадостно хихикнула Жанна.

– Если не начнешь сопротивляться.

– А если начну?

– Тогда я пас. Мне как-то не светит завтра – ах, черт возьми, уже сегодня! – появиться на работе с расцарапанной физиономией.

– Трус в карты не играет.

– Но и не кукарекает из-под карточного стола.

– Ладно, сдаюсь. Если честно, у меня только газовый пистолет. Так, пугач…

– Хочешь настоящий?

– А что, подаришь на день рождения?

– Посмотрю на твое поведение.

– Сереженька, вот увидишь, я буду сама прелесть… – томно заворковала Жанна, с трудом сдерживая смех. – Квартирка у тебя клевая, – решил я переменить тему разговора.

Мне как-то не очень улыбалось корчить из себя в полчетвертого ночи Иванушку-дурачка, заговаривая Жанне зубы.

– Старики раскошелились. Между прочим, я у них единственная дочь. Так что богатое приданое мне обеспечено.

– Намекаешь?

– Ну, а чем тебя еще можно пронять?

– Единственным – если постелешь мне вон на том диване. Домой возвращаться уже нет смысла, а спать хочу, как разбуженный среди зимы сурок. – Определенно у тебя что-то случилось… Теперь Жанна смотрела на меня серьезно и с тревогой, как это ни странно.

– Можно сказать, что так.

– Семейные неурядицы?

– Я ведь уже говорил, что не женат.

– Я могу тебе помочь?

– Да. Постелив простыню и пожелав спокойной ночи.

– Я серьезно.

– Наверное… сможешь. Но об этом потом…

Я уснул мгновенно, едва голова коснулась подушки.

Вместо обычных сновидений, на этот раз я видел только мрак, в котором клубилось нечто бесформенное, тоже черное и тяжелое, будто плотно набитое градом чрево огромной тучи, готовой в любой момент обрушить ледяную картечь на мою беззащитную го-лову.

Киллер

За то время, что прошло с первой и одновременно последней нашей встречи, шеф Волкодава сильно сдал.

Он был все так же хищно насторожен, собран и, наверное, по-прежнему жесток.

Но углубившиеся морщины, нездоровый цвет лица и почти белая голова яснее ясного указывали на то, что прожитый год принес ему лишь новые заботы и переживания. Хотя у чистой воды прагматиков, к которым принадлежал и полковник, душевные муки не в чести.

Их заменяет маета совсем иного рода…

До штаб-квартиры спецназовцев, которыми, похоже, командовал Волкодав, мы добирались вертолетом.

Я и Сидор сидели с завязанными глазами. У нас даже отобрали часы, чтобы нельзя было определить время полета, а значит, при определенных навыках, и место расположения неприметной турбазы в лесном массиве над крутым обрывистым берегом реки.

Я мысленно провел аналогию между домом отдыха, где скрывались мы с Сидором, и турбазой и мельком подумал: интересно, сколько таких, с виду ничем не примечательных, местечек скрыто от людских глаз в лесах страны и чем занимаются те, кто их населяет?

Странное это было место.

Судя по тишине, царившей среди обычных деревянных домиков и окружающих их зарослей сосняка, по меньшей мере километров на двадцать вокруг не водилась ни одна живая душа.

Так оно и оказалось, как я потом узнал – ближайшая деревня, через которую шла дорога к полевой базе спецназа, находилась в семнадцати верстах от контрольно-пропускного пункта.

Несмотря на армейскую сущность турбазы, стороннему наблюдателю совсем не легко было определить, кто и зачем здесь обретается. Все ходили в гражданском, без строя, а среди спецназовцев нередко мелькали и соблазнительные женские фигурки в пестрых сарафанчиках.

И только на КПП дежурили здоровенные лбы в камуфляже и при оружии. А вдоль хорошо замаскированной среди кустов "колючки" периметра днем и ночью "прогуливались" кинологи с псамиубийцами.

Они были наряжены под грибников, но в корзинках лежали отечественные автоматы нового поколения, чем-то смахивающие на "узи", но с лучшей кучностью стрельбы и большим объемом магазина.

Лесники и местное население в зону турбазы не совались.

Версия, которую они "съели" за милую душу, была такова (это меня уже Волкодав просветил на сей счет): здесь расположено что-то стратегически важное, а потому поберегите свои задницы и не лезьте туда, куда вас не просят.

Проверив несколько раз справедливость выпущенной в свет по приказу полковника молвы (то есть, ощутив на своих шкурах клыки псиного отродья, обученного не щадить жертву, и услышав над головами зловещий посвист автоматных пуль), аборигены стали обходить спецзону, как зачумленную.

Что и требовалось доказать.

Итак, спустя сутки после моего появления на базе, мы с полковником сидели друг против друга. И я бы не сказал, что наше свидание доставляло нам удовольствие.

Он смотрел на меня как на назойливую муху, ползающую по накрытому обеденному столу. В его жестком скрипучем голосе было столько теплоты и сочувствия, сколько могло быть в вырубленной из льда человеческой фигуре.

– Мне кажется, с тобою мы квиты, – сообщил он твердо и безапелляционно. – Услуга за услугу. Справедливо?

– Я не прошу о милости. Я хочу лишь добраться до Крученого. Насколько мне известно, это и в ваших интересах.

– Чушь! – пренебрежительно фыркнул полковник. – Как ты можешь его разыскать, если даже мы, со своими возможностями, остались, мягко говоря, с носом?

– Дайте мне шанс, – настаивал я с отчаянием обреченного. – Я знаю, кому известен его нынешний адрес, и этого человека достану из-под земли, если понадобится.

– Тогда какие проблемы? Доставай. Ищи. У нас своих дел по горло.

– Ну, а вдруг все-таки Крученый развяжет язык раньше, чем вы до него доберетесь? – поинтересовался я со злобным ехидством. – Сомневаюсь, что вам тогда помогут белые перчатки. И если тайное станет явным… – А тебе не кажется, парень, что ты несколько зарвался!?

В голосе полковника явственно прозвучала угроза. – Пусть тебя наши проблемы не волнуют. Все, аудиенция закончена… Он нажал кнопку на миниатюрном переговорном устройстве. – Сейчас тебе покажут твою комнату. Устраивайся и отдыхай. – Я так понял, что мне помощи от вас не дождаться…

Я решительно поднялся и с вызовом посмотрел в бесстрастные глаза полковника.

– Тогда разрешите откланяться. И прошу извинить за беспокойство.

– Ты уйдешь с территории базы только тогда, когда я разрешу.

– У нас не было такого уговора.

– Мы вообще ни о чем не договаривались. Уведите! – приказал он двум мордоворотам с автоматами на изготовку.

Они вошли в его кабинет незаметно, неслышной поступью опытных диверсантов и убийц.

– Я арестован? – Ты мой гость, – отрезал полковник, не глядя в мою сторону.

И добавил, уже мягче:

– Мне кажется, нам нужно хорошо подумать. И тебе, и мне. А для этого требуется время.

Я больше не стал спорить или упираться, лишь молча кивнул, прощаясь. Автоматчики пристроились мне в затылок, и мы покинули кабинет полковника едва не строевым шагом.

Конечно, мне ничего не стоило уложить этих двоих, хотя они об этом, естественно, и не подозревали. А затем взять полковника заложником и преспокойно отправиться восвояси.

Но его последние слова заставили меня укоротить свой норов и подчиниться.

Надежда умирает последней. А в сухом начальственном голосе шефа Волкодава мне послышалось сомнение и даже несвойственная ему мягкость…

Уже четвертые сутки я изнывал взаперти. Мне и впрямь предоставили номер со всеми удобствами и кормили как на убой.

Одним словом – курорт.

Но под окнами, не скрываясь, торчали днем и ночью часовые, а официант всегда приходил в сопровождении охранника.

Меня это забавляло; я мысленно "ронял" его в подкате, добивал ладонью по горлу, а затем вгонял официанту в глотку высокую цилиндрическую солонку.

Не думаю, что у него нашлось бы время позвать на помощь…

К вечеру четвертого дня возле двери моего домика послышалась перебранка, затем дверь отворилась, и на пороге вырос разгневанный Волкодав.

– Жошки хреновы! Не пускают – у них, видите ли, приказ. Чихал я на приказы. Эти придурки думают, что они тебя охраняют… Он неожиданно заржал.

– Это их самих судьба хранит, что в твою голову не пришла мысль сделать ноги. Извини, меня тут не было, и шеф едва не наломал дров.

– Где Сидор?

– Кто? А… Сукин кот, твой Сидор. Знаешь, сколько пришлось потрудиться, чтобы его бумаги изъять? Там такое наворочено… Ну ничего, все уже позади. Легализация Акулы прошла успешно.

– Зачем?

– Слушай, Ерш, хоть ты мели чушь! Не заставляй меня думать, что и в твоей башке вместо мозгов мусор. Такие парни, как Акула, на дороге не валяются. И лучше, если он будет на нашей стороне. Дошло?

– С вами свяжись…

– Будто у него есть иной выбор. Пусть скажет спасибо и радуется в платочек, что мы когда-то из одного котелка щи хлебали. Иначе гнить бы ему в тюряге до скончания века.

– А как со мной?

– Для чего и пришел.

– Опять базар-вокзал?

– На том стоим.

– Неужто полковник изменил свое мнение? – спросил я с надеждой.

– Он такой же твердолобый, как и ты. Между прочим, я тебя предупреждал, что, попав сюда, очень даже запросто можешь сыграть в ящик.

– И в чем загвоздка?

– Во мне. Я не могу допустить несправедливость. К черту все тайные предосторожности! Я тебе верю.

– Спасибо. Но толку от этого…

– Не знаю, не знаю… Правда, есть один выход… но устроит ли он тебя…

– Я согласен на все!

– Ой ли?

– Из двух зол выбирают меньшее.

– Если бы знал, где упадешь, соломки подстелил бы…

– Мне все равно. От судьбы не убежишь и не спрячешься.

– И то верно…

– Так все же что ты хочешь мне предложить?

– Нашу услугу ты должен отработать. Естественно, по своей "специальности".

– Всего лишь?

– Да.

– А Тимохи недостаточно?

– Он в большей степени твоя головная боль. А у нас есть проблемы покруче.

– Боитесь "засветиться"?

– Нет, право слово, ты мне нравишься. Угадал.

– Ладно, черт с вами. Готов выполнить любой контракт. Но только разовый! И, естественно, после того, как я разберусь с Крученым.

– Слова не мальчика, но мужа. Считай, что мы сговорились. Вот только где его искать, поганца… в какой стороне… Адресок бы или телефон…

Телефон… Телефон!?

Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. Телефон… Где-то, когда-то, что-то связанное с телефоном…

В памяти неожиданно всплыл образ Эрнесто с трубкой сотовой связи в руках. Эрнесто, мой бывший напарник, ликвидатор мафии. Эрнесто, который учился в Москве и который считал дни, проведенные в России, лучшими в своей жизни.

Эрнесто… Южная Америка…

Итальянские мафиози, мои "работодатели"… Срочный вызов Тимохи, босса… будь он проклят!

Стоп! Есть!

Думай, дружище, думай… Звуковые сигналы… Цифры. Кажется, вспомнил… Вспомнил!

– Как скоро можно проверить один телефонный номер в Южной Америке? – спросил я притихшего Волкодава.

– Часа за два, – оживился он.

– Я только сомневаюсь, что он значится в телефонной книге.

– Тогда часов через семь-восемь.

– А адрес и всю подноготную владельца телефона?

– Выясним за сутки.

– Записывай…

Волкодав явился к ужину следующего дня. Он сиял, как новая копейка.

– Все, припрыгал, соколик! Твой Тимоха, наверное, забыл, что и на его крученую задницу есть болт с винтом. Мы нашли его! Тебе нужно поторапливаться – сам знаешь, какой у него нюх на дерьмецо.

– Я должен разобраться с ним лично!

– А никто и не претендует на первенство. Тем более, что в Южной Америке нет наших людей с соответствующей подготовкой. Тебе во всем придется полагаться только на собственные силы. – Я почти всегда действовал один. Это для меня не новость.

– Я так понимаю, у тебя там остались кое-какие связи?

– Да. Но трудно сказать, насколько они сейчас надежны. – Выяснишь по ходу пьесы. Тут уж мы ничем не сможем помочь. – Помощи я не прошу. Надеюсь, что справлюсь.

– К сожалению, готовить операцию просто недосуг, так что все пойдет экспромтом. Нам даже некого дать тебе для элементарной подстраховки.

– А Сидор? Он хорошо знаком с южноамериканскими реалиями.

– Акула? Нет, ни в коем случае.

– Почему?

– Скажу. И то лишь потому, что ты с ним не встретишься до самого отъезда. А по возвращении домой… тогда уже все будет не важно. Волкодав нагнулся к моему уху, будто кто-то нас мог подслушать.

– Он у нас на контроле. Мы его "прокачиваем", как и положено в разведке. Сам понимаешь – слово к делу не пришьешь. И уж коль снова мы принимаем Акулу в свои ряды, то на его биографии не должно быть ни малейшего пятнышка, не просвеченного нашим "рентгеном".

– А если?..

– В расход, – жестко отчеканил Волкодав, поняв с полуслова недосказанное. – Он сам изъявил желание работать на нас, а это значит, что теперь мы будем его судить своим судом. Вот так-то, Ерш.

– Понятно. А как вы со мной поступите, когда я отработаю свой "контракт"? Тоже к стенке?

– Дурашка, – снисходительно ухмыльнулся Волкодав. – Сравнил себя с сержантом Акулькиным. Он в розыске уже хрен его знает сколько лет. А ты, парень, давно покойник. Или забыл?

– Нет. Такое не забывается…

– Ты, Ерш, никто. Фантом, призрак, тень отца Гамлета. Даже если тебя и сцапают, то твоим россказням просто никто не поверит. И в лучшем случае запрячут в психушку.

– А в худшем?

– В худшем, если распустишь свой болтунчик, тебя определят в то медицинское учреждение, куда попадали строптивые "куклы". Надеюсь, памятью ты не слабуешь? – Я и не сомневался в том, что ваша "контора" – грязная, вонючая клоака. Я с омерзением сплюнул. – Да не суди сам…

Видно было, что Волкодав завелся.

– Что ты о нас знаешь?!

– Вполне достаточно, чтобы в будущем – если, конечно, не пустите меня в расход, – обходить вас десятой дорогой.

– Слушай, Ерш, другому за такие речи я бы уже начистил хлебальник! Но, учитывая твое нервное состояние и недюжинные способности махать кулаками, воздержусь.

– Воздержись… – Я крепко стиснул зубы.

– Знай лишь одно: когда ты заходишь в чистый, до блеска отдраенный сортир, благоухающий дорогими освежителями воздуха, вспомни о тех, кто сделал все это благолепие. Я немного помолчал, приводя в порядок сумбурные мысли, а потом сказал: – Считай, что ты меня убедил.

Мне просто не хотелось спорить. Снедаемый горячечным нетерпением побыстрее отправиться в неблизкий путь, я был готов стерпеть любые оскорбления.

– Как я доберусь в Южную Америку? – Вот это уже деловой разговор…

Волкодав достал из кожаной папки несколько машинописных листов.

– Держи. Твоя легенда. Пока будем готовить соответствующие документы, выучи ее наизусть. Насколько я осведомлен, ты маркуешь по-испански?

– Да.

– И португальский тоже знаешь?

– Не так, чтобы очень…

– А больше и не нужно. По нашей ксиве ты будешь обрусевшим испанским кабальеро, родители которого эмигрировали в Союз во время гражданской войны в Испании, и теперь, после падения коммунистического режима, наконец получившим возможность отыскать где-нибудь в Чили или Бразилии родственников по материнской линии. – Все это шито белыми нитками.

– Конечно, легенда так себе, сыровата. Но ведь ты едешь не в качестве нелегала, а как рядовой турист.

– А если проверят?

– Кто? На фиг ты кому нужен. Сейчас там "рашен бизнесменов" пруд пруди, не говоря уже о туристах. Работай спокойно, но чисто. Как? Разберешься на месте. – Постараюсь… – Вот и ладушки.

– Как обстоит дело с оружием?

– Получишь все, что закажешь, на месте. В том числе и машину.

– А как с деньгами?

– Наличными – пятьсот баксов. И еще пять штук "зеленью" по кредитной карточке. Это на первый случай. Человек, к которому у тебя будет явка, в случае нужды добавит еще пять тысяч. – Денег, скорее всего, не хватит. Предвидятся немалые расходы…

– Десять штук – и баста! Крутись, как хочешь. Лимит, куда денешься… Наша "контора", как ты выразился, не коммерческая организация. Или скажем так – не совсем коммерческая. А твой Тимоха в бюджете не значится. – Он такой же мой, как и ваш.

– Это ты в точку. Но денег сверх лимита все равно не будет.

– Добро. Разберусь…

– Приятно слышать разумные слова. В том, что ты разберешься, у меня нет никаких сомнений.

– Мне нужно определить в безопасное место семью.

– Какие проблемы? Черкни письмо в качестве пароля. И адрес местонахождения. Займусь лично. Можешь не сомневаться, все сделаю в лучшем виде.

– Как это будет выглядеть?

– Мы их поместим в санаторий Минобороны. Под видом беженцев… скажем, из Молдавии, Азербайджана, Литвы, Чечни… да мало ли откуда сейчас выпирают нашего брата-россиянина? – А документы?

– Обижаешь… Фирма веников не вяжет… Документы сварганим такие, что пальчики оближешь. Поставим твою семью на денежное довольствие. Конечно, фамилию изменим. Жена у тебя как, не из болтливых?

– Наоборот…

– Вот и хорошо.

– Что я должен буду делать, когда разберусь с Тимохой?

– Ты сначала выполни задание… И возвратись благополучно. В нашей "конторе" любят все планировать, но терпеть не могут забегать наперед. Только дурак думкой богатеет…

Ровно через тридцать четыре часа после разговора с Волкодавом я сидел в кресле "боинга", жадно прильнув к иллюминатору.

Под крылом авиалайнера блистал пронзительной синью океан, а на коленях лежали журналы с яркими обложками, которые я купил в парижском аэропорту.

Шоколадная стюардесса предлагала вино, закуски и кофе.

Сидевшая рядом девица, по внешнему облику скандинавка, глазела на меня, словно на сдобную булочку. И как бы невзначай демонстрировала великолепное, ничем не прикрытое, молочно-белое бедро.

Где-то сзади плакал ребенок, кто-то смеялся, ровно гудели моторы…

Словом, вокруг меня царила атмосфера умиротворенности, приправленная острым соусом из подспудной опаски, типичной для пассажиров, путешествующих по воздуху.

Все было как обычно…

И только я не находил себе места от элементарного страха.

Нет, я не боялся высоты.

Я боялся, что опоздаю, и Тимоха опять сбежит и затаится в какой-то норе, чтобы когда-нибудь нанести мне и моей семье смертельный удар из-за угла.

Опер

Я работал с материалами по убийству Саши Грузина.

Несмотря на скрупулезные исследования копоти от взрывчатки и прочая, ее тип определить пока не удалось. Больше всего она походила на чехословацкую пластиковую "глинку", но нашим лабораторным мудрецам-экспертам что-то не нравилось в молекулярном составе взрывчатого вещества, и они пребывали в состоянии полного отупения.

Лично меня происхождение взрывчатки интересовало меньше всего – по нынешним временам наши "новые русские" в состоянии слямзить даже новейшие разработки в этой области самой засекреченной лаборатории ЦРУ.

Поражало иное – мастерски сработанное взрывное устройство направленного действия. Заряд был заложен под ступени, ведущие из узенького коридора на гостевую трибуну, и при взрыве погибли только Саша Грузин и его люди.

Малейшая ошибка в расчетах – и западная трибуна могла рухнуть. Сколько было бы жертв – страшно представить…

Короче, как и в любом расследовании, вопросов оказалось гораздо больше, чем мало-мальски удобоваримых фактов.

И главные из них: кто был заинтересован в смерти Саши Грузина, где сыскался исполнитель такой высочайшей квалификации и каким образом умудрились пристроить и тщательно замаскировать взрывное устройство в столь хорошо охраняемом месте?

Но если следствие интересовали в основном именно эти вопросы, то я спрашивал себя о несколько ином.

Почему за два дня до теракта друг губернатора и его преемник на посту президента транснациональной корпорации Журкин вдруг в срочном порядке вылетел за рубеж?

По какой причине сам Шалычев опоздал к началу матча, хотя его ждали и он обычно приезжал в одно и то же время, что и его мафиозный приятель Саша Грузин?

Первый ГОТОВИЛ себе стопроцентное алиби, а второй ЗНАЛ?

Похоже, лавина, в которую я подбросил первый камешек, благополучно начала свой разрушительный разбег…

Баранкин был бледен и чем-то напуган.

Сегодня он выглядел так, будто его только что вытащили из сушильного барабана стиральной машины.

– З-за м-мной слежка! – запинаясь, проговорил он и рухнул на свой стул. – Эка невидаль… – пробормотал я, копаясь в бумагах.

В это время я сортировал материалы по Шалычеву.

– Ты что, не понял?! Меня "водят" по всему городу, а возле дома посменно дежурят две машины!

– Такова специфика нашей работы в УБОП, дружище. Я разве тебя не предупреждал?

– Пошел ты… знаешь куда?! Это все твои штучки, черт бы тебя побрал!

– Ну мои, что из этого?

– Ты просто сумасшедший!

– Между прочим, недавно кто-то набивался мне в помощники…

– Но я не думал… – Насколько это серьезно? Чудак человек… Или ты забыл, с кем мы вступили в бой? – Забудешь тут… – Получая от Саенко это задание, я уже тогда знал, что нам несдобровать.

– Серега, у нас в городе таких, как Сторожук и Саша Грузин, – пусть и калибром поменьше – пруд пруди. Верно? – В какой-то мере, да. – И вычислять их – прямая наша обязанность. Так что тут необычного в этом задании?

– Ладно, ты сам напросился. Впрочем, теперь уже скрывать практически нечего и незачем…

– О чем ты?

– А о том, что я получил задание пасти не этих двух "рэкетменов", а самого Шалычева.

– Ша… Шалычева?!

– Ага. И все равно ты не кричи. Объяснить почему?

– Шалычева… И ты мне ничего не сказал…

– Приказ Саенко – не посвящать в главное даже помощника.

– Тогда ответь – друг я тебе или нет?

– Вот потому, что друг, я тебя и отмазал перед Саенко, представив дело таким образом, будто ты недалекий вахлак и годишься только как мальчик на побегушках.

– Тогда почему за мной идет "наружка"?

– Тебе прицепили "хвост" на всякий случай. Для перестраховки. Так что не рви душу, все образуется. Со временем. Понял? – Понял… – не очень уверенно ответил Баранкин. – Но все равно – поостерегись. Не ходи там, где не нужно, и не болтай лишнего.

– А как ты?

– Меня тоже не оставили без внимания, – соврал я, не моргнув глазом.

А вот меня-то как раз "наружники" почему-то оставили в покое. С чего бы? Ответ лежал, что называется, на поверхности…

– И как долго это будет продолжаться?

– Спроси что-нибудь полегче. Кстати, я теперь дома не ночую.

– И где, если не секрет?

– Извини, Слава, с твоего позволения я промолчу. – Ты думаешь?..

Он опасливо покосился на пульт переговорного устройства новой модели, установленный неделю назад. – И так, и по-иному… – неопределенно ответил я.

И про себя отметил проницательность напарника. Молодец, Славка.

Я молча достал из стола отвертку, снял панель, прикрывавшую начинку японской новинки, и указал на крохотную плату, к которой тянулись два тоненьких проводка – питание.

– Полюбуйся. Не последний писк, но вполне, я бы сказал, на уровне… – Это значит, что… Баранкин споткнулся на слове и машинально закрыл рот ладонью. – Ничего это не значит…

Я осклабился и достал из кармана точно такую же плату.

– Похоже, Саенко нас за придурков держит, – сказал я с ехидством. – Там установлена подмена. Правда, пришлось выложить за нее двадцать пять баксов, и то только потому, что по блату. Меня ребята из нашего техотдела кое в чем просветили и оказали посильную помощь. Теперь новый "жучок" создает такой фон, что никакой микшер не помогает. Проверил лично.

– А заменить могут?

– Могут, – согласился я. – Только не так скоро и не без трудностей. Теперь, как ты заметил, дверь кабинета я опечатываю и устанавливаю практически невидимых неискушенному взгляду "сигнальщиков", в основном волосинки и тонкие ниточки. Их трудно увидеть. Это на случай, если все-таки спецы Саенко найдут способ обойти все запоры и печати.

– Может, есть и другие "жучки"?

– Не похоже. Я осмотрел здесь все щели и потаенные места. Чисто. И, по здравом размышлении, не слишком ли много чести для каких-то двух никчемных оперов, чтобы на них тратить бюджетные деньги по усиленной программе?

– И то правда… – В общем – не дрейфь, Славка. Прорвемся. – Ну и ситуация… – Для людей нашей профессси – самая что ни есть обычная. – Но все равно жутковато. Это если честно. Я впервые попадаю в такой переплет.

– На меня тоже до сих пор не устраивали облавной охоты. И у меня, между прочим, сердечко не на месте. А что делать? – Есть выход… – Какой? – Уйти из органов. – Ты этого хочешь? – В том-то и дело, что нет. Тем более, теперь. Стыдно праздновать труса.

– По поводу трусости можно и подискутировать, но все равно, Славка, ты прав. А иначе зачем было огород городить и поступать в уголовный розыск? – Можно подумать, что мне известно, почему я пошел в школу милиции… – Наверное, и жен, и профессии распределяют на небесах, помимо нашей воли. – Мою жену мне точно подбросили с небес, – уныло пробурчал Баранкин.

И мы, с пониманием переглянувшись, вдруг совсем некстати расхохотались.

– И запомни, Славка, – сказал я, отсмеявшись, – оружие держи под рукой. Всегда и везде. Ежели что – стреляй без раздумий и бей наповал.

– Учту, – посерьезнел Баранкин.

– Уж постарайся, если жизнь дорога. И еще раз напоминаю – про видеозапись ни гу-гу…

Больше говорить было не о чем.

Хмурый Баранкин, вяло попрощавшись, ушел, а я просидел над бумагами еще часа три, пока не завякал гавкунчик и голос Саенко не опустил меня из высоких эмпирей детективного анализа на грешную землю.

– Доложите… – коротко бросил он, кивком указав на мою чудо-папку с материалами на Шалычева.

Пока я скучным невыразительным тоном наводил тень на плетень – создавая впечатление, что попрежнему пашу как проклятый, – Саенко сидел мрачнее грозовой тучи.

Иногда он поднимал от стола буркалы и метал в меня испепеляющие начальственные молнии.

Если бы он только знал, куда я его мысленно посылаю и с какой скотинкой сравниваю…

– Не густо, – констатировал он, барабаня пальцами по столешнице. – Это все? – Пока да. Очень много времени отнимает расследование убийства Саши Грузина…

Я пожаловался не без задней мысли: а вдруг Саенко освободит меня от этой дурацкой и бесперспективной тягомотины?

– Продолжайте работать, – отрезал полковник. – И побольше нагружайте вашего напарника, этого… как его… – Старшего лейтенанта Баранкина, – подсказал я.

И сокрушенно вздохнул.

– К сожалению, квалификация у него не совсем соответствует сложности расследования…

– Эту песню я уже слышал, – отрезал Саенко. – Вы подбирали его лично, так что претензии не по адресу.

– Я что, я ничего… – Вот-вот, на этом и остановимся. Надеюсь, он по-прежнему не в курсе истинных событий? Саенко смотрел на меня со злобной подозрительностью. – За кого вы меня принимаете, товарищ полковник?! Я возмутился так искренне, что едва сам не поверил в свою принципиальность.

– За опытного оперативника. И, судя по аттестации, за честного и не двуличного человека. Но если это так…

Он умолк, не спуская с меня вдруг налившихся кровью глаз.

– Если это так, скажите мне: у вас есть копии тех видеоматериалов, что вы передали мне?

Впервые за весь наш разговор я посмотрел ему прямо в глаза. Мне уже надоело валять ваньку, внутри у меня неожиданно закипело, и теперь я был способен сморозить любую глупость.

Так мы ели друг друга глазами с минуту. А затем я, вызывающе ухмыльнувшись, ответил:

– А то как же, товарищ полковник. Как вы только что отметили, опыта по части оперативной работы у меня хватает. И на мякину я не покупаюсь.

– Почему вы не передали мне и копии?

– Зачем? Для доклада генералу вам хватит и того, что есть. А может, вы забыли, товарищ полковник, что видеоматериалы – это вещдоки? И что я обязан внести их в опись? И что по закону я несу за это ответственность?

– М-да… Не ожидал я…

– Чего вы не ожидали? Что я окажусь таким ушлым? И забуду прикрыть свои тылы? Ведь дельце-то с душком, товарищ полковник, а? Не зря вы мне эту папочку-сейф всучили. Так вот – крайним быть не собираюсь. Но свой долг выполню.

– При чем здесь ваши тылы?

– А при том, что благодаря этим видеоматериалам на меня открыли сезон охоты. Но пусть те, кто послал гончих псов, не обольщаются на мой счет – я предпринял кое-какие нестандартные ходы, и в случае неких неприятностей (это когда выносят вперед ногами) у них тоже наступят веселенькие времена…

Ах, как я блефовал! Разорялся, словно пьяный заяц в медвежьей берлоге.

А по спине в это же время полз предательский холодок: куда, дурашка, прешь – под танк?! Кто потом станет смотреть твои видеоматериалы?

В лучшем случае вся история будет отражена в нескольких скучных строчках какого-нибудь бульварного листка, а в худшем (что более вероятно) сгорит синим пламенем вместе с кучей долларов, уплаченных за молчание.

– Кто на вас охотится? Почему мне не доложили!?

– Зачем? Или вы приставите ко мне дюжину молодцов из спецназа?

– Нет, но все-таки…

– Оставим все, как есть. У тех, кто охотится, своя свадьба, а у меня – своя. – Ладно, закончили… Саенко посмотрел на часы.

– Ваши соображения приму к сведению, – ляпнул он ни к селу ни к городу, подытожив наши прения.

Я молча кивнул и нарочито бодрым шагом покинул его кабинет. На душе скребли не кошки, а тигры.

Какая вы сволочь, господин полковник!

Киллер

Явка оказалась проваленной.

Небольшой двухэтажный дом на окраине города встретил меня бельмами безжизненных в ночное время окон и засохшими без полива клумбами.

Что случилось с хозяином явки, можно было только гадать. Расспрашивать соседей я не решился – мой португальский не выдерживал никакой критики. Да и зачем подливать масла в огонь, если и впрямь хозяина дома загребла контрразведка.

Возможно, объяснение происшедшего было гораздо проще и прозаичнее. Например, человек слег в больницу или умер.

Но что толку гадать, когда действительность сразу же по моему прибытию в Южную Америку внесла существенные коррективы в первоначальный план: я остался без связи с Волкодавом, ответственным за операцию, без оружия и средств передвижения.

Одно меня утешало – я точно знал, где искать Тимоху…

Но прежде я должен был найти Эрнесто.

В Сан-Паулу я прибыл под вечер. Я знал, что в "Эмбире" подвизалась зазноба Эрнесто, и надеялся узнать у нее адрес бывшего напарника.

Конечно, это был отнюдь не лучший выход из создавшегося положения. Неизвестно, на кого сейчас работал Эрнесто и как он среагирует на мое нежданное появление. В нашей "профессии" любая неожиданность считается угрозой, и реакция на нее должна быть мгновенной и адекватной.

Пулькерия была переполнена.

Похоже, в Сан-Паулу что-то праздновали, потому как деревянные стены "Эмбиры" украшали свежесрезанные ветви деревьев и букеты цветов. А в красном углу, на постаменте, стояла полуметровая статуя Девы Марии, перед которой горели ароматизированные восковые свечи.

Уже знакомый по прежним посещениям "Эмбиры" улыбчивый официант-фуло с трудом пристроил меня за самым неудобным столом – в дальнем углу, где стояла кадка с растением, похожим на фикус.

Там уже сидели две похабные шлюшки, одна из которых годилась мне в матери, и их дружок, с виду солидный господин в жилете, при золотых часах на цепочке и узких полосатых брюках, туго обтягивающих его упитанные телеса.

Я сказал – с виду, потому как в хитрых бегающих глазках толстячка при виде моего бумажника мелькнул хищный воровской азарт.

А взгляд, подаренный шлюхам, был красноречивее любых слов…

– Сеньор иностранец? – невинно поинтересовалась одна из проституток, помоложе, с вызывающе огромным ртом, нарисованным яркой помадой.

Я угрюмо посмотрел на нее и молча пожал плечами, таким образом предупреждая, что разговаривать не намерен.

Однако не тут-то было. Наверное, на ее постельном веку встречались типы и мрачнее меня, что отнюдь не мешало ей зарабатывать на хлеб насущный.

– Сеньор разговаривает на португальском? – как ни в чем не бывало продолжала щебетать большеротая лахудра.

Чтобы отвязаться, я сделал вид, будто пытаюсь понять смысл сказанного, а затем сокрушенно покачал головой – нет.

Мне пришлось покривить душой – португальский язык я знал. Правда, на "бордюрном" уровне, но для общения на улицах и в магазинах словарного запаса вполне хватало.

Выучил я португальский, как и испанский, походя, от нечего делать – когда мы с Эрнесто почти два месяца ошивались в Бразилии после ликвидации в казино одного из боссов южноамериканской мафии. – Тогда поговорим по-испански…

Она показала свои чересчур белые, чтобы можно было считать их настоящими, зубы в привлекательной (по ее мнению) улыбке.

Чтоб ты сдохла, стерва! Не было печали – болтать с тобой…

Мой небогатый зарубежный опыт по части общения с чужестранцами наводил на грустные размышления по поводу обучения иностранным языкам в наших школах.

Трудно представить какого-нибудь грузчика Ваньку из Богом забытого провинциального местечка свободно изъясняющимся хотя бы на своем родном.

А здесь, в Бразилии, даже шлюхи, кроме португальского, разговаривали на испанском, немецком, английском и еще черт его знает на каком количестве местных диалектов.

Не говоря уже про официантов, которые, казалось, понимали даже китайский.

Короче говоря, эта лахудра меня дожала.

Глядя на нее исподлобья, я медленно и обстоятельно пересказал все португальские ругательства, какие только помнил по случайным урокам Эрнесто.

Не знаю, что эту девицу больше убедило заткнуться – мой монолог или взгляд, – но ее пышные губы бантиком вдруг превратились в узкую полоску, а под румянами проступила сероватая белизна.

Но благостное молчание за нашим столом царило недолго. На какое-то время опешивший господин в полосатых штанах опомнился и решил проучить наглеца-иностранца, так непочтительно обошедшегося с дамой.

Он картинным жестом отшвырнул салфетку, схватил меня за плечо и рявкнул неожиданно густым басом:

– Как смеешь, ты?! Или захотел по мордам?

И в следующее мгновение толстяк потерял не только дар речи, но и способность что-либо соображать – небрежным движением перехватив его ладонь, я сжал ее до хруста в костях.

По-моему, он по меньшей мере секунд на пять потерял сознание от боли в раздавленных пальцах, а затем, очнувшись, захлебнулся так и не вырвавшимся криком.

В дальнейшем все происходило как в немом кино: не сводя с меня ошалевших глаз, компашка словно по команде поднялась и, едва не кланяясь, отправилась восвояси.

Вскоре их место заняла влюбленная парочка, которой не только я, но и все присутствующие были до лампочки. А мне наконец принесли легкий коктейль и благоухающее шурраскиньо[5]…

Эсмеральда, или, как ее звал Эрнесто, "глупышка Эсси", появилась ближе к полуночи.

Она уже была навеселе и в на удивление приличной компании, состоящей из трех девиц, изображающих из себя воспитанниц монастырского пансиона, и двух молодых ребят, судя по одежде, отпрысков состоятельных семей.

Завидев меня, она искренне обрадовалась:

– Мигель! О Санта-Мария, какая приятная неожиданность…

Имя Мигель значилось в моих прежних документах, а потому я не стал разубеждать ее в ошибке. Тем более, что наша встреча в "Эмбире" должна быть мимолетной и быстротечной.

Поболтав в сторонке о том о сем, я признался, что потерял адрес и телефон Эрнесто и что он мне очень нужен.

– Как, разве ты ничего не знаешь? – удивилась Эсмеральда.

– А что я должен знать?

– О-о, Мигель, это такая история! Эрнесто ищет вся полиция Бразилии. Он с кем-то не поладил… ну и сам знаешь, как это бывает между мужчинами…

– Не знаю. Просвети.

– Эрнесто его застрелил!

– Черт! – вырвалось у меня совершенно искренне. – Какая жалость…

Естественно, "глупышка Эсси" не знала, чем на самом деле занимается благовоспитанный и богатый сеньор Эрнесто.

Но, надеюсь, она не забыла, что ее возлюбленный называл Мигеля своим лучшим другом.

Правда, все это говорилось на хорошем подпитии… – Я так по нему скучаю, Мигель… Эсси сморщила жалобную мину.

"Особенно по его деньгам…" – добавил я невысказанное.

Впрочем, мне ее страдания, пусть и не очень искренние, были сейчас близки – мои надежды, судя по всему, уже летели под откос.

– Где он сейчас? – спросил я требовательно, жестко глядя в большие наивные глаза девушки.

– Честное слово – не знаю.

– Эсси, поверь, это очень важно – то, что я хочу ему передать. Есть хороший шанс, если он еще в Бразилии, эмигрировать за рубеж. Мне нужен хоть какой-нибудь след. Он мой друг, и я для него все сделаю. Я помогу ему.

Мне кажется, врал я вдохновенно.

– Ты правду говоришь?

– Я что, похож на тайного агента полиции? – Конечно нет. Но все-таки…

Она колебалась.

– Если ты любишь Эрнесто, если хочешь, чтобы вы снова встретились где-нибудь на престижном заграничном курорте, – добавил я елею на ее душевную рану, – помоги его отыскать. – О-о, курорт… "Глупышка Эсси" блаженно улыбалась. – Курорт – это здорово…

– Как мне связаться с Эрнесто? – продолжал я гнуть свое.

– Есть один человек… – после некоторой заминки наконец тихо проговорила Эсси. – Я его никогда не видела, но однажды Эрнесто дал мне телефон этого человека и сказал, что если вдруг он уедет в срочную командировку, то я всегда могу его отыскать. И еще: Эрнесто предупредил, чтобы я не настаивала, если этот человек ответит отказом, – значит, так нужно.

– Ты ему звонила?

– Да, – призналась Эсси, покраснев.

– Ну и что?

– Мне сказали, что я ошиблась номером.

– Ты помнишь этот номер?

– Конечно!

– Скажи мне.

Она сказала, наморщив свой прелестный носик и хмуря брови.

– Тебе отвечал мужчина?

– Сначала женщина…

– Ты звонила два раза? – Три… Эсси виновато опустила глаза.

– А ты, случаем, не знаешь, в каком районе находится дом, где установлен этот телефон?

– Знаю, – вздохнув, призналась Эсси. – Я была там.

Вот тебе и "глупышка Эсси"! Чего не сделаешь ради любви…

– Адрес, – потребовал я, она безропотно продиктовала. – Это квартира, частный дом или офис? – Оружейный магазин… Эсси решительно отмахнулась от своих приятелей, которые ее уже заждались. – Большой магазин.

Оружейный магазин… Неплохое место для арсенала киллеров – все на виду и кто заподозрит?

Значит, хозяин магазина – доверенное лицо корпорации наемных ликвидаторов, на которую работал Эрнесто до встречи со мной. Или просто связной?

Нет, не похоже. Не тот уровень.

Скорее всего, Эрнесто был с ним в дружеских отношениях. Могу ли я заявиться к этому человеку?

Вопрос не из самых легких. Чтобы просто побеседовать? А не поддерживает ли он связь с Тимохой, который очень даже запросто мог иметь отношение к оружейному магазину по вполне понятным причинам?

И если это так, кто даст гарантии, что Крученый не узнает о моем появлении в Сан-Паулу? Никто.

Поговорить с хозяином магазина, если понадобится – с пристрастием, узнать, где находится Эрнесто и шлепнуть этого оружейного кладовщика?

Неплохая идея, за исключением одного пунктика – случись так, за мной по всему миру будут гоняться лучшие ликвидаторы корпорации.

А что они вычислят, кто отправил на тот свет их доверенного человека, практически можно не сомневаться. Этого мне только и не хватало…

Что делать? Вечный вопрос, черт его дери…

Попрощавшись с Эсмеральдой и поблагодарив за информацию, я уже было направился в раздумьях к выходу из пулькерии, как вдруг меня окликнул улыбчивый официант:

– Сеньор Мигель! Вас просит зайти хозяин.

Для меня было, конечно, неожиданностью, что двухметровый детина знает мое имя – пусть и вымышленное, но все же…

Похоже, Эрнесто, который, как мне тогда казалось, знал держателей всех притонов Южной Америки, по пьянке распустил язык.

Впрочем, могло быть и иное объяснение – длинные уши официанта, чисто профессиональная особенность.

Но, как бы там ни было, а меня звал сам хозяин "Эмбиры", дородный дон Мануэль, с виду добродушный увалень, любитель сладкого и старины, но на самом деле, как меня "просветил" Эрнесто, обладатель такой "богатой" биографии, которая не снилась даже средневековым флибустьерам.

Что нужно от меня дону Мануэлю?

Конечно, он знал, что я друг Эрнесто, но мы с ним никогда не перебросились даже парой слов, только раскланивались.

Ловушка? Кто и зачем? А вдруг Мануэль хочет сообщить что-то важное? Например, о том, где скрывается Эрнесто…

С этими мыслями я шел вслед за официантом по обшитому деревянными панелями коридору, каждым своим нервом ощущая пока еще не совсем оформившееся в сознании чувство надвигающейся опасности. – Сюда, – любезно отворил резную дверь улыбчивый негр.

И посторонился, пропуская меня внутрь.

Дон Мануэль сидел в конце длинной комнаты и посасывал потухшую трубку. Завидев меня, он любезно улыбнулся и махнул рукой, приглашая подойти поближе.

Мне почему-то его улыбка не понравилась. Но я, внутренне сжавшись и готовясь к любым неожиданностям, ступил вперед шаг, другой, третий…

А вот к тому, что случилось дальше, я готов не был.

И не мог быть готовым: пол подо мною вдруг разверзся, и я, не успев ни среагировать, ни даже удивиться, полетел, как мне показалось, в бездонный колодец…

Опер

Чтобы не "светить" Палыча, я решил поговорить с ним у него на работе, в исполкоме. Я даже не стал ему звонить, опасаясь прослушивания.

В том, что Палыч на "боевом посту", я не сомневался. Он был служакой до мозга костей, и если бы даже земля рушилась, мой бывший шеф не мог позволить себе покинуть рабочее место раньше шести вечера.

Я не ошибся – Палыч трудился в поте лица.

На удивление, несмотря на его весьма незначительный чин в исполкомовской иерархии, у Палыча был отдельный кабинет.

Правда крохотный, как детская спальня, с одним узким окном и ветхозаветным письменным столом из карельской березы – райкомовским наследством, обломком крушения компартии – но все же, все же… -… Недосыпаешь?

Палыч смотрел на меня исподлобья, помешивая кофе своей серебряной ложечкой-талисманом. Сколько я его помню, он таскает этот странный фетиш с собой даже в отпуск.

– Не то слово…

– Много работы? – Да.

Я не стал разубеждать старика (впрочем, какой он к черту старик! разве что по сравнению со мной), хотя недосыпал совершенно по иной причине.

– Есть результат?

– А когда он был?

– Ну, в мои времена…

– В ваши времена я мог посадить под замок любого подозреваемого и выкачать из него все, что мне необходимо. – Предположим, не любого… – Вы имеете ввиду партайгеноссе высокого ранга?

– И не только их. К торговой мафии тоже было не подступишься. Пока не получишь указание свыше, на торгашей… э-э… возбранялось даже пальчиком грозить.

– Да, "кормильцев" партийные бонзы сдавали очень неохотно. Сражались за них, как за родину.

– У них родина и тогда была, и сейчас находится… э-э… под знаком золотого тельца. Только нынче все они перекрасились в больших демократов. – Ну, вам лучше об этом знать. – Да уж… – Иван Палыч потускнел. – Демократия…

– Вот и я о том же. Теперь, когда прокурор подписывает постановление на арест, у него не только поджилки, но и руки трясутся – как бы чего не вышло. В лучшем случае попадет под сокращение штатов. А в худшем… Завалят – и глазом не мигнут.

– Веселые пошли денечки… – хмуро кивнул, соглашаясь со мной, Палыч.

– Веселей некуда… Ничего, прорвемся.

– Ты по-прежнему оптимист?

– Нет, я стал прагматиком. Принимаю жизнь такой, какая она есть на данный момент.

– Значит, ты постепенно… э-э… переползаешь на ИХ сторону. – Меня перетаскивают. Но я упираюсь. – И как, удается? – Пока да. А что будет дальше… – Я развел руками. – Все дело в цене.

Меня понесло. Наверное, от большого нервного напряжения, которое я испытывал все эти дни и ночи. – Ты так любишь деньги? Раньше я этого… э-э… не замечал. – А кто их не любит? Может, вы?

– Ну, я… – Палыч вдруг засмущался. – Я пенсионер.

– Ладно, хватит об этом. Деньги – зло. Это я нутром понимаю. Но зло чертовски приятное. И с этим выводом не поспоришь. А что касается работы… Вам привет от Ивана Савельича.

– Спасибо. – Иван Палыч оживился. – Как он там?

– По-прежнему партизанит: полает – спрячется, грызнет – и в конуру.

– Хитрый хохол… И все равно – толковый мужик.

– Кто против? Я его не осуждаю. Он, по крайней мере, не лезет вверх по головам своих коллег и товарищей по работе, не подличает и не берет взяток.

– Как по нынешним временам, Иван Савельевич… э-э… выглядит белой вороной.

– Вам виднее, – не без иронии и с намеком сказал я.

– Да уж… – сокрушенно покачал головой Палыч. – У нас тут такое творится… с ума все посходили. Только и слышно: кто какую дачу себе отгрохал, кто жене бриллианты прикупил, кто… э-э… импортную тачку – ясное дело, ворованную – за бесценок приобрел. Бардак – он и есть бардак.

– За что боролись, на то и напоролись. Капитализм на марше. Открывай ворота шире.

– Так ведь если бы все так жили, пусть его. А то старикам пенсию не платят уже третий месяц. Как дальше быть? На паперть с протянутой рукой?

Я только сочувственно нахмурился.

Несмотря на свою расчетливость, Иван Палыч за всю жизнь скопил всего ничего, да и те скромные сбережения съели денежные реформы.

Слава Богу, он пока при здоровье. Но что будет спустя пять-десять лет?

– Иван Палыч, я к вам за советом. У вас время найдется?

– До обеда еще далеко… А, ладно! Закрой дверь на ключ. Чтобы не мешали. Что там у тебя?

– Информация сугубо конфиденциальная, – предупредил я, понизив голос.

– Можешь не предупреждать.

– Я по поводу взрыва на стадионе…

Пока я выкладывал Палычу данные экспертов и свои соображения, он сидел, полуприкрыв глаза и нахохлившись, как сыч.

Со стороны чужому человеку могло показаться, что мой бывший шеф просто дремлет под бременем преклонного возраста.

Но я-то знал, что сейчас до сих пор светлая башка Палыча работает словно новейший компьютер, анализируя каждый, даже малозначительный, факт, сопоставляя услышанное с "архивом" угрозыска за последние тридцать лет, который намертво въелся в его мозговые извилины.

– …Спрашивается в задаче: есть ли в нашем городе специалист такого класса? – закончил я свой, несколько затянувшийся, монолог.

– Почему ты считаешь, что взрывник должен обязательно быть из местных?

– Примем это предложение как аксиому… – уклонился я от прямого ответа.

– А все ли ты мне, дружочек, обрисовал?

– Иван Палыч, не скрою – есть нюансы. Но о них, во избежание больших неприятностей, не должен знать никто.

– В том числе и я?

– Извините…

– Не нужно извинений. Ты – опер. И вправе сам решать, как дозировать факты. Но мне сдается, что… э-э… тебе известно об этом деле гораздо больше, чем комиссии по расследованию теракта на стадионе. Я не прав?

– Иван Палыч, у меня к вам только один вопрос…

– Ладно, ладно, замнем для ясности. Я так понимаю, ты ведешь игру на свой страх и риск. Это водилось за тобой и в мою бытность. С одной стороны – это неплохо, потому как… э-э… ты диктуешь правила поединка, а не противник, но с другой – ты не можешь рассчитывать на помощь, так как служишь приманкой, что всегда чревато.

– Возможно… – неопределенно ответил я, стараясь не встречаться взглядом с Палычем.

– А что касается взрывника… Да, это профессионал высокого класса. Как ты думаешь, где могут быть такие?

– В спецгруппе по разминированию?

– Нет, в нашей системе подобные люди не нужны. Так же, как и в армейских саперных частях. Их главная задача: хорошо знать материальную часть, тип мин и взрывателей и методику работы по разминированию. Но не наоборот!

– Ну почему, военные…

– Нет и еще раз нет! – прервал меня Палыч. – Поставить стандартный заряд сможет и мальчишка шестнадцати лет от роду. Но рассчитать направление взрыва, количество взрывчатого вещества, ударную волну (ведь проход, что вел к гостевой трибуне, имел поворот, не так ли?), которая бы "вымела" всех и вся из коридора… э-э… но не затронула опорных стен и балок – на это способен только ас своего дела.

– Вы предполагаете…

– Именно! Бывший сотрудник КГБ.

– А у них разве были специалисты подобного профиля?

– На них работали спецы любого профиля. Мне в свое время приходилось сотрудничать с комитетом при расследовании нескольких дел, так что я все это знаю не понаслышке.

– Тогда – кто?

– В том-то и дело – кто? Есть у меня на подозрении один человек… приходилось встречаться…

– Местный?

– И да, и нет.

– Не понял…

– Он учился в нашем университете, на химическом факультете. Даже поступил в аспирантуру. Но потом… Короче говоря, он преступил закон. И как раз мне довелось вести его дело.

– И в чем оно заключалось?

– Работая на кафедре ассистентом, он во внеурочное время разрабатывал – естественно, тайно – новые виды взрывчатых веществ, в чем и преуспел.

– Как на него вышли?

– А как все это обычно и бывает – случайно. Он сконструировал несколько миниатюрных взрывных устройств и не нашел им лучшего применения, как для глушения рыбы в старом карьере. На месте преступления, так сказать, его… э-э… не поймали, но зато выловили одно неразорвавшееся устройство и в конце концов вычислили и самого изобретателя. Правда… э-э… на заключительной стадии дело затребовал КГБ и больше нас к нему не подпускали.

– Его посадили?

– Как тебе сказать… Ходили слухи, будто осудили условно, что в те времена было довольно странно и необъяснимо – и за меньшее давали пять лет. Но что его в городе не встречали по меньшей мере лет… э-э… десять – это точно.

– И где он обретался?

– Трудно сказать. Могу только одно отметить – по приезде в город он стал работать на Комитет госбезопасности. И, наверное, имел солидный чин.

– Почему вы так решили?

– Ему дали квартиру в престижном доме на Цветочном бульваре, а туда, сам знаешь, абы кого не поселят.

– Он так и остался в штате службы безопасности?

– Не знаю.

– А как узнать?

– Обратиться в их отдел кадров, – ехидно ухмыльнулся Палыч.

– С официальным запросом?

– Так они тебе и ответят, – пробурчал Палыч. – Не думаю, что это разумное решение.

– Фамилию и адрес вы мне можете сказать?

– Плешнев… А имя… э-э… мне кажется Николай… или Никодим… Точно не помню. И адрес не знаю.

– Если он и сейчас живет на Цветочном бульваре, то для меня адрес не проблема.

– Только ищи не в адресном бюро, а по спискам ЖКО. Не следует преждевременно "пускать воду", чтобы не спугнуть его. Вдруг он и впрямь причастен к теракту. К тому же в адресном столе может и не быть его координат – обычная практика в работе комитета.

– Понял. Спасибо, Иван Палыч. Добью дело до ручки – с меня бутылка. – Ты мне лучше достань приличный кофе в зернах. Он поболтал осадок в чашке.

– А то от хваленого растворимого вместо прояснения в мозгах… э-э… только давление поднимается.

– По-моему, тот кофе, что мы сейчас пили, высший класс.

– Ага, – согласился Палыч с ноткой сожаления в голосе. – Это меня девчата из общего отдела угостили. Увы, уже закончился.

– Заметано. Подключу Баранкина, у него жена в этих делах дока. Выроет из-под земли.

– Как он там? По-прежнему пижонит?

– Временами. Привычка – вторая натура.

– Ничего, остепенится. К сожалению…

Ого! Это что-то новое… Надо же – Палыч расчувствовался.

– Почему – к сожалению?

– Поживешь с мое – поймешь. Ты думаешь, я всегда был таким… э-э… индюком?

– Не наговаривайте на себя…

– Брось, не льсти мне. Не люблю. Если честно, я готов всю свою хваленую мудрость отдать за пижонство высшей пробы без всякой жалости. Что дали мне годы? Только чувство собственной ущербности и ненужности…

Под впечатлением непривычных для меня откровений Палыча, я вскочил в первый попавшийся троллейбус, идущий в направлении центра города, и протолкался на заднюю площадку.

Но даже будучи в несколько заторможенном состоянии, я все же успел заметить острый и с виду мимолетный взгляд, едва не осязаемо царапнувший мою щеку.

Прислонившись к поручню, я краем глаза стал наблюдать за человеком, который, как теперь мне вспомнилось, появился на троллейбусной остановке буквально в последнее мгновение перед отправлением.

Однако он больше не выказывал никакого интереса к моей персоне, а стоял, демонстративно разглядывая пробегающие мимо окон троллейбуса городские виды. Именно – демонстративно, потому что обычные пассажиры ведут себя несколько иначе.

Значит, и мне прицепили "хвост". Чтобы я не очень скучал.

Кто это, наша "наружка"?

Или служба безопасности?

Или?..

Стоп, хватит фантазий! Так недолго и в ящик сыграть от нервного перенапряжения. Разберемся и с "хвостом". Главное – спокойствие.

Легко сказать – спокойствие… Неприятный холодок, появившийся помимо моей воли где-то в районе сердца, начал постепенно превращаться в льдину, замораживая внутренности. А в голову полезло такое…

Блин! Что вам нужно, сволочи, от бедного, несчастного мента!? Вот он я, весь на виду, зачем за мной следить!?

Серега, возьми себя в руки! Ты ведь не во враждебном Афгане, а дома. Дома! Так в чем проблема? Все будет хорошо, дружище, все будет хорошо…

Киллер

Пробуждение было долгим и трудным, будто выздоровление после тяжелой болезни.

Мне чудилось, что я выползал из трясины, засосавшей меня по горло. Но чья-то невидимая чугунная рука колотила по макушке, загоняя все глубже и глубже в зловонное болото.

Невероятным усилием воли я попытался открыть глаза, но красная пелена держала веки, как резиновый клей.

И только когда я с отчаянием обреченного открыл пересохший рот и закричал, туман, застивший глаза, рассеялся.

Я увидел перед собой сплетение каких-то железных конструкций и бетонную стену в ржавых подтеках. Стена была в трещинах, сквозь которые пробивались зеленые ростки каких-то растений.

Удивительно – я кричал, но мои уши слышали всего лишь слабый стон. Поразило меня и другое – я почему-то стоял, несмотря на свое беспамятное состояние.

И лишь окончательно стряхнув с себя оцепенение, я наконец понял, что нахожусь в цехе заброшенного завода и привязан к колонне крепкими веревками.

Через окна с битыми стеклами под самой крышей в помещение вливался неяркий сероватый свет, из чего я заключил, что теперь, скорее всего, раннее утро. На фоне окон мелькали молниеносные черные тени; это возвращались из ночной охоты летучие мыши.

Едва очнувшись, я сразу же вспомнил "Эмбиру" и дона Мануэля, свое падение в бездну и темень за окнами пулькерии.

Насколько я помнил, все случилось ночью, а потому маловероятно, что я был без сознания до вечера другого дня.

Неожиданно вспыхнул яркий свет, и мне поневоле пришлось зажмурить глаза.

– А-а, очухался, красавчик!

За этими словами последовал довольно чувствительный удар по печени, и я охнул. Свет погас – вернее, ушел в сторону – и передо мною возник уже знакомый мне толстяк в полосатых штанах.

Я рассмотрел его во всех деталях лишь спустя две-три секунды, когда глаза привыкли к нормальному освещению.

Да, это был толстяк, только теперь его сытая самодовольная рожа превратилась в маску ненависти. В руках он держал мощный электрический фонарь и внушительного вида тесак, поигрывая им со сноровкой, указывающей на недюжинное умение владеть этим, достаточно серьезным в руках профессионала, оружием.

Подсвеченный сбоку-снизу своим же фонарем, толстяк был похож на хорошо откормленную жабу. Его нижняя челюсть с многочисленными жировыми складками все время двигалась, словно он все время жевал, даже во время разговора. – Наконец-то, хев… хев… хев…

Он продолжил свои жевательные упражнения, обжигая меня злобным взглядом.

– Я уже заждался. Дон Мануэль немного переусердствовал с этим газом, чтобы тебя усыпить. – Нижняя челюсть толстяка задвигалась быстрее. – А я не хочу, чтобы ты умер быстро и безболезненно. Хев… хев… хев… – Оказывается, это он так смеялся.

– У меня к тебе, паскудник, – снова последовал удар, но уже в солнечное сплетение, – особый счет.

Теперь я ждал удара, а потому не почувствовал даже боли. Я стоял с отсутствующим видом, а внутри кипел – как я мог так по-глупому влипнуть?!

Ведь чувствовал, почти знал, что дон Мануэль готовит западню, – и поперся, словно молокосос. А больше всего меня злило, просто приводило в неистовство, что никто не узнает, как я кончил свои дни и где.

Никогда бы раньше не подумал, как это будет важно для меня. – Я с тебя сейчас шкуру спущу, гринго, – злобствовал толстяк, пытаясь меня запугать.

Видно, ему очень хотелось, чтобы я просил пощады.

– И раны перцем посыплю…

– Кончай с ним поскорее, Родриго, какого дьявола! – раздался грубый недовольный голос.

В поле моего зрения появились еще двое: низкорослый мулат с красным платком на шее и белый, судя по длинным прямым волосам цвета вороньего крыла и широким скулам, с малой примесью индейской крови. Так что его можно было отнести к метисам.

Говорил мулат. – Не-ет, брат Диего, ты меня не торопи. Я должен за искалеченную руку отплатить сполна.

Он ткнул мне едва не в лицо забинтованную ладонь левой руки.

– Я пообещал дону Мануэлю, что он получит не только кошелек этого гринго, но и в придачу пять тысяч крузейро, если доставит его сюда. Имею я право на свои кровные поразвлекаться, как хочу?! – Имеешь, имеешь, – успокоил его мулат, закуривая. От него несло потом и прогорклым рыбьим жиром.

– И все же долго не тяни, – сказал мулат. – Через три часа у нас встреча, там мылятся хорошие деньги, не забывай об этом. Как раз и вернешь то, что должен дону Мануэлю. – Начинай, – поддержал Диего и метис.

Мне уже приходилось встречаться с такими, как он. У многих метисов жестокость в крови. Все дело в том, чьи гены преобладают: белого человека или индейца.

В предвкушении "зрелища" метис уселся на железную бочку из-под бензина, судя по надписи.

– Я так давно не был в цирке… ху-ху-ху! Он неожиданно утробно рассмеялся – будто где-то под крышей заухал филин. – Слушаю и повинуюсь, брат Жозе!

Родриго картинно раскланялся, повернулся ко мне и рванул ворот рубахи, чтобы обнажить меня до пояса.

И застыл, выпучив глаза.

Что это с ним? – подумал я, наблюдая, как изменилось лицо толстяка. Он вдруг позеленел, а во взгляде промелькнул такой ужас, будто толстяк увидел свою смерть.

– Это… это к-как… Откуда?! – наконец прорвало его.

– Что там такое, Родриго? – всполошился мулат и подошел поближе.

За ним, нехотя оторвав зад от не очень удобного, но все же сиденья, последовал и Жозе.

– Т-талисман! – вскричал Родриго, тыкая пальцем мне в грудь.

– Дьявол! – присмотревшись, отшатнулся Диего. – Не может быть! – Спросите у него, – посоветовал Жозе. Он был взволнован не меньше своих приятелей. – Где ты взял талисман… г-гринго? – спросил меня Родриго.

Но уже с льстивым выражением на лице. Да, это был великий актер… – Украл, наверное… – пробормотал чуть слышно Диего.

Но под взглядом Жозе, который, похоже, и был главным в этой зловещей компашке, виновато отступил назад.

Теперь я понял, что их так удивило и встревожило: талисман Марио.

Я никогда его прежде не надевал, носил в кармане. Но, улетая в Южную Америку, решил взять с собой и нацепил на шею, под рубаху.

С той поры, как я его получил, мне везло. А возможно, я просто внушил себе, что талисман обладал магическими свойствами.

Но, как бы там ни было, я стал все больше и больше привязываться к этому куску кожи на гайтане, к которому серебряной проволокой был прикреплен красный камешек, клык какого-то зверя и крохотное перышко неизвестной мне птички.

И я решил сыграть свою партию – грех было упустить такой благоприятный момент.

– Ты думаешь, такие талисманы на дороге валяются? – насмешливо спросил я и жестко посмотрел на Жозе. – Все, баста. Пошутили и будет. Развяжите меня.

Они смешались.

Я не думал, что эти ублюдки поверили мне до конца. Но, похоже, талисман и впрямь обладал неведомой и страшной силой, если даже темнокожий Диего побледнел, а из мрачных глаз метиса испарилась кровожадность.

– Братство Божественного Красного Ягуара… – пролепетал вконец растерявший свою кровожадность и наглость толстяк. Он даже пошатнулся, на миг потеряв ориентацию в пространстве.

– Если они узнают, что мы хотели убить одного из членов братства… – Нижняя челюсть толстяка захлопнулась, как крышка ящика – со стуком. Он едва не терял от страха сознание, глядя на меня как жаба на голодного питона.

Но мне было наплевать и на этого Красного Ягуара и на то, что собой представляет братство. Я хотел одного – чтобы с меня сняли путы. – Поторопитесь!

Я грозно нахмурил брови.

– А я постараюсь забыть этот небольшой инцидент. – Правда? Похоже, толстяк был готов лизать мне пятки.

– С кем не бывает, – важно кивнул я, изображая из себя большую шишку.

Не сговариваясь, они начали распутывать и разрезать узлы на моих руках и ногах, от излишнего рвения мешая друг другу.

А я стоял и молил Бога, чтобы они побыстрее это сделали и не опомнились раньше времени…

Наконец я свободен!

Встряхивая руками, чтобы наладить кровообращение, я с трудом добрел до бочки, где до этого находился Жозе, и сел. Ноги вдруг стали ватными и меня зашатало.

Вся зловещая троица стояла в стороне и молча пялилась на меня.

Я решил не давать им ни минуты на размышления. Скорее всего, они принадлежали к мелкой городской шпане, промышлявшей чем попало, вплоть до грабежей и убийств.

Наверное, у них была какая-то организация, видимо районного масштаба, – банда, но строгой иерархии, как в мафиозных системах, не существовало. Каждый занимался своим делом, отчисляя небольшую сумму в общую кассу, чем-то напоминающую наш воровской "общак".

И все до единого члены банды благоговели перед организованной преступностью, которая в Южной Америке (как и у нас) была вездесущей и жесткой до предела.

От Эрнесто я в свое время узнал, что в Бразилии, а в особенности в Чили, существуют, кроме мафиозных объединений, еще и братства наподобие китайских триад. И этих "братчиков" боялись даже высокопоставленные мафиози.

Наверное, Марио как раз и принадлежал к братству Божественного Красного Ягуара. Но что это такое и с чем его едят, мне выяснять было недосуг, да и не у кого. – Мне нужна машина, – бесцеремонно скомандовал я.

И требовательно посмотрел на на Жозе.

– Немедленно! – Нет проблем… Он пытался заискивающе улыбнуться, но улыбка получилась кривой и вымученной. – Куда едем? – Недалеко… Я не стал конкретизировать, так как не знал, где мы находимся.

Меня совершенно не удивило, когда они восприняли, как должное, мое "членство" в братстве этого чертового Ягуара. В странах Южной Америки было такое смешение рас и народов, что чисто национальные объединения здесь являлись анахронизмом.

То, что стояло снаружи, под стеной цеха, скорее можно было назвать не машиной, а обтекаемо – транспортным средством.

Американский джип, видимо уворованный с какой-то армейской свалки, напоминал укороченный катафалк, по ошибке окрашенный в защитный цвет. Но мотор работал ровно, лишь изредка чихая и откашливаясь.

За руль сел толстяк, рядом с ним – Диего, а мы с Жозе разместились на заднем сиденье. Предложение сесть рядом с водителем я отмел сразу и даже без слов – отмахнулся, как от назойливой мухи.

Перечить мне никто не решился, и вскоре наш "катафалк" въехал в предместье Сан-Паулу. Оказалось, меня увезли к каким-то карьерам, где теперь дымился мусороперерабатывающий завод.

Моя "темница" находилась в полукилометре от этого зловонного чудища. И я наконец понял, что за запахи витали в заброшенном цехе…

Официант-фуло встретил меня неизменной улыбкой, будто это не он провожал меня в западню.

Наверное, мой взгляд объяснил ему все, так как негр, не говоря ни слова, указал на дверь кабинета дона Мануэля. Естественно, не на ту, которую он открывал вчера.

Дон Мануэль завтракал.

При моем появлении его лицо осветила благодушная улыбка. Но рука проворно нырнула в ящик письменного стола, который в этот час служил ему и обеденным.

Достать спрятанный там пистолет он не успел.

Я сжал его руку словно тисками, и побледневший хозяин пулькерии, изо всех сил пытаясь соблюсти приличия, сказал: – Ах, сеньор, да-да-да… Ваши документы и… и деньги в целости и сохранности. – Приятно слушать. – Такой нелепый случай…

– Верните. И побыстрее, – коротко бросил я, разряжая пистолет.

Дон Мануэль поднялся, открыл сейф и достал мой бумажник. Все оказалось на месте. – А теперь побеседуем. Я без приглашения уселся напротив хозяина "Эмбиры".

– Я прошу извинить… – начал дон Мануэль, льстиво скаля все еще крепкие белые зубы.

– Забудем об этом досадном инциденте, дон Мануэль, – отрезал я, сверля его недобрым взглядом. – Мне нужно встретиться с Эрнесто.

Эта мысль пришла ко мне неожиданно.

Кто-кто, а дон Мануэль знал все и вся в уголовном мире Сан-Паулу. И не исключено, что ему было известно и место пребывания моего бывшего напарника.

– Сеньор шутит, – продолжал разыгрывать простачка хозяин пулькерии. – Я не знаю никакого Эрнесто.

На столе, рядом с бумагами, лежали медные монеты.

Я молча взял одну из них и согнул пополам. Такой фокус я проделывал не раз, и всегда он производил на моих собеседников необходимый эффект. – Сеньору не до шуток, дон Мануэль, – в тон ему ответил я.

И положил то, что получилось из монеты, перед хозяином "Эмбиры".

– И к тому же у меня времени в обрез. – Да-да-да, как же, помню. Сеньор Эрнесто…

Учтивый дон вдруг потерял свою приклеенную улыбку, на глазах превратившись в пожилого испуганного человека.

– Благородный сеньор, я так давно его не видел… Но для вас… Всенепременно…

Дон Мануэль достал толстую записную книжку, полистал, нашел нужное и продиктовал адрес. – Только не говорите, что это я вам сказал, – попросил он с униженным видом.

– Почему? – У сеньора Эрнесто сейчас… гм… некоторые затруднения. А он чересчур горяч…

– Я знаю, – прервал я дона Мануэля, поднимаясь. – Бывайте здоровы. – А может, сеньор позавтракает? – Вы уже раз меня накормили. – За счет заведения…

– Спасибо, нет…

И с этими словами я направился к выходу.

Напрочь потерявшая уверенность и наглость троица ждала на том месте, где я приказал. Теперь они смотрели на меня, как дрессированные мартышки. – Вы остаетесь, – указал я на Жозе и Диего.

Они дружно кивнули.

– Заводи машину, уезжаем, – хмуро бросил я Родриго, усаживаясь рядом.

Жозе и Диего с облегчением покинули джип, а толстяк с несчастным видом вырулил на проезжую часть…

Я отпустил Родриго за квартал от дома, где скрывался Эрнесто.

Дону Мануэлю в какой-то мере я мог доверять, как это ни странно. Это был серьезный человек. Я понимал, что в отношении меня он поддался на уговоры толстяка, с которым был связан какими-то темными делишками.

Но этим троим подонкам, которые неизвестно кому служат, нельзя было верить ни в коем случае.

Кто знает, что им взбредет в голову, когда закончится влияние гипноза, навеянного талисманом Марио…

Дверь была до такой степени грязная и ободранная, что, скорее всего, хозяин дома, где квартировал Эрнесто, нашел ее на помойке.

Звонка не оказалось, и я добрых пять минут выстукивал по дверному полотну гвардейский марш, пока внутри квартиры не раздался чуть слышный шорох, а затем сонный женский голос спросил:

– Кого нужно?

– Открой, узнаешь.

– Уходите, я дома одна и мне не о чем с вами говорить.

– Я хочу видеть Эрнесто, – понизив голос и едва не касаясь губами двери, сказал я. – Эрнесто? – после длительной паузы переспросила она.

Мне показалось, что женщина смешалась и не знает, как поступить дальше.

– Извините… такого здесь нет… Я же вам сказала, что я одна! – Слушай, ты, подруга, открывай или сейчас от этой двери только щепки полетят! Я разозлился не на шутку.

– Я буду кричать! – Какого дьявола! Я не насильник и не грабитель. – Откуда я знаю? – Может, мне стать на колени перед дверью? – На колени не нужно…

Она явно колебалась. – Всего пару слов – и я отправлюсь восвояси, если здесь нет Эрнесто.

За дверью опять стало тихо. Я терпеливо ждал.

Мне и в голову не приходило, что она может вызвать полицию. В таких гадючниках телефон мог быть в крайнем случае у консьержки или хозяина. А обращаться за помощью к представителям закона считалось верхом дурного тона и жестоко преследовалось.

Значит, эта фурия за дверью сейчас разговаривает с Эрнесто, если, конечно, дон Мануэль не сыграл со мной очередную шутку. – Входите…

Брякнула цепочка, щелкнули замки и засовы, и в плохо освещенной прихожей я увидел довольно миловидное личико еще не совсем затасканной мулатки.

Почему не затасканной?

Мне хватило одного взгляда, чтобы определить ее социальный статус. То, что она принадлежала к представительницам самой древней в мире профессии, мог не распознать только осел.

– И что вы хотели узнать? – спросила она, не пуская меня дальше порога.

Но ее голос вдруг стал мягче, ласковей, а взгляд из-под бархатных век вспыхнул хищным зазывным огнем.

Похоже, я ей понравился. А возможно, она разглядела во мне богатого клиента. – Девочка, может, мы не будем ходить вокруг да около?

Я улыбнулся как можно ласковей. И закрыл за собой дверь на засов.

– Зови Эрнесто, малышка.

Она сразу оттаяла и словно засветилась изнутри. Наверное, девочкой и малышкой ее не звали уже лет двадцать.

Кто поймет женскую натуру… – Меня зовут Тоинья, – как бы между прочим сообщила мулатка.

И показала два ряда великолепных зубов фарфоровой белизны. – Рад познакомиться, сеньора, – вежливо склонил я голову.

А сам тем временем прислушивался к слабым звукам, доносящимся из глубины квартиры.

По-моему, "сеньорой" я ее добил.

Она встрепенулась, как молодая кобылица, и на удивление изысканным жестом пригласила следовать за собой.

Как я и предполагал, в комнате меня встретило пистолетное дуло, направленное прямо в лоб. Похоже, Эрнесто одевался впопыхах, и через незастегнутую ширинку виднелись полосатые семейные трусы. – Ты-ы?! У Эрнесто глаза полезли на лоб. – Как… какими судьбами?!

– Опусти "дуру", а то можешь нечаянно нажать на курок. – Глазам не верю… Эрнесто перестал целиться, но пистолет держал наготове. – Однако, как ты узнал мой адрес?

В его голосе прозвучало подозрение. – Получи я на тебя "заказ", ты уже давно был бы мертв. Я ухмыльнулся с угрюмым видом. – Это точно… – успокоился Эрнесто. Он заткнул пистолет за пояс и неожиданно обнял меня. – Ах, Мигель, как я по тебе соскучился…

Для него я так и остался Мигелем, хотя он знал, что это имя не настоящее. – Тоинья, знакомься, это мой добрый друг. Эрнесто подтолкнул ко мне вдруг засмущавшуюся мулатку. – И что тебя привело в эту дыру? Он с омерзением обвел рукой комнату. – Видишь, до чего я докатился.

Эрнесто сокрушенно вздохнул.

– Мне рассказывали…

– Кто?

– Эсси… – Ша! Тихо… Он приложил палец к губам и увлек меня в угол, подальше от любопытной Тоиньи. – Как она там? – спросил Эрнесто с нежностью.

– Искала тебя. Волнуется, переживает. – О, моя сладкоголосая бакурау![6] Эрнесто еще раз вздохнул, заговорщицки оглянулся на Тоинью, и продолжил: – Черт меня дернул так глупо "засветиться"…

– На работе? – В том-то и дело, что нет. По пьянке. – Тебя узнали?

– А кто меня может узнать? Я ведь не вешаю табличку на грудь с указанием своей "профессии".

– Когда-то умные люди сказали, что ничего нет на свете тайного, которое не стало бы явным.

– Пусть их… – отмахнулся Эрнесто. – То говорили умные… А я вращаюсь сам знаешь в каком обществе. Шлюхи, воры, пьяницы, наркоманы… Я им до лампочки. – Эти вообще могут за грош продать.

– Могут, – согласился Эрнесто. – Но побоятся. У нас с тобой чересчур специфическая "профессия". Тот, кто решится меня заложить копам, может сразу же шить себе деревянный макинтош. – Тут я с тобой согласен. Так что ты там натворил?

– Завалил одного сукиного сына. Он хотел проделать в моей шкуре лишнюю дырку, но я ему доказал, что мой нож быстрее его пули.

Эрнесто поморщился, как от зубной боли.

– Надо же было так промахнуться… Я не хотел укладывать его навсегда.

– Ты мог бы доказать, что защищался.

– Кому? Нашим судьям? Ха-ха! Это прямой путь на каторгу. Лучше уж я посижу в подполье, пока все не уляжется.

– Уезжай из Бразилии.

– Хотелось бы. Но мне нужен помощник. А кому сейчас можно доверять?

– Никому, – согласился я. – Кстати, твой адрес мне дал дон Мануэль. Я бы тебе посоветовал побыстрее сменить квартиру. – Ах, этот старый лживый пес! – с гневом воскликнул Эрнесто.

Он в бешенстве заметался по комнате.

– Гриф-падальщик, кость ему поперек горла! Сволочь! Гиена! Христопродавец! Жирная свинья! И за сколько он меня продал? – Цена приличная – его жизнь, – "успокоил" я Эрнесто.

И рассказал о своих злоключениях в "Эмбире".

– Надо было кончать и тех троих, и дона Мануэля, – зло ощерился Эрнесто.

– Зачем лишний раз следить? У меня и других проблем по горло.

– Отрабатываешь "контракт"?

– Нет. Личные дела улаживаю. – Редкий в нашей "профессии" случай. – Редкий, – согласился я. – Я так понимаю, тебе нужна моя помощь? – Взаимообразно. – Как это? – Я помогу тебе выбраться из Бразилии, а ты мне – разобраться кое с кем. – Я готов! К дьяволу эту дыру! У меня на заднице уже пролежни образовались. Он начал быстро переодеваться. – Тоинья, собирайся!

– Куда мы? – спросил я. – К моей подружке. – А как насчет Тоиньи? Ей можно доверять? – Тоинья надежный человек, – ответил Эрнесто. И добавил уже тише, криво осклабившись: – Правда, пока ей хорошо платишь… Но теперь до самого отъезда я с нее глаз не спущу.

Опер

Я возвратился в управление не в лучшем расположении духа. Как я успел выяснить, мотаясь по городу, "хвост" мне привязали солидный.

И самым паршивым во всей этой истории было то, что мои "пастухи" явно были не профессионалы, пожалуй, за редким исключением.

Кто?!

Я перебирал разные варианты, старательно избегая самого простого и очевидного. Но все равно, нужно было проанализировать и этот, хотя на душе у меня стало совсем муторно.

Скорее всего, не дождавшись меня в квартире, кое-кто решил вычислить мою лежку. Зачем? Ответ напрашивался однозначный…

Итак, судя по всему, мой разговор с Саенко уже известен Шалычеву, и он заметался, разрываясь между предполагаемым и необходимым.

Конечно же, Саенко не такой глупец, чтобы поверить, будто у меня, кроме видеозаписей, нет и других материалов на губернатора.

Для профессионала, а начальник УБОП несомненно являлся таковым, пусть и с натяжкой, прорехи в общей канве доказательств были видны, что называется, невооруженным взглядом.

Он понимал мою игру, хотя и не представлял всех ее нюансов. Понимал, но не мог ни остановить расследование, ни выскочить из колеи, в которую сам себя и загнал.

Ситуация…

Как мне нужна была поддержка! Но кому, кому можно довериться?!

Баранкин и другие сотрудники УБОП, среди которых, естественно, были и порядочные ребята, не в счет. Мне мог оказать помощь только человек с большими звездами на погонах. Или с мощными связями в верхах, куда доступа я не имел.

Где разыскать такого?

Начальник областного управления службы безопасности отпадал однозначно – человек Шалычева.

Депутаты? Эти шавки способны только на беззлобный лай. И в случае опасности их из конуры не вытащишь и трактором.

Тогда – кто?

Оставался лишь один человек – наш генерал.

Трудно сказать, кто его рекомендовал в свое время на такую серьезную и престижную должность. Но факт оставался фактом – в кресле начальника областного управления внутренних дел сидел не подхалим и не партийный выдвиженец, а настоящий ас сыскного дела.

Генерал начинал с самых милицейских низов и добился всех своих постов благодаря лишь способностям и удивительному трудолюбию.

Но как мне к нему прорваться? Да еще так, чтобы не знал ни Саенко, ни гончие псы губернатора.

А Саенко в особенности – я был уверен на все сто, что видеоматериалы так и не попали к генералу.

Баранкин заявился на работу только под вечер. За последнее время он сильно сдал – похудел, посерьезнел и потерял свой обычный лоск.

Но, тем не менее, работать продолжал в том же режиме и с таким же усердием, как и раньше. – По-моему, отстали, – объявил он, усаживаясь на свое место. Но в его голосе я почему-то не услышал энтузиазма. – Кто? – не понял я, поднимая голову от бумаг.

В моих мозгах сейчас творился настоящий бедлам. – "Пастухи", – сказал Баранкин. И налил себе чаю. – Надоели, суки! – сказал он зло. – Наконец-то оставили в покое.

– Не обольщайся. Все равно будь настороже.

– Понимаю, не маленький.

– А что отстали – хорошо. У меня как раз одно заданьице наклюнулось. И уж там, куда я тебя пошлю, нам светиться совсем нельзя. – Грохнут когда-нибудь нас с тобой… – уныло проворчал Баранкин, выслушав вводную. – Может, да, а может, и нет, – "обнадежил" я Баранкина. – Нам только и не хватало сцепиться со службой безопасности…

– Кто сказал, что мы будем с ними ссориться? Это обычная работа, не более того. Там тоже парни понятливые.

– Для них честь мундира гораздо дороже твоих "понятий". Нам уже приходилось с ними сталкиваться на узкой дорожке. Не помнишь? – Помню. Но тогда было другое время и иные обстоятельства.

– Времена меняются, а принципы у гэбэшников остаются прежние. У них там все глухо, как в танке. Не достучишься. Поставят гриф "Совершенно секретно" – и гуляйте, мальчики. – Я не думаю, что Плешнев – неприкасаемая личность. – Согласен. Но это еще требуется доказать. – Вот и дерзай.

– Тебе легко говорить, – не сдавался Баранкин. – Если этот Плешнев замешан в теракте и продолжает до сих пор работать в "конторе", то мы его сможем оттуда выудить лишь при огромном везении, что выглядит гипотетически. – Давай сначала все проверим, а потом решим, что и почем. – Проверим… – тяжело вздохнув, согласился Баранкин.

– Меня смущает одно – судя по данным, собранным службой безопасности на всех, кого можно подозревать в качестве опытного специалиста по части взрывных дел, Плешнев, как ни странно, почему-то не значится. А должен бы, если еще живет в городе. Оплошность, недоработка или?..

– Выйдет нам боком это "или".

– Ладно, не зуди. Бухтишь, как старый хрыч. Чему быть, того не миновать.

– Можно подумать, что тебя сейчас мандраж не шибает.

– Сказать честно?

– Валяй.

– Нет.

– Ну и брехло ты, Ведерников! Я что, по тебе не вижу? Сам не свой. Когда ты последний раз анекдоты травил?

– Так ведь нет ничего новенького.

– Козе расскажи. Она доверчивая.

– Ну хорошо, некоторый трепет наблюдается. Доволен?

– Некоторый?

– Что ты прилип, как банный лист?! Иди лучше займись делом.

– Уже иду. Покеда. – И смотри – как можно незаметней!

– Буду работать, как Фантомас.

– Причину появления в ЖКО сам придумай. И на доме, где проживает или проживал Плешнев, внимание не акцентируй.

– Учи ученого. Тоже мне, профессор кислых щей…

Баранкин ушел.

Я с отвращением попихал разбросанные по столу материалы в папку и швырнул ее в сейф. Впервые за все время работы в милиции я почувствовал, что сыт по горло своими ментовскими буднями.

Мне до зуда в конечностях захотелось бросить все к чертовой бабушке и сбежать в какой-нибудь скит. Если таковые еще существуют.

И чтобы там не было ни единого кусочка бумаги, ни огрызка карандаша, ни печатной машинки, а тем более – компьютера. Не говоря уже о радио или телевидении…

Из управления я вышел в девять вечера через черный ход.

Было еще достаточно светло, но мне так остохренел кабинет, что я решил рискнуть оторваться от "хвоста" до темноты, хотя ночью конечно же обмануть слежку гораздо проще.

– Товарищ капитан! Вас подбросить?

Я даже вздрогнул от неожиданности.

Обернувшись на голос, я увидел улыбающуюся физиономию личного водителя Саенко сержанта Маркузова, которого в управлении иначе как Маркузик и не называли.

– Привет, Маркузик. Шефа уже отправил? – Давно. Они сегодня баньку принимают.

Наверное, в средние века Маркузик служил бы придворным шутом. От его острот доставалось многим, а в особенности он не жаловал своего шефа – правда, за глаза.

Короче говоря, мужик был себе на уме и палец ему в рот совать не стоило.

– Оттуда пешком пойдет?

– Приказал подать дилижанс к двадцати трем.

– А здесь ты что делаешь? – Пока копил детишкам на молочишко, колесо пробил. Заплату в гараже ставил. – Шеф не гоняет тебя за твои левые подработки? – А кто ему скажет? – Найдутся доброжелатели…

– Видал я их… Пусть потом шеф поищет дурака на мой оклад. Я работу найду хоть завтра. Притом, куда более денежную.

– Так ушел бы.

– Камень на одном месте и тот мхом обрастает. Привычка. Не любитель я бегать с одной работы на другую. – Не часто увидишь в наше время человека с остатками социалистический сознательности. – Ну… – развеселился Маркузик. – Потому меня и уважают. – Не знаю, как другие, а я – точно.

– Ох, умееете вы леща кидать, товарищ капитан. А с виду не скажешь, что вы такой хитрец.

– Вот так всегда… – Я сокрушенно пожал плечами. – Почему люди не верят, когда говоришь им правду?

В ответ Маркузик заразительно расхохотался. А затем весело сказал: – Так мы едем или как? С вас денег я не возьму. И снова заулыбался. Он и впрямь был хорошим парнем…

Я какое-то мгновение соображал, а затем меня вдруг озарило: кто может подумать, что я раскатываю по городу на машине самого начальника УБОП? – Спасибо, согласен… Я нырнул на заднее сиденье черной "мазды".

– Садитесь рядом, – предложил Маркузик. – Веселей будет ехать.

– Маркузик, у меня к тебе одна большая просьба…

– Какие дела? До двадцати трех я свободен словно ветер. Может, какую кралю – а лучше двух – прихватим? Времени вполне достаточно.

– Я не о том. Ты сейчас меня отвезешь домой, – я сказал адрес, – но только чтобы никто не догадался, что я в машине.

– Это что-то новое…

– Я кое-кому дорожку перебежал, так что сам понимаешь…

– Да-а, работенка у вас – не соскучишься. Лады, товарищ капитан, можете на меня положиться. Вперед, заре навстречу!.. – запел он, включая зажигание.

То, что кто-то может увидеть, как я сажусь в "мазду", меня не пугало. Черный ход выводил на огороженный бетонными плитами двор, где размещались гаражи управления. Главным было, чтобы я благополучно миновал проходную, где, несомненно, ошивались те, кто шел по моим следам.

Они ведь могли предполагать, что я воспользуюсь какой-либо машиной и попытаюсь отрубить "хвост". Не думаю, что меня преследовали конченые идиоты.

Маркузик вырулил из ворот с шиком, что-то прокричав охраннику и нажав на клаксон. Все верно – чем больше шума, тем меньше подозрений.

Я в это время лежал в узковатой для меня щели между передним и задним сиденьями, укрытый грязным старым одеялом, которое Маркузик использовал как подстилку при ремонтах.

Как я и просил его, он повернул сначала в сторону, противоположную тому месту, где была моя квартира.

– Пока все клево, товарищ капитан.

– Внимательно посмотри в зеркало заднего вида. Не может быть, чтобы к тебе никто не прилепился.

– Да я по сто раз на дню сюда-туда мотаюсь. Затрахаются в догонялки играть.

– Тогда давай в центр и сыграй в поддавки на светофоре для очистки совести. Надеюсь, гаишники твою машину знают?

– Еще как, – заржал довольный Маркузик. – Они от меня уже шарахаются.

Да уж, что-что, а быструю езду на грани фола Маркузик любил. Иногда создавалось впечатление, что правила дорожного движения не для него писаны.

Но машину водил классно и лизал ее, как кобель сучку.

Проверку на отрыв при красном фонаре светофора Маркузик выполнил блестяще: скрадком проткнулся между двумя машинами, пока остальные стояли, а затем, выбрав момент, ударил по газам.

Я только мог представить, какую бурю гнева он вызвал у водтелей, которые выезжали на перекресток…

– Ну что? – спросил я все еще из положения лежа.

– Гаишники гнались, да потом номер просекли. Отстали, козлы, – засмеялся довольный Маркузик. – А чтобы кто-нибудь из штатских волокся следом, так ведь нет. Все как в лучших домах Парижа. – Давай теперь к моему дому. – Слушаюсь, мой генерал! – Остановишь возле сквера. – Не вижу препятствий. Бу сделано. – С меня причитается.

– Несомненно, – снова хихикнул Маркузик. – Но если честно, давно я так не веселился…

Распрощавшись с Маркузиком и предупредив, чтобы он о нашем небольшом приключении не рассказывал Саенко, я неторопливо пошел домой.

Я давно уже хотел побывать в своей квартире, чтобы взять одежду и кое-что из мелочей. В том числе и деньги, так как мне было стыдно объедать безропотную Жанну.

Самым неприятным в этой истории с переселением оказалось то, что она стала относится ко мне явно неравнодушно.

А я вовсе не хотел оказаться в ее глазах подлецом или жиголо. Я уже начал даже подумывать: а не вернуться ли мне домой?

И будь, что будет!

Но всякий раз в такие минуты у меня находилась масса доводов в обратном. И все равно даже себе я боялся признаться, что мне очень приятно общество моей, так сказать, квартирной хозяйки.

В квартиру я вошел почти в двенадцать. Я долго ходил вокруг да около дома, однако кроме местной шпаны и судачивших на скамейках о житье-бытье старух ничего не высмотрел.

Впрочем, я и сам был уверен, что засаду давно сняли – зачем сторожить пустое место?

Но все равно я на всякий случай проделал свой старый трюк. Его я использовал в юношестве, спасаясь от частенько поджидавших меня недругов, жаждавших намылить мне холку из-за какой-нибудь местной красотки.

Я вошел в дальний подъезд дома, поднялся на последний этаж, забрался через люк на чердак и преспокойно, невидимый и неслышимый, очутился на своей лестничной клетке.

Свет в квартире я зажигать не стал – во избежание.

Задернув как можно тщательней шторы, я нашел свой старенький карманный фонарик и внимательно обследовал все комнаты, вплоть до ванной.

Нужно отдать должное тем, кто сидел в засаде. Все оказалось на своих местах. И только мой поднаторевший в сыскном деле глаз мог заметить совершенно незначительные следы пребывания в квартире непрошенных гостей.

Деньги, к моей радости, тоже были в целости и сохранности.

Я уже почти собрал объемистую спортивную сумку, как вдруг зазвонил телефон. От неожиданности я даже вздрогнул.

Кто это мог быть?

Маму я давно предупредил, что дома не ночую (правда, не объяснив истинной причины). Жанна не знала номер моего домашнего телефона. Баранкин тоже звонить не мог, так как ему было известно, что в своей квартире я не появляюсь.

Звонят с работы?

Там, наверное, полуправления уже знало, что мой телефон якобы не функционирует из-за обрыва на линии, что по нынешним временам всеобщего бардака не вызывало ни малейших подозрений – такое случалось и с телефонами других сотрудников УБОП едва не каждый день. Тогда – кто?

Телефон звонил не переставая. Значит, этот НЕКТО точно знал, что я дома…

Ладно, черт с ними, со всеми предосторожностями! В том числе и с прослушиванием линии – минута, другая, и меня в квартире не будет.

Я снял телефонную трубку и приложил к уху.

– Алло! Вы меня слышите?

Я молчал. Голос был тих, вкрадчив и незнаком.

– Ведерников, не стоит играть в молчанку. Вы слышите.

Итак, меня все-таки вычислили.

Кто-то заметил, как я входил в подъезд? Вряд ли.

Маркузик? Сомнительно – зачем это ему? Хотя… подстава с машиной – неплохой ход.

И все же, все же…

"Жучок"! Как я мог забыть про такую возможность?! При современных электронных средствах воткнуть бессонного "сторожа" – раз плюнуть.

Ладно, потом поищем, а сейчас побеседуем:

– Слышу. Кто вы?

– Без разницы. Да мы с вами и не знакомы.

– И слава Богу.

– Как сказать… Надеюсь, вы поняли, зачем я вам звоню?

Ну как же, я такой осел, что не понимаю сколько будет дважды два…

– К сожалению, нет.

– Не нужно притворяться, Ведерников. Вы – один из лучших оперативных работников УБОП.

Вот сволочь брехливая! Думает поймать меня на мякину.

– Вы мне льстите.

– Отнюдь. Должен констатировать, что операцию с установкой видеозаписывающей аппаратуры вы провели блестяще.

– За это мне зарплату начисляют каждый месяц.

– Всем начисляют, но многим совершенно зря. А вот вам…

Что-то этот тип чересчур густо мажет медом. Только ведь на мед слетаются не только мухи, но и шершни.

А у них жало – будь здоров…

– Давайте перестанем ходить вокруг да около. Что вам нужно?

– Это деловой разговор. Всего лишь копии видеозаписей. И ваше честное слово, что они больше нигде не всплывут.

Ого! Не хилые запросы. Он что, за лоха меня держит?

– И вам этого будет достаточно, чтобы оставить меня в покое?

– Да. Конечно, если вы не нарушите слово…

Так я тебя, сука, и поверил! Нашел дурака…

– Понял. Ну, а вам в голову не приходило, что вы толкаете меня на служебное преступление?

– Чушь! Насколько мне известно, видеозапись – ваша личная инициатива. И произведена она, мягко говоря, с нарушением закона.

– Это вы мне говорите о нарушении закона? Не смешите нас жить, как говорят в Одессе.

– Ну-ну, не будем. Сейчас ситуация в стране предельно ясна и однозначна. И изменить что-либо нельзя.

Погоди, сволочь. Придет время, и таких, как ты, тоже возьмут на цугундер. Дай только срок…

Жизнь – коварная штука. Она преподносит такие сюрпризы, что только держись.

– Пока нельзя.

– Возможно. Но мы не будем забегать наперед.

– А если я не соглашусь передать вам видеоматериалы?

Трубка умолкла. Я терпеливо ждал. Спустя какое-то время он сказал с угрозой: – Вы совершите большую глупость. И тут же спохватился: – Должен довести до вашего сведения, что мы за них вам хорошо заплатим.

– Сколько?

– Много. Чтобы вам хватило, если надумаете уйти из органов, начать свое дело. Двадцать тысяч долларов – отличная цена.

Я скептически ухмыльнулся.

Вот сволочи! Что же вы так дешево цените капитана Ведерникова и то, что он накопал!? Я ведь могу и обидеться.

– Я бы так не сказал, – ответил я сдержанно. – И вам известно, почему. На другой чаше весов лежат не какие-то жалкие тысячи, а миллионы долларов. – Боитесь продешевить? – В самую точку – боюсь. – Хорошо, тогда я предлагаю вам пятьдесят тысяч долларов. И это мое последнее слово.

– Так просто… Я не верю, что вы не потребуете более веских гарантий моего молчания.

На другом конце провода прозвучал довольный смешок.

– Приятно иметь дело с толковым человеком. Конечно же потребуем.

– И в чем они будут заключаться? Насколько я понял из разговора, вам достаточно моего слова.

– Естественно. И крохотного клочка бумаги с распиской о получении денег. Бухгалтерия, ничего не поделаешь.

Круто! Нет, они точно меня держат за лоха.

Или им попадались только продажные менты, готовые за тысячу баксов подписать что угодно?

– Понял. Не пойдет.

– Расписка – это обязательно.

Я вспомнил незабвенных Ильфа и Петрова и выдал:

– Согласие есть продукт непротивления сторон.

– Хорошие слова. Не сомневайтесь, мы тоже кое-что и кое-когда читали.

– Рад за вас. И тем не менее у меня с вами роман не получится.

– Меня информировали, что вы очень упрямы. Но я не думал, что настолько.

В голосе моего собеседника появились металлические нотки.

– У меня есть другое предложение – давайте оставим все, как есть. Я не собираюсь афишировать видеоматериалы (если, конечно, вы не станете меня "доставать"), но и денег у вас не возьму.

– Вы бессребреник?

– Скорее идеалист. Согласитесь, что за деньги не все можно купить.

Мне даже самому стало интересно: я и впрямь говорю правду, или кривлю душой? С одной стороны как будто верно – за деньги все не купишь. А с другой, как в песне поется, – "лучше быть богатым, но здоровым".

– Бесспорно. Но мы просто хотели оплатить ваши труды.

– То есть купить меня.

Он фыркнул, как кот.

– Зачем так грубо? Не скрою, нам хотелось бы видеть вас на своей стороне. Что здесь плохого? – И цель, и средства. – Откуда вам известны наши цели?

– Они настолько просты и примитивны, что не нужно большого ума для того, чтобы их понять. – И в чем вы видите примитивизм?

– За власть боролись всегда. И всегда в основе такой борьбы лежали деньги. Деньги, полученные любым путем. Чаще всего – неправедным. – Вы большой любитель истории?

– Не сказал бы. Я прагматик, как и большинство людей моей профессии. И люблю доверять только фактам. А факты – упрямая вещь. Их не спрячешь в словесной мишуре.

– Не скрою, разговор у нас получился интересный. Но это все софистика. А я предлагаю вам совершенно конкретные вещи.

– А я вам конкретно и отвечаю – нет. Мое предложение вы уже выслушали, свои решения я обычно не меняю. Деньги меня особо не волнуют.

– А вы знаете – я вам верю. Но хотите начистоту?

– Как вам будет угодно.

Он немного помолчал, а потом проникновенно сказал:

– Вы мне и впрямь импонируете. Но, к сожалению, не я заказываю музыку в этой опере. И трудно сказать, как посмотрит мое руководство на ваш отказ от сотрудничества в той форме, которая предложена.

– Это угроза?

– Ни в коей мере! Я высказал то, что думаю. Ну что же, я выполнил свою миссию, спасибо за беседу. Спокойной ночи.

– Взаимно…

Ночью я почти не спал.

Я так и остался в квартире, рассудив, что выковырять отсюда меня трудно. Но, скорее всего, никто этого делать и не будет, так как не очень верилось, что шавки Шалычева осмелятся потревожить меня среди ночи.

Но сон все равно не шел.

Только где-то около четырех утра, когда я с отчаяния полез под горячий душ, а затем выпил полстакана водки, усталость наконец смежила веки.

… И я провалился в трясину кошмаров.

Киллер

Крученый не был бы Крученым без своего обычного мещанского выпендрежа даже за бугром.

Он купил гасиенду в престижной местности. И теперь тешился дворянско-купеческими замашками: богатыми пирами со стриптизом и купанием при луне, шикарными девочками и конными скачками. Как же можно чувствовать себя вполне довольным жизнью, не имея приличной конюшни?

Однако и об охране он не забывал.

Насколько успел выяснить Эрнесто, Тимоха сумел собрать все местное отребье и поставить "под ружье". Безработица, этот самый страшный бич южноамериканцев, толкала молодых людей и на более серьезные преступления, нежели те, что творили юноши на гасиенде Тимохи.

Тем более, что платил он им прилично. А они даже за гораздо меньшую сумму могли отправить в преисподнюю кого угодно.

По ночам, кроме не менее двух десятков вооруженных охранников, поместье охраняли и собаки. А днем неусыпные глаза телекамер следили за всеми подходами к гасиенде.

Так что подобраться незамеченным к Тимохе было довольно проблематично.

– Слушай, Мигель, давай я соберу ребят, сколько нужно, и возьмем это гнездо штурмом, – предлагал Эрнесто.

Ему надоели наши круглосуточные бдения и он готов был на любое сумасбродство. Что поделаешь, Эрнесто был мачо, а они все такие.

– Налетим ночью, захватим врасплох… – Эрнесто смотрел на меня с надеждой. – И он опять ускользнет, – парировал я его доводы. – Не ускользнет! От меня еще никто не убегал.

– Смоется за милую душу. Тем более, ночью, – спокойно гнул я свое. – Тимоха как змея, уползет в любую щель. Лови потом ветра в поле. А я должен поговорить с ним, посмотреть ему в глаза.

– Ну у вас, сеньор, и запросы. На кой хрен тебе нужен покойник!?

– Во-первых, и ты в этом уже убедился, его нельзя достать даже при помощи снайперской винтовки… – Можно достать! Ничего я не убедился.

– А во-вторых… – Я стоял на своем, как скала. – Во-вторых, я лично хочу удостовериться, что в этой жизни больше никогда Крученого не увижу.

Эрнесто посмотрел на меня тоскливым собачьим взглядом и тяжело вздохнул. Его деятельная натура не выносила длительного покоя.

– Я тебя понимаю, – сказал он бесцветным голосом. – Ладно, я еще немного потерплю…

Наблюдая за гасиендой, я все больше и больше убеждался – ночью туда нельзя проникнуть ни под каким соусом.

Даже если и удастся незамеченным перелезть через высокий каменный забор с колючей проволокой поверху и пробраться к трехэтажной вилле, то очутиться внутри ее – задачка еще та. Цоколь дома был трехметровой высоты и сложен из дикого камня, а окна первого этажа, насколько нам удалось разглядеть в полевой бинокль, защищали решетки.

Что касается двери парадного, то она была как в средневековом замке – массивная, окованная металлическими полосами. Такие же были и ворота поместья, только шире.

– А что, если попробовать полезть внаглую, днем? – Ты с ума сошел! Эрнесто вытаращил на меня глаза, будто я и впрямь спятил.

– Там охраны с полсотни человек! – вскричал он. – Днем они перещелкают нас как куропаток. И это только латинос. Но в гасиенде есть еще и русские, ты сам их видел.

Да, видел. Около десятка качков, не меньше.

Судя по рожам, зверье еще то. Они всегда держались кучно, окружая Тимоху непреодолимым барьером, где бы он ни был.

Наверное, Крученый не очень доверял местным мучачос, которые, если им заплатить побольше, продали бы его с потрохами.

Все беда была в том, что у нас не было таких денег.

– Конечно, если ты примешь мой вариант…

Эрнесто смотрел на меня исподлобья.

– Мне не нужна гора трупов.

– Ну, а от нас двоих лишь мокрое место останется, если мы осмелимся сунуться туда на арапа.

– Вдвоем – это много. Я пойду один.

Эрнесто неожиданно разозлился.

– Все, приехали! Мигель, по-моему, на русских вредно действует местный климат. Я тебя просто не узнаю – ты всегда отличался благоразумием.

– Если ты меня внимательно выслушаешь, то согласишься, что в моем "безумии" есть рациональное зерно.

Эрнесто немного подумал, потом сказал с сомнением:

– Ладно, говори. Что мне еще остается делать…

Купленная Крученым гасиенда имела по меньшей мере около тысячи гектаров земли – огороды, пашни, сады и леса.

Конечно, ему было наплевать на тот доход, который приносило поместье. Но для маскировки своей истинной "профессии" и ради авторитета среди крестьян соседних деревень, Тимоха нанимал для обработки земли пеонов.[7]

Платил он им немного, не больше и не меньше, чем другие землевладельцы провинции. Но и эти скудные гроши помогали крестьянам сводить концы с концами.

Тем более что Крученый, наверное начитавшись книг о русских помещиках, ввел в своей гасиенде обязательные обеды. Пусть и не очень сытные, они казались пеонам манной небесной.

Конечно, эти обеды были всего лишь приманкой. Ведь бесплатный сыр, как ни крути, бывает только в мышеловке.

Столы обычно накрывали на заднем дворе, перед окнами виллы. И Крученый мог без помех хорошо присмотреться к молоденьким девушкам-поденщицам, чтобы потом указать на них своим доверенным людям из местных.

А дальше все было делом техники – если не помогали уговоры и деньги, тогда юных крестьянок просто похищали.

Естественно, об этом знали и пеоны, и власти. Но Тимоха обладал поистине уникальным умением улаживать такие проблемы полюбовно.

Деньги могут все, а большие деньги – больше, чем все.

– …Ну хорошо, днем так днем. А как это будет выглядеть?

– Эрнесто, где можно достать театральный грим и одежду пеона? – С одеждой заминки не будет, но грим… – Неужто грим для тебя большая проблема? – Я ведь не актер.

Эрнесто наморщил лоб, изображая таким образом мыслительный процесс. Что было для него отнюдь не легким делом, особенно с похмелья. – Найдем, – наконец сказал он, просветлев лицом. – Есть один человек… – Но это еще не все…

– Только не говори, что тебе для дела понадобится танк! Или бронетранспортер. Ведь ворота гасиенды можно сокрушить только с помощью тяжелой техники. – Не нужен мне танк. Достано мне пончо, рваные штаны и сомбреро. – Постой, ты что, решил замаскироваться под крестьянина?

– Хочу отобедать у Тимохи.

– Гром и молния! Это невозможно.

Я снисходительно ухмыльнулся и спросил:

– Почему?

– Ты похож на пеона, как я на президента США.

– Загримируюсь.

– А походка, повадки, язык, наконец? Да тебя раскусят, не успеешь и ахнуть. – Мне главное спокойно пробраться на задний двор, к черному ходу. – Тебе это не удастся.

– Ты сам видел, что во время обеда охраны немного. Ночная смена отдыхает перед выходом на дежурство, а остальные не в состоянии за всеми уследить.

– А ты разве не заметил, что пеоны проходят под аркой, где, похоже, установлен магнитометр для проверки на наличие оружия? – Заметил. Ну и что? – У крестьян отбирают даже перочинные ножи.

Я пренебрежительно отмахнулся:

– Оружие мне не нужно. Если потребуется, я могу его позаимствовать у охранников. – И то верно… – Еще как верно. – Но ведь пеоны могут сдать тебя охране со всеми потрохами.

– Нужно выбрать небольшую, отдельно работающую группу, заплатить им за молчание – и все будет в ажуре. Не думаю, что они от Тимохи без ума.

– Возможно, возможно… Грим и одежду я, конечно, найду… Но с пеонами буду говорить сам. – Конечно.

– И если они тебя вложат, я их даже из-под земли вырою. Я всех заставлю поклясться на Библии. И пусть попробуют нарушить клятву…

– Вот и решили. Но ты меня еще и прикроешь.

– Как?

– Вон ту возвышенность видишь?

– Вижу. – И деревья. Там отличное место для засады. – Кто спорит…

– Возьмешь крупнокалиберный пулемет, побольше патронов, и в случае чего – бей по вилле до упора.

– А как я узнаю, когда начинать?

– Или я дам знак – какой, еще оговорим, – или в определенное время. – Ладно, попробуем. Это лучше, чем торчать без дела. – Ну… – И все равно, мне твоя идея не по душе.

– Мне тоже. Но иного выхода нет…

Глянув в зеркало, я и сам себя не узнавал.

На мне была полотняная рубаха и заплатанные штаны. А на голове красовалось огромное сомбреро, лучшие времена которого прошли не менее чем десять лет назад.

Смуглое изможденное лицо и вислые усы делали меня похожим на закарпатского вуйка. И только глаза блестели пронзительно и молодо, что следовало учесть, влившись в группу пеонов, которые шли на обед.

Обед скорее напоминал ранний ужин; после него пеоны расходились по домам. Зато и начинали они работать в пять утра.

Иногда по праздникам им перепадало и кислого винца. А потому этот факт как раз и был главной темой разговоров, пока пеоны топтали босыми ногами пыль проселочной дороги.

Вместе со мной шли четырнадцать человек, все мужчины. Я присоединился к ним, когда группа поравнялась с небольшой рощицей.

Моего появления они, казалось, не заметили, будто я был бестелесным призраком. Похоже, Эрнесто несколько переусердствовал.

Когда нас запустили на задний двор, мои попутчики оставили меня, заняв самые дальние столы. Это тоже было заранее оговорено – зачем людям лишние неприятности?

У вожделенного черного хода, как на зло, стоял охранник, здоровенный метис с тупым плоским лицом и сальными волосами.

Похоже, черный ход вел прямо на кухню, потому что оттуда на подносах выносили лепешки и горшки с маисовой кашей.

Не долго думая, я едва не вырвал уже пустой поднос из рук подслеповатой кухарки и, прихватив с собой еще и какую-то корзину, с независимым видом прошел в открытую дверь кухни.

Метис на меня даже не глянул.

Кухню я прошмыгнул на одном дыхании. Впрочем, до меня не было дела никому, разве что здоровенному рыжему коту, которому я едва не отдавил хвост.

Кухонное помещение делилось на два отделения.

Второе, куда я попал через своеобразный тамбур, предназначалось для приготовления пищи господам. Оно было повыше, посветлей, а повара щеголяли в белых, правда, не первой свежести, куртках и колпаках.

Здесь на меня тоже не обратили внимания. И я, осмелев, зацепил по ходу тележку с полными судками и графином красного вина.

Так я оказался у двери лифта, а если точнее, то примитивного подъемника, где дежурил уже русский мордоворот.

При виде моей нелепой фигуры у него глаза полезли на лоб. Похоже, ему впервые пришлось увидеть оборванца, который вез обед Тимохе.

– Ты, чудо ушастое, осади! – рявкнул он. – Кто тебя, неумытого, сюда пустил?! – Сеньор, сеньор…

Я начал кланяться, как китайский болванчик, и нести какую-то ересь, очень надеясь, что наш туповатый Ванька еще не успел пройти курсы по изучению иностранных языков.

Так оно и оказалось. – А чтоб тебя! Прислали, говоришь? – домыслил телохранитель Тимохи. – Си, си, сеньор! – сказал я "да" по-испански. – Ладно, вали, вонючка, дальше. Второй этаж. Второй! Понял? Вот чмо… – Си, сеньор… – Ни хрена ты не понял. Сейчас я сам нажму кнопку…

Только в лифте я заметил, что меня прошиб пот, – мне очень не хотелось поднимать шум раньше времени.

Столовая, куда я прикатил тележку, пустовала.

Я знал расположение комнат. Эрнесто добыл в местном магистрате планировку дома, и хотя она была уже древняя и, наверное, вилла не раз подвергалась реконструкции, мне хватило и общего принципа обустройства пристанища Тимохи, чтобы найти его кабинет без особых затруднений.

Дверь кабинета была не заперта. Но, к сожалению, Крученый был не один – из-за мореного резного дуба приглушенно слышались и другие голоса.

Это было плохо.

Я прислушался. Разговаривали как минимум трое. Но были ли в кабинете еще и телохранители?

В этот момент я очень пожалел, что со мной не было моих сюрикэнов. Они бы сейчас оказались как нельзя кстати. Что поделаешь, через охрану даже гвоздь нельзя пронести…

Неожиданно на лестнице раздались шаги, и в коридоре второго этажа появилась симпатичная девушка с корзинкой, в которой, скорее всего, находились вилки, ложки и ножи. Она меня не увидела, так как зашла в столовую.

Все, медлить и колебаться уже нельзя – не ровен час, заявится сюда кто-нибудь из телохранителей Тимохи…

Я осторожно приоткрыл дверь кабинета; к счастью, она даже не скрипнула.

В образовавшуюся щель я рассмотрел огромный письменный стол на резных ножках, явно старинный, наверное доставшийся Крученому от прежних хозяев гасиенды, а также несколько кресел, расположенных полукругом.

Тимоха сидел напротив двери, и из-за ярко освещенных окон за спиной бывшего моего шефа я плохо видел его лицо.

В двух других креслах расположились господа весьма солидной наружности, по-видимому, какое-то местное начальство. Их можно было не принимать в расчет.

Но есть ли в кабинете кто-нибудь из телохранителей? Если да, то думаю не больше одного. И он должен находиться возле двери.

Ладно, два, три или больше – без разницы; мое время пришло…

Их все-таки оказалось двое.

Наверное, они просто разжирели, как господские коты, от спокойной и размеренной жизни в Южной Америке, так не похожей на нашу, родную, где они и спать ложились с базукой под матрасом. А потому реакция у них была нулевой.

Когда я влетел в кабинет, тот, что был справа от меня, просто оцепенел; его я уложил вторым.

А первым я отправил в небытие громилу под два метра росточком, который, как ни странно, все-таки успел среагировать на мое появление. Но вместо того, чтобы достать пистолет, попытался меня схватить.

Эта ошибка ему дорого обошлась…

Молниеносно выхватив пистолет из кобуры поверженного двухметрового детины, я наставил его на Тимоху и сказал, обращаясь к гостям:

– Соблюдайте спокойствие, сеньоры! К вам претензий я не имею. Сидите тихо, и я сохраню вам жизнь.

Я говорил по-испански, очень быстро, и Тимоха ничего не понял, разве что несколько слов.

– Кто ты такой, черт подери! – вскричал он, поднимаясь. – Здравствуй, Тиша, – ответил я по-русски.

И снял свое нелепое сомбреро.

– Что-о?! Господи… Ерш… Не может быть! – Еще как может. Ты так хотел меня видеть, вот я и пришел.

С этими словами я закрыл дверь кабинета на ключ и подошел к столу. Сеньоры сидели ни живые, ни мертвые.

Похоже, ситуация для них была совершенно аховой. Потому они словно приклеились к сиденьям кресел.

– З-зачем?

– Получить расчет по полной программе.

– О чем ты? – Крученый, ты переступил черту, а это даже в вашем гнусном мирке наказуемо. – К-какую черту? – Ты посмел поднять руку на мою семью.

– Я… я не хотел! Обстоятельства…

– Лжешь, сука! Ты выродок, которому просто нет места на земле. У тебя руки по локти в крови.

– Кто бы говорил…

Похоже, Тимоха постепенно приходил в себя.

– В самую точку. Я тоже такой. Да вот только все это для меня беда, а для тебя – жизненная позиция.

– Ты меня убьешь, Ерш?

– А как ты думаешь? – Полагаю, что да.

Тимоха совсем успокоился. К нему даже вернулся прежний цвет лица, правда, не без некоторой бледности. – Я могу откупиться. – Сколько? – спросил я, изобразив повышенный интерес. – Два миллиона долларов. Наличными. – Солидная сумма… – Бери бабки и уезжай с семьей, куда душа тянет. Клевое предложение, Ерш.

– А потом через пару месяцев нагрянут твои псы… Нет уж, уволь от таких милостей. Я ими сыт по горло. – Можешь мне верить. Век свободы не видать, чтоб я сдох! – А вот это в самую точку…

Я недобро ухмыльнулся.

– Может, мало? Тогда три – еще один лимон на любой счет, который ты укажешь. Живи и радуйся. А я на тебя не в обиде – действительно, с твоей семьей вышла… гм… накладка… – Тебе поверить – лучше с коброй поцеловаться. Хотя… Мне неожиданно пришла в голову одна мысль.

– Ну-ну! – Глаза Тимохи лихорадочно заблестели. – Соглашайся. Я не фраер, мое слово – кремень.

– Деньги у тебя здесь? Я имею ввиду наличку.

– Конечно! – обрадовался Крученый. – В сейфе.

– Ладно, черт с тобой. Договорились. Открывай сейф. Только смотри!.. – Да что ты в самом деле, Ерш…

Тимоха едва не рысцой направился в угол комнаты, где стояло бронированное чудище с двумя циферблатами.

Я последовал за ним, еще раз нехорошо посмотрев на его гостей. Под моим взглядом один, кажется, даже потерял сознание.

Пока Тимоха крутил диски, я размышлял.

Я был почти уверен, что кроме денег в сейфе могут быть и документы, интересующие "контору" Волкодава.

А мне так нужна была их помощь еще в одном деле… – Вот! – картинно развел руки Крученый. – И все это твое. Мечта!

В сейфе и впрямь лежали пачки долларов. И папки с документами. Значит, я не ошибся…

– Бери. Теперь ты богатый человек, Ерш… – продолжал Тимоха с воодушевлением, навеянным такой близкой и желанной для него возможностью сохранить жизнь.

И в это время в дверь постучали.

Я посмотрел на Крученого. Он на какое-то мгновение оцепенел.

Мне было понятно его состояние – Тимоха сейчас лихорадочно соображал, как ему поступить. Может, поднять шум?

Но посмотрев на мой ироничный прищур, он воровато опустил глаза и спросил:

– Кто там? – Тимофей Антонович, приехал какой-то бизнесмен, говорит, вы назначали… Голос был мужской, басовитый.

– Пусть ждет.

– Он волнуется. Тычет пальцем на часы и что-то не по-нашему базлает.

– Я сказал – пусть ждет! Пошел отсюда!..

За дверью послышалось приглушенное восклицание и стало тихо. Я внимательно наблюдал за выражением лица Тимохи.

Мне очень не понравились его глаза – в них светились злоба и коварство. Что-то было не так с этим стуком в дверь, ведь на письменном столе стоял селекторный аппарат и охранник мог доложить о прибытии бизнесмена, не поднимаясь на второй этаж.

Неужели мое присутствие в доме уже обнаружено? – Хорошие деньги… – сказал я задумчиво. И мельком посмотрел на открытый сейф.

– Однако, есть одно "но"… – Не понял…

Крученый дрожал будто в лихорадке, облизывая пересохшие губы.

– Все, как договорились. Деньги твои.

– Я тебя обманул… Тиша.

Крученый помертвел. Он вдруг понял, что ему пришел конец.

– Как… как обманул?!

– Очень просто. Я ведь пришел сюда не за деньгами.

– Но мы договорились!

– Договариваться можно с человеком. А ты зверь, Тимоха. Подлый и кровожадный.

– Ерш, ты не прав. Все могут заблуждаться и ошибаться. Я не исключение… Я…

Слова полились из него, как вода из разбитого унитаза.

– Кончай базлать, урод, – сказал я с омерзением. – По счетам нужно платить. Ты это знаешь. В зоне этому учат с первых дней отсидки.

– Нет! Не-е-ет!!!

– Я обманул тебя, Крученый…

Он умер, даже не вскрикнув. Я вложил в один-единственный удар все взрывчатое вещество, которое скопилось в моей душе за время знакомства с Крученым.

Я убил не человека – я пытался уничтожить свое мерзкое прошлое.

Быстро побросав в "дипломат" деньги и документы, я еще раз цыкнул на полуживых гостей теперь уже покойника и подошел к двери.

В коридоре царила подозрительная тишина, которой я не верил ни на йоту.

Я медленно повернул ключ в замочной скважине и плавно открыл дверь.

Они ошиблись…

Сказалось отсутствие надлежащего опыта и выдержки. Едва дверь отворилась, как на пороге, тесня друг друга, выросли телохранители Тимохи.

Наверное, они надеялись на свою силу и боялись попасть в шефа, так как у первых двоих пистолеты смотрели в пол. А возможно, уповали на отменную реакцию – люди такого склада всегда имеют повышенное самомнение.

Но, как бы там ни было, а мне задачу они значительно облегчили.

Не мудрствуя лукаво, я зацепился руками за резную обналичку и резким ударом двумя ногами вышвырнул их за порог и снова заперся на ключ.

Я слышал, как в коридоре заорали и заматерились. А затем на дверь посыпался град тяжелых ударов.

Я только ухмыльнулся – дубовые резные плахи толщиной не менее семи сантиметров могли выдержать даже удары тарана.

– Тимофей Антонович, Тимофей Антонович, отзовитесь! Вы живы?! – орали за дверью, не переставая пинать ее чем попало.

Не беспокоясь за свои тылы, я подбежал к окну, снял рубаху и помахал.

В ответ из рощицы на пригорке заалел приличных размеров лоскут, позаимствованный Эрнесто у местной модницы.

Значит, он на месте и готов к решительным действиям, как и запланировано.

Прыжок со второго этажа был, что называется, делом техники. Едва приземлившись, я мгновенно откатился в сторону.

И вовремя – раздались выстрелы, и через парадное вывалили пестро одетые аборигены, охранники гасиенды из местного сброда. Этой шушеры я не боялся. Стрелять, как следует, они не умели. Их основной целью большей частью было небо, куда они палили из всех видов оружия во время свадеб или праздников.

Я успел ответить им только дважды, как заработал пулемет Эрнесто и на мою голову посыпался дождь из битого оконного стекла.

Как мы и договаривались, он только уложил охранников на землю, не давая поднять голову. Я не стал любоваться их задницами, и что было мочи припустил по аллее к выходу с территории виллы.

Пулемет трещал, не переставая…

Я перевел дух только в машине, которую мы спрятали в кустах. Едва я запустил двигатель, как появился и запыхавшийся Эрнесто.

– Ну как? – спросил я.

– Нормально. Они еще минут десять будут глотать пыль, пока придут до памяти.

– Такие дела… Тиша… – пробормотал я, когда вилла скрылась из виду.

– Что ты сказал? – поинтересовался Эрнесто, в это время открывавший банку пива.

– Время разбрасывать камни, и время собирать… – ответил я своим мыслям. – А-а…

Эрнесто сделал вид, что понял, и стал жадно глотать пенящийся напиток. Билия явно не была его настольной книгой. Не в чести у моего приятеля было и библейское смирение.

А день и впрямь выдался жарким, даже чересчур…

Опер

Странно, но меня оставили в покое. Стояло какое-то грозное и непонятное затишье.

Саенко при встрече улыбался, как сфинкс – невозмутимо и загадочно. На оперативках он был сдержан больше обычного, немногословен, но в его глазах временами мелькал страх.

Нет, это не был страх, иногда посещающий рядового обывателя, например, когда с него снимают шубу или в доме пожар.

Это была смесь боязни, отчаяния и обреченности, присущая только чиновничьей касте, когда под ними начинает шататься казавшийся совсем недавно незыблемым трон или пусть небольшое, но "хлебное" креслице.

Иногда я даже жалел таких людей. Ни к чему не приспособленные, разве что к пустозвонству и бумагомаранию, они при любых переменах испытывали трепет, сравнимый с ужасом варваров, когда рушились их идолы.

А такие перемены как раз и наступили – сменился премьер-министр. И новый хозяин был на ножах с "отцом" области Шалычевым.

Теперь и Саенко наконец понял, что с перепугу поставил не на ту лошадку. А я тоже уразумел, откуда в свое время подул ветер, когда мне дали задание собирать компру на губернатора…

Баранкин все-таки разыскал Плешнева.

Он жил уже не на Цветочном бульваре, а в новом "престижном" доме из кирпича улицей ниже, на берегу пруда. И трудился все в той же "конторе", которая так милостиво обошлась с ним в свое время.

Звали его Никифор Петрович. А звание он имел никак не ниже майорского, хотя этот вопрос пока оставался открытым – мы не хотели раньше времени ворошить осиное гнездо.

Выяснили мы и еще одно, весьма интересное обстоятельство. Плешнев состоял в приятельских отношениях с Журкиным и особенно с его начальником охраны, бывшим сотрудником КГБ, попавшим под сокращение, когда проводилась реорганизация службы безопасности. Они даже дружили домами.

Несколько раз Плешнева и Журкина видели в компании девиц сомнительного поведения. Но материалы такого рода без соответствующего подтверждения не представляли оперативной ценности, а скорее служили фоном расследования.

И все же мне это затишье не нравилось. Я чувствовал, что главные события впереди и пока моя жизнь под угрозой.

По-прежнему я не мог как следует ни защитить себя, ни дать ход материалам на Шалычева. Того, что официально фигурировало в деле губернатора и хранилось в моей папке, для полной "раскрутки" не хватало.

А другие оперативные наработки, предъяви я их моему непосредственному начальнику Саенко, как этого требовала субординация, означали одно – мою гибель. Притом практически мгновенную – уж я-то знал возможности Шалычева и его наемных убийц.

Почему меня оставили в покое?

Думаю, по единственной причине – я был, что называется, прикноплен к планшету, как букашка, и весь на виду. Но пока я особо не трепыхался и не гнал волну, угроза от меня исходила минимальная.

Ведь никто, даже Саенко, не мог поручиться, что в случае моей насильственной смерти "разработкой" губернатора не займется кто-либо из центра. А там были весьма грамотные и подкованные в своем деле спецы.

Но я понимал и другое – если Шалычеву удастся выйти сухим из воды, мои дни будут сочтены.

И я решился…

Помог мне встретиться с генералом в неофициальной обстановке не кто иной, как Палыч. Я совершенно выпустил из виду, что в свое время генерал проходил практику под руководством моего бывшего шефа, хотя Палыч как-то рассказывал мне об этом.

Они и сейчас поддерживали отношения. Правда, в основном на уровне телефонных звонков – поздравлений с Новым годом или, например, Днем милиции.

Поэтому, уже четыре дня спустя после того, как я поплакался Палычу в жилетку на предмет невозможности скрытного рандеву с начальником УВД области, а старик только сокрушенно покачал головой – мол, садовая ты башка, Ведерников, – я сидел с березовым веником на верхнем полке сауны и усердно трудился над широченной генеральской спиной.

Встретились мы в бане общества "Динамо". Естественно, не в той, где парились спортсмены, а в отдельной, куда имели доступ только важные шишки.

Все было продумано и исполнено в лучших традициях секретных служб: я уже сидел в парилке, когда в сауне появился генерал, внезапно для своих шаркунов пожелавший на этот раз посетить сауну вне графика и в одиночестве.

Впрочем, в этом не было ничего необычного – такое случалось и раньше. И даже если кто и следил за передвижениями начальника управления внутренних дел, то рассмотреть меня через стены конечно не мог.

А я уж постарался, чтобы за мной не было не только "хвоста", но даже намека на нечто подобное. -…Интересно, интересно… – бормотал генерал, временами покряхтывая от удовольствия. Я старательно охаживал его веником и вполголоса рассказывал о своих перипетиях. – Значит, Саенко все-таки купили… – задумчиво сказал генерал.

В его голосе я почему-то не услышал осуждения.

– И этот тоже… – Генерал огорченно крякнул.

– В этом не мне разбираться. Я в такие эмпиреи не лезу. Меня больше волнует та ситуация, в которой я очутился. – Да, ситуация и впрямь хреновая… Хорошо, хорошо, левее… спасибо…

Генерал забрал веники и занял мое место.

– Давай теперь ты, капитан. Не смущайся – в бане нет начальников и подчиненных.

Он отдраил меня веником от души.

В чем, в чем, а в банном деле генерал знал толк. Когда мы, завернувшись в свежие простыни, наконец уселись за стол, чтобы почаевничать, я впервые за последние три месяца почувствовал себя так, словно только что на свет родился. – Рекомендую…

Генерал разливал по чашкам духмяную жидкость темно-зеленого цвета. – Что это? – спросил я. – Травяной чай. Моя старушка – что твой врач-гомеопат. Как чаек? – Блеск! За душу берет.

– То-то… Здесь сбор из двенадцати трав. И еще какие-то корешки и ягоды. Бодрит и снимает усталость. После баньки лучше не придумаешь. Так, говоришь, видеоматериалы при тебе?

– И не только. – Отлично. Тогда не будем откладывать задуманное в долгий ящик…

Он ненадолго умолк, погрузившись в размышления. А потом сказал:

– Завтра я вылетаю в столицу. Мне, как ты, наверное, и сам понимаешь, тоже требуется поддержка. – Понимаю…

– Думаю, через три-четыре дня это дело мы у Саенко изымем, а значит, выведем тебя из-под удара.

– Спасибо, товарищ генерал. Это предел моих мечтаний. – Что, поджилки трясутся? – Не так, чтобы очень… Но уж больно обидно получать удар в спину, притом от своих. – Какие они свои…

По лицу генерала пробежала тень.

– Таких нужно выжигать каленым железом, – сказал он морщась, будто от боли.

– Интересно, чем у нас занимается служба внутренней безопасности?

Мне не хотелось, чтобы в моих словах прозвучал праведный гнев. Но, похоже, эта тема для генерала была весьма злободневной и не очень приятной.

– Тем, чем нужно! – отрезал он с неожиданной злостью.

Я тут же сделал крутой вираж и постарался выйти из пике, задав совсем невинный вопрос:

– А кто будет заниматься этим делом?

– Я буду настаивать, чтобы была создана специальная следственная группа со столичным подчинением.

Я понимал генерала – в этом деле ему светиться не с руки.

– Кроме Шалычева у тебя есть еще что-нибудь? – спросил генерал, отставив пустую чашку.

– Я в бригаде по расследованию убийства Саши Грузина.

– Ну вот и ладушки. Расследуй.

– Если они узнают о моих оперативных наработках, то, боюсь, все вернется на круги своя.

– А ты все-таки трусишь, капитан…

– Я всего лишь человек, а не робокоп.

– Не обижайся, я тебя понимаю.

– Не в трусости дело, товарищ генерал. Я хочу, чтобы вся эта история пришла к своему логическому завершению. Вам лучше, чем мне, известно, как сейчас бывает – много шума, а в конечном итоге получается пшик. Обидно.

– Еще как обидно… Но ты можешь быть спокоен – утаенные тобой от Саенко оперативные материалы будут представлены как результат работы специальной следственной группы.

– А видеоматериалы?

– Да, здесь все обстоит сложней. Даже не знаю, как мне быть…

– Выход есть, товарищ генерал. Он, конечно, не панацея, но все же.

– Ну-ну, – подбодрил он меня. – Выкладывай. – Вы должны вызвать меня к себе, как сотрудника, занимающегося делом губернатора. – Проще простого. – Но только когда Саенко не будет в управлении.

– И это сделаем. Завтра с утра. Саенко я найду куда услать на это время. Что дальше?

– А дальше вы, ознакомившись с материалами, что в папке, весьма строго спросите меня: а что же это ты, капитан Ведерников, не предоставил в мое распоряжение видеоматериалы?

– Откуда мне о них стало известно?

– Это не суть важно. Об этом думать – не наша задача. Главное, чтобы наш разговор происходил в присутствии какого-нибудь вашего зама, который тут же сообщит о нашей беседе кому нужно…

Я запнулся, но потом все-таки спросил: – У вас есть такой?

– Есть, – нехотя признался генерал.

– То, что мы по нему работаем, притом с подачи верхов, Шалычеву уже известно. Так что наш предстоящий разговор для него неожиданностью не будет.

– И это все?

– Нет. Вы должны меня вывернуть наизнанку, пока я не признаюсь. Мечите в мою голову громы и молнии, грозите отдать под суд… Короче, сделайте так, чтобы я едва не плакал.

– А у тебя башка варит, капитан… – с невольным уважением посмотрел на меня генерал. – Но тогда тебе придется сдать Саенко. А мне, соответственно, сделать оргвыводы, так как он нарушил закон.

– Ни в коем случае! О Саенко я даже не заикнусь. Все возьму на себя. Представлю события таким образом, что очень уж хотел отличиться и не доложил по инстанциям только из-за желания накопить материалы стопроцентной убойной силы.

– А что, может, и сработает твоя задумка… Но вот только не могу понять, зачем ты выводишь из-под удара Саенко?

– Скажем так – до поры до времени. Если я его сдам, он сразу же попадет в "раскрутку". А у Саенко рыло уже в таком пуху, что для своего спасения ему первым делом нужно будет устранить главную опасность – меня. Ведь если дело дойдет до суда, мои свидетельские показания – что нож ему под сердце.

– Логично. И если Саенко останется в стороне, то он должен будет оберегать тебя как зеницу ока.

– Именно. В противном случае след сразу же приведет к нему. Ведь он не может быть уверен на все сто процентов, что я не оставил где-нибудь эпистолярное наследие с описанием, как все было на самом деле.

– А как ты предлагаешь поступить с Плешневым?

– Я о нем первый раз слышу.

– Ты, оказывается, большой интриган, капитан Ведерников, – вытаращил на меня глаза восхищенный генерал.

Если бы он только, ЧТО я от него утаил… – Просто опыт оперативной работы… Я сделал вид, что смутился.

– Если мы с тобой выпутаемся из этой истории без последствий, возьму тебя под свое крыло. Мне, скажу честно, ох как не хватает толковых и порядочных работников…

Я промолчал.

И подумал: поживем – увидим.

Обещания власть имущих – тот же дым: перегорели поленья, и снова небо чистое. Лови момент.

Чему я так и не научился.

А что касается самого генерала, то кто знает, под чью он дудку пляшет. Нельзя сказать, что я до конца поверил в искренность его намерений.

Но, увы, иного выхода у меня просто не было.

Киллер

Волкодав встретил меня улыбкой до ушей. – Наслышаны, наслышаны…

Он подмигнул мне и пожал руку. – Шухер был что надо. – Старался… – Шеф от нежданного счастья расчувствовался, как старая дева. – Мне его "счастье" по барабану. – Ну, не скажи. Когда он в хорошем настроении, с него можно веревки вить.

– Тебе, может быть, и можно. А я ведь к вашей "конторе" не имею никакого отношения. Это чтобы не сказать больше…

– Брось! Не наводи тень на плетень. Мой тебе совет: оставь свои сомнения и используй ситуацию на всю катушку. – Как именно?

– Сегодня, завтра, а может, и послезавтра он сделает все, – или почти все – что ты пожелаешь. Проси. Но не тяни резину. Будь понастойчивей. Иначе через неделю о тебе он просто забудет. И тогда до него дотянуться будет тяжелее, чем до луны.

– Похоже, твой шеф не умеет держать слово.

– Напрасно так говоришь. Еще как умеет. Только у него хватает и других забот. Служба, Ерш, служба… – Добро. Поступлю так, как ты советуешь. – Вот это другой компот. Все будет в ажуре, за базар отвечаю… – Как там жена и сын? – перебил я его бесконечный треп.

– Лучше не бывает. Устроены, как и оговаривалось. Тебе, кстати, куча писем. Естественно, от супруги.

– Где?! Каким образом?..

– Все очень просто – я их три раза навещал. Задание есть задание, а я привык все выполнять на "отлично". – Ну, рассказывай, рассказывай!

– Жена у тебя – прелесть. Умница. Поправилась, похорошела. Ей теперь больше восемнадцати не дашь. А сын – весь в батю. Молчун. Крепкий парень. – Где письма? – Письма? В твоей комнате, на тумбочке. – Все, я убегаю. – Постой! А ключи? Держи… К шефу – через час.

– Спасибо. Понял. Кстати, что с Сидором?

– То есть, с Акулой. Жив-здоров. Проверено – мин нет. Зачислен в штат инструктором. Заважничал, сукин кот.

– Где он сейчас? – На объекте.

Заметив недоумение на моем лице, он поспешил объяснить: – Это учебный полигон. Что сие значит, тебе известно.

– И что он там делает?

– Отрабатывает с нашими ребятами методику снайперских засад – "кукушек". Маскировка, запасные позиции, тренировки на скорость лазания по деревьям и прочая. У него, кстати, есть чему поучиться. – Эт точно, – сказал я.

И, не дослушав разъяснений Волкодава, развернулся и едва не бегом направился к своему домику.

– Так не забудь – к шефу через час! – прокричал он мне вслед.

Меня ждали письма…

Полковник и впрямь благодушествовал: – Отличная работа. Профессиональная…

Как я понял, это была высшая степень похвалы.

– Особая благодарность – за документы. Насколько я понимаю, за них мы еще с тобой не рассчитались…

Да-а, у шефа Волкодава мозги действительно были на положенном месте. Он с удивительной прозорливостью вычислил мои замыслы.

Документы я передал им раньше, когда вышел на запасную связь. Этот связник должен был обеспечить меня в случае каких-либо неприятностей новым паспортом и билетом на самолет. И только.

Но билеты я купил сам. А вот документы, позаимствованные мною из сейфа Крученого, тащить через несколько границ не решился.

Да и не хотел.

Поэтому и вручил бумаги связнику, который, похоже, переправил их полковнику быстрее, чем добрался я сам.

Деньги, чуть больше двух миллионов долларов, я поделил пополам.

Эрнесто, когда я ему всучил его половину, на некоторое время лишился дара речи. А потом до самого моего отъезда надоедал клятвами в вечной любви и признательности и вопросами: не намечаю ли я еще гденибудь подобное мероприятие?

Конечно, о деньгах полковнику я говорить и не собирался. – Я на это надеюсь… – Опустив глаза, я невольно затаил дыхание – что ответит полковник? Мне поневоле пришлось поначалу поскромничать в ответ на предложение полковника.

– Можешь не сомневаться – я не забывчивый, – сказал полковник веско.

Это точно. Но мне очень хотелось, чтобы и в моем случае у него не случился провал памяти…

– Итак, – продолжал шеф Волкодава, – мы свою часть договоренности выполнили.

– Я бы не сказал, что в полном объеме…

Он посмотрел на меня, как рублем одарил.

– У кого не бывает накладок? По крайней мере, в той части, которая касается твоих передвижений туда и обратно все было чисто.

– Да, – вынужден был согласиться я.

– Осталось последнее – чтобы ты отработал ВСЕ свои обязательства.

Черт! Если бы кто знал, как мне не хотелось больше связываться с "конторой" полковника.

– По-моему, вы только что говорили о своей благодарности за документы. А ведь они не входили в наш договор.

– В ощем-то, да… – осторожно ответил полковник.

– Поэтому я надеялся, что мы квиты. – Ну, если ты настаиваешь…

Полковник нехорошо ухмыльнулся.

– Однако ты еще кое-чего не знаешь. Тебе известен Груздь?

Я немного помедлил и ответил:

– Приходилось встречаться…

– И, похоже, придется еще раз.

– На кой… он мне?

Полковник саркастически ухмыльнулся. – Тебе он не нужен. Спору нет. А вот ты ему зачем-то понадобился. – С какой стати? – Нам это пока неизвестно. По этому факту информация у нас нулевая. – Ошибка исключается? – Есть магнитофонная запись переговоров Груздя с представителем Синдиката…

Я невольно вздрогнул.

Если за мной начнет охотиться Синдикат наемных убийц, моя песенка спета. Сражаться с ними можно только при наличии за спиной такой мощной силы как "контора" полковника. И то проблематично.

Я это понимал очень хорошо. – Контракт уже подписан? – спросил я с душевным трепетом.

– Трудно сказать… – Мне показалось, что полковник меня интригует. – Я думаю, вряд ли. – Откуда у вас такая уверенность?

– Для Синдиката Груздь не авторитет. Он всего лишь один из многих русских, с которыми боссы Синдиката стараются по возможности не иметь никаких дел. – Почему?

– Русские сразу пытаются стать на главные роли. А Синдикат – достаточно устоявшаяся, стабильная система. Боссам Синдиката не нравится славянская непредсказуемость. – Может быть…

– Но тебе от этого легче не станет. Груздь устроил на тебя настоящую охоту. Он уже нанял русских киллеров. Притом на деньги не поскупился. – Откуда у вас такие сведения?

Он посмотрел на меня как на недоразвитого.

– Все это называется оперативная работа, – веско сказал полковник. – А если конкретнее, то мы весьма тщательно следим за уголовным миром и его окрестностями. И поверь, наших возможностей вполне хватает, чтобы знать, о чем не только говорит, но и думает какой-нибудь пахан.

– И все равно мне хотелось бы завершить наши отношения именно сейчас. – Вольному воля…

Лицо полковника приобрело замкнутое, отчужденное выражение.

– Только ты, похоже, забыл, что у тебя на руках семья, и как только ты выйдешь из-под нашей опеки, за ваши жизни я не дам и ломаного гроша.

Проклятье!

Я почувствовал, как больно сжалось сердце, – полковник был прав, сто раз прав. По несчастью, я сцепился с ворами "в законе". А они могут, когда нужно, несмотря на вечные свои распри, объединиться и достать любого человека.

Ладно меня убьют, но семью… Ольгушку и сына… Нет! Ради сохранения их жизней, я готов убить кого угодно. – Я согласен…

Мой голос был тих и невыразителен.

– Я выполню ваше задание, – сказал я немного тверже и поднял глаза на полковника.

– Вот так-то лучше. – Он уколол меня своими острыми буркалами.

– Но у меня есть два условия. – Я выдержал его взгляд и как-то сразу успокоился.

Полковник недовольно пожевал губами и нехотя сказал: – Готов выслушать.

– Мне некогда заниматься Груздем. К сожалению. А ему уже давно пора отправиться к праотцам. Такой сволочи нечего делать на земле. Это первое условие. – Ты хочешь, чтобы мы его ликвидировали? – Именно так.

– Это же надо… – Полковник скептически ухмыльнулся. – Преступник, получивший "вышку", смеет давать нам поручение такого свойства. По-моему, это наглость.

– Отнюдь. Это всего лишь предусмотрительность. Ликвидировать Груздя в ваших интересах. – Не понял… Объяснись.

– Груздь был в тесном контакте с Крученым. Кто может дать гарантию, что Тимоха не выболтал Груздю те тайны, из-за которых его убили? Никто. Вот и соображайте…

Полковник помрачнел. И задумался. Но не надолго.

– В этом вопросе я ничего не могу обещать. Проблема существует, это ты верно заметил. Но чтобы ее решить, нужно кое-что прояснить. Чем мы и займемся. Здесь ты можешь быть уверен. – А если я окажусь прав? – Вот тогда мы и подумаем, как закрыть Груздю рот. Но только тогда, – подчеркнул он.

Я не стал спорить и настаивать. Хрен с ним, с этим Груздем. Пусть живет. Лишь бы не путался под ногами. Я не очень боюсь его киллеров. Чтобы достать Ерша, им нужно еще найти его.

А вообще-то я предполагал, что полковник имеет на Груздя какие-то виды. Скорее всего, в окружении вора "в законе" есть информатор "конторы", притом это человек, близкий к самому Груздю. И полковник просто не хочет терять такого ценного кадра.

– Итак, с первым условием мы имеем определенную ясность, – сказал полковник. – Согласен? – Да, – твердо ответил я. – А как выглядит твое второе условие?

– После выполнения задания вы отправите меня за рубеж. Естественно, с соответствующими документами.

– Я нечто подобное и планировал, а потому говорю – возражений нет.

– Это не все. Моя семья должна быть там еще до того, как я выполню обещанное.

Полковник посмотрел на меня странным взглядом, немного подумал и уверенно ответил:

– Опять-таки – никаких проблем.

– И я должен сам ее туда отправить.

Лицо полковка вдруг пошло пятнами. Было видно, что он разгневался.

– Э-э, нет, парень, так не пойдет. Всему бывает предел, даже доверию. Семья отправится за рубеж без тебя. И никаких иных вариантов!

– Похоже, вы решили оставить себе заложников?

– Считай, как хочешь. А почему бы и нет? На карту поставлено слишком много, чтобы верить тебе на слово.

Я понял, что это его последнее слово.

– Ладно, деваться мне некуда… Но это задание – последнее!

– На противном я и не настаиваю.

– Куда вы хотите нас отправить?

– Только не в цивилизованные страны. Надеюсь, ты понимаешь почему.

Я молча кивнул, соглашаясь. Полковник отлично знал, что прежде всего меня будут искать дома и в хорошо освоенном нашими земляками зарубежье.

А там россиянину спрятаться тяжелее, чем китайцу.

– Скорее всего, в Азию, – между тем продолжал шеф Волкодава. – Как ты относишься к жаркому климату?

– Не очень…

– Найдем поумеренней. Решили.

– И еще одно – когда жена обустроится на новом месте, я должен ей позвонить и переговорить.

– Само собой… – согласился полковник. – Жильем мы вас там обеспечим, скорее всего, купим дом. А если ты выполнишь задание, то и денег у тебя будет вполне достаточно, чтобы не бедствовать по крайней мере лет пять, пока не обживешься и решишь вопрос с работой.

Я промолчал. Зачем полковнику знать, что денег, скопленных мною, хватит моей семье до нового пришествия?

И на их домик мне было наплевать. Я вовсе не собирался торчать в том месте, куда нас определит "контора" полковника. Мне хотелось держаться от нее подальше.

Мир велик…

– Что я должен буду сделать? – решил спросить я напрямик, чтобы прервать тягостную паузу.

Шеф Волкодава задумался надолго и, похоже, не о приятном. – Ты точно решился? Полковник уколол меня острым взглядом.

– Учти – назад ходу не будет, – сказал он жестко. – И то, о чем ты сейчас узнаешь, является смертельно опасной тайной.

– Почти всю свою взрослую жизнь я только тем и занимаюсь, что тщательно храню и хороню чужие тайны, – мрачно ответил я полковнику.

И отвернулся, чтобы не видеть его вурдалачью физиономию.

– Хорошо. Я понял. А задание таково – ты должен ликвидировать губернатора одного города. Фамилия его – Шалычев.

– А может, лучше президента? – не удержался я, чтобы не съехидничать.

– Когда нужно будет – займемся и президентом, – жестко отрубил полковник. – И нам сейчас, парень, не до шуток.

– Извините…

– Вот так оно лучше…

Он снова оттаял и даже сделал попытку улыбнуться.

– И чем перед вами провинился этот… Шалычев? Надеюсь, это не секрет? – спросил я осторожно.

– Верно, не секрет. И не перед нами, а перед страной и народом.

– Даже так?

Я не удержался и в моем голосе прозвучал сарказм.

– Именно так.

– Он что, продался иностранной разведке? Так ведь в таких случаях, насколько я знаю, ваша "контора" действует по-иному.

Полковник недобро посмотрел на меня своим змеиным взглядом.

– Не слишком ли ты любопытен? Или тебе каждый раз, когда ты шел на ликвидацию, предоставляли досье на "клиента", если говорить на вашем жаргоне?

– Случалось и такое. Дело в том, что убийство губернатора – случай в моей практике исключительный.

– Ладно, расскажу. Этот человек украл – между прочим, у нас с тобой! – по меньшей мере миллиард долларов.

– Не он первый, не он последний… – Да! К сожалению. Но ответь – кто-нибудь из таких наказан? Ответь! – Насколько мне известно – нет.

– Увы. Даже наоборот – эти мерзавцы теперь уважаемые люди, посты высокие в стране занимают. Им кажется, что за деньги можно купить все. Не так ли?

– Так.

– Но кому-то же нужно убедить их в обратном. Хватит с ними миндальничать и делать вид, что ничего не происходит.

– Да вы, я вижу, большой патриот…

(Дурак ты, Ерш! Захлопни свою пасть. С кем пытаешься пикироваться?)

– Да, патриот! И не скрываю этого, как некоторые! Я уже не говорю о том, что Шалычев возглавляет мафиозный клан и на его совести не менее шести заказных убийств. Достаточно для приговора?

– Вот пусть суд это и решает.

(Господи, что я несу!? Какой суд? И где найти справедливый суд для таких, как Шалычев?)

– Не прикидывайся наивным, парень! Впору сказать – а судьи кто?

– Про то ладно, но почему именно я? – И это нужно тебе объяснять? Я считал, что ты умней… – И все-таки…

– Да потому, что ты не существуешь. Нету тебя – и все тут. Случись оплошность – тьху, тьху! – след обрывается сразу. Понятно?

Еще как понятно…

Своих они конечно же послать не могут. В службе безопасности тоже не ослы работают, по ниточке до клубочка доберутся, не успеешь и ахнуть.

А спецы в армейской системе все наперечет.

Похоже, я для них самый удобный вариант. Никто, ничто и звать никак. И даже если я расколюсь – кто поверит моим басням?

А именно так и прозвучит история моих несчастий, ведь концы давно спрятаны в воду. Уж о чем, о чем, а об этом полковник позаботился, сомнений нет. – Скажите…

Я немного помедлил, пытаясь правильно сформулировать неприятно поразившую меня мысль.

– Скажите… все эти отстрелы главарей мафии и прочая – ваша личная инициатива или государственная политика? – Никто… никто из моих подчиненных еще ни разу не осмелился задать такой вопрос…

Полковник от ярости побледнел до синевы. Он не говорил, а шипел, как потревоженная змея. – Их можно понять – им пока не надоело жить…

Я завелся и лез на рожон.

Лез, понимал, что это глупо, что мне так нельзя, – и ничего не мог с собой поделать.

– Я – другое дело. Как только что вы изволили выразиться, меня нет, я фантом, призрак. Потому и спросил. Все-таки интересно знать, за что буду сражаться: за весьма перспективную и, главное, понятную идею или вольюсь в ряды опричников, которым не важно, кому рубить головы, лишь бы государь так велел и чтобы хорошо платили.

– Ладно, – с угрозой сказал полковник, сверля меня холодным немигающим взглядом, – я отвечу. Хотя бы потому, что ничего нет такого тайного, которое бы не стало явным. И если мы сейчас особо не афишируем свою деятельность, то со временем все может измениться, и о нас заговорит весь народ. – Мы? Я скептически ухмыльнулся.

– Да – мы! – повысил голос полковник. – Люди, которым дороги такие понятия, как Родина, честь, совесть. Страной сейчас торгуют оптом и в розницу, люди обнищали до предела, закон и право существуют только на бумаге да в воспаленном сознании некоторых болтунов-демократов, еще недавно с наслаждением хлебавших из коммунистического корыта, армия развалена, офицеры уже не гордость нации, а пьянь-рвань безденежная, голь перекатная. Мыслимо?! И – доколе?!

Если б не серьезность ситуации, я бы рассмеялся.

Ничто не ново на земле, а идеи, которые вынашивал полковник и иже с ним – тем более.

Мне вдруг стало скучно. И, чтобы прервать этот уже ненужный и утративший для меня интерес треп, я резко спросил:

– Где и когда?

Полковник, остановленный на полуслове, несколько опешил, а затем, постепенно остывая, медленно проговорил:

– Когда – мы еще определимся. Наши люди ведут наблюдение…

Так вот почему Волкодав торчал возле стадиона! Похоже, он возглавлял группу наружного наблюдения за губернатором, который почему-то так и не приехал на матч.

– А вот где – вопрос вопросов, – продолжал полковник. – У Шалычева охрана не хуже, чем у президента. Ни на какой козе к нему не подъедешь. На людях он в последнее время почему-то не появляется, нередко даже ночует в своей резиденции – там у него есть спальня, – а если и бывает дома, то только на своей даче, которую охраняют как атомную электростанцию. Притом милицейский спецназ и служба безопасности.

Я смирился с неизбежностью. И успокоился.

Да пошли они!..

– Мне нужны все, подчеркиваю – все материалы на Шалычева, – сказал я с нажимом. – Я имею в виду его передвижения, привычки, квартиры и дачи, связи, данные прослушиваний телефонов и прочее. Постоянный контроль сможете за ним установить?

– Какой угодно – аудио, видео…

– И всегда держите наготове авиатранспортное средство – вдруг Шалычева вызовут в столицу. Ведь он, кажется, депутат?

– Да. А по поводу воздушного транспорта не беспокойся – вертолет в твоем распоряжении круглосуточно. Если понадобится, получишь и самолет.

– Пока все. Разрешите откланяться…

Над лесом собиралась гроза.

Почерневшее небо тяжело придавило верхушки замерших в полной неподвижности деревьев и уже коегде роняло на землю крупные капли дождя. В моей душе тоже клубились грозовые тучи безысходности, готовые в любой миг раскроить сердце щербатым лезвием молнии отчаяния.

Я снова плыл, направляемый чужой злой волей, вопреки всем моим желаниям и устремлениям, по течению.

И где-то впереди, совсем близко, ревели буруны порогов…

Опер

Можно было и не сомневаться – будет именно так. Кто сказал, что у мафии длинные руки? И что вырастают они из денежного дерева?

Не знаю. Но это был мудрый человек и говорил он со знанием дела…

Плешнев погиб. В автомобильной катастрофе. В областном управлении службы безопасности третий день траур.

А то как же – не каждый день хоронят начальника отдела когда-то самой зловещей и таинственной "конторы" в стране.

Погиб он нелепо, случайно – как и все, кого угораздило попасть в автопроисшествие со смертельным исходом.

Плешнев возвращался со своего дачного участка, превысил скорость, не справился с управлением и шандарахнулся о бетонный столб линии электропередач. Совершенно трезвый, при полном уме и здравии.

Вскрытия не было – он сгорел едва не дотла; взорвался бак и две полные запасные канистры в багажнике.

Идеальная, почти киношная смерть.

Как в заграничных боевиках.

Идеальная, если бы не одно "но" – в тот день его должны были арестовать по подозрению в совершении теракта на стадионе. Группа столичных следователей, которая везла ему наручники, уже вылетела из столичного аэропорта.

Маленько покумекав, руководство службы безопасности все же решило похоронить подполковника Плешнева со всеми полагающимися ему по рангу почестями. Ведь пока вина человека по нашим законам не доказана в суде, он не виновен.

Но мне это было не важно. Увы, еще одна ниточка в деле Шалычева оборвалась, как всегда, не вовремя и некстати.

Прямо-таки злой рок…

Мы с Баранкиным сидели в своем кабинете и скучали.

Как и обещал генерал, дело губернатора у меня изъяли. А в расследовании убийства Саши Грузина наступил обычный для таких вариантов коллапс.

Тем более, что последняя наша надежда, Плешнев, тоже приказал долго жить.

– Жена кофе для Палыча достала, – сообщил Баранкин, оторвавшись от кроссворда.

– Отвезем вместе?

Баранкин расцвел в улыбке.

– С удовольствием. Я его не видел уже больше года.

– А он тобой интересуется. Спрашивал, до сих пор ли у тебя ветер в голове гуляет?

– И что ты ответил?

Я ухмыльнулся.

– Сказал, что лучшего напарника мне и не надо.

– Честно?

– Ага. Вот только…

– Что – только?

– Если бы как-то унять твое чрезмерное любопытство… – Иди ты!.. Баранкин обиженно засопел и снова уткнулся в газету с кроссвордом.

Я не стал продолжать треп и задумался.

А пораскинуть мозгами было очень даже нужно.

Саенко стал со мной ниже травы, тише воды. Он уже знал о моем "служебном проступке" с видеозаписью и о том, как я его прикрыл.

Теперь он начал работать с таким рвением, что все сотрудники УБОП диву давались. Ну, а мне он готов был вылизать все, что хочешь.

Особенно после "несчастного" случая с Плешневым – кто-кто, а Саенко наверняка знал, откуда ветер дует.

И в настоящее время я был гарантом продолжительности его жизни, ни больше ни меньше. При встречах со мной глаза Саенко буквально умоляли – молчи, ради всего святого, молчи!

Сукин сын…

Тем временем тучи над Шалычевым сгущались.

Он, естественно, уже знал, что видеозапись в руках следствия. А потому должен был действовать, по моим предположениям, как можно скорее и оперативнее.

Я, если честно, ждал этого момента активности с трепетом – а вдруг теперь выпадет мой номер? Хотя по логике событий я пока не представлял для него особой опасности.

Сейчас больше должен был опасаться Саенко.

Но, по здравом размышлении, Шалычев до поры до времени, видимо, решил оставить в покое органы правопорядка – пока не утихнет суета вокруг смерти Плешнева.

По крайней мере, я на это очень надеялся.

Я сидел, думал, и на душе почему-то становилось все тревожнее и тревожнее.

Интересно, почему Шалычев срочно вылетел в столицу? По идее, он сейчас должен быть в городе, чтобы держать руку на пульсе событий…

Ответ пришел раньше, чем я мог себе представить.

Резкий звонок городского телефона заставил меня вздрогнуть, и я, недовольно скривившись, сказал:

– Слав, подними трубку. И скажи всем, кто бы мне ни звонил, что меня нету

– Сачок… – с негодованием пробормотал Баранкин, но трубку все-таки снял. – Алло! Кто? Ну конечно…

Он неожиданно расплылся в улыбке.

– Здесь он. Сидит, мечтает…

– Я же тебя просил! – зашипел я рассерженным гусем. – Это Жанка. Будешь говорить? – Скажи, что я занят! – Уже поздно. Она настаивает… – Меня срочно вызывает шеф! – Серега, не будь скотиной. Она к тебе с дорогой душой, а ты… – Бьешь на сознательность?

– А как тебя еще пронять? Жанна классная девушка. Лучшей не найдешь. Ну что, берешь трубку или нет?

– Куда теперь денешься… Алло! Привет… Нет, ничего не слышали. Чем занимаемся? Работаем. Что-о? Как ты сказала?! Повтори! Чер-рт!..

Жанна еще что-то говорила, но я уже слушал вполуха.

– Серега, что с тобой?! – вскричал, глядя на меня, Баранкин. – На тебе лица нету.

– Со мной? Со мной все в норме… Порядок.

– Что-то случилось?

– Не то слово…

– Да говори же, нервомотатель! Или я опять проявляю чрезмерное любопытство?

На меня вдруг навалилась непонятная усталось и я тихо ответил:

– Полчаса назад, в аэропорту, прямо на взлетном поле, расстрелян Журкин.

– Ни хрена себе новость! Кто, как?

– Жанна не в курсе. В ихнем райотделе сейчас все на ушах стоят, наверное, и к нам скоро волна докатится.

– Докатится…

– Так что будь готов.

– Постоянная готовность – это обычное наше состояние.

– Да уж…

– Что она тебе еще сказала? – Погиб Журкин, его жена и техник аэропорта. – Раненые есть? – Есть.

– Как это случилось?

– По предварительным данным, машина с убийцами каким-то хитрым способом оказалась возле трапа самолета, которым Журкин прилетел из загранкомандировки.

– Стреляли из пистолетов? – Нет. Из автоматического оружия.

– Машину, как всегда, бросили?

– И да, и нет. Киллеры угнали ее на дальний конец взлетного поля, где их ожидал другой транспорт. А машину облили бензином и сожгли. – Как обычно, концы в воду…

– Верно, концы в воду. Скореее всего, убийцы не оставили ни малейшей зацепки. – Да-а, опять "глухарь"… – Что верно, то верно. По всему видно, работали профессионалы. – Ну, блин, у нас не соскучишься! Как могли пропустить машину на взлетное поле?! Я посмотрел на него с удивлением. Он что, и впрямь настолько наивен?

– Молча. Наше известное головотяпство и преклонение перед власть имущими. Не говоря уже о деньгах. Ты разве никогда не наблюдал подобное, особенно если прибывал какой-нибудь важный чин? – Наблюдал. И не раз.

– То-то же… Для них правила и законы не писаны. Вот и довыделывались… особо важные персоны… твою дивизию!..

– Не помогла Журкину и охрана…

– Да. Кто мог думать?

– Кто-то подумал… – Угу… Я вдруг почувствовал, как побежал мороз по коже – моя очередь быстро приближалась…

К вечеру мы знали уже и детали происшествия.

Убийцы проникли на взлетное поле под видом сотрудников милиции и в соответствующей одежде.

Многозначительная деталь – они заезжали туда дважды.

Первый раз – видимо, для проверки охраны на бдительность – показав документы и какое-то предписание.

А второй – когда приземлился самолет Журкина; уже на вполне "законных" основаниях, прямиком, тем более, что они предупредили охрану о таком варианте.

Но самое интересное заключалось в том, что машина с охраной Журкина тоже находилась в это время неподалеку от самолета.

Однако никто – никто! – из его телохранителей с места не сдвинулся, чтобы помешать киллерам сделать свое черное дело.

И даже когда автомобиль с убийцами помчал в конец взлетной полосы, преследовать его не решился никто.

Чудеса, чтобы не сказать больше…

Сегодня я решил переночевать у Жанны. На душе было неспокойно, и я немного поплутал по городу – от греха подальше, чтобы не притащить в ее уютное гнездышко "хвост". Хотя слежки за мной уже не было давно.

Стоял ранний вечер. Было еще достаточно светло – солнце только-только спряталось за домами, и я со спокойной совестью бодро вышагивал по тротуару, собираясь перейти небольшую площадь, на противоположной стороне которой стоял дом, где жила Жанна…

И все-таки они застали меня врасплох.

Из неожиданно притормозившей машины выскочили три амбала, и когда я попытался достать пистолет, в руках у них мелькнули нунчаки,[8] и в моей голове взорвалась елочная шутиха.

К счастью, я не потерял сознания и успел парировать удар ногой следующего бандита. Иначе мои шансы когда-нибудь стать отцом стали бы и вовсе призрачными.

Все дальнейшее слилось в сплошное мелькание рук и ног. И только боль от ударов напоминала мне, что это не сон, а жестокая борьба за жизнь.

Мне показалось, что к первым троим присоединились еще двое. Но считать своих противников мне было недосуг.

В какой-то момент я было возликовал – рукоять пистолета наконец привычно легла в ладонь, осталось только сдвинуть флажок предохранителя и…

И в этот миг резкий и точный удар нунчаками едва не сломал мне кисть правой руки и оружие упало на асфальт.

Вскоре я понял, что меня просто добивают.

Я еще пытался держаться на ногах, но удары один сильнее другого в конце концов заставили сначала опуститься на колени, а затем и почувствовать жесткость асфальта. Как ни странно, но я был в полном сознании и едва ощущал боль.

Я смотрел на перекошенные злобой рожи, мельтешащие надо мной, а в голове билась одна мысль – как плохо, что мама еще не приехала, я так и не успел ее увидеть…

Как плохо, что мама не приехала…

Мама…

Уже теряя сознание, я вдруг понял, что меня почему-то оставили в покое. Невероятным усилием я вырвал себя из пучины, в которую погружались все мои чувства, и попытался сосредоточиться.

Вокруг меня дрались, но кто?

Были слышны вскрики, ругань, хруст ломающихся костей и вопли… Похоже, драка завязалась нешуточная.

Наверное, я все-таки потерял сознание.

Может, на минуту, но потерял.

Когда я очнулся, надо мной склонились двое незнакомцев. Один из них похлопывал меня по щеке, а второй щупал пульс.

Их голоса доносились как будто издалека.

– Ну как? – спросил один другого.

– Оклемается… Он мужик крепкий. Ушибов до хрена, но переломов вроде нет…

Голоса вдруг пропали, словно кто-то выключил звук. – Ему здорово досталось…

В ушах снова вместо внятной речи слышался только шум. – Вызови "скорую". И милицию, – опять прорезался голос первого.

– Не было печали… – пробормотал второй и исчез из моего поля зрения.

– Как ты себя чувствуешь? Ты меня слышишь? – спросил оставшийся, наклоняясь пониже.

– С-слы-шу…

– Твой пистолет я подобрал, он в кобуре. Давай я помогу тебе сесть.

Он подтащил меня к скамейке и усадил, поддерживая под руку.

– Жди "Скорую помощь". Она должна скоро быть. А нам пора…

Словно сквозь туман я увидел, как эти странные незнакомцы уселись в "джип" и уехали.

Неподалеку лежали тела тех, кто меня мутузил. Они казались безжизненными.

Прохожие, натыкаясь на них, с такой стремительностью улепетывали подальше, что казалось, будто я нахожусь в эпицентре тайфуна, а люди – это обломки разрушенного стихией парусника.

Я постепенно приходил в себя, и в моей голове все настойчивей и настойчивей звучал голос заботливого незнакомца.

Где я его слышал? Когда?

Знаком этот человек мне не был – памятью на лица я вроде не слабовал.

Но голос… голос…

Где?!

Первыми появились мои коллеги.

А затем, минут десять спустя, и "скорая". Похоже, медиков поторопил дежурный по городу. Иначе мне пришлось бы ждать врачебной помощи до новых веников.

И лишь на носилках, когда миловидная сестричка от всей души всадила мне в мягкое место какой-то горячительный укол, я вдруг вспомнил.

Вспомнил – и едва не перекрестился.

Не может быть!

Чур меня!

Я смежил веки и погрузился в состояние, близкое к нирване. Страшные видения вереницей неслись перед моим внутренним взором, наполняя темноту яркими цветными всполохами и до боли натуральными и знакомыми картинами.

Я снова сидел привязанный к креслу с кляпом во рту, и боль от сломанной челюсти вонзалась иголками в мозг. Я сидел, а босс местной мафии В.А. (его все за глаза почему-то называли именно так) наслаждался моей беспомощностью.

В.А. уже приговорил меня, Тина Павловна лежала мертвой в другой комнате, а Феклуха, здоровенный бандит, подручный босса, поливал комнату бензином, чтобы поджечь квартиру.

Он ворвался в комнату словно смерч. Казалось, что даже воздух вокруг него был наэлектризирован.

Я опять видел смертный ужас В.А., когда огромный Феклуха вдруг безмолвно рухнул на пол и темная кровь хлынула из ушей и рта на дорогой персидский ковер.

Мне показалось, что В.А. был уже мертв, – морально мертв – когда ОН приблизился к нему и ровным голосом сказал мафиозному боссу несколько с виду ничего не значащих фраз. Для меня не значащих.

Когда В.А., сложившись пополам, завалился рядом со своим подручным, ОН долго смотрел на него отсутствующим взглядом, а затем плюнул и повернулся ко мне.

В тот момент его лица я не видел. Передо мною мерцали только лихорадочно блестевшие глаза, закрывшие весь мир.

И слышался голос, о чем-то спрашивающий с мертвящим безразличием и монотонностью.

Благодаря звукам, которые доносились до меня, я неожиданно понял, что, несмотря на всепоглощающую боль, способен довольно ясно мыслить и даже шевелить конечностями.

ОН развязал меня, а сам сел в угол и застыл как изваяние. ОН так и просидел на полу до прибытия милиции с каменным лицом и отсутствующим взглядом.

Почему ОН это сделал? Почему не ушел? Ведь я был не в состоянии его задержать; я даже не мог нормально передвигаться.

Мне кажется, ОН просто не хотел жить.

И вот теперь снова голос… Этот голос!

Невероятно! Его приговорили к высшей мере и привели приговор в исполнение. В этом я практически не сомневался.

Ведь ОН давно мертв!!!

Мертв… Но голос, голос… Может, я просто брежу?

Погружаясь в пучину беспамятства, а возможно, сна, инициированного уколом, я, словно попугай, повторял: этого не может быть, потому что не может быть никогда.

Этого не может быть… не может быть…

Не может быть никогда… никогда… Никогда.

ГОЛОС!!!

Киллер

Наверное, мне на роду написано спасать этого мента от неминуемой смерти.

Я бы не сказал, что он вызывал во мне какие-либо чувства. И уж тем более – братские.

Но то ли его ангел-спаситель, то ли мой бес-искуситель в нужный момент коварно нашептывали на ухо: не прикидывайся букой, помоги ему, он хоть и мент, но все же человек.

Помоги… помоги… Он человек!

Мы с Волкодавом направлялись в аэропорт, где нас ждал спецрейс в столицу.

Операция вступала в завершающую фазу.

Во-первых, "клиент" – губернатор уже находился там, на сессии парламента, и был под надежным "колпаком".

Во-вторых, документы и легенда отдраены до блеска, а группа прикрытия провела последние репетиции и до моего приезда легла на дно – затаилась на конспиративной квартире.

В-третьих, группа техобеспечения "прокатывала" маршруты отхода и доводила до нужных кондиций транспортные средства, и неутомимый полковник в который раз проверял системы связи, добиваясь четкого взаимодействия всех задействованных звеньев.

Я все-таки отыскал наиболее уязвимое место в охране Шалычева. И теперь мой план тикал монотонно, но неотвратимо, как часовое устройство взрывного механизма, – в столице губернатор просто не был в состоянии поддерживать собственную безопасность на должном уровне по разным причинам.

И главной из них была примитивная обыкновенная расслабуха. Приезжим чиновникам почему-то казалось, что все тревоги и опасности за бортом авиалайнера, едва их родной город исчезал за горизонтом…

– Не было печали! – воскликнул Волкодав, вглядываясь вперед.

– О чем ты? – спросил я, стряхивая с себя задумчивость.

– Открой глаза пошире. Впереди драка. Прямо на мостовой.

– Ну и что? Проскочим.

– И ты после этого считаешь себя профи? А вдруг нас там ждут? И драка только для отвода глаз, чтобы тормознуть нашу машину?

– Сомневаюсь. И место неподходящее, и наш маршрут никому не известен, потому как заранее не определялся.

– Может, ты и прав… Ладно, предупрежу на всякий случай группу сопровождения. Пятый, Пятый, я Второй, как слышишь, прием!

Я невольно посмотрел через плечо.

Там, в полусотне метров позади, неторопливо катила машина "Скорой помощи", под завязку набитая вооруженными "медбратьями". Они обязаны были доставить нас на аэродром и проследить, чтобы мы в целости и сохранности поднялись в воздух.

– Возьми левее, – посоветовал я водителю нашего "джипа", невозмутимому парню с давними следами въевшейся в кожу пороховой гари на лице.

Похоже, у него в руках когда-то разорвало ствол ружья или пистолета. – Вот суки! – с чувством воскликнул Волкодав.

В этот момент наша машина поравнялась с дерущимися.

– Пятеро на одного, – продолжал комментировать увиденное Волкодав. – Похоже, мафиозная разборка. – Стой! – вскричал я.

И на ходу открыл дверцу.

– Остановись, черт тебя дери!

– Ты куда?! – всполошился Волкодав.

– Моего… знакомого метелят. Нужно выручать парня.

– В своем ли ты уме?! Мы опаздываем! – Ничего, подождут…

С этими словами я выскочил из машины и подбежал к дерущимся.

Его я узнал сразу, едва машина подъехала поближе и как только он вывалился из кучи малы. Несмотря на то, что их было пятеро, мент отмахивался вполне, я бы сказал, достойно.

И все же, когда я очутился рядом, он уже не мог держаться на ногах, хотя и упрямо пытался встать, невзирая на град тяжелых и весьма профессиональных ударов.

Я не стал выяснять что и почем, а сразу приступил к делу.

Уже отправляя в нокаут второго, я увидел, как рядом мелькнули длинные ручищи, и еще один бандит, вознамерившийся достать меня нунчаками, ткнулся мордой в асфальт.

– Ты прав… хе!.. хорошая разминка не помешает… киа-а!

Волкодав, самодовольно ухмыляясь, наблюдал за своим противником, которого после удара ногой по печени выворачивало наизнанку. Боец синел на глазах, пытаясь вздохнуть поглубже, но хлынувшая из желудка желчь забивала рот и нос.

– Я предупредил наших ребят, чтобы не вмешивались… моб твою ять! Ты видел, этот козел хотел пырнуть меня ножом?! Не трогай его, оставь мне!

Просьба Волкодава возражений с моей стороны не вызвала. Да мне было и недосуг – я пытался привести в чувство мента Ведерникова (а ведь вспомнил фамилию!).

Краем глаза наблюдая за представлением, устроенным Волкодавом, – этот сукин сын не может прожить без позерства! – я тормошил Ведерникова, встряхивал, шлепал ладонью по щекам…

А тем временем Волкодав развлекался.

На финал ему попался здоровенный битюг, похоже, бывший штангист-тяжеловес. Даже вполне приличные удары Волкодава действовали на него как на быка комариный укус.

Правда, нож он уже посеял – не без помощи Волкодава.

Но от этого не стал менее опасен. Его тренированные мышцы, залитые сверху жировой прослойкой, держали любой удар, а руки-клещи готовы были смять все, что угодно, в лепешку.

Ухмыляющийся Волкодав, несмотря на свои внушительные габариты, бегал вокруг него словно Моська вокруг слона. На них из-за занавесок "скорой" смотрели встревоженные лица "медбратьев".

Распоряжение Волкодава не вмешиваться в драку не позволяло им выполнить приказ полковника – защитить и оградить нас от любых неожиданностей. И парни молча страдали, терзаясь в сомнениях.

Будь на месте Волкодава кто-нибудь иной, "медбратья" уже давно смели бы все и вся. Но с ним никто не хотел связываться – временами Волкодав бывал сварлив, как баба, и нередко в пылу настоящей или мнимой обиды пускал в ход кулаки. – Ты хочешь его загипнотизировать и усыпить? – поинтересовался я с насмешкой.

Противостояние Волкодава и бандита перешло в фазу вялотекущей драки, напоминающей имитацию боя. – Да здоровый сучок попался… хе, хе!

Волкодав выдал серию достаточно приличных и акцентированных ударов.

– Убей его – и дело с концом, – сказал я мирно.

– Жалко. Клевый мужик. Самец-производитель. Таких теперь раз, два – и обчелся. Но дурак. Может, когда поумнеет? Ки-а!.. – Если только ты ему мозги вправишь, как следует. – Ты думаешь, у него есть мозги? Хе, хе!.. – Не уверен. – Вот-вот, и я о том же… – Говорю тебе, грохни этого недоумка. Все равно обществу от него одни неприятности.

– Тебе легко говорить – грохни. А я на службе. Мне нельзя. Это за бугром можно все, а здесь нельзя. Свои, чай… Хе, хе, хе!.. – Тогда давай я его добью. Мне один хрен, свой он или чужой. – Тебе не положено. – Почему?

– Потому что ты сейчас должен думать только о задании. Никаких отвлекающих моментов. Ки-а!.. – Как знаешь…

– Добить – не добить… – вслух размышлял Волкодав, продолжая усердно обрабатывать противника.

По-моему, слушая наш совершенно немыслимый в подобной обстановке треп, битюг просто испугался.

А как еще должен реагировать нормальный человек, пусть и вовлеченный в мафиозные структуры, на холодные и циничные рассуждения о его дальнейшей судьбе?

И это при том, что остальные его дружки уже пребывали в состоянии, близком к клинической смерти.

Отбив очередной выпад Волкодава, тяжеловес неожиданно неуклюже развернулся и бросился бежать.

Я только покачал головой – дурачина. Знал бы ты, что такое Волкодав в действии…

Будто проснувшись, Волкодав с разбега взвился в воздух и…

Не знаю, мне показалось, что он пощадил здоровяка. Хотя мог запросто размазать его мозги по асфальту. – Ну как? Волкодав сиял, как новая копейка.

– Вполне, – ответил я. – А теперь нам и впрямь нужно побыстрее сматывать удочки. – Сейчас посмотрю, что там с твоим корешем…

Волкодав нагнулся над потерявшим сознание Ведерниковым и быстрыми движениями ощупал все его тело.

– Что с ним? – спросил я. – Оклемается, – сказал он уверенно. – По-моему, переломов нет, одни ушибы. – Ему здорово досталось. – Не переживай. Менты народ живучий. – А я и не переживаю…

Транспортный самолет военной авиации летел на малой высоте, и нас с Волкодавом трясло как в лихорадке.

В иллюминаторы вливался постепенно меркнущий солнечный свет, и поднятые с пола воздушными потоками пылинки исполняли в оранжевом мареве беспорядочный, но искрометный танец, плавно закручивающийся в хоровод.

Под крылом проплывала подернутая вечерней красноватой дымкой земля, расчерченная квадратами и прямоугольниками полей и расцвеченная серебряным узорочьем речушек. Рев моторов отсекал все ненужное, наносное, и лишь одна мысль пульсировала в голове: что же дальше?

Я уже знал, что Ольгушка и Андрейка за границей и что у них все в порядке.

Было мне известно и где они находятся.

Я закрыл глаза, и величавые вершины Гималаев начали неторопливо разматывать передо мной зубчатое кружево заснеженных вершин.

Где-то там, у подножий высоких гор, в рощице на берегу бурной реки…

Самолет сильно тряхнуло.

Я посмотрел в иллюминатор: мы начали снижаться.

Внизу горели огни столицы, но мне почему-то показалось, что это глаза многочисленной и голодной волчьей стаи, вышедшей на кровавую ночную охоту.

Примечания

1

Жиханить – жить (жарг.)

2

Буча – ссора, драка (жарг.)

3

Спустить пургу – закончить разговор (жарг.)

4

Сюрикены – заостренные метательные пластины в виде шестерни, креста и т.д.; их носят обычно в специальном кожаном футляре, в обойме по 9 штук. (яп.)

5

Шурраскиньо – мясо, приготовленное на вертеле или на углях.

6

Бакурау – певчая птичка.

7

Пеон – наемный сельскохозяйственный рабочий.

8

Нунчаки, нунтяку – оружие из соединенных цепью коротких палок в виде маленького цепа. (яп.)

Content

Виталий Гладкий
Месть обреченного

Опер

Киллер

Опер

Киллер

Опер

Киллер

Опер

Киллер

Опер

Киллер

Опер

Киллер

Опер

Киллер

Опер

Киллер

Опер

Киллер

Опер

Киллер

Опер

Киллер

Опер

Киллер

Опер

Киллер

Опер

Киллер

Где-то там, у подножий высоких гор, в рощице на берегу бурной реки…

Примечания