В. Высоцкий

Собрание сочинений в четырех томах. Том 1. Песни. 1961-1970

ПИСАТЕЛЬ ВЫСОЦКИЙ

Владимир Семенович Высоцкий родился 25 января1938года в Москве, в роддоме на Третьей Мещанской улице. Первый адрес упомянут в его «Балладе о детстве»: «дом на Первой Мещанской, в конце» (ныне Проспект Мира, дом 76).

Отец Высоцкого, Семен Владимирович (1915–1997) – участник Великой Отечественной войны, служил в разных гарнизонах, ушел в отставку в звании гвардии полковника. Мать, Нина Максимовна (1912–2003), работала референтом-переводчиком в учреждении, которое называлось «Бюро транскрипции при Главном управлении геодезии и картографии при МВД СССР». Родители расстались еще до войны.

В 1941 году Володя вместе с матерью был эвакуирован в село Воронцовка Бузулукского района Чкаловской (ныне Оренбургской) области, откуда они вернулись в Москву через два года. Когда он учился во втором классе, Семен Владимирович (тогда– гвардии майор) получил назначение в Группу советских войск в Германии. Туда было решено взять Володю, поскольку материальный уровень жизни офицеров был значительно выше, чем в полуголодной Москве. В немецком городке Эберсвальде мальчик провел полтора года вместе с отцом и новой женой отца – Евгенией Степановной Лихалатовой-Высоцкой, ставшей для него второй матерью. «Живу хорошо, ем чего хочу. Мне купили новый костюм», – писал Володя Нине Максимовне в феврале 1947 года.

«Где твои семнадцать лет? На Большом Каретном» – так начинается одна из самых известных песен Высоцкого. Дом номер пятнадцать по Большому Каретному переулку теперь стал легендарным, он украшен мемориальной доской. Там Семен Владимирович, Евгения Степановна и Володя поселились в 1949 году по возвращении из Германии. Это московское пространство: угол Цветного бульвара и Садово-Самотечной улиц, Каретный Ряд, сад «Эрмитаж» – отныне сделалось любимым местом Высоцкого. Летний театр, где выступали эстрадные знаменитости и куда он с одноклассниками «протыривался» без билета, танцплощадки, инвалиды войны с их рассказами и исповедями. Неподалеку и Петровка, 38 – Московский уголовный розыск. Сплав высокого и низкого, поэзии и прозы.

Пятнадцатилетний Высоцкий вместе с другом Владимиром Акимовым пробирается в Колонный зал на похороны Сталина, а затем слагает наивно-кустарное стихотворение на смерть вождя «Моя клятва». Верность советской идеологии, впрочем, он хранит недолго. Вольнодумец по природе, он тянется к общению с людьми смелыми и артистически раскованными. И находит нужную ему среду в Большом Каретном, где сначала у Акимова, а потом в квартире режиссера Льва Кочаряна складывается тесная компания, своего рода братство. Были там и ровесники Высоцкого (Игорь Кохановский, впоследствии поэт, автор песни «Бабье лето»), и люди постарше (сценарист Артур Макаров, юрист Анатолий Утевский). Туда Высоцкий продолжал приходить и после того, как в1955 году вновь поселился у матери на Первой Мещанской. Здесь он впервые встретился с Андреем Тарковским и с Василием Шукшиным. Здесь он нашел потом первых слушателей и ценителей своих песен.

«Дружественность» – таким словом Высоцкий потом охарактеризовал ту атмосферу, что царила в «коммуне» Большого Каретного, что повлияла на его становление. Высоцкого влечет театр, и еще школьником он занимается в драматическом кружке под руководством мхатовского актера В. Н. Богомолова. Получив аттестат зрелости, он «за компанию» с Кохановским поступает в инженерно-строительный институт, но бросает его уже после первого семестра. В1956 году Высоцкий приходит в Школу-студию МХАТ, которую оканчивает в 1960-м. Здесь он приобретает навыки добротной сценической речи, с увлечением слушает лекции по литературе Андрея Донатовича Синявского – того самого, которого потом арестовали за опубликованные на Западе произведения и который заявил на суде, что у него с советской властью «стилистические разногласия». Не случайно Синявский одним из первых начал записывать ранние песни Высоцкого на магнитофон: ведь и там сразу обнаружилась языковая, стилистическая несовместимость с политическим режимом и советской издательской системой.

Весной 1960 года Высоцкий женится на молодой актрисе Изе Жуковой, с которой познакомился в Школе-студии. Брак оказался непродолжительным – в особенности из-за того, что молодоженам не удалось устроиться на работу в один театр и Иза уехала в Киев. А через год Высоцкий во время съемок фильма «713-й просит посадки» знакомится с актрисой Людмилой Абрамовой и соединяет с ней свою судьбу. В1962году у них родился сын Аркадий (он станет сценаристом), ав1964-м – сын Никита (впоследствии актер и директор Государственного культурного центра-музея В. С. Высоцкого).

Четыре года длятся у Высоцкого хождения по мукам – работая то в Театре имени Пушкина, то в Театре миниатюр, он никак не может вписаться в ансамбль. Не удается ему устроиться в молодой и набирающий силу театр «Современник». Первые роли вкино также не приносят удовлетворения: Высоцкому приходится играть проходных и малосимпатичных персонажей.

Зато – песни. Летом 1961 года слагается первая – «Татуировка». Вроде бы непритязательная, шуточная, но в ней, как в молекуле, содержатся уже все элементы будущей поэтики Высоцкого: развернутая сюжетная метафора, творческая игра с языком, двуголосое слово, драматическое столкновение противоположных смыслов. И – рискованное перевоплощение в криминального персонажа. С этого момента открывается цикл так называемых «блатных» песен (на самом деле – иронических стилизаций), которые сразу приносят автору всенародную известность и мифологизированную репутацию: слушая магнитофонные записи, многие наивно полагают, что автор – представитель преступного мира.

От жизни «низов общества» Высоцкий сразу шагнул в новую для себя тему – военную, сочинив заведомо крамольные «Штрафные батальоны», «Звезды», «Песню о госпитале». Об отважном барде рассказывают Юрию Любимову, в 1964 году возглавившему Театр драмы и комедии на Таганке. В сентябре в спектакле «Добрый человек из Сезуана» Высоцкий впервые выходит на таганскую сцену, где ему предстоит проработать без малого шестнадцать лет, сыграть Галилея в пьесе Брехта, Хлопушу в «Пугачеве», шекспировского Гамлета, Лопахина в «Вишневом саде», Свидригайлова в «Преступлении и наказании».

Театр на Таганке был самым смелым в стране – и эстетически, и политически. Любимов был неустанен в поисках ошеломляющих зрелищных форм и внедрения в любой материал острых социальных подтекстов. Такой творческий настрой оказался созвучен Высоцкому и как актеру, и как поэту. Многие его песни, нигде не опубликованные, звучали со сцены. Ведущие актеры Таганки были не пассивными исполнителями режиссерской воли, а интеллектуалами, любящими литературу и склонными к самостоятельному писательству: это и Алла Демидова, и Вениамин Смехов, и в особенности Валерий Золотухин, с которым Высоцкого связала многолетняя дружба. Все трое потом напишут книги о Высоцком.

В репертуаре Таганки немало поэтических спектаклей, в театре часто бывают мастера военного поколения (Борис Слуцкий, Давид Самойлов, Александр Межиров) и молодые новаторы-шестидесятники: Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский (чьи стихи Высоцкому довелось и читать со сцены, и петь под собственную мелодию), Белла Ахмадулина (ее Высоцкий называл своим любимым поэтом). Вырабатывая собственную стихотворную технику, Высоцкий удачно перенимал чужой опыт: осваивал виртуозную строфику и рифмовку, звуковые повторы, наращивал метафорическую мощь.

А самое глубокое влияние оказал на него создатель авторской песни– Булат Окуджава, которого Высоцкий назвал потом своим «духовным отцом».

«Притчу о Правде и Лжи», написанную в 1967 году, он иногда даже называл «подражанием Окуджаве», хотя никакого подражательства, имитации чужого стиля там нет. От Окуджавы Высоцкий скорее принял могучий энергетический импульс, пойдя в поэзии совсем другим путем. Мир Окуджавы гармоничен и порой даже идилличен, мир Высоцкого неизменно драматичен и конфликтен. Голос Окуджавы доверительно нежен, голос Высоцкого резок и нервен. Два великих барда с необходимостью дополняют друг друга, потому многие из нас ценят их в равной мере.

В плане стиховом, словесном и образном Высоцкий многое унаследовал от поэтической культуры русского футуризма, в первую очередь – от Маяковского. Интонационный стих, повышенная роль звуковых повторов, тяготение к ассонансной и каламбурной рифме, чуткое внимание к внутренней форме слова, умение увидеть в нем образ, склонность к созданию развернутых метафор и гипербол – все это роднит Высоцкого с Маяковским. Есть у них и общие образно-сюжетные мотивы. Так, тема любви у обоих нередко разрабатывается гиперболически, с выходом в глобально-мировой масштаб. Персонажами любовных историй у Маяковского, к примеру, иногда становились корабли: миноносец и «миноносица», десантные суда «Красная Абхазия» и «Советский Дагестан». Так и у Высоцкого в песне «Жили-были на море…» (первоначальное название – «Кораблиная любовь») тянутся друг к другу «два красивых лайнера». Маяковский мог интимно разговаривать с целым миром: «Земля! Дай исцелую твою лысеющую голову…» – и у Высоцкого наша планета тоже предстает в образе очеловеченном:

Как разрезы, траншеи легли,

И воронки – как раны зияют.

Обнаженные нервы Земли

Неземное страдание знают.

Она вынесет все, переждет, —

Не записывай Землю в калеки!

Кто сказал, что Земля не поет,

Что она замолчала навеки?!

(«Песня о Земле», 1969)

Стратегией Высоцкого была универсальность творимой им картины мира. Именно таков критерий, по которому «проходят» в высший разряд писателей. «На все отозвался он сердцем своим, что просит у сердца ответа», – сказал Баратынский в стихах, написанных на смерть Гете. И Пушкина русская культура поставила на первое место именно за универсальность, за то, что он – «наше всё», как выразился Аполлон Григорьев. И Высоцкий сумел стать «нашим всем» для очень многих соотечественников. Ведь дело не только в том, что он касался запретных тем, о которых боялись писать подцензурные поэты. Дело в самой полноте и системности «мироздания по Высоцкому»: здесь нет белых пятен, нет неосвоенных пространств. И есть философское познание общих законов бытия, извечных свойств человеческой натуры.

Житейская проза, которую Высоцкий втаскивал в поэзию, разговорный язык, которым он (опять-таки подобно Пушкину!) не боялся говорить с читателями, обогатили русский стих, сделали его живее и динамичнее. В теории поэзии есть введенное Юрием Тыняновым понятие – «теснота стихового ряда». И стих Высоцкого этой формуле отвечает вполне: строка упруга, цельна, в ней тесно сбиты звуки, слова, сюжетные события. Стоит открыть книгу – и на каждой странице мы обнаружим то, что Маяковский называл «железками строк». Отдельно взятый стих обладает всеми свойствами поэтического вещества, из которого сделано произведение, из которого состоит душа поэта:

И рассказать бы Гоголю про нашу жизнь убогую…

Сколько веры и лесу повалено…

Скажи еще спасибо, что – живой!

Мы все живем как будто, но…

На ослабленном нерве я не зазвучу…

Примеры можно множить и множить. Высоцкий интересно экспериментировал в области рифмы, особенно каламбурной и составной:

Если б было у меня времени хотя бы час —

Я бы дворников позвал с метлами, а тут

Вспомнил детский детектив – «Старика Хоттабыча» —

И спросил: «Товарищ ибн, как тебя зовут?»

Или:

…Хвост огромный в кабинет

Из людей, пожалуй, ста.

Мишке там сказали «нет»,

Ну а мне – «пожалуйста».

Вот, кстати, повод обратить внимание на силу «высоцкого» остроумия и его неизменную содержательную серьезность. Такое остроумие неразлучно с творческим новаторством.

С середины 60-х годов профессиональная жизнь Высоцкого приобретает бешеный ритм. Работу в театре он сочетает с киносъемками. Одна за другой следуют интересные роли в фильмах Виктора Турова «Я родом из детства», Киры Муратовой «Короткие встречи», Геннадия Полоки «Интервенция» (фильм был запрещен и пришел к зрителям только в1987году), Евгения Карелова «Служили два товарища», Георгия Юнгвальд-Хилькевича «Опасные гастроли». Подлинной сенсацией стал выход кинофильма Станислава Говорухина и Бориса Дурова «Вертикаль», где сыгранная Высоцким роль радиста Володи была не самой заметной, но зато там прозвучали «Песня о друге», «Здесь вам не равнина», «Прощание с горами». Появилась маленькая гибкая пластинка с этими песнями (большой диск на родине Высоцкому при жизни выпустить так и не удалось).

Он постоянно выступает с концертами, не совсем официальными, оформленными как «встречи с артистом театра и кино», но при этом не боится исполнять произведения самые дерзкие, не утвержденные высокими «инстанциями». Песни переписываются с магнитофона на магнитофон, расходятся по всей стране. Что и вызывает политическую травлю, инспирированную властями и начатую в 1968 году в газете «Советская Россия». Имя Высоцкого становится крамольным, кинорежиссерам делается все труднее добиться утверждения актера на роли – вплоть до последних лет его жизни. Творческий ответ поэта – написанная летом того же года песня «Охота на волков». В ней он окончательно осознает, что «из повиновения вышел», переступил линию «красных флажков». Противостояние художника и власти приобретает системный характер.

Летом 1967 года во время Московского кинофестиваля Высоцкий встречается с известной французской киноактрисой русского происхождения Мариной Влади, широко известной советским зрителям по фильму «Колдунья». В песне «Бал-маскарад» (1964) Марина Влади упоминалась как культовая фигура массового сознания, хотя автор с нею тогда знаком не был. Между двумя звездами возникают страстные отношения. О них– песни Высоцкого «Мне каждый вечер зажигают свечи», «Ноль семь», многие стихотворения. Марина Влади впоследствии поведает их любовную историю в книге «Владимир, или Прерванный полет» (1989). В1970 году Высоцкий и Влади регистрируют в Москве свой брак. Третья жена Высоцкого поддерживает его в главном, сочувствует его стремлению утвердиться в статусе поэта, профессионального литератора.

К самим словам «поэт», «поэзия» Высоцкий относился с искренним и глубоким благоговением. Он и произносил их не буднично, не разговорно («паэт»), а на старомосковский, на мхатовский манер – с неторопливым и отчетливым «о» в безударном слоге: «Кто кончил жизнь трагически, тот – истинный поэт…». Так начинается «Песня о фатальных датах и цифрах», написанная в 1971 году. Здесь упоминаются Пушкин, Лермонтов, Байрон, Маяковский, Есенин… В этот ряд включен и Христос: «он был поэт». Автору песни в ту пору самому было тридцать три года – сакральная цифра.

И по-своему символично, что именно в этом возрасте он впервые вышел на сцену в роли, о которой мечтал много лет, и открыл спектакль исполнением знаменитого пастернаковского стихотворения «Гамлет», где шекспировский герой спроецирован на образ Христа. Год спустя Высоцкий пишет программное стихотворение «Мой Гамлет». Лирическое «я» здесь не тождественно тому решительному и динамичному герою, которого он играл в любимовском спектакле. Суть «гамлетизма» для Высоцкого-поэта – глубина трагических раздумий, абсолютная духовно-интеллектуальная честность в постановке «проклятых вопросов». Это и оригинальная философская позиция, и политическая смелость: ведь господствовавшая в стране идеология сплошь состояла из готовых ответов. Высоцкий все как бы переворачивает с ног на голову, а на самом деле вносит ноту правды в окружающий абсурд:

А мы всё ставим каверзный ответ

И не находим нужного вопроса.

Каждая песня, каждое стихотворение Высоцкого и его поэзия в целом – это нужный вопрос. Перед собеседниками во всей сложности разворачивается философская проблема, порой на один вопрос даются два взаимоисключающих ответа.

Стоит ли стремиться к успеху – или же правильнее пребывать втени и в покое («Песня про первые ряды», 1971)? Автор сначала убеждает нас в том, что лучше отсидеться в последнем ряду, а потом, противореча самому себе, заявляет: «С последним рядом долго не тяни, / А постепенно пробирайся в первый».

Что ценнее и важнее: счастье двух близких людей – или же высокая коллективная общность («Песня про белого слона»,1972). Рассказчик повествует о своей редкой дружбе с белым слоном, а в конце сообщает, как тот покинул его, встретив «стадо белое слоновье». «Пусть гуляет лучше в белом стаде белый слон – / Пусть он лучше не приносит счастья!» – этот финальный вывод озадачивает, создает сложное эмоциональное ощущение неразрешенности, а может быть, и неразрешимости поставленной проблемы…

Если поймешь обе точки зрения, переживешь оба взаимоисключающих варианта, то энергия свободной мысли превратится потом в энергию единственно верного поступка. Вот главное художественное открытие Высоцкого. Вот духовная доминанта той поэтической энциклопедии, которую составляют песни «блатные» и военные, спортивные и сказочные, сатирически-бытовые и лирически-исповедальные.

Так формируется в поэзии Высоцкого тот духовно-нравственный идеал, который у Пушкина называется «самостоянье человека» и для новаторского претворения которого Высоцкий нашел немало ярких, динамичных образов. Это и «иноходец», который всегда действует «не как все» и только таким путем может прийти к общей цели. Это и прыгун в высоту, не желающий подчиняться приказу тренера, и прыгун в длину, не приемлющий ограничительной «черты» (юмористический характер этих спортивных песен не отменяет их серьезного философского подтекста). Это и лирический герой «Коней привередливых» (1972), реализующий свое предназначение на самой границе жизни и смерти:

Коль дожить не успел, так хотя бы – допеть!

В 1973 году Высоцкий совершает вместе с Мариной Влади свою первую заграничную поездку. Во Францию они отправляются на автомобиле, и уже сама дорога на Запад приносит и обилие впечатлений, и новый взрыв творческой активности. Проезжая через Белоруссию и Польшу, Высоцкий слагает стихотворный триптих о войне. Первую его часть – «Из дорожного дневника» – потом удастся напечатать в альманахе «День поэзии» за 1975 год, притом со значительными цензурными сокращениями. Это останется единственной прижизненной публикацией Высоцкого-поэта в книжном издании.

После долгих скитаний по временным жилищам Высоцкий и Влади в 1975 году обретают постоянное московское пристанище – они покупают кооперативную квартиру на восьмом этаже дома номер28по Малой Грузинской улице. Их дом постоянно открыт для друзей, число которых множится. Особенно близким человеком Высоцкому становится Вадим Туманов, человек, прошедший через сталинские лагеря, создавший в Сибири независимую старательскую артель, словом – типичный «иноходец».

Высоцкий много путешествует, вслед за Францией посещает США, Канаду, Италию. Ему удается побывать даже на Таити. На стене в своей квартире он вывешивает карту мира и отмечает цветными кнопками очередные географические открытия. «Муза дальних странствий» вдохновляет на новые остроумные песни – такие, как «Одна научная загадка, или Почему аборигены съели Кука». В Париже он знакомится с художником и скульптором Михаилом Шемякиным, чье гротескное мышление перекликается с гиперболическими сюжетами Высоцкого. В Нью-Йорке знакомится с Иосифом Бродским, и тот, несмотря на всю разницу между ними (Бродский – певец одиночества, Высоцкий – самый общительный из русских поэтов), отдает должное языковому мастерству прославленного барда, его рифменной технике.

В Париже выходят в 1977 году три большие грампластинки. На одной из них Высоцкий две свои песни исполняет на французском языке. Есть у Высоцкого интересные работы в театре (особенно Лопахин в «Вишневом саде», поставленном Анатолием Эфросом), и в кино (в частности, роль Ибрагима в фильме Александра Митты «Сказ про то, как царь Петр арапа женил»). Но Высоцкий все больше движется в сторону литературы, осознавая себя писателем.

Обратим внимание, как он любит употреблять в текстах сами слова «писать», «пишу», произносит их со вкусом, подчеркивая интонацией:

Сказал себе я: брось писать, – но руки сами просятся…

Сижу ли я, пишу ли я, пью кофе или чай…

Я пишу – по ночам больше тем…

Не писать мне повестей, романов…

Я вам пишу, мои корреспонденты,

Ночами песни – вот уж десять лет.

А вот важное признание Высоцкого, обращенное к аудитории: «Теперь – самое главное. Если на две чаши весов бросить мою работу: на одну – театр, кино, телевидение, мои выступления, а на другую – только работу над песнями, то, я вас уверяю, песня перевесит! Несмотря на кажущуюся простоту этих вещей – можете мне поверить на слово, я занимаюсь этим давно, – песни требуют колоссальной отделки и шлифовки, чтобы добиться в них вот такого, будто бы разговорного тона. Я вам должен сказать, что песня для меня – никакое не хобби, нет! У меня хобби – театр».

Да, работа над песенными текстами, то есть собственно литературный труд для Высоцкого в пору его творческой зрелости все больше выходит на первый план. Во второй половине семидесятых годов он все чаще создает непесенные стихотворения-исповеди, принимается за прозу. «Я тоже пишу роман», – признается он в разговоре с авторитетным прозаиком Юрием Трифоновым.

Почему Высоцкий хотел стать членом Союза писателей? Конечно, не ради тех материально-житейских благ, которые давало членство в творческом союзе, не ради того, чтобы заседать на скучнейших писательских пленумах и съездах! Просто он считал себя настоящим профессионалом, был уверен, что имеет право на официальное закрепление своего статуса – подобно тому, как профессиональные ученые стремились к получению кандидатских и докторских степеней, не считая, что приспосабливаются при этом к советскому режиму.

Высоцкий никогда не был ортодоксальным советским поэтом: недаром само слово «советский» он нередко трансформировал при пении в презрительное «совейский». Он был органически неспособен сочинить что-либо угодное властям, даже в порядке компромисса (на что шли многие его современники, лицемерно воспевавшие Ленина и коммунизм с циничной целью «пробиться» в печать). Но он не хотел становиться ни диссидентом, ни эмигрантом. Любовь к России была чертой его характера и понималась им не как некий «долг», а как право человека на единственную родину – при открытости целому миру, всем странам и людям. Высоцкий в осмыслении социальной действительности не ограничивался ироническим «негативом», он был носителем непритворного, глубоко позитивного созидательного пафоса, той «скрытой теплоты патриотизма», о которой писал в «Войне и мире» Лев Толстой.

Чем больше Высоцкий познаёт мир, тем прочнее его связь с согражданами. Сразу после загранпоездки он мчится в Сибирь, выступает на приисках в сибирском городке Бодайбо, о котором написана одна из его ранних песен. Столовая не вмещает всех желающих, из окон выставляют рамы, чтобы расширить пространство. Приходится откладывать начало выступления. Перед Высоцким испуганно извиняются, а он спокойно отвечает: «Эти люди нужны мне больше, чем я им».

Высоцкий столкнулся в жизни с двумя бедами, одна из которых – болезненная зависимость от алкоголя (в последние годы жизни – и от наркотиков), другая – непреодолимые цензурные препоны на пути к читателю. И он сумел непостижимым образом справиться с обоими фатальными несчастьями, соединить два житейских «минуса» так, что в итоге получился положительный результат, творчески созидательный итог. Об этом он поведал в философской песне-притче «Две судьбы» (1976), укорененной в глубинах фольклорно-языкового сознания. Лирический герой уходит от обеих бед, от двух «старух безобразных», имена которых – «Кривая да Нелегкая»:

Греб до умопомраченья,

Правил против ли теченья,

на стремнину ли, —

А Нелегкая с Кривою

От досады, с перепою

там и сгинули!

Такова судьба Высоцкого в его собственной мифологизированной интерпретации. В высшем смысле он вышел победителем, успешно выполнил свою главную художественную задачу. А что сказать о его земной жизни?

В последние годы он, по его собственному выражению, «со смертью перешел на ты». Работал с фантастической интенсивностью, не сдавая позиций ни на одном из своих творческих фронтов. В театре играл Свидригайлова, который стал в таганском спектакле центральной фигурой, потеснив Раскольникова. С увлечением снимался в двух телефильмах, где его актерский талант развернулся в полную силу. Во-первых, это ставший культовым сериал «Место встречи изменить нельзя» (режиссер С. Говорухин), который в ноябре 1979 года смотрит в буквальном смысле слова вся страна, восхищаясь капитаном Жегловым в исполнении Высоцкого. Во-вторых, это пушкинские «Маленькие трагедии» в постановке М. Швейцера, где Высоцкий играет Дон Гуана. Это все реальные и весомые триумфы. Продолжаются и концерты, причем любовь слушателей к своему поэту достигает апогея. В ноябре 1978 года Высоцкий принял участие в неподцензурном альманахе «Метрополь».

В январе 1980 года выступление Высоцкого снимают на телестудии в Останкине. Он словно предчувствует, что обращается не столько к нынешним телезрителям, сколько к «товарищам потомкам». Действительно, передачу не пропустят, режиссер Ксения Маринина чудом ее сохранит, и с 1988 года программа пойдет под названием «Монолог», будет размножена на видеокассетах. А пока…

Перенапряжение сил постепенно превращается в самосожжение. Усложнились отношения с Таганкой. «Непечатность» стихов и песен становится невыносимой: Высоцкому уже просто больно встречаться и разговаривать со знакомыми литераторами. Круг общения сужается, остаются Вадим Туманов, друг с молодых лет Всеволод Абдулов, из коллег по театру – Иван Бортник, в Париже – Михаил Шемякин. Возникает драматизм в отношениях с женой, особенно после того, как в жизни Высоцкого появляется его последняя любовь – юная Оксана Афанасьева. Летом 1980 года Высоцкий обращается к Марине Влади со стихотворным посланием, где благодарное чувство к ней («Я жив, тобой и Господом храним») соседствует с предчувствием скорого ухода из жизни:

Мне есть что спеть, представ перед всевышним,

Мне есть чем оправдаться перед ним.

Шестнадцатого июля Высоцкий в последний раз выступает перед аудиторией в подмосковном Калининграде (ныне – город Королев), завершает концерт своей «коронной» песней «Я не люблю». Восемнадцатого июля в последний раз играет Гамлета на таганской сцене (следующий спектакль должен был состояться двадцать седьмого, ни один из проданных билетов не был потом возвращен в кассу).

Под утро двадцать пятого июля Владимир Высоцкий скончался в своей квартире на Малой Грузинской. В доме находились врач Анатолий Федотов и Оксана Афанасьева.

Двадцать восьмого июля десятки тысяч людей пришли проститься с любимым поэтом и артистом к Театру на Таганке. Его похоронили на Ваганьковском кладбище. В 1985 году на могиле был воздвигнут памятник. А двадцать пятого июля 1995 года еще один монумент был установлен в том месте, которое упомянул сам Высоцкий в одной из ранних песен:

Не поставят мне памятник в сквере

Где-нибудь у Петровских ворот.

Потомки поняли поэта правильно: поставили. У Петровских ворот, в конце Страстного бульвара. Поблизости – Большой Каретный, Самотека (ее он назвал в анкете как «любимое место в любимом городе»). По Бульварному кольцу далее следуют памятники Пушкину, Есенину. Немного в стороне – Блок, недалеко и Маяковский. Все, кто кончили жизнь трагически. Все – истинные поэты.

Время Высоцкого продолжается. О нем написаны десятки книг, сотни статей. Его помнят, поют, постоянно цитируют. Афоризмы Высоцкого, его точные социальные диагнозы и прогнозы, его емкие аналитические формулы прочно вошли в язык, постоянно выносятся в газетные заголовки, используются при обсуждении самых насущных и запутанных вопросов. В словарях «крылатых слов» Высоцкий– среди первых, в компании с Пушкиным, с Грибоедовым, с Ильфом и Петровым.

Постепенно меняется сам характер восприятия поэзии Высоцкого: в его текстах обнаруживается глубина, не всегда ощутимая на слух, нагляднее становится роль языка, словесной игры. Отчетливее проступает богатый культурный фон стихов и песен, пародийные подтексты, переклички с русской и мировой классикой. Когда-то Высоцкого слушали вместе, в больших аудиториях, в дружеских компаниях. Теперь все чаще он предстает один на один с каждым читателем. Именно при таком контакте лучше всего осуществляется передача заветных мыслей и чувств поэта.

Продолжаются споры о Высоцком. Его в первую очередь ценят те, кто готов, как он, терзать в клочья «душу и рубаху», ходить «по канату, натянутому, как нерв», постоянно ощущать недопроявленность собственной личности, отчаянно спрашивать себя и мир: «По чьей вине?»… Отнюдь не все к этому склонны. У Высоцкого есть (и, наверное, всегда будут) принципиальные противники. Это не только старорежимные догматики или ханжи. Снобистскую дистанцию по отношению к поэту нередко сохраняют люди вполне образованные и даже профессионально причастные к культуре, но природно лишенные чувства «вертикали», а потому отвергающие Высоцкого при помощи эстетских придирок. Это, в общем, нормально и психологически объяснимо. Да и полноценному бытованию произведений Высоцкого полемическая атмосфера вокруг них только на пользу.

Собрания сочинений бывают у многих авторов, но не всегда количество переходит в качество. Только в счастливых случаях произведения одного автора образуют своего рода библию («библиа» по-гречески – «книги»). В случае с Высоцким это получилось. Мы еще не раз откроем его четырехтомник, чтобы искать ответы на вопросы третьего тысячелетия – нравственно-этические, социальные, геополитические, философские. И чтобы при этом еще подзаряжаться духовной энергией, вырываться из пут обыденности, обновлять свое ощущение родной речи.

Вл. Новиков

ПЕСНИ

1961-1970

ТАТУИРОВКА

Не делили мы тебя и не ласкали,

А что любили – так это позади, —

Я ношу в душе твой светлый образ, Валя,

А Леша выколол твой образ на груди.

И в тот день, когда прощались на вокзале,

Я тебя до гроба помнить обещал, —

Я сказал: «Я не забуду в жизни Вали!».

«А я – тем более!» – мне Леша отвечал.

И теперь реши, кому из нас с ним хуже,

И кому трудней – попробуй разбери:

У него – твой профиль выколот снаружи.

А у меня – душа исколота снутри.

И когда мне так уж тошно, хоть на плаху, —

Пусть слова мои тебя не оскорбят, —

Я прошу, чтоб Леша расстегнул рубаху,

И гляжу, гляжу часами на тебя.

Но недавно мой товарищ, друг хороший,

Он беду мою искусством поборол:

Он скопировал тебя с груди у Леши

И на грудь мою твой профиль наколол.

Знаю я, своих друзей чернить неловко,

Но ты мне ближе и роднее оттого,

Что моя – верней, твоя – татуировка

Много лучше и красивше, чем его!

1961

КРАСНОЕ, ЗЕЛЕНОЕ

Красное, зеленое, желтое, лиловое,

Самое красивое – на твои бока!

А если что дешевое – то новое, фартовое, —

А ты мне – только водку, ну и реже – коньяка.

Бабу ненасытную, стерьву неприкрытую,

Сколько раз я спрашивал: «Хватит ли, мой свет?»

А ты – всегда испитая, здоровая, небитая —

Давала мине водку и кричала: «Еще нет!»

На тебя, отраву, деньги словно с неба сыпались —

Крупными купюрами, «займом золотым», —

Но однажды – всыпались, и сколько мы ни рыпались —

Все прошло, исчезло, словно с яблонь белый дым.

Бог с тобой, с проклятою, с твоею верной клятвою

О том, что будешь ждать меня ты долгие года, —

А ну тебя, патлатую, тебя саму и мать твою!

Живи себе как хочешь – я уехал навсегда!

1961

Я БЫЛ ДУШОЙ ДУРНОГО ОБЩЕСТВА

Я был душой дурного общества,

И я могу сказать тебе:

Мою фамилью-имя-отчество

Прекрасно знали в КГБ.

В меня влюблялася вся улица

И весь Савеловский вокзал.

Я знал, что мной интересуются,

Но все равно пренебрегал.

Свой человек я был у скóкарей,

Свой человек – у щипачей, —

И гражданин начальник Токарев

Из-за меня не спал ночей.

Ни разу в жизни я не мучился

И не скучал без крупных дел, —

Но кто-то там однажды скурвился, ссучился —

Шепнул, навел – и я сгорел.

Начальник вел себя не въедливо,

Но на допросы вызывал, —

А я всегда ему приветливо

И очень скромно отвечал:

«Не брал я на душу покойников

И не испытывал судьбу, —

И я, начальник, спал спокойненько

И весь ваш МУР видал в гробу!»

И дело не было отложено,

И огласили приговор, —

И дали всё, что мне положено,

Плюс пять мне сделал прокурор.

Мой адвокат хотел по совести

За мой такой веселый нрав, —

А прокурор просил всей строгости —

И был, по-моему, неправ.

С тех пор заглохло мое творчество,

Я стал скучающий субъект, —

Зачем мне быть душою общества,

Когда души в нем вовсе нет!

1961

ЛЕНИНГРАДСКАЯ БЛОКАДА

Я вырос в ленинградскую блокаду,

Но я тогда не пил и не гулял.

Я видел, как горят огнем Бадаевские склады,

В очередях за хлебушком стоял.

Граждане смелые,

а что ж тогда вы делали,

Когда наш город счет не вел смертям?

Ели хлеб с икоркою, —

а я считал махоркою

Окурок с-под платформы черт-те с чем напополам.

От стужи даже птицы не летали,

И вору было нечего украсть.

Родителей моих в ту зиму ангелы прибрали,

А я боялся – только б не упасть!

Было здесь до фига

голодных и дистрофиков —

Все голодали, даже прокурор, —

А вы в эвакуации

читали информации

И слушали по радио «От Совинформбюро».

Блокада затянулась, даже слишком,

Но наш народ врагов своих разбил, —

И можно жить как у Христа за пазухой, под мышкой,

Но только вот мешает бригадмил.

Я скажу вам ласково,

граждане с повязками,

В душу ко мне лапою не лезь!

Про жизню вашу личную

и непатриотичную

Знают уже органы и ВЦСПС!

БОДАЙБО

Ты уехала на короткий срок,

Снова свидеться нам – не дай бог, —

А меня в товарный – и на восток,

И на прииски в Бодайбо.

Не заплачешь ты и не станешь ждать,

Навещать не станешь родных, —

Ну а мне плевать – я здесь добывать

Буду золото для страны.

Все закончилось: смолкнул стук колес,

Шпалы кончились, рельсов нет…

Эх бы взвыть сейчас! – жалко нету слез —

Слезы кончились на семь лет.

Ты не жди меня – ладно, бог с тобой, —

А что туго мне – ты не грусти.

Только помни – не дай бог тебе со мной

Снова встретиться на пути!

Срок закончится – я уж вытерплю,

И на волю выйду как пить, —

Но пока я в зоне на нарах сплю,

Я постараюсь все позабыть.

Здесь леса кругом гнутся по ветру.

Синева кругом – как не выть!

Позади – семь тысяч километров,

Впереди – семь лет синевы…

1961

ГОРОД УШИ ЗАТКНУЛ

Город уши заткнул и уснуть захотел.

И все граждане спрятались в норы.

А у меня в этот час еще тысячи дел, —

Задерни шторы

и проверь запоры!

Только зря: не спасет тебя крепкий замок,

Ты не уснешь спокойно в своем доме, —

Потому что я вышел сегодня на скок,

А Колька Дёмин —

на углу на стрёме.

И пускай сторожит тебя ночью лифтер

И ты свет не гасил по привычке —

Я давно уже гвоздик к замочку притер,

Попил водички

и забрал вещички.

Ты увидел, услышал – как листья дрожат

Твои тощие, хилые мощи, —

Дело сделал свое я – и тут же назад,

А вещи – теще

в Марьиной Роще.

А потом – до утра можно пить и гулять.

Чтоб звенели и пели гитары,

И спокойно уснуть, чтобы не увидать

Во сне кошмары,

мусорбв и нары.

Когда город уснул, когда город затих —

Для меня лишь начало работы…

Спите, граждане, в теплых квартирках своих

Спокойной ночи,

до будущей субботы!

1961

* * *

Что же ты, зараза, бровь себе подбрила,

Для чего надела, падла, синий свой берет!

И куда ты, стерва, лыжи навострила —

От меня не скроешь ты в наш клуб второй билет!

Знаешь ты, что я души в тебе не чаю,

Для тебя готов я днем и ночью воровать, —

Но в последне время чтой-то замечаю,

Что ты стала мине слишком часто изменять.

Если это Колька или даже Славка —

Супротив товарищев не стану возражать,

Но если это Витька с Первой Перьяславки —

Я ж те ноги обломаю, в бога душу мать!

Рыжая шалава, от тебя не скрою:

Если ты и дальше будешь свой берет носить —

Я тебя не трону, а в душе зарою

И прикажу залить цементом, чтобы не разрыть.

А настанет лето – ты еще вернешься,

Ну а я себе такую бабу отхвачу,

Что тогда ты, стервь, от зависти загнешься,

Скажешь мне: «Прости!» – а я плевать не захочу!

1961

* * *

Позабыв про дела и тревоги

И не в силах себя удержать,

Так люблю я стоять у дороги —

Запоздалых прохожих пугать!

«Гражданин, разрешите папироску!»

«Не курю. Извините, пока!»

И тогда я так просто, без спросу

Отбираю у дяди бока.

Сделав вид, что уж все позабыто,

Отбежав на полсотни шагов,

Обзовет меня дядя бандитом,

Хулиганом – и будет таков.

Если ж женщину я повстречаю —

У нее не прошу закурить,

А спокойно ей так замечаю,

Что ей некуда больше спешить…

Позабыв про дела и тревоги

И не в силах себя удержать,

Так люблю я стоять у дороги!..

Только лучше б мне баб не встречать!

1961 или 1962

СЕРЕБРЯНЫЕ СТРУНЫ

У меня гитара есть – расступитесь, стены!

Век свободы не видать из-за злой фортуны!

Перережьте горло мне, перережьте вены —

Только не порвите серебряные струны!

Я зароюсь в землю, сгину в одночасье —

Кто бы заступился за мой возраст юный!

Влезли ко мне в душу, рвут ее на части —

Только б не порвали серебряные струны!

Но гитару унесли, с нею – и свободу, —

Упирался я, кричал: «Сволочи, паскуды!

Вы втопчите меня в грязь, бросьте меня в воду —

Только не порвите серебряные струны!»

Что же это, братцы! Не видать мне, что ли,

Ни денечков светлых, ни ночей безлунных?!

Загубили душу мне, отобрали волю, —

А теперь порвали серебряные струны…

1962

ТОТ, КТО РАНЬШЕ С НЕЮ БЫЛ

В тот вечер я не пил, не пел —

Я на нее вовсю глядел,

Как смотрят дети, как смотрят дети.

Но тот, кто раньше с нею был,

Сказал мне, чтоб я уходил,

Сказал мне, чтоб я уходил,

Что мне не светит.

И тот, кто раньше с нею был, —

Он мне грубил, он мне грозил.

А я все помню – я был не пьяный.

Когда ж я уходить решил,

Она сказала: «Не спеши!»

Она сказала: «Не спеши,

Ведь слишком рано!»

Но тот, кто раньше с нею был,

Меня, как видно, не забыл, —

И как-то в осень, и как-то в осень —

Иду с дружком, гляжу – стоят, —

Они стояли молча в ряд,

Они стояли молча в ряд —

Их было восемь.

Со мною – нож, решил я: что ж,

Меня так просто не возьмешь, —

Держитесь, гады! Держитесь, гады!

К чему задаром пропадать,

Ударил первым я тогда,

Ударил первым я тогда —

Так было надо.

Но тот, кто раньше с нею был, —

Он эту кашу заварил

Вполне серьезно, вполне серьезно.

Мне кто-то на плечи повис, —

Валюха крикнул: «Берегись!»

Валюха крикнул: «Берегись!» —

Но было поздно.

За восемь бед – один ответ.

В тюрьме есть тоже лазарет, —

Я там валялся, я там валялся.

Врач резал вдоль и поперек,

Он мне сказал: «Держись, браток!»

Он мне сказал: «Держись, браток!» —

И я держался.

Разлука мигом пронеслась,

Она меня не дождалась,

Но я прощаю, ее – прощаю.

Ее, как водится, простил,

Того ж, кто раньше с нею был,

Того, кто раньше с нею был, —

Не извиняю.

Ее, конечно, я простил,

Того ж, кто раньше с нею был,

Того, кто раньше с нею был, —

Я повстречаю!

1962

У ТЕБЯ ГЛАЗА – КАК НОЖ

У тебя глаза – как нож:

Если прямо ты взглянешь —

Я забываю, кто я есть и где мой дом;

А если косо ты взглянешь —

Как по сердцу полоснешь

Ты холодным, острым серым тесаком.

Я здоров – к чему скрывать, —

Я пятаки могу ломать,

Я недавно головой быка убил, —

Но с тобой жизнь коротать —

Не подковы разгибать,

А прибить тебя – морально нету сил.

Вспомни, было ль хоть разок,

Чтоб я из дому убег, —

Ну когда же надоест тебе гулять!

С грабежу я прихожу —

Язык за спину заложу

И бежу тебя по городу шукать.

Я все ноги исходил —

Велисипед себе купил,

Чтоб в страданьях облегчения была, —

Но налетел на самосвал —

К Склифосовскому попал, —

Навестить меня ты даже не пришла.

И хирург – седой старик, —

Он весь обмяк и как-то сник:

Он шесть суток мою рану зашивал!

А когда кончился наркоз,

Стало больно мне до слез:

Для кого ж я своей жистью рисковал!

Ты не радуйся, змея, —

Скоро выпишут меня —

Отомщу тебе тогда без всяких схем:

Я тебе точно говорю,

Востру бритву навострю —

И обрею тебя наголо совсем!

1962

Я В ДЕЛЕ

Я в деле, и со мною нож —

И в этот миг меня не трожь,

А после – я всегда иду в кабак, —

И кто бы что ни говорил,

Я сам добыл – и сам пропил, —

И дальше буду делать точно так.

Ко мне подходит человек

И говорит: «В наш трудный век

Таких, как ты, хочу уничтожать!»

А я парнишку наколол —

Не толковал, а запорол, —

И дальше буду так же поступать.

А хочешь просто говорить —

Садись со мной и будем пить, —

Мы всё с тобой обсудим и решим.

Но если хочешь так, как он, —

У нас для всех один закон,

И дальше он останется таким.

1962

ВЕСНА ЕЩЕ В НАЧАЛЕ

Весна еще в начале,

Еще не загуляли,

Но уж душа рвалася из груди, —

И вдруг приходят двое

С конвоем, с конвоем:

«Оденься, – говорят, – и выходи!»

Я так тогда просил у старшины:

«Не уводите меня из Весны!»

До мая пропотели —

Всё расколоть хотели, —

Но – нате вам – темню я сорок дней.

И вдруг – как нож мне в спину —

Забрали Катерину, —

И следователь стал меня главней.

Я понял, я понял, что тону, —

Покажьте мне хоть в форточку Весну!

И вот опять – вагоны,

Перегоны, перегоны,

И стыки рельс отсчитывают путь, —

А за окном – в зеленом

Березки и клены, —

Как будто говорят: «Не позабудь!»

А с насыпи мне машут пацаны, —

Зачем меня увозят из Весны!..

Спросил я Катю взглядом:

«Уходим?» – «Не надо!»

«Нет, хватит, – без Весны я не могу!»

И мне сказала Катя:

«Что ж, хватит так хватит», —

И в ту же ночь мы с ней ушли тайгу.

Как ласково нас встретила она!

Так вот, так вот какая ты, Весна!

А на вторые сутки

На след напали суки —

Как псы на след напали и нашли, —

И завязали суки

И ноги, и руки —

Как падаль по грязи поволокли.

Я понял: мне не видеть больше сны —

Совсем меня убрали из Весны…

1962

* * *

У меня было сорок фамилий,

У меня было семь паспортов,

Меня семьдесят женщин любили,

У меня было двести врагов.

Ноя не жалею!

Сколько я ни старался,

Сколько я ни стремился —

Все равно, чтоб подраться,

Кто-нибудь находился.

И хоть путь мой и длинен, и долог,

И хоть я заслужил похвалу —

Обо мне не напишут некролог

На последней странице в углу.

Но я не жалею!

Сколько я ни стремился,

Сколько я ни старался, —

Кто-нибудь находился —

И я с ним напивался.

И хотя во все светлое верил —

Например, в наш советский народ, —

Не поставят мне памятник в сквере

Где-нибудь у Петровских ворот.

Но я не жалею!

Сколько я ни старался,

Сколько я ни стремился —

Все равно я спивался,

Все равно я катился.

Сочиняю я песни о драмах

И о жизни карманных воров, —

Мое имя не встретишь в рекламах

Популярных эстрадных певцов.

Но я не жалею!

Сколько я ни старался,

Сколько я ни стремился, —

Я всегда попадался —

И все время садился.

Говорят, что на место все встанет.

Бросить пить?… Видно, мне не судьба, —

Все равно меня не отчеканят

На монетах заместо герба.

Но я не жалею!

Так зачем мне стараться?

Так зачем мне стремиться?

Чтоб во всем разобраться —

Нужно сильно напиться!

1962 или 1963

ЛЕЖИТ КАМЕНЬ В СТЕПИ

Артуру Макарову

Лежит камень в степи,

А под него вода течет,

А на камне написано слово:

«Кто направо пойдет —

Ничего не найдет,

А кто прямо пойдет —

Никуда не придет,

Кто налево пойдет —

Ничего не поймет

И ни за грош пропадет».

Перед камнем стоят

Без коней и без мечей

И решают: идти или не надо.

Был один из них зол —

Он направо пошел,

В одиночку пошел, —

Ничего не нашел —

Ни деревни, ни сел, —

И обратно пришел.

Прямо нету пути —

Никуда не прийти,

Но один не поверил в заклятья

И, подобравши подол,

Напрямую пошел, —

Сколько он ни бродил —

Никуда не добрел, —

Он вернулся и пил,

Он обратно пришел.

Ну а третий – был дурак,

Ничего не знал и так,

И пошел без опаски налево.

Долго ль, коротко ль шагал —

И совсем не страдал,

Пил, гулял и отдыхал,

Ничего не понимал, —

Ничего не понимал,

Так всю жизнь и прошагал —

И не сгинул, и не пропал.

1962

БОЛЬШОЙ КАРЕТНЫЙ

Левону Кочаряну

Где твои семнадцать лет?

На Большом Каретном.

Где твои семнадцать бед?

На Большом Каретном.

Где твой черный пистолет?

На Большом Каретном.

А где тебя сегодня нет?

На Большом Каретном.

Помнишь ли, товарищ, этот дом?

Нет, не забываешь ты о нем.

Я скажу, что тот полжизни потерял,

Кто в Большом Каретном не бывал.

Еще бы, ведь

Где твои семнадцать лет?

На Большом Каретном.

Где твои семнадцать бед?

На Большом Каретном.

Где твой черный пистолет?

На Большом Каретном.

А где тебя сегодня нет?

На Большом Каретном.

Переименован он теперь,

Стало все по новой там, верь не верь.

И все же, где б ты ни был, где ты ни

бредешь,

Нет-нет да по Каретному пройдешь.

Еще бы, ведь

Где твои семнадцать лет?

На Большом Каретном.

Где твои семнадцать бед?

На Большом Каретном.

Где твой черный пистолет?

На Большом Каретном.

А где тебя сегодня нет?

На Большом Каретном.

1962

* * *

Если б водка была на одного —

Как чудесно бы было!

Но всегда покурить – на двоих,

Но всегда распивать – на троих.

Что же – на одного?

На одного – колыбель и могила.

От утра и до утра

Раньше песни пелись,

Как из нашего двора

Все поразлетелись —

Навсегда, кто куда,

На долгие года.

Говорят, что жена – на одного, —

Спокон веку так было.

Но бывает жена – на двоих,

Но бывает она – на троих.

Что же – на одного?

На одного – колыбель и могила.

От утра и до утра

Раньше песни пелись,

Как из нашего двора

Все поразлетелись —

Навсегда, кто куда,

На долгие года.

Сколько ребят у нас в доме живет,

Сколько ребят в доме рядом!

Сколько блатных мои песни поет,

Сколько блатных еще сядут —

Навсегда, кто куда,

На долгие года!

1963

* * *

Всё позади – и КПЗ, и суд,

И прокурор, и даже судьи с адвокатом, —

Теперь я жду, – теперь я жду —

куда, куда меня пошлют,

Куда пошлют меня работать за бесплатно.

Мать моя – давай рыдать,

Давай думать и гадать,

Куда, куда меня пошлют.

Мать моя – давай рыдать,

А мне ж ведь в общем наплевать,

Куда, куда меня пошлют.

До Воркуты идут посылки долго,

До Магадана – несколько скорей, —

Но там ведь все, но там ведь все —

такие падлы, суки, волки, —

Мне передач не видеть как своих ушей.

Мать моя – давай рыдать,

Давай думать и гадать,

Куда, куда меня пошлют.

Мать моя – давай рыдать,

А мне ж ведь в общем наплевать,

Куда, куда меня пошлют.

И вот уж слышу я: за мной идут —

Открыли дверь и сонного подняли, —

И вот сейчас, вот прям сейчас

меня кудай-то повезут,

А вот куда – опять, паскуды, не сказали.

Мать моя – опять рыдать,

Опять думать и гадать,

Куда, куда меня пошлют.

Мать моя – опять рыдать,

А мне ж ведь в общем наплевать,

Куда, куда меня пошлют.

И вот на месте мы – вокзал и брань, —

Но, слава богу, хоть с махрой не остро.

И вот сказали нам, что нас

везут туда – в Тьмутаракань —

Кудай-то там на Кольский полуостров.

Мать моя – опять рыдать,

Опять думать и гадать,

Куда, куда меня пошлют…

Мать моя, кончай рыдать,

Давай думать и гадать,

Когда меня обратно привезут!

1963

* * *

Сколько лет, сколько лет —

Всё одно и то же:

Денег нет, женщин нет,

Да и быть не может.

Сколько лет воровал,

Столько лет старался, —

Мне б скопить капитал —

Ну а я спивался.

Ни кола ни двора

И ни рожи с кожей,

И друзей – ни хера,

Да и быть не может.

Только – водка на троих,

Только – пика с червой, —

Комом – все блины мои,

А не только первый.

1962

ПРАВДА ВЕДЬ, ОБИДНО

Правда ведь, обидно – если завязал,

А товарищ продал, падла, и за все сказал:

За давнишнее, за драку – все сказал Сашок, —

Двое в синем, двое в штатском, черный воронок…

До свиданья, Таня, а может быть – прощай!

До свиданья, Таня, если можешь – не серчай!

Но все-таки обидно, чтоб за просто так

Выкинуть из жизни напрочь цельный четвертак!

На суде судья сказал: «Двадцать пять! До встречи!»

Раньше б горло я порвал за такие речи!

А теперь – терплю обиду, не показываю виду, —

Если встречу я Сашка – ох как изувечу!

До свиданья, Таня, а может быть – прощай!

До свиданья, Таня, если можешь – не серчай!

Но все-таки обидно, чтоб за просто так

Выкинуть из жизни напрочь цельный четвертак!

1962

ЗЭКА ВАСИЛЬЕВ И ПЕТРОВ ЗЭКА

Сгорели мы по недоразумению —

Он за растрату сел, а я – за Ксению, —

У нас любовь была, но мы рассталися:

Она кричала и сопротивлялася.

На нас двоих нагрянула ЧК,

И вот теперь мы оба с ним зэка —

Зэка Васильев и Петров зэка.

А в лагерях – не жизнь, а темень-тьмущая:

Кругом майданщики, кругом домушники,

Кругом ужасное к нам отношение

И очень странные поползновения.

Ну а начальству наплевать – за что и как, —

Мы для начальства – те же самые зэка —

Зэка Васильев и Петров зэка.

И вот решили мы – бежать нам хочется,

Не то все это очень плохо кончится:

Нас каждый день мордуют уголовники,

И главный врач зовет к себе в любовники.

И вот – в бега решили мы, ну а пока

Мы оставалися всё теми же зэка —

Зэка Васильев и Петров зэка.

Четыре года мы побег готовили —

Харчей три тонны мы наэкономили,

И нам с собою даже дал половничек

Один ужасно милый уголовничек.

И вот ушли мы с ним в руке рука, —

Рукоплескали нашей дерзости зэка —

Зэка Петрову, Васильеву зэка.

И вот – по тундре мы, как сиротиночки, —

Не по дороге всё, а по тропиночке.

Куда мы шли – в Москву или в Монголию, —

Он знать не знал, паскуда, я – тем более.

Я доказал ему, что запад – где закат,

Но было поздно: нас зацапала ЧК —

Зэка Петрова, Васильева зэка.

Потом – приказ про нашего полковника:

Что он поймал двух крупных уголовников, —

Ему за нас – и деньги, и два ордена,

А он от радости все бил по морде нас.

Нам после этого прибавили срока,

И вот теперь мы – те же самые зэка —

Зэка Васильев и Петров зэка.

1962

СИВКА-БУРКА

Кучера из МУРа укатали Сивку,

Закатали Сивку в Нарьян-Мар, —

Значит, не погладили Сивку по загривку,

Значит, дали полностью «гонорар».

На дворе вечерит, —

Ну а Сивка чифирит.

Ночи по полгода за полярным кругом,

И, конечно, Сивка – лошадь – заскучал, —

Обзавелся Сивка Буркой – закадычным другом,

С ним он ночи длинные коротал.

На дворе вечерит, —

Сивка с Буркой чифирит.

Сивка – на работу, – до седьмого поту,

За обоих вкалывал – конь конем.

И тогда у Бурки появился кто-то —

Занял место Сивкино за столом.

На дворе вечерит, —

Бурка с кем-то чифирит.

Лошади, известно, – всё как человеки:

Сивка долго думал, думал и решал, —

И однажды Бурка с «кем-то» вдруг исчез навеки —

Ну а Сивка в каторги захромал.

На дворе вечерит, —

Сивка в каторге горит…

1963

* * *

– Эй, шофер, вези – Бутырский хутор,

Где тюрьма, – да поскорее мчи!

– Ты, товарищ, опоздал,

ты на два года перепутал —

Разбирают уж тюрьму на кирпичи.

– Очень жаль, а я сегодня спозаранку

По родным решил проехаться местам…

Ну да ладно, что ж, шофер,

тогда вези меня в «Таганку», —

Погляжу, ведь я бывал и там.

– Разломали старую «Таганку» —

Подчистую, всю, ко всем чертям!

– Что ж, шофер, давай назад,

крути-верти свою баранку, —

Так ни с чем поедем по домам.

Или нет, шофер, давай закурим.

Или лучше – выпьем поскорей!

Пьем за то, чтоб не осталось

по России больше тюрем.

Чтоб не стало по России лагерей!

1963

* * *

За меня невеста отрыдает честно,

За меня ребята отдадут долги,

За меня другие отпоют все песни,

И, быть может, выпьют за меня враги.

Не дают мне больше интересных книжек,

И моя гитара – без струны.

И нельзя мне выше, и нельзя мне ниже,

И нельзя мне солнца, и нельзя луны.

Мне нельзя на волю – не имею права, —

Можно лишь – от двери до стены.

Мне нельзя налево, мне нельзя направо —

Можно только неба кусок, можно только сны.

Сны – про то, как выйду, как замок мой снимут,

Как мою гитару отдадут,

Кто меня там встретит, как меня обнимут

И какие песни мне споют.

1963

РЕЦИДИВИСТ

Это был воскресный день – и я не лазил по карманам:

В воскресенье – отдыхать, – вот мой девиз.

Вдруг – свисток, меня хватают, обзывают хулиганом,

А один узнал – кричит: «Рецидивист!»

«Брось, товарищ, не ершись,

Моя фамилия – Сергеев, —

Ну а кто рецидивист —

Ведь я ж понятья не имею».

Это был воскресный день, но мусора не отдыхают:

У них тоже – план давай, хоть удавись, —

Ну а если перевыполнят, так их там награждают —

На вес золота там вор-рецидивист.

С уваженьем мне: «Садись! —

Угощают “Беломором”. —

Значит, ты – рецидивист?

Распишись под протоколом!»

Это был воскресный день, светило солнце как бездельник,

И все люди – кто с друзьями, кто с семьей, —

Ну а я сидел скучал как в самый гнусный понедельник:

Мне майор попался очень деловой.

«Сколько раз судились вы?»

«Плохо я считать умею!»

«Но все же вы – рецидивист?»

«Да нет, товарищ, я – Сергеев».

Это был воскресный день – а я потел, я лез из кожи, —

Но майор был в математике горазд:

Он чевой-то там сложил, потом умножил, подытожил —

И сказал, что я судился десять раз.

Подал мне начальник лист —

Расписался как умею —

Написал: «Рецидивист

По фамилии Сергеев».

Это был воскресный день, я был усталым и побитым, —

Но одно я знаю, одному я рад:

В семилетний план поимки хулиганов и бандитов

Я ведь тоже внес свой очень скромный вклад!

1963

* * *

Пока вы здесь в ванночке с кафелем

Моетесь, нежитесь, греетесь, —

В холоде сам себе скальпелем

Он вырезает аппендикс.

Он слышит движение каждое

И видит, как прыгает сердце, —

Ой, жаль, не придется вам, граждане,

В зеркало так посмотреться!

До цели все ближе и ближе, —

Хоть боль бы утихла для виду!..

Ой, легче отрезать по грыже

Всем, кто покорял Антарктиду!

Вы водочку здесь буздыряете

Большими-большими глотками,

А он себя шьет – понимаете? —

Большими-большими стежками.

Герой он! Теперь же смекайте-ка:

Нигде не умеют так больше, —

Чего нам Антарктика с Арктикой,

Чего нам Албания с Польшей!

1963

Я ЖЕНЩИН НЕ БИЛ ДО СЕМНАДЦАТИ ЛЕТ

Я женщин не бил до семнадцати лет —

В семнадцать ударил впервые, —

С тех пор на меня просто удержу нет:

Направо – налево

я им раздаю «чаевые».

Но как же случилось, что интеллигент,

Противник насилия в быте,

Так низко упал я – и в этот момент,

Ну если хотите,

себя осквернил мордобитьем?

А было все так: я ей не изменил

За три дня ни разу, признаться, —

Да что говорить – я духи ей купил!—

Французские, братцы,

за тридцать четыре семнадцать.

Но был у нее продавец из «ТЭЖЭ» —

Его звали Голубев Слава, —

Он эти духи подарил ей уже, —

Налево – направо

моя улыбалась шалава.

Я был молодой, и я вспыльчивый был —

Претензии выложил кратко —

Сказал ей: «Я Славку вчера удавил, —

Сегодня ж, касатка,

тебя удавлю для порядка!»

Я с дрожью в руках подошел к ней впритык,

Зубами стуча «Марсельезу», —

К гортани присох непослушный язык —

И справа и слева

я ей основательно врезал.

С тех пор все шалавы боятся меня —

И это мне больно, ей-богу!

Поэтому я – не проходит и дня —

Бью больно и долго, —

но всех не побьешь – их ведь много.

1963

* * *

Мы вместе грабили одну и ту же хату,

В одну и ту же мы проникли щель, —

Мы с ними встретились, как три молочных брата,

Друг друга не видавшие вообще.

За хлеб и воду и за свободу —

Спасибо нашему совейскому народу!

За ночи в тюрьмах, допросы в МУРе —

Спасибо нашей городской прокуратуре!

Нас вместе переслали в порт Находку,

Меня отпустят завтра, пустят завтра их, —

Мы с ними встретились, как три рубля на водку,

И разошлись, как водка на троих.

За хлеб и воду и за свободу —

Спасибо нашему совейскому народу!

За ночи в тюрьмах, допросы в МУРе —

Спасибо нашей городской прокуратуре!

Как хорошо устроен белый свет! —

Меня вчера отметили в приказе:

Освободили раньше на пять лет, —

И подпись: «Ворошилов, Георгадзе».

За хлеб и воду и за свободу —

Спасибо нашему совейскому народу!

За ночи в тюрьмах, допросы в МУРе —

Спасибо нашей городской прокуратуре!

Да это ж математика богов:

Меня ведь на двенадцать осудили, —

У жизни отобрали семь годов,

И пять – теперь обратно возвратили!

За хлеб и воду и за природу —

Спасибо нашему совейскому народу!

За ночи в тюрьмах, допросы в МУРе —

Спасибо нашей городской прокуратуре!

1963

ПРО СЕРЕЖКУ ФОМИНА

Я рос как вся дворовая шпана —

Мы пили водку, пели песни ночью, —

И не любили мы Сережку Фомина

За то, что он всегда сосредоточен.

Сидим раз у Сережки Фомина —

Мы у него справляли наши встречи, —

И вот о том, что началась война,

Сказал нам Молотов в своей известной речи.

В военкомате мне сказали: «Старина,

Тебе броню дает родной завод “Компрессор”!»

Я отказался, – а Сережку Фомина

Спасал от армии отец его, профессор.

Кровь лью я за тебя, моя страна,

И все же мое сердце негодует:

Кровь лью я за Сережку Фомина —

А он сидит и в ус себе не дует!

Теперь небось он ходит по кинам —

Там хроника про нас перед сеансом, —

Сюда б сейчас Сережку Фомина —

Чтоб побыл он на фронте на германском!

… Но наконец закончилась война —

С плеч сбросили мы словно тонны груза, —

Встречаю я Сережку Фомина —

А он Герой Советского Союза…

1964

ШТРАФНЫЕ БАТАЛЬОНЫ

Всего лишь час дают на артобстрел —

Всего лишь час пехоте передышки,

Всего лишь час до самых главных дел:

Кому – до ордена, ну а кому – до «вышки».

За этот час не пишем ни строки —

Молись богам войны артиллеристам!

Ведь мы ж не просто так – мы штрафники, —

Нам не писать: «… считайте коммунистом».

Перед атакой – водку, – вот мура!

Свое отпили мы еще в гражданку,

Поэтому мы не кричим «ура» —

Со смертью мы играемся в молчанку.

У штрафников один закон, один конец:

Коли, руби фашистского бродягу,

И если не поймаешь в грудь свинец —

Медаль на грудь поймаешь за отвагу.

Ты бей штыком, а лучше – бей рукой:

Оно надежней, да оно и тише, —

И ежели останешься живой —

Гуляй, рванина, от рубля и выше!

Считает враг: морально мы слабы, —

За ним и лес, и города сожжёны.

Вы лучше лес рубите на гробы —

В прорыв идут штрафные батальоны!

Вот шесть ноль-ноль – и вот сейчас обстрел, —

Ну, бог войны, давай без передышки!

Всего лишь час до самых главных дел:

Кому – до ордена, а большинству – до «вышки»…

1964

ПИСЬМО РАБОЧИХ ТАМБОВСКОГО ЗАВОДА КИТАЙСКИМ РУКОВОДИТЕЛЯМ

В Пекине очень мрачная погода,

У нас в Тамбове на заводе перекур, —

Мы пишем вам с тамбовского завода,

Любители опасных авантюр!

Тем, что вы договор не подписали,

Вы причинили всем народам боль

И, извращая факты, доказали,

Что вам дороже генерал де Голль.

Нам каждый день насущный мил и дорог, —

Но если даже вспомнить старину,

То это ж вы изобретали порох

И строили Китайскую стену.

Мы понимаем – вас совсем не мало,

Чтоб триста миллионов погубить, —

Но мы уверены, что сам товарищ Мао,

Ей-богу, очень-очень хочет жить.

Когда вы рис водою запивали —

Мы проявляли интернационализм, —

Небось когда вы русский хлеб жевали,

Не говорили про оппортунизм!

Боитесь вы, что – реваншисты в Бонне,

Что – Вашингтон грозится перегнать, —

Но сам Хрущев сказал еще в ООНе,

Что мы покажем кузькину им мать!

Вам не нужны ни бомбы, ни снаряды —

Не раздувайте вы войны пожар, —

Мы нанесем им, если будет надо,

Ответный термоядерный удар.

А если зуд – без дела не страдайте, —

У вас еще достаточно делов:

Давите мух, рождаемость снижайте,

Уничтожайте ваших воробьев!

И не интересуйтесь нашим бытом —

Мы сами знаем, где у нас чего.

Так наш ЦК писал в письме открытом, —

Мы одобряем линию его!

1964

АНТИСЕМИТЫ

Зачем мне считаться шпаной и бандитом —

Не лучше ль податься мне в антисемиты:

На их стороне хоть и нету законов, —

Поддержка и энтузиазм миллионов.

Решил я – и, значит, кому-то быть битым.

Но надо ж узнать, кто такие семиты, —

А вдруг это очень приличные люди,

А вдруг из-за них мне чего-нибудь будет!

Но друг и учитель – алкаш в бакалее —

Сказал, что семиты – простые евреи.

Да это ж такое везение, братцы, —

Теперь я спокоен – чего мне бояться!

Я долго крепился, ведь благоговейно

Всегда относился к Альберту Эйнштейну.

Народ мне простит, но спрошу я невольно:

Куда отнести мне Абрама Линкольна?

Средь них – пострадавший от Сталина Каплер,

Средь них – уважаемый мной Чарли Чаплин,

Мой друг Рабинович, и жертвы фашизма,

И даже основоположник марксизма.

Но тот же алкаш мне сказал после дельца,

Что пьют они кровь христианских младенцев;

И как-то в пивной мне ребята сказали,

Что очень давно они Бога распяли!

Им кровушки надо – они по запарке

Замучили, гады, слона в зоопарке!

Украли, я знаю, они у народа

Весь хлеб урожая минувшего года!

По Курской, Казанской железной дороге

Построили дачи – живут там как боги…

На все я готов – на разбой и насилье, —

И бью я жидов – и спасаю Россию!

1964

ПЕСНЯ ПРО УГОЛОВНЫЙ КОДЕКС

Нам ни к чему сюжеты и интриги:

Про всё мы знаем, про всё, чего ни дашь.

Я, например, на свете лучшей книгой

Считаю Кодекс уголовный наш.

И если мне неймется и не спится

Или с похмелья нет на мне лица —

Открою Кодекс на любой странице,

И не могу – читаю до конца.

Я не давал товарищам советы,

Но знаю я – разбой у них в чести, —

Вот только что я прочитал про это:

Не ниже трех, не свыше десяти.

Вы вдумайтесь в простые эти строки, —

Что нам романы всех времен и стран! —

В них есть бараки, длинные как сроки,

Скандалы, драки, карты и обман…

Сто лет бы мне не видеть этих строчек! —

За каждой вижу чью-нибудь судьбу, —

И радуюсь, когда статья – не очень:

Ведь все же повезет кому-нибудь!

И сердце бьется раненою птицей,

Когда начну свою статью читать,

И кровь в висках так ломится-стучится, —

Как мусора, когда приходят брать.

1964

НАВОДЧИЦА

– Сегодня я с большой охотою

Распоряжусь своей субботою,

И если Нинка не капризная,

Распоряжусь своею жизнью я!

– Постой, чудак, она ж – наводчица, —

Зачем?

– Да так, уж очень хочется!

– Постой, чудак, у нас – компания, —

Пойдем в кабак – зальем желание!

– Сегодня вы меня не пачкайте,

Сегодня пьянка мне – до лампочки:

Сегодня Нинка соглашается —

Сегодня жисть моя решается!

– Ну и дела же с этой Нинкою!

Она жила со всей Ордынкою, —

И с нею спать ну кто захочет сам!..

– А мне плевать – мне очень хочется!

Сказала: любит, – все, заметано!

– Отвечу рупь за сто, что врет она!

Она ж того – ко всем ведь просится…

– А мне чего – мне очень хочется!

– Она ж хрипит, она же грязная,

И глаз подбит, и ноги разные,

Всегда одета как уборщица…

– Плевать на это – очень хочется!

Все говорят, что – не красавица, —

А мне такие больше нравятся.

Ну что ж такого, что – наводчица, —

А мне еще сильнее хочется!

1964

СЧЕТЧИК ЩЕЛКАЕТ

Твердил он нам: «Моя она!»

«Да ты смеешься, друг, да ты смеешься!

Уйди, пацан, – ты очень пьян, —

А то нарвешься, друг, гляди, нарвешься!»

А он кричал: «Теперь мне всё одно!

Садись в такси – поехали кататься!

Пусть счетчик щелкает, пусть все равно

В конце пути придется рассчитаться».

Не жалко мне таких парней.

«Ты от греха уйди!» – твержу я снова.

А он – ко мне, и всё – о ней…

«А ну – ни слова, гад, гляди, ни слова!»

Ударила в виски мне кровь с вином —

И, так же продолжая улыбаться,

Ему сказал я тихо: «Все равно

В конце пути придется рассчитаться!»

К слезам я глух и к просьбам глух —

В охоту драка мне, ох как в охоту!

И хочешь, друг, не хочешь, друг, —

Плати по счету, друг, плати по счету!..

А жизнь мелькает, как в немом кино, —

Мне хорошо, мне хочется смеяться, —

А счетчик – щелк да щелк, – да все равно

В конце пути придется рассчитаться…

1964

О НАШЕЙ ВСТРЕЧЕ

О нашей встрече что там говорить! —

Я ждал ее, как ждут стихийных бедствий, —

Но мы с тобою сразу стали жить,

Не опасаясь пагубных последствий.

Я сразу сузил круг твоих знакомств,

Одел, обул и вытащил из грязи, —

Но за тобой тащился длинный хвост —

Длиннющий хвост твоих коротких связей.

Потом, я помню, бил друзей твоих:

Мне с ними было как-то неприятно, —

Хотя, быть может, были среди них

Наверняка отличные ребята.

О чем просила – делал мигом я, —

Мне каждый час хотелось сделать ночью брачной.

Из-за тебя под поезд прыгал я,

Но, слава богу, не совсем удачно.

И если б ты ждала меня в тот год,

Когда меня отправили на дачу, —

Я б для тебя украл весь небосвод

И две звезды кремлевские в придачу.

И я клянусь – последний буду гад! —

Не ври, не пей – и я прощу измену, —

И подарю тебе Большой театр

И Малую спортивную арену.

А вот теперь я к встрече не готов:

Боюсь тебя, боюсь ночей интимных —

Как жители японских городов

Боятся повторенья Хиросимы.

1964

ПЕСНЯ О ГОСПИТАЛЕ

Жил я с матерью и батей

На Арбате – здесь бы так! —

А теперь я в медсанбате —

На кровати, весь в бинтах…

Что нам слава, что нам Клава —

Медсестра – и белый свет!..

Помер мой сосед, что справа,

Тот, что слева, – еще нет.

И однажды, как в угаре,

Тот сосед, что слева, мне

Вдруг сказал: «Послушай, парень,

У тебя ноги-то нет».

Как же так? Неправда, братцы, —

Он, наверно, пошутил!

«Мы отрежем только пальцы», —

Так мне доктор говорил.

Но сосед, который слева,

Все смеялся, все шутил,

Даже если ночью бредил —

Все про ногу говорил.

Издевался: мол, не встанешь,

Не увидишь, мол, жены!..

Поглядел бы ты, товарищ,

На себя со стороны!

Если б был я не калека

И слезал с кровати вниз —

Я б тому, который слева,

Просто глотку перегрыз!

Умолял сестричку Клаву

Показать, какой я стал…

Был бы жив сосед, что справа, —

Он бы правду мне сказал!..

1964

ВСЕ УШЛИ НА ФРОНТ

Все срока уже закончены,

А у лагерных ворот,

Что крест-накрест заколочены, —

Надпись: «Все ушли на фронт».

За грехи за наши нас простят,

Ведь у нас такой народ:

Если Родина в опасности —

Значит, всем идти на фронт.

Там год – за три, если бог хранит, —

Как и в лагере зачет.

Нынче мы на равных с вохрами —

Нынче всем идти на фронт.

У начальника Березкина —

Ох и гонор, ох и понт! —

И душа – крест-накрест досками, —

Но и он пошел на фронт.

Лучше было – сразу в тыл его:

Только с нами был он смел, —

Высшей мерой наградил его

Трибунал за самострел.

Ну а мы – всё оправдали мы, —

Наградили нас потом:

Кто живые, тех – медалями,

А кто мертвые – крестом.

И другие заключенные

Пусть читают у ворот

Нашу память застекленную —

Надпись: «Все ушли на фронт»…

1964

* * *

Я любил и женщин, и проказы:

Что ни день, то новая была, —

И ходили устные рассказы

Про мои любовные дела.

И однажды как-то на дороге

Рядом с морем – с этим не шути —

Встретил я одну из очень многих

На моем на жизненном пути.

А у ней – широкая натура,

А у ней – открытая душа,

А у ней – отличная фигура, —

А у меня в кармане – ни гроша.

Ну а ей – в подарок нужно кольца;

Кабаки, духи из первых рук, —

А взамен – немного удовольствий

От ее сомнительных услуг.

«Я тебе, – она сказала, – Вася,

Дорогое самое отдам!..»

Я сказал: «За сто рублей согласен, —

Если больше – с другом пополам!»

Женщины – как очень злые кони:

Захрипит, закусит удила!..

Может, я чего-нибудь не понял,

Но она обиделась – ушла.

… Через месяц улеглись волненья —

Через месяц вновь пришла она, —

У меня такое ощущенье,

Что ее устроила цена!

1964

* * *

Вот раньше жизнь! —

И вверх и вниз

Идешь без конвоиров, —

Покуришь план,

Идешь на бан

И щиплешь пассажиров.

А на разбой

Берешь с собой

Надежную шалаву,

Потом – за грудь

Кого-нибудь

И делаешь варшаву.

Пока следят,

Пока грозят —

Мы это переносим.

Наелся всласть,

Но вот взялась

«Петровка, 38».

Прошел детдом, тюрьму, приют,

И срока не боялся, —

Когда ж везли в народный суд —

Немного волновался.

Зачем нам врут

«Народный суд»! —

Народу я не видел, —

Судье простор,

И прокурор

Тотчас меня обидел.

Ответил на вопросы я,

Но приговор – с издевкой, —

И не согласен вовсе я

С такой формулировкой!

Не отрицаю я вины —

Не в первый раз садился,

Но – написали, что с людьми

Я грубо обходился.

Неправда! – тихо подойдешь,

Попросишь сторублевку…

При чем тут нож,

При чем грабеж? —

Меняй формулировку!

Эх, был бы зал —

Я б речь сказал:

«Товарищи родные!

Зачем пенять —

Ведь вы меня

Кормили и поили!

Мне каждый деньги отдавал

Без слез, угроз и крови…

Огромное спасибо вам

За все на добром слове!»

И этот зал

Мне б хлопать стал,

И я б, прервав рыданья,

Им тихим голосом сказал:

«Спасибо за вниманье!»

Ну правда ведь —

Неправда ведь,

Что я – грабитель ловкий?

Как людям мне в глаза смотреть

С такой формулировкой?!

1964

ПЕСНЯ ПРО СТУКАЧА

В наш тесный круг не каждый попадал,

И я однажды – проклятая дата —

Его привел с собою и сказал:

«Со мною он – нальем ему, ребята!»

Он пил как все и был как будто рад,

А мы – его мы встретили как брата…

А он назавтра продал всех подряд, —

Ошибся я – простите мне, ребята!

Суда не помню – было мне невмочь,

Потом – барак, холодный как могила, —

Казалось мне – кругом сплошная ночь,

Тем более что так оно и было.

Я сохраню хотя б остаток сил, —

Он думает – отсюда нет возврата,

Он слишком рано нас похоронил, —

Ошибся он – поверьте мне, ребята!

И день наступит – ночь не на года, —

Я попрошу, когда придет расплата:

«Ведь это я привел его тогда —

И вы его отдайте мне, ребята!..»

1964

* * *

Потеряю истинную веру —

Больно мне за наш СССР:

Отберите орден у Насеру —

Не подходит к ордену Насер!

Можно даже крыть с трибуны матом,

Раздавать подарки вкривь и вкось,

Называть Насера нашим братом, —

Но давать Героя – это брось!

Почему нет золота в стране?

Раздарили, гады, раздарили!

Лучше бы давали на войне, —

А Насеры после б нас простили.

1964

ПЕСНЯ О ЗВЕЗДАХ

Мне этот бой не забыть нипочем —

Смертью пропитан воздух, —

А с небосклона бесшумным дождем

Падали звезды.

Снова упала – и я загадал:

Выйти живым из боя, —

Так свою жизнь я поспешно связал

С глупой звездою.

Я уж решил: миновала беда

И удалось отвертеться, —

С неба свалилась шальная звезда —

Прямо под сердце.

Нам говорили: «Нужна высота!»

И «Не жалеть патроны!»…

Вон покатилась вторая звезда —

Вам на погоны.

Звезд этих в небе – как рыбы в прудах, —

Хватит на всех с лихвою.

Если б не насмерть, ходил бы тогда

Тоже – Героем.

Я бы Звезду эту сыну отдал,

Просто – на память…

В небе висит, пропадает звезда —

Некуда падать.

1964

* * *

Помню, я однажды и в «очко», и в «стос» играл, —

С кем играл – не помню этой стервы.

Я ему тогда двух сук из зоны проиграл, —

Зря пошел я в пику, а не в черву!

Я сперва как следует колоду стасовал,

А потом я сделал ход неверный:

Он рубли с Кремлем кидал, а я слюну глотал, —

И пошел я в пику, а не в черву!

Руки задрожали, будто кур я воровал,

Будто сел играть я в самый первый…

Делать было нечего – и я его убрал, —

Зря пошел я в пику, а не в черву!..

1964

* * *

Нам вчера прислали

Из рук вон плохую весть:

Нам вчера сказали,

Что Алеха вышел весь.

Как же так! Он Наде

Говорил, что – пофартит,

Что сыграет свадьбу —

На неделю загудит…

Не видать девахе

Этот свадебный гудеж,

Потому что – в драке

Налетел на чей-то нож,

Потому что – плохо,

Хоть не в первый раз уже

Получал Алеха

Дырки новые в душе.

Для того ль он душу,

Как рубаху, залатал,

Чтоб его убила

В пьяной драке сволота!

Если б всё в порядке —

Мы б на свадьбу нынче шли, —

Но с ножом в лопатке

Поутру его нашли.

Что ж, поубивается

Девчонка, поревет,

Что ж, посомневается —

И слезы оботрет, —

А потом без вздоха

Отопрет любому дверь…

Ничего, Алеха, —

Все равно тебе теперь!

Мы его схороним очень скромно —

Что рыдать!

Некому о нем и похоронную

Послать,

Потому – никто не знает,

Где у Лехи дом, —

Вот такая смерть шальная

Всех нас ждет потом.

Что ж, поубивается

Девчонка, поревет,

Чуть посомневается —

И слезы оботрет,

А потом без вздоха

Отопрет любому дверь, —

Бог простит, а Леха…

Все равно ему теперь…

1964

БАЛ-МАСКАРАД

Сегодня в нашей комплексной бригаде

Прошел слушок о бале-маскараде, —

Раздали маски кроликов,

Слонов и алкоголиков,

Назначили все это – в зоосаде.

«Зачем идти при полном при параде —

Скажи мне, моя радость, Христа ради?»

Она мне: «Одевайся!» —

Мол, я тебя стесняюся,

Не то, мол, как всегда, пойдешь ты сзади.

«Я платье, – говорит, – взяла у Нади —

Я буду нынче как Марина Влади

И проведу, хоть тресну я,

Часы свои воскресные

Хоть с пьяной твоей мордой, но в наряде!»

… Зачем же я себя утюжил, гладил? —

Меня поймали тут же, в зоосаде, —

Ведь массовик наш Колька

Дал мне маску алкоголика —

И на троих зазвали меня дяди.

Я снова очутился в зоосаде:

Глядь – две жены, – ну две Марины Влади! —

Одетые животными,

С двумя же бегемотами, —

Я тоже озверел – и стал в засаде.

Наутро дали премию в бригаде,

Сказав мне, что на бале-маскараде

Я будто бы не только

Сыграл им алкоголика;

А был у бегемотов я в ограде.

1964

БРАТСКИЕ МОГИЛЫ

На братских могилах не ставят крестов,

И вдовы на них не рыдают, —

К ним кто-то приносит букеты цветов,

И Вечный огонь зажигают.

Здесь раньше вставала земля на дыбы,

А нынче – гранитные плиты.

Здесь нет ни одной персональной судьбы —

Все судьбы в единую слиты.

А в Вечном огне – видишь вспыхнувший танк,

Горящие русские хаты,

Горящий Смоленск и горящий рейхстаг,

Горящее сердце солдата.

У братских могил нет заплаканных вдов —

Сюда ходят люди покрепче,

На братских могилах не ставят крестов…

Но разве от этого легче?!

1964

* * *

Говорят, арестован

Добрый парень

за три слова, —

Говорят, арестован

Мишка Ларин

за три слова.

Говорят, что не помог ему заступник,

честно слово, —

Мишка Ларин как опаснейший преступник

аттестован.

Ведь это ж правда несправедливость!

Говорю: не виновен,

Не со зла ведь,

но вино ведь!..

Говорю: не виновен,

А ославить —

разве новость!

Говорю, что не поднял бы Мишка руку

на ту суку, —

Так возьмите же вы Мишку на поруки —

вот вам руку!

А то ведь правда несправедливость!

Говорят, что до свадьбы

Он придет

до женитьбы, —

Вот бы вас бы послать бы,

Вот бы вас

погноить бы!

Вот бы вас бы на Камчатку, на Камчатку —

нары дали б, —

Пожалели бы вы нашего Мишатку,

порыдали б!..

А то ведь правда несправедливость!

Говорю: заступитесь!

Повторяю:

на поруки!

Если ж вы поскупитесь —

Заявляю:

ждите, суки!

Я ж такое вам устрою! Я ж такое

вам устрою!

Друга Мишку не забуду – и вас в землю

всех зарою!

А то ведь правда несправедливость!

1964

* * *

Так оно и есть —

Словно встарь, словно встарь:

Если шел вразрез —

На фонарь, на фонарь,

Если воровал —

Значит, сел, значит, сел,

Если много знал —

Под расстрел, под расстрел!

Думал я – наконец не увижу я скоро

Лагерей, лагерей, —

Но попал в этот пыльный расплывчатый город

Без людей, без людей.

Бродят толпы людей, на людей не похожих,

Равнодушных, слепых, —

Я заглядывал в черные лица прохожих —

Ни своих, ни чужих.

Так зачем проклинал свою горькую долю?

Видно, зря, видно, зря!

Так зачем я так долго стремился на волю

В лагерях, в лагерях?!

Бродят толпы людей, на людей не похожих,

Равнодушных, слепых, —

Я заглядывал в черные лица прохожих —

Ни своих, ни чужих.

Так оно и есть —

Словно встарь, словно встарь:

Если шел вразрез —

На фонарь, на фонарь,

Если воровал —

Значит, сел, значит, сел,

Если много знал —

Под расстрел, под расстрел!

1964

ГОРОДСКОЙ РОМАНС

Я однажды гулял по столице – и

Двух прохожих случайно зашиб, —

И, попавши за это в милицию,

Я увидел ее – и погиб.

Я не знаю, что там она делала, —

Видно, паспорт пришла получать —

Молодая, красивая, белая…

И решил я ее разыскать.

Шел за ней – и запомнил парадное.

Что сказать ей? – ведь я ж хулиган…

Выпил я – и позвал ненаглядную

В привокзальный один ресторан.

Ну а ей улыбались прохожие —

Мне хоть просто кричи «Караул!» —

Одному человеку по роже я

Дал за то, что он ей подморгнул.

Я икрою ей булки намазывал,

Деньги просто рекою текли, —

Я ж такие ей песни заказывал!

А в конце заказал – «Журавли».

Обещанья я ей до утра давал,

Повторял что-то вновь ей и вновь:

«Я ж пять дней никого не обкрадывал,

Моя с первого взгляда любовь!»

Говорил я, что жизнь потеряна,

Я сморкался и плакал в кашне, —

А она мне сказала: «Я верю вам —

И отдамся по сходной цене».

Я ударил ее, птицу белую, —

Закипела горячая кровь:

Понял я, что в милиции делала

Моя с первого взгляда любовь…

1964

Я БЫЛ СЛЕСАРЬ ШЕСТОГО РАЗРЯДА

Я был слесарь шестого разряда,

Я получки на ветер кидал, —

Получал я всегда сколько надо —

И плюс премию в каждый квартал.

Если пьешь, – понимаете сами —

Должен чтой-то иметь человек, —

Ну, и кроме невесты в Рязани,

У меня – две шалавы в Москве.

Шлю посылки и письма в Рязань я,

А шалавам – себя и вино, —

Каждый вечер – одно наказанье,

И всю ночь – истязанье одно.

Вижу я, что здоровие тает,

На работе – все брак и скандал, —

Никаких моих сил не хватает —

И плюс премии в каждый квартал.

Синяки и морщины на роже, —

И сказал я тогда им без слов:

На фиг вас – мне здоровье дороже, —

Поищите других фрайеров!..

Если б знали, насколько мне лучше,

Как мне чудно – хоть кто б увидал:

Я один пропиваю получку —

И плюс премию в каждый квартал!

1964

РЕБЯТА, НАПИШИТЕ МНЕ ПИСЬМО

Мой первый срок я выдержать не смог, —

Мне год добавят, может быть – четыре…

Ребята, напишите мне письмо:

Как там дела в свободном вашем мире?

Что вы там пьете? Мы почти не пьем.

Здесь – только снег при солнечной погоде…

Ребята, напишите обо всем,

А то здесь ничего не происходит!

Мне очень-очень не хватает вас —

Хочу увидеть милые мне рожи!

Как там Надюха, с кем она сейчас?

Одна? – тогда пускай напишет тоже.

Страшней, быть может, – только Страшный суд!

Письмо мне будет уцелевшей нитью, —

Его, быть может, мне не отдадут,

Но все равно, ребята, напишите!..

1964

* * *

В этом доме большом раньше пьянка была

Много дней, много дней,

Ведь в Каретном ряду первый дом от угла —

Для друзей, для друзей.

За пьянками, гулянками,

За банками, полбанками,

За спорами, за ссорами, раздорами

Ты стой на том,

Что этот дом —

Пусть ночью, днем —

Всегда твой дом,

И здесь не смотрят на тебя с укорами.

И пускай иногда недовольна жена —

Но бог с ней, но бог с ней! —

Есть у нас что-то больше, чем рюмка вина, —

У друзей, у друзей.

За пьянками, гулянками,

За банками, полбанками,

За спорами, за ссорами, раздорами

Ты стой на том,

Что этот дом —

Пусть ночью, днем —

Всегда твой дом,

И здесь не смотрят на тебя с укорами.

1964

* * *

Передо мной любой факир – ну просто карлик,

Я их держу за самых мелких фрайеров, —

Возьмите мне один билет до Монте-Карло —

Я потревожу ихних шулеров!

Не соблазнят меня ни ихние красотки,

А на рулетку – только б мне взглянуть, —

Их банкометы мине вылижут подметки,

А я на поезд – и в обратный путь.

Играть я буду и на красных, и на черных,

И в Монте-Карло я облажу все углы, —

Останутся у них в домах игорных

Одни хваленые зеленые столы.

Я привезу с собою массу впечатлений:

Попью коктейли, послушаю джаз-банд, —

Я привезу с собою кучу ихних денег —

И всю валюту сдам в советский банк.

Я говорю про все про это без ухарства —

Шутить мне некогда: мне «вышка» на носу, —

Но пользу нашему родному государству

Наверняка я этим принесу!

1964

ПЕСНЯ СТУДЕНТОВ-АРХЕОЛОГОВ

Наш Федя с детства связан был с землею —

Домой таскал и щебень и гранит…

Однажды он домой принес такое,

Что папа с мамой плакали навзрыд.

Студентом Федя очень был настроен

Поднять археологию на щит, —

Он в институт притаскивал такое,

Что мы кругом все плакали навзрыд,

Привез он как-то с практики

Два ржавых экспонатика

И утверждал, что это – древний клад, —

Потом однажды в Элисте

Нашел вставные челюсти

Размером с самогонный аппарат.

Диплом писал про древние святыни,

О скифах, о языческих богах.

При этом так ругался по-латыни,

Что скифы эти корчились в гробах.

Он древние строения

Искал с остервенением

И часто диким голосом кричал,

Что есть еще пока тропа,

Где встретишь питекантропа, —

И в грудь себя при этом ударял.

Он жизнь решил закончить холостую

И стал бороться за семейный быт.

«Я, – говорил, – жену найду такую —

От зависти заплачете навзрыд!»

Он все углы облазил —

В Европе был, и в Азии —

И вскоре раскопал свой идеал.

Но идеал связать не мог

В археологии двух строк, —

И Федя его снова закопал.

1964

МАРШ СТУДЕНТОВ-ФИЗИКОВ

Тропы еще в антимир не протоптаны,

Но как на фронте, держись ты!

Бомбардируем мы ядра протонами,

Значит, мы – антиллеристы.

Нам тайны нераскрытые раскрыть пора —

Лежат без пользы тайны, как в копилке, —

Мы тайны эти с корнем вырвем у ядра —

На волю пустим джинна из бутылки!

Тесно сплотились коварные атомы —

Ну-ка, попробуй прорвись ты!

Живо по коням – в погоню за квантами!

Значит, мы – кванталеристы.

Нам тайны нераскрытые раскрыть пора —

Лежат без пользы тайны, как в копилке, —

Мы тайны эти с корнем вырвем у ядра —

На волю пустим джинна из бутылки!

Пусть не поймаешь нейтрино за бороду

И не посадишь в пробирку, —

Но было бы здорово, чтоб Понтекорво

Взял его крепче за шкирку.

Нам тайны нераскрытые раскрыть пора —

Лежат без пользы тайны, как в копилке, —

Мы тайны эти с корнем вырвем у ядра —

На волю пустим джинна из бутылки!

Жидкие, твердые, газообразные —

Просто, понятно, вольготно!

А с этою плазмой дойдешь до маразма, и

Это довольно почетно.

Нам тайны нераскрытые раскрыть пора —

Лежат без пользы тайны, как в копилке, —

Мы тайны эти с корнем вырвем у ядра —

На волю пустим джинна из бутылки!

Молодо-зелено. Древность – в историю!

Дряхлость – в архивах пылиться!

Даешь эту общую эту теорию

Элементарных частиц нам!

Нам тайны нераскрытые раскрыть пора —

Лежат без пользы тайны, как в копилке, —

Мы тайны эти скоро вырвем у ядра —

И вволю выпьем джина из бутылки!

1964

* * *

Ну о чем с тобою говорить!

Все равно ты порешь ахинею, —

Лучше я пойду к ребятам пить —

У ребят есть мысли поважнее.

У ребят серьезный разговор —

Например, о том, кто пьет сильнее.

У ребят широкий кругозор —

От ларька до нашей бакалеи.

Разговор у нас и прям и груб —

Две проблемы мы решаем глоткой:

Где достать недостающий руль

И – кому потом бежать за водкой.

Ты даешь мне утром хлебный квас —

Что тебе придумать в оправданье!

Интеллекты разные у нас, —

Повышай свое образованье!

1964

* * *

Парня спасем,

Парня – в детдом

На воспитанье!

Даром учить,

Даром поить,

Даром питанье!..

Жизнь – как вода,

Вел я всегда

Жизнь бесшабашную, —

Все ерунда,

Кроме суда

Самого страшного.

Всё вам дадут,

Всё вам споют —

Будьте прилежными, —

А за оклад —

Ласки дарят

Самые нежные.

Вел я всегда

Жизнь без труда —

Жизнь бесшабашную, —

Все ерунда,

Кроме суда

Самого страшного.

1965

ПЕСНЯ О НЕЙТРАЛЬНОЙ ПОЛОСЕ

На границе с Турцией или с Пакистаном —

Полоса нейтральная; а справа, где кусты, —

Наши пограничники с нашим капитаном, —

А на левой стороне – ихние посты.

А на нейтральной полосе – цветы

Необычайной красоты!

Капитанова невеста жить решила вместе —

Прикатила, говорит: «Милый!..» – то да се.

Надо ж хоть букет цветов подарить невесте:

Что за свадьба без цветов! – пьянка, да и все.

А на нейтральной полосе – цветы

Необычайной красоты!

К ихнему начальнику, точно по повестке,

Тоже баба прикатила – налетела блажь, —

Тоже «милый» говорит, только по-турецки,

Будет свадьба, говорит, свадьба – и шабаш!

А на нейтральной полосе – цветы

Необычайной красоты!

Наши пограничники – храбрые ребята, —

Трое вызвались идти, а с ними капитан, —

Разве ж знать они могли про то, что азиаты

Порешили в ту же ночь вдарить по цветам!

Ведь на нейтральной полосе – цветы

Необычайной красоты!

Пьян от запаха цветов капитан мертвецки,

Ну и ихний капитан тоже в доску пьян, —

Повалился он в цветы, охнув по-турецки,

И, по-русски крикнув «… мать!», рухнул капитан.

А на нейтральной полосе – цветы

Необычайной красоты!

Спит капитан – и ему снится,

Что открыли границу, как ворота в Кремле, —

Ему и на фиг не нужна была чужая заграница —

Он пройтиться хотел по ничейной земле.

Почему же нельзя? Ведь земля-то – ничья,

Ведь она – нейтральная!..

А на нейтральной полосе – цветы

Необычайной красоты!

1965

ПОПУТЧИК

Хоть бы – облачко, хоть бы – тучка

В этот год на моем горизонте, —

Но однажды я встретил попутчика —

Расскажу про него, знакомьтесь.

Он спросил: «Вам куда?» – «До Вологды».

«Ну, до Вологды – это полбеды».

Чемодан мой от водки ломится —

Предложил я, как полагается:

«Может, выпить нам – познакомиться, —

Поглядим, кто быстрей сломается!..»

Он сказал: «Вылезать нам в Вологде,

Ну а Вологда – это вона где!..»

Я не помню, кто первый сломался, —

Помню, он подливал, поддакивал, —

Мой язык как шнурок развязался —

Я кого-то ругал, оплакивал…

И проснулся я в городе Вологде,

Но – убей меня – не припомню где.

А потом мне пришили дельце

По статье Уголовного кодекса, —

Успокоили: «Все перемелется», —

Дали срок – не дали опомниться.

И остался я в городе Вологде,

Ну а Вологда – это вона где!..

Пятьдесят восьмую дают статью —

Говорят: «Ничего, вы так молоды…»

Если б знал я, с кем еду, с кем водку пью, —

Он бы хрен доехал до Вологды!

Он живет себе в городе Вологде,

А я – на Севере, а Север – вона где!

… Все обиды мои – годы стерли,

Но живу я теперь, как в наручниках:

Мне до боли, до кома в горле

Надо встретить того попутчика!

Но живет он в городе Вологде,

Ая – на Севере, а Север – вона где!..

1965

* * *

И фюрер кричал, от «завода» бледнея,

Стуча по своим телесам,

Что если бы не было этих евреев,

То он бы их выдумал сам.

Но вот запускают ракеты

Евреи из нашей страны…

А гетто, вы помните гетто —

Во время и после войны?

1965

СОЛДАТЫ ГРУППЫ «ЦЕНТР»

Солдат всегда здоров,

Солдат на все готов, —

И пыль, как из ковров,

Мы выбиваем из дорог.

И не остановиться,

И не сменить ноги, —

Сияют наши лица,

Сверкают сапоги!

По выжженной равнине —

За метром метр —

Идут по Украине

Солдаты группы «Центр».

На «первый-второй» рассчитайсь!

Первый-второй…

Первый, шаг вперед! – и в рай.

Первый-второй…

А каждый второй – тоже герой, —

В рай попадет вслед за тобой.

Первый-второй,

Первый-второй,

Первый-второй…

А перед нами все цветет,

За нами все горит.

Не надо думать – с нами тот,

Кто все за нас решит.

Веселые – не хмурые —

Вернемся по домам, —

Невесты белокурые

Наградой будут нам!

Всё впереди, а ныне —

За метром метр —

Идут по Украине

Солдаты группы «Центр».

На «первый-второй» рассчитайсь!

Первый-второй…

Первый, шаг вперед! – и в рай.

Первый-второй…

А каждый второй – тоже герой,

В рай попадет вслед за тобой.

Первый-второй,

Первый-второй,

Первый-второй…

1965

ВЫСОТА

Вцепились они в высоту, как в свое.

Огонь минометный, шквальный…

А мы всё лезли толпой на нее,

Как на буфет вокзальный.

И крики «ура» застывали во рту,

Когда мы пули глотали.

Семь раз занимали мы ту высоту —

Семь раз мы ее оставляли.

И снова в атаку не хочется всем,

Земля – как горелая каша…

В восьмой раз возьмем мы ее насовсем —

Свое возьмем, кровное, наше!

А можно ее стороной обойти, —

И что мы к ней прицепились?!

Но, видно, уж точно – все судьбы-пути

На этой высотке скрестились.

1965

* * *

Сыт я по горло, до подбородка —

Даже от песен стал уставать, —

Лечь бы на дно, как подводная лодка,

Чтоб не могли запеленговать!

Друг подавал мне водку в стакане,

Друг говорил, что это пройдет,

Друг познакомил с Веркой по пьяне:

Верка поможет, а водка спасет.

Не помогли ни Верка, ни водка:

С водки – похмелье, а с Верки – что взять!

Лечь бы на дно, как подводная лодка, —

И позывных не передавать!..

Сыт я по горло, сыт я по глотку —

Ох, надоело петь и играть, —

Лечь бы на дно, как подводная лодка,

Чтоб не могли запеленговать!

1965

* * *

Игорю Кохановскому

Мой друг уедет в Магадан —

Снимите шляпу, снимите шляпу!

Уедет сам, уедет сам —

Не по этапу, не по этапу.

Не то чтоб другу не везло,

Не чтоб кому-нибудь назло,

Не для молвы: что, мол, – чудак, —

А просто так.

Быть может, кто-то скажет: «Зря!

Как так решиться – всего лишиться!

Ведь там – сплошные лагеря,

А в них – убийцы, а в них – убийцы…»

Ответит он: «Не верь молве —

Их там не больше, чем в Москве!»

Потом уложит чемодан

И – в Магадан!

Не то чтоб мне – не по годам, —

Я б прыгнул ночью из электрички, —

Но я не еду в Магадан,

Забыв привычки, закрыв кавычки.

Я буду петь под струнный звон

Про то, что будет видеть он,

Про то, что в жизни не видал, —

Про Магадан.

Мой друг поедет сам собой —

С него довольно, с него довольно, —

Его не будет бить конвой —

Он добровольно, он добровольно.

А мне удел от бога дан…

А может, тоже – в Магадан?

Уехать с другом заодно —

И лечь на дно!..

1965

* * *

В холода, в холода

От насиженных мест

Нас другие зовут города, —

Будь то Минск, будь то Брест, —

В холода, в холода…

Неспроста, неспроста

От родных тополей

Нас суровые манят места —

Будто там веселей, —

Неспроста, неспроста…

Как нас дома ни грей —

Не хватает всегда

Новых встреч нам и новых друзей, —

Будто с нами беда,

Будто с ними теплей…

Как бы ни было нам

Хорошо иногда —

Возвращаемся мы по домам.

Где же наша звезда?

Может – здесь, может – там…

1965

ПЕСНЯ ПРО СНАЙПЕРА, КОТОРЫЙ ЧЕРЕЗ 15 ЛЕТ ПОСЛЕ ВОЙНЫ СПИЛСЯ И СИДИТ В РЕСТОРАНЕ

А ну-ка, пей-ка,

Кому не лень!

Вам жисть – копейка,

А мне – мишень.

Который в фетрах,

Давай на спор:

Я – на сто метров,

А ты – в упор.

Не та раскладка,

Но я не трус.

Итак, десятка —

Бубновый туз…

Ведь ты же на спор

Стрелял в упор, —

Но я ведь – снайпер,

А ты – тапер.

Куда вам деться!

Мой выстрел – хлоп!

Девятка в сердце,

Десятка – в лоб…

И черной точкой

На белый лист —

Легла та ночка

На мою жисть!

1965

* * *

Катерина, Катя, Катерина!

Все в тебе, ну все в тебе по мне!

Ты как елка: стоишь рупь с полтиной,

Наряди – поднимешься в цене.

Я тебя одену в пан и в бархат,

В пух и в прах и в бога душу, вот, —

Будешь ты не хуже, чем Тамарка,

Что решил я жизни в прошлый год.

И не бойся, Катя, Катерина, —

Наша жизнь как речка потечет!

Что там жизнь! Не жизнь наша – малина!

Я ведь режу баб не каждый год.

Катерина, хватит сомневаться, —

Разорву рубаху на груди!

Вот им всем! Поехали кататься!

Панихида будет впереди…

1965

* * *

Мне ребята сказали

про такую наколку! —

На окраине, где даже нет фонарей.

Если выгорит дело —

обеспечусь надолго, —

Обеспечу себя я и лучших друзей.

Но в двенадцать часов

Людям хочется спать —

Им назавтра вставать

На работу, —

Не могу им мешать —

Не пойду воровать, —

Мне их сон нарушать

Неохота!

Мне ребята сказали,

что живет там артистка,

Что у ей – бриллианты, золотишко, деньга, —

И что все будет тихо,

без малейшего риска, —

Ну а после, конечно, мы рванем на бега.

Но в двенадцать часов

Людям хочется спать,

И артистке вставать

На работу, —

Не могу ей мешать —

Не пойду воровать, —

Мне ей сон нарушать

Неохота!

Говорил мне друг Мишка,

что у ей есть сберкнижка, —

Быть не может, не может – наш артист не богат!

«Но у ей – подполковник,

он – ей-ей – ей любовник!» —

Этим доводом Мишка убедил меня, гад.

А в двенадцать часов

Людям хочется спать —

Им назавтра вставать

На работу…

Ничего, не поспят! —

Я иду – сам не рад:

Мне их сон нарушать

Неохота!

… Говорил я ребятам,

что она не богата:

Бриллианты – подделка, подполковник сбежал.

Ну а эта артистка —

лет примерно под триста, —

Не прощу себе в жизни, что ей спать помешал!

Ведь в двенадцать часов

Людям хочется спать —

Им назавтра вставать

На работу, —

Не могу им мешать —

Не пойду воровать, —

Мне их сон нарушать

Неохота!

1965

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ЛЕЙТЕНАНТА МИЛИЦИИ В РЕСТОРАНЕ «БЕРЛИН»

Побудьте день вы в милицейской шкуре —

Вам жизнь покажется наоборот.

Давайте выпьем за тех, кто в МУРе, —

За тех, кто в МУРе, никто не пьет.

А за соседним столом – компания,

А за соседним столом – веселие, —

А она на меня – ноль внимания:

Ей сосед ее шпарит Есенина.

Побудьте день вы в милицейской шкуре —

Вам жизнь покажется наоборот.

Давайте выпьем за тех, кто в МУРе, —

За тех, кто в МУРе, никто не пьет.

Понимаю я, что в Тамаре – ум,

Что у ей – диплом и стремления, —

И я вылил водку в аквариум:

Пейте, рыбы, за мой день рождения!

Побудьте день вы в милицейской шкуре —

Вам жизнь покажется наоборот.

Давайте выпьем за тех, кто в МУРе, —

За тех, кто в МУРе, никто не пьет.

1965

* * *

То была не интрижка —

Ты была на ладошке,

Как прекрасная книжка

В грубой суперобложке.

Я влюблен был как мальчик —

С тихим трепетом тайным

Я листал наш романчик

С неприличным названьем.

Были слезы, угрозы —

Всё одни и всё те же, —

В основном была проза,

А стихи были реже.

Твои бурные ласки

И все прочие средства —

Это страшно, как в сказке

Очень раннего детства.

Я надеялся втайне,

Что тебя не листали, —

Но тебя, как в читальне,

Слишком многие брали.

Не дождаться мне мига,

Когда я с опозданьем

Сдам с рук на руки книгу

С неприличным названьем.

1965

ПЕСНЯ ЗАВИСТНИКА

Мой сосед объездил весь Союз —

Что-то ищет, а чего – не видно, —

Я в дела чужие не суюсь,

Но мне очень больно и обидно.

У него на окнах – плюш и шелк,

Баба его шастает в халате, —

Я б в Москве с киркой уран нашел

При такой повышенной зарплате!

И сдается мне, что люди врут, —

Он нарочно ничего не ищет:

Для чего? – ведь денежки идут —

Ох какие крупные деньжищи!

А вчера на кухне ихний сын

Головой упал у нашей двери —

И разбил нарочно мой графин, —

Я – мамаше счет в тройном размере.

Ему, значит, – рупь, а мне – пятак?!

Пусть теперь мне платит неустойку!

Я ведь не из зависти, я так —

Ради справедливости, и только.

… Ничего, я им создам уют —

Живо он квартиру обменяет, —

У них денег – куры не клюют,

А у нас – на водку не хватает!

1965

* * *

Перед выездом в загранку

Заполняешь кучу бланков —

Это еще не беда, —

Но в составе делегаций

С вами ездит личность в штатском —

Просто завсегда.

А за месяц до вояжа

Инструктаж проходишь даже —

Как там проводить все дни:

Чтоб поменьше безобразий,

А потусторонних связей

Чтобы – ни-ни-ни!

… Личность в штатском – парень рыжий —

Мне представился в Париже:

«Будем с вами жить, я – Никодим.

Вел нагрузки, жил в Бобруйске,

Папа – русский, сам я – русский,

Даже не судим».

Исполнительный на редкость,

Соблюдал свою секретность

И во всем старался мне помочь:

Он теперь по роду службы

Дорожил моею дружбой

Просто день и ночь.

На экскурсию по Риму

Я решил – без Никодиму:

Он всю ночь писал – и вот уснул, —

Но личность в штатском, оказалось,

Раньше боксом увлекалась,

Так что – не рискнул.

Со мной он завтракал, обедал,

Он везде – за мною следом, —

Будто у него нет дел.

Я однажды для порядку

Заглянул в его тетрадку —

Просто обалдел!

Он писал – такая стерьва! —

Что в Париже я на мэра

С кулаками нападал,

Что я к женщинам несдержан

И влияниям подвержен

Будто Запада…

Значит, личность может даже

Заподозрить в шпионаже!..

Вы прикиньте – что тогда?

Это значит – не увижу

Я ни Риму, ни Парижу

Больше никогда!..

1965

* * *

Есть на земле предостаточно рас —

Просто цветная палитра, —

Воздуху каждый вдыхает за раз

Два с половиною литра!

Если так дальше, то – полный привет —

Скоро конец нашей эры:

Эти китайцы за несколько лет

Землю лишат атмосферы!

Сон мне тут снился неделю подряд —

Сон с пробужденьем кошмарным:

Будто – я в дом, а на кухне сидят

Мао Цзэдун с Ли Сын Маном!

И что – разделился наш маленький шар

На три огромные части:

Нас – миллиард, их – миллиард,

А остальное – китайцы.

И что – подают мне какой-то листок:

На, мол, подписывай – ну же, —

Очень нам нужен ваш Дальний Восток —

Ох как ужасно нам нужен!..

Только об этом я сне вспоминал,

Только о нем я и думал, —

Я сослуживца недавно назвал

Мао – простите – Цзэдун ом!

Но вскорости мы на Луну полетим, —

И что нам с Америкой драться:

Левую – нам, правую – им.

А остальное – китайцам.

1965

* * *

В тюрьме Таганской нас стало мало —

Вести по-бабски нам не пристало.

Дежурный по предбаннику

Все бьет – хоть землю с мелом ешь, —

И я сказал охраннику:

«Ну что ж ты, сука, делаешь?!»

В тюрьме Таганской легавых нету, —

Но есть такие – не взвидишь свету!

И я вчера напарнику,

Который всем нам вслух читал,

Как будто бы охраннику,

Сказал, что он легавым стал.

В тюрьме Таганской бывает хуже, —

Там каждый – волком, никто не дружит.

Вчера я подстаканником

По темечку по белому

Употребил охранника:

Ну что он, сука, делает?!

1965

* * *

Она на двор – он со двора, —

Такая уж любовь у них.

А он работает с утра,

Всегда с утра работает.

Ее и знать никто не знал,

А он считал пропащею,

А он носился и страдал

Идеею навязчивой:

У ней отец – полковником,

А у него – пожарником, —

Он, в общем, ей не ровня был,

Но вел себя охальником.

Роман случился просто так,

Роман так странно начался:

Он предложил ей четвертак —

Она давай артачиться…

А черный дым все шел и шел,

А черный дым взвивался вверх…

И так им было хорошо —

Любить ее он клялся век.

А клены длинные росли —

Считались колокольнями, —

А люди шли, а люди шли,

Путями шли окольными…

Какие странные дела

У нас в России лепятся!

А как она ему дала,

Расскажут – не поверится…

А после дела темного,

А после дела крупного

Искал места укромные,

Искал места уютные.

И если б наша власть была

Для нас для всех понятная,

То счастие б она нашла, —

А нынче жизнь – проклятая!..

1965 или 1966

ПЕСНЯ О СУМАСШЕДШЕМ ДОМЕ

Сказал себе я: брось писать, —

но руки сами просятся.

Ох, мама моя родная, друзья любимые!

Лежу в палате – косятся,

не сплю: боюсь – набросятся, —

Ведь рядом психи тихие, неизлечимые.

Бывают психи разные —

не буйные, но грязные, —

Их лечат, морят голодом, их санитары бьют.

И вот что удивительно:

все ходят без смирительных

И то, что мне приносится, всё психи эти жрут.

Куда там Достоевскому

с «Записками» известными, —

Увидел бы покойничек, как бьют об двери лбы!

И рассказать бы Гоголю

про нашу жизнь убогую, —

Ей-богу, этот Гоголь бы нам не поверил бы.

Вот это мука, – плюй на них! —

они ж ведь, суки, буйные:

Всё норовят меня лизнуть, – ей-богу, нету сил!

Вчера в палате номер семь

один свихнулся насовсем —

Кричал: «Даешь Америку!» – и санитаров бил.

Я не желаю славы, и

пока я в полном здравии —

Рассудок не померк еще, но это впереди, —

Вот главврачиха – женщина —

пусть тихо, но помешана, —

Я говорю: «Сойду с ума!» – она мне: «Подожди!»

Я жду, но чувствую – уже

хожу по лезвию ноже:

Забыл алфавит, падежей припомнил только два…

И я прошу моих друзья,

чтоб кто бы их бы ни был я,

Забрать его, ему, меня отсюдова!

Зима 1965/66

ПРО ЧЕРТА

У меня запой от одиночества —

По ночам я слышу голоса…

Слышу – вдруг зовут меня по отчеству, —

Глянул – черт, – вот это чудеса!

Черт мне корчил рожи и моргал, —

А я ему тихонечко сказал:

«Я, брат, коньяком напился вот уж как!

Ну, ты, наверно, пьешь денатурат…

Слушай, черт-чертяка-чертик-чертушка,

Сядь со мной – я очень буду рад…

Да неужели, черт возьми, ты трус?!

Слезь с плеча, а то перекрещусь!»

Черт сказал, что он знаком с Борисовым —

Это наш запойный управдом, —

Черт за обе щёки хлеб уписывал,

Брезговать не стал и коньяком.

Кончился коньяк – не пропадем, —

Съездим к трем вокзалам и возьмем.

Я уснул, к вокзалам черт мой съездил сам…

Просыпаюсь – снова черт, – боюсь:

Или он по новой мне пригрезился,

Или это я ему кажусь.

Черт ругнулся матом, а потом

Целоваться лез, вилял хвостом.

Насмеялся я над ним до коликов

И спросил: «Как там у вас в аду

Отношенье к нашим алкоголикам —

Говорят, их жарят на спирту?!»

Черт опять ругнулся и сказал:

«И там не тот товарищ правит бал!»

… Все кончилось, светлее стало в комнате, —

Черта я хотел опохмелять.

Но растворился черт как будто в омуте…

Я все жду – когда придет опять…

Я не то чтоб чокнутый какой,

Но лучше – с чертом, чем с самим собой.

Зима 1965/66

ПЕСНЯ О СЕНТИМЕНТАЛЬНОМ БОКСЕРЕ

Удар, удар… Еще удар…

Опять удар – и вот

Борис Буткеев (Краснодар)

Проводит апперкот.

Вот он прижал меня в углу,

Вот я едва ушел…

Вот апперкот – я на полу,

И мне нехорошо!

И думал Буткеев, мне челюсть кроша:

И жить хорошо, и жизнь хороша!

При счете семь я все лежу —

Рыдают землячки.

Встаю, ныряю, ухожу —

И мне идут очки.

Неправда, будто бы к концу

Я силы берегу, —

Бить человека по лицу

Я с детства не могу.

Но думал Буткеев, мне ребра круша:

И жить хорошо, и жизнь хороша!

В трибунах свист, в трибунах вой:

«Ату его, он трус!»

Буткеев лезет в ближний бой —

А я к канатам жмусь.

Но он пролез – он сибиряк,

Настырные они, —

И я сказал ему: «Чудак!

Устал ведь – отдохни!»

Но он не услышал – он думал, дыша,

Что жить хорошо и жизнь хороша!

А он всё бьет – здоровый, черт! —

Я вижу – быть беде.

Ведь бокс не драка – это спорт

Отважных и т. д.

Вот он ударил – раз, два, три —

И… сам лишился сил, —

Мне руку поднял рефери,

Которой я не бил.

Лежал он и думал, что жизнь хороша.

Кому хороша, а кому – ни шиша!

1966

ПЕСНЯ О КОНЬКОБЕЖЦЕ НА КОРОТКИЕ ДИСТАНЦИИ, КОТОРОГО ЗАСТАВИЛИ БЕЖАТЬ НА ДЛИННУЮ

Десять тысяч – и всего один забег

остался.

В это время наш Бескудников Олег

зазнался:

Я, говорит, болен, бюллетеню, нету сил —

и сгинул.

Вот наш тренер мне тогда и предложил:

беги, мол.

Я ж на длинной на дистанции помру —

не охну, —

Пробегу, быть может, только первый круг —

и сдохну!

Но сурово эдак тренер мне: мол, надо, Федя, —

Главное дело – чтобы воля, говорит, была

к победе.

Воля волей, если сил невпроворот, —

а я увлекся:

Я на десять тыщ рванул как на пятьсот —

и спёкся!

Подвела меня – ведь я предупреждал! —

дыхалка:

Пробежал всего два круга – и упал, —

а жалко!

И наш тренер, экс– и вице-чемпион

ОРУДа,

Не пускать меня велел на стадион —

иуда!

Ведь вчера мы только брали с ним с тоски

по банке —

А сегодня он кричит: «Меняй коньки

на санки!»

Жалко тренера – он тренер неплохой, —

ну бог с ним!

Я ведь нынче занимаюся борьбой

и боксом, —

Не имею больше я на счет на свой

сомнений:

Все вдруг стали очень вежливы со мной,

и – тренер…

1966

* * *

Каждому хочется малость погреться —

Будь ты хоть гомо, хоть тля, —

В космосе шастали как-то пришельцы —

Вдруг впереди Земля,

Наша родная Земля!

Быть может, окончился ихний бензин,

А может, заглохнул мотор, —

Но навстречу им вышел какой-то кретин

И затеял отчаянный спор…

Нет бы – раскошелиться

И накормить пришельца…

Нет бы – раскошелиться,

А он – ни мычит, ни телится!

Не важно, что пришельцы

Не ели черный хлеб, —

Но в их тщедушном тельце —

Огромный интеллект.

И мозгу у пришельцев —

Килограмм примерно шесть, —

Ну а у наших предков —

Только челюсти и шерсть.

Нет бы – раскошелиться

И накормить пришельца…

Нет бы – раскошелиться,

А он – ни мычит, ни телится!

Обидно за предков!

1966

ПЕСНЯ КОСМИЧЕСКИХ НЕГОДЯЕВ

Вы мне не поверите и просто не поймете:

В космосе страшней, чем даже в дантовском аду, —

По пространству-времени мы прём на звездолете,

Как с горы на собственном заду.

От Земли до Беты – восемь дён,

Ну а до планеты Эпсилон —

Не считаем мы, чтоб не сойти с ума.

Вечность и тоска – ох, влипли как!

Наизусть читаем Киплинга,

А кругом – космическая тьма.

На Земле читали в фантастических романах

Про возможность встречи с иноземным существом, —

Мы на Земле забыли десять заповедей рваных —

Нам все встречи с ближним нипочем!

От Земли до Беты – восемь дён,

Ну а до планеты Эпсилон —

Не считаем мы, чтоб не сойти с ума.

Вечность и тоска – игрушки нам!

Наизусть читаем Пушкина,

А кругом – космическая тьма.

Нам прививки сделаны от слез и грез дешевых,

От дурных болезней и от бешеных зверей, —

Нам плевать из космоса на взрывы всех сверхновых —

На Земле бывало веселей!

От Земли до Беты – восемь дён,

Ну а до планеты Эпсилон —

Не считаем мы, чтоб не сойти с ума.

Вечность и тоска – ох, влипли как!

Наизусть читаем Киплинга,

А кругом – космическая тьма.

Прежнего, земного не увидим небосклона,

Если верить россказням ученых чудаков, —

Ведь, когда вернемся мы, по всем по их законам

На Земле пройдет семьсот веков!

То-то есть смеяться отчего:

На Земле бояться нечего —

На Земле нет больше тюрем и дворцов.

На бога уповали бедного,

Но теперь узнали: нет его —

Ныне, присно и вовек веков!

1966

В ДАЛЕКОМ СОЗВЕЗДИИ ТАУ КИТА

В далеком созвездии Тау Кита

Все стало для нас непонятно, —

Сигнал посылаем: «Вы что это там?» —

А нас посылают обратно.

На Тау Ките

Живут в тесноте —

Живут, между прочим, по-разному —

Товарищи наши по разуму.

Вот, двигаясь по световому лучу

Без помощи, но при посредстве,

Я к Тау Кита этой самой лечу,

Чтоб с ней разобраться на месте.

На Тау Кита

Чегой-то не так —

Там таукитайская братия

Свихнулась, – по нашим понятиям.

Покамест я, в анабиозе лежу,

Те таукитяне буянят, —

Все реже я с ними на связь выхожу:

Уж очень они хулиганят.

У таукитов

В алфавите слов —

Немного, и строй – буржуазный,

И юмор у них – безобразный.

Корабль посадил я как собственный зад,

Слегка покривив отражатель.

Я крикнул по-таукитянски: «Виват!» —

Что значит по-нашему – «Здрасьте!».

У таукитян

Вся внешность – обман, —

Тут с ними нельзя состязаться:

То явятся, то растворятся…

Мне таукитянин – как вам папуас, —

Мне вкратце об них намекнули.

Я крикнул: «Галактике стыдно за вас!» —

В ответ они чем-то мигнули.

На Тау Ките

Условья не те:

Тут нет атмосферы, тут душно, —

Но таукитяне радушны.

В запале я крикнул им: мать вашу, мол!..

Но кибернетический гид мой

Настолько буквально меня перевел,

Что мне за себя стало стыдно.

Но таукиты —

Такие скоты —

Наверно, успели набраться:

То явятся, то растворятся…

«Вы, братья по полу, – кричу, – мужики!

Ну что…» – тут мой голос сорвался.

Я таукитянку схватил за грудки:

«А ну, – говорю, – признавайся!..»

Она мне: «Уйди!» —

Мол, мы впереди —

Не хочем с мужчинами знаться, —

А будем теперь почковаться!

Не помню, как поднял я свой звездолет, —

Лечу в настроенье питейном:

Земля ведь ушла лет на триста вперед

По гнусной теорьи Эйнштейна!

Что, если и там,

Как на Тау Кита,

Ужасно повысилось знанье, —

Что, если и там – почкованье?!

1966

ПРО ДИКОГО ВЕПРЯ

В королевстве, где все тихо и складно,

Где ни войн, ни катаклизмов, ни бурь,

Появился дикий вепрь огромадный —

То ли буйвол, то ли бык, то ли тур.

Сам король страдал желудком и астмой,

Только кашлем сильный страх наводил, —

А тем временем зверюга ужасный

Коих ел, а коих в лес волочил.

И король тотчас издал три декрета:

«Зверя надо одолеть наконец!

Вот кто отчается на это, на это,

Тот принцессу поведет под венец».

А в отчаявшемся том государстве —

Как войдешь, так прямо наискосок —

В бесшабашной жил тоске и гусарстве

Бывший лучший, но опальный стрелок.

На полу лежали люди и шкуры,

Пели песни, пили мёды – и тут

Протрубили во дворе трубадуры,

Хвать стрелка – и во дворец волокут.

И король ему прокашлял: «Не буду

Я читать тебе морали, юнец, —

Но если завтра победишь чуду-юду,

То принцессу поведешь под венец».

А стрелок: «Да это что за награда?!

Мне бы – выкатить портвейну бадью!»

Мол, принцессу мне и даром не надо, —

Чуду-юду я и так победю!

А король: «Возьмешь принцессу – и точка!

А не то тебя раз-два – и в тюрьму!

Ведь это все же королевская дочка!..»

А стрелок: «Ну хоть убей – не возьму!»

И пока король с им так препирался,

Съел уже почти всех женщин и кур

И возле самого дворца ошивался

Этот самый то ли бык, то ли тур.

Делать нечего – портвейн он отспорил, —

Чуду-юду уложил – и убег…

Вот так принцессу с королем опозорил

Бывший лучший, но опальный стрелок.

1966

* * *

При всякой погоде —

Раз надо, так надо —

Мы в море уходим

Не на день, не на два.

А на суше – ромашка и клевер,

А на суше – поля залило, —

Но и птицы летят на Север,

Если им надоест тепло.

Не заходим мы в порты —

Раз надо, так надо, —

Не увидишь Босфор ты,

Не увидишь Канады.

Море бурное режет наш сейнер,

И подчас без земли тяжело, —

Но и птицы летят на Север,

Если им надоест тепло.

По дому скучаешь —

Не надо, не надо, —

Зачем уплываешь

Не на день, не на два!

Ведь на суше – ромашка и клевер,

Ведь на суше – поля залило…

Но и птицы летят на Север,

Если им надоест тепло.

1966

* * *

Один музыкант объяснил мне пространно,

Что будто гитара свой век отжила, —

Заменят гитару электроорганы,

Электророяль и электропила…

Гитара опять

Не хочет молчать —

Поет ночами лунными,

Как в юность мою,

Своими семью

Серебряными струнами!..

Я слышал вчера – кто-то пел на бульваре:

Был голос уверен, был голос красив, —

Но кажется мне – надоело гитаре

Звенеть под его залихватский мотив.

И все же опять

Не хочет молчать —

Поет ночами лунными,

Как в юность мою,

Своими семью

Серебряными струнами!..

Электророяль мне, конечно, не пара —

Другие появятся с песней другой, —

Но кажется мне – не уйдем мы с гитарой

В заслуженный и нежеланный покой.

Гитара опять

Не хочет молчать —

Поет ночами лунными,

Как в юность мою,

Своими семью

Серебряными струнами!..

1966

* * *

У домашних и хищных зверей

Есть человечий вкус и запах,

А каждый день ходить на задних лапах —

Это грустная участь людей.

Сегодня зрители, сегодня зрители

Не желают больше видеть укротителей.

А если хочется поукрощать —

Работай в розыске, – там благодать!

У немногих приличных людей

Есть человечий вкус и запах,

А каждый день ходить на задних лапах —

Это грустная участь зверей.

Сегодня жители, сегодня жители

Не желают больше видеть укротителей.

А если хочется поукрощать —

Работай в цирке, – там благодать!

1966

* * *

А люди всё роптали и роптали,

А люди справедливости хотят:

«Мы в очереди первыми стояли, —

А те, кто сзади нас, уже едят!»

Им объяснили, чтобы не ругаться:

«Мы просим вас, уйдите, дорогие!

Те, кто едят, – ведь это иностранцы,

А вы, прошу прощенья, кто такие?»

Но люди всё роптали и роптали,

Но люди справедливости хотят:

«Мы в очереди первыми стояли, —

А те, кто сзади нас, уже едят!»

Им снова объяснил администратор:

«Я вас прошу, уйдите, дорогие!

Те, кто едят, – ведь это ж делегаты,

А вы, прошу прощенья, кто такие?

Но люди всё роптали и роптали,

Но люди справедливости хотят:

«Мы в очереди первыми стояли, —

А те, кто сзади нас, уже едят…»

1966

ДЕЛА

Дела!

Меня замучили дела – каждый миг, каждый час,

каждый день, —

Дотла

Сгорело время, да и я – нет меня, – только тень,

только тень!

Ты ждешь…

А может, ждать уже устал – и ушел или спишь, —

Ну что ж, —

Быть может, мысленно со мной говоришь…

Теперь

Ты должен вечер мне один подарить, подарить, —

Поверь,

Мы будем только говорить!

Опять!

Всё время новые дела у меня, всё дела и дела…

Догнать,

Или успеть, или найти… Нет, опять не нашла, не нашла!

Беда!

Теперь мне кажется, что мне не успеть за судьбой —

Всегда

Последний в очереди ты, дорогой!

Теперь

Ты должен вечер мне один подарить, подарить, —

Поверь,

Мы будем долго говорить!

Подруг

Давно не вижу – всё дела у меня, без конца всё дела, —

И вдруг

Сгорели пламенем дотла все дела, – не дела, а зола!

Весь год

Он ждал, но дольше ждать и дня не хотел, не хотел, —

И вот

Не стало вовсе у меня больше дел.

Теперь

Ты должен вечер мне один подарить, подарить, —

Поверь,

Что мы не будем говорить!

1966, 1973

ПЕСНЯ О ДРУГЕ

Если друг

оказался вдруг

И не друг, и не враг,

а так;

Если сразу не разберешь,

Плох он или хорош, —

Парня в горы тяни —

рискни!—

Не бросай одного

его:

Пусть он в связке в одной

с тобой

Там поймешь, кто такой.

Если парень в горах —

не ах,

Если сразу раскис —

и вниз,

Шаг ступил на ледник —

и сник,

Оступился – и в крик, —

Значит, рядом с тобой —

чужой,

Ты его не брани —

гони:

Вверх таких не берут

и тут

Про таких не поют.

Если ж он не скулил,

не ныл,

Пусть он хмур был и зол,

но шел,

А когда ты упал

со скал,

Он стонал,

но держал;

Если шел он с тобой

как в бой,

На вершине стоял – хмельной, —

Значит, как на себя самого

Положись на него!

1966

ЗДЕСЬ ВАМ НЕ РАВНИНА

Здесь вам не равнина, здесь климат иной —

Идут лавины одна за одной,

И здесь за камнепадом ревет камнепад, —

И можно свернуть, обрыв обогнуть, —

Но мы выбираем трудный путь,

Опасный, как военная тропа.

Кто здесь не бывал, кто не рисковал —

Тот сам себя не испытал,

Пусть даже внизу он звезды хватал с небес:

Внизу не встретишь, как ни тянись,

За всю свою счастливую жизнь

Десятой доли таких красот и чудес.

Нет алых роз и траурных лент,

И не похож на монумент

Тот камень, что покой тебе подарил, —

Как Вечным огнем, сверкает днем

Вершина изумрудным льдом —

Которую ты так и не покорил.

И пусть говорят, да, пусть говорят,

Но – нет, никто не гибнет зря!

Так лучше – чем от водки и от простуд.

Другие придут, сменив уют

На риск и непомерный труд, —

Пройдут тобой не пройденный маршрут.

Отвесные стены… А ну – не зевай!

Ты здесь на везение не уповай —

В горах не надежны ни камень, ни лед, ни скала, —

Надеемся только на крепость рук,

На руки друга и вбитый крюк —

И молимся, чтобы страховка не подвела.

Мы рубим ступени… Ни шагу назад!

И от напряженья колени дрожат,

И сердце готово к вершине бежать из груди.

Весь мир на ладони – ты счастлив и нем

И только немного завидуешь тем,

Другим – у которых вершина еще впереди.

1966

ВОЕННАЯ ПЕСНЯ

Мерцал закат, как сталь клинка.

Свою добычу смерть считала.

Бой будет завтра, а пока

Взвод зарывался в облака

И уходил по перевалу.

Отставить разговоры!

Вперед и вверх, а там…

Ведь это наши горы —

Они помогут нам!

А до войны – вот этот склон

Немецкий парень брал с тобою,

Он падал вниз, но был спасен, —

А вот сейчас, быть может, он

Свой автомат готовит к бою.

Отставить разговоры!

Вперед и вверх, а там…

Ведь это наши горы —

Они помогут нам!

Ты снова здесь, ты собран весь —

Ты ждешь заветного сигнала.

И парень тот – он тоже здесь,

Среди стрелков из «Эдельвейс», —

Их надо сбросить с перевала!

Отставить разговоры!

Вперед и вверх, а там…

Ведь это наши горы —

Они помогут нам!

Взвод лезет вверх, а у реки —

Тот, с кем ходил ты раньше в паре.

Мы ждем атаки до тоски,

А вот альпийские стрелки

Сегодня что-то не в ударе…

Отставить разговоры!

Вперед и вверх, а там…

Ведь это наши горы —

Они помогут нам!

1966

СКАЛОЛАЗКА

Я спросил тебя: «Зачем идете в гору вы? —

А ты к вершине шла, а ты рвалася в бой.—

Ведь Эльбрус и с самолета видно здорово…»

Рассмеялась ты – и взяла с собой.

И с тех пор ты стала близкая и ласковая,

Альпинистка моя, скалолазка моя, —

Первый раз меня из трещины вытаскивая,

Улыбалась ты, скалолазка моя!

А потом за эти проклятые трещины,

Когда ужин твой я нахваливал,

Получил я две короткие затрещины —

Но не обиделся, а приговаривал:

«Ох, какая же ты близкая и ласковая,

Альпинистка моя, скалолазка моя!..»

Каждый раз меня по трещинам выискивая,

Ты бранила меня, альпинистка моя!

А потом на каждом нашем восхождении —

Ну почему ты ко мне недоверчивая?! —

Страховала ты меня с наслаждением,

Альпинистка моя гуттаперчевая!

Ох, какая ж ты неблизкая, неласковая,

Альпинистка моя, скалолазка моя!

Каждый раз меня из пропасти вытаскивая,

Ты ругала меня, скалолазка моя.

За тобой тянулся из последней силы я —

До тебя уже мне рукой подать, —

Вот долезу и скажу: «Довольно, милая!»

Тут сорвался вниз, но успел сказать:

«Ох, какая же ты близкая и ласковая,

Альпинистка моя скалоласковая!..»

Мы теперь с тобой одной веревкой связаны —

Стали оба мы скалолазами!

1966

ПРОЩАНИЕ С ГОРАМИ

В суету городов и в потоки машин

Возвращаемся мы – просто некуда деться! —

И спускаемся вниз с покоренных вершин,

Оставляя в горах свое сердце.

Так оставьте ненужные споры —

Я себе уже все доказал:

Лучше гор могут быть только горы,

На которых еще не бывал.

Кто захочет в беде оставаться один,

Кто захочет уйти, зову сердца не внемля?!

Но спускаемся мы с покоренных вершин, —

Что же делать – и боги спускались на землю.

Так оставьте ненужные споры —

Я себе уже все доказал:

Лучше гор могут быть только горы,

На которых еще не бывал.

Сколько слов и надежд, сколько песен и тем

Горы будят у нас – и зовут нас остаться! —

Но спускаемся мы – кто на год, кто совсем, —

Потому что всегда мы должны возвращаться.

Так оставьте ненужные споры —

Я себе уже все доказал:

Лучше гор могут быть только горы,

На которых никто не бывал!

1966

* * *

Свои обиды каждый человек —

Проходит время – и забывает.

А моя печаль – как вечный снег:

Не тает, не тает.

Не тает она и летом

В полуденный зной, —

И знаю я: печаль-тоску мне эту

Век носить с собой.

1966

ОНА БЫЛА В ПАРИЖЕ

Наверно, я погиб: глаза закрою – вижу.

Наверно, я погиб: робею, а потом —

Куда мне до нее – она была в Париже,

И я вчера узнал – не только в ём одном!

Какие песни пел я ей про Север дальний! —

Я думал: вот чуть-чуть – и будем мы на ты, —

Но я напрасно пел о полосе нейтральной —

Ей глубоко плевать, какие там цветы.

Я спел тогда еще – я думал, это ближе —

«Про счетчик», «Про того, кто раньше с нею был»…

Но что ей до меня – она была в Париже, —

Ей сам Марсель Марсо чевой-то говорил!

Я бросил свой завод – хоть, в общем, был не вправе, —

Засел за словари на совесть и на страх…

Но что ей от того – она уже в Варшаве, —

Мы снова говорим на разных языках…

Приедет – я скажу по-польски: «Прошу, пани,

Прими таким как есть, не буду больше петь…»

Но что ей до меня – она уже в Иране, —

Я понял: мне за ней, конечно, не успеть!

Она сегодня здесь, а завтра будет в беле, —

Да, я попал впросак, да, я попал в беду!..

Кто раньше с нею был, и тот, кто будет после, —

Пусть пробуют они – я лучше пережду!

1966

* * *

Возле города Пекина

Ходят-бродят хунвэйбины,

И старинные картины

Ищут-рыщут хунвэйбины, —

И не то чтоб хунвэйбины

Любят статуи, картины:

Вместо статуй будут урны

«Революции культурной».

И ведь, главное, знаю отлично я,

Как они произносятся, —

Но чтой-то весьма неприличное

На язык ко мне просится:

Хун-вэй-бины…

Вот придумал им забаву

Ихний вождь товарищ Мао:

Не ходите, дети, в школу —

Приходите бить крамолу!

И не то чтоб эти детки

Были вовсе малолетки, —

Изрубили эти детки

Очень многих на котлетки!

И ведь, главное, знаю отлично я,

Как они произносятся, —

Но чтой-то весьма неприличное

На язык ко мне просится:

Хун-вэй-бины…

Вот немного посидели,

А теперь похулиганим —

Что-то тихо в самом деле, —

Думал Мао с Ляо Бянем, —

Чем еще уконтрапупишь

Мировую атмосферу:

Мы покажем крупный кукиш

СэШэА и эСеСеРу!

И ведь, главное, знаю отлично я,

Как они произносятся, —

Но чтой-то весьма неприличное

На язык ко мне просится:

Хун-вэй-бины…

1966

ПЕСНЯ-СКАЗКА О НЕЧИСТИ

В заповедных и дремучих

страшных Муромских лесах

Всяка нечисть бродит тучей

и в проезжих сеет страх:

Воет воем, что твои упокойники,

Если есть там соловьи – то разбойники.

Страшно, аж жуть!

В заколдованных болотах

там кикиморы живут, —

Защекочут до икоты

и на дно уволокут.

Будь ты пеший, будь ты конный —

заграбастают,

А уж лешие – так по лесу и шастают.

Страшно, аж жуть!

А мужик, купец и воин —

попадал в дремучий лес, —

Кто зачем: кто с перепою,

а кто сдуру в чащу лез.

По причине попадали, без причины ли, —

Только всех их и видали – словно сгинули.

Страшно, аж жуть!

Из заморского из лесу,

где и вовсе сущий ад,

Где такие злые бесы —

чуть друг друга не едят, —

Чтоб творить им совместное зло потом,

Поделиться приехали опытом.

Страшно, аж жуть!

Соловей – разбойник главный

им устроил буйный пир,

А от их был Змей трехглавый

и слуга его – Вампир, —

Пили зелье в черепах, ели бульники,

Танцевали на гробах, богохульники!

Страшно, аж жуть!

Змей Горыныч взмыл на древо,

ну – раскачивать его:

«Выводи, Разбойник, девок, —

пусть покажут кой-чего!

Пусть нам лешие попляшут, попоют!

А не то я, матерь вашу, всех сгною!»

Страшно, аж жуть!

Все взревели, как медведи:

«Натерпелись – сколько лет!

Ведьмы мы али не ведьмы,

патриотки али нет?!

Налил бельма, ишь ты, клещ, – отоварился!

А еще на наших женщин позарился!..»

Страшно, аж жуть!

Соловей-разбойник тоже

был не только лыком шит, —

Гикнул, свистнул, крикнул: «Рожа,

ты, заморский паразит!

Убирайся без бою, уматывай

И Вампира с собою прихватывай!»

Страшно, аж жуть!

… А теперь седые люди

помнят прежние дела:

Билась нечисть грудью в груди

и друг друга извела, —

Прекратилося навек безобразие —

Ходит в лес человек безбоязненно.

И не страшно ничуть!

1966 или 1967

ПЕСНЯ О НОВОМ ВРЕМЕНИ

Как призывный набат, прозвучали в ночи тяжело шаги, —

Значит, скоро и нам – уходить и прощаться без слов.

По нехоженым тропам протопали лошади, лошади,

Неизвестно к какому концу унося седоков.

Наше время иное, лихое, но счастье, как встарь, ищи!

И в погоню летим мы за ним, убегающим, вслед.

Только вот в этой скачке теряем мы лучших товарищей,

На скаку не заметив, что рядом – товарищей нет.

И еще будем долго огни принимать за пожары мы,

Будет долго зловещим казаться нам скрип сапогов,

О войне будут детские игры с названьями старыми,

И людей будем долго делить на своих и врагов.

А когда отгрохочет, когда отгорит и отплачется,

И когда наши кони устанут под нами скакать,

И когда наши девушки сменят шинели на платьица, —

Не забыть бы тогда, не простить бы и не потерять!..

1966 или 1967

ГОЛОЛЕД

Гололед на Земле, гололед —

Целый год напролет гололед.

Будто нет ни весны, ни лета —

В саван белый одета планета —

Люди, падая, бьются об лед.

Гололед на Земле, гололед —

Целый год напролет гололед.

Гололед, гололед, гололед —

Целый год напролет, целый год.

Даже если всю Землю – в облет,

Не касаясь планеты ногами, —

Не один, так другой упадет

На поверхность, а там – гололед! —

И затопчут его сапогами.

Гололед на Земле, гололед —

Целый год напролет гололед.

Гололед, гололед, гололед —

Целый год напролет, целый год.

Только – лед, словно зеркало, лед,

Но на детский каток не похоже, —

Может – зверь не упавши пройдет…

Гололед! – и двуногий встает

На четыре конечности тоже.

Гололед на Земле, гололед —

Целый год напролет гололед.

Гололед, гололед, гололед —

Целый год напролет, целый год.

Зима 1966/67

* * *

Вот – главный вход, но только вот

Упрашивать – я лучше сдохну, —

Вхожу я через черный ход,

А выходить стараюсь в окна.

Не вгоняю я в гроб никого,

Но вчера меня, тепленького —

Хоть бываю и хуже я сам, —

Оскорбили до ужаса.

И, плюнув в пьяное мурло

И обвязав лицо портьерой,

Я вышел прямо сквозь стекло —

В объятья к милиционеру.

И меня – окровавленного,

Всенародно прославленного,

Прям как был я – в амбиции

Довели до милиции.

И, кулаками покарав

И попинав меня ногами,

Мне присудили крупный штраф —

За то, что я нахулиганил.

А потом – перевязанному,

Несправедливо наказанному —

Сердобольные мальчики

Дали спать на диванчике.

Проснулся я – еще темно, —

Успел поспать и отдохнуть я, —

Встаю и, как всегда, – в окно,

Но на окне – стальные прутья!

И меня – патентованного,

Ко всему подготовленного, —

Эти прутья печальные

Ввергли в бездну отчаянья.

А рано утром – верь не верь —

Я встал, от слабости шатаясь, —

И вышел в дверь – я вышел в дверь! —

С тех пор в себе я сомневаюсь.

В мире – тишь и безветрие,

Чистота и симметрия, —

На душе моей – тягостно,

И живу я безрадостно.

Зима 1966/67

* * *

Корабли постоят – и ложатся на курс, —

Но они возвращаются сквозь непогоды…

Не пройдет и полгода – и я появлюсь, —

Чтобы снова уйти на полгода.

Возвращаются все – кроме лучших друзей,

Кроме самых любимых и преданных женщин.

Возвращаются все – кроме тех, кто нужней, —

Я не верю судьбе, а себе – еще меньше.

Но мне хочется верить, что это не так,

Что сжигать корабли скоро выйдет из моды.

Я, конечно, вернусь – весь в друзьях и в делах —

Я, конечно, спою – не пройдет и полгода.

Я, конечно, вернусь – весь в друзьях и в мечтах, —

Я, конечно, спою – не пройдет и полгода.

1967

СЛУЧАЙ В РЕСТОРАНЕ

В ресторане по стенкам висят тут и там —

«Три медведя», «Заколотый витязь»…

За столом одиноко сидит капитан.

«Разрешите?» – спросил я. «Садитесь!

… Закури!» – «Извините, “Казбек” не курю…»

«Ладно, выпей, – давай-ка посуду!..

Да пока принесут… Пей, кому говорю!

Будь здоров!» – «Обязательно буду!»

«Ну так что же, – сказал, захмелев, капитан, —

Водку пьешь ты красиво, однако.

А видал ты вблизи пулемет или танк?

А ходил ли ты, скажем, в атаку?

В сорок третьем под Курском я был старшиной, —

За моею спиной – такое…

Много всякого, брат, за моею спиной,

Чтоб жилось тебе, парень, спокойно!»

Он ругался и пил, он спросил про отца,

И кричал он, уставясь на блюдо:

«Я полжизни отдал за тебя, подлеца, —

А ты жизнь прожигаешь, иуда!

А винтовку тебе, а послать тебя в бой?!

А ты водку тут хлещешь со мною!..»

Я сидел как в окопе под Курской дугой —

Там, где был капитан старшиною.

Он все больше хмелел, я – за ним по пятам, —

Только в самом конце разговора

Я обидел его – я сказал: «Капитан,

Никогда ты не будешь майором!..»

1967

ПАРУС

Песня беспокойства

А у дельфина

Взрезано брюхо винтом!

Выстрела в спину

Не ожидает никто.

На батарее

Нету снарядов уже.

Надо быстрее

На вираже!

Парус! Порвали парус!

Каюсь! Каюсь! Каюсь!

Даже в дозоре

Можешь не встретить врага.

Это не горе —

Если болит нога.

Петли дверные

Многим скрипят, многим поют:

Кто вы такие?

Вас здесь не ждут!

Парус! Порвали парус!

Каюсь! Каюсь! Каюсь!

Многие лета —

Всем, кто поет во сне!

Все части света

Могут лежать на дне,

Все континенты

Могут гореть в огне, —

Только все это —

Не по мне!

Парус! Порвали парус!

Каюсь! Каюсь! Каюсь!

1967

ПАРОДИЯ НА ПЛОХОЙ ДЕТЕКТИВ

Опасаясь контрразведки,

избегая жизни светской,

Под английским псевдонимом «мистер Джон Ланкастер

Пек»,

Вечно в кожаных перчатках —

чтоб не делать отпечатков, —

Жил в гостинице «Советской» несоветский человек.

Джон Ланкастер в одиночку,

преимущественно ночью,

Щелкал носом – в ём был спрятан инфракрасный

объектив, —

А потом в нормальном свете

представало в черном цвете

То, что ценим мы и любим, чем гордится коллевтив.

Клуб на улице Нагорной —

стал общественной уборной,

Наш родной Центральный рынок – стал похож на грязный

склад,

Искаженный микропленкой,

ГУМ – стал маленькой избенкой,

И уж вспомнить неприлично, чем предстал театр МХАТ.

Но работать без подручных —

может, грустно, а может, скучно, —

Враг подумал – враг был дока, – написал фиктивный чек,

И где-то в дебрях ресторана

гражданина Епифана

Сбил с пути и с панталыку несоветский человек.

Епифан казался жадным,

хитрым, умным, плотоядным,

Меры в женщинах и в пиве он не знал и не хотел.

В общем так: подручный Джона

был находкой для шпиона, —

Так случиться может с каждым – если пьян и мягкотел!

«Вот и первое заданье:

в три пятнадцать возле бани —

Может, раньше, а может, позже – остановится такси, —

Надо сесть, связать шофера,

разыграть простого вора, —

А потом про этот случай раструбят по “Би-би-си”.

И еще. Побрейтесь свеже,

и на выставке в Манеже

К вам приблизится мужчина с чемоданом – скажет он:

“Не хотите ли черешни?”

Вы ответите: “Конечно”, —

Он вам даст батон с взрывчаткой – принесете мне батон.

А за это, друг мой пьяный, —

говорил он Епифану, —

Будут деньги, дом в Чикаго, много женщин и машин!»

… Враг не ведал, дурачина:

тот, кому все поручил он,

Был – чекист, майор разведки и прекрасный семьянин.

Да, до этих штучек мастер

этот самый Джон Ланкастер!..

Но жестоко просчитался пресловутый мистер Пек —

Обезврежен он, и даже

он пострижен и посажен, —

А в гостинице «Советской» поселился мирный грек.

1967

ПРОФЕССИОНАЛЫ

Профессионалам —

зарплата навалом, —

Плевать, что на лед они зубы плюют.

Им платят деньжищи —

огромные тыщи, —

И даже за проигрыш, и за ничью.

Игрок хитер – пусть

берет на корпус,

Бьет в зуб ногой и – ни в зуб ногой, —

А сам в итоге

калечит ноги —

И вместо клюшки идет с клюкой.

Профессионалам,

отчаянным малым,

Игра – лотерея, – кому повезет.

Играют с партнером —

как бык с матадором, —

Хоть, кажется, принято – наоборот.

Как будто мертвый

лежит партнер твой, —

И ладно, черт с ним – пускай лежит.

Не оплошай, бык, —

бог хочет шайбы,

Бог на трибуне – он не простит!

Профессионалам

судья криминалом

Ни бокс не считает, ни злой мордобой, —

И с ними лет двадцать

кто мог потягаться —

Как школьнику драться с отборной шпаной?!

Но вот недавно

их козырь главный —

Уже не козырь, а так – пустяк, —

И их оружьем

теперь не хуже

Их бьют, к тому же – на скоростях.

Профессионалы

в своем Монреале

Пускай разбивают друг другу носы, —

Но их представитель

(хотите – спросите!)

Недавно заклеен был в две полосы.

Сперва распластан,

а после – пластырь…

А ихний пастор – ну как назло! —

Он перед боем

знал, что слабо им, —

Молились строем – не помогло.

Профессионалам

по всяким каналам —

То много, то мало – на банковский счет, —

Анаши ребята

за ту же зарплату

Уже пятикратно уходят вперед!

Пусть в высшей лиге

плетут интриги,

И пусть канадским зовут хоккей —

За нами слово, —

до встречи снова!

А футболисты – до лучших дней…

1967

ПЕСЕНКА ПРО ЙОГОВ

Чем славится индийская культура?

Ну, скажем, – Шива – многорук, клыкаст…

Еще артиста знаем – Радж Капюра,

И касту йогов – странную из каст.

Говорят, что раньше йог

мог

Ни черта не брамши в рот —

год,—

А теперь они рекорд

бьют:

Всё едят и целый год

пьют!

А что же мы? И мы не хуже многих —

Мы тоже можем много выпивать, —

И бродят многочисленные йоги —

Их, правда, очень трудно распознать.

Очень много может йог

штук:

Вот один недавно лег

вдруг —

Третий день уже летит, —

стыд! —

Ну а йог себе лежит

спит.

Я знаю, что у них секретов много, —

Поговорить бы с йогом тет-на-тет, —

Ведь даже яд не действует на йога:

На яды у него иммунитет.

Под водой не дышит час —

раз,

Не обидчив на слова —

два,

Если чует, что старик

вдруг —

Скажет «стоп!», и в тот же миг —

труп!

Я попросил подвыпимшего йога

(Он бритвы, гвозди ел как колбасу):

«Послушай, друг, откройся мне – ей-бога,

С собой в могилу тайну унесу!»

Был ответ на мой вопрос

прост,

Но поссорились мы с ним

в дым, —

Я бы мог открыть ответ

тот,

Но йог велел хранить секрет,

вот…

ПЕСНЯ-СКАЗКА ПРО ДЖИННА

У вина достоинства, говорят, целебные, —

Я решил попробовать – бутылку взял, открыл…

Вдруг оттуда вылезло чтой-то непотребное:

Может быть, зеленый змий, а может – крокодил!

Если я чего решил – я выпью обязательно, —

Но к этим шуткам отношусь очень отрицательно!

А оно – зеленое, пахучее, противное —

Прыгало по комнате, ходило ходуном, —

А потом послышалось пенье заунывное —

И виденье оказалось грубым мужуком!

Если я чего решил – я выпью обязательно, —

Но к этим шуткам отношусь очень отрицательно!

Если б было у меня времени хотя бы час —

Я бы дворников позвал с мётлами, а тут

Вспомнил детский детектив – «Старика

Хоттабыча» —

И спросил: «Товарищ ибн, как тебя зовут?»

Если я чего решил – я выпью обязательно, —

Но к этим шуткам отношусь очень отрицательно!

«Так что хитрость, – говорю, – брось свою иудину —

Прямо, значит, отвечай: кто тебя послал,

Кто загнал тебя сюда, в винную посудину,

От кого скрывался ты и чего скрывал?»

Тут мужик поклоны бьет, отвечает вежливо:

«Я не вор, я не шпион, я вообще-то – дух, —

За свободу за мою – захотите ежли вы —

Изобью для вас любого, можно даже двух!»

Тут я понял: это – джинн, – он ведь может многое —

Он же может мне сказать «Враз озолочу!»…

«Ваше предложение, – говорю, – убогое.

Морды будем после бить – я вина хочу!

Ну а после – чудеса по такому случаю:

До небес дворец хочу – ты на то и бес!..»

А он мне: «Мы таким делам вовсе не обучены, —

Кроме мордобитиев – никаких чудес!»

«Врешь!» – кричу. «Шалишь!» – кричу. Но и дух —

в амбицию, —

Стукнул раз – специалист! – видно по нему.

Я, конечно, побежал – позвонил в милицию.

«Убивают, – говорю, – прямо на дому!»

Вот они подъехали – показали аспиду!

Супротив милиции он ничего не смог:

Вывели болезного, руки ему – за спину

И с размаху кинули в черный воронок.

… Что с ним стало? Может быть, он в тюряге мается, —

Чем в бутылке, лучше уж в Бутырке посидеть!

Ну а может, он теперь боксом занимается, —

Если будет выступать – я пойду смотреть!

1967

ПЕСНЯ О ВЕЩЕМ ОЛЕГЕ

Как ныне сбирается вещий Олег

Щита прибивать на ворота,

Как вдруг подбегает к нему человек —

И ну шепелявить чего-то.

«Эх, князь, – говорит ни с того ни с сего, —

Ведь примешь ты смерть от коня своего!»

Но только собрался идти он на вы —

Отмщать неразумным хазарам,

Как вдруг прибежали седые волхвы,

К тому же разя перегаром, —

И говорят ни с того ни с сего,

Что примет он смерть от коня своего.

«Да кто вы такие, откуда взялись?! —

Дружина взялась за нагайки.—

Напился, старик, – так пойди похмелись,

И неча рассказывать байки

И говорить ни с того ни с сего,

Что примет он смерть от коня своего!»

Ну, в общем, они не сносили голов, —

Шутить не могите с князьями! —

И долго дружина топтала волхвов

Своими гнедыми конями:

Ишь, говорят ни с того ни с сего,

Что примет он смерть от коня своего!

А вещий Олег свою линию гнул,

Да так, что никто и не пикнул, —

Он только однажды волхвов вспомянул,

И то – саркастически хмыкнул:

Ну надо ж болтать ни с того ни с сего,

Что примет он смерть от коня своего!

«А вот он, мой конь – на века опочил, —

Один только череп остался!..» —

Олег преспокойно стопу возложил —

И тут же на месте скончался:

Злая гадюка кусила его —

И принял он смерть от коня своего.

… Каждый волхвов покарать норовит, —

А нет бы – послушаться, правда?

Олег бы послушал – еще один щит

Прибил бы к вратам Цареграда.

Волхвы-то сказали с того и с сего,

Что примет он смерть от коня своего!

1967

ЗАРИСОВКА О ЛЕНИНГРАДЕ

В Ленинграде-городе

у Пяти Углов

Получил по морде

Саня Соколов:

Пел немузыкально,

скандалил, —

Ну и, значит, правильно,

что дали.

В Ленинграде-городе —

тишь да благодать!

Где шпана и воры где?

Просто не видать!

Не сравнить с Афинами —

прохладно,

Правда – шведы с финнами, —

ну ладно!

В Ленинграде-городе —

как везде, такси, —

Но не остановите —

даже не проси!

Если сильно водку пьешь

по пьянке —

Не захочешь, а дойдешь

к стоянке!

1967

ДВА ПИСЬМА

I

Здравствуй, Коля, милый мой, друг мой ненаглядный!

Во первых строках письма шлю тебе привет.

Вот вернешься ты, боюсь, занятой, нарядный —

Не заглянешь и домой, – сразу в сельсовет.

Как уехал ты – я в крик, – бабы прибежали.

«Ой, разлуки, – говорят, – ей не перенесть».

Так скучала за тобой, что меня держали, —

Хоть причина не скучать очень даже есть.

Тута Пашка приходил – кум твой окаянный, —

Еле-еле не далась – даже щас дрожу.

Он три дня уж, почитай, ходит злой и пьяный —

Перед тем как приставать, пьет для куражу.

Ты, болтают, получил премию большую;

Будто Борька, наш бугай, – первый чемпион…

К злыдню этому быку я тебя ревную

И люблю тебя сильней, нежели чем он.

Ты приснился мне во сне – пьяный, злой, угрюмый, —

Если думаешь чего – так не мучь себя:

С агрономом я прошлась, – только ты не думай —

Говорили мы весь час только про тебя.

Я-то ладно, а вот ты – страшно за тебя-то:

Тут недавно приезжал очень важный чин, —

Так в столице, говорит, всякие развраты,

Да и женщин, говорит, больше, чем мужчин.

Ты уж, Коля, там не пей – потерпи до дому, —

Дома можешь хоть чего: можешь – хоть в запой!

Мне не надо никого – даже агроному, —

Хоть культурный человек – не сравню с тобой.

Наш амбар в дожди течет – прохудился, верно, —

Без тебя невмоготу – кто создаст уют?!

Хоть какой, но приезжай – жду тебя безмерно!

Если можешь, напиши – что там продают.

1967

II

Не пиши мне про любовь – не поверю я:

Мне вот тут уже дела твои прошлые.

Слушай лучше: тут – с лавсаном материя, —

Если хочешь, я куплю – вещь хорошая.

Водки я пока не пил – ну ни стопочки!

Экономлю и не ем даже супу я, —

Потому что я куплю тебе кофточку,

Потому что я люблю тебя, глупая.

Был в балете, – мужики девок лапают.

Девки – все как на подбор – в белых тапочках.

Вот пишу, а слезы душат и капают:

Не давай себя хватать, моя лапочка!

Наш бугай – один из первых на выставке.

А сперва кричали – будто бракованный, —

Но очухались – и вот дали приз таки:

Весь в медалях он лежит, запакованный.

Председателю скажи, пусть избу мою

Кроют нынче же, и пусть травку выкосют, —

А не то я тёлок крыть – не подумаю:

Рекордсмена портить мне – на-кось, выкуси!

Пусть починют наш амбар – ведь не гнить зерну!

Будет Пашка приставать – с им как с предателем!

С агрономом не гуляй, – ноги выдерну, —

Можешь раза два пройтись с председателем.

До свидания, я – в ГУМ, за покупками:

Это – вроде наш лабаз, но – со стеклами…

Ты мне можешь надоесть с полушубками,

В сером платьице с узорами блеклыми.

… Тут стоит культурный парк по-над речкою,

В ём гуляю – и плюю только в урны я.

Но ты, конечно, не поймешь – там, за печкою, —

Потому – ты темнота некультурная.

1966

ПЕСНЯ О ВЕЩЕЙ КАССАНДРЕ

Долго Троя в положении осадном

Оставалась неприступною твердыней,

Но троянцы не поверили Кассандре, —

Троя, может быть, стояла б и поныне.

Без умолку безумная девица

Кричала: «Ясно вижу Трою павшей в прах!»

Но ясновидцев – впрочем, как и очевидцев —

Во все века сжигали люди на кострах.

И в ночь, когда из чрева лошади на Трою

Спустилась смерть, как и положено, крылата,

Над избиваемой безумною толпою

Кто-то крикнул: «Это ведьма виновата!»

Без умолку безумная девица

Кричала: «Ясно вижу Трою павшей в прах!»

Но ясновидцев – впрочем, как и очевидцев —

Во все века сжигали люди на кострах.

И в эту ночь, и в эту смерть, и в эту смуту,

Когда сбылись все предсказания на славу,

Толпа нашла бы подходящую минуту,

Чтоб учинить свою привычную расправу.

Без устали безумная девица

Кричала: «Ясно вижу Трою павшей в прах!»

Но ясновидцев – впрочем, как и очевидцев —

Во все века сжигали люди на кострах.

Конец простой – хоть не обычный, но досадный:

Какой-то грек нашел Кассандрину обитель, —

И начал пользоваться ей не как Кассандрой,

А как простой и ненасытный победитель.

Без умолку безумная девица

Кричала: «Ясно вижу Трою павшей в прах!»

Но ясновидцев – впрочем, как и очевидцев —

Во все века сжигали люди на кострах.

1967

СЛУЧАЙ НА ШАХТЕ

Сидели пили вразнобой

«Мадеру», «старку», «зверобой» —

И вдруг нас всех зовут в забой, до одного:

У нас – стахановец, гагановец,

Загладовец, – и надо ведь,

Чтоб завалило именно его.

Он – в прошлом младший офицер,

Его нам ставили в пример,

Он был как юный пионер – всегда готов, —

И вот он прямо с корабля

Пришел стране давать угля, —

А вот сегодня – наломал, как видно, дров.

Спустились в штрек, и бывший зэк —

Большого риска человек —

Сказал: «Беда для нас для всех, для всех одна:

Вот раскопаем – он опять

Начнет три нормы выполнять,

Начнет стране угля давать – и нам хана.

Так что, вы, братцы, – не стараться,

А поработаем с прохладцей —

Один за всех и все за одного».

… Служил он в Таллине при Сталине —

Теперь лежит заваленный, —

Нам жаль по-человечески его…

1967

ОЙ, ГДЕ БЫЛ Я ВЧЕРА

Ой, где был я вчера – не найду, хоть убей!

Только помню, что стены – с обоями,

Помню – Клавка была, и подруга при ей, —

Целовался на кухне с обоими.

А наутро я встал —

Мне давай сообщать,

Что хозяйку ругал,

Всех хотел застращать,

Будто голым скакал,

Будто песни орал,

А отец, говорил,

У меня – генерал!

А потом рвал рубаху и бил себя в грудь,

Говорил, будто все меня продали,

И гостям, говорят, не давал продыхнуть —

Донимал их своими аккордами.

А потом кончил пить —

Потому что устал, —

Начал об пол крушить

Благородный хрусталь,

Лил на стены вино,

А кофейный сервиз,

Растворивши окно,

Взял да выбросил вниз.

И никто мне не мог даже слова сказать.

Но потом потихоньку оправились, —

Навалились гурьбой, стали руки вязать,

И в конце уже – все позабавились.

Кто – плевал мне в лицо,

А кто – водку лил в рот,

А какой-то танцор

Бил ногами в живот…

Молодая вдова,

Верность слову храня, —

Ведь живем однова —

Пожалела меня.

И бледнел я на кухне разбитым лицом,

Делал вид, что пошел на попятную.

«Развяжите, – кричал, – да и дело с концом!»

Развязали, – но вилки попрятали.

Тут вообще началось —

Не опишешь в словах, —

И откуда взялось

Столько силы в руках! —

Я как раненый зверь

Напоследок чудил:

Выбил окна и дверь

И балкон уронил.

Ой, где был я вчера – не найду днем с огнем!

Только помню, что стены – с обоями, —

И осталось лицо – и побои на нем, —

Ну куда теперь выйти с побоями!

… Если правда оно —

Ну хотя бы на треть, —

Остается одно:

Только лечь помереть!

Хорошо, что вдова

Все смогла пережить,

Пожалела меня —

И взяла к себе жить.

1967

ПЕСНЯ ПРО ПРАВОГО ИНСАЙДА

Мяч затаился в стриженой траве.

Секунда паузы на поле и в эфире…

Они играют по системе «дубль-ве», —

А нам плевать, у нас – «четыре-два-четыре».

Ох инсайд! Для него – что футбол, что балет,

И всегда он играет по правому краю, —

Справедливости в мире и на поле нет —

Потому я всегда только слева играю.

Мяч затаился в стриженой траве.

Секунда паузы на поле и в эфире…

Они играют по системе «дубль-ве», —

А нам плевать, у нас – «четыре-два-четыре».

Вот инсайд гол забил, получив точный пас.

Я хочу, чтоб он встретился мне на дороге, —

Не могу: меня тренер поставил в запас,

А ему сходят с рук перебитые ноги.

Мяч затаился в стриженой траве.

Секунда паузы на поле и в эфире…

Они играют по системе «дубль-ве», —

А нам плевать, у нас – «четыре-два-четыре».

Ничего! Я немножечко повременю,

И пускай не дают от команды квартиру —

Догоню, я сегодня его догоню, —

Пусть меня не заявят на первенство миру.

Мяч затаился в стриженой траве.

Секунда паузы на поле и в эфире…

Они играют по системе «дубль-ве», —

А нам плевать, у нас – «четыре-два-четыре».

Ничего! После матча его подожду —

И тогда побеседуем с ним без судьи мы, —

Пропаду, чует сердце мое – попаду

Со скамьи запасных на скамью подсудимых.

Мяч затаился в стриженой траве.

Секунда паузы на поле и в эфире…

Они играют по системе «дубль-ве», —

А нам плевать, у нас – «четыре-два-четыре».

1967

* * *

У нас вчера с позавчера

шла спокойная игра —

Козырей в колоде каждому хватало,

И сходились мы на том,

что, оставшись при своем,

Расходились, а потом – давай сначала!

Но вот явились к нам они – сказали «Здрасьте!».

Мы их не ждали, а они уже пришли…

А в колоде как-никак – четыре масти, —

Они давай хватать тузы и короли!

И пошла у нас с утра

неудачная игра, —

Не мешайте и не хлопайте дверями!

И шерстят они нас в пух —

им успех, а нам испуг, —

Но тузы – они ведь бьются козырями!

А вот явились к нам они – сказали «Здрасьте!».

Мы их не ждали, а они уже пришли…

А в колоде как-никак – четыре масти, —

И им достались все тузы и короли!

Шла неравная игра —

одолели шулера, —

Карта прет им, ну а нам – пойду покличу!

Зубы щелкают у них —

видно, каждый хочет вмиг

Кончить дело – и начать делить добычу.

А вот явились к нам они – сказали «Здрасьте!».

Мы их не ждали, а они уже пришли…

А в колоде как-никак – четыре масти, —

И им достались все тузы и короли!

Только зря они шустры —

не сейчас конец игры!

Жаль, что вечер на дворе такой безлунный!..

Мы плетемся наугад,

нам фортуна кажет зад, —

Но ничего – мы рассчитаемся с фортуной!

И вот явились к нам они – сказали «Здрасьте!».

Мы их не ждали, а они уже пришли…

Но в колоде все равно – четыре масти, —

И нам достанутся тузы и короли!

1967

АИСТЫ

Небо этого дня —

ясное,

Но теперь в нем – броня

лязгает.

А по нашей земле —

гул стоит,

И деревья в смоле —

грустно им.

Дым и пепел встают

как кресты,

Гнезд по крышам не вьют

аисты.

Колос – в цвет янтаря, —

успеем ли?

Нет! Выходит, мы зря

сеяли.

Что ж там, цветом в янтарь,

светится?

Это в поле пожар

мечется.

Разбрелись все от бед

в стороны…

Певчих птиц больше нет —

вороны!

И деревья в пыли

к осени.

Те, что песни могли, —

бросили.

И любовь не для нас, —

верно ведь,

Что нужнее сейчас

ненависть?

Дым и пепел встают

как кресты,

Гнезд по крышам не вьют

аисты.

Лес шумит, как всегда,

кронами,

А земля и вода —

стонами.

Но нельзя без чудес —

аукает

Довоенными лес

звуками.

Побрели все от бед

на восток,

Певчих птиц больше нет, нет

аистов.

Воздух звуки хранит

разные,

Но теперь в нем – гремит,

лязгает.

Даже цокот копыт —

топотом,

Если кто закричит —

шепотом.

Побрели все от бед

на восток, —

И над крышами нет

аистов…

1967

ЛУКОМОРЬЯ БОЛЬШЕ НЕТ

Антисказка

Лукоморья больше нет,

От дубов простыл и след, —

Дуб годится на паркет —

так ведь нет:

Выходили из избы

Здоровенные жлобы —

Порубили все дубы

на гробы.

Ты уймись, уймись, тоска,

У меня в груди!

Это – только присказка,

Сказка – впереди.

Распрекрасно жить в домах

На куриных на ногах,

Но явился всем на страх

вертопрах, —

Добрый молодец он был —

Бабку Ведьму подпоил,

Ратный подвиг совершил,

дом спалил.

Тридцать три богатыря

Порешили, что зазря

Берегли они царя

и моря, —

Кажный взял себе надел —

Кур завел – и в ём сидел,

Охраняя свой удел

не у дел.

Ободрав зеленый дуб,

Дядька ихний сделал сруб,

С окружающими туп

стал и груб, —

И ругался день-деньской

Бывший дядька их морской,

Хоть имел участок свой

под Москвой.

Здесь и вправду ходит Кот, —

Как направо – так поет,

Как налево – так загнет

анекдот, —

Но, ученый сукин сын,

Цепь златую снес в торгсин

И на выручку – один —

в магазин.

Как-то раз за божий дар

Получил он гонорар, —

В Лукоморье перегар —

на гектар!

Но хватил его удар, —

Чтоб избегнуть божьих кар,

Кот диктует про татар

мемуар.

И Русалка – вот дела! —

Честь недолго берегла —

И однажды, как смогла,

родила, —

Тридцать три же мужука

Не желают знать сынка, —

Пусть считается пока —

сын полка.

Как-то раз один Колдун —

Врун, болтун и хохотун —

Предложил ей как знаток

дамских струн:

Мол, Русалка, все пойму

И с дитем тебя возьму, —

И пошла она к ему

как в тюрьму.

Бородатый Черномор —

Лукоморский первый вор —

Он давно Людмилу спер, —

ох, хитер!

Ловко пользуется, тать,

Тем, что может он летать:

Зазеваешься – он хвать! —

и тикать.

А коверный самолет

Сдан в музей в запрошлый год —

Любознательный народ

так и прет!

Без опаски старый хрыч

Баб ворует, хнычь не хнычь, —

Ох, скорей ему накличь

паралич!

Нету мочи, нету сил, —

Леший как-то недопил —

Лешачиху свою бил

и вопил:

«Дай рубля, прибью а то, —

Я добытчик али кто?!

А не дашь – тады пропью

долото!»

«Я ли ягод не носил?! —

Снова Леший голосил.—

А коры по скольку кил

приносил!

Надрывался – издаля,

Всё твоей забавы для, —

Ты ж жалеешь мне рубля —

ах ты тля!»

И невиданных зверей,

Дичи всякой – нету ей:

Понаехало за ей

егерей…

В общем, значит, не секрет:

Лукоморья больше нет, —

Всё, про что писал поэт.

это – бред.

Ты уймись, уймись, тоска, —

Душу мне не рань!

Раз уж это присказка —

Значит, сказка – дрянь.

1967

СКАЗКА О НЕСЧАСТНЫХ СКАЗОЧНЫХ ПЕРСОНАЖАХ

На краю края земли, где небо ясное

Как бы вроде даже сходит за кордон,

На горе стояло здание ужасное.

Издаля напоминавшее ООН.

Все сверкает как зарница —

Красота, – но только вот

В этом здании царица

В заточении живет.

И Кощей Бессмертный грубую животную

Это здание поставил охранять, —

Но по-своему несчастное и кроткое,

Может, было то животное – как знать!

От большой тоски по маме

Вечно чудище в слезах, —

Ведь оно с семью главами,

О пятнадцати глазах.

Сам Кощей (он мог бы раньше – врукопашную)

От любви к царице высох и увял —

Стал по-своему несчастным старикашкою, —

Ну а зверь – его к царице не пускал.

«Пропусти меня, чего там,

Я ж от страсти трепещу!..»

«Хочь снимай меня с работы —

Ни за что не пропущу!»

Добрый молодец Иван решил попасть туда:

Мол, видали мы кощеев, так-растак!

Он все время: где чего – так сразу шасть туда, —

Он по-своему несчастный был – дурак!

То ли выпь захохотала,

То ли филин заикал, —

На душе тоскливо стало

У Ивана-дурака.

Началися его подвиги напрасные,

С баб-ягами никчемушная борьба, —

Тоже ведь она по-своему несчастная —

Эта самая лесная голытьба.

Сколько ведьмочков пришипнул! —

Двух молоденьких, в соку, —

Как увидел утром – всхлипнул:

Жалко стало дураку!

Но, однако же, приблизился, дремотное

Состоянье превозмог свое Иван, —

В уголку лежало бедное животное,

Все главы свои склонившее в фонтан.

Тут Иван к нему сигает —

Рубит головы спеша, —

И к Кощею подступает,

Кладенцом своим маша.

И грозит он старику двухтыщелетнему:

«Щас, – говорит, – бороду-то мигом обстригу!

Так умри ты, сгинь, Кощей!» А тот в ответ ему:

«Я бы – рад, но я бессмертный – не могу!»

Но Иван себя не помнит:

«Ах ты, гнусный фабрикант!

Вон настроил сколько комнат, —

Девку спрятал, интриган!

Я закончу дело, взявши обязательство!..» —

И от этих-то неслыханных речей

Умер сам Кощей, без всякого вмешательства, —

Он неграмотный, отсталый был Кощей.

А Иван, от гнева красный, —

Пнул Кощея, плюнул в пол —

И к по-своему несчастной

Бедной узнице взошел!..

1967

СПАСИТЕ НАШИ ДУШИ

Уходим под воду

В нейтральной воде.

Мы можем по году

Плевать на погоду, —

А если накроют —

Локаторы взвоют

О нашей беде.

Спасите наши души!

Мы бредим от удушья.

Спасите наши души!

Спешите к нам!

Услышьте нас на суше —

Наш SOS все глуше, глуше, —

И ужас режет души

Напополам…

И рвутся аорты,

Но наверх – не сметь!

Там слева по борту,

Там справа по борту,

Там прямо по ходу —

Мешает проходу

Рогатая смерть!

Спасите наши души!

Мы бредим от удушья.

Спасите наши души!

Спешите к нам!

Услышьте нас на суше —

Наш SOS все глуше, глуше, —

И ужас режет души

Напополам…

Но здесь мы – на воле, —

Ведь это наш мир!

Свихнулись мы, что ли, —

Всплывать в минном поле!

«А ну, без истерик!

Мы врежемся в берег», —

Сказал командир.

Спасите наши души!

Мы бредим от удушья.

Спасите наши души!

Спешите к нам!

Услышьте нас на суше —

Наш SOS все глуше, глуше, —

И ужас режет души

Напополам…

Всплывем на рассвете —

Приказ есть приказ!

Погибнуть во цвете

Уж лучше при свете!

Наш путь не отмечен…

Нам нечем… Нам нечем!..

Но помните нас!

Спасите наши души!

Мы бредим от удушья.

Спасите наши души!

Спешите к нам!

Услышьте нас на суше —

Наш SOS все глуше, глуше, —

И ужас режет души

Напополам…

Вот вышли наверх мы.

Но выхода нет!

Вот – полный на верфи!

Натянуты нервы.

Конец всем печалям,

Концам и началам —

Мы рвемся к причалам

Заместо торпед!

Спасите наши души!

Мы бредим от удушья.

Спасите наши души!

Спешите к нам!

Услышьте нас на суше —

Наш SOS все глуше, глуше, —

И ужас режет души

Напополам…

Спасите наши души!

Спасите наши души…

1967

ДОМ ХРУСТАЛЬНЫЙ

Если я богат, как царь морской,

Крикни только мне: «Лови блесну!» —

Мир подводный и надводный свой,

Не задумываясь, выплесну!

Дом хрустальный на горе – для нее,

Сам, как пес бы, так и рос – в цепи.

Родники мои серебряные,

Золотые мои россыпи!

Если беден я, как пес – один,

И в дому моем – шаром кати, —

Ведь поможешь ты мне, господи,

Не позволишь жизнь скомкати!

Дом хрустальный на горе – для нее,

Сам, как пес бы, так и рос – в цепи.

Родники мои серебряные,

Золотые мои россыпи!

Не сравнил бы я любую с тобой —

Хоть казни меня, расстреливай.

Посмотри, как я любуюсь тобой, —

Как мадонной Рафаэлевой!

Дом хрустальный на горе – для нее,

Сам, как пес бы, так и рос – в цепи.

Родники мои серебряные,

Золотые мои россыпи!

1967

* * *

Он был хирургом, даже «нейро»,

Хотя и путал мили с га,

На съезде в Рио-де-Жанейро

Пред ним все были мелюзга.

Всех, кому уже жить не светило,

Превращал он в нормальных людей.

Но огромное это светило,

К сожалению, было еврей.

В науке он привык бороться.

И за скачком – всегда скачок!

Он одному первопроходцу

Поставил новый мозжечок.

Всех, кому уже жить не светило,

Превращал он в нормальных людей.

Но огромное это светило,

К сожалению, было еврей.

1967

* * *

Мао Цзэдун —

большой шалун —

Он до сих пор не прочь кого-нибудь потискать, —

Заметив слабину,

меняет враз жену, —

И вот недавно докатился до артистки.

Он маху дал —

он похудал:

У ней открылся темперамент слишком бурный, —

Не баба – зверь, —

она теперь

Вершит делами революции культурной.

А ну-ка встань, Цин Цзянь,

а ну талмуд достань, —

Уже трепещут мужнины враги!

Уже видать концы —

жена Лю Шаоци

Сломала две свои собачие ноги.

А кто не чтит цитат,

тот – ренегат и гад, —

Тому на задницы наклеим дацзыбао!

Кто с Мао вступит в спор,

тому дадут отпор

Его супруга вместе с другом Линем Бяо.

А кто не верит нам,

тот – негодяй и хам,

А кто не верит нам, тот – прихвостень и плакса.

Марксизм для нас – азы,

ведь Маркс не плыл в Янцзы, —

Китаец Мао раздолбал еврея Маркса!

1967

* * *

От скушных шабашей

Смертельно уставши,

Две ведьмы идут и беседу ведут:

«Ну что ты, брат-ведьма,

Пойтить посмотреть бы,

Как в городе наши живут!

Как все изменилось!

Уже развалилось

Подножие Лысой горы.

И молодцы вроде

Давно не заходят —

Остались одни упыри…»

Спросил у них леший:

«Вы камо грядеши?»

«Намылились в город – у нас ведь тоска».

«Ах, гнусные бабы!

Да взяли хотя бы

С собою меня, старика».

Ругая друг дружку,

Взошли на опушку.

Навстречу попался им враг-вурдалак.

Он скверно ругался,

Он к им увязался,

Кричал, будто знает, что как.

Те к лешему: как он?

«Возьмем вурдалака!

Но кровь не сосать и прилично вести!

Тот малость покрякал,

Клыки свои спрятал —

Красавчиком стал, – хочь крести.

Освоились быстро, —

Под видом туристов

Поели-попили в кафе «Гранд-отель».

Но леший поганил

Своими ногами —

И их попросили оттель.

Пока леший брился,

Упырь испарился, —

И леший доверчивость проклял свою.

И ведьмы пошлялись —

И тоже смотались,

Освоившись в этом раю.

И наверняка ведь

Прельстили бега ведьм:

Там много орут, и азарт на бегах, —

И там проиграли

Ни много ни мало —

Три тысячи в новых деньгах.

Намокший, поблекший,

Насупился леший,

Но вспомнил, что здесь его друг, домовой, —

Он начал стучаться:

«Где друг, домочадцы?!»

А те отвечают: «Запой».

Пока ведьмы выли

И все просадили,

Пока леший пил-надирался в кафе, —

Найдя себе вдовушку,

Выпив ей кровушку,

Спал вурдалак на софе.

1967

НЕВИДИМКА

Сижу ли я, пишу ли я, пью кофе или чай,

Приходит ли знакомая блондинка, —

Я чувствую, что на меня глядит соглядатай,

Но только не простой, а – невидимка.

Иногда срываюсь с места

Будто тронутый я,

До сих пор моя невеста —

Мной не тронутая!

Про погоду мы с невестой

Ночью диспуты ведем,

Ну а что другое если —

Мы стесняемся при ём.

Обидно мне,

Досадно мне, —

Ну ладно!

Однажды выпиваю – да и кто сейчас не пьет! —

Нейдет она: как рюмка – так в отрыжку, —

Я чувствую – сидит, подлец, и выпитому счет

Ведет в свою невидимую книжку.

Иногда срываюсь с места

Как напудренный я,

До сих пор моя невеста —

Целомудренная!

Про погоду мы с невестой

Ночью диспуты ведем,

Ну а что другое если —

Мы стесняемся при ём.

Обидно мне,

Досадно мне, —

Ну ладно!

Я дергался, я нервничал – на выдумки пошел:

Вот лягу спать и подымаю храп; ну,

Коньяк открытый ставлю и – закусочки на стол, —

Вот сядет он – тут я его и хапну!

Иногда срываюсь с места

Будто тронутый я,

До сих пор моя невеста —

Мной не тронутая!

Про погоду мы с невестой

Ночью диспуты ведем,

Ну а что другое если —

Мы стесняемся при ём.

Обидно мне,

Досадно мне, —

Ну ладно!

К тому ж он мне вредит, – да вот не дале как вчера

Поймаю, так убью его на месте! —

Сижу, а мой партнер подряд играет «мизера»,

А у меня «гора» – три тыщи двести!

Побледнев, срываюсь с места

Как напудренный я,

До сих пор моя невеста —

Целомудренная!

Про погоду мы с невестой

Ночью диспуты ведем,

Ну а что другое если —

Мы стесняемся при ём.

Обидно мне,

Досадно мне, —

Ну ладно!

А вот он мне недавно на работу написал

Чудовищно тупую анонимку, —

Начальник прочитал, мне показал, – а я узнал

По почерку – родную невидимку.

Оказалась невидимкой —

Нет, не тронутый я —

Эта самая блондинка,

Мной не тронутая!

Эта самая блондинка…

У меня весь лоб горит!

Я спросил: «Зачем ты, Нинка?»

«Чтоб женился», – говорит.

Обидно мне,

Досадно мне, —

Ну ладно!

1967

ПЕСНЯ ПРО ПЛОТНИКА ИОСИФА, ДЕВУ МАРИЮ, СВЯТОГО ДУХА И НЕПОРОЧНОЕ ЗАЧАТЬЕ

Возвращаюся с работы,

Рашпиль ставлю у стены, —

Вдруг в окно порхает кто-то

Из постели от жены!

Я, конечно, вопрошаю:

«Кто такой?»

А она мне отвечает:

«Дух Святой!»

Ох, я встречу того Духа —

Ох, отмечу его в ухо!

Дух он тоже Духу рознь:

Коль Святой – так Машку брось!

Хочь ты – кровь голубая,

Хочь ты – белая кость, —

Вот родится Он, и знаю —

Не пожалует Христос!

Машка – вредная натура —

Так и лезет на скандал, —

Разобиделася, дура:

Вроде, значит, помешал!

Я сперва-сначала с лаской:

То да сё…

А она – к стене с опаской:

«Нет, и всё!»

Я тогда цежу сквозь зубы,

Но уже, конечно, грубо:

«Хочь он возрастом и древний,

Хочь годов ему тыщ шесть, —

У него в любой деревне

Две-три бабы точно есть!»

Я – к Марии с предложеньем, —

Я на выдумки мастак! —

Мол, в другое воскресенье

Ты, Мария, сделай так:

Я потопаю под утро —

Мол, пошел, —

А ты прими его как будто,

Хорошо?

Ты накрой его периной —

И запой, – тут я с дубиной!

Он – крылом, а я – колом,

Он – псалом, а я – кайлом!

Тут, конечно, он сдается —

Честь Марии спасена, —

Потому что, мне сдается,

Этот Ангел – Сатана!

… Вот влетаю с криком, с древом,

Весь в надежде на испуг…

Машка плачет. «Машка, где он?»

«Улетел, желанный Дух!»

«Как же это, я не знаю,

Как успел?»

«Да вот так вот, – отвечает, —

Улетел!

Он псалом мне прочитал

И крылом пощекотал…»

«Ты шутить с живым-то мужем!

Ах ты скверная жена!..»

Я взмахнул своим оружьем…

Смейся, смейся, Сатана!

1967

ДАЙТЕ СОБАКАМ МЯСА

Дайте собакам мяса —

Может, они подерутся.

Дайте похмельным кваса —

Авось они перебьются.

Чтоб не жиреть воронам,

Ставьте побольше пугал.

Чтобы любить, влюбленным

Дайте укромный угол.

В землю бросайте зерна —

Может, появятся всходы.

Ладно, я буду покорным —

Дайте же мне свободу!

Псам мясные ошметки

Дали – а псы не подрались.

Дали пьяницам водки —

А они отказались.

Люди ворон пугают —

А воронье не боится.

Пары соединяют —

А им бы разъединиться.

Лили на землю воду —

Нету колосьев, – чудо!

Мне вчера дали свободу —

Что я с ней делать буду?!

1967

МОЯ ЦЫГАНСКАЯ

В сон мне – желтые огни,

И хриплю во сне я:

«Повремени, повремени —

Утро мудренее!»

Но и утром всё не так,

Нет того веселья:

Или куришь натощак,

Или пьешь с похмелья.

В кабаках – зеленый штоф,

Белые салфетки, —

Рай для нищих и шутов,

Мне ж – как птице в клетке.

В церкви – смрад и полумрак,

Дьяки курят ладан…

Нет, и в церкви всё не так,

Всё не так, как надо!

Я – на гору впопыхах,

Чтоб чего не вышло, —

На горе стоит ольха,

Под горою – вишня.

Хоть бы склон увить плющом —

Мне б и то отрада,

Хоть бы что-нибудь еще…

Всё не так, как надо!

Я – по полю вдоль реки:

Света – тьма, нет Бога!

В чистом поле – васильки,

Дальняя дорога.

Вдоль дороги – лес густой

С бабами-ягами,

А в конце дороги той —

Плаха с топорами.

Где-то кони пляшут в такт,

Нехотя и плавно.

Вдоль дороги всё не так,

А в конце – подавно.

И ни церковь, ни кабак —

Ничего не свято!

Нет, ребята, всё не так!

Всё не так, ребята…

Зима 1967/68

МОСКВА – ОДЕССА

В который раз лечу Москва – Одесса, —

Опять не выпускают самолет.

А вот прошла вся в синем стюардесса как принцесса —

Надежная, как весь гражданский флот.

Над Мурманском – ни туч, ни облаков,

И хоть сейчас лети до Ашхабада,

Открыты Киев, Харьков, Кишинев,

И Львов открыт, – но мне туда не надо!

Сказали мне: «Сегодня не надейся —

Не стоит уповать на небеса!»

И вот опять дают задержку рейса на Одессу:

Теперь – обледенела полоса.

А в Ленинграде – с крыши потекло, —

И что мне не лететь до Ленинграда?!

В Тбилиси – там все ясно, там тепло,

Там чай растет, – но мне туда не надо!

Я слышу: ростовчане вылетают, —

А мне в Одессу надо позарез!

Но надо мне туда, куда меня не принимают, —

И потому откладывают рейс.

Мне надо – где сугробы намело,

Где завтра ожидают снегопада!..

А где-нибудь все ясно и светло —

Там хорошо, – но мне туда не надо!

Отсюда не пускают, а туда не принимают, —

Несправедливо – грустно мне, – но вот

Нас на посадку скучно стюардесса приглашает,

Доступная, как весь гражданский флот.

Открыли самый дальний закуток,

В который не заманят и награды,

Открыт закрытый порт Владивосток,

Париж открыт, – но мне туда не надо!

Взлетим мы, распогодится – теперь запреты снимут!

Напрягся лайнер, слышен визг турбин…

А я уже не верю ни во что – меня не примут, —

Опять найдется множество причин.

Мне надо – где метели и туман,

Где завтра ожидают снегопада!..

Открыли Лондон, Дели, Магадан —

Открыто все, – но мне туда не надо!

Я прав, хоть плачь, хоть смейся, —

но опять задержка рейса —

И нас обратно к прошлому ведет

Вся стройная, как «ТУ», та стюардесса – мисс Одесса,

Похожая на весь гражданский флот.

Опять дают задержку до восьми —

И граждане покорно засыпают…

Мне это надоело, черт возьми, —

И я лечу туда, где принимают!

1968

МАРШ АКВАЛАНГИСТОВ

Нас тянет на дно как балласты.

Мы цепки, легки как фаланги,

А ноги закованы в ласты,

А наши тела – в акваланги.

В пучину не просто полезли,

Сжимаем до судорог скулы,

Боимся кессонной болезни

И, может, немного – акулы.

Замучила жажда – воды бы!

Красиво здесь – все это сказки, —

Здесь лишь пучеглазые рыбы

Глядят удивленно нам в маски.

Понять ли лежащим в постели,

Изведать ли ищущим брода?!

Нам нужно добраться до цели,

Где третий наш без кислорода!

Мы плачем – пускай мы мужчины:

Застрял он в пещере кораллов, —

Как истинный рыцарь пучины,

Он умер с открытым забралом.

Пусть рок оказался живучей, —

Он сделал что мог и что должен.

Победу отпраздновал случай, —

Ну что же, мы завтра продолжим!

1968

* * *

«На стол колоду, господа, —

Крапленая колода!

Он подменил ее». – «Когда?»

«Барон, вы пили воду…

Валет наколот, так и есть!

Барон, ваш долг погашен!

Вы проходимец, ваша честь, —

И я к услугам вашим!

Что? Я не слышу ваш апарт…

О нет, так не годится!»

… А в это время Бонапарт

Переходил границу.

«Закончить не смогли вы кон —

Верните бриллианты!

А вы, барон, и вы, виконт,

Пожалте в секунданты!

Ответьте, если я не прав, —

Но наперед все лживо!

Итак, оружье ваше, граф?!

За вами выбор – живо!

Вы не получите инфаркт,

Вам не попасть в больницу!»

… А в это время Бонапарт

Переходил границу.

«Да полно, назначаю сам:

На шпагах, пистолетах…

Хотя сподручней было б вам —

На дамских амулетах.

Кинжал… – ах, если б вы смогли!.. —

Я дрался им в походах!

Но вы б, конечно, предпочли —

На шулерских колодах!

Вам скоро будет не до карт —

Вам предстоит сразиться!»

… А в это время Бонапарт

Переходил границу.

«Не поднимайте, ничего, —

Я встану сам, сумею!

Я снова вызову его,

Пусть даже протрезвею.

Барон, молчать! Виконт, не хнычь!

Плевать, что тьма народу!

Пусть он расскажет, старый хрыч,

Чем он крапил колоду!

Когда откроет тайну карт —

Дуэль не состоится!»

… А в это время Бонапарт

Переходил границу.

«А коль откажется сказать —

Клянусь своей главою:

Графиню можете считать

Сегодня же вдовою.

И хоть я шуток не терплю,

Но я могу взбеситься, —

Тогда я графу прострелю,

Экскьюз ми, ягодицу!»

Стоял июль, а может – март…

Летели с юга птицы…

А в это время Бонапарт

Переходил границу.

…«Ах, граф, прошу меня простить —

Я вел себя бестактно, —

Я в долг хотел у вас просить,

Но не решился как-то.

Хотел просить наедине —

Мне на людях неловко —

И вот пришлось затеять мне

Дебош и потасовку.

О да, я выпил целый штоф —

И сразу вышел червой…

Дурак?! Вот как! Что ж, я готов!

Итак, ваш выстрел первый…»

Стоял весенний месяц март

Летели с юга птицы…

А в это время Бонапарт

Переходил границу.

1968

* * *

Сколько чудес за туманами кроется —

Ни подойти, ни увидеть, ни взять, —

Дважды пытались, но бог любит троицу —

Глупо опять поворачивать вспять.

Выучи намертво, не забывай

И повторяй как заклинанье:

«Не потеряй веру в тумане,

Да и себя не потеряй!»

Было когда-то – тревожили беды нас, —

Многих туман укрывал от врагов.

Нынче, туман, не нужна твоя преданность —

Хватит тайгу запирать на засов!

Выучи намертво, не забывай

И повторяй как заклинанье:

«Не потеряй веру в тумане,

Да и себя не потеряй!»

Тайной покрыто, молчанием сколото —

Заколдовала природа-шаман.

Черное золото, белое золото

Сторож седой охраняет – туман.

Только ты выучи, не забывай

И повторяй как заклинанье:

«Не потеряй веру в тумане,

Да и себя не потеряй!»

Что же выходит – и пробовать нечего,

Перед туманом ничто человек?

Но от тепла, от тепла человечьего

Даже туман поднимается вверх!

Выучи, вызубри, не забывай

И повторяй как заклинанье:

«Не потеряй веру в тумане,

Да и себя не потеряй!»

1968

ПЕСНЯ КОМАНДИРОВОЧНОГО

Всего один мотив

Доносит с корабля;

Один аккредитив —

На двадцать два рубля.

А жить еще две недели,

Работы – на восемь лет, —

Но я докажу на деле,

На что способен аскет!

Дежурная по этажу

Грозилась мне на днях, —

В гостиницу вхожу

Бесшумно – на руках.

А жить еще две недели,

Работы – на восемь лет, —

Но я докажу на деле,

На что способен аскет!

В столовой номер два

Всегда стоит кефир;

И мыслей полна голова,

И все – про загробный мир.

А жить еще две недели,

Работы – на восемь лет, —

Но я докажу на деле,

На что способен аскет!

Одну в кафе позвал, —

Увы, романа нет, —

Поел – и побежал,

Как будто в туалет.

А жить еще две недели,

Работы – на восемь лет, —

Но я докажу на деле,

На что способен аскет!

А пляжи все полны

Пленительнейших вдов, —

Но стыдно снять штаны:

Ведь я здесь с холодов.

А жить еще две недели,

Работы – на восемь лет, —

Но я докажу на деле,

На что способен аскет!

О проклятый Афон! —

Влюбился, словно тля, —

Беру последний фонд —

Все двадцать два рубля.

Пленительна, стройна, —

Все деньги на проезд,

Наверное, она

Сегодня же проест.

А жить еще две недели,

Работы – на восемь лет, —

Но я докажу на деле,

На что способен… скелет!

1968

Я УЕХАЛ В МАГАДАН

Ты думаешь, что мне – не по годам

Я очень редко раскрываю душу, —

Я расскажу тебе про Магадан —

Слушай!

Как я видел Нагайскую бухту

да тракты, —

Улетел я туда не с бухты—

барахты.

Однажды я уехал в Магадан —

Я от себя бежал как от чахотки.

Я сразу там напился вдрабадан

Водки!

Но я видел Нагайскую бухту

да тракты, —

Улетел я туда не с бухты—

барахты.

За мной летели слухи по следам,

Опережая самолет и вьюгу, —

Я все-таки уехал в Магадан

К другу!

И я видел Нагайскую бухту

да тракты, —

Улетел я туда не с бухты—

барахты.

Я повода врагам своим не дал —

Не взрезал вены, не порвал аорту, —

Я взял да как уехал в Магадан,

К черту!

Я увидел Нагайскую бухту

да тракты, —

Улетел я туда не с бухты—

барахты.

Я, правда, здесь оставил много дам, —

Писали мне: «Все ваши дамы биты!» —

Ну что ж – а я уехал в Магадан, —

Квиты!

И я видел Нагайскую бухту

да тракты, —

Улетел я туда не с бухты—

барахты.

Когда подходит дело к холодам, —

Пусть это далеко, да и накладно, —

Могу уехать к другу в Магадан —

Ладно!

Ты не видел Нагайскую бухту —

дурак ты!

Улетел я туда не с бухты—

барахты.

1968

* * *

Жил-был добрый дурачина-простофиля.

Куда только его черти не носили!

Но однажды, как назло,

Повезло —

И в совсем чужое царство занесло.

Слезы градом – так и надо

Простофиле:

Не усаживайся задом

На кобыле,

Ду-ра-чи-на!

Посреди большого поля – глядь – три стула, —

Дурачину в область печени кольнуло, —

Сверху – надпись: «Для гостей»,

«Для князей»,

А на третьем – «Стул для царских кровей».

Вот на первый стул уселся

Простофиля,

Потому что он у сердца

Обессилел,

Ду-ра-чи-на!

Только к стулу примостился дурачина

Сразу слуги принесли хмельные вина,

Дурачина ощутил

Много сил —

Элегантно ел, кутил и шутил.

Погляди-ка, поглазей —

В буйной силе

Взлез на стул для князей

Простофиля,

Ду-ра-чи-на!

И сейчас же бывший добрый дурачина

Ощутил, что он – ответственный мужчина, —

Стал советы отдавать,

Крикнул рать,

И почти уже решил воевать.

Дальше – больше руки грей,

Ежли в силе! —

Взлез на стул для королей

Простофиля,

Ду-ра-чи-на!

Сразу руки потянулися к печати,

Сразу топать стал ногами и кричати:

«Будь ты князь, будь ты хоть

Сам господь —

Вот возьму и прикажу запороть!»

Если б люди в сей момент

Рядом были —

Не сказали б комплимент

Простофиле,

Ду-ра-чи-не!

Но был добрый этот самый простофиля —

Захотел издать Указ про изобилье…

Только стул подобных дел

Не терпел:

Как тряхнет – и, ясно, тот не усидел…

И очнулся добрый малый

Простофиля

У себя на сеновале

В чем родили, —

Ду-ра-чи-на!

1968

* * *

Красивых любят чаще и прилежней,

Веселых любят меньше, но быстрей, —

И молчаливых любят, только реже,

Зато уж если любят, то сильней.

Не кричи нежных слов, не кричи,

До поры подержи их в неволе, —

Пусть кричат пароходы в ночи,

Ну а ты промолчи, помолчи, —

Поспешишь – и ищи ветра в поле.

Она читает грустные романы, —

Ну пусть сравнит, и ты доверься ей, —

Ведь появились черные тюльпаны —

Чтобы казались белые белей.

Не кричи нежных слов, не кричи,

До поры подержи их в неволе, —

Пусть поэты кричат и грачи,

Ну а ты помолчи, промолчи, —

Поспешишь – и ищи ветра в поле.

Слова бегут, им тесно – ну и что же! —

Ты никогда не бойся опоздать.

Их много – слов, но все же если можешь —

Скажи, когда не можешь не сказать.

Но не кричи этих слов, не кричи,

До поры подержи их в неволе, —

Пусть кричат пароходы в ночи…

Замолчи, промолчи, помолчи, —

Поспешишь – и ищи ветра в поле.

1968

* * *

Вот и разошлись пути-дороги вдруг:

Один – на север, другой – на запад,

Грустно мне, когда уходит друг

Внезапно, внезапно.

Ушел, – невелика потеря

Для многих людей.

Не знаю, как другие, а я верю,

Верю в друзей.

Наступило время неудач,

Следы и души заносит вьюга,

Все из рук вон плохо – плачь не плачь, —

Нет друга, нет друга.

Ушел, – невелика потеря

Для многих людей.

Не знаю, как другие, а я верю,

Верю в друзей.

А когда вернется друг назад

И скажет: «Ссора была ошибкой»,

Бросим на минувшее мы взгляд,

С улыбкой, с улыбкой.

Ушло, – невелика потеря

Для многих людей…

Не знаю, как другие, а я верю,

Верю в друзей.

1968

ДВЕ ПЕСНИ ОБ ОДНОМ ВОЗДУШНОМ БОЕ

I. Песня летчика

Их восемь – нас двое, – расклад перед боем

Не наш, но мы будем играть!

Сережа, держись! Нам не светит с тобою,

Но козыри надо равнять.

Я этот небесный квадрат не покину —

Мне цифры сейчас не важны:

Сегодня мой друг защищает мне спину,

А значит – и шансы равны.

Мне в хвост вышел «мессер», но вот задымил он,

Надсадно завыли винты, —

Им даже не надо крестов на могилы —

Сойдут и на крыльях кресты!

Я – «Первый», я – «Первый», – они под тобою!

Я вышел им наперерез!

Сбей пламя, уйди в облака – я прикрою!

В бою не бывает чудес.

Сергей, ты горишь! Уповай, человече,

Теперь на надежность строп!

Нет, поздно – и мне вышел «мессер» навстречу, —

Прощай, я приму его в лоб!..

Я знаю – другие сведут с ними счеты, —

Но, по облакам скользя,

Взлетят наши души, как два самолета, —

Ведь им друг без друга нельзя.

Архангел нам скажет: «В раю будет туго!»

Но только ворота – щелк, —

Мы Бога попросим: «Впишите нас с другом

В какой-нибудь ангельский полк!»

И я попрошу Бога, Духа и Сына, —

Чтоб выполнил волю мою:

Пусть вечно мой друг защищает мне спину,

Как в этом последнем бою!

Мы крылья и стрелы попросим у Бога, —

Ведь нужен им ангел-ас, —

А если у них истребителей много —

Пусть пишут в хранители нас!

Хранить – это дело почетное тоже, —

Удачу нести на крыле

Таким, как при жизни мы были с Сережей

И в воздухе и на земле.

II. Песня самолета-истребителя

Я – «Як», истребитель, – мотор мой звенит,

Небо – моя обитель, —

А тот, который во мне сидит,

Считает, что – он истребитель.

В этом бою мною «юнкерc» сбит —

Я сделал с ним, что хотел, —

А тот, который во мне сидит,

Изрядно мне надоел!

Я в прошлом бою навылет прошит,

Меня механик заштопал, —

А тот, который во мне сидит,

Опять заставляет – в штопор!

Из бомбардировщика бомба несет

Смерть аэродрому, —

А кажется – стабилизатор поет:

«Мир вашему дому!»

Вот сзади заходит ко мне «мессершмитт», —

Уйду – я устал от ран!..

Но тот, который во мне сидит,

Я вижу, решил – на таран!

Что делает он?! Вот сейчас будет взрыв!..

Но мне не гореть на песке, —

Запреты и скорости все перекрыв,

Я выхожу из пике!

Я – главный, а сзади… Ну чтоб я сгорел! —

Где же он, мой ведомый?

Вот он задымился, кивнул – и запел:

«Мир вашему дому!»

И тот, который в моем черепке,

Остался один – и влип, —

Меня в заблужденье он ввел – и в пике

Прямо из мертвой петли.

Он рвет на себя – и нагрузки вдвойне, —

Эх, тоже мне – летчик-ас!..

Но снова приходится слушаться мне, —

И это – в последний раз!

Я больше не буду покорным – клянусь! —

Уж лучше лежать на земле…

Ну что ж он не слышит, как бесится пульс:

Бензин – моя кровь – на нуле!

Терпенью машины бывает предел,

И время его истекло, —

И тот, который во мне сидел,

Вдруг ткнулся лицом в стекло.

Убит! Наконец-то лечу налегке,

Последние силы жгу…

Но что это, что?! Я – в глубоком пике, —

И выйти никак не могу!

Досадно, что сам я не много успел, —

Но пусть повезет другому!

Выходит, и я напоследок спел:

«Мир вашему дому!»

1968

УТРЕННЯЯ ГИМНАСТИКА

Вдох глубокий, руки шире,

Не спешите – три-четыре! —

Бодрость духа, грация и пластика!

Общеукрепляющая,

Утром отрезвляющая,

Если жив пока еще, —

гимнастика!

Если вы в своей квартире, —

Лягте на пол – три-четыре! —

Выполняйте правильно движения!

Прочь влияние извне —

Привыкайте к новизне, —

Вдох глубокий до изне-

можения!

Очень вырос в целом мире

Гриппа вирус – три-четыре! —

Ширится, растет заболевание.

Если хилый – сразу гроб!

Сохранить здоровье чтоб —

Применяйте, люди, об-

тирание!

Если вы уже устали —

Сели-встали, сели-встали, —

Не страшны вам Арктика с Антарктикой!

Главный академик Иоффе

Доказал: коньяк и кофе

Вам заменит спорта профи-

лактика!

Разговаривать не надо —

Приседайте до упада,

Да не будьте мрачными и хмурыми!

Если очень вам неймется —

Обтирайтесь чем придется,

Водными займитесь проце-

дурами!

Не страшны дурные вести —

Мы в ответ бежим на месте, —

В выигрыше даже начинающий.

Красота – среди бегущих

Первых нет и отстающих, —

Бег на месте общеприми-

ряющий!

1968

* * *

Давно смолкли залпы орудий,

Над нами лишь солнечный свет, —

На чем проверяются люди,

Если войны уже нет?

Приходится слышать нередко

Сейчас, как тогда:

«Ты бы пошел с ним в разведку?

Нет или да?»

Не ухнет уже бронебойный,

Не быть похоронной под дверь,

И кажется – все так спокойно,

Негде раскрыться теперь…

Но все-таки слышим нередко

Сейчас, как тогда:

«Ты бы пошел с ним в разведку?

Нет или да?»

Покой только снится, я знаю, —

Готовься, держись и дерись! —

Есть мирная передовая —

Беда, и опасность, и риск.

Поэтому слышим нередко

Сейчас, как тогда:

«Ты бы пошел с ним в разведку?

Нет или да?»

В полях обезврежены мины,

Но мы не на поле цветов, —

Вы поиски, звезды, глубины

Не сбрасывайте со счетов.

Поэтому слышим нередко,

Если приходит беда:

«Ты бы пошел с ним в разведку?

Нет или да?»

1968

ЕЩЕ НЕ ВЕЧЕР

Четыре года рыскал в море наш корсар, —

В боях и штормах не поблекло наше знамя,

Мы научились штопать паруса

И затыкать пробоины телами.

За нами гонится эскадра по пятам, —

На море штиль – и не избегнуть встречи!

Но нам сказал спокойно капитан:

«Еще не вечер, еще не вечер!»

Вот развернулся боком флагманский фрегат, —

И левый борт окрасился дымами, —

Ответный залп – на глаз и наугад —

Вдали пожар и смерть! Удача с нами!

Из худших выбирались передряг,

Но с ветром худо, и в трюме течи, —

А капитан нам шлет привычный знак:

Еще не вечер, еще не вечер!

На нас глядят в бинокли, в трубы сотни глаз —

И видят нас от дыма злых и серых, —

Но никогда им не увидеть нас

Прикованными к веслам на галерах!

Неравный бой – корабль кренится наш, —

Спасите наши души человечьи!

Но крикнул капитан: «На абордаж!

Еще не вечер, еще не вечер!»

Кто хочет жить, кто весел, кто не тля, —

Готовьте ваши руки к рукопашной!

А крысы – пусть уходят с корабля, —

Они мешают схватке бесшабашной.

И крысы думали: а чем не шутит черт, —

И тупо прыгали, спасаясь от картечи.

А мы с фрегатом становились к борту борт

Еще не вечер, еще не вечер!

Лицо в лицо, ножи в ножи, глаза в глаза,

Чтоб не достаться спрутам или крабам —

Кто с кольтом, кто с кинжалом, кто в слезах, —

Мы покидали тонущий корабль.

Но нет, им не послать его на дно —

Поможет океан, взвалив на плечи, —

Ведь океан-то с нами заодно.

И прав был капитан: еще не вечер!

1968

ПЕСЕНКА НИ ПРО ЧТО, ИЛИ ЧТО СЛУЧИЛОСЬ В АФРИКЕ

Одна семейная хроника

В желтой жаркой Африке,

В центральной ее части,

Как-то вдруг вне графика

Случилося несчастье, —

Слон сказал, не разобрав:

«Видно, быть потопу!..»

В общем, так: один Жираф

Влюбился в Антилопу!

Поднялся галдеж и лай, —

Только старый Попугай

Громко крикнул из ветвей:

«Жираф большой – ему видней!»

«Что же что рога у ней, —

Кричал Жираф любовно, —

Нынче в нашей фауне

Равны все пороговно!

Если вся моя родня

Будет ей не рада —

Не пеняйте на меня, —

Я уйду из стада!»

Поднялся галдеж и лай, —

Только старый Попугай

Громко крикнул из ветвей:

«Жираф большой – ему видней!»

Папе Антилопьему

Зачем такого сына:

Все равно – что в лоб ему,

Что по лбу – все едино!

И Жирафов зять брюзжит:

«Видали остолопа?!»

И ушли к Бизонам жить

С Жирафом Антилопа.

Поднялся галдеж и лай, —

Только старый Попугай

Громко крикнул из ветвей:

«Жираф большой – ему видней!»

В желтой жаркой Африке

Не видать идиллий —

Льют Жираф с Жирафихой

Слезы крокодильи, —

Только горю не помочь —

Нет теперь закона:

У Жирафов вышла дочь

Замуж – за Бизона!

… Пусть Жираф был не прав, —

Но виновен не Жираф,

А тот, кто крикнул из ветвей:

«Жираф большой – ему видней!»

1968

* * *

Наши предки – люди темные и грубые, —

Кулаками друг на дружку помахав,

Вдруг увидели: громадное и круглое

Пролетело, всем загадку загадав.

А в спорах, догадках, дебатах

Вменяют тарелкам в вину

Утечку энергии в Штатах

И горькую нашу слюну.

Ой, вон блюдце пролетело над Флоренцией! —

И святая инквизиция под страх

Очень бойко продавала индульгенции,

Очень шибко жгла ученых на кострах.

А в спорах, догадках, дебатах

Вменяют тарелкам в вину

Утечку энергии в Штатах

И горькую нашу слюну.

Нашу жизнь не назовешь ты скучной, серенькой —

Тем не менее не радует сейчас:

Ктой-то видел пару блюдец над Америкой,

Ктой-то видел две тарелки и у нас.

И в спорах, догадках, дебатах

Вменяют тарелкам в вину

Утечку энергии в Штатах

И горькую нашу слюну.

1968

ПЕСНЯ РЯБОГО

На реке ль, на озере —

Работал на бульдозере,

Весь в комбинезоне и в пыли, —

Вкалывал я до зари,

Считал, что черви – козыри,

Из грунта выколачивал рубли.

Не судьба меня манила,

И не золотая жила, —

А широкая моя кость

И природная моя злость.

Мне ты не подставь щеки:

Не ангелы мы – сплавщики, —

Недоступны заповеди нам…

Будь ты хоть сам бог Аллах,

Зато я знаю толк в стволах

И весело хожу по штабелям.

Не судьба меня манила,

И не золотая жила, —

А широкая моя кость

И природная моя злость.

1968

ОХОТА НА ВОЛКОВ

Рвусь из сил – и из всех сухожилий,

Но сегодня – опять как вчера:

Обложили меня, обложили —

Гонят весело на номера!

Из-за елей хлопочут двустволки —

Там охотники прячутся в тень, —

На снегу кувыркаются волки,

Превратившись в живую мишень.

Идет охота на волков, идет охота —

На серых хищников, матерых и щенков!

Кричат загонщики, и лают псы до рвоты,

Кровь на снегу – и пятна красные флажков.

Не на равных играют с волками

Егеря – но не дрогнет рука, —

Оградив нам свободу флажками,

Бьют уверенно, наверняка.

Волк не может нарушить традиций, —

Видно, в детстве – слепые щенки —

Мы, волчата, сосали волчицу

И всосали: нельзя за флажки!

И вот – охота на волков, идет охота, —

На серых хищников, матерых и щенков!

Кричат загонщики, и лают псы до рвоты,

Кровь на снегу – и пятна красные флажков.

Наши ноги и челюсти быстры, —

Почему же, вожак, – дай ответ —

Мы затравленно мчимся на выстрел

И не пробуем – через запрет?!

Волк не может, не должен иначе.

Вот кончается время мое:

Тот, которому я предназначен,

Улыбнулся – и поднял ружье.

Идет охота на волков, идет охота —

На серых хищников, матерых и щенков!

Кричат загонщики, и лают псы до рвоты,

Кровь на снегу – и пятна красные флажков.

Я из повиновения вышел —

За флажки, – жажда жизни сильней!

Только сзади я радостно слышал

Удивленные крики людей.

Рвусь из сил – и из всех сухожилий,

Но сегодня не так, как вчера:

Обложили меня, обложили —

Но остались ни с чем егеря!

Идет охота на волков, идет охота —

На серых хищников, матерых и щенков!

Кричат загонщики, и лают псы до рвоты,

Кровь на снегу – и пятна красные флажков.

1968

БАНЬКА ПО-БЕЛОМУ

Протопи ты мне баньку, хозяюшка, —

Раскалю я себя, распалю,

На полоке, у самого краюшка,

Я сомненья в себе истреблю.

Разомлею я до неприличности,

Ковш холодной – и всё позади, —

И наколка времен культа личности

Засинеет на левой груди.

Протопи ты мне баньку по-белому, —

Я от белого свету отвык, —

Угорю я – и мне, угорелому,

Пар горячий развяжет язык.

Сколько веры и лесу повалено,

Сколь изведано горя и трасс!

А на левой груди – профиль Сталина,

А на правой – Маринка анфас.

Эх, за веру мою беззаветную

Сколько лет отдыхал я в раю!

Променял я на жизнь беспросветную

Несусветную глупость мою.

Протопи ты мне баньку по-белому, —

Я от белого свету отвык, —

Угорю я – и мне, угорелому,

Пар горячий развяжет язык.

Вспоминаю, как утречком раненько

Брату крикнуть успел: «Пособи!» —

И меня два красивых охранника

Повезли из Сибири в Сибирь.

А потом на карьере ли, в топи ли,

Наглотавшись слезы и сырца,

Ближе к сердцу кололи мы профили,

Чтоб он слышал, как рвутся сердца.

Не топи ты мне баньку по-белому, —

Я от белого свету отвык, —

Угорю я – и мне, угорелому,

Пар горячий развяжет язык.

Ох, знобит от рассказа дотошного!

Пар мне мысли прогнал от ума.

Из тумана холодного прошлого

Окунаюсь в горячий туман.

Застучали мне мысли под темечком:

Получилось – я зря им клеймен, —

И хлещу я березовым веничком

По наследию мрачных времен.

Протопи ты мне баньку по-белому, —

Чтоб я к белому свету привык, —

Угорю я – и мне, угорелому,

Ковш холодной развяжет язык.

Протопи!..

Не топи!..

Протопи!

1968

* * *

У нее

все свое – и белье, и жилье, —

Ну а я

ангажирую угол у тети.

Для нее —

все свободное время мое,

На нее

я гляжу из окна, что напротив.

У нее

и под утро не гаснет окно,

И вчера

мне лифтер рассказал за полбанки:

У нее

два знакомых артиста кино

И один

популярный артист из «Таганки».

И пока

у меня в ихнем ЖЭКе рука,

Про нее

я узнал очень много ньюансов:

У нее

старший брат – футболист

«Спартака»,

А отец —

референт в Министерстве финансов.

Я скажу,

что всегда на футболы хожу —

На «Спартак», —

и слова восхищенья о брате.

Я скажу,

что с министром финансов дружу

И что сам

как любитель играю во МХАТе.

У нее,

у нее на окошке – герань,

У нее,

у нее – занавески в разводах,

У меня,

у меня на окне – ни хера,

Только пыль,

только толстая пыль на комодах…

1968

ПЕСНЯ О ДВУХ КРАСИВЫХ АВТОМОБИЛЯХ

Без запретов и следов,

Об асфальт сжигая шины,

Из кошмара городов

Рвутся за город машины, —

И громоздкие, как танки,

«Форды», «линкольны», «селены»,

Элегантные «мустанги»,

«Мерседесы», «ситроены».

Будто знают – игра стоит свеч, —

Это будет как кровная месть городам!

Поскорей – только б свечи не сжечь,

Карбюратор… и что у них есть еще там…

И не видно полотна —

Лимузины, лимузины…

Среди них как два пятна —

Две красивые машины, —

Будто связанные тросом

(А где тонко, там и рвется).

Аксельраторам, подсосам

Больше дела не найдется.

Будто знают – игра стоит свеч, —

Только б вырваться – выплатят всё по счетам!

Ну а может, он скажет ей речь

На клаксоне… и что у них есть еще там…

Это скопище машин

На тебя таит обиду, —

Светло-серый лимузин, —

Не теряй ее из виду!

Впереди, гляди, разъезд, —

Больше риска, больше веры!

Опоздаешь!.. Так и есть —

Ты промедлил, светло-серый!

Они знали – игра стоит свеч, —

А теперь – что ж сигналить рекламным щитам?!

Ну а может, гора ему с плеч, —

Иль с капота… и что у них есть еще там…

Нет, развилка – как беда:

Стрелки врозь – и вот не здесь ты!

Неужели никогда

Не сближают нас разъезды?

Этот – сходится, один! —

И, врубив седьмую скорость,

Светло-серый лимузин

Позабыл нажать на тормоз…

Что ж, съезжаться – пустые мечты?

Или это есть кровная месть городам?…

Покатились колеса, мосты, —

И сердца… или что у них есть еще там…

1968

* * *

Марине

То ли – в избу и запеть,

Просто так, с морозу,

То ли взять да помереть

От туберкулезу,

То ли выстонать без слов,

А может – под гитару?…

Лучше – в сани рысаков

И уехать к «Яру!»

Вот напасть! – то не всласть,

То не в масть карту класть, —

То ли счастие украсть,

То ли просто упасть

В грязь…

Навсегда в никуда —

Вечное стремленье.

То ли – с неба вода,

То ль – разлив весенний…

Может, эта песня – без конца,

А может – без идеи…

А я строю печку в изразцах

Или просто сею.

Сколько лет счастья нет,

Впереди – все красный свет…

Недопетый куплет,

Недодаренный букет…

Бред!

Назло всем – насовсем

Со звездою в лапах,

Без реклам, без эмблем,

В пимах косолапых…

Не догнал бы кто-нибудь,

Не почуял запах, —

Отдохнуть бы, продыхнуть

Со звездою в лапах!

Без нее, вне ее —

Ничего не мое,

Невеселое житье, —

И былье – и то ее…

Ё-моё!

1968

* * *

Мне каждый вечер зажигают свечи,

И образ твой окуривает дым, —

И не хочу я знать, что время лечит,

Что все проходит вместе с ним.

Я больше не избавлюсь от покоя:

Ведь все, что было на душе на год вперед,

Не ведая, она взяла с собою —

Сначала в порт, а после – в самолет.

Мне каждый вечер зажигают свечи,

И образ твой окуривает дым, —

И не хочу я знать, что время лечит,

Что все проходит вместе с ним.

В душе моей – пустынная пустыня, —

Ну что стоите над пустой моей душой!

Обрывки песен там и паутина, —

А остальное все она взяла с собой.

Теперь мне вечер зажигает свечи,

И образ твой окуривает дым, —

И не хочу я знать, что время лечит,

Что все проходит вместе с ним.

В душе моей – всё цели без дороги, —

Поройтесь в ней – и вы найдете лишь

Две полуфразы, полудиалоги, —

А остальное – Франция, Париж…

И пусть мне вечер зажигает свечи,

И образ твой окуривает дым, —

Но не хочу я знать, что время лечит,

Что все проходит вместе с ним.

1968

ПЕСЕНКА ПРО МЕТАТЕЛЯ МОЛОТА

Я раззудил плечо – трибуны замерли,

Молчанье в ожидании храня.

Эх, что мне мой соперник – Джонс ли, Крамер ли, —

Рекорд уже в кармане у меня!

Замётано, заказано, заколото, —

Мне кажется – я следом полечу.

Но мне нельзя, ведь я – метатель молота:

Приказано метать – и я мечу.

Эх, жаль, что я мечу его в Италии:

Я б дома кинул молот без труда, —

Ужасно далеко, куда подалее,

И лучше – если б враз и навсегда.

Я против восхищения повального,

Но я надеюсь: года не пройдет —

Я все же зашвырну в такую даль его,

Что и судья с ищейкой не найдет…

Сейчас кругом корреспонденты бесятся.

«Мне помогли, – им отвечаю я, —

Подняться по крутой спортивной лестнице

Мой коллектив, мой тренер и – семья».

1968

ОЛОВЯННЫЕ СОЛДАТИКИ

Будут и стихи, и математика,

Почести, долги, неравный бой, —

Нынче ж оловянные солдатики

Здесь, на старой карте, встали в строй.

Лучше бы уж он держал в казарме их,

Только – на войне как на войне —

Падают бойцы в обеих армиях,

Поровну на каждой стороне.

Может быть – пробелы в воспитании

И в образованье слабина, —

Но не может выиграть кампании

Та или другая сторона.

Совести проблемы окаянные —

Как перед собой не согрешить?

Тут и там – солдаты оловянные, —

Как решить, кто должен победить?

И какая, к дьяволу, стратегия,

И какая тактика, к чертям!

Вот сдалась нейтральная Норвегия

Ордам оловянных египтян.

Левою рукою Скандинавия

Лишена престижа своего, —

Но рука решительная правая

Вмиг восстановила статус-кво.

Где вы, легкомысленные гении,

Или вам являться недосуг?

Где вы, проигравшие сражения

Просто, не испытывая мук?

Или вы, несущие в венце зарю

Битв, побед, триумфов и могил, —

Где вы, уподобленные Цезарю,

Что пришел, увидел, победил?

Нервничает полководец маленький

Непосильной ношей отягчен,

Вышедший в громадные начальники

Шестилетний мой Наполеон.

Чтобы прекратить его мучения,

Ровно половину тех солдат

Я покрасил синим – шутка гения,

Утром вижу – синие лежат.

Я горжусь успехами такими, но

Мысль одна с тех пор меня гнетет:

Как решил он, чтоб погибли именно

Синие, а не наоборот?…

1969

ПОЕЗДКА В ГОРОД

Я – самый непьющий из всех мужуков:

Во мне есть моральная сила, —

И наша семья большинством голосов,

Снабдив меня списком на восемь листов,

В столицу меня снарядила.

Чтобы я привез снохе

с ейным мужем по дохе,

Чтобы брату с бабой – кофе растворимый,

Двум невесткам – по ковру,

зятю – черную икру,

Тестю – что-нибудь армянского разлива.

Я ранен, контужен – я малость боюсь

Забыть, что кому по порядку, —

Я список вещей заучил наизусть,

А деньги зашил за подкладку.

Значит, брату – две дохи,

сестрин муж – ему духи,

Тесть сказал: «Давай бери что попадется!»

Двум невесткам – по ковру,

зятю – заячью икру,

Куму – водки литра два, – пущай зальется!

Я тыкался в спины, блуждал по ногам.

Шел грудью к плащам и рубахам.

Чтоб список вещей не достался врагам,

Его проглотил я без страха.

Помню: шубу просит брат,

куму с бабой – всё подряд,

Тестю – водки ереванского разлива,

Двум невесткам – по ковру,

зятю – заячью нору,

А сестре – плевать чего, но чтоб – красиво!

Да что ж мне – пустым возвращаться назад?!

Но вот я набрел на товары.

«Какая валюта у вас?» – говорят.

«Не бойсь, – говорю, – не доллары!»

Растворимой мне махры,

зять – подохнет без икры,

Тестю, мол, даешь духи для опохмелки!

Двум невесткам – все равно,

мужу сестрину – вино,

Ну а мне – вот это желтое в тарелке!

Не помню про фунты, про стервинги слов,

Сраженный ужасной загадкой:

Зачем я тогда проливал свою кровь,

Зачем ел тот список на восемь листов,

Зачем мне рубли за подкладкой?!

Где же все же взять доху,

зятю – кофе на меху?

Тестю – хрен, а кум и пивом обойдется.

Где мне взять коньяк в пуху,

растворимую сноху?

Ну а брат и с самогоном перебьется!

1969

НОЛЬ СЕМЬ

Для меня эта ночь – вне закона.

Я пишу – по ночам больше тем.

Я хватаюсь за диск телефона,

Набираю вечное ноль семь.

«Девушка, здравствуйте! Как вас звать?» – «Тома».

«Семьдесят вторая! Жду дыханье затая…

Быть не может, повторите, я уверен – дома!..

Вот уже ответили.

Ну здравствуй, это я!»

Эта ночь для меня вне закона,

Я не сплю – я кричу: «Поскорей!..»

Почему мне в кредит, по талону

Предлагают любимых людей!

«Девушка, слушайте! Семьдесят вторая!

Не могу дождаться, и часы мои стоят…

К дьяволу все линии – я завтра улетаю!..

Вот уже ответили.

Ну здравствуй, это я!»

Телефон для меня – как икона,

Телефонная книга – триптих,

Стала телефонистка мадонной,

Расстоянье на миг сократив.

«Девушка, милая! Я прошу – продлите!

Вы теперь как ангел – не сходите ж с алтаря!

Самое главное – впереди, поймите…

Вот уже ответили.

Ну здравствуй, это я!»

Что, опять поврежденье на трассе?

Что, реле там с ячейкой шалят?

Мне плевать – буду ждать, – я согласен

Начинать каждый вечер с нуля!

«Ноль семь, здравствуйте! Снова я». – «Да что вам?»

«Нет, уже не нужно, – нужен город Магадан.

Не даю вам слова, что звонить не буду снова, —

Просто друг один – узнать, как он, бедняга, там…»

Эта ночь для меня вне закона,

Ночи все у меня не для сна, —

А усну – мне приснится мадонна,

На кого-то похожа она.

«Девушка, милая! Снова я, Тома!

Не могу дождаться – жду дыханье затая…

Да, меня!.. Конечно я!.. Да, я! Конечно дома!»

«Вызываю… Отвечайте…» – «Здравствуй, это я!»

1969

ПЕСЕНКА О ПЕРЕСЕЛЕНИИ ДУШ

Кто верит в Магомета, кто – в Аллаха, кто – в Исуса,

Кто ни во что не верит – даже в черта, назло всем, —

Хорошую религию придумали индусы:

Что мы, отдав концы, не умираем насовсем.

Стремилась ввысь душа твоя —

Родишься вновь с мечтою,

Но если жил ты как свинья —

Останешься свиньею.

Пусть косо смотрят на тебя – привыкни к укоризне, —

Досадно – что ж, родишься вновь на колкости горазд.

А если видел смерть врага еще при этой жизни —

В другой тебе дарован будет верный зоркий глаз.

Живи себе нормальненько —

Есть повод веселиться:

Ведь, может быть, в начальника

Душа твоя вселится.

Пускай живешь ты дворником – родишься вновь прорабом,

А после из прораба до министра дорастешь, —

Но если туп, как дерево, – родишься баобабом

И будешь баобабом тыщу лет, пока помрешь.

Досадно попугаем жить,

Гадюкой с длинным веком, —

Не лучше ли при жизни быть

Приличным человеком?!

Так кто есть кто, так кто был кем? – мы никогда не знаем.

Кто был никем, тот станет всем, – задумайся о том!

Быть может, тот облезлый кот – был раньше негодяем,

А этот милый человек – был раньше добрым псом.

Я от восторга прыгаю,

Я обхожу искусы, —

Удобную религию

Придумали индусы!

1969

* * *

И душа, и голова, кажись, болит, —

Верьте мне, что я не притворяюсь.

Двести тыщ – тому, кто меня вызволит!

Ну и я, конечно, постараюсь.

Нужно мне туда, где ветер с соснами, —

Нужно мне, и всё, – там интереснее!

Поделюсь хоть всеми папиросами

И еще вдобавок тоже – песнями.

Дайте мне глоток другого воздуха!

Смею ли роптать? Наверно, смею.

Запах здесь… А может быть, вопрос в духах?…

Отблагодарю, когда сумею.

Нервы у меня хотя луженые,

Кончилось спокойствие навеки.

Эх вы мои нервы обнаженные!

Ожили б – ходили б как калеки.

Не глядите на меня, что губы сжал, —

Если слово вылетит, то – злое.

Я б отсюда в тапочках в тайгу сбежал, —

Где-нибудь зароюсь – и завою!

1969

* * *

Не писать мне повестей, романов,

Не читать фантастику в углу, —

Я лежу в палате наркоманов,

Чувствую – сам сяду на иглу.

Кто-то раны лечил боевые.

Кто-то так, обеспечил тылы…

Эй вы парни мои «шировые»,

Поскорее слезайте с иглы!

В душу мне сомнения запали,

Голову вопросы мне сверлят, —

Я лежу в палате, где глотали,

Нюхали, кололи всё подряд.

Кто-то там проколол свою душу,

Кто-то просто остался один…

Эй вы парни, бросайте «морфушу» —

Перейдите на апоморфин!

Тут один знакомый шизофреник —

В него тайно няня влюблена —

Говорит: «Когда не будет денег —

Перейду на капли Зимина».

Кто-то там проколол свою совесть,

Кто-то в сердце вкурил анашу…

Эх вы парни, про вас нужно повесть.

Жалко, повестей я не пишу.

1969

Я НЕ ЛЮБЛЮ

Я не люблю фатального исхода,

От жизни никогда не устаю.

Я не люблю любое время года,

Когда веселых песен не пою.

Я не люблю холодного цинизма,

В восторженность не верю, и еще —

Когда чужой мои читает письма,

Заглядывая мне через плечо.

Я не люблю, когда – наполовину

Или когда прервали разговор.

Я не люблю, когда стреляют в спину,

Я также против выстрелов в упор.

Я ненавижу сплетни в виде версий,

Червей сомненья, почестей иглу,

Или – когда все время против шерсти,

Или – когда железом по стеклу.

Я не люблю уверенности сытой, —

Уж лучше пусть откажут тормоза.

Досадно мне, что слово «честь» забыто

И что в чести наветы за глаза.

Когда я вижу сломанные крылья —

Нет жалости во мне, и неспроста:

Я не люблю насилье и бессилье, —

Вот только жаль распятого Христа.

Я не люблю себя, когда я трушу,

Досадно мне, когда невинных бьют.

Я не люблю, когда мне лезут в душу,

Тем более – когда в нее плюют.

Я не люблю манежи и арены:

На них мильон меняют по рублю.

Пусть впереди большие перемены —

Я это никогда не полюблю!

1969

* * *

Ну вот, исчезла дрожь в руках,

Теперь – наверх!

Ну вот, сорвался в пропасть страх

Навек, навек, —

Для остановки нет причин —

Иду, скользя…

И в мире нет таких вершин,

Что взять нельзя!

Среди нехоженых путей

Один – пусть мой!

Среди невзятых рубежей

Один – за мной!

А имена тех, кто здесь лег,

Снега таят…

Среди непрощенных дорог

Одна – моя!

Здесь голубым сияньем льдов

Весь склон облит,

И тайну чьих-нибудь следов

Гранит хранит…

И я гляжу в свою мечту

Поверх голов,

И свято верю в чистоту

Снегов и слов!

И пусть пройдет немалый срок

Мне не забыть,

Что здесь сомнения я смог

В себе убить.

В тот день шептала мне вода:

Удач – всегда!..

А день… какой был день тогда?

Ах да – среда!..

1969

К ВЕРШИНЕ

Памяти Михаила Хергиани

Ты идешь по кромке ледника,

Взгляд не отрывая от вершины.

Горы спят, вдыхая облака,

Выдыхая снежные лавины.

Но они с тебя не сводят глаз —

Будто бы тебе покой обещан,

Предостерегая всякий раз

Камнепадом и оскалом трещин.

Горы знают – к ним пришла беда, —

Дымом затянуло перевалы.

Ты не отличал еще тогда

От разрывов горные обвалы.

Если ты о помощи просил —

Громким эхом отзывались скалы,

Ветер по ущельям разносил

Эхо гор, как радиосигналы.

И когда шел бой за перевал, —

Чтобы не был ты врагом замечен,

Каждый камень грудью прикрывал,

Скалы сами подставляли плечи,

Ложь, что умный в горы не пойдет!

Ты пошел – ты не поверил слухам, —

И мягчал гранит, и таял лед,

И туман у ног стелился пухом…

Если в вечный снег навеки ты

Ляжешь – над тобою, как над близким,

Наклонятся горные хребты

Самым прочным в мире обелиском.

1969

ПЕСЕНКА О СЛУХАХ

Сколько слухов наши уши поражает.

Сколько сплетен разъедает, словно моль!

Ходят слухи, будто все подорожает —

абсолютно, —

А особенно – штаны и алкоголь!

Словно мухи, тут и там

Ходят слухи по домам,

А беззубые старухи

Их разносят по умам!

– Слушай, слышал? Под землею город строют, —

Говорят – на случай ядерной войны!

– Вы слыхали? Скоро бани все закроют —

повсеместно

Навсегда, – и эти сведенья верны!

Словно мухи, тут и там

Ходят слухи по домам,

А беззубые старухи

Их разносят по умам!

– А вы знаете? Мамыкина снимают —

За разврат его, за пьянство, за дебош!

– Кстати, вашего соседа забирают,

негодяи,

Потому что он на Берию похож!

Словно мухи, тут и там

Ходят слухи по домам,

А беззубые старухи

Их разносят по умам!

– Ой, что деется! Вчерась траншею рыли —

Откопали две коньячные струи!

– Говорят, шпионы воду отравили

самогоном,

Ну а хлеб теперь – из рыбной чешуи!

Словно мухи, тут и там

Ходят слухи по домам,

А беззубые старухи

Их разносят по умам!

Закаленные во многих заварухах,

Слухи ширятся, не ведая преград, —

Ходят сплетни, что не будет больше слухов

абсолютно,

Ходят слухи, будто сплетни запретят!

Словно мухи, тут и там

Ходят слухи по домам,

А беззубые старухи

Их разносят по умам!

1969

* * *

«Рядовой Борисов!» – «Я!» – «Давай, как было дело!»

«Я держался из последних сил:

Дождь хлестал, потом устал, потом уже стемнело…

Только я его предупредил!

На первый окрик “Кто идет?” он стал шутить,

На выстрел в воздух закричал: “Кончай дурить!”

Я чуть замешкался и, не вступая в спор,

Чинарик выплюнул – и выстрелил в упор».

«Бросьте, рядовой, давайте правду, – вам же лучше!

Вы б его узнали за версту…»

«Был туман – узнать не мог – темно, на небе тучи, —

Кто-то шел – я крикнул в темноту.

На первый окрик “Кто идет?” он стал шутить,

На выстрел в воздух закричал: “Кончай дурить!”

Я чуть замешкался и, не вступая в спор,

Чинарик выплюнул – и выстрелил в упор».

«Рядовой Борисов, – снова следователь мучил, —

Попадете вы под трибунал!»

«Я был на посту – был дождь, туман, и были тучи, —

Снова я устало повторял. —

На первый окрик “Кто идет?” он стал шутить,

На выстрел в воздух закричал: “Кончай дурить!”

Я чуть замешкался и, не вступая в спор,

Чинарик выплюнул – и выстрелил в упор».

… Год назад – а я обид не забываю скоро —

В шахте мы повздорили чуток, —

Правда, по душам не получилось разговора:

Нам мешал отбойный молоток.

На крик души «Оставь ее!» он стал шутить,

На мой удар он закричал: «Кончай дурить!»

Я чуть замешкался – я был обижен, зол, —

Чинарик выплюнул, нож бросил и ушел.

Счастие мое, что оказался он живучим!..

Ну а я – я долг свой выполнял.

Правда ведь, – был дождь, туман, по небу плыли тучи

По уставу – правильно стрелял!

На первый окрик «Кто идет?» он стал шутить,

На выстрел в воздух закричал: «Кончай дурить!»

Я чуть замешкался и, не вступая в спор,

Чинарик выплюнул – и выстрелил в упор.

1969

* * *

Подумаешь – с женой не очень ладно,

Подумаешь – неважно с головой,

Подумаешь – ограбили в парадном, —

Скажи еще спасибо, что – живой!

Ну что ж такого – мучает саркома,

Ну что ж такого – начался запой,

Ну что ж такого – выгнали из дома,

Скажи еще спасибо, что – живой!

Плевать – партнер по покеру дал дуба,

Плевать, что снится ночью домовой,

Плевать – в «Софии» выбили два зуба, —

Скажи еще спасибо, что – живой!

Да ладно – ну уснул вчера в опилках,

Да ладно – в челюсть врезали ногой,

Да ладно – потащили на носилках, —

Скажи еще спасибо, что – живой!

Да, правда – тот, кто хочет, тот и может,

Да, правда – сам виновен, бог со мной,

Да, правда, – но одно меня тревожит:

Кому сказать спасибо, что – живой!

1969

СТАРАТЕЛЬСКАЯ

Письмо друга

Друг в порядке – он, словом, при деле, —

Завязал он с газетой тесьмой:

Друг мой золото моет в артели, —

Получил я сегодня письмо.

Пишет он, что работа – не слишком…

Словно лозунги клеит на дом:

«Государство будет с золотишком,

А старатель будет – с трудоднем!»

Говорит: «Не хочу отпираться,

Что поехал сюда за рублем…»

Говорит: «Если чуть постараться,

То вернуться могу королем!»

Написал, что становится злее.

«Друг, – он пишет, – запомни одно:

Золотишко всегда тяжелее

И всегда оседает на дно.

Тонет золото – хоть с топорищем.

Что ж ты скис, захандрил и поник?

Не боись: если тонешь, дружище, —

Значит, есть и в тебе золотник!»

Пишет он второпях, без запинки:

«Если грязь и песок над тобой —

Знай: то жизнь золотые песчинки

Отмывает живящей водой…»

Он ругает меня: «Что ж не пишешь?!

Знаю – тонешь, и знаю – хандра, —

Всё же золото – золото, слышишь!—

Люди бережно снимут с ковра…»

Друг стоит на насосе и в метку

Отбивает от золота муть.

… Я письмо проглотил как таблетку —

И теперь не боюсь утонуть!

Становлюсь я упрямей, прямее, —

Пусть бежит по колоде вода, —

У старателей – всё лотерея,

Но старатели будут всегда!

1969

ПОСЕЩЕНИЕ МУЗЫ, ИЛИ ПЕСЕНКА ПЛАГИАТОРА

Я щас взорвусь, как триста тонн тротила, —

Во мне заряд нетворческого зла:

Меня сегодня Муза посетила, —

Немного посидела и ушла!

У ней имелись веские причины —

Я не имею права на нытье, —

Представьте: Муза… ночью… у мужчины! —

Бог весть что люди скажут про нее.

И все же мне досадно, одиноко:

Ведь эта Муза – люди подтвердят! —

Засиживалась сутками у Блока,

У Пушкина жила не выходя.

Я бросился к столу, весь нетерпенье,

Но – господи помилуй и спаси —

Она ушла, – исчезло вдохновенье

И – три рубля: должно быть, на такси.

Я в бешенстве мечусь как зверь по дому,

Но бог с ней, с Музой, – я ее простил.

Она ушла к кому-нибудь другому:

Я, видно, ее плохо угостил.

Огромный торт, утыканный свечами,

Засох от горя, да и я иссяк,

С соседями я допил, сволочами,

Для Музы предназначенный коньяк.

… Ушли года, как люди в черном списке, —

Всё в прошлом, я зеваю от тоски.

Она ушла безмолвно, по-английски,

Но от нее остались две строки.

Вот две строки – я гений, прочь сомненья,

Даешь восторги, лавры и цветы:

«Я помню это чудное мгновенье,

Когда передо мной явилась ты!»

1969

* * *

И вкусы, и запросы мои – странны, —

Я экзотичен, мягко говоря:

Могу одновременно грызть стаканы —

И Шиллера читать без словаря.

Во мне два Я– два полюса планеты

Два разных человека, два врага:

Когда один стремится на балеты —

Другой стремится прямо на бега.

Я лишнего и в мыслях не позволю,

Когда живу от первого лица, —

Но часто вырывается на волю

Второе Я в обличье подлеца.

И я борюсь, давлю в себе мерзавца, —

О, участь беспокойная моя! —

Боюсь ошибки: может оказаться,

Что я давлю не то второе Я.

Когда в душе я раскрываю гранки

На тех местах, где искренность сама, —

Тогда мне в долг дают официантки

И женщины ласкают задарма.

Но вот летят к чертям все идеалы,

Но вот я груб, я нетерпим и зол,

Но вот сижу и тупо ем бокалы,

Забрасывая Шиллера под стол.

… А суд идет, весь зал мне смотрит в спину.

Вы, прокурор, вы, гражданин судья,

Поверьте мне: не я разбил витрину,

А подлое мое второе Я.

И я прошу вас: строго не судите, —

Лишь дайте срок, но не давайте срок! —

Я буду посещать суды как зритель

И в тюрьмы заходить на огонек.

Я больше не намерен бить витрины

И лица граждан – так и запиши!

Я воссоединю две половины

Моей больной раздвоенной души!

Искореню, похороню, зарою, —

Очищусь, ничего не скрою я!

Мне чуждо это ё мое второе, —

Нет, это не мое второе Я!

1969

ОН НЕ ВЕРНУЛСЯ ИЗ БОЯ

Почему всё не так? Вроде – всё как всегда:

То же небо – опять голубое,

Тот же лес, тот же воздух и та же вода…

Только – он не вернулся из боя.

Мне теперь не понять, кто же прав был из нас

В наших спорах без сна и покоя.

Мне не стало хватать его только сейчас —

Когда он не вернулся из боя.

Он молчал невпопад и не в такт подпевал,

Он всегда говорил про другое,

Он мне спать не давал, он с восходом вставал, —

А вчера не вернулся из боя.

То, что пусто теперь, – не про то разговор:

Вдруг заметил я – нас было двое…

Для меня – будто ветром задуло костер,

Когда он не вернулся из боя.

Нынче вырвалась, словно из плена, весна.

По ошибке окликнул его я:

«Друг, оставь покурить!» – а в ответ – тишина…

Он вчера не вернулся из боя.

Наши мертвые нас не оставят в беде,

Наши павшие – как часовые…

Отражается небо в лесу, как в воде, —

И деревья стоят голубые.

Нам и места в землянке хватало вполне,

Нам и время текло – для обоих…

Всё теперь – одному, – только кажется мне —

Это я не вернулся из боя.

1969

ПЕСНЯ О ЗЕМЛЕ

Кто сказал: «Все сгорело дотла,

Больше в землю не бросите семя!»?

Кто сказал, что Земля умерла?

Нет, она затаилась на время!

Материнства не взять у Земли,

Не отнять, как не вычерпать моря.

Кто поверил, что Землю сожгли?

Нет, она почернела от горя.

Как разрезы, траншеи легли,

И воронки – как раны зияют.

Обнаженные нервы Земли

Неземное страдание знают.

Она вынесет все, переждет, —

Не записывай Землю в калеки!

Кто сказал, что Земля не поет,

Что она замолчала навеки?!

Нет! Звенит она, стоны глуша,

Изо всех своих ран, из отдушин,

Ведь Земля – это наша душа, —

Сапогами не вытоптать душу!

Кто поверил, что Землю сожгли?!

Нет, она затаилась на время…

1969

СЫНОВЬЯ УХОДЯТ В БОЙ

Сегодня не слышно биенье сердец —

Оно для аллей и беседок.

Я падаю, грудью хватая свинец,

Подумать успев напоследок:

«На этот раз мне не вернуться,

Я ухожу – придет другой».

Мы не успели оглянуться —

А сыновья уходят в бой!

Вот кто-то, решив: после нас – хоть потоп,

Как в пропасть шагнул из окопа.

А я для того свой покинул окоп,

Чтоб не было вовсе потопа.

Сейчас глаза мои сомкнутся,

Я крепко обнимусь с землей.

Мы не успели оглянуться —

А сыновья уходят в бой!

Кто сменит меня, кто в атаку пойдет?

Кто выйдет к заветному мосту?

И мне захотелось – пусть будет вон тот,

Одетый во все не по росту.

Я успеваю улыбнуться,

Я видел, кто придет за мной.

Мы не успели оглянуться —

А сыновья уходят в бой!

Разрывы глушили биенье сердец,

Мое же – мне громко стучало,

Что все же конец мой – еще не конец:

Конец – это чье-то начало.

Сейчас глаза мои сомкнутся,

Я крепко обнимусь с землей.

Мы не успели оглянуться —

А сыновья уходят в бой!

1969

ТЕМНОТА

Темнота впереди – подожди!

Там – стеною закаты багровые,

Встречный ветер, косые дожди

И дороги неровные.

Там – чужие слова, там – дурная молва,

Там ненужные встречи случаются,

Там сгорела, пожухла трава

И следы не читаются, —

В темноте.

Там проверка на прочность – бои,

И закаты, и ветры с прибоями, —

Сердце путает ритмы свои

И стучит с перебоями.

Там – чужие слова, там – дурная молва,

Там ненужные встречи случаются,

Там сгорела, пожухла трава

И следы не читаются, —

В темноте.

Там и звуки и краски – не те,

Только мне выбирать не приходится —

Видно, нужен я там, в темноте, —

Ничего – распогодится!

Там – чужие слова, там – дурная молва,

Там ненужные встречи случаются,

Там сгорела, пожухла трава

И следы не читаются, —

В темноте.

1969

ПРО ЛЮБОВЬ В КАМЕННОМ ВЕКЕ

А ну отдай мой каменный топор!

И шкур моих набедренных не тронь!

Молчи, не вижу я тебя в упор, —

Сиди вон и поддерживай огонь!

Выгадывать не смей на мелочах,

Не опошляй семейный наш уклад!

Не убрана пещера и очаг, —

Разбаловалась ты в матриархат!

Придержи свое мнение:

Я – глава, и мужчина – я!

Соблюдай отношения

Первобытнообщинныя!

Там мамонта убьют – поднимут вой,

Начнут добычу поровну делить…

Я не могу весь век сидеть с тобой —

Мне надо хоть кого-нибудь убить!

Старейшины сейчас придут ко мне, —

Смотри еще – не выйди голой к ним!

В век каменный – и не достать камней, —

Мне стыдно перед племенем моим!

Пять бы жен мне – наверное,

Разобрался бы с вами я!

Но дела мои – скверные,

Потому – моногамия.

А всё – твоя проклятая родня!

Мой дядя, что достался кабану,

Когда был жив, предупреждал меня:

Нельзя из людоедок брать жену!

Не ссорь меня с общиной – это ложь,

Что будто к тебе ктой-то пристает,

Не клевещи на нашу молодежь,

Она – надежда наша и оплот!

Ну что глядишь – тебя пока не бьют, —

Отдай топор – добром тебя прошу!

И шкуры – где? Ведь люди засмеют!..

До трех считаю, после – задушу!

1969

СЕМЕЙНЫЕ ДЕЛА В ДРЕВНЕМ РИМЕ

Как-то вечером патриции

Собрались у Капитолия

Новостями поделиться и

Выпить малость алкоголия.

Не вести ж бесед тверёзыми!

Марк-патриций не мытарился —

Пил нектар большими дозами

И ужасно нанектарился.

И под древней под колонною

Он исторг из уст проклятия:

«Эх, с почтенною матрёною

Разойдусь я скоро, братия!

Она спуталась с поэтами,

Помешалась на театрах —

Так и шастает с билетами

На приезжих гладиаторов!

“Я, – кричит, – от бескультурия

Скоро стану истеричкою!” —

В общем, злобствует как фурия,

Поощряема сестричкою!

Только цыкают и шикают…

Ох, налейте снова мне “двойных”!

Мне ж – рабы в лицо хихикают.

На войну бы мне, да нет войны!

Я нарушу все традиции —

Мне не справиться с обеими, —

Опускаюсь я, патриции,

Дую горькую с плебеями!

Я ей дом оставлю в Персии —

Пусть берет сестру-мегерочку, —

На отцовские сестерции

Заведу себе гетерочку.

У гетер хотя безнравственней,

Но они не обезумели.

У гетеры пусть всё явственней,

Зато родственники умерли.

Там сумею исцелиться и

Из запоя скоро выйду я!»

… И пошли домой патриции,

Марку пьяному завидуя.

1969

ПРО ЛЮБОВЬ В СРЕДНИЕ ВЕКА

Сто сарацинов я убил во славу ей —

Прекрасной даме посвятил я сто смертей, —

Но сам король – лукавый сир —

затеял рыцарский турнир, —

Я ненавижу всех известных королей!

Вот мой соперник – рыцарь Круглого стола, —

Чужую грудь мне под копье король послал.

Но в сердце нежное ее

мое направлено копье, —

Мне наплевать на королевские дела!

Герб на груди его – там плаха и петля,

Но будет дырка там, как в днище корабля.

Он – самый первый фаворит,

к нему король благоволит, —

Но мне сегодня наплевать на короля!

Король сказал: «Он с вами справится шаля! —

И пошутил: – Пусть будет пухом вам земля!»

Я буду пищей для червей —

тогда он женится на ней, —

Простит мне бог, я презираю короля!

Вот подан знак – друг друга взглядом пепеля,

Коней мы гоним, задыхаясь и пыля.

Забрало поднято – изволь!

Ах, как волнуется король!..

Но мне, ей-богу, наплевать на короля!

Ну вот все кончено – пусть отдохнут поля, —

Вот льется кровь его на стебли ковыля.

Король от бешенства дрожит,

но мне она принадлежит —

Мне так сегодня наплевать на короля!

… Но в замке счастливо мы не пожили с ней:

Король в поход послал на сотни долгих дней, —

Не ждет меня мой идеал,

ведь он – король, а я – вассал, —

И рано, видимо, плевать на королей!

1969

ПРО ЛЮБОВЬ В ЭПОХУ ВОЗРОЖДЕНИЯ

Может быть, выпив поллитру,

Некий художник от бед

Встретил чужую палитру

И посторонний мольберт.

Дело теперь за немногим —

Нужно натуры живой, —

Глядь – симпатичные ноги

С гордой идут головой.

Он подбегает к Венере:

«Знаешь ли ты, говорят,

Данте к своей Алигьери

Запросто шастает в ад!

Ада с тобой нам не надо —

Холодно в царстве теней…

Кличут меня Леонардо.

Так раздевайся скорей!

Я тебя – даже нагую —

Действием не оскорблю, —

Дай я тебя нарисую

Или из глины слеплю!»

Но отвечала сестричка:

«Как же вам не ай-яй-яй!

Честная я католичка —

И несогласная я!

Вот испохабились нынче —

Так и таскают в постель!

Ишь – Леонардо да Винчи —

Тоже какой Рафаэль!

Я не привыкла без чувства —

Не соглашуся ни в жисть!

Мало что ты – для искусства, —

Сперва давай-ка женись!

Там и разденемся в спальной —

Как у людей повелось…

Мало что ты – гениальный! —

Мы не глупее небось!»

«Так у меня ж – вдохновенье, —

Можно сказать, что экстаз!» —

Крикнул художник в волненье…

Свадьбу сыграли на раз.

… Женщину с самого низа

Встретил я раз в темноте, —

Это была Мона Лиза —

В точности как на холсте.

Бывшим подругам в Сорренто

Хвасталась эта змея:

«Ловко я интеллигента

Заполучила в мужья!..»

Вкалывал он больше года —

Весь этот длительный срок

Все улыбалась Джоконда:

Мол, дурачок, дурачок!

… В песне разгадка дается

Тайны улыбки, а в ней —

Женское племя смеется

Над простодушьем мужей!

1969

ОХОТА НА КАБАНОВ

Грязь сегодня еще непролазней,

С неба мразь, словно бог без штанов, —

К черту дождь – у охотников праздник:

Им сегодня стрелять кабанов.

Били в ведра и гнали к болоту,

Вытирали промокшие лбы,

Презирали лесов позолоту,

Поклоняясь азарту пальбы.

Егерей за кровожадность не пинайте,

Вы охотников носите на руках, —

Любим мы кабанье мясо в карбонате,

Обожаем кабанов в окороках.

Кабанов не тревожила дума:

Почему и за что, как в плену, —

Кабаны убегали от шума,

Чтоб навек обрести тишину.

Вылетали из ружей жаканы,

Без разбору разя, наугад, —

Будто радостно бил в барабаны

Боевой пионерский отряд.

Егерей за кровожадность не пинайте,

Вы охотников носите на руках, —

Любим мы кабанье мясо в карбонате,

Обожаем кабанов в окороках.

Шум, костер, и тушенка из банок,

И «охотничья» водка – на стол.

Только полз присмиревший подранок,

Завороженно глядя на ствол.

А потом – спирт плескался в канистре,

Спал азарт, будто выигран бой:

Снес подранку полчерепа выстрел —

И рога протрубили отбой.

Егерей за кровожадность не пинайте,

Вы охотников носите на руках, —

Любим мы кабанье мясо в карбонате,

Обожаем кабанов в окороках.

Мне сказали они про охоту,

Над угольями тушу вертя:

«Стосковались мы, видно, по фронту, —

По атакам, да и по смертям.

Это вроде мы снова в пехоте,

Это вроде мы снова – в штыки,

Это душу отводят в охоте

Уцелевшие фронтовики…»

Егерей за кровожадность не пинайте,

Вы охотников носите на руках, —

Любим мы кабанье мясо в карбонате,

Обожаем кабанов в окороках.

1969

ПЕСНЯ О НОТАХ

Я изучил все ноты от и до,

Но кто мне на вопрос ответит прямо? —

Ведь начинают гаммы с ноты до

И ею же заканчивают гаммы.

Пляшут ноты врозь и с толком,

Ждут до, ре, ми, фа, соль, ля и си, пока

Разбросает их по полкам

Чья-то дерзкая рука.

Известно музыкальной детворе —

Я впасть в тенденциозность не рискую, —

Что занимает место нота ре

На целый такт и на одну восьмую.

Какую ты тональность ни возьми —

Неравенством от звуков так и пышет:

Одна и та же нота – скажем, ми, —

Одна внизу, другая – рангом выше.

Пляшут ноты врозь и с толком,

Ждут до, ре, ми, фа, соль, ля и си, пока

Разбросает их по полкам

Чья-то дерзкая рука.

За строфами всегда идет строфа —

Как прежние, проходит перед взглядом, —

А вот бывает, скажем, нота фа

Звучит сильней, чем та же нота рядом.

Вдруг затесался где-нибудь бемоль —

И в тот же миг, как влез он беспардонно,

Внушавшая доверье нота соль

Себе же изменяет на полтона.

Пляшут ноты врозь и с толком,

Ждут до, ре, ми, фа, соль, ля и си, пока

Разбросает их по полкам

Чья-то дерзкая рука.

Сел композитор, жажду утоля,

И грубым знаком музыку прорезал, —

И нежная как бархат нота ля

Вдруг голос повышает до диеза.

И наконец – Бетховена спроси —

Без ноты си нет ни игры, ни пенья, —

Возносится над всеми нота си

И с высоты взирает положенья.

Пляшут ноты врозь и с толком,

Ждут до, ре, ми, фа, соль, ля и си, пока

Разбросает их по полкам

Чья-то дерзкая рука.

Напрасно затевать о нотах спор:

Есть и у них тузы и секретарши,

Считается, что в си-бемоль минор

Звучат прекрасно траурные марши.

А кроме этих подневольных нот

Еще бывают ноты-паразиты, —

Кто их сыграет, кто их пропоет?…

Но с нами – бог, а с ними – композитор!

Пляшут ноты врозь и с толком,

Ждут до, ре, ми, фа, соль, ля и си, пока

Разбросает их по полкам

Чья-то дерзкая рука.

1969

ЧЕЛОВЕК ЗА БОРТОМ

Анатолию Гарагуле

Был шторм – канаты рвали кожу с рук,

И якорная цепь визжала чертом,

Пел ветер песню грубую, – и вдруг

Раздался голос: «Человек за бортом!»

И сразу – «Полный назад! Стоп машина!

На воду шлюпки, помочь —

Вытащить сукина сына

Или, там, сукину дочь!»

Я пожалел, что обречен шагать

По суше, – значит, мне не ждать подмоги —

Никто меня не бросится спасать,

И не объявят шлюпочной тревоги.

А скажут: «Полный вперед! Ветер в спину!

Будем в порту по часам.

Так ему, сукину сыну, —

Пусть выбирается сам!»

И мой корабль от меня уйдет —

На нем, должно быть, люди выше сортом.

Впередсмотрящий смотрит лишь вперед —

Не видит он, что человек за бортом.

Я вижу – мимо суда проплывают,

Ждет их приветливый порт, —

Мало ли кто выпадает

С главной дороги за борт!

Пусть в море меня вынесет, а там —

Шторм девять баллов новыми деньгами, —

За мною спустит шлюпку капитан —

И обрету я почву под ногами.

Они зацепят меня за одежду, —

Значит, падать одетому – плюс, —

В шлюпочный борт, как в надежду,

Мертвою хваткой вцеплюсь.

Я на борту – курс прежний, прежний путь —

Мне тянут руки, души, папиросы, —

И я уверен: если что-нибудь —

Мне бросят круг спасательный матросы.

Правда, с качкой у них перебор там,

В штормы от вахт не вздохнуть, —

Но человеку за бортом

Здесь не дадут утонуть!

1969

ПИРАТСКАЯ

На судне бунт, над нами чайки реют!

Вчера из-за дублонов золотых

Двух негодяев вздернули на рею, —

Но мало – нужно было четверых.

Ловите ветер всеми парусами!

К чему гадать, любой корабль – враг!

Удача – миф, но эту веру сами

Мы создали, поднявши черный флаг!

Катился ком по кораблю от бака,

Забыто все – и честь, и кутежи, —

И, подвывая, может быть от страха,

Они достали длинные ножи.

Ловите ветер всеми парусами!

К чему гадать, любой корабль – враг!

Удача – миф, но эту веру сами

Мы создали, поднявши черный флаг!

Вот двое в капитана пальцем тычут:

Достать его – и им не страшен черт!

Но капитан вчерашнюю добычу

При всей команде выбросил за борт.

Ловите ветер всеми парусами!

К чему гадать, любой корабль – враг!

Удача – миф, но эту веру сами

Мы создали, поднявши черный флаг!

И вот волна, подобная надгробью,

Все смыла, с горла сброшена рука…

Бросайте ж за борт всё, что пахнет кровью, —

Поверьте, что цена невысока!

Ловите ветер всеми парусами!

К чему гадать, любой корабль – враг!

Удача – здесь, и эту веру сами

Мы создали, поднявши черный флаг!

1969

* * *

Долго же шел ты в конверте, листок,

Вышли последние сроки!

Но потому он и Дальний Восток,

Что – далеко на востоке…

Ждешь с нетерпеньем ответ ты —

Весточку в несколько слов…

Мы здесь встречаем рассветы

Раньше на восемь часов.

Здесь до утра пароходы ревут

Средь океанской шумихи —

Не потому его Тихим зовут,

Что он действительно тихий.

Ждешь с нетерпеньем ответ ты —

Весточку в несколько слов…

Мы здесь встречаем рассветы

Раньше на восемь часов.

Ты не пугайся рассказов о том,

Будто здесь самый край света, —

Сзади еще Сахалин, а потом —

Круглая наша планета.

Ждешь с нетерпеньем ответ ты —

Весточку в несколько слов…

Мы здесь встречаем рассветы

Раньше на восемь часов.

Что говорить – здесь, конечно, не рай,

Но невмоготу переписка, —

Знаешь что, милая, ты приезжай:

Дальний Восток – это близко!

Скоро получишь ответ ты —

Весточку в несколько слов!

Вместе бы встретить рассветы —

Раньше на восемь часов!

1969

ЦУНАМИ

Пословица звучит витиевато:

Не восхищайся прошлогодним небом, —

Не возвращайся – где был рай когда-то,

И брось дурить – иди туда, где не был!

Там что творит одна природа с нами!

Туда добраться трудно и молве.

Там каждый встречный – что ему цунами!

Со штормами в душе и в голове!

Покой здесь, правда, ни за что не купишь —

Но ты вернешься, говорят ребята,

Наперекор пословице поступишь —

Придешь туда, где встретил их когда-то!

Здесь что творит одна природа с нами!

Сюда добраться трудно и молве.

Здесь иногда рождаются цунами

И рушат всё в душе и в голове!

На море штиль, но в мире нет покоя —

Локатор ищет цель за облаками.

Тревога – если что-нибудь такое —

Или сигнал: внимание – цунами!

Я нынче поднимаю тост с друзьями!

Цунами – равнодушная волна.

Бывают беды пострашней цунами

И – радости сильнее, чем она!

1969

* * *

Теперь я буду сохнуть от тоски

И сожалеть, проглатывая слюни,

Что недоел в Батуми шашлыки

И глупо отказался от сулгуни.

Пусть много говорил белиберды

Наш тамада – вы тамаду не троньте, —

За Родину был тост алаверды,

За Сталина, – я думал – я на фронте.

И вот уж за столом никто не ест

И тамада над всем царит шерифом, —

Как будто бы двадцатый с чем-то съезд

Другой – двадцатый – объявляет мифом.

Пил тамада за город, за аул

И всех подряд хвалил с остервененьем, —

При этом он ни разу не икнул —

И я к нему проникся уваженьем.

Правда, был у тамады

Длинный тост алаверды

За него – вождя народов,

И за все его труды.

Мне тамада сказал, что я – родной,

Что если плохо мне – ему не спится, —

Потом спросил меня: «Ты кто такой?»

А я сказал: «Бандит и кровопийца».

В умах царил шашлык и алкоголь, —

Вот кто-то крикнул, что не любит прозы,

Что в море не поваренная соль —

Что в море человеческие слезы.

Но вот конец – уже из рога пьют,

Уже едят инжир и мандаринки,

Которые здесь запросто растут,

Точь-в-точь как те, которые на рынке.

Обхвалены все гости, и пока

Они не окончательно уснули —

Хозяина привычная рука

Толкает вверх бокал «Киндзмараули»…

О как мне жаль, что я и сам такой:

Пусть я молчал, но я ведь пил – не реже, —

Что не могу я моря взять с собой

И захватить все солнце побережья.

1969

* * *

Нет меня – я покинул Расею, —

Мои девочки ходят в соплях!

Я теперь свои семечки сею

На чужих Елисейских полях.

Кто-то вякнул в трамвае на Пресне:

«Нет его – умотал наконец!

Вот и пусть свои чуждые песни

Пишет там про Версальский дворец».

Слышу сзади – обмен новостями:

«Да не тот! Тот уехал – спроси!»

«Ах не тот?!» – и толкают локтями,

И сидят на коленях в такси.

Тот, с которым сидел в Магадане,

Мой дружок по гражданской войне —

Говорит, что пишу ему: «Ваня!

Скушно, Ваня, – давай, брат, ко мне!»

Я уже попросился обратно —

Унижался, юлил, умолял…

Ерунда! Не вернусь, вероятно, —

Потому что я не уезжал!

Кто поверил – тому по подарку, —

Чтоб хороший конец, как в кино:

Забирай Триумфальную арку,

Налетай на заводы Рено!

Я смеюсь, умираю от смеха:

Как поверили этому бреду?! —

Не волнуйтесь – я не уехал,

И не надейтесь – я не уеду!

1970

ВЕСЕЛАЯ ПОКОЙНИЦКАЯ

Едешь ли в поезде, в автомобиле

Или гуляешь, хлебнувши винца, —

При современном машинном обилье

Трудно по жизни пройти до конца.

Вот вам авария: в Замоскворечье

Трое везли хоронить одного, —

Все, и шофер, получили увечья,

Только который в гробу – ничего.

Бабы по найму рыдали сквозь зубы,

Дьякон – и тот верхней ноты не брал,

Громко фальшивили медные трубы, —

Только который в гробу – не соврал.

Бывший начальник – и тайный разбойник —

В лоб лобызал и брезгливо плевал,

Все приложились, – а скромный покойник

Так никого и не поцеловал.

Но грянул гром – ничего не попишешь,

Силам природы на речи плевать, —

Все разбежались под плиты и крыши, —

Только покойник не стал убегать.

Что ему дождь – от него не убудет, —

Вот у живущих – закалка не та.

Ну а покойники, бывшие люди, —

Смелые люди и нам не чета.

Как ни спеши, тебя опережает

Клейкий ярлык, как отметка на лбу, —

А ничего тебе не угрожает,

Только когда ты в дубовом гробу.

Можно в отдельный, а можно и в общий —

Мертвых квартирный вопрос не берет, —

Вот молодец этот самый – усопший, —

Вовсе не требует лишних хлопот.

В царстве теней – в этом обществе строгом

Нет ни опасностей, нет ни тревог, —

Ну а у нас – все мы ходим под богом,

Только которым в гробу – ничего.

Слышу упрек: «Он покойников славит!»

Нет, – я в обиде на злую судьбу:

Всех нас когда-нибудь ктой-то задавит, —

За исключением тех, кто в гробу.

1970

* * *

Переворот в мозгах из края в край,

В пространстве – масса трещин и смещений:

В Аду решили черти строить рай

Для собственных грядущих поколений.

Известный черт с фамилией Черток —

Агент из Рая – ночью, внеурочно

Отстукал в Рай: в Аду черт знает что, —

Что точно – он, Черток, не знает точно.

Еще ввернул тревожную строку

Для шефа всех лазутчиков Амура:

«Я в ужасе, – сам Дьявол начеку,

И крайне ненадежна агентура».

Тем временем в Аду сам Вельзевул

Потребовал военного парада, —

Влез на трибуну, плакал и загнул:

«Рай, только рай – спасение для Ада!»

Рыдали черти и кричали: «Да!

Мы рай в родной построим Преисподней!

Даешь производительность труда!

Пять грешников на нос уже сегодня!»

«Ну что ж, вперед! А я вас поведу! —

Закончил Дьявол. – С богом! Побежали!»

И задрожали грешники в Аду,

И ангелы в Раю затрепетали.

И ангелы толпой пошли к Нему —

К тому, который видит все и знает, —

А Он сказал: «Мне наплевать на тьму!» —

И заявил, что многих расстреляет.

Что Дьявол – провокатор и кретин,

Его возня и крики – всё не ново, —

Что ангелы – ублюдки как один,

И что Черток давно перевербован.

«Не Рай кругом, а подлинный бедлам, —

Спущусь на землю – там хоть уважают!

Уйду от вас к людям ко всем чертям —

Пущай меня вторично распинают!..»

И Он спустился. Кто он? Где живет?…

Но как-то раз узрели прихожане —

На паперти у церкви нищий пьет.

«Я Бог, – кричит, – даешь на пропитанье!»

Конец печален (плачьте, стар и млад, —

Что перед этим всем сожженье Трои!):

Давно уже в Раю не рай, а ад, —

Но рай чертей в Аду зато построен!

1970

РАЗВЕДКА БОЕМ

Я стою, стою спиною к строю, —

Только добровольцы – шаг вперед!

Нужно провести разведку боем, —

Для чего – да кто ж там разберет…

Кто со мной? С кем идти?

Так, Борисов… Так, Леонов…

И еще этот тип

Из второго батальона!

Мы ползем, к ромашкам припадая, —

Ну-ка, старшина, не отставай!

Ведь на фронте два передних края:

Наш, а вот он – их передний край.

Кто со мной? С кем идти?

Так, Борисов… Так, Леонов…

Да, еще этот тип

Из второго батальона!

Проволоку грызли без опаски:

Ночь – темно, и не видать ни зги.

В двадцати шагах – чужие каски, —

С той же целью – защитить мозги.

Кто со мной? С кем идти?

Так, Борисов… Так, Леонов…

Ой!.. Еще этот тип

Из второго батальона.

Скоро будет «Надя с шоколадом» —

В шесть они подавят нас огнем, —

Хорошо, нам этого и надо —

С богом, потихонечку начнем!

С кем обратно идти?

Так, Борисов… Где Леонов?!

Эй ты, жив? Эй ты, тип

Из второго батальона!

Пулю для себя не оставляю.

Дзот накрыт и рассекречен дот…

А этот тип, которого не знаю,

Очень хорошо себя ведет.

С кем в другой раз идти?

Где Борисов? Где Леонов?

Правда, жив этот тип

Из второго батальона.

… Я стою спокойно перед строем —

В этот раз стою к нему лицом, —

Кажется, чего-то удостоен,

Награжден и назван молодцом.

С кем в другой раз ползти?

Где Борисов? Где Леонов?

И парнишка затих

Из второго батальона…

1970

* * *

Запомню, оставлю в душе этот вечер —

Не встречу с друзьями, не праздничный стол:

Сегодня я сам – самый главный диспетчер,

И стрелки сегодня я сам перевел.

И пусть отправляю составы в пустыни,

Где только барханы в горячих лучах, —

Мои поезда не вернутся пустыми,

Пока мой оазис еще не зачах.

Свое я отъездил, и даже сверх нормы, —

Стою, вспоминаю, сжимая флажок,

Как мимо меня проносились платформы

И реки – с мостами, которые сжег.

Теперь отправляю составы в пустыни,

Где только барханы в горячих лучах, —

Мои поезда не вернутся пустыми,

Пока мой оазис еще не зачах.

Они без меня понесутся по миру —

Я рук не ломаю, навзрыд не кричу, —

А то мне навяжут еще пассажиров —

Которых я вовсе сажать не хочу.

Итак, я отправил составы в пустыни,

Где только барханы в горячих лучах, —

Мои поезда не вернутся пустыми,

Пока мой оазис еще не зачах.

Растаяли льды, километры и годы —

Мой первый состав возвратился назад, —

Он мне не привез драгоценной породы,

Но он – возвратился, и рельсы гудят.

Давай постоим и немного остынем:

Ты весь раскален – ты не встретил реки.

Я сам не поехал с тобой по пустыням —

И вот мой оазис убили пески.

1970

ПРО ДВУХ ГРОМИЛОВ – БРАТЬЕВ ПРОВА И НИКОЛАЯ

Как в селе Большие Вилы,

Где еще сгорел сарай,

Жили-были два громилы

Огромадной жуткой силы —

Братья Пров и Николай.

Николай – что понахальней —

По ошибке лес скосил,

Ну а Пров – в опочивальни

Рушил стены – и входил.

Как братья не вяжут лыка,

Пьют отвар из чаги —

Все от мала до велика

Прячутся в овраге.

В общем, лопнуло терпенье, —

Ведь добро – свое, не чье, —

Начинать вооруженье

И идти на усмиренье

Порешило мужичьё.

Николай – что понахальней —

В тот момент быка ломал,

Ну а Пров в какой-то спальне

С маху стену прошибал.

«Эй, братан, гляди – ватага, —

С кольями, да слышь ли, —

Чтой-то нынче из оврага

Рановато вышли!»

Неудобно сразу драться —

Наш мужик так не привык, —

Стали прежде задираться:

«Для чего, скажите, братцы,

Нужен вам безрогий бык?!»

Николаю это странно:

«Если жалко вам быка —

С удовольствием с братаном

Можем вам намять бока!»

Где-то в поле замер заяц,

Постоял – и ходу…

Пров ломается, мерзавец,

Сотворивши шкоду.

«Ну-ка, кто попробуй вылезь —

Вмиг разделаюсь с врагом!»

Мужики перекрестились —

Всей ватагой навалились:

Кто – багром, кто – батогом,

Николай, печась о брате,

Первый натиск отражал,

Ну а Пров укрылся в хате

И оттуда хохотал.

От могучего напора

Развалилась хата, —

Пров оттяпал ползабора

Для спасенья брата.

«Хватит, брат, обороняться —

Пропадать так пропадать!

Коля, нечего стесняться, —

Колья начали ломаться, —

Надо, Коля, нападать!»

По мужьям да по ребятам

Будут бабы слезы лить…

Но решили оба брата

С наступленьем погодить.

«Гляди в оба, братéнь, —

Со спины заходят!»

«Может, оборотень?»

«Не похоже вроде!»

Дело в том, что к нам в селенье

Напросился на ночлег —

И остался до Успенья,

А потом – на поселенье

Никчемушный человек.

И сейчас вот из-за крика

Ни один не услыхал:

Этот самый горемыка

Чтой-то братьям приказал.

Кровь уже лилась ручьями, —

Так о чем же речь-то?

«Бей братьев!» – Но вдруг с братьями

Сотворилось нечто:

Братьев как бы подкосило —

Стали братья отступать —

Будто в миг лишились силы…

Мужичье их попросило

Больше бед не сотворять.

… Долго думали-гадали,

Что блаженный им сказал, —

Как затылков ни чесали —

Ни один не угадал.

И решили: он заклятьем

Обладает, видно…

Ну а он сказал лишь: «Братья,

Как же вам не стыдно!»

1970

СТРАННАЯ СКАЗКА

В Тридевятом государстве

(Трижды девять – двадцать семь)

Все держалось на коварстве —

Без проблем и без систем.

Нет того чтобы сам – воевать, —

Стал король втихаря попивать,

Расплевался с королевой,

Дочь оставил старой девой, —

А наследник пошел воровать.

В Тридесятом королевстве

(Трижды десять – тридцать, что ль?)

В добром дружеском соседстве

Жил еще один король.

Тишь, да гладь, да спокойствие там, —

Хоть король был отъявленный хам,

Он прогнал министров с кресел,

Оппозицию повесил —

И скучал от тоски по делам.

В Триодиннадцатом царстве

(То бишь – в царстве Тридцать три)

Царь держался на лекарстве:

Воспалились пузыри.

Был он – милитарист и вандал, —

Двух соседей зазря оскорблял —

Слал им каждую субботу

Оскорбительную ноту, —

Шел на международный скандал.

В Тридцать третьем царь сказился:

Не хватает, мол, земли, —

На соседей покусился —

И взбесились короли:

«Обуздать его, смять!» – только глядь —

Нечем в Двадцать седьмом воевать,

А в Тридцатом – полководцы

Все утоплены в колодце

И вассалы восстать норовят…

1970

ПЕСЕНКА КИНОАКТЕРА

Словно в сказке, на экране —

И не нужен чародей —

В новом фильме вдруг крестьяне

Превращаются в князей!

То купец – то неимущий,

То добряк – а то злодей, —

В жизни же – почти непьющий

И отец восьми детей.

Мальчишки, мальчишки бегут по дворам,

Загадочны и голосисты.

Скорее! Спешите! Приехали к вам

Живые киноартисты!

Но для нашего для брата,

Откровенно говоря,

Иногда сыграть солдата

Интересней, чем царя.

В жизни всё без изменений,

А в кино: то бог – то вор, —

Много взлетов и падений

Испытал киноактер.

Мальчишки, мальчишки бегут по дворам,

Загадочны и голосисты.

Скорее! Спешите! Приехали к вам

Живые киноартисты!

Сколько версий, сколько спора

Возникает тут и там!

Знают про киноактера

Даже больше, чем он сам.

И повсюду обсуждают,

И со знаньем говорят —

Сколько в месяц получает

И в который раз женат.

Мальчишки, мальчишки – не нужно реклам —

Загадочны и голосисты.

Спешите! Скорее! Приехали к вам

Живые киноартисты!

Хватит споров и догадок —

Дело поважнее есть.

Тем, кто до сенсаций падок,

Вряд ли интересно здесь.

Знаете, в кино эпоха

Может пролететь за миг.

Люди видят нас, но плохо

То, что мы не видим их.

Вот мы и спешим к незнакомым друзьям —

И к взрослым и к детям, —

На вас посмотреть, – все, что хочется вам,

Спросите – ответим!

1970

* * *

Комментатор из своей кабины

Кроет нас для красного словца, —

Но недаром клуб «Фиорентины»

Предлагал мильон за Бышовца.

Что ж, Пеле как Пеле,

Объясняю Зине я,

Ест Пеле крем-брюле,

Вместе с Жаирзинио.

Муром занялась прокуратура, —

Что ему – реклама! – он и рад.

Здесь бы Мур не выбрался из МУРа —

Если б был у нас чемпионат.

Я сижу на нуле, —

Дрянь купил жене – и рад.

А у Пеле – «шевроле»

В Рио-де-Жанейро.

Может, не считает и до ста он, —

Но могу сказать без лишних слов:

Был бы глаз второй бы у Тостао —

Он вдвое больше б забивал голов.

Что ж, Пеле как Пеле,

Объясняю Зине я,

Ест Пеле крем-брюле,

Вместе с Жаирзинио.

Я сижу на нуле, —

Дрянь купил жене – и рад.

А у Пеле – «шевроле»

В Рио-де-Жанейро.

1970

ПЕСЕНКА ПРО ПРЫГУНА В ВЫСОТУ

Разбег, толчок… И стыдно подыматься:

Во рту опилки, слезы из-под век, —

На рубеже проклятом два двенадцать

Мне планка преградила путь наверх.

Я признаюсь вам как на духу:

Такова вся спортивная жизнь, —

Лишь мгновение ты наверху —

И стремительно падаешь вниз.

Но съем плоды запретные с древа я,

И за хвост подергаю славу я.

У кого толчковая – левая,

А у меня толчковая – правая!

Разбег, толчок… Свидетели паденья

Свистят и тянут за ноги ко дну.

Мне тренер мой сказал без сожаленья:

«Да ты же, парень, прыгаешь в длину!

У тебя – растяженье в паху;

Прыгать с правой – дурацкий каприз, —

Не удержишься ты наверху —

Ты стремительно падаешь вниз».

Но, задыхаясь словно от гнева я,

Объяснил толково я: главное,

Что у них толчковая – левая,

А у меня толчковая – правая!

Разбег, толчок… Мне не догнать канадца —

Он мне в лицо смеется на лету!

Я снова планку сбил на два двенадцать —

И тренер мне сказал напрямоту,

Что – начальство в десятом ряду,

И что мне прополощут мозги,

Если враз, в сей же час не сойду

Я с неправильной правой ноги.

Но лучше выпью зелье с отравою,

Я над собою что-нибудь сделаю —

Но свою неправую правую

Я не сменю на правую левую!

Трибуны дружно начали смеяться —

Но пыл мой от насмешек не ослаб:

Разбег, толчок, полет… И два двенадцать —

Теперь уже мой пройденный этап!

Пусть болит моя травма в паху,

Пусть допрыгался до хромоты, —

Но я все-таки был наверху —

И меня не спихнуть с высоты!

Я им всем показал «ху из ху», —

Жаль, жена подложила сюрприз:

Пока я был на самом верху —

Она с кем-то спустилася вниз…

Но съел плоды запретные с древа я,

И за хвост подергал все же славу я, —

Пусть у них толчковая – левая,

Но моя толчковая – правая!

1970

БЕГ ИНОХОДЦА

Я скачу, но я скачу иначе, —

По камням, по лужам, по росе, —

Бег мой назван иноходью – значит:

По-другому, то есть – не как все.

Мне набили раны на спине,

Я дрожу боками у воды.

Я согласен бегать в табуне —

Но не под седлом и без узды!

Мне сегодня предстоит бороться, —

Скачки! – я сегодня фаворит.

Знаю, ставят все на иноходца, —

Но не я – жокей на мне хрипит!

Он вонзает шпоры в ребра мне,

Зубоскалят первые ряды…

Я согласен бегать в табуне —

Но не под седлом и без узды!

Нет, не будут золотыми горы —

Я последним цель пересеку:

Я ему припомню эти шпоры —

Засбою, отстану на скаку!..

Колокол! Жокей мой «на коне» —

Он смеется в предвкушенье мзды.

Ох, как я бы бегал в табуне, —

Но не под седлом и без узды!

Что со мной, что делаю, как смею —

Потакаю своему врагу!

Я собою просто не владею —

Я прийти не первым не могу!

Что же делать? Остается мне —

Вышвырнуть жокея моего

И бежать, как будто в табуне, —

Под седлом, в узде, но – без него!

Я пришел, а он в хвосте плетется —

По камням, по лужам, по росе…

Я впервые не был иноходцем —

Я стремился выиграть, как все!

1970

* * *

Я несла свою Беду

по весеннему по льду, —

Обломился лед – душа оборвалася —

Камнем под воду пошла, —

а Беда – хоть тяжела,

А за острые края задержалася.

И Беда с того вот дня

ищет по свету меня, —

Слухи ходят – вместе с ней – с Кривотолками.

А что я не умерла —

знала голая ветла

И еще – перепела с перепелками.

Кто ж из них сказал ему,

господину моему, —

Только – выдали меня, проболталися, —

И, от страсти сам не свой,

он отправился за мной,

Ну а с ним – Беда с Молвой увязалися.

Он настиг меня, догнал —

обнял, на руки поднял, —

Рядом с ним в седле Беда ухмылялася.

Но остаться он не мог —

был всего один денек, —

А Беда – на вечный срок задержалася…

1970

БАНЬКА ПО-ЧЕРНОМУ

Копú!

Ладно, мысли свои вздорные

копú!

Топú!

Ладно, баню мне по-черному

топй!

Вопи!

Все равно меня утопишь,

но – вопи!..

Топи!

Только баню мне как хочешь

натопи.

Ох, сегодня я отмаюсь,

эх, освоюсь!

Но сомневаюсь,

что отмоюсь!

Не спи!

Где рубаху мне по пояс

добыла?!

Топи!

Ох, сегодня я отмоюсь

добела!

Кропи!

В бане стены закопченные

кропи!

Топи!

Слышишь, баню мне по-черному

топи!

Ох, сегодня я отмаюсь,

эх, освоюсь!

Но сомневаюсь,

что отмоюсь!

Кричи!

Загнан в угол зельем, словно

гончей – лось.

Молчи!

У меня давно похмелье

кончилось.

Терпи!

Ты ж сама по дури

продала меня!

Топи!

Чтоб я чист был, как щенок,

к исходу дня!

Ох, сегодня я отмаюсь,

эх, освоюсь!

Но сомневаюсь,

что отмоюсь!

Купи!

Хоть кого-то из охранников

купи!

Топи!

Слышишь, баню ты мне раненько

топи!

Вопи!

Все равно меня утопишь,

но – вопи!..

Топи!

Эту баню мне как хочешь,

но – топи!

Ох, сегодня я отмаюсь,

эх, освоюсь!

Но сомневаюсь,

что отмоюсь!

1970

МАРШ ШАХТЕРОВ

Не космос – метры грунта надо мной,

И в шахте не до праздничных процессий,

Но мы владеем тоже внеземной —

И самою земною из профессий!

Любой из нас – ну чем не чародей?!

Из преисподней наверх уголь мечем.

Мы топливо отнимем у чертей —

Свои котлы топить им будет нечем!

Взорвано, уложено, сколото

Черное надежное золото.

Да, сами мы – как дьяволы – в пыли,

Зато наш поезд не уйдет порожний.

Терзаем чрево матушки-Земли —

Но на земле теплее и надежней.

Вот вагонетки, душу веселя,

Проносятся, как в фильме о погонях, —

И шуточку «Даешь стране угля!»

Мы чувствуем на собственных ладонях.

Взорвано, уложено, сколото

Черное надежное золото.

Воронками изрытые поля

Не позабудь – и оглянись во гневе, —

Но нас, благословенная Земля,

Прости за то, что роемся во чреве.

Не бойся заблудиться в темноте

И захлебнуться пылью – не один ты!

Вперед и вниз! Мы будем на щите —

Мы сами рыли эти лабиринты!

Взорвано, уложено, сколото

Черное надежное золото.

1970

* * *

Здесь лапы у елей дрожат на весу,

Здесь птицы щебечут тревожно, —

Живешь в заколдованном диком лесу,

Откуда уйти невозможно.

Пусть черемухи сохнут бельем на ветру,

Пусть дождем опадают сирени, —

Все равно я отсюда тебя заберу

Во дворец, где играют свирели!

Твой мир колдунами на тысячи лет

Укрыт от меня и от света, —

И думаешь ты, что прекраснее нет,

Чем лес заколдованный этот.

Пусть на листьях не будет росы поутру,

Пусть луна с небом пасмурным в ссоре, —

Все равно я отсюда тебя заберу

В светлый терем с балконом на море!

В какой день недели, в котором часу

Ты выйдешь ко мне осторожно,

Когда я тебя на руках унесу

Туда, где найти невозможно?

Украду, если кража тебе по душе, —

Зря ли я столько сил разбазарил?!

Соглашайся хотя бы на рай в шалаше,

Если терем с дворцом кто-то занял!

1970

СВОЙ ОСТРОВ

Отплываем в теплый край

навсегда.

Наше плаванье, считай, —

на года.

Ставь фортуны колесо

поперек,

Мы про штормы знаем всё

наперед.

Поскорей на мачту лезь, старик! —

Встал вопрос с землей остро, —

Может быть, увидишь материк,

Ну а может быть – остров.

У кого-нибудь расчет

под рукой,

Этот кто-нибудь плывет

на покой.

Ну а прочие – в чем мать

родила —

Не на отдых, а опять —

на дела.

Ты судьбу в монахини постриг,

Смейся ей в лицо просто.

У кого – свой личный материк,

Ну а у кого – остров.

Мне накаркали беду

с дамой пик,

Нагадали, что найду

материк, —

Нет, гадалка, ты опять

не права —

Мне понравилось искать

острова.

Вот и берег призрачно возник, —

Не спеши – считай до ста.

Что это, тот самый материк

Или это мой остров?…

1970

КОММЕНТАРИИ

«… Меня будут печатать! Хоть после смерти, но будут», – этот прогноз Высоцкого сбылся уже через год после его кончины. В 1981 году в издательстве «Современник» массовым тиражом вышел сборник поэта «Нерв» (затем переизданный в 1981, 1982 и 1988 годах). В роли составителя и автора предисловия выступил Роберт Рождественский, текстологическую подготовку и написание кратких примечаний осуществил А. Е. Крылов. «Нерв» включал 128 песен и стихотворений, представленных в десяти тематических разделах. Несмотря на ограниченность объема и отсутствие в сборнике многих остросоциальных песен, «Нерв» стал важным шагом на пути «легализации» творчества Высоцкого и его включения в книжно-литературный контекст. 5-е (1992) и 6-е (1998) издания вышли в том же составе, но с уточнением текстов и освобождением их от цензурной правки.

Широкая публикация песенно-стихотворных текстов Высоцкого началась в годы перестройки, после того, как ему в 1987 году была посмертно присуждена Государственная премия СССР. Песни и стихи Высоцкого с этого момента широко печатаются в журналах, начинают появляться книжные издания, где отбор произведений уже свободен от идеологического контроля. В 1988 году в издательстве «Советский писатель» выходит «Избранное» (составитель Н. А. Крымова). Осуществляя текстологическую подготовку, Н. А. Крымова, В. О. Абдулов и Г. Д. Антимоний, по их собственному признанию, «шли прежде всего от рукописей Высоцкого». Однако дальнейший опыт показал, что аудиозаписи выступлений в большей степени отражают последнюю авторскую волю. Рукописи Высоцкого, как правило, содержат первоначальные редакции, которые варьировались и совершенствовались автором в процессе исполнения. Сопоставление всех известных исполнительских вариантов дает возможность выявить итоговую «стабильную» редакцию песни.

Опора на фонограммы как основной источник текстов стала главным принципом работы А. Е. Крылова, подготовившего сборники «Четыре четверти пути» (1988), «”Я куплет допою…” Песни для кино» (1988), «Поэзия и проза» (1989), «130 песен для кино» (1991). В 1990 году вышел подготовленный А. Е. Крыловым двухтомник «Сочинения», затем многократно переизданный (17-е изд. – 2004 г.). Это издание включает в себя 424 песни и 107 стихотворений Высоцкого. В первый том включены песни, во второй – стихотворения, песни театра и кино, детская поэма и основные прозаические произведения. Двухтомник был признан и оценен научной общественностью, по нему принято цитировать произведения Высоцкого в большинстве филологических монографий и статей.

Несколько иные текстологические принципы легли в основу работы С. В. Жильцова, выпустившего собрание сочинений Высоцкого в пяти томах (Тула, 1993–1998) и сходное с ним издание в семи томах (вышло в Германии в 1994 году). Пятитомник был заявлен как «первая попытка академического издания наследия классика русской советской литературы». Составитель стремился опубликовать все известные тексты Высоцкого (как рукописи, так и фонограммы), причем со всем обилием имеющихся вариантов, которые приведены в комментариях. Законченные стихотворные произведения Высоцкого размещены С. В. Жильцовым в сплошном хронологическом порядке, будь то песня, систематически исполнявшаяся автором до конца жизни, или сохранившийся в архиве или частной коллекции черновой автограф. Так, в первом томе между песнями «За меня невеста отрыдает честно…» и «Сивка-бурка» (обе исполнялись автором с 1963 по 1979 год) помещена написанная для радиоспектакля, и притом на чужую мелодию, «Колыбельная» («За тобой еще нет / Пройденных дорог, / Трудных дел, долгих лет / И больших тревог…»), и по смыслу, и по стилю весьма далекая от основного направления поэтической работы Высоцкого. Ставить такие явно второстепенные (или даже третьестепенные) произведения в один ряд с «классикой» поэта, на наш взгляд, неправомерно.

Существует определенная текстологическая традиция в издании русской поэтической классики XIX–XX веков. Вслед за основным корпусом текстов помещается раздел «Стихотворения, не вошедшие в основное собрание» (как сделано, например, в издании А. А. Фета), «Стихотворения, не вошедшие в книги» (например, в изданиях А. А. Ахматовой и М. И. Цветаевой). Высоцкому не довелось готовить свои произведения для печати, но довольно четкое представление автора о его «основном собрании» прослеживается в репертуаре концертов. Те песни, которые он считал творчески состоявшимися, исполнялись им достаточно часто. Примечательно, что во второй половине 70-х годов он вновь возвращается к так называемому «блатному» циклу, подкрепляя устными комментариями свое серьезное отношение к ранним песням, предлагая именовать их не «блатными», а «дворовыми», подчеркивая их иронически-стилизационный характер и связь с традицией городского романса. Включая песни криминальной тематики в свой репертуар последних лет, Высоцкий тем самым четко дал понять будущим текстологам, что это неотъемлемая часть «основного собрания» его поэзии.

Создание полного академического собрания сочинений Владимира Высоцкого – дело будущего. Должны окончательно устояться текстологические основания такого издания, понадобится обширнейший реальный комментарий. Неоднократно отмеченная «энциклопедичность» художественного мира Высоцкого потребует такой же полноты разъяснения упомянутых в его произведениях имен, описания социальных и бытовых реалий, раскрытия литературных подтекстов.

Задача настоящего четырехтомника – адекватно представить творчество Высоцкого современному читателю. Это определило и состав издания, и композиционную иерархию размещения текстов. Первые два тома включают в себя основные песни поэта, размещенные в хронологической последовательности. Тексты печатаются по первому тому Собрания сочинений в двух томах, кроме особо оговоренных случаев. Мы, в частности, сочли необходимым включить в раздел основных песен такие произведения, как «Театрально-тюремный этюд на таганские темы» (1974), «Юрию Петровичу Любимову с любовью в 60 его лет от Владимира Высоцкого» и «Олегу Ефремову» (1977), полагая, что это не только вещи, сочиненные «на случай», но и эстетически значимые произведения, смысл которых не сводится к «поздравительной» функции. В данный раздел перенесены песни, звучавшие в театральных спектаклях и написанные для кинофильмов, но в общественно-эстетическом сознании 1960-1970-х годов связанные прежде всего с индивидуальным творчеством Высоцкого: «Солдаты группы ”Центр”», «Утренняя гимнастика», «Прерванный полет», «Расстрел горного эха». Такие хронологически отдаленные друг от друга песни, как «Охота на волков» и «Конец ”Охоты на волков”», или «Охота с вертолетов»; «Москва – Одесса» и «Через десять лет» печатаются не циклическими «парами», а порознь.

Третий том дает читателю возможность более детального ознакомления с творчеством Высоцкого. Сюда включены, во-первых, его стихотворения, то есть тексты, сохранившиеся в рукописном виде. Среди них – и произведения, сознательно написанные в непесенной форме («Мой Гамлет», «Енгибарову – от зрителей» или «Я никогда не верил в миражи»), и тексты, которые могли бы при дальнейшей работе над ними обрести мелодию. Во-вторых, здесь представлены песни для театра и кино, по своей тематике прочно связанные с соответствующими спектаклями и фильмами. Кроме того, читатель познакомится с детской поэмой, написанной Высоцким в начале семидесятых годов, со стихами и песнями, сочиненными «на случай» в 1957–1980 гг.

Четвертый том представляет прозу Высоцкого, в том числе дневниковую и эпистолярную.

Комментарии к произведениям включают сведения о первой публикации, важнейшие варианты названия песни (их разнообразие – характерная особенность творческой работы Высоцкого, своего рода игра заголовками).

Приведены также варианты текстов, не вошедшие в окончательно-стабильную редакцию, но интересные с точки зрения творческой истории той или иной песни и впервые опубликованные в комментариях А. Е. Крылова и С. В. Жильцова.

В ряде случаев цитируются автокомментарии Высоцкого к его песням, сохранившиеся в фонограммах публичных выступлений, а также наиболее существенные свидетельства мемуаристов об истории создания некоторых песен. Даны также краткие пояснения к именам и реалиям.

В сведениях о первой публикации упоминаются следующие книжные издания (с указанием только их названий):

Высоцкий В. Нерв. М.: Современник, 1981.

Высоцкий В. Кони привередливые. М.: Правда, 1987.

Высоцкий В. Четыре четверти пути. М.: Физкультура и спорт, 1988.

Высоцкий В. «Я, конечно, вернусь…» М.: Книга, 1988.

Высоцкий В. Стихи и песни. М.: Музыка, 1988.

Высоцкий В. Избранное. М.: Сов. писатель, 1988.

Высоцкий В. Не вышел из боя. Воронеж: Книжное издательство, 1988.

Высоцкий В. «Я куплет допою…» М.: Киноцентр, 1988.

Высоцкий В. Поэзия и проза. М.: Книжная палата, 1989.

Высоцкий В. Сочинения в 2 т. М.: Худож. лит., 1990.

Высоцкий В. Собрание сочинений в 5 т. Тула: Тулица, 1993–1998.

Татуировка. – Студенческий меридиан, 1988, № 6.

Автор рассказывал на концертах: «Первую свою песню я написал в Ленинграде где-то в 1961 году. Дело было летом, ехал я в автобусе и увидел впереди себя человека, у которого была распахнута рубаха и на груди была видна татуировка – нарисована была очень красивая женщина, а внизу написано: “Люба, я тебя не забуду!” И мне почему-то захотелось про это написать. Я сделал песню “Татуировка”, только вместо “Любы” поставил для рифмы “Валю”.

В 1962 году, во время гастролей Театра миниатюр в Свердловске, коллеги Высоцкого обсуждали проект пародийной инсценировки этой песни, о чем автор сообщал в письме к Л. В. Абрамовой от 4 марта 1962 года.

Красное, зеленое – Музыкальная жизнь, 1989, № 20.

«Займом золотым». – Золотым называется заем, стоимость облигаций которого и доходы привязаны к золотому эквиваленту национальной валюты. В послевоенные годы советское правительство часто прибегало к государственным займам, причем приобретение гражданами облигаций было принудительным. В конце пятидесятых годов выплата денег по облигациям была отсрочена, а спустя много лет по ним выплачивалась мизерная компенсация.

Я был душой дурного общества – Поэзия и проза.

КГБ, МУР. – Созданный в 1954 году Комитет государственной безопасности не занимался уголовными делами, а Московский уголовный розыск (МУР) входил в систему Министерства внутренних дел. Скокаръ (угол. жарг.) – вор-взломщик, квартирный вор. Щипач (угол. жарг.) – вор-карманник. Ссучиться (угол. жарг.) – изменить воровскому закону, стать доносчиком. Плюс пять (угол. жарг.) – пять лет поражения в правах.

По свидетельству И. А. Бродского, эту песню цитировала в беседе с ним А. А. Ахматова.

Ленинградская блокада – Избранное.

Бадаевские склады – продовольственные склады в Ленинграде, сгоревшие при первых бомбежках в начале Великой Отечественной войны. Бригадмил – добровольные бригады содействия милиции. ВЦСПС – Всесоюзный центральный совет профессиональных союзов, до 1990 года – руководящий орган профсоюзов СССР.

Бодайбо – Студенческий меридиан, 1988, № 6. Вариант названия – «Ты уехала».

Бодайбо – город в Иркутской области, центр золотопромышленного района.

Город уши заткнул – Соч. в 2 т. Т. 1.

Скок (угол. жарг.) – кража со взломом. На стрёме (угол. жарг.) – в качестве наблюдателя, предупреждающего об опасности. Мусор (угол. жарг.) – милиционер, работник правоохранительных органов.

«Что же ты, зараза, бровь себе подбрила…» – Соч., т. 1.

Варианты названия: «Зараза», «Что ж ты, блядь, зараза», «Рыжая шалава».

«Позабыв про дела и тревоги…»

.… бока (угол. жарг.) – часы.

Серебряные струны. – Студенческий меридиан, 1988, № 7. Вариант названия – «Гитара».

Тот, кто раньше с нею был. – Театр, 1987, № 5. Варианты названия: «Почти из биографии», «Их было восемь», «Вестсайдская история на современный лад».

В 1963 году без указания автора исполнялась (артистом А. Эйбоженко) в спектакле «Микрорайон» по пьесе Л. Карелина Московского театра драмы и комедии. С 1964 года этот театр возглавил Ю. П. Любимов, в том же году там начал работать Высоцкий.

У тебя глаза – как нож – Избранное. Варианты названия: «Грустная песня», «Шуточная песня».

Я в деле – Литературное обозрение, 1990, № 7.

Весна еще в начале – Студенческий меридиан, 1988, № 7. Варианты названия: «Не уводите меня из Весны», «Из Весны».

«У меня было сорок фамилий…» – Соч., т. 1.

Не поставят мне памятник в сквере. / Где-нибудь у Петровских ворот. – Памятник Высоцкому (скульптор Г. Распопов) на Страстном бульваре у Петровских ворот торжественно открыт 25 июля 1995 года.

Лежит камень в степи – Не вышел из боя.

Макаров Артур Сергеевич (1931–1995) – кинодраматург, прозаик, друг юности Высоцкого.

Большой Каретный – Аврора, 1988, № 1.

Кочарян Левон Суренович (1930–1970) – кинорежиссер. В квартире Кочаряна (Большой Каретный переулок, д. 15) собиралась дружеская компания, в которую входил и Высоцкий.

Отец поэта С. В. Высоцкий вспоминал: «“Черный пистолет” – это мой трофейный “вальтер” с рассверленным и залитым свинцом стволом. Володя как-то его обнаружил и играл “в войну” до тех пор, пока Евгения Степановна, опасаясь возможных неприятностей, не разобрала и не выбросила пистолет» (Высоцкий С. В. Таким был наш сын // Высоцкий В. Соч. в 2 т. Т. 1. М., 1990, с. 9).

«Если б водка была на одного…» – Поэзия и проза. Вариант названия – «На одного».

Иногда автор исполнял песню, начиная с рефрена (вторая строфа).

«Всё позади – и КПЗ, и суд…» – Поэзия и проза. Вариант названия – «Мать моя – давай рыдать».

Иногда исполнялась, начиная с рефрена.

«Сколько лет, сколько лет…» – Соч., т. 1.

Первоначально строфа вторая при исполнении повторялась рефреном после строфы третьей.

Правда ведь, обидно – Соч., т. 1.

Зэка Васильев и Петров зэка – Поэзия и проза.

ЧК – Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем (ВЧК) существовала в 1918–1922 годах. Майданщик (угол. жарг.) – вор, орудующий в поездах и на вокзалах. Домушник (угол. жарг.) – квартирный вор.

Сивка-Бурка – Соч., т. 1.

«— Эй, шофер, вези – Бутырский хутор…» – Соч., т. 1. Вариант названия – «Эй, шофер» с посвящением «Бутырке».

Разбирают уж тюрьму на кирпичи. – В отличие от Таганской тюрьмы, снесенной в 1950-е годы, Бутырская тюрьма сносу не подвергалась. Она существует поныне на Новослободской улице, неподалеку от того района, который раньше назывался Бутырским хутором.

«За меня невеста отрыдает честно…» – «Я, конечно, вернусь…» Вариант названия – «За меня невеста».

Рецидивист – Студенческий меридиан, 1988, № 9. Варианты названия – «Про вора-рецидивиста», «Песня о рецидивисте».

«Пока вы здесь в ванночке с кафелем…» – Поэзия и проза.

В основу сюжета положен реальный эпизод: в 1961 году в Антарктиде врач станции Новолазаревская Леонид Рогозов сам сделал себе операцию по удалению аппендицита.

В первоначальном варианте между второй и третьей строфами следовало:

Свою же он видит изнанку —

Ему не приходится брезговать, —

И думает: мать его за ногу,

Эх, только б – что надо отрезать!

Между третьей и четвертой строфами:

Он больно бы стукнул по темечку

Того, кто торгует – и знает,

Что зернышки, косточки, семечки

Слепую кишку засоряют.

Рискуя собой поминутно,

Вслепую – не так это просто, —

Отрезал себе абсолютно

Больной и ненужный отросток.

Я женщин не бил до семнадцати лет – Поэзия и проза.

«ТЭЖЭ» – парфюмерный магазин Треста эфирно-жировых эссенций, впоследствии переименованного в фабрику «Новая заря». Песня имела заключительную строфу, не вошедшую в окончательный вариант:

Пусть мой профсоюз осуждает меня —

Хотят, чтоб дошел я до моргу:

Мне выговор дали, – но как-то на днях

За это решенье

я вдарил по морде профоргу.

«Мы вместе грабили одну и ту же хату…» – Соч., т. 1. Вариант названия – «За хлеб и воду».

Первоначальная редакция начиналась с четвертой строфы. Иногда песня начиналась с рефрена (вторая строфа).

Про Сережку Фомина – Студенческий меридиан, 1988, № 8.

Эпизод, связанный с замыслом песни, рассказан артистом Геннадием Яловичем: «Идем по улице Горького, навстречу двое мужчин. Один другому говорит: “Представляешь, встречаю я его, а он – тыловая крыса – Герой Советского Союза…” Мне это врезалось в память, Володя тоже это запомнил. И через некоторое время слышу в песне: “Встречаю я Сережку Фомина, / А он – Герой Советского Союза”» (Живая жизнь. Штрихи к биографии Владимира Высоцкого. Интервью и лит. запись В. Перевозчикова. М., 1988, с. 116).

И вот о том, что началась война, / Сказал нам Молотов в своей известной речи. – Молотов Вячеслав Михайлович (1890–1986) с мая 1939 года – председатель Совета Народных комиссаров СССР и нарком иностранных дел. Правительственное сообщение о начале войны было зачитано им по радио 22 июня 1941 года в 12 часов дня. «Тебе броню дает родной завод “Компрессор”» – в годы войны «броню» (освобождение от призыва в армию) получали рабочие и служащие предприятий, работавших в первую очередь на нужды армии. На заводе «Компрессор» было организовано производство ракетных установок ПМ-13 – знаменитых «катюш».

Штрафные батальоны – «Я, конечно, вернусь…» М., 1988.

Предлагалась автором в кинофильм «Я родом из детства», но не была использована.

Письмо рабочих тамбовского завода китайским руководителям – Поэзия и проза. М., 1989. Варианты названия – «Письмо Китаю», «Песня про китайцев».

Иногда при исполнении восьмая и девятая строфы менялись местами.

Генерал де Толлъ Шарль (1890–1970) – президент Франции в 1959–1969 гг.

Антисемиты – Поэзия и проза. М., 1989. Вариант названия – «Песня об антисемитах».

Каплер Алексей Яковлевич (1904–1979) – кинодраматург, ведущий телевизионной передачи «Кинопанорама».

Песня про Уголовный кодекс – Студенческий меридиан, 1988, № 9. Варианты названия – «Уголовный кодекс», «Песня об Уголовном кодексе».

Наводчица – Избранное. М, 1988. Вариант названия – «Песня про Нинку».

Счетчик щелкает – Студенческий меридиан, 1988, № 8. Вариант названия – «Придется рассчитаться».

О нашей встрече – Студенческий меридиан, 1988, № 6.

Об истории создания этой песни вторая жена поэта Иза Высоцкая рассказывала: «Расстались. ‹…› И встретились мы с Володей через три года.‹… › Я была у своей подружки Греты Ромадиной, на Ленинградском проспекте. Шла по бульвару и чувствую: кто-то сверлит мне затылок. Оборачиваюсь – никого нет. Я прихожу к Ромадиной, и тут же телефонный звонок. Она говорит: “Звонит Высоцкий, он говорит, что он тебя видел из троллейбуса”. И тогда они приехали с Кариной Диадоровой и привезли мне песню “О нашей встрече что и говорить”. Я не говорю, что она посвящена мне – не было посвящения, но он клялся, что он ее только что сочинил. И Кариша говорила, что действительно он ее только что у нее на глазах сочинил. У меня был автограф. Я сначала шибко обиделась на всякие “длинные хвосты” и прочую подачу материала. Но потом сказала: “Перепиши текст”. И он переписал» (Живая жизнь, с. 142).

Песня о госпитале – Нерв.

Предлагалась в кинофильм «Я родом из детства», но использована не была.

Все ушли на фронт – «Я, конечно, вернусь…» Варианты названия – «Нынче все срока закончены», «Все срока уже закончены».

«Я любил и женщин, и проказы…» – Поэзия и проза. Вариант названия – «Я любил».

В одной из авторских фонограмм есть финальная строфа, не вошедшая в окончательный вариант:

Очень жаль, писатели не слышат

Про меня – про парня из села, —

Очень жаль, сонетов не напишут

Про мои любовные дела.

«Вот раньше жизнь!..» – Соч., т. 1. Варианты названия – «Вот раньше жизнь», «Про хорошего жулика», «Песня об очень сознательных жуликах».

План (жарг.) – гашиш, сигарета с гашишем. Бан (угол. жарг.) – вокзал. Пассажир (угол. жарг.) – жертва вора. Сделать варшаву (угол. жарг.) – сровнять с землей, уничтожить.

Песня про стукача – Поэзия и проза. Вариант названия – «Не каждый».

«Потеряю истинную веру…» – Поэзия и проза.

Насер Гамаль Абдель – президент Египта в 1956–1970 годах, авторитарный политик, жестоко преследовавший политических противников, в том числе и коммунистов. По личной инициативе Н. С. Хрущева 13 мая 1964 года удостоен звания Героя Советского Союза. Это событие так прокомментировано в фольклорном четверостишии: «Живет в песках и жрет от пуза / полуфашист, полуэсер, / Герой Советского Союза, / Гамаль Абдель на всех Насер».

Песня о звездах – Нерв. Варианты названия – «Звезды», «Падают звезды».

Написана для спектакля «Павшие и живые» Московского театра драмы и комедии на Таганке, но использована не была. Фрагмент песни прозвучал в кинофильме «Я родом из детства» в исполнении автора, игравшего роль танкиста Володи.

«Помню, я однажды и в “очко”, и в “стос” играл…» – Соч., т. 1. Варианты названия – «В пику, а не в черву», «Пика и черва».

В одной из ранних фонограмм на месте строки «А потом я сделал ход неверный» было: «А потом – не выдержали нервы»; после первых двух строф следовало:

Руки задрожали, словно кур я воровал,

Будто сел играть я в самый первый…

Он сперва для понта мне полсотни проиграл, —

И пошел я в пику, а не в черву!

Ставки повышались, все шло слишком хорошо,

Но потом – я сделал ход неверный…

Он поставил на кон этих двух – и я пошел, —

И пошел я в пику, а не в черву.

Стос (штос) – карточная игра.

«Нам вчера прислали…» – Соч., т. 1. Варианты названия – «Несостоявшаяся свадьба», «Алеха».

Бал-маскарад – Избранное. Варианты названия – «Про рабочих», «Сегодня в нашей комплексной бригаде».

Марина Влади. – К моменту написания песни Высоцкий и Марина Влади не были знакомы.

Братские могилы – Новые фильмы, 1967, февраль. Вариант названия – «На братских могилах».

Написана для спектакля «Павшие и живые» Московского театра драмы и комедии на Таганке, но использована не была. Прозвучала в кинофильме «Я родом из детства» в исполнении знаменитого певца Марка Бернеса (1911–1969). Этой песней Высоцкий часто начинал свои выступления, иногда посвящая ее памяти Бернеса.

«Говорят, арестован…» – Соч., т. 1. Варианты названия – «Мишку жалко», «Простите Мишку», «Мишка Ларин».

«Так оно и есть…» – Студенческий меридиан, 1988, № 10.

При некоторых исполнениях рефрен (первая строфа) следовал также за второй строфой, а иногда отсутствовал в начале и в финале.

Городской романс – Студенческий меридиан, 1988, № 8. Варианты названия – «Грустная песня», «Грустный романс».

Я был слесарь шестого разряда – Поэзия и проза.

Ребята, напишите мне письмо – Избранное.

«В этом доме большом раньше пьянка была…» – Поэзия и проза. Вариант названия – «Второй Большой Каретный».

Вариант третьей строки: «Ведь в Каретном Большом первый дом от угла».

Актер Георгий Епифанцев рассказывал: «Это квартира номер двадцать шесть, дом пять дробь десять в Каретном ряду. Двери этой квартиры для наших друзей не закрывались, а если теряли ключ, что бывало довольно часто, то лазили через окно. И с 61-го по 67-й год этот дом был для Володи его вторым домом. В любое время, в любом состоянии он мог прийти к нам как к себе домой. Квартира была однокомнатная, поэтому Володя иногда ночевал на кухне. Там у него была раскладушка, постель – и всегда белоснежные простыни, за этим строго следила моя жена. И все было под рукой: и холодильник, и еда, и чай. Володя часто работал на кухне, и там были написаны многие его песни. На одном из моих дней рождения Володя спел песню “Ведь в Каретном ряду…”» (Живая жизнь, с. 127).

«Передо мной любой факир – ну просто карлик…» – «Я куплет допою…»

В 1968 году была предложена в кинофильм «Интервенция» в другой редакции, где первые три строфы перемежались рефреном:

Здесь у нас —

Все для вас,

Ну а там —

Все будет нам.

В вариант кинофильма 1968 года песню не включили, а в вариант 1987 года вошли первые три строфы без рефрена в авторском исполнении с хором.

Песня студентов-археологов – Нерв.

Автор рассказывал: «Эту песню… я тоже предполагал для фильма, но там уже кто-то опередил – там была другая студенческая песня, вроде “Через тумба-тумба раз…” и так далее. А у меня-то была песня специфическая, потому что мне сказали, что там едут студенты-археологи».

Марш студентов-физиков – Химия и жизнь, 1988, № 1. Варианты названия – «Песня студентов-физиков», «Марш физиков».

Первоначально предназначалась для неосуществленного спектакля по пьесе М. Сагаловича «Тихие физики».

Понтекорво Бруно Максимович (1913–1993) – российский физик, академик.

«Ну о чем с тобою говорить!..» – Театр, 1987, № 5.

«Парня спасем…» – Театр, 1987, № 5.

Песня о нейтральной полосе – Аврора, 1988, № 1.

В фонограммах ранних исполнений начинается с рефрена.

Попутчик – Не вышел из боя. Варианты названия – «Песня про тридцать седьмой год», «Песня про попутчика».

Восьмая строфа имеется лишь в позднем авторском исполнении 1974 года.

«И фюрер кричал, от “завода” балдея…»

– Вагант, 1990, № 1. Печатается по: Собр. соч. в 5 т., т. 1.

«Солдаты группы “Центр”» – Студенческий меридиан, 1989, № 4.

Песня написана для спектакля «Павшие и живые» Театра драмы и комедии на Таганке. В первоначальном варианте имела такой финал:

И все-то мы умеем.

Нам трусость не с руки, —

И только не тускнеют

Солдатские штыки.

По выжженной равнине

За метром метр —

Идут по Украине

Солдаты группы «Центр»!

Высота – Советская Россия, 19 октября 1980; «Нерв».

Написана для кинофильма «Я родом из детства», где исполнялись первая и вторая строфы. На концертах автор иногда заканчивал песню повторением первой строфы.

«Сыт я по горло, до подбородка…» – «Я, конечно, вернусь…». Вариант названия – «Подводная лодка».

Песня была творчески использована (с изменениями и без третьей строфы) в повести Аркадия и Бориса Стругацких «Гадкие лебеди» (1967), где автором предстает главный герой – вымышленный писатель и бард Виктор Банев.

«Мой друг уедет в Магадан…» – Избранное. Вариант названия – «Мой друг уехал в Магадан».

Кохановский Игорь Михайлович (р. 1937) – поэт, одноклассник Высоцкого, вместе с которым он поступил в Московский инженерно-строительный институт.

И. Кохановский вспоминал: «В июне 1965 года я решил все бросить и уехать работать в Магадан. У меня был вызов из газеты “Магаданский комсомолец”. Накануне моего отъезда устроили скромные проводы – мама, сестра, Володя и я. И вот тогда Володя принес песню “Мой друг уехал в Магадан”. Текст был написан на бумаге, причем каждый куплет – фломастерами разного цвета. Тогда же Володя впервые и спел ее» (Живая жизнь, с. 66).

Комментарий Высоцкого: «У меня есть друг – поэт Игорь Кохановский. Он сейчас уехал в Магадан из Москвы. По профессии он инженер, но уехал работать журналистом… Я написал песню, которую посвятил Игорю Кохановскому. Она называется “Мой друг уехал в Магадан”. Она специально стилизована под так называемый “блатной фольклор”, потому что Магадан – столица Колымского края».

В дальнейшем первая строфа и первая строка седьмой строфы были изменены («Мой друг уехал… поехал…»), в то время как в других строфах оставалось будущее время.

«В холода, в холода…» – Нерв.

Исполнялась в кинофильме «Я родом из детства».

Песня про снайпера, который через 15 лет после войны спился и сидит в ресторане – Стих песни, 1988. Варианты названия – «Песня про снайпера, который сидит в ресторане после войны, делать ему уже нечего», «Песня про снайпера… которого я встретил однажды в Челябинске».

«Катерина, Катя, Катерина!..» – Соч., т. 1.

«Мне ребята сказали…» – Не вышел из боя.

Наколка (угол. жарг.) – указание на объект кражи.

День рождения лейтенанта милиции в ресторане «Берлин» – Соч., т. 1. Вариант названия – «Как лейтенант милиции справлял день рождения в ресторане “Берлин”».

Согласно устному авторскому комментарию, предназначалась для театрального спектакля.

За тех, кто в МУРе – перефразированное «За тех, кто в море» (название пьесы Б. А. Лавренева 1945 года и одноименного кинофильма 1948 года).

«То была не интрижка…» – Студенческий меридиан, 1989, № 5. Варианты названия – «Книжка с неприличным названьем», «Про хорошую книжку».

В первоначальном варианте между пятой и шестой строфами было:

Мне сказали об этом —

Можешь мне и не верить —

Под огромным секретом

Человек сорок девять.

Прочитать бы мне свадьбу! —

Я молю Христом-богом,

Чтоб скорей пролистать бы

Мне конец с эпилогом!

Песня завистника – Нерв. Вариант названия – «Про завистника».

Комментарий Высоцкого: «У меня было действительно на старой квартире два соседа, один – геолог, а другой – алкоголик. Вот, естественно, они, значит, очень ссорились между собой, потому что геолог все время ездил в партии чего-то… и много зарабатывал. А алкоголик… ну, понятно все. И он очень завидовал».

«Перед выездом в загранку…» – Поэзия и проза. Варианты названия – «Песня для выезжающих за границу и возвратившихся оттуда», «Про личность в штатском».

«Есть на земле предостаточно рас…» – Поэзия и проза. Вариант названия – «О китайской проблеме».

«В тюрьме Таганской нас стало мало…» – Соч., т. 1, где напечатано по списку, сделанному Л. В. Абрамовой. Авторской рукописи не найдено, есть фонограмма небольшого, неточно воспроизведенного фрагмента песни.

«Она на двор – он со двора…» – Соч., т. 1.

Эмоционально и ритмически песня перекликается с «Цыганочкой» Михаила Анчарова (1964). «Сохранилась запись в кругу друзей (1966), на которой В. Высоцкий поет куплет из песни Анчарова “Она была во всем права” (вариант названия – “Цыганочка”) и затем без паузы – свою новую песню “Она на двор – он со двора…”» (Соколова И. А. Авторская песня: от фольклора к поэзии. М., 2002, с. 159).

Песня о сумасшедшем доме – Поэзия и проза. Вариант названия – «Про сумасшедший дом».

Про черта – Не вышел из боя.

Песня о сентиментальном боксере – Четыре четверти пути. Варианты названия – «Про боксера», «Боксер».

В песне пародийно обыгрываются строки из поэмы В. В. Маяковского «Хорошо»: «Я земной шар / Чуть не весь обошел, – /и жизнь хороша, /и жить хорошо».

Песня о конькобежце на короткие дистанции, которого заставили бежать на длинную – Нерв. Варианты названия: «Конькобежец», «Песня о конькобежце на короткие дистанции, которого заставили бежать на длинную, а он не хотел».

«Каждому хочется малость погреться…» – Нерв.

Песня космических негодяев – Избранное. Варианты названия – «Гимн космических негодяев», «Марш космических негодяев».

В первоначальном варианте между шестой и седьмой строфами было:

Мы не разбираемся в симфониях и фугах,

Вместо сурдокамер знали тюрем тишину,

Испытание мы прошли на мощных центрифугах —

Нас вертела жизнь, таща ко дну.

После этого была повторена вторая строфа.

Комментарий Высоцкого: «У нас за последние годы очень расцвело, что ли, увлечение научной фантастикой. Ну и, совершенно естественно, я не отстаю от моды и тоже увлекаюсь этой самой научной фантастикой. Вот у меня есть несколько песен, в которых я пытался отразить то, что я из этой фантастики понял. Вот. Одна песня, первая, называется “Гимн космических негодяев”. Ну это, естественно, навеяно чтением западной фантастики».

В далеком созвездии Тау Кита – Нерв.

Комментарий Высоцкого: «И еще одна космическая песня. Это в некоторых произведениях фантастов, значит, написано о том, что где-то там какая-то цивилизация совсем отбилась от рук, и туда летят, естественно, жители Земли, чтобы наводить там порядок. Ну и не всегда встречаются с тем, чего ожидают».

Тау Кита – одна из звезд экваториального созвездия Кита.

Про дикого вепря – «Кони привередливые».

«При всякой погоде…» – ШтейнА. Последний парад. М., 1969.

Исполнялась в спектакле Московского театра сатиры «Последний парад» (1968) и поэтому без указания автора была опубликована в тексте пьесы А. Штейна.

«Один музыкант объяснил мне пространно…» – Соч., т. 1.

Как и предыдущая, исполнялась в спектакле Московского театра сатиры «Последний парад» по пьесе А. Штейна.

«У домашних и хищных зверей…» – Студенческий меридиан, 1990, № 3.

Рукописный набросок к песне:

Без зверей мы бы озверели,

Потому что нужно кем-то понукать,

Нам бы было просто некого ласкать.

Кто бы был нам предан, кроме нас самих?

«А люди всё роптали и роптали…» – Избранное.

Людмила Гурченко вспоминала: «В то лето 1966 года Володя Высоцкий, Сева Абдулов и я с дочкой Машей оказались однажды в очереди ресторана “Узбекистан”. Стояли мы бесконечно. Перед нами все проходили и проходили люди в черных костюмах. Это было время, когда после “Карнавальной ночи” меня уже на улицах не узнавали, а Володю еще не знали в лицо… Он вел себя спокойно. Я же нервничала, дергалась: “Ужас, а? Хамство! Правда, Володя? Мы стоим, а они уже, смотри! Вот интересно, кто они?” Потом мы ели во дворике “Узбекистана” разные вкусные блюда. И – только ели. Никогда в жизни я не видела Володю нетрезвым… Только в его песнях я ощущала разбушевавшиеся, безбрежные русские загулы и гудения. Недаром к моей маме вместе с разудалыми трагическими “высоцкими” песнями всегда приходят воспоминания о папе, когда он был “молодой, гаррячий, э-э-эх!”

Через несколько дней Володя мне спел: “А люди всё роптали и роптали…”» (Л. Гурченко. Больше такого нет // «Я, конечно, вернусь…» М., 1988, с. 98–99)

Дела – Нерв.

В «Нерве», а затем и в первом томе «Сочинений» эта песня печаталась А. Е. Крыловым по позднему рукописному автографу. Первоначальный вариант, неоднократно исполнявшийся автором с 1966 по 1972 год, был таким:

Дела!

Меня замучили дела – каждый день, каждый день, каждый день…

Дотла

Сгорели песни и стихи – дребедень, дребедень, дребедень!

Весь год

Она жила – и вдруг взяла, собрала и ушла, —

И вот —

Опять «веселые» дела у меня.

Теперь —

Хоть целый вечер подари, подари, подари, —

Поверь,

Я буду только говорить!

Из рук,

Из рук вон плохо шли дела у меня, шли дела, —

И вдруг —

Сгорели пламенем дотла, – не дела, а зола!

Весь год

Жила-была – вдруг взяла, собрала и ушла, —

И вот —

Такие грустные дела у меня.

Теперь —

Хоть целый вечер подари, подари, подари, —

Поверь,

Не буду даже говорить!

(В. Высоцкий. 130 песен для кино. М., 1991, с. 79)

Фрагмент песни в первоначальной редакции (строфы 4, 5, 6, 1) вошел в кинофильм «Короткие встречи» (1967, режиссер К. Муратова), где Высоцкий исполнил роль геолога Максима.

Песня о друге – Новые фильмы, 1967, июль.

Песня возникла на съемках кинофильма «Вертикаль» (1967, режиссер С. Говорухин), после того как профессиональный альпинист Леонид Елисеев рассказал Высоцкому о драматических событиях во время восхождения (Л. Елисеев. История одной песни // Четыре четверти пути. М., 1988).

Здесь вам не равнина – Конверт пластинки «Песни из кинофильма “Вертикаль”», 1968; Нерв. Вариант названия – «Вершина».

Станислав Говорухин вспоминал: «Летом 66-го года мы снимали “Вертикаль” на Кавказе… Мы очень рассчитывали на песни, которые Володя напишет. Без них картина не могла состояться… В это время на пике Вольная Испания случилось несчастье. Погиб альпинист, товарищи безуспешно пытались снять его со стены. На помощь двинулись спасательные отряды. Шли дожди, гора осыпалась камнепадами. Ледник под вершиной стал напоминать поле боя – то и дело вниз по леднику спускались альпинисты, вели под руку раненого товарища, кого-то несли на носилках. Палатки наших актеров превратились в перевязочный пункт… Володя жадно вслушивался в разговоры, пытался схватить суть, понять, ради чего все это… Так родилась песня» (С. Говорухин. Такую жизнь нельзя считать короткой // Четыре четверти пути, с. 91).

Военная песня – Турист, 1968, № 2.

Звучала в кинофильме «Вертикаль».

Скалолазка – Турист, 1987, № 1.

Написана для кинофильма «Вертикаль», но использована не была.

Прощание с горами – Советский экран, 1967, № 15. Вариант названия – «Финальная песня».

Звучала в кинофильме «Вертикаль». Фрагмент песни вошел в кинофильм «Пока стоят горы» (1977). Часто исполнялась без двух финальных строф.

«Свои обиды каждый человек…» – «Я куплет допою…» Звучала в кинофильме «Вертикаль».

Она была в Париже – Нерв.

Под названием «Про нашу любовь» на одной из фонограмм исполнена в цикле песен о любви в разные эпохи.

Станислав Говорухин вспоминал: «Там же, в горах, летом 66-го, он написал шуточную песню – “Она была в Париже”. Повод написания этой песни ошибочно приписывается знакомству с Мариной Влади, с которой в то время Володя еще знаком не был. На самом деле повод дала Лариса Лужина, работавшая с нами в картине. Перед “Вертикалью” она снялась в фильме “На семи ветрах” и еще в нескольких фильмах совместного производства и в связи с этим объездила весь мир. Володя в то время еще не ездил за границу, и рассказы Ларисы произвели на него большое впечатление» (С. Говорухин. Такую жизнь нельзя считать короткой // Четыре четверти пути, с. 93).

О полосе нейтральной, «Про счетчик», «Про того, кто раньше с нею был» – речь идет о песнях Высоцкого «Песня о нейтральной полосе», «Счетчик щелкает», «Тот, кто раньше с нею был»

При записи песни для грампластинки Высоцкому были навязаны следующие искажения: вместо «Про счетчик» – «про юг», вместо «в Осле» – «в Осло» (что нарушало рифму). Эта «отредактированная» запись иногда звучит по радио и в наше время.

«Возле города Пекина…» – Поэзия и проза.

С 1967 года песня исполнялась без фрагмента, начинающегося словами «И не то чтоб эти детки…» до слов: «Думал Мао с Ляо Бянем…». Ляо Бянъ – имеется в виду Линь Бяо (1907–1971), китайский военный и политический деятель, в 1966 году вместе с Мао Цзэдуном возглавивший так называемую культурную революцию.

Песня-сказка о нечисти – Нерв.

Фрагмент исполнялся Высоцким в кинофильме «Короткие встречи» (1967).

Песня о новом времени – Нерв.

Исполнялась в кинофильме «Война под крышами» (1971, режиссер В. Туров по сценарию А. Адамовича), фрагмент исполнялся Высоцким в кинофильме «Короткие встречи».

Гололед – Литературное обозрение, 1988, № 1.

«Вот – главный вход, но только вот…» – Поэзия и проза.

«Корабли постоят – и ложатся на курс…» – Штейн А. Последний парад. М., 1969. Варианты названия – «Прощание», «Песня о кораблях», «Песня моряков».

Написана на мелодию песни «Прощание с горами». Исполнялась в спектакле Московского театра сатиры «Последний парад» по пьесе А. Штейна.

Случай в ресторане – Нерв. Варианты названия – «Встреча», «Случай».

На одной из ранних авторских фонограмм седьмая строфа расположена между четвертой и пятой.

«Три медведя», «Заколотый витязь» – по-видимому, имеются в виду копии картин «Утро в сосновом лесу» И. И. Шишкина и «После побоища Игоря Святославовича с половцами» В. М. Васнецова.

Парус – Аврора, 1987, № 8.

В авторском исполнении вошла в документальный кинофильм «Срочно требуется песня» (1967). Этой песней Высоцкий часто заканчивал свои выступления. На вопрос о том, как была создана песня, Высоцкий ответил: «Это был эксперимент. Я хотел попробовать, как будет звучать песня, если нет сюжета. Почти все мои песни – сюжетные. Я хотел посмотреть, можно ли на одном настроении зажечь зал. Песня “Парус” – это набор беспокойных фраз» (Владимир Высоцкий: монологи со сцены. Лит. запись О. Л. Терентьева. Харьков, 2000, с. 177).

Пародия на плохой детектив – Аврора, 1988, № 1. Ритмическая структура этой песни была, вероятно, навеяна главой из поэмы А. Вознесенского «Оза» (1964):

В час отлива возле чайной

я лежал в ночи печальной,

говорил друзьям об Озе и величье бытия,

но внезапно черный ворон

примешался к разговорам,

вспыхнув синими очами,

он сказал:

«А на фига?!»…

В спектакле Театра драмы и комедии на Таганке «Антимиры» эта глава (являющаяся в свою очередь вариацией на тему поэмы Э. По «Ворон») звучала в исполнении В. Смехова и Высоцкого.

Профессионалы – Четыре четверти пути. М., 1988.

Отношение Высоцкого к самому слову «профессионалы» впоследствии изменилось. Перед исполнением песни «Марафон» (1971) он критически отзывался о языке советских спортивных комментаторов: «…“Канадские профессионалы! Кана…” Тогда надо говорить: “Наши любители…” А они так не говорят. Вероятно, имеют в виду, что профессионалы деньги получают, а наши, вроде, нет. Это не совсем правда. Наши тоже получают деньги. Но главное не в этом. Профессионализм – умение хорошо выполнять свою работу. И в том матче наши хоккеисты оказались большими профессионалами, чем канадцы, потому что матч выиграли».

Песенка про йогов – Избранное. Вариант названия – «Про йога».

Радж Капюра – Капур, Радж (1924–1988) – индийский актер и кинорежиссер. Снимался в популярных у советских зрителей фильмах «Бродяга» (1951) и «Господин 420» (1955).

Песня-сказка про джинна – Поэзия и проза. Варианты названия – «Сказка про русского духа», «Песня про джинна, который вылез из бутылки».

Детский детектив «Старика Хоттабыча» – сказочная повесть Лазаря Лагина «Старик Хоттабыч» (1938). «Товарищ ибн» – «настоящее» имя Хоттабыча – Гасан Абдурахман ибн Хоттаб. Своего спасителя Хоттабыч называет «Волька ибн Алеша».

Песня о вещем Олеге – Не вышел из боя. Варианты названия – «Сказка о вещем Олеге», «Песня про волхвов».

Ироническая вариация на тему стихотворения А. С. Пушкина «Песнь о вещем Олеге».

Зарисовка о Ленинграде – Поэзия и проза.

ДВА ПИСЬМА

I. «Здравствуй, Коля, милый мой, друг мой ненаглядный!..» – Поэзия: Вып. 50. М., 1988. Вариант названия «Письмо на выставку».

II. «Не пиши мне про любовь – не повер…» – Поэзия: Вып. 50. М., 1988. Вариант названия – «Письмо в деревню».

Песня о вещей Кассандре – Поэзия и проза.

Иногда исполнялась без двух последних строф.

Случай на шахте – Поэзия и проза.

Стахановец – участник стахановского движения за повышение производительности труда и лучшее использование техники, возникшего в 1935 в угольной промышленности Донбасса и названного по имени его зачинателя – А. Г. Стаханова. Гагановец. – В 1958 году прядильщица В. И. Гаганова выступила инициатором движения за переход передовиков производства на отстающие участки, в 1959 году стала Героем Социалистического Труда. Загладовец. – Н. Г. Заглада, колхозница, Герой Социалистического Труда, выступавшая в прессе 1960-х годов с призывом «дорожить честью хлебороба».

Ой, где был я вчера – Не вышел из боя. Варианты названия – «Покуролесил», «Ну и погулял», «Путешествие в прошлое».

Песня про правого инсайда – Четыре четверти пути. Вариант названия – «Ох, инсайд».

Исполнялась автором редко и большей частью фрагментарно.

«У нас вчера с позавчера…» – «Я куплет допою…»

Написана для кинофильма «Война под крышами» (режиссер В. Туров). В вариант фильма 1967 года вошла без первой строфы, в вариант 1971 года не была включена.

Аисты – Нерв.

Звучала в кинофильме «Война под крышами».

Лукоморья больше нет – Избранное. Вариант названия – «Песня-сказка о Лукоморье».

В первоначальном варианте рефрен (вторая строфа) повторялся после каждого куплета, в дальнейшем рефрен повторялся реже.

Ироническая вариация на тему пролога к поэме А. С. Пушкина «Руслан и Людмила».

Порубили все дубы на гробы – ср.: «Вы лучше лес рубите на гробы… („Штрафные батальоны“). Перекличка отмечена в кн.: Скобелев А. В. «Много неясного в странной стране». Ярославль, 2007. С. 120.

Торгсин – магазин Всесоюзного объединения по торговле с иностранцами, производивший продажу на валюту и в обмен на золото.

Сказка о несчастных сказочных персонажах – Избранное. Вариант названия – «О несчастных лесных жителях».

Кладенец – меч, оружие русских сказочных героев.

Спасите наши души – В мире книг, 1986, № 11.

Предлагалась автором для кинофильма «Особое мнение» (Одесская киностудия, 1967), но использована не была.

Дом хрустальный – Дружба народов, 1986, № 10.

Обращена к Марине Влади (настоящая фамилия Полякова-Байдарова, р. 1938), французской актрисе, с 1970 года – жене Высоцкого. Песня звучала в кинофильме «Хозяин тайги» (1969, режиссер В. Назаров).

«Он был хирургом, даже “нейро”…» – Собр. соч. в 5 т. 1.

В раннем варианте вторая строка была:

Специалистом по мозгам…

«Мао Цзэдун – большой шалун…» – Поэзия и проза. Вариант названия – «Песенка про жену Мао Цзэдуна».

Цин Цзянь – имеется в виду Цзян Цин (1914–1991) – четвертая жена Мао Цзэдуна, была актрисой, а потом политической деятельницей.

«От скушных шабашей…» – Не вышел из боя. Воронеж, 1988. Варианты названия – «Выход в город», «Сказка о том, как лесная нечисть приехала в город», «От скушных шабашей».

В первоначальном варианте была финальная строфа:

Забывши про ведем,

Мы по лесу едем, —

И лес перед нами в какой-то красе.

Поставив на нас,

Улюлюкают ведьмы,

Сокрывшись в кустах у шоссе.

Невидимка – Поэзия и проза.

Песня про плотника Иосифа, деву Марию, Святого Духа и непорочное зачатье – «Нерв». Варианты названия – «Песня про Святого Духа, Иосифа-плотника», «Антиклерикальная», «Песня плотника Иосифа, девы Марии и Святого Духа», «Про плотника Иосифа и деву Марию», «Про плотника Иосифа, про непорочное зачатье».

Дайте собакам мяса – Химия и жизнь, 1988, № 1.

Моя цыганская – Нерв.

Фрагмент песни вошел в пьесу А. Штейна «Последний парад» и исполнялся в спектакле Московского театра сатиры по этой пьесе.

Москва – Одесса – Нерв.

Фрагмент песни вошел в пьесу А. Штейна «Последний парад» и спектакль Московского театра сатиры по этой пьесе.

Марш аквалангистов – Лесная промышленность, 1987, 13 июня.

Написана по просьбе членов московского клуба аквалангистов «Сарган».

«На стол колоду, господа…» (с.215) – Нерв. Варианты названия – «На стол колоду, господа», «Игра в карты в двенадцатом году», «Аристократы развлекаются».

Первоначальные варианты имели иной порядок строф, и между четырнадцатой и пятнадцатой строфами было:

А вы, виконт, хоть и не трус,

А все-таки скотина, —

Я с вами завтра же дерусь,

Вот слово дворянина!

А вы, барон, извольте здесь

Не падать – как же можно!

Ну а за сим имею честь —

Я спать хочу безбожно.

Между семнадцатой и восемнадцатой строфами было:

Я весь в долгах, – пусть я не прав,

Имейте снисхожденье!

Примите уверенья, граф,

А с ними – извиненье.

Экскъюз ми. – Excuse me (англ.) – извините.

«Сколько чудес за туманами кроется…» – Четыре четверти пути. М., 1988. Название в авторской рукописи – «Туман».

По свидетельству В. В. Абрамова (брата второй жены Высоцкого, Л. В. Абрамовой), написана для кинофильма «Хозяин тайги», который имел рабочее название «Туман», но не была использована. Предлагалась в кинофильм «Мой папа – капитан» (1969, режиссер В. Бычков), но использована не была.

Песня командировочного – Соч., т. 1.

Я уехал в Магадан – Поэзия и проза.

Написана после поездки в Магадан к другу И. Кохановскому.

«Жил-был добрый дурачина-простофиля…» – Избранное.

Прототипом главного персонажа, по-видимому, является Никита Сергеевич Хрущев.

«Красивых любят чаще и прилежней…» – Соч., т. 1.

По свидетельству В. В. Абрамова, писалась для кинофильма «Карантин» (1969), но не была даже предложена туда после того, как Высоцкий написал для этого фильма другую песню – «Давно смолкли залпы орудий…».

«Вот и разошлись пути-дороги вдруг…» – Труд, 1988, 22 января.

Написана для кинофильма «Карантин», но использована не была.

ДВЕ ПЕСНИ ОБ ОДНОМ ВОЗДУШНОМ БОЕ

I. Песня летчика – Нерв.

Иногда исполнялась без двух последних строф. Вошла в спектакль «Звезды для лейтенанта» по пьесе Э. Володарского Московского театра им. М. Н. Ермоловой, а затем в спектакль по той же пьесе Ленинградского театра им. Ленинского комсомола.

II. Песня самолета-истребителя – Нерв. Варианты названия – «Смерть истребителя в тринадцати заходах», «Я – “Як”-истребитель».

Утренняя гимнастика – Соч., т. 1. Вариант названия – «Гимнастика».

Написана по предложению А. Штейна для спектакля по его пьесе «Последний парад». В первом варианте начиналась с шестой строфы.

«Давно смолкли залпы орудий…» – Литературная Грузия, 1981, № 8.

Исполнялась в кинофильме «Карантин».

Еще не вечер – Аврора, 1987, № 8. Варианты названия – «Корсар», «Пиратская песня».

Написана для кинофильма «Мой папа – капитан», но использована не была. На одном из концертов Высоцкий говорил, что эта песня – о Московском театре драмы и комедии на Таганке. Театр тогда подвергался гонениям, возникала опасность его закрытия.

Песенка ни про что, или Что случилось в Африке – Нерв.

Написана для кинофильма «Мой папа – капитан», но использована не была. Исполнялась в спектакле «Свой остров» по пьесе эстонского драматурга Р. Каугвера в московском театра «Современник» (1971), а также в спектакле «Там, вдали» по рассказам В. Шукшина московского литературно-драматического театра ВТО (1976).

«Наши предки – люди темные и грубые…» – Соч., т. 1.

Песня Рябого – Первая публикация – на обороте открытки в наборе «Владимир Высоцкий в кино и на телеэкране» (М., 1987).

Написана для кинофильма «Хозяин тайги». При написании песни использована первая строфа стихотворения «Где-то там на озере…» (см. т. 3 настоящего издания).

Охота на волков – Аврора, 1986, № 9.

Написана между 17 июля и 29 августа 1968 года одновременно с «Банькой по-белому» в селе Выезжий Лог в Красноярском крае, где проходили съемки кинофильма «Хозяин тайги». Непосредственно этому предшествовала серия статей, бездоказательно критикующих песенное творчество Высоцкого (Потапенко В., Черняев А. «Если друг оказался вдруг…» // Советская Россия, 31 мая 1968; Мушта Г., Бондарюк А. О чем поет Высоцкий // Советская Россия, 9 июня; Лынев Р. Что за песней? // Комсомольская правда, 16 июня). Подобные статьи были напечатаны также в «Тюменской правде» (Безруков Г. С чужого голоса. // 7 июля; Владимиров С. Да, с чужого голоса! // 30 августа).

Исполнялась в спектакле «Берегите ваши лица!» Московского театра драмы и комедии на Таганке (1970).

Комментарий Высоцкого: «Когда пишешь песню, она постоянно с тобой. Иногда она мучает месяца два. Песня “Охота на волков” меня замучила. Мне по ночам снился припев “идет охота на волков, идет охота”. Хотя я еще не знал, про что буду писать.

И вот однажды я был в Сибири на съемках фильма “Хозяин тайги”. И вот я сидел в пустом доме под лампочкой в пятьсот свечей. Мы эту лампочку у какого-то фотографа достали. Золотухин спал выпивши, потому что был праздник. А я сидел за белым листом и думал, о чем буду писать. Вдруг Золотухин встал и сказал мне: “Не сиди под светом, тебя подстрелят!”

– С чего ты взял, Валерий?

– Вот в Лермонтова стрелял пьяный поручик.

– Откуда ты знаешь?

– Мне Паустовский сказал.

На следующий день я у него спрашиваю: “А почему Паустовский тебе сказал?” Он говорит: “Я имел в виду, что как нам говорит Паустовский”. Потом говорит: “Я тебе честно признаюсь, откуда вчера самогонку достал. Мне ребятишки принесли медовухи, а я им за это разрешил залезть в кювет и на тебя живого смотреть”. Вот под дулами глаз я написал песню “Охота на волков”» (Владимир Высоцкий: монологи со сцены. Харьков, 200, с. 167).

Банька по-белому – Дружба народов, 1986, № 10.

Валерий Золотухин вспоминал: «У меня есть автограф: “Валерию Золотухину – соучастнику “Баньки”… сибирскому мужику и писателю с дружбой Владимир Высоцкий”. Я расшифрую этот автограф. Судьба подарила мне быть свидетелем, непосредственным соглядатаем сочинения Владимиром Высоцким нескольких своих значительных песен, в том числе моей любимой “Баньки” ‹…› 1968 год. Лето. Съемки фильма “Хозяин тайги”. Сибирь, Красноярский край. Манский район, село Выезжий Лог. ‹…›

“Чем отличается баня по-белому от бани по-черному?” – спросил он меня однажды. За консультацией по крестьянскому быту, надо сказать, обращался он ко мне часто ‹…›. На этот раз ответ я знал не приблизительно, потому что отец наш переделывал нашу баню каждый день, то с белой на черную, то наоборот – по охоте тела. Баня по-черному – это когда каменка булыжника или породного камня сложена внутри самого покоя без всяких дымоотводов. Огонь раскаляет докрасна непосредственно те камни, на которые потом будем плескать воду для образования горячего пара. От каменки стены нагреваются, даже не шибко дотронешься. Дым от сгорания дров заполняет всю внутренность строения и выходит в двери, щели, где найдет лаз. Такая баня, когда топится, кажется, горит. Естественно, стены и потолок слоем сажи покрываются…›

Баня по-белому – баня культурная, внутри чистая. Дым – по дымоходу, по трубе и в белый свет. Часто сама топка наружу выведена. ‹…›

В то лето Владимир парился в банях по-разному: недостатка в банях в Сибири нет. И вот разбудил он меня среди ночи очередной своей светлой и спрашивает: “Как, говоришь, место называется, где парятся, полок?” “Полок, – говорю, – Володя, полок, ага…” “Ну спи, спи…” В эту ночь или в другую, уже не помню сейчас, только растряс он меня снова, истошный, с гитарой наизготовку, и в гулком, брошенном доме, заставленном корчагами с молоком, при свете лампы в пятьсот очевидных свечей зазвучала “Банька”. ‹…›

Где-то с середины песни я стал невольно подмыкивать ему, вторя, так близка оказалась мне песня по ладу, по настроению, по словам.

Я мычал и плакал от радости и счастья свидетельства… А когда прошел угар радости, в гордости соучастия заметил Владимиру, что “на полоке” неверно сказано, правильно будет – на полке. “Почему?” – “Не знаю, так у нас не говорят.” “У нас на Алтае”, “у нас в Сибири”, “у нас в народе” и т. д. – фанаберился. Объяснение было простое, но, к сожалению, пришло потом. Гласная “о” в слове “полок” при формообразовании становится беглой гласной, как “потолок – потолке” и пр. Но что нам было до этой гласной?

Правда, в записях последних лет ясно слышится, что Владимир великодушно разрешает гласной “о” все-таки убегать,

компенсируя ее отсутствие в ритмической пружине строенной звучащей соседкой “л”: “на пол-л-лке у самого краешка…” и т. д. В этом замечании, которому я не мог дать объяснение, и в том, что мы часто пели потом “Баньку” вместе, и есть вся тайна моего автографа, вся тайна моего соучастия – счастливого и горячего. А еще потом я уж не мог ему подпевать, кишки не хватало, такие мощности нездешние, просто нечеловеческие он подключал, аж робость охватывала» (В. Золотухин. Как скажу, так и было, или Этюд о беглой гласной // Владимир Высоцкий в кино. М., 1987, с. 63–67).

«У нее все свое – и белье, и жилье…» – Избранное. Варианты названия – «Песня про несчастную любовь», «Лирическая песня», «Несостоявшийся роман».

В первоначальном варианте имела заключительную строфу:

Ничего, —

я куплю лотерейный билет —

И тогда

мне останется жить так недолго:

И хотя

справедливости в мире и нет,

По нему

обязательно выиграю «Волгу».

Часто исполнялась без пятой строфы.

Песня о двух красивых автомобилях – Четыре четверти пути. М., 1988.

Исполнялась в кинофильме «Точка отсчета» (1980, режиссер В. Туров).

«То ли – в избу и запеть…» – Соч., т. 1.

Песня посвящена Марине Влади.

«Мне каждый вечер зажигают свечи…» – Нерв.

В первоначальном варианте начиналась со второй строфы.

Из книги Марины Влади: «Как только я возвращаюсь в Мэзон-Лаффит, звонит телефон. Это ты. Ты провел эти несколько часов на почте и, ожидая, пока тебя соединят с Парижем, написал стихотворение и читаешь его мне:

Мне каждый вечер зажигает свечи…

(Влади М. Владимир, или Прерванный полет. М., 1990. С. 21).

Песенка про метателя молота – Физкультура и спорт, 1987, № 12.

В первоначальном варианте между третьей и четвертой строфами было:

Я был кузнец, ковал по наковальне я —

Сжимал свой молот и всегда мечтал:

Закинуть бы его куда подалее,

Чтобы никто его не разыскал.

А между четвертой и пятой:

А вот сейчас, как все и ожидали, я

Опять его метнул себе во вред —

Ужасно далеко, куда подалее, —

Так в чем успеха моего секрет?

Оловянные солдатики – Смена, 1987, № 13.

В первоначальном варианте между восьмой и девятой строфами было:

Сколько б ни предпринимали армии

Контратак, прорывов и бросков, —

Все равно на каждом полушарии —

Поровну игрушечных бойцов.

Шестилетний мой Наполеон – сын Высоцкого Аркадий (р. 1963).

Поездка в город – Избранное. Вариант названия – «Про валютный магазин».

В первоначальном варианте песни имелись две заключительные строфы:

Нет, мне не понять – я от злости дрожу,

Такое приснится по пьянке, —

Ну что я семье своей завтра скажу —

Другой раз давайте мне франки!

И вам будет по дохе,

кофе молотый – снохе,

Куму, зятю и братьям – что попадется,

Брату с бабой – пуд икры,

мужу сестрину – ковры,

Ну а тесть и с чери-бренди обойдется!

Последняя строка десятой строфы при этом имела такой вид:

Сестрин муж: «Давай бери что попадется!»

Комментарий Высоцкого: «Я хочу рассказать вам маленькую историю, связанную с этой песней. К Валерию Золотухину, когда он уже закончил учиться и стал работать в театре, приехал его отец. В первый раз приехал в Москву. Надо вам сказать, что отец его – человек, который все прошел: огонь, воду, медные трубы… И прошел достойно – выжил!

Отец говорит: “Валера! Я тебя прошу, надо по магазинам пройти. Ты посмотри, что мне тут написали сестры!”

Валере неудобно сказать, что просто так ничего не купишь. Он говорит: “Отец, в магазинах много людей. Ты не успеешь за один день. Давай, дадим кому-нибудь задание. Ну, жены походят!”

А отец думал, что приехал в столицу, сказал: “Мне это, это и это!” – и ушел. Поэтому заупрямился и говорит: “Нет, пойдем! Видишь, как ты одет! Мне надо, чтобы…”

В общем, они пошли. Пошли и пришли в ГУМ. Людей полно. А отец Валеры был одет тепло. Уже весна была. Он еле-еле из ГУМа вырвался и спрашивает: “Что так много людей?” Валерий стал его успокаивать: “Ну ты же понимаешь, отец, не только ты приезжаешь, много людей!”

Вышли они из ГУМа, идут, разговаривают. И вдруг отец увидел магазин для иностранцев, который называется “Березка”.

– Вот он! Идем!

Естественно, в этот магазин никто не ходит. Ничего не написано. Это сейчас стали писать, а тогда не было написано. Просто на входе сидел человек, который спросил у отца Валерия: “Гражданин! Какая у вас валюта?” Именно это натолкнуло меня на мысль написать песню “Поездка в город”. Я не знаю, кем надо быть, чтобы спросить, какая валюта у Валеркиного отца. У него отродясь ничего не было, кроме рублей, да и то мелочью» (Владимир Высоцкий. Монологи со сцены, с. 187–188).

На вопрос слушателей, что такое «желтое в тарелке», Высоцкий ответил: «Хотите, я вам скажу, что это такое? – Не знаю! Просто помню, что были какие-то банки консервные. Сейчас они исчезли. На них была нарисована тарелка, а на ней – что-то желтое.

Может быть, это было манго. Я не знаю, что-то желтое. Вот моему герою понравилось, и он говорит: “Дай мне!”

Вообще, о некоторых словах в этой песне.

“Зять подохнет без икры…” – ну, то есть так нужна зятю икра, что он без нее подохнет просто. Тут понимать нечего.

“Тестю водки ереванского разливу”. – Почему водки, а не коньяку? А потому, что ему все равно – какая разница!

Человек, который поехал, он же все перепутал. В этой песне весь смысл в этом. Он помнит, что зять просил выпить, а что – не помнит. А в конце он вообще поет: “Я ему самогону привезу!”

Наверное, вам непонятно, почему “даешь духи для опохмелки”. Вот это я вам могу сказать, почему. Мы с моим товарищем однажды встали утром – это было лет десять тому назад – и искали, искали – а дома ничего нет! Вдруг он кричит: “Нашел!” Я бегу, смотрю, он чего-то несет. Почти полный стакан. Я схватил и спрашиваю: “А что это такое?” Он отвечает: “Да неважно!” Так, вроде лучше стало… Короче говоря, оказалось, что это французские духи, которые привезла мать его. Она ездила за границу и истратила на них все, что заработала. От сына она отказалась сразу, моментально. Ну, а после нас можно было заходить в туалет только недели через три» (Владимир Высоцкий: монологи со сцены, с. 187).

Ноль семь – Избранное.

На самой поздней из известных авторских фонограмм, записанной на Всесоюзной студии грамзаписи в 1974 году, отсутствуют восьмая и девятая строфы.

По свидетельству Марины Влади, реальной основой этого песенного сюжета стали международные телефонные разговоры между ней и Высоцким. Московские телефонистки проявляли самоотверженное участие, помогая Высоцкому и Влади находить друг друга и не ограничивая время разговоров: «Десять лет у нас был ангел-хранитель – Люся ‹… › Песня “07” – это песня о Люсе» (Влади М. Владимир, или Прерванный полет, с. 44–46).

Песенка о переселении душ – Нерв. Варианты названия – «Про индуизм», «Песенка о буддизме», «Переселение душ».

В первоначальном варианте между четвертой и пятой строфами было:

Какие ситуации! Простор воображенью:

Был гордым и почтенным – а родился дураком, —

А если мало радует такое положенье —

Скажи еще спасибо, что не сделался скотом!

Уж лучше сразу – в дело, чем

Копить свои обиды, —

Ведь если будешь мелочен —

Докатишься до гниды.

Комментарий Высоцкого: «Ну вы знаете, что после смерти мы с вами не… не умираем сразу, а душа наша переселяется в животных, в растения, в предметы. Это, конечно, в Индии. Вот. Но Достоевский писал, что у нас тоже – мы еще полгода живем, там, и беседуем. Называется рассказ, для интересующихся, называется “Бобок”. Рассказ такой, странный рассказ раннего Достоевского. Ну так вот, в общем, значит, душа, она переселяется в животных, в растения, в предметы. В общем, кто куда угадает, тот туда переселяется. Ну и в связи с этим вот написана такая шуточная песня, которая так и называется “Песенка о переселении душ”».

Кто был никем, тот станет всем – измененная цитата из партийного гимна «Интернационал»: «Кто был ничем, тот станет всем» (слова Эжена Потье, русский перевод А. Коца).

«И душа, и голова, кажись, болит…» – Поэзия и проза.

«Не писать мне повестей, романов…» – Поэзия и проза.

Первоначальный вариант имел другое продолжение после шестой строфы:

Требуются срочно перемены!

Самый наш веселый – тоже сник.

Пятый день кому-то ищут вены —

Не найдут, – он сам от них отвык.

Кто-то даже нюхнул кокаина, —

Говорят, что – мгновенный приход;

Кто-то съел килограмм кодеина —

И пустил себя за день в расход.

Я люблю загульных, но не пьяных,

Я люблю отчаянных парней.

Я лежу в палате наркоманов, —

Сколько я наслушался здесь, в ней!

Кто-то гонит кубы себе в руку,

Кто-то ест даже крепкий вольфрам…

Добровольно принявшие муку,

Эта песня написана вам!

Шировые (жарг.) – наркоманы, вводящие наркотики внутривенно. Морфуша (жарг.) – морфий.

Я не люблю – Нерв.

Исполнялась в спектакле «Свой остров» Московского театра «Современник».

В первоначальном варианте в песне были строки: «Но если надо – выстрелю в упор» (заменена на: «Я также против выстрелов в упор») и «И мне не жаль распятого Христа» (заменена на: «Вот только жаль распятого Христа».

Комментарий Высоцкого: «Я хочу вам показать песню, которая ответит на половину из тех вопросов, которые мне задают в письмах. Вопросы, которые относятся лично ко мне, к личности моей – о том, что я лично люблю в этой жизни, чего – нет, что приемлю, чего – нет…».

«Ну вот, исчезла дрожь в руках…» – Нерв. Варианты названия – «Горная лирическая», «Какой был день», «Ах да, среда», «В среду», «К вершине».

Написана для кинофильма «Белый взрыв» (1970, режиссер С. Говорухин), но не была использована. Исполнялась в спектакле «Там, вдали…» московского Литературно-драматического театра ВТО (1976). В переработанном (морском) варианте исполнялась в кинофильме «Ветер надежды» (1978, режиссер С. Говорухин).

К вершине – Литературная газета, 1980, 8 октября.

Написана для кинофильма «Белый взрыв», но не была использована.

Хергиани Михаил Виссарионович (1935–1969) – альпинист, заслуженный мастер спорта (1963). В 1952–1968 неоднократный чемпион СССР по альпинизму и скалолазанию. В неофициальной классификации альпинистов СССР признан «альпинистом № 1». Погиб при восхождении на пик Суальто (Доломитовые Альпы, Италия).

Песенка о слухах – Стихи и песни. Варианты названия – «О слухах и сплетнях», «Слухи».

В окончательный вариант не вошли исполнявшиеся иногда следующие строфы с повторением рефрена (вторая строфа). Между седьмой и восьмой строфами:

– Это что еще! Теперь все отменяют:

Отменили даже воинский парад!

– Говорят, что скоро все позапрещают в бога душу,

Скоро всех к чертям собачьим запретят!

После десятой строфы:

И поют друг другу – шепотом ли, в крик ли, —

Слух дурной всегда звучит в устах кликуш, —

А к хорошим слухам люди не привыкли —

Говорят, что это выдумки и чушь!

«Рядовой Борисов!..» – Не вышел из боя.

По наблюдению А. Е. Крылова, сюжет песни перекликается с сюжетом рассказа Александра Грина «История одного убийства» (1910) – «Рядовой Борисов и рядовой Банник» (А. Грин и В. Высоцкий) // Творчество Владимира Высоцкого в контексте художественной культуры XX века. Самара, 2001, с. 60–65.

«Подумаешь – с женой не очень ладно…» – День поэзии 1986. М., 1986. Вариант названия по авторской рукописи – «Скажи еще спасибо, что живой».

Старательская – Соч., т. 1.

Друг – имеется в виду И. Кохановский, оставивший в то время журналистскую работу и ушедший в старатели.

Посещение Музы, или Песенка плагиатора – Театр, 1987, № 5. Иногда название сопровождалось подзаголовком «История Остапа Бендера».

Из чернового автографа:

Пусть я еще пока не член Союза,

За мной идет неважная молва,

Но я благодарю тебя, о Муза,

За эти незабвенные слова!

Замысел песни связан со следующим монологом Остапа Бендера из романа И. Ильфа и Е. Петрова «Золотой теленок»: «Слушайте, что я накропал вчера ночью при колеблющемся свете электрической лампы: “Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты, как мимолетное виденье, как гений чистой красоты”. Правда, хорошо? Талантливо? И только на рассвете, когда дописаны были последние строки, я вспомнил, что этот стих уже написал А. Пушкин. Такой удар со стороны классика!»

«И вкусы, и запросы мои – странны…» – Нерв. Варианты названия – «Песня о раздвоенной личности», «Про второе Я».

В окончательный вариант не вошла строфа, располагавшаяся между восьмой и девятой:

И я клянусь вам – искренне, публично:

Старания свои утрою я —

И поборю раздвоенную личность

И – не мое – мое второе Я!

Он не вернулся из боя – Нерв.

Исполнялась в кинофильме «Сыновья уходят в бой» (1971, режиссер В. Туров).

Песня о Земле – Нерв.

Исполнялась в кинофильме «Сыновья уходят в бой».

Сыновья уходят в бой – Нерв.

Исполнялась в кинофильме «Сыновья уходят в бой».

Темнота – Избранное.

Написана для кинофильма «Сыновья уходят в бой», но использована не была.

Про любовь в каменном веке – Нерв. Варианты названия – «Про семью в каменном веке», «Проблемы семьи в каменном веке».

Семейные дела в Древнем Риме – Нерв. Вариант названия – «Песня про семью в Древнем Риме».

Про любовь в средние века – Нерв.

Про любовь в эпоху Возрождения – Поэзия и проза. Вариант названия – «История Моны Лизы».

Охота на кабанов – Литературное обозрение, 1988, № 1.

В первоначальном варианте между третьей и четвертой строфами было:

И неважно – рычанье ли, плач ли, —

Дух охотничий неистребим.

Третий номер сегодня удачлив:

Три клыкастых лежат перед ним.

Песня о нотах – Избранное.

Звучала в спектакле «Берегите ваши лица!» по стихам А. Вознесенского Московского театра драмы и комедии на Таганке.

В первоначальном варианте шестая строфа была такой:

Выходит, все у нот – как у людей, —

Но парадокс имеется – да вот он:

Бывает, нота фа звучит сильней,

Чем высокопоставленная нота.

Человек за бортом – Четыре четверти пути. М., 1988. Вариант названия – «Моему капитану».

Гарагуля Анатолий Григорьевич – капитан дальнего плавания, друг Высоцкого. Песня написана после плавания Высоцкого с Мариной Влади на теплоходе «Грузия».

В первоначальном варианте после восьмой строфы следовало:

Здесь с бака можно прыгнуть на корму,

Узлов немного – месяц на Гавану, —

Но я хочу на палубу к нему —

К вернувшему мне землю капитану.

Далее шли десятая и девятая строфа, а в финале было:

Дайте ж полный вперед – что нам льдина!

Я теперь ваш, моряки, —

Режь меня, сукина сына,

И разрывай на куски!

Исполнялась в спектакле «Свой остров» Московского театра «Современник» (1971).

Пиратская – «Нерв».

«Долго же шел ты в конверте, листок…» – Литературная газета, 1980, 8 октября.

Звучала в кинофильме «Внимание, пунами!» (1969, режиссер Г. Юнгвальд-Хилькевич).

Цунами – Четыре четверти пути. М., 1988.

Написана для кинофильма «Внимание, цунами!», но не была использована.

«Теперь я буду сохнуть от тоски…» – Соч., т. 1, где напечатана по авторской рукописи.

Известна фонограмма более позднего, укороченного варианта песни, состоящего из первой строфы (с измененной первой строкой – «Я скоро буду дохнуть от тоски…»), седьмой, шестой с рефреном (пятая строфа) в измененном виде:

Кстати, был у тамады

Длинный тост алаверды

Про него – Отца родного —

И про все его труды.

Сулгуни – правильно: сулугуни, грузинский сыр. Алаверды – ответный тост.

«Нет меня – я покинул Расею…» – Дружба народов, 1986, № 10. Варианты названия – «Песня о сплетнях», «О слухах», «Слух».

Веселая покойницкая – Поэзия и проза. Варианты названия – «Про покойника», «Веселая кладбищенская», «Об аварии».

В первоначальном варианте имелась финальная строфа:

Бойко, надежно работают бойни:

Все кому нужно – всегда в тренаже, —

Значит, в потенции каждый – покойник,

За исключением тех, кто – уже.

«Переворот в мозгах из края в край…» – Поэзия и проза.

Разведка боем – Нерв.

В первоначальном варианте между десятой и одиннадцатой строфами было:

На КП, наверное, – в восторге,

Но фуражки сняли из-за нас, —

Правильно: считай, что двое в морге,

Двое остаются про запас.

С кем в другой раз ползти?

Где Борисов? Где Леонов?…

Правда, жив этот тип

Из второго батальона.

«Надя с шоколадом» – распространенное среди бойцов название немецкого реактивного миномета.

«Запомню, оставлю в душе этот вечер…» – Нерв.

Про двух громилов – братьев Прова и Николая – Поэзия и проза.

Странная сказка – Избранное.

Песенка киноактера – Владимир Высоцкий в кино. М., 1988.

Вероятно, написана по заказу Бюро пропаганды киноискусства.

«Комментатор из своей кабины…» – Четыре четверти пути. Вариант названия – «После чемпионата мира по футболу. Разговор с женой».

Исполнялась автором редко и большей частью фрагментарно.

«Фиорентина» – итальянский футбольный клуб. Бышовец Анатолий Федорович (р. 1946) – футболист, нападающий киевского «Динамо» и сборной СССР, заслуженный мастер спорта, впоследствии тренер. Пеле, настоящее имя Эдсон Арантис ду Насименту (р. 1940) – бразильский футболист, трехкратный чемпионом мира, самый результативный нападающий в истории мирового футбола. Жаирзиньо Жаир Вентуро Фильо (р. 1944) – бразильский футболист, нападающий, чемпион мира 1970 года. Мур Бобби (1941–1993) – английский футболист, защитник, чемпион мира 1966 года. Перед чемпионатом мира в Мехико в 1970 году был арестован колумбийской полицией по бездоказательному обвинению в краже. Тостао, Эдуарду Гонсалвес Андраде (р. 1947) – бразильский футбольный нападающий, чемпион мира 1970 года. Рано завершил спортивную карьеру из-за проблем со зрением.

Песенка про прыгуна в высоту – Физкультура и спорт, 1987, № 12. Вариант названия – «Прыжки и гримасы».

Бег иноходца – Нерв. Вариант названия – «Песня иноходца».

В первоначальной редакции между первой и второй строфой было:

Но наездник мой всегда на мне —

Стременами лупит мне под дых, —

Я согласен бегать в табуне —

Но не под седлом и без узды!

Если не свободен нож от ножен —

Он опасен меньше, чем игла, —

Вот и я подседлан и стреножен,

Рот мой разрывают удила.

Между четвертой и пятой строфами было:

Пляшут, пляшут скакуны на старте,

Друг на друга злобу затая, —

В исступленье, в бешенстве, в азарте -

И роняют пену, как и я.

Мой наездник – у трибун в цене,

Крупный мастер верховой езды.

Ох, как я бы бегал в табуне, -

Но не под седлом и без узды!

Название песни совпадает с названием кинофильма С. Урусевского «Бег иноходца» (1968), сценарий Ч. Айтматова по мотивам его повести «Прощай, Гульсары!». Иноходь – аллюр лошади, при котором она попеременно выносит и опускает то правые, то левые ноги.

«Я несла свою Беду…» – Литературная газета, 1980, 8 октября.

Исполнялась в спектакле «Там, вдали» по рассказам В. Шукшина Литературно-драматического театра ВТО.

Банька по-черному – Избранное.

Марш шахтеров – Химия и жизнь, 1978, № 8. Варианты названия – «Гимн шахтеров», «Шахтерский гимн», «Шахтерский марш».

Написана для кинофильма «Антрацит» (1972, режиссер А. Сурин по сценарию Э. Володарского), но не была использована.

В первоначальном варианте между шестой и седьмой строфами было:

Да, мы бываем с углем в барыше,

Но роем глубже: голод ненасытен, -

Порой копаться в собственной душе

Не успеваем, роясь в антраците.

Между седьмой и восьмой строфами – рефрен (третья строфа) и следующая строфа:

Вгрызаясь в глубь веков хоть на виток -

То взрыв, то лязг, – такое безгитарье!

Вот череп вскрыл отбойный молоток,

Задев кору большого полушарья.

«Здесь лапы у елей дрожат на весу…» – Нерв.

Звучала в спектакле «Свой остров» Московского театра «Современник» (1971), а также в спектакле «Там, вдали» московского литературно-драматического театра ВТО (1976). Обращена к Татьяне Иваненко – артистке Московского театра драмы и комедии на Таганке.

Свой остров – Театр, 1987, № 5.

Звучала в одноименном спектакле Московского театра «Современник».

О. Новикова, Вл. Новиков

Content

В. Высоцкий
Собрание сочинений в четырех томах. Том 1. Песни. 1961-1970

ПИСАТЕЛЬ ВЫСОЦКИЙ

ПЕСНИ 1961-1970

КОММЕНТАРИИ