Конни Брокуэй

Неотразимая

Пролог

Некоторые считали, что леди Фиа Меррик родилась дрянной. Другие утверждали, что такой ее воспитали. Как бы то ни было, все единодушно сходились в одном: кончит она плохо. Ведь ее скандально знаменитый отец Рональд Меррик убил свою жену, ее мать. Маленькая девочка ни о чем не подозревала. Она только знала, что раньше у нее были любящая мать и два брата, а потом их не стало. Никто ей ничего не объяснил. На протяжении нескольких дней ее няня пребывала в растерянности, была напугана и молчалива, а однажды утром со слезами на глазах поцеловала ее и исчезла. О, людей в замке хватало! Девочку кормили, ей помогали одеваться и раздеваться. Длинной чередой перед ней проходили мало, чем отличающиеся друг от друга лица. Обычно ее поручали горничной, которая выполняла в доме самую разную работу и была лишь немногим старше Фиа. Уставшая и забитая горничная усаживала ее в каком-нибудь укромном уголке замка, где сама была занята работой, и велела смирно сидеть и не мешать.

Поэтому Фиа, по природе немногословная, стала еще более замкнутой. Она послушно следовала за горничной и молчаливо наблюдала за ее работой, став маленькой темноволосой тенью своей прислуги. Если ее и замечали, то всегда с удивлением, тревогой и подозрением. Фиа была дочерью графа-демона, и слуги находили ее замкнутость неестественной. Они не ведали, что девочка стала такой из-за страха их безмолвного осуждения, страха, что они тоже покинут ее, если она станет им обузой. Больше всего Фиа боялась однажды проснуться и увидеть, что осталась одна. Прислуга слишком боялась ее отца, а позднее и ее самое, чтобы принять в свой круг. Гости, которые приезжали в замок, не выказывали никакого интереса к девочке, похожей на куколку, а братьям было запрещено с ней видеться. Если другие дети учились писать и считать, постигали азы наук с учителями, с братьями, сестрами и родителями, то Фиа была совсем одна. Все, что она знала, она запомнила благодаря своей наблюдательности. К шести годам она научилась запоминать все, что видит. Вместо класса с книжками, тетрадями и чернилами ее классной комнатой стал проклятый всеми замок Уонтон-Блаш – Румянец Распутницы.

В прошлом замок Уонтон-Блаш был гордой и неприступной крепостью, принадлежащей такому же гордому и неприступному шотландскому роду Макларенов. Три сотни лет замок носил название Мейден-Блаш – Румянец Девы.

Однажды, в начале правления короля Георга II, кучка кредиторов выгнала графа Рональда Карра Меррика из Англии. Вскоре он очутился в замке Мейден-Блаш в качестве гостя Яна Макларена, человека настолько честного и открытого душой, насколько сам Меррик был коварен и эгоистичен.

Денег у Рональда Карра Меррика не было, зато в нем было море обаяния, которое он ловко использовал, чтобы скрыть свой подлинный нрав от гостеприимных хозяев. Вызывающе красивый и утонченный, он без труда завоевывал сердца шотландских дам, проживающих в замке. Самой знатной из них была Дженет Макларен, юная обожаемая кузина Яна Макларена. Рональд решил, что плод вполне созрел, настала пора его сорвать, и женился на девушке. Потом он еще долгие годы жил в замке, пользуясь гостеприимством и доверием хозяев, узнав, к их великому сожалению, об их тайном сочувствии якобитам[1].

После того как якобиты были разгромлены при Кулодене, Рональд дал показания против семьи жены, убив при этом сразу двух зайцев. Во-первых, были казнены все мужчины рода Макларенов, а во-вторых, Рональд получил во владение от благодарного монарха замок Мейден-Блаш вместе со всей землей, на которой он стоял.

На протяжении многих лет Дженет отказывалась верить в то, что знала сердцем, – муж предал ее близких, и это их кровью оплачено превращение Мейден-Блаш в роскошный дворец, который теперь назывался Уонтон-Блаш. Когда Дженет больше не смогла скрывать от себя правду, она поговорила с Рональдом Карром напрямую, а он, ничуть не мучаясь угрызениями совести, столкнул ее со скалы, утверждая позже, что эта смерть была несчастным случаем.

Убийство для Карра оказалось делом простым и легким. Впоследствии он еще дважды женился и убивал богатых наследниц. Некогда благодарный Карру король, прослышав о его страшном увлечении, под страхом смертной казни запретил тому появляться в Лондоне.

Впервые в жизни Карр узнал, что такое отчаяние. Лондон всегда был его единственной целью. Он жил только жаждой триумфального возвращения в столицу.

Но постепенно отчаяние сменилось навязчивой идеей: он во что бы то ни стало вернется в Лондон в роскоши и богатстве. Карр превратил Уонтон-Блаш в карточный притон. Он собирал чужие карточные долги любыми способами, не гнушался шантажа и угроз. Со временем он скопил достаточно средств, чтобы никто не мог помешать ему осуществить его цель. Люди, окружавшие его, были могущественны, богаты и распутны.

Они и стали первыми наставниками Фиа. Девочка так бы и выросла, не умея ни читать, ни писать, если бы вскоре после того, как ей исполнилось шесть лет, на пороге кухни не появилась уродливая шотландская горбунья, лицо которой прикрывала плотная черная вуаль. Женщина искала место и была готова работать только за кров и стол. Она согласилась присматривать за тремя детьми Рональда Карра. Так впервые за два года ему напомнили, что у него есть дети.

Отвращение Карра к уродству очень недолго боролось с жадностью, и жадность, как всегда, победила. Он позволил женщине остаться. Горбунью звали Гунна. Для Эша и Рейна, про которых уже было ясно, что ничего хорошего из них не получится, горбунья вначале была диковинкой, которую они лишь терпели и едва замечали, однако по прошествии времени нехотя стали уважать. Но для Фиа эта женщина стала настоящим открытием.

Гунна научила Фиа не только читать и писать. Она рассказывала о шотландских традициях, передавала девочке народную мудрость. Но, прежде всего, Гунна, которая мужественно принимала свою уродливость и знала свои слабые стороны, научила Фиа быть честной с собой, никогда не отворачиваться от правды, какой бы горькой и болезненной она ни была.

Из-за отталкивающей внешности Гунна была так же одинока, как и Фиа, страдавшая из-за своего особого положения в замке. Возможно, именно потому, что противоположностям свойственно притягиваться, или в силу какой-то невысказанной общности между девочкой и уродливой старухой зародилась теплая привязанность.

К несчастью, то же самое провидение, которое предоставило Фиа любящую и заботливую наставницу, привлекло к ней внимание отца.

Когда ему напомнили о дочери, он вдруг заметил, что она очень хорошенькая. Если дело так пойдет и дальше, она вырастет дивной красавицей, а красота – это настоящий товар, в который не жалко вложить время и деньги, чтобы обеспечить себе впоследствии послушную сообщницу. Именно так представлял себе будущее Фиа отец – в Лондоне выдать ее замуж за одного из приближенных короля. Он не мог позволить себе унижений и насмешек в ее адрес, как делал это с ее братьями. Они были просто щенятами, в которых он не особенно нуждался. Но она... Карр серьезно занялся дочерью.

У Фиа не было выбора.

Фиа росла мудрой девочкой, но она не научилась противостоять одиночеству. Гунна учила и опекала ее, была ей другом и советчицей. Но Карр предложил Фиа нечто, чего она никогда не знала раньше. Он предложил ей свое общество, и это льстило девочке.

Он постоянно посылал за Фиа, требовал ее присутствия в послеобеденное время, любил показывать гостям, всегда напоминая, что ее манеры должны быть безупречными. Фиа, которая так долго жила в одиночестве, забытая отцом, теперь наслаждалась его вниманием, как иссушенная земля наслаждается дождем. Она поверяла отцу свои тайны, советовалась с ним, с жадностью ловила каждое его слово. Его мнение становилось для девочки единственно верным. Его слова она никогда не подвергала сомнению. Она становилась такой, какой он хотел. По его подсказке она училась выделять и презирать людей. Свою знаменитую улыбку она переняла у дряхлой французской куртизанки, изящную плавную походку – у русской балерины, искусство легкого флирта – у венгерской княгини. Но в те часы, когда она не оттачивала мастерство соблазнительницы, на чем постоянно настаивал отец, уверяя, что когда-нибудь оно ей пригодится, Фиа становилась непроницаемо-задумчивой и недоступной для окружающих, становилась настоящей, такой, какой была на самом деле.

С одной стороны, постоянные комплименты отца были ей очень приятны, с другой – свойственная ей природная наблюдательность и честность подсказывали, что не стоит воспринимать его лесть слишком серьезно. В результате Фиа видела и понимала больше, чем хотелось бы Карру.

Однажды замок посетил молодой человек по имени Томас Донн. Он был шотландцем, которого изгнал собственный клан, поскольку Томас решительно отказался сражаться на стороне красавчика принца Чарли. Однако Фиа молодой человек трусом не показался. Он был великолепен.

Не только потому, что был высокий, с густыми темными волосами, отливавшими медью, с серыми глазами и обладал утонченными манерами. Таких молодых людей гостило в замке немало. Нет, от остальных гостей он отличался характером. И настолько, насколько, по мнению графа, отличались он сам и его дочь.

О да! Молодой человек играл в карты, пил, флиртовал с женщинами, но Фиа чувствовала, что все это не имеет для него ни малейшего значения. Ему просто нужно убить время, пока. Его серые глаза были так же наблюдательны, как глаза Фиа, красивые руки спокойны. Манеры гостя были безупречны. Но самое главное – он обращался с пятнадцатилетней девушкой очень уважительно. Когда Томас смотрел на нее, взгляд его глаз не измерял глубину ее декольте и не подсчитывал количество и качество драгоценных камней на шее. Он изучал ее самое. И разговаривал с ней просто, без притворства. Он расспрашивал о том, что ей нравится, а что нет, что она любит читать, о чем думает.

Фиа влюбилась. Из замкнутой девочки она превратилась в прекрасную порывистую девушку. Правда, в замке этого никто не заметил. Для всех она по-прежнему оставалась спокойной и сдержанной.

Любовь сделала Фиа уязвимой, принесла страдания. Когда Томас в очередной раз посетил Уонтон-Блаш, девушка заметила, что он оказывает знаки внимания молодой женщине по имени Рианнон Рассел, которую привез в замок брат Фиа – Эш. Фиа сжигала ревность. Эта ревность была столь сильна, что, когда в один из холодных и промозглых дней Донн сопровождал Рианнон на прогулке по саду, она тайком пошла за ними.

Скрываясь за каменной оградой и дрожа от ненависти к себе, Фиа была готова услышать признание молодого человека в любви, но услышала слова, которые навсегда переменили ее жизнь.

–...это не просто плохая семья. Они – само зло. Карр убил первую жену, а потом и двух следующих. Никто об этом не говорит, особенно те, кто зависит от него в замке, да и кто осмелится? Но в Лондоне об этом знают все, даже король, это общеизвестно... – Ветер унес следующие слова. – Таков граф, мисс Рассел. Он оставил своих сыновей на погибель бог знает где, отказался платить за них выкуп... – Следующие слова она опять не расслышала. Фиа уже не понимала, то ли у нее шумит в голове, то ли она не слышит из-за ветра. —... его брат изнасиловал монахиню! Он такой же мерзавец, как и этот, они все таковы. А Фиа – это просто настоящая шлюшка Карра. Он возится с ней только для того, чтобы она принесла ему огромное приданое.

Фиа с трудом выпрямилась и поспешила в замок. В голове у нее все смешалось. Сейчас важно только одно – найти доказательства. Хотя она не нуждалась в доказательствах – все ее подозрения обрели, наконец, голос. Его голос.

В библиотеке замка, примыкающей к кабинету Карра, рядом с камином располагался тайник. Фиа не раз видела, как пользовался им отец. В этом тайнике она нашла много интересного. Здесь не было прямых доказательств, что Карр убил ее мать. Но она нашла многое другое, что вполне подтверждало слова Томаса Донна о том, что семья Меррик – это проклятая семья.

Фиа заставила себя признать правду: она дочь страшного злодея, в ее жилах течет плохая кровь. Он вырастил и воспитал ее, чтобы продать как можно дороже, сделал ее сообщницей в своих замыслах.

За одну ночь Фиа стала взрослой. Более слабое существо, скорее всего, подчинилось бы уготованной судьбе, но Фиа не была слабой. То, что она узнала, сделало ее более сильной. Когда несколько дней спустя Донн уехал, выдав ее брата Эша, который едва не потерял любовь Рианнон Рассел, Фиа отнеслась к этому с неведомым ей ранее цинизмом. Произошедшее нисколько не удивило ее.

Девушка серьезно задумалась о будущем, но ни с кем не обсуждала его. Внешне в ее отношении к Карру ничего не изменилось, но теперь она довольно часто позволяла себе тонкие насмешки над ним. Возможно, в глубине души она надеялась увидеть, что эти насмешки задевают Карра, но ее усилия были тщетны. Они веселили его. Он всегда лишь использовал Фиа.

И девушка поклялась, что теперь никогда ни для кого не будет орудием – ни для отца, ни для кого другого.

Сначала она не собиралась покидать замок. Однако когда ее брат Рейн тайно вернулся домой, Фиа поняла, что молодой человек идет по пути саморазрушения и что она не может равнодушно взирать на это. Втайне от Карра Фиа приняла приглашение одной пары, гостившей в замке, поехать в Лондон и пожить у них некоторое время.

Это был отчаянный шаг. Карр обязательно отправится за ней, будет преследовать ее, если не сам, то, по крайней мере, наймет не менее сотни людей, и они приволокут ее назад. Однако в очередной раз вмешалось провидение. Когда Фиа была на полпути в Лондон, в замке произошел пожар, а Карр, пытавшийся спасти свою коллекцию компрометирующих документов, получил серьезные травмы.

К тому времени, когда он окончательно поправился, Фиа уже достигла цели. Лондонское общество лежало у ее ног. Среди множества претендентов она выбрала богатого, на несколько десятков лет старше себя, шотландца-вдовца по имени Грегори Макфарлен и уехала с ним в Шотландию. Макфарлен был самым заурядным человеком, не отличался особенными достоинствами. Взяв в жены дочь английского графа, он осуществил мечту всей жизни – получить доступ в высшее общество.

Выходя замуж за Грегори Макфарлена, Фиа руководствовалась исключительно холодным расчетом – дождаться смерти мужа и тогда в качестве вдовы шотландца унаследовать его земли и получить желанную независимость, а пока она освобождалась от власти Карра. Все бы так и произошло, как задумала Фиа, если бы не одно незначительное обстоятельство: по прибытии в поместье Макфарлена она обнаружила, что Грегори забыл упомянуть, что здесь его дожидаются двое детей, то есть двое наследников. В очередной раз жизнь повернулась к Фиа не самой лучшей стороной. Если появление Гунны в ее жизни было подобно чуду, то дети Макфарлена стали для нее малоприятной неожиданностью. Каждый день приносил что-то новое и удивительное. Фиа испытала настоящее потрясение, когда через несколько дней после приезда в имение она увидела, как с детьми занимается учитель. Она не удержалась и задала во время завтрака вопрос мужу:

– Учитель обучает девочку латыни?

– Да-да... – рассеянно ответил Грегори. Мысли его были заняты сваренным вкрутую яйцом. – Учитель говорит, что у девчонки настоящий дар к языкам.

– Вы хотите сказать, что знаете об этом? – Одно то, что кто-то платит за обучение ребенка, потрясло ее.

– Да. Я очень ловко все устроил: образование получают двое, а плачу как за одного. – Внимание Грегори по-прежнему было занято завтраком, будто он и не сказал ничего необычного. Однако это только усилило подозрение Фиа в том, что она совсем не знает жизни за пределами отцовского замка.

– Вы хотите сказать, что Кора изучает те же предметы, что и ее брат?

– Да... историю, географию, математику. Мне кажется, учитель даже как-то говорил, что хочет познакомить их с основами философии. – Грегори откусил кусочек печенья.

– О, я понимаю, – пробормотала Фиа. На самом деле она ничего не понимала. – А зачем это?

– Зачем? – рассеянно переспросил Грегори, намазывая мягкий сыр на кусочек хлеба. Рука его замерла. – Ну, потому что так принято. Детям надо дать образование. Так делал ваш отец, так делал мой отец. По-моему, нам это не повредило. Да и дети заняты. Но если вы считаете...

– Нет-нет! Конечно, вы правы, – отозвалась Фиа. Внезапно ей в голову пришла интересная мысль. На мгновение она задумалась, а затем голосом, дрожащим от страха, что замысел ее раскроется и все поймут, что она полная невежда, Фиа сказала:

– Полагаю, теперь, когда я стала им мачехой, моей обязанностью будет присутствие на занятиях, чтобы проверять, как они усваивают учебный материал.

– Ну что ж, если вы сами этого хотите... – спокойно согласился Грегори, —...обязательно попробуйте этот сливочный сыр, моя дорогая, он превосходен. – Он внимательно разглядывал молодую жену, пока жевал хлеб с сыром. Лоб его прорезала глубокая морщина. – Скажите, леди Фиа, у вас есть модистка? Я настаиваю, чтобы по возвращении в Лондон вы подыскали себе модистку и заказали новый гардероб. – Грегори смахнул салфеткой крошки с нижней губы и широко улыбнулся.

Фиа с удивлением посмотрела на мужа. Она считала, что ее гардероба вполне достаточно для жизни, которую ей предстояло вести в поместье.

– Но мне не нужно больше одежды, у меня предостаточно платьев. Скоро Гунна привезет их сюда.

– А кто такая Гунна? – спросила Кора.

Фиа повернулась и посмотрела на младшего ребенка Макфарлена.

– Ваша няня приедет и будет жить с нами? – поинтересовался Кей.

Фиа перевела взгляд на него. Кей был девятилетним сыном и наследником Грегори. Дети, не спросив разрешения, говорят за столом? В тех немногих книгах, которые она прочитала, о детях говорилось мало и совсем не рассказывалось о том, как они должны вести себя за столом.

Даже будучи любимой дочкой Карра, она никогда не сидела с ним и его гостями за одним столом.

– А зачем вам нужна няня? – продолжал Кей.

– Да нет, не нужна.

– Ну, тогда она, наверное, будет присматривать за Корой. Я уже достаточно большой, и мне не нужна няня, – твердо сказал мальчик.

Фиа нахмурилась:

– Нет, она не будет присматривать за вами.

– А зачем же она приезжает? – настаивал Кей.

– Помочь мне, – ответила Фиа. Ее удивляло, что приходится отвечать на настойчивые вопросы девятилетнего мальчика. – Гунна обо всем позаботится.

– А-а, – вырвалось у Грегори, – так она будет у нас в качестве экономки вместо миссис Олсборн. Хорошо! Кей, вот и ответ на твой вопрос. Пожалуйста, не перебивай нас больше. Прошу тебя.

– А ты поиграешь со мной во что-нибудь после завтрака, мама? – неожиданно полюбопытствовала Кора с очень подозрительной искренностью.

Фиа опустила вилку и в отчаянии посмотрела на Грегори.

– Девочка опять назвала меня мамой, – прошептала она. – Зачем она это делает? Я просила ее уже раз шесть не называть меня мамой, но она продолжает.

– Она просто дразнит вас, – объяснил Грегори, пожимая плечами.

Фиа замолчала, а потом повторила:

– Дразнит меня? – Никто никогда не дразнил Фиа. Она привыкла получать только двусмысленные комплименты. Сейчас все было по-другому. Чувства, которые захлестнули ее, описать было очень трудно. Она откинулась на спинку стула.

Нет, все получилось совсем не так, как она хотела. Но возможно, она еще сумеет как-то исправить положение.

Глава 1

Брамбл-Хаус, Шотландия Осень, 1765 год.

– Твой отец здесь, – прошептала Гунна. Она стояла в дверях, глядя куда-то вдаль позади Фиа. Вид у нее был такой, будто она смотрела на сатану. Однако страха Гунна не испытывала, по крайней мере, до сих пор. А Фиа знала, что Гунна никогда ничего не боялась.

– Мой отец? – Фиа, всегда собранная и точная, как математическая теорема, сжалась.

– Да. – Гунна прикусила нижнюю изуродованную губу. – Ну, скажу я тебе, это конец.

– Нет, меня просто удивляет, почему он так долго ждал. – Фиа встала, ее черные юбки зашуршали. – Его адвокаты были здесь четыре месяца назад. Кей, Кора, пожалуйста, побудьте здесь с Гунной. – Фиа скрылась в глубине дома.

Гунна чуть замешкалась и строго посмотрела на детей. Кора закрыла рот и поспешила вернуться к вышиванию.

– Побудьте здесь, если хотите лечь спать без шлепков, – предупредила детей Гунна и поспешила за Фиа.

– На кухню, – сказала Кора, вскакивая.

– Кора, пожалуйста, не будь ребенком, – возразил Кей, – ты же не собираешься подслушивать, это так по-детски. Да и потом скоро обед. На кухне наверняка много народу, гремят сковородки. Мы ничего не услышим.

Кора кисло посмотрела на него и убежала. Кей выждал несколько минут, затем поднялся. Конечно, нельзя показывать сестре дурной пример, но ведь речь идет о его мачехе, и он должен выяснить, что так расстроило Фиа. Он быстро прошел через холл, мимо лестницы для прислуги, по пути в столовой из буфета прихватил стеклянный кубок. Кубок напомнил ему об отце, и мальчика на секунду охватила грусть.

Отец умер пять месяцев назад, объевшись столь любимыми им пудингами. Так, во всяком случае, сказали детям. Да и неудивительно. Последний раз, когда отец навещал Брамбл-Хаус, вид у него был как у призового быка – красный, огромный, он, казалось, вот-вот лопнет.

Кею стало грустно, когда он вспомнил отца. Пока отец жил в Брамбл-Хаусе, он был крепким, мощным мужчиной, таким же, как его поместье. Но Кей отбросил грусть. Сейчас происходит что-то важное. И хотя все годы, пока Фиа жила здесь, они никогда не говорили о лорде Карре, отцу пришлось дорого заплатить за свою оплошность.

В редкие наезды домой отец не закрывал рта, рассказывая о своем друге лорде Рональде Меррике. Фиа не очень нравились эти рассказы. Лицо ее напрягалось, глаза становились непроницаемыми, как только упоминалось имя лорда Карра. Отец, правда, не замечал этого, но он никогда не отличался особой наблюдательностью.

Наверху Кей опустился на колени, приложил кубок вверх ножкой к деревянным доскам пола. Он выбрал наиболее удобное место и начал слушать. Низкий грудной голос Фиа можно было легко разобрать через стекло.

– Удивляюсь, что ты не разделался с ним сразу же.

– Все это тебе на руку, дорогая. Надеюсь, что я оказался более осмотрительным человеком. Если бы я поступил так, как ты сейчас сказала, ты унаследовала бы огромное состояние и стала бы совершенно независимой. О да, Фиа! Я разгадал твой план с самого начала, как только услышал, что ты сбежала.

– Но ты забываешь о детях, – голос Фиа слегка дрожал, – они его наследники.

Лорд Карр рассмеялся:

– Тебе известно так же хорошо, как и мне, что если бы Макфарлен умер вскоре после вашей женитьбы, ты стала бы управлять поместьем до полного совершеннолетия мальчика. Насколько мне известно, когда ты выходила за него замуж, то о детях ничего не знала, не так ли?

– М-м-м...

– Понимаю, как тебя раздосадовало это открытие. Хотел бы я быть маленькой мушкой на стене, когда это происходило. – Последовало молчание. Кей услышал тяжелые медленные шаги лорда Карра. Когда тот заговорил снова, он стоял прямо под Кеем. Говорил Карр очень тихо, и с большим трудом можно было разобрать лишь отдельные фразы. – Верил, что у тебя хватит воображения... Уверен, что когда ты выходила замуж, у тебя уже был план избавиться от этих...

Послышался голос Фиа, холодный и ровный:

– Зачем ты приехал? Ты уже присылал своих адвокатов.

– Я знаю все, что они сказали тебе, – проговорил лорд Карр. – Но я не хотел лишать себя удовольствия повторить все это тебе в лицо.

Кей не расслышал ответа Фиа, он разобрал лишь последнее слово.

– Сколько?

– Все, дорогая, все до конца. – Последовала длинная пауза, после чего Фиа пробормотала что-то совсем неслышно. – Мне кажется, ты должна быть счастлива не меньше меня, – произнес лорд Карр. – Макфарлен был бы просто счастлив поручиться за меня, он был рад, что я принял все его векселя в залог. И, по-моему... – Карр на мгновение замолк, – он считал это доказательством нашей дружбы.

– Ты подружился с ним только ради одной цели, – теперь голос Фиа звучал очень четко, – мстить мне.

– Ты ошибаешься, моя дорогая, очень ошибаешься. Мы с тобой так похожи, ты и я. Я бы не стал тратить силы, чтобы отомстить тебе, дорогая дочь. Разве это не доказательство моего отцовского внимания?

Фиа промолчала. Молчание в нижнем помещении становилось все более напряженным. Кей чувствовал эмоции, которые исходили из комнаты внизу. Юноша не до конца понимал, о чем идет речь, но интуиция подсказывала ему, что происходит что-то нехорошее. Он собирался уже подняться, когда опять услышал голос Фиа.

– Так что же ты хочешь?

– Ничего особенного, просто хочу, чтобы ты выполнила ту роль, для которой я тебя готовил с самого рождения, роль, которую ты должна была выполнить пять лет назад и от которой ты так успешно сбежала со своим шотландским муженьком, роль, для которой ты была рождена. – Что-то тяжелое упало на пол внизу. – Что это, Фиа? Чувствую, дорогая, ты совсем размякла в этом забытом Богом поместье. Но зачем же так? Нет, это не в моем вкусе. Но я вижу, тебе здесь нравится. Что ж, можешь так и продолжать. Я разрешу тебе, но ты должна выполнить мои желания. – Фиа что-то ответила, но слова были неразборчивы. – Ну что ж, – отозвался Карр, – прежде всего ты должна поехать со мной в Лондон.

Глава 2

Ария закончилась. Когда полноватый итальянский певец поклонился и к нему на сцене присоединился импресарио, зал взорвался аплодисментами. Сразу за этим публика загудела разговорами. Дамы с кавалерами покидали места и выходили в фойе.

Капитан Томас Донн остался на месте. Рядом с ним сидели его друзья – Эдвард Робинсон, для своих Робби, и Френсис Джонстон. Они с ленивым видом остались сидеть, а юный Пип Лейтон встал и начал жадно разглядывать окружающих.

Томас встретил Пипа и его сестру Сару на ассамблее, куда привел его друг и компаньон по делам Джеймс Бартон. Обычно Томас старался не посещать подобные светские мероприятия, но так как его кораблю требовалось несколько недель для ремонта, у него было много свободного времени. Несколько дней он наслаждался обществом мисс Лейтон, а потом понял, что у нее на него более дальние виды, нежели просто дружба.

Он не мог предложить свое имя ни одной английской леди, и вовсе не потому, что не хотел. Нет, ему очень хотелось, чтобы у него с кем-то были такие же отношения, как у Джеймса с его милой Амелией, до того как она умерла в прошлом году. Но он не мог дать свое имя ни одной женщине потому, что у него не было имени. Он был осужден и депортирован как якобитский предатель и вернулся сюда под чужим именем. Никто не знал, что на самом деле он Томас Фицджеральд Макларен. Об этом не знает даже его компаньон Джеймс Бартон.

Томаса угнетало, что приходится обманывать Сару, но, по крайней мере, Пип, ее брат, был о нем высокого мнения. Ну и хорошо. Томасу нравился этот молодой человек.

– Ее имя означает темное, неясное обещание, – вдруг проговорил Пип.

Томас улыбнулся восторженному тону юноши. Улыбка смягчила черты его сурового худощавого лица. Смягчились и его серые глаза. Если бы его брат остался в живых, наверное, он вырос бы таким же, как Пип, был бы того же возраста, и цвет его волос был бы такой же, как у Томаса.

Если бы все случилось по-другому. Не будь войны, не будь Рональда Меррика, все было бы по-другому, ничего бы не случилось. При мысли о графе Карре улыбка исчезла с лица Томаса.

– Будь я проклят, да вот же Черный Бриллиант, – выдохнул Френсис Джонстон, – и такая холодная красота, о Боже!

– Она здесь, где? – обернулся Пип.

– А вон там, наверху, юноша, – указал Робби, – разглядывает всех из ложи Комптона, или, скорее, ее разглядывают.

– О-о! – усмехнулся Джонстон. – Представляю, что сейчас творится с блондинками, у них даже шанса не осталось.

– Черный Бриллиант? – переспросил Томас, не меняя позы. – Общество полно куртизанок, обвешанных драгоценностями. К несчастью, драгоценности, как правило, составляют самую интересную часть этих дам.

– Да, таким именем ее наградил один из ухажеров. Говорят, что она так же тверда и черна сердцем, как этот знаменитый камень, – объяснил Джонстон.

– Эта дама совершенно неотразима и притягивает как магнит, – размышлял вслух Робинсон. – Она не прибегает к обычным трюкам и уловкам, у нее нет веера, она не бросает многообещающих взглядов, не дразнит никого. Будь я проклят, если понимаю, как это ей удается.

– И никогда не поймешь, Робинсон, – протянул голос позади него. – Посмотри на нее. Люди много опытнее тебя так и не разобрались в этом. Нет, простому виконту этого не понять. Здесь требуется кто-нибудь познатнее.

Эта двусмысленность вызвала неловкий смех у всех, кроме Пипа. Щеки юноши зарделись, и он возмущенно воскликнул:

– Лорд Танбридж, я требую извинения от лица леди! «Боже, – Томас в отчаянии закрыл глаза, – пощади этого искреннего юношу!» Из всех мужчин, с кем мальчик мог бы поговорить о женщинах, он выбрал самого неподходящего знаменитого фехтовальщика. Правда, его фехтовальное искусство несколько поблекло, после того как он повредил руку во время карточной игры, пытаясь накрыть карту ладонью. Партнер заметил это и ударил его. Танбридж, однако, успешно фехтовал обеими руками.

– Господа, – рассмеялся Танбридж, – я ошибаюсь, или этот щенок меня вызывает?

Томас не торопясь обернулся. Годы не прошли даром для Танбриджа. Когда-то он был очень худым, а теперь превратился в настоящий скелет. Щеки ввалились, глаза пожелтели.

– А-а, – протянул Томас, лениво улыбаясь, – кажется, это Танбридж. Танбридж, да простите вы этого юношу, позвольте ему наслаждаться итальянской музыкой и дальше. Для дуэли он еще слишком молод. – Речь Томаса звучала совсем не так, как раньше, но Танбридж этого не заметил. – Окажите любезность, сделайте это для меня, – попросил Томас.

В глазах Танбриджа мелькнуло узнавание. Когда семь лет назад Томас вернулся в Англию, он представился как шотландец, которого выслали с родины. Танбридж тогда был одним из наиболее известных завсегдатаев игорных и публичных домов.

В то время Томас поставил себе цель подружиться с сыном Карра – Эшем, а затем уничтожить его и через него самого Карра. Он почти достиг этой цели, но понял, что роль Иуды разрушает его самого гораздо больше, чем Эша. Поняв это, он вскоре покинул Англию.

– Кто это! Томас, не так ли? – Глаза Танбриджа сузились. – А-а! Тот самый, которого выслали из Шотландии, когда он отказался поддержать красавчика принца. Не так ли?

Томас продолжал улыбаться. Он сам распустил этот слух о себе как часть своей легенды.

– Я требую извинений, лорд Танбридж! – возмущенно повторил Пип. Несносный мальчишка! Танбридж уже забыл бы о стычке, если бы Пип не напомнил о себе.

– Что? – повернул голову Танбридж, в глазах у него блеснул недобрый огонек. – Что? Извинение? Ах да, конечно, молодой человек. Я не имел в виду ничего обидного.

– Сэр, я все прекрасно понял, – возразил Пип.

– Нет-нет, юноша, – перебил его Томас, железной хваткой беря Пипа за руку и продолжая: – Полагаю, мы все иногда неосторожно высказываем вслух то, о чем потом сожалеем, не так ли, Робби?

– Совершенно верно, сэр. – Робби расслабился. – Мужчины иногда выставляют себя такими дураками перед женщинами, которые на них даже внимания не обращают.

Танбридж намека не понял. К этому времени он уже повернулся спиной к мужчинам и явно собирался покинуть их. Скорее всего, он спешил сообщить что-то Карру, около которого постоянно крутился.

Пип попытался освободиться и последовать за Танбриджем, но железная хватка Томаса удержала его. Он не мог позволить юноше так глупо расстаться с жизнью.

– Черт! – начал Робби, похлопывая Пипа по спине. – Знаете, молодой человек, если бы мне пришлось писать отчеты по поводу каждого своего неосторожного высказывания, я бы перепортил очень много бумаги.

Джонстон нашел еще лучший способ отвлечь внимание юноши.

– Посмотрите туда! В ложе Комптона набралось столько народу. Боже мой! Еще немного, она не выдержит и рухнет прямо на головы тех, кто внизу.

Томас проследил за взглядом Джонстона. Его глаза сузились, когда взгляд, наконец, отыскал ложу Комптона.

– Ну-ка дайте мне ваш бинокль, Робби, – попросил он, взял отделанный слоновой костью бинокль и, словно ведомый самой судьбой, направил его прямо на ее глаза.

Глаза Фиа Меррик.

Ошибиться он не мог. Она действительно сверкала как бриллиант. Все эти годы он не забывал ее, она все время жила в его памяти. Но он не позволял себе думать о ней. Теперь у него перехватило дыхание.

Она всегда была потрясающе неотразима. Она – самое восхитительное создание на его пути. Сейчас она стала еще блистательнее. Прошедшие шесть лет лишь усилили ее красоту, сделали ее более утонченной. Высокие скулы, чистая линия лба, изящный подбородок – все это со временем приняло четкие скульптурные очертания. Молочно-белая кожа была необыкновенно хороша. Глаза, казалось, стали еще синее и были похожи на сапфиры. Губы стали более пухлыми и мягкими. Вопреки моде на ней не было напудренного парика, и ее темные волосы свободным каскадом спадали вниз, подчеркивая очень смелый вырез платья.

– Фиа, – пробормотал Томас.

– Вы ее знаете? Фиа Меррик? Томас опустил бинокль.

– Да. У Пипа нет совершенно никакой надежды, если ему нравятся женщины, подобные Фиа.

– Да, однако, она теперь уже не Меррик, – произнес Джонстон, – теперь она Макфарлен.

– Значит, вышла замуж, это неудивительно. Карр чуть ли не с самого рождения пытался выдать ее замуж за кого-нибудь побогаче и познатнее. – Однако имя Макфарленов ничего Томасу не говорило. – А кто ее муж? – сам не зная почему, спросил Томас. Пожалуй, ему просто хотелось знать, как выглядит человек, позволивший себе жениться на Фиа Меррик.

– Нет-нет, он не из этих, – пояснил Робби. – Я совсем забыл, что тебя здесь не было больше года. Видишь ли, у леди Фиа нет мужа. Строго говоря, он был, но теперь его нет. Он умер... кажется, около года назад.

– Но если бы это случилось около года назад, она уже не носила бы траур, правда?

– Почему же нет? – удивился Джонстон, не отрывая глаз от Фиа. – Ведь черный цвет идет ей больше, чем самой ночи.

– Ты слышал это, Донн? – усмехнулся Робби. – Господи! Боже правый! Помилуй! Кажется, Джонстон ударился в поэзию.

Но Томас не слушал их. У Карра раньше была очень нехорошая привычка – избавляться от своих жен. Неужели и Фиа последовала его примеру?

– Так вы говорите, ее муж умер?

– Да, – подтвердил Робби. Улыбка сошла с его лица. – Я его не знал, он был довольно стар. Такой прочный шотландский купец. Когда леди Фиа убежала с ним, это вызвало такой шум в обществе.

– Она с ним убежала? – Это казалось совсем нелогичным. Почему? Зачем Фиа бежать с каким-то неизвестным шотландским купцом?

– Да, пожалуй, через месяц, как она появилась в свете, – продолжал Джонстон. – Я точно знаю, что у нее было три предложения, прежде чем она решилась выйти за Макфарлена.

– А он был богат? – с иронией поинтересовался Томас.

– Исключительно богат.

Пип обернулся. Похоже, он прислушивался к их разговору.

– Есть только одна причина, по которой леди Фиа могла бы с кем-то сбежать. Очевидно, она полюбила этого человека.

– Да, конечно, – поддержал Пипа Джонстон.

– О, несомненно! – добавил Робби.

Пип сердито кивнул и опять устремил взгляд на Фиа.

– А как Карр воспринял новость, когда узнал, что его дочь сбежала? – спросил Томас.

Ноздри Робби расширились, будто он почувствовал неприятный запах.

– Да что-то не могу вспомнить. Макфарлен и Карр стали близкими друзьями и были просто неразлучны в последнее время.

– Леди Фиа, должно быть, очень радовало, что между ее отцом и мужем было такое согласие, – высказал предположение Томас.

– Трудно сказать. Ведь леди Фиа никогда не приезжала в Лондон. Она жила очень замкнуто и с тех пор, как вышла замуж, избегала общества. Провела пять лет в поместье Макфарлена. Боже, как она, наверное, ненавидела эту глушь. – Джонстон вытянулся вперед и, посмотрев на спину Пипа, перешел на шепот: – Но уж если называть вещи своими именами, она вернулась в общество за два месяца до окончания официального траура.

– Кто может обвинить ее в этом? – сердито проговорил Пип. Джонстон вздохнул и закатил глаза кверху, словно спрашивая небеса, каким образом юноша обладает таким тонким слухом. – Женщина такой красоты, как она, – продолжил Пип, – сидит в каком-то лесу, в глуши, без поклонников, которые бы ею восхищались. Конечно, со стороны Макфарлена было просто отвратительно держать ее взаперти.

– Совершенно с вами согласен, – поддержал его Робби.

– Да, я думаю то же самое, вы высказали мои мысли вслух, – заявил Джонстон.

Томас не хотел спрашивать, но в его голове зародилось подозрение, которое не дало ему промолчать.

– А она была рядом с Макфарленом в его последние часы?

– Именно в этом заключается вся трагедия, – вмешался Пип. – Макфарлен был в Лондоне, а она находилась в Шотландии.

Стало быть, она не убила его.

– Верно, – подтвердил Джонстон, – Макфарлен был здесь с лордом Карром. Вот этого человека и следует обвинить в убийстве.

Убийство! Томас напрягся.

– Почему вы так говорите, Джонстон?

– Карр принуждал его вести разгульную жизнь. Он таскал его по всем кабакам и игорным домам, а Макфарлен был уже не в том возрасте, чтобы выдержать такую напряженную жизнь. Было видно, как Макфарлен просто сгорает. Со стороны лорда Карра это была просто подлость.

– Что бы ни сделал ее отец, это не должно бросать тень на репутацию леди Макфарлен. Она не виновна! – воскликнул Пип.

– Совершенно верно, – поспешил подтвердить Робби. «Не виновна или более предусмотрительна, чем ее отец?.. – спросил себя Томас. – Нет-нет! Нельзя так думать. Нельзя переносить на нее все, что я думаю о ее отце, – рассуждал Томас. – Вполне вероятно, что действительно старик Макфарлен бездумно пытался ухватить за хвост свою ушедшую юность. Вот его сердце и не выдержало».

– Простите, джентльмены, – коротко поклонился Пип, – но я должен выразить свое почтение леди Фиа.

– И я, пожалуй, с вами, – присоединился к нему Джонстон. Он обнял молодого человека за плечи, и они стали пробираться через толпу, о чем-то весело болтая, по пути. У самого выхода из зрительного зала Джонстон оглянулся и весело подмигнул оставшимся.

– Ну и горячую голову ты взял под свое крыло, Донн, – рассмеялся Робби. – Ему следует научиться контролировать свои чувства, особенно если он увлекается такими дамами, как леди Фиа.

– С чего бы это?

– Леди Фиа – известная сердцеедка. Половина общества не пускает ее даже на порог, зато другая забрасывает приглашениями. Пожалуйста, Донн, отвлекись немного от кораблей и доков, обрати внимание на то, что происходит вокруг.

– О, извини! – отозвался Томас. – Я полагал, что нахожусь здесь для того, чтобы заниматься твоим грузом, если правильно помню.

– Да, конечно. Но я разрешаю тебе сделать исключение и немного повеселиться. Дело в том, что за последние месяцы Черный Бриллиант, я говорю о леди Фиа, стала причиной не менее четырех дуэлей.

– Четырех?

– Да, четырех, – подчеркнул Робби.

– Теперь я понимаю, что ты хочешь сказать, Робби. Я обязательно поговорю с молодым Пипом, когда он вернется, и попрошу его быть более осмотрительным. – В голосе Томаса звучала ирония.

– Ты прав, конечно, – вздохнул Робби, – когда это молодежь прислушивалась к советам, особенно если речь идет о сердечных делах. – Он покачал головой. – Ты помнишь свое первое увлечение, Донн? Я свое увлечение никогда не забываю. Лесси Картер звали ее.

Томас молчал. Ему нечего было сказать. Когда ему исполнилось тринадцать лет, его уже взяли в плен за то, что он поднял оружие против войск лорда Камберленда, когда те пришли на север объяснить шотландцам, что такое восстание. Его старший брат Джон был повешен и четвертован за предательство.

Томас был еще слишком мал, и только поэтому его пощадили. Его отправили в тюрьму, а потом на грузовом судне в Вест-Индию, где не было ни праздников, ни карточных вечеринок, ни маскарадов, ни флиртов за обеденным столом. Единственные женщины, которых он там знал, находились в таком же страшном положении, как и он. Для них несколько часов отдыха было пределом мечтаний. Но даже тогда, в тех страшных условиях, Томас не путал отчаяние с любовью. Правда состояла в том, что у него никогда не было первой любви. Он вообще никогда не любил.

– Твое нежелание называть вещи своими именами меня удивляет, мне обидно, – продолжал Робби, меняя тему и оглядываясь. – Твой юный друг все же сумел пробиться к своей богине и встать рядом, – рассмеялся он, – хотя, похоже, он был бы счастлив броситься к ее ногам.

Томас поднял бинокль к глазам. Фиа держала Пипа за руку то ли из жалости к нему, то ли, цинично подумал Томас, из боязни, что, если она отпустит ее, юноша непременно выпадет из ложи. Она искренне улыбалась Пипу. Джонстон прав. Она не прибегает ни к каким уловкам. Ее манера держаться, выражение ее лица – все очень просто. Томас мог поклясться, что она приветствовала Пипа как хорошего друга. Томас опустил бинокль, глаза его сузились. Какую выгоду она надеется извлечь из знакомства с Пипом?

Пока Томас наблюдал за ней, загорелая мужская рука коснулась плеча Фиа. Томас поднял бинокль. Это был его компаньон Джеймс Бартон.

С противоположной стороны зрительного зала еще через один бинокль тоже рассматривали публику. Бинокль принадлежал Рональду Меррику, графу Карру. В зале стоял низкий гул голосов, хотя разговором это назвать было трудно. С точки зрения графа, лондонское общество давно утратило это искусство. Граф Карр медленно изучал публику. Какое счастье, что ему удалось разбогатеть в те времена, когда он был еще относительно молодым! Если бы он не отправился в Шотландию, он не женился бы на Дженет Макларен, чье состояние стало основой его собственного богатства. Он бросил быстрый взгляд через плечо и убедился, что поблизости нет привидения Дженет. Трудно предугадать, когда оно появится. Однажды он увидел ее в «Ковент-Гарден» – она собирала кочаны капусты.

– Разыскиваете кого-то, лорд Карр? – поинтересовался сэр Джеральд Суон. Суон был членом парламента, куда его избрали как человека исключительно честного и неподкупного. Однако Карру удалось раздобыть документ, который подтверждал, что неподкупность и честность Суона очень относительны.

Карр окинул его безразличным взглядом. Он не был глуп и понимал, что о Дженет нельзя говорить никому. Могут пойти слухи, что Рональд Меррик стал спиритом. Нельзя допустить, чтобы его имя ассоциировалось с такой глупостью. Можно поверить в существование привидения, но нельзя допускать даже в мыслях, что это имеет какое-либо существенное значение. Это совершенно разные вещи: верить в привидения – одно, а придавать им значение – совсем другое.

– Нет, – протянул Карр, – я никого не ищу. Просто надеюсь увидеть что-нибудь, что развеяло бы мою тоску.

Для себя Карр уже давно решил, что общество стало совсем не тем, каким было когда-то. Говоря по правде, за последние несколько лет он пришел к выводу, что править этим обществом – все равно, что водить обезьян по аду: бесполезное и пустое занятие для человека его положения.

В последнее время его захватила бредовая идея. Он больше не желал править обществом, он решил править Англией. Он собирался достичь этого тем же способом, каким это делалось с незапамятных времен, – подчинив своей власти других людей, подобных Суону.

Суон откашлялся.

– Вижу, леди Фиа выглядит сегодня необычайно привлекательно.

– Неужели?! – Брови Карра взметнулись вверх. – Фиа не сказала, что собиралась в оперу. А где она?

– В ложе Комптона, третий ярус, с правой дальней стороны.

Карр поднес бинокль к глазам. Несколько секунд – и он отыскал нужную ложу. Он сразу узнал Фиа и ее длинные ненапудренные волосы. Карр нахмурился. Боже! Он надеялся, что общество не откажется от напудренных париков из-за Фиа. Он дотронулся до своего изысканного напудренного парика, который закрывал его теперь поседевшие, но когда-то золотистые волосы. Он считал, что черный парик ему не подходит. С таким шрамом на лице в черном парике он будет выглядеть слишком грозно. Карр посмотрел в бинокль. Фиа болтала с каким-то молодым человеком. Наблюдая за ней, Карр увидел, что в ложу вошел широкоплечий, коренастого сложения мужчина и встал рядом с Фиа. Лицо его показалось Карру знакомым. Да, конечно, это Джеймс Бартон, капитан торгового судна, если память не изменяет Карру. Уже давно он внес имя Бартона в список людей, на которых мог рассчитывать, когда требовались незначительные услуги. Но что-то не сложилось, однако теперь это уже не важно. Бартон был всего лишь морским волком. Сейчас, всматриваясь в обветренное лицо этого человека, разглядывая его расшитый золотом костюм, Карр сожалел, что не углубил знакомство. На руке Бартона сверкнул огромный бриллиант. Карр убедился, что это та самая рука, которая опустилась на обнаженное плечо Фиа. Он нахмурился.

«Нельзя быть такой глупой, она должна понимать, что я никогда не соглашусь, чтобы она связалась... Господи! Да я не позволю ей связаться ни с кем, тем более теперь, когда почти нашел ей мужа. – Карр опустил бинокль и задумался. – Неужели ей мало того, что в обществе ее репутацию считают сомнительной. Ей ведь хорошо известно об этом, но она сама распускает слухи о себе. И делает это намеренно, для того чтобы отпугнуть наиболее состоятельных претендентов. Да, именно этого она добивается», – подвел итог своим размышлениям Карр.

Ему захотелось, чтобы Фиа почувствовала его ярость, но она была далеко. И даже если бы и почувствовала что-то, никогда не показала бы виду. Она никогда не проявляла своих чувств. С того самого дня, как он встретил ее в поместье... «Черт побери! – выругался про себя Карр. – Как же звалось это проклятое поместье? Бумбл... Ах, да, Брамбл-Хаус».

– Лорд Карр! – Резкий голос прервал размышления Карра. Он обернулся. В дверях стоял Танбридж. За спиной у него опять промелькнула Дженет.

– В чем дело, Танбридж? – спросил Карр, подумав о том, что стоит, пожалуй, пригласить священника и провести обряд очищения. Он подумывал об этом с тех самых пор, как дух Дженет неизменно стал преследовать его. Не то чтобы это пугало, но действовало как-то неприятно. Танбридж подошел ближе:

– Здесь присутствует человек, о котором вам нужно знать. Это Томас Донн.

– Донн? – Карр снова поднес бинокль к глазам, настроил его и посмотрел туда, куда указал Танбридж. О Боже! Танбридж прав! Карр увидел высокого широкоплечего шотландца со смуглым, как у дикаря, лицом, с серыми глазами, взгляд которых был направлен куда-то вверх. Карр повернул бинокль в направлении, куда смотрел Томас. Конечно, он смотрел на Фиа, но в его взгляде сквозило холодное презрение. «Вот это уже интересно», – отметил Карр.

Бедняжка Фиа! Насколько известно Карру, Донн был единственным человеком, к которому Фиа относилась серьезно. Теперь Донн стоит и рассматривает ее, а на лице у него любви ровно столько, сколько было бы, рассматривай он ядовитую змею. Карр улыбнулся.

Томас Донн, урожденный Макларен, последний из рода Макларенов, лишенный всего наследства и высланный с родных земель. Карр знал, что Донн – Макларен. Ему это было известно очень давно. И, похоже, он был единственным, кто знал это. Он полагал, что Донн никогда не вернется в Англию, для него это было слишком опасно, но он все-таки вернулся. Интересно почему?

Взмахом руки Карр отпустил Танбриджа, и худосочный человечек мгновенно растворился в толпе.

Карр небрежно опустил бинокль и встал, собираясь выйти из ложи. Он опирался на серебряную трость, которой пользовался с тех самых пор, как в замке случился пожар и он сильно обгорел. Томас Донн, бывший Макларен, интересовал его гораздо больше, чем опера, и, конечно, больше, чем Суон.

– Лорд Карр, – засуетился Суон, – могу ли я что-нибудь принести? Что-то случилось?

– Нет, Суон, все в порядке, – ответил Карр. – Я бы никогда не допустил, чтобы что-то случилось.

Глава 3

– Она не стоит тебя, Джим. – Томас в отчаянии взъерошил волосы рукой. Они говорили об этом с тех пор, как Томас увидел, что Джеймс, стоя перед зеркалом в холле, начал повязывать шейный платок. Томас саркастически поинтересовался: – Леди Фиа нравится, когда окружающие ее мужчины к ней крепко привязаны?

Зря он сказал это. Томас молчал всю неделю, но сейчас его словно прорвало. Он боялся, что Джим превратится в раба Фиа Меррик. За эту неделю Томас много чего наслушался о ее похождениях, о вольном поведении, о ее распущенности. Ко всему этому быть поклонником леди Фиа небезопасно для здоровья. Репутация ее висела все время на волоске и требовала постоянной защиты.

Джеймс наверняка слышал эти истории, и все же, казалось, для него они не имели значения. Каждый вечер он спешил к ногам Фиа с дорогими подарками. Томас в гневе сжал кулаки.

– Том, ты просто не понимаешь, – возразил Джеймс. Его голос, гневно звучавший еще минуту назад, был спокоен.

– Надеюсь, что понимаю, – пробормотал Томас. Он понимал, что Фиа неотразима. Кожа ее бела как молоко, уста притягивают, взгляд глаз под черными густыми ресницами так же дерзок и мудр, как взгляд Лилит[2]. – После того что было у тебя с Амелией, как ты можешь смотреть на...

– Остановись! – Глаза Джеймса, обычно столь безмятежные, сейчас сверкали. – Еще немного, и я рассержусь.

– Я не буду драться с тобой на дуэли, Джеймс.

– Но мне приходилось пользоваться и кулаками. Томас горько усмехнулся. Он очень многим был обязан этому человеку. Он в прямом смысле был обязан ему жизнью. Именно Джеймс Бартон выкупил Томаса у настоящего садиста, рабом которого был Томас. Через неделю Джеймс взял его матросом на свое судно.

Джеймс никогда ни о чем не расспрашивал Томаса, никогда не интересовался его прошлым, а сам Томас ни разу не заговаривал с ним об этом, хотя и сказал Джеймсу, что намеревается когда-нибудь распроститься с морем и возродить родовой замок в Шотландии. Он считал, что если расскажет Джеймсу о своей связи с Мерриками, то тем самым затруднит исполнение своей мечты. И еще. Джеймс обязательно отметил бы, что Фиа была еще ребенком, когда Карр предал Макларенов и украл у них родовое поместье.

– Какими чарами она тебя околдовала?! – воскликнул в отчаянии Томас.

– Ты просто настроен против нее. Она мне сказала, что так и должно быть. Но ведь ты ее не знаешь, Том. – Лицо Джеймса стало серьезным, в голосе послышалась мольба.

– Это она сказала тебе? – Том не обратил внимания на его мольбу. Воспоминания нахлынули на него.

Фиа известно, что он в городе, что он и Бартон – компаньоны. Наверняка она предупредила Бартона, что Томас будет категорически против каких-либо отношений между Джеймсом и ею. Эта сука опередила его. В нем закипала ярость.

– Что она тебе сказала? – требовательно спросил Томас.

– Что когда-то ты был другом ее брата, гостил у них в доме, делил с ними стол, спал с ними под одной крышей, а потом предал ее брата, лишив его единственного, что ему было нужно в жизни, – женщины, которую он любил.

Острое чувство вины возникло неожиданно и было особенно острым, потому что Джеймс сказал правду. Фиа рассказала ему то, что действительно случилось. Но все было совсем не так просто.

– Я объяснил ей, что она, вероятно, ошибается, точно так же, как ты ошибся в ней, Томас.

– В одном я не ошибаюсь, – упрямо возразил Томас. – Она сделала из тебя свою собачку.

– Черт побери! – взорвался Джеймс. – Ты ничего не понимаешь, Томас. Ничего.

– Так расскажи мне.

– Я не могу, я дал Фиа слово. Боже! Все так запутано.

– Все, кто рядом с Фиа, в конечном счете, всегда запутываются, – с усмешкой произнес Томас. Он надеялся, что бедняга Джеймс не доживет до того дня, когда ему придется сожалеть о своем увлечении. Мысль эта была очень болезненна для Томаса. Он схватил с кушетки свой головной убор.

– Ты уходишь? – поинтересовался Джеймс.

– Да, сегодня вечером я не вернусь. – Голос Томаса прозвучал сухо. Он знал, что не сможет вернуться, потому что боялся застать ее с Джеймсом.

Завтра он посетит Фиа. Нанесет ей визит. Пусть она убедится, что у Джеймса есть не только компаньон, но и настоящий друг. А пока он отправится на реку, в док. Работа поможет ему справиться с яростью и горечью, которые преследовали его и были невыносимо тяжелы.

Несмотря на все это, он точно знал, что ни одна женщина не важна для него так, как Фиа Меррик.

Предрассветная ночная мгла была наполнена звонкими звуками ударов стали о сталь. Томас вопросительно посмотрел через плечо на мальчика, который факелом освещал ему дорогу.

– Не стоит с ними связываться, сэр, – предупредил его мальчик, кивая головой в ту сторону, откуда доносились звуки. Свет факела искажал его черты. – Лучше пойти другой дорогой.

– Это еще почему? – спокойно отозвался Томас, сворачивая именно на звук. – Или меня там кто-то поджидает, чтобы отнять кошелек?

– Нет, – ответил провожатый, окидывая внимательным взглядом фигуру Томаса, словно оценивая ее, – вы великоваты, пожалуй, да и кулаки у вас что надо. – Голос его звучал дружелюбно. – Мое дело посоветовать. Эта дорога ведет к Йоркской лестнице, которая спускается к реке. Довольно темное местечко, мало кто здесь бывает. Даже стражники сюда не доходят, хорошее место для дуэли.

– Для дуэли? Так то, что мы слышали, – дуэль? – спросил Томас.

Его провожатый пожал плечами. Томас дал ему монету. Где-то впереди в доме открылась дверь, и из нее вывалилась пара с трудом держащихся на ногах мужчин. Мальчик тут же поспешил к ним, чтобы предложить помощь в качестве проводника по темным улицам. Томас повернул к набережной. Здесь было совсем темно, в нос ударил резкий запах канализационных стоков.

Он продолжал идти вперед. Если все пойдет как нужно и его завтрашний короткий разговор с Фиа возымеет действие, тогда через несколько дней ему удастся покинуть город и отправиться на север в родовое имение Остров Макларенов.

Привязанность, которую он испытывал к родовому замку, изумляла его самого. Ведь он никогда не жил там и видел его всего лишь несколько раз, да и то подростком. И все же казалось, что земля и замок источали какую-то притягательную силу, которая действовала не только на него, но и на остальных Макларенов. Возможно, это объяснялось тем, что их изгнали с родной земли и они просто устали быть бродягами.

– В следующий раз, когда тебя охватит желание пролить кровь, советую найти повод поумнее. – Голос Танбриджа эхом прозвучал по набережной. Томаса охватил ужас. Он напрягся и постарался определить, откуда раздается этот голос. Черт бы побрал этот вечный лондонский туман! Мало чем отличающиеся друг от друга коридоры улиц создавали полнейшую путаницу. Казалось, что звук идет совсем не оттуда, откуда он раздается. Послышался удаляющийся стук башмаков о мостовую. Мужской голос позвал на помощь. Другой голос что-то ответил и растворился во тьме пустым эхом.

– Где вы?! – прокричал Томас.

– Здесь, – отозвался из темноты молодой голос, – ради Бога, скорее, он без сознания! Помогите!

Томас поспешил на голос. Он побежал по темной улице, которая вскоре закончилась небольшим двориком, окруженным с трех сторон невысокими зданиями, каменные стены которых покрывала противная мокрая слизь. На противоположной стороне двора находилась арка, под которой можно было разглядеть ступени, спускающиеся к реке.

– Где вы?

– Здесь! О, слава Богу, это вы, сэр! Помогите мне. – Под аркой можно было различить фигуру. Томас поспешил вперед и обнаружил молодого человека, согнувшегося над лежащим телом. Даже в предрассветной мгле он увидел поблескивающую черную лужу крови. Это был Пип Лейтон.

Одна его рука прижимала к груди платок, другая была неестественно согнута. Рядом с Пипом лежала шпага. Другая шпага, вся в крови, валялась неподалеку. Это было единственное, что успел разглядеть Томас.

Бедный глупый мальчишка! Томас гневно пнул ногой шпагу, и она со стуком покатилась по ступеням. Затем он повернулся к другому юноше:

– Кто вы?

– Альберт Хенингтон, сэр, – ответил тот дрожащим голосом.

Томас почти не слышал его. Он опустился на колени рядом с телом, отбросил бесполезный платок, который прижимал к груди Пип неподвижной рукой, и внимательно осмотрел рану. Она была глубокой и ровной. Лезвие вошло в тело резко и быстро, и затем его так же быстро вынули. Кровь вытекала из раны свободным потоком. По тому, как она текла, было ясно, что легкое не задето. В то же время она и не пульсировала, как если бы была задета артерия.

Это открытие обрадовало Томаса. Слава Богу! Рана не так серьезна, как показалось с первого взгляда, да и рука не пострадала. Он выждал еще около минуты, отмечая про себя, что такие раны наименее опасны. Потом Томас оторвал чудесные брюссельские кружева с манжет рубашки Пипа, приложил к ране свой чистый платок и крепко привязал его оторванными кружевами.

– Какого черта вы здесь делаете?

– Это все Танбридж, сэр, – объяснил Альберт. – Пип встретил Танбриджа на балу, обвинил его в оскорблении леди Фиа и потребовал сатисфакции. Тот только рассмеялся в ответ. Пип дождался, пока Танбридж покинул бал, и вызвал его на дуэль.

– Ох, дурачок, – пробормотал Томас. – Остается только молиться, что ваш друг доживет до того дня, когда пожалеет о своей глупости. – Он осторожно просунул одну руку под колени Пипа, другую – под спину и вместе с юношей медленно поднялся. – Пойдемте, Альберт.

– Но, сэр, быть может, мне стоит подождать? Думаю, Танбридж послал за доктором.

– Маловероятно, – усомнился Томас, – но, если вам хочется, пожалуйста.

Он вышел из-под арки, положил Пипа на землю и выждал еще полных пять минут. Вскоре он услышал, как крыса подбежала к луже крови. Томас схватил шпагу Танбриджа, чтобы расправиться с ней. Крыса уселась на задние лапки и начала умываться. Через десять минут, так и не дождавшись доктора, они тронулись.

Томас быстро прошел мимо пытающегося остановить его привратника, стоящего у парадного входа в дом Фиа, и оказался лицом к лицу с важного вида дворецким, преградившим ему дорогу.

– Где твоя хозяйка? – спросил Томас.

– Если вы сообщите мне ваше имя, сэр, – холодно начал дворецкий, – я узнаю, может ли леди Фиа... – Он не договорил. Томас схватил дворецкого за ливрею и резко тряхнул. Он смутно сознавал, что угрожает человеку, который не может ответить ему тем же, но был настолько зол, что не мог думать о подобных мелочах. – Где твоя хозяйка? – зло повторил он.

К удивлению, дворецкий говорить отказался, сохраняя верность хозяйке, но движение его глаз в сторону лестницы подсказало Томасу нужное направление дальнейшего продвижения. Он отшвырнул дворецкого в сторону и в два прыжка одолел лестницу. Наверняка она пока в постели, ведь еще и двенадцати нет.

На верхней площадке лестницы испуганная горничная со стопкой постельного белья дрожащим пальцем указала на дверь в ответ на его требование. Томас быстро подошел к указанной двери и, не постучав, рывком открыл ее.

Было позднее утро, но в будуаре леди Фиа уже крутилось около дюжины кавалеров, высказывающих свои предположения по поводу ее сегодняшнего наряда. Они окружили туалетный столик хозяйки, и их напудренные лица отражались в огромном зеркале с резной деревянной рамой. Один из них устроился на пуфике у ее ног, другой стоял на коленях рядом с ней, разглядывая мушки на серебряном подносе, которые дамы приклеивали на лицо. Остальные окружали их плотным кольцом. Среди них был и Джеймс.

Где-то в подсознании Томас отметил присутствие друга, но все его внимание было обращено к Фиа. Подобно розе среди сорняков, она откинулась на спинку небольшого позолоченного стульчика и выглядела бесподобно в утреннем туалете. Черные локоны рассыпались по мраморным плечам, которые прикрывало лишь тончайшее неглиже, розовый шелк которого практически не скрывал очертаний тела и свободно струился к ногам. Ее поразительная красота обладала удивительной силой еще в те времена, когда она была ребенком. А теперь, когда Фиа стала женщиной, красота ее превратилась в огромную разрушительную силу. Неопытный юноша, конечно, был не в состоянии сопротивляться этой силе. Она не заметила его появления, с горечью отметил Томас. Да и с какой стати ей обращать внимание на него? Подумаешь, одним ухажером больше, одним меньше, какое это имеет значение?

Томас пробился сквозь толпу поклонников и встал в нескольких шагах от Фиа. Головы мужчин, раздраженных появлением еще одного соперника, повернулись к нему. Но когда они увидели, что у Томаса в руках, их раздражение перешло в тревогу. Подобно талисману, Томас поднял обагренную кровью шпагу Танбриджа. Он сжал пальцами лезвие, чувствуя, как оно врезается в ладонь. Мужчины притихли, и в будуаре повисла тревожная тишина, а Фиа, сидевшая откинувшись на спинку стула и вполуха слушавшая, о чем говорят ее поклонники, замерла.

Она едва повернула голову, не поднимая глаз, как будто оценивала присутствие Томаса не глазами, а чем-то другим. Длинные ресницы лежали у нее на щеках, ноздри трепетали, она была невероятно красива. Томас ждал, когда Фиа поднимет на него взгляд. Она должна узнать его, черт побери, еще до того, как он заговорит. Ее брови дрогнули, сдвинулись, и она медленно подняла взгляд. Боже правый! Ее потрясающие глаза остались такими же синими, как он помнил. Может, стали даже еще синее.

– Лорд Донн! – Голос ее прозвучал чуть глухо.

– Леди Фиа, кто этот человек? – произнес ухажер, расположившийся на пуфике около ее ног.

– Лорд Донн, старый друг нашей семьи, – ответила ему леди Фиа. Она, не отрываясь, смотрела в глаза Томаса.

– Томас? – проговорил Джеймс, но Томас не обратил на него ни малейшего внимания. Он не хотел быть здесь, и одна эта мысль приводила его в ярость. Он думал, что с Мерриками покончено уже навсегда, не хотел больше думать о них. Но Фиа, будь она проклята, снова втянула его в их ядовитую паутину. Это оскорбляло его почти так же, как сожаление, с которым он отмечал изумительные линии ее тела, свет ее глаз, тени от ресниц на щеках. Нет, он должен быть твердым. Недопустимо снова оказаться под властью ее чар.

Она играла сердцем юноши, как игрушкой. И вся жизнь этого юноши была для нее игрушкой. Все говорили, что это не первый раз. Такое случалось неоднократно. Она играла людьми и теперь заплатит за эти игры.

– Я принес вам это, чтобы вы не забывали, – произнес Томас.

– Не забывала? – Фиа нахмурилась.

– Да, об одном особенно удачном соблазнении.

– Томас, – начал было осторожно Джеймс и положил ему на плечо руку, но Томас сбросил ее. Джеймс также очарован ее колдовством. Да, это, пожалуй, самое подходящее определение, потому что и сам Томас с трудом сдерживался, чтобы не поддаться ее чарам.

– Вот, можете добавить это к вашей коллекции. – Томас положил окровавленную шпагу на колени леди Фиа, испачкав тончайший шелк.

Фиа опустила глаза и вздрогнула. Томас ждал, его сердце билось как сумасшедшее. Он не видел выражения ее глаз. Ее лицо оставалось опущенным, глаза смотрели на окровавленную шпагу, руки замерли в воздухе. Темные волосы соскользнули с ее плеч и полностью прикрыли лицо.

– Что это? – спросила она низким хриплым голосом.

– Томас, вы зашли слишком далеко, – вмешался Джеймс.

– Неужели? – Томас перевел взгляд на Джеймса. Его лицо побелело, губы дрожали. – А я-то подумал, что это она зашла слишком далеко, если ради нее юноша решил сразиться с Танбриджем, искусство которого хорошо известно всем. Ради нее!

– Какой юноша? – Фиа подняла глаза.

– А что, их так много? – безжалостно улыбнулся Томас. – Может, мне описать его, а то вряд ли вы помните всех по именам, – проговорил он. – Юноше восемнадцать лет, но выглядит моложе, рыжеволосый и белокожий.

– Только не Пип! – В ее глазах появилась боль, и на мгновение твердость оставила Томаса. Но он вспомнил, что вокруг много зрителей и, возможно, она играет для них.

– Я вижу, вы помните его. Что ж, ему это будет приятно. Филипп Лейтон, Пип. Не богатый Пип, не могущественный Пип, а просто один из тех молодых людей, которые влюбляются в вас и который способен любить. – Томас обвел взглядом толпу воздыхателей. – Но молодые любят так безыскусно, всем сердцем, они так смешны в своих чувствах.

– Да, – спокойно согласилась леди Фиа, – мне говорили. А где он сейчас? Что произошло?

– Ваше имя оказалось втянутым в скверную историю, – пояснил Томас, – но это не имеет отношения к Пипу. Глупец вызвал Танбриджа на дуэль, и тот принял вызов. Дуэль состоялась. Как видите, юный Пип проиграл.

– Он мертв?

– Пока нет. Шпага пронзила грудь, но важные жизненные органы не задеты. – Фиа с облегчением вздохнула. Ну, уж нет, Томас не позволит ей отделаться так просто. – Ему повезло, и если он избежит заражения, это послужит ему хорошим уроком на будущее.

– Возможно, и всем нам, – тихо проговорила леди Фиа, прежде чем посмотреть на Томаса. – А вы? Очевидно, вы тоже испытываете дружеские чувства к этому юноше? Вы что были его секундантом? Человек ваших лет секундантом у юноши? Неужели вы не могли остановить его?

– Мне ничего не было известно о дуэли. – Как она посмела возложить вину за Пипа на него? – Я услышал звук ударяющихся шпаг и пошел на него. Все произошло до того, как я поспел туда. Пип не очень искусен в фехтовании.

Томаса уязвило предположение Фиа, что он мог быть секундантом у юноши и не отговорил его от такого безумного шага, зная, насколько искусен в фехтовании Танбридж.

– А когда вы познакомились с ним? Я имею в виду Пипа. Вы ведь еще тогда могли спасти молодого человека, просто не подпуская слишком близко к себе. Чем он заинтересовал вас? Что он для вас?

– Да, – холодно ответила Фиа, – вы правы. Он мне не интересен.

– Черт побери! – взорвался Джеймс. – Если вы не остановитесь, я сам буду вынужден вызвать вас на дуэль.

Фиа положила руку на подлокотник и, опершись на него, встала. Шпага скатилась с колен и со стуком упала на пол, оставляя кровавые пятна на светло-розовом неглиже.

Резкий стук упавшего металла вернул к жизни ухажеров, которые стояли вокруг, словно парализованные. Из толпы молодых людей выскочил один, подлетел к Томасу и ударил по щеке.

– Назовите место, сэр, – потребовал он.

– Я отказываюсь.

– Трус! – крикнул ему в лицо другой.

Тот, кто ударил Томаса, уже замахнулся вновь, но Томас перехватил его руку и остановил.

– Не надо, – ледяным тоном произнес он. – Эта дама не стоит даже вашего сломанного запястья, а уж тем более жизни.

И в подтверждение своих слов он так крепко сжал ему руку, что сам почувствовал – еще немного, и он сломает ему кости. Лицо излишне ретивого кавалера исказилось от боли, он попытался высвободиться, но тщетно. Томас держал его будто железными клещами.

– Я не потерплю... не допущу, чтобы вы оскорбляли эту леди. – Молодой человек задыхался, голос его дрожал и прерывался от боли.

– Томас, успокойся, – попросил Джеймс. Вокруг все роптали. Лица окружающих побледнели. Общее напряжение нарастало.

– Прекратите, – послышался голос Фиа, – отпустите его, прошу вас.

Томас повернулся к ней.

– Не надо хмуриться, мадам. Я не омрачу вашей совести. – Томас посмотрел на мужчину, руку которого он сжимал как в тисках. – Вы можете вызывать меня сколько вам угодно, сэр, – Томас оглядел всех присутствующих, – как и любой из вас, но удовлетворения я вам не доставлю. Ни сейчас, ни позже. Пролито уже достаточно крови из-за нее, а, глядя на ваши глупые лица, – сюда он включил и Джеймса, – я вижу, что прольется еще немало. Но только не моей.

С проклятием Томас отпустил руку мужчины, и тот отступил. Томас подождал, уверенный, что болван постарается отомстить ему. Поэтому он не услышал и не увидел, как Фиа подошла к нему, но неожиданно остро почувствовал ее у себя за спиной. Она стояла к нему совсем близко. Ее синие глаза потемнели, сверкали гневом и были необыкновенно хороши.

– Если кто-то и бросит вам вызов, лорд Донн, то это буду я, – пообещала она низким грудным голосом.

– А вот этот вызов, пожалуй, я приму, – ответил Томас, поворачиваясь спиной к Фиа и к когорте кавалеров, окружавших ее.

Решительным шагом он вышел из комнаты. Он не услышал, как она бросила ему в спину:

– Берегись!

Глава 4

– Пусть экипаж подождет, я быстро, – сказала Фиа, выходя из кареты. – Гунна, пожалуйста, подожди меня здесь.

– Но Фиа! – решительно запротестовала Гунна. Ее шотландский акцент был особенно заметен из-за изуродованных губ. Ей не нравилось, что Фиа опять подвергнется грубости. – Если его семья слышала все сплетни, которые ходят о вас, то сейчас...

– Пожалуйста, подожди, Гунна.

Настоящий тигренок, темнокожий мальчишка лет восьми, в котором снобизма было больше, чем в доброй половине лондонских щеголей, спрыгнул с высоких козел и поспешил по ступеням к довольно скромной парадной двери. Он оценил ее взглядом и с презрительным видом постучал. Вскоре на его стук отозвались.

– Кто там? Ой! – Дверь открыла молоденькая служанка. Рот у нее раскрылся от удивления, когда она увидела богатый экипаж, остановившийся у их крыльца. Экипаж этот предоставил Фиа лорд Стенли, один из ее поклонников. Служанка медленно перевела взгляд на леди Фиа. – О-о-о!

– Передай хозяину, что леди Фиа здесь, приехала выразить свою тревогу и беспокойство мистеру Лейтону, – произнес мальчишка.

– Сейчас... конечно... пожалуйста, входите... я сейчас сообщу. – Девушка вздрогнула, наклонила голову и опрометью бросилась в дом.

– Ты так уверен, что меня впустят? – услышала Гунна голос леди Фиа. Грустный и ироничный, этот голос никогда не соответствовал выражению ее лица, которое всегда оставалось спокойным и ясным. Она поднялась по ступеням, но Гунна успела заметить, как быстро поднимается и опускается от волнения ее грудь. Фиа боялась. Она боялась, что ее не примут здесь. И Гунна увидела это волнение. Она помолилась, тихо попросив Господа, чтобы Лейтоны были добры к Фиа.

Прошло немного времени, и Фиа вышла из дома. Гунна посмотрела на часы, которые висели у нее на платье. Меньше десяти минут. Скорее всего, ее не приняли. Дверь кареты открылась, и Фиа поднялась внутрь. Она избегала встречаться с Гунной взглядом.

– Они отнеслись к тебе без должного уважения? Они... да тебе-то что за дело, как они отнеслись к тебе, – проговорила Гунна.

– Они удивились, – спокойно пояснила Фиа.

– А юноша?

Фиа подняла на старуху синие глаза. Гунна однажды видела айсберг. Глубоко внутри него светился синий свет, и он казался жарким. Такими же были сейчас глаза Фиа.

– Он может двигать рукой, кисть у него подвижна. Рука не повреждена, но он еще очень слаб. – Больше она ничего не добавила.

– Он был рад видеть тебя?

– О да! Очень.

– Тогда я скажу так – это самое главное, – произнесла Гунна, закрывая окошко бархатной занавеской. Карета тронулась. Гунна ненавидела жизнь, которой жила Фиа.

Она видела, что Фиа все более соответствует той роли, которую уготовил ей отец. Только Гунна знала, чего стоит ей эта роль. Ее пугало, что Фиа тратит большую часть души на то, чтобы казаться такой, какой хотел видеть ее отец... Однако Гунна прогнала эти мысли от себя.

– Ты навести мальчика еще несколько раз, – посоветовала она, – привези ему книгу, прядь своих волос, подержи его руку – и он скоро встанет на ноги.

– Нет! – Гунна внимательно посмотрела на Фиа, встревоженная твердостью ее голоса. Фиа дрожала. Фиа, эта маленькая статуя, маленький сфинкс! Старуха села рядом с ней и крепко обняла. – Нет! Мне не стоило привязывать к себе этого юношу. Я не должна была разрешать ему посещать меня, я не должна была принимать его. Но...

– Но что, Фиа? – тихо спросила Гунна.

Фиа повернулась к ней. И тотчас маска слетела с ее лица, сразу стало видно, как уязвима эта молодая женщина, сколько боли и страданий испытывает она. Гунна прижала ее к себе и ласково покачала.

– Знаешь, он так напомнил мне Кея, – прошептала Фиа. – Он обращался со мной так естественно. Мне этого очень не хватает. Боже, помоги мне! Я поощряла его визиты! – Легкая улыбка появилась на ее губах, скорее полуусмешка, полурыдание. – Боюсь, мой эгоизм едва не стоил ему жизни.

– Бедняжка моя!

– Они не хотели пускать меня в дом, – продолжала Фиа, – но не знали, как это сделать, как попросить меня уйти. Мне не следовало приходить. Я внесла только неловкость и сумятицу. Да и вряд ли утешила юношу.

– Ну, успокойся, успокойся, – Гунна поглаживала темные волосы Фиа. – Он всего лишь юноша, а юноши всегда делают всякие глупости. И очень часто из-за своей глупости расстаются с жизнью. Если бы не ты, нашелся бы кто-то другой, – Гунна замолкла, подбирая слово, – какая-нибудь другая...

–...дрянная женщина, – закончила Фиа.

– Нет, просто какая-нибудь другая женщина, – мягко поправила ее Гунна.

– Он сказал мне, что я должна оставить Пипа в покое. – Морщинки на лбу Фиа расправились, лицо застыло. Последние признаки уязвимости исчезли, и Гунна пожалела об этом. Уже много месяцев она не видела Фиа такой, какой она была на самом деле. Такие случаи становились все более редкими. – Он сказал все. Он сказал, что я жажду заполучить в свои сети каждого мужчину, которого встречаю на пути.

– Да кто это сказал? – не поняла Гунна.

– Томас Донн.

У Гунны перехватило дыхание. Много лет назад Томас Донн гостил в замке графа Карра. Он оказывал Фиа знаки внимания и проявлял определенный интерес. Тогда Фиа была совсем юной и до боли одинокой. Конечно, молодой высокий шотландец просто сразил ее. И неудивительно. Он был одним из немногих порядочных мужчин, которые встречались Фиа. Не лицемер и не негодяй. Однако ее увлечение внезапно закончилось. Гунна никогда не узнала, что сказал или сделал Томас, но за одну ночь любовь Фиа превратилась в холодную ненависть. После этой ночи она стала взрослой. До этого налет цинизма был очень тонкий, но он был тем единственным, что позволяло девушке скрывать свое подлинное лицо от мира, а после разговора, подслушанного в саду, этот цинизм превратился в броню.

– Где ты его видела?

– Он приходил ко мне сегодня утром, говорил со мной. Будь он проклят! Он ничего не понял. – Фиа подняла голову. Ее глаза ярко горели, губы были плотно сжаты. —

Нет, Гунна, он прав. Но это еще не дает ему права судить меня. Душа его черна не менее моей. – Гунна совсем растерялась. – Помнишь, когда Эш был в замке, исчезла Рианнон Рассел? – спросила Фиа ровным голосом. – Это ведь Томас Донн привез Эшу новость, что Рианнон покинула его. Томас разбил сердце Эша. Уверена, Томас замешан в этой истории. Могу поклясться. Я была там, я видела их, Карра, Эша и Томаса Донна. Я видела, что Томас был очень доволен тем, как воспринял известие Эш.

Гунна отодвинулась от нее. Томас Донн никогда не казался ей человеком, которому страдания других доставляют удовольствие.

Фиа выпрямилась. Только слова выдавали глубину чувств, которые она испытывала.

– Я клянусь, он еще будет ползать передо мной на коленях!

Фиа поднялась по изгибающейся лестнице на второй этаж. Прошла мимо горничной, которая полировала перила, мимо слуги, меняющего свечи в канделябре. В сверкающей серебряной вазе на столике стояли свежие розы, наполняя нежным благоуханием коридор. Окно на лестничной площадке тоже сверкало чистотой. Но Фиа не замечала всего этого.

Она открыла дверь в будуар, выдержанный в новом французском стиле. У стены стоял комод в этом же стиле. Дополнением к мелочам, лежащим на нем, была новая мейсенская нюхательная табакерка. Напротив комода стоял инкрустированный туалетный столик с огромным зеркалом, вставленным в резную оправу красного дерева. Все кушетки и пуфики были обиты алым шелком.

Фиа прошла через комнату, не замечая красоты ее убранства. Все это не принадлежало ей: городской дом, декор, обстановка, вся ее одежда, прислуга и даже еда – все было взято Карром напрокат или куплено для одной только цели: заполучить как можно больше претендентов на роль мужа Фиа.

Фиа широко распахнула дверь, ведущую в небольшую комнату, где располагался кабинет. Там она прошла прямо к письменному столику, остановилась перед ним и выдвинула позолоченный стул. Несмотря на внешнее спокойствие, сердце ее билось учащенно. Надо быть очень осторожной. За исключением Гунны и дворецкого Портера, всю прислугу для дома нанимал Карр. Они были шпионами и агентами Карра, и к тому же они не брезговали приворовывать.

Быстрыми ловкими движениями Фиа отогнула обивку сиденья и вытащила перевязанную тесьмой пачку писем. Фиа улыбнулась. Эта улыбка была совсем не похожа на те улыбки, что она раздаривала в будуаре окружающим кавалерам. Это была простая, искренняя, безыскусная улыбка.

В пачке были письма от братьев и их жен. Она собирала их последние пять лет. По восемь писем от Эша и Рейна, пять от Фейвор и шесть от Рианнон.

С любовью в глазах она выбрала из пачки один из тонких конвертов и осторожно раскрыла. Она читала это письмо столько раз, что на сгибах оно протерлось, а края обтрепались. Этому письму два года. Его написал и отправил из своего поместья в Северной Италии Рейн. Прошло столько времени, а ей казалось, что она до сих пор чувствует запах нектаринов, которые описывал брат.

«Моя дражайшая сестра Фиа.

Сегодня утром Фейвор разрешилась дочерью, такой же красивой, как ее мать, и с гордостью должен сказать, такой же голосистой. Назвали ее Гиллиан Шарлотт. Мы не стали называть ее в чью-либо честь, потому что Фейвор сказала, что дочь должна быть нашим будущим и нам не следует оглядываться на прошлое.

Как видишь, моя прелестная жена не склонна к сентиментализму, но она очень просила меня передать тебе привет. Может, она не так уж и безнадежна.

Желаю вам с Грегори всего хорошего. Может, придет день, когда и у тебя будут дети. Должен признаться, несмотря на весь мой жизненный опыт, девять часов, пока на свет появлялась наша дочь, стали для меня очень непростым испытанием.

С наилучшими пожеланиями, твой брат, Рейн Меррик».

Фиа внимательно перечитала письмо, сложила и убрала в конверт. Некоторое время она сидела, словно выжидая, а потом вернула всю пачку внутрь сиденья. Она не стала читать другие письма. Фиа хотела растянуть удовольствие от их чтения, хотела, чтобы оно оставалось таким же свежим еще многие годы.

Гиллиан, Гилли. А через год у брата родился сын Роберт. Эш тоже стал отцом, у него родился сын, рыжеволосый мальчишка, которому суждено унаследовать конезавод.

Фиа с удивлением покачала головой. Похоже, что в отличие от нее братья бесстрашны. Их вовсе не угнетает подозрение, которое так мучит ее. Или они просто забыли, чья кровь течет в их жилах? Боже, если бы и она могла забыть!

Да и много ли она знает о братьях? Они были для нее совершенно чужими, пока она росла. Фиа считала, что они не испытывают к ней никаких родственных чувств. Слишком поздно она поняла, что отдалил их друг от друга собственный отец. Жар горячих слез застлал глаза. Самообладание, которое редко изменяло ей в последние годы, вдруг покинуло ее. Она почти бессознательно встряхнулась и постаралась взять себя в руки, гоня мысли, которые могли подорвать ее самообладание. Это был прием, которому она очень долго училась.

О многом она узнала слишком поздно. Фиа хорошо помнила день, когда распрощалась со своей наивностью. Она еще была жаждущим любви неоперившимся подростком, когда тайком выскользнула из замка и пошла следом за своим героем – красавцем шотландцем Томасом Донном и прелестной Рианнон Рассел. Тогда начинался сильный дождь. Она помнила, как Томас старался защитить Рианнон от дождя и ветра, а Фиа, прячась под проливным дождем за садовой оградой и представляя весьма жалкое зрелище, изо всех сил напрягалась, чтобы разобрать его слова. Она поняла все, что нужно. Карр убил свою первую жену и двух следующих. Он забыл о своих сыновьях. Фиа – это просто шлюшка Карра.

«Ну вот, – подумала Фиа, с удовлетворением глядя на пальцы, – не дрожат, не дрожат совершенно». Воспоминания эти больше не имеют над ней той силы, как раньше, когда бешено билось сердце и вся она начинала дрожать. Она вылечилась, стала тверже, чем в детстве. Но в этой твердости была какая-то извращенность, как в неправильно сросшихся после перелома костях. Иногда она серьезно подумывала над тем, что наступила пора сломать неправильно сросшуюся кость, чтобы она срослась заново, как надо. Однако теперь это не имело особого значения.

Да, в ней течет кровь Меррика, но даже это можно использовать себе во благо. Кто еще, кроме нее, взращенной с рождения быть сообщницей, может предвидеть следующие шаги Карра? И если она использует свой смертельный дар, дар, полученный ею от Карра, чтобы переиграть его, она бросится на колени и возблагодарит Господа за то, что он сделал ее дочерью этого злодея.

Ее размышления были прерваны негромким стуком в дверь.

– Что случилось? – спросила Фиа.

– К вам джентльмен, мадам, мистер До... – Голос дворецкого звучал очень тихо и услужливо.

– Ты сказал – мистер Донн? – Сердце ее забилось.

– Нет, мадам, мистер Доланд. Фиа облегченно вздохнула.

– Скажи мистеру Доланду, что меня нет дома.

– Как вам будет угодно, мадам.

Мысли Фиа снова вернулись к прошлому. Она намеренно изображала обольстительницу, сама распускала о себе разные слухи. Все это было неправдой, но зато позволяло самым богатым претендентам на ее руку серьезно задуматься, прежде чем сделать предложение. А если никто не предлагает ей руки, кому же Карр отдаст дочь?

Еще не подняв глаза, Фиа поняла, кто стоит перед ней. А когда подняла, то пожалела. На нее бесстрастно смотрел Томас. Во взгляде его не было ни сочувствия, ни сострадания. Поражение было незнакомо ему. Он никогда не испытывал поражения.

Высокий, худой, широкоплечий, он мало походил на тех юнцов, которые проводили уйму времени за карточным столом ее отца. Теперь Томас стал даже еще привлекательнее. Черные волосы уже тронула седина, тело стало крепче, кожа загорела настолько, что никакая пудра не могла скрыть годы, проведенные в море, или стереть мелкие морщинки, собравшиеся в уголках серых ясных глаз. Красивые губы складывались в твердую линию.

На мгновение она снова почувствовала себя девочкой, беспомощной в своем увлечении, надеявшейся, что он заметит ее. Она тогда с отчаянием вслушивалась в каждое его слово и жаждала похвалы своего кумира. В глубине души она мечтала, чтобы его сила и храбрость были на ее стороне, чтобы он расправился с ее врагами.

Но врагом была она сама, тем врагом, которого он пришел поразить. Как странно, что ей так больно было слышать его обвинение, будто она оттачивала свои чары на Пипе, этом славном юноше. Призрак очаровательной девочки, которой она когда-то была, задрожал и растаял в памяти. Она вернулась в настоящее, вспомнила, кто она и какой должна быть.

Она дрянная женщина. Она вышла за Грегори Макфарлена не только потому, что он был богат, но, прежде всего, по той причине, что он был шотландцем. После его смерти она надеялась унаследовать его состояние. Однако все случилось не так, как она задумала. В очередной раз она оказалась марионеткой в руках своего отца, но не она выбрала эту роль.

С гордо поднятым подбородком Фиа прошла в будуар. В ней мало что осталось от той девочки, разве что необычайная гордость. Эта гордость хорошо послужила ей, когда она поняла, что за человек ее отец, и бежала с Макфарленом. Только гордость позволила ей прожить столько лет с Макфарленом в его поместье и пережить время, когда он связался с ее отцом и стал зависеть от него все больше и больше. Только гордость позволила ей мужественно принять известие о смерти мужа, после чего она снова оказалась во власти своего отца. Только гордость не дала ей сдаться и полностью подчиниться воле отца. Только гордость поддерживала ее и давала силы выполнить клятву, которую она дала несколько часов назад Гунне и теперь намеревалась сдержать. Если Томас Донн находит ее дрянной женщиной, она покажет ему, насколько она дрянная.

Глава 5

– Пойдем с нами, Том. Нельзя все время сидеть здесь, корабль без тебя не пропадет, – позвал Робби.

– Послушайтесь его, Томас. Робби знает, что говорит. Невозможно все время заниматься делами. – Френсис Джонстон подошел к столу, за которым сидели Томас и Робби, выдвинул свободный стул, сел и жестом попросил хозяйку принести ему чашечку кофе, простонав при этом: – Боже! Уже три часа пополудни, а я никак не приду в себя. Что же я вечером буду делать?

– Ну, один вечерок можно провести и поспокойнее, – сухо посоветовал Томас. Он откинулся на спинку стула и положил руку себе на ногу.

– И пропустить маскарад у Портмана? – Светлые брови Френсиса удивленно взметнулись. – Это же событие сезона! Ожидается такое столпотворение! Говорят, разбиты даже дополнительные шатры позади дома.

– Да, похоже, вечер будет веселый, но я, скорее всего, проведу его с Пипом, – отозвался Томас.

– О Господи! – простонал Джонстон. – Дай ты этому семейству хоть немного отдохнуть от себя. У них, наверное, уже глаза на тебя не смотрят.

– Успокойся, Джонстон, – ответил Томас. – За прошедшие две недели я посетил Пипа всего пять раз. Мои визиты не отразятся на состоянии их кошелька.

– Знаешь, мне очень не хочется говорить тебе об этом, – начал Джонстон, голос его смягчился, – но твое присутствие у них в доме может быть неправильно истолковано. Могут решить, что ты претендуешь на руку Сары.

Томас нахмурился. Он никогда бы не поставил Сару Лейтон в неловкое положение. Неужели в своей тревоге за здоровье Пипа он перешел границу дозволенного?

– Черт побери! – пробормотал он. – Неужели я настолько слеп?

– Вот именно, – одобрительно подхватил Робби, – поэтому тебе и не стоит идти туда сегодня вечером. Идем лучше с нами.

Томас отозвался не сразу. Ремонтные работы на корабле «Звезда Альба» заняли времени больше, чем он предполагал. Если так пойдет и дальше, он не успеет доставить груз к Новому году, как обещал. Возможно, удастся убедить Джеймса пойти вокруг мыса Доброй Надежды на новом корабле «Морская колдунья» несколько раньше. А как только «Звезда Альба» будет готова, он отправится на ней более коротким маршрутом вдоль северного побережья Африки. Над этой идеей стоит подумать и поговорить с Джеймсом при следующей встрече. Лицо его сделалось серьезным.

Томас редко виделся с Джеймсом после того злополучного утра, когда ворвался в дом Фиа. «Нет, – поправил он себя с жестокой честностью, – не просто ворвался в дом, а едва не набросился на самое Фиа». Такое поведение непростительно. В очередной раз острая ненависть к Меррику стоила ему потери самоуважения. И все же, как только он увидел смертельно бледное лицо Пипа, ненависть к Меррику вспыхнула с новой силой. И эта ненависть привела его в дом Фиа. «Лучше всего мне никогда не видеть Фиа», – подумал Томас. На протяжении прошедших двух недель он старался держаться от нее подальше.

– Ну, пойдем же с нами, – настаивал Робби, – по крайней мере, тебе будет о чем рассказать Пипу в следующий визит.

– Почему ты думаешь, что это его заинтересует? – вопросительно посмотрел Томас на Робби. – Разве леди Макфарлен тоже будет там?

– Леди Макфарлен? – подмигнул Робби. – Нет, не думаю. Знаешь, всю прошедшую неделю она не появлялась в обществе. – Робби закусил нижнюю губу. – Затаилась, не высовывается.

– О ней сейчас такое говорят... Говорят, что это из-за нее пострадал Пип, – торопливо вставил Джонстон.

Томас перевел взгляд на Джонстона. Тот безмятежно улыбнулся, но обмануть Томаса не смог: конечно, он слышал о его визите к Фиа. «Что ж, мне нет дела до Фиа, пусть только не вовлекает в свою паутину Джеймса», – решительно подумал Томас.

Между прочим, если есть возможность весело провести время на маскараде и если там наверняка не будет Фиа, почему бы не отправиться туда с друзьями? Оттого что он будет все время торчать в доке, корабль быстрее не приведут в порядок.

– А костюм нужен?

– Нет, никакого костюма! – воскликнул, рассмеявшись, Робби. – Иди на маскарад в чем есть, все будут уверены, что ты в костюме. Ты же просто вылитый...

– Кто? – не понял Томас.

Робби и Джонстон посмотрели друг на друга и ухмыльнулись.

– Настоящий пират, – хором произнесли они.

Портманы строили свой огромный дом восемь лет. К сожалению, когда Тилнбер-Хаус был завершен, его архитектурный стиль уже успел выйти из моды, но, по крайней мере, место для дома было выбрано исключительно удачно. Он располагался всего в полумиле к северу от Гросвенор-сквер.

Надо полагать, пройдет немного времени, и дом окажется в черте города. А поля вокруг него, где сейчас пасутся стада овец, превратятся в людные площади и улицы. Но пока Тилнбер-Хаус стоял на той самой черте, где заканчивался город и начиналась сельская местность. Фасад дома приветствовал городских соседей, а тыльная его часть выходила в огромное поле.

Все, что сказал Джонстон, оказалось очень точным. Под синим небом были разбиты полосатые шатры. Дальше за ними вилась тропинка, уходящая в поле. На шестах укрепили фонари. Гостей развлекали бродячие музыканты и труппа актеров. На поле, поблизости от дома, была устроена большая площадка для деревенских танцев. Вокруг нее по периметру круга тоже располагались шесты с фонарями. Над центральной частью круга повесили шар, покрытый кусочками зеркала, который отражал свет от фонарей. В замысловатых блестящих шелковых костюмах, расшитых серебром и золотом, танцующие выглядели весьма фантастично.

Томас стоял в стороне с бокалом вина, чуть ли не насильно врученным ему слугой, и наблюдал за присутствующими. Похоже, позади дома на воздухе одновременно находились около пятисот человек, и еще не менее половины этого числа – в доме. Все гости были в костюмах. Среди них – около полдюжины Клеопатр, не менее дюжины испанцев, несколько китайцев, индийских принцесс, большое число мужчин в женском платье и бесчисленное множество пиратов.

Томас уступил правилам маскарада. Он вдел в ухо золотую серьгу, занял у кого-то поношенный сюртук и нарядился пиратом. Изысканные маскарадные костюмы и маски скрывали гостей. Томас понимал, что большинство присутствующих сочли бы слово «скрывали» неуместным, но никак не мог выбросить его из головы, потому что перед ним проносилась вереница анонимных, скрытых под масками и домино, лиц.

Вокруг текли реки вина, а слуги, ловко сновавшие между гостями, предлагали им весьма крепкий пунш, который уже подействовал на многих. Из дома вынесли и установили на веранде карточные столы. То тут, то там раздавался громкий смех. Танцующие уже едва не падали в объятия друг друга, хотя танец, который исполнялся в тот момент, этого совсем не требовал.

– Ну и костюм, можно было получше что-нибудь придумать, – раздался голос рядом с Томасом.

Он обернулся и увидел статного мужчину, обернутого в красную тогу, который остановился рядом с ним.

– Вы так полагаете? А мне казалось, что у меня отличный пиратский костюм.

– Да нет, – снисходительно возразил неизвестный, – на пирата, конечно, похоже. Я и сам когда-то наряжался пиратом.

– Да что вы! – пробормотал Томас, стараясь определить, кто перед ним. Судя по виду, довольный жизнью банкир.

– Хм-м. – Незнакомец кивнул. – Я, знаете ли, и с пиратами сталкивался к северу от Мадагаскара. Пиратское судно захватило корабль, на котором я плыл. Я хотел принять участие в сражении, но капитан не позволил. Нас взяли на абордаж, – незнакомец замолчал, смачно рыгнул и продолжил: – настоящие язычники, просто зверинец какой-то. Черные, желтые, такие же загорелые, как вы. Да, пожалуй, для пирата у вас цвет лица самый подходящий, но настоящий пират никогда бы не надел такое поношенное платье.

– Правда?

– Да, настоящие пираты любят экипировку понаряднее, любят покрасоваться.

– Возможно, я не самый удачливый пират, – отозвался Томас.

– А я слышал другое, – произнес незнакомец, чуть подавшись вперед и прижимая палец к щеке.

– Что именно?

– Я слышал, – человек украдкой посмотрел по сторонам и улыбнулся, – я слышал, что вы-то как раз очень удачливы. Вы удачно вложили свои деньги. Может, мне следует арендовать у вас судно для моего следующего груза, а? Вы удвоите мои доходы?

Томас улыбнулся ленивой улыбкой, однако внутренне насторожился. За последние дни он не раз слышал подобные высказывания, но когда просил собеседников объясниться, те прикидывались, что ничего не ведают. Сейчас, пожалуй, впервые он оказался лицом к лицу с человеком, которому что-то известно.

– Боюсь, я не совсем вас понимаю.

– Господи, вы же не Бартон! – Незнакомец вгляделся в лицо Томаса более пристально и, как шаловливый мальчишка, прикрыл ладонью улыбку. – Ради Бога, простите! Я не хотел вас обидеть. Я думал, что разговариваю с вашим компаньоном. Вы с ним так похожи, такие же загорелые, – раскланялся незнакомец и поспешил прочь.

Томас остановился в раздумье: то ли пойти за ним и постараться выудить еще что-нибудь, то ли остаться. «Вряд ли маскарад подходящее место для ведения деловых бесед, – решил он, – пожалуй, лучше выждать».

Занятый этими мыслями, он выбрал одну из темных тропинок.

– Какая неудача, мосье пират, – негромко произнес у него за спиной женский голос с французским акцентом.

Прежде чем Томас успел повернуться, он почувствовал, как ему в спину уперлось дуло пистолета. Слишком знакомо это ощущение, чтобы ошибиться. – Ну-ну, разве вам нечего сказать? – спросила женщина. Томас несколько расслабил мышцы.

– Нечего пока.

– Неужели? Значит, вы предвидите, что в скором времени красноречие вернется к вам? – Ствол пистолета крепче прижался к его спине.

– Не знаю, могу ли я обещать особое красноречие, миледи, но несколько слов все равно скажу.

Женщина рассмеялась, и Томас неожиданно для себя улыбнулся.

Просто какое-то сумасшествие! Она не только угрожала ему, но и заставила улыбнуться в такой ситуации. А ведь они всего в нескольких ярдах от остальных. Неужели она рассчитывает, что может угрожать ему здесь совершенно безнаказанно для себя? Но разве можно выбрать вору более удачное место, чем ночь и маскарад?

– Можно мне повернуться? – произнес Томас, поднимая руки.

– Конечно, – прошептала она. Он медленно повернулся и увидел перед собой рукоятку веера из слоновой кости. Ее-то он и принял за дуло пистолета. Он поднял взгляд, и его поразили необыкновенно синие глаза. Хотя было довольно темно, Томаса будто ослепил их яркий блеск. Верхняя часть лица женщины была прикрыта серебристой маской. Она оставляла открытыми пухлые влажные капризно изогнутые губы, четкий подбородок и длинную грациозную шею, которую ему внезапно захотелось сдавить своими руками.

– Надеюсь, тебе здесь нравится, Фиа? – Он узнал бы ее в любом наряде в любом месте.

– Не Фиа! Но нравится, – кокетливо призналась она, игриво раскрывая веер и прикрывая им нижнюю часть лица.

Элегантное перо, закрепленное в ее прическе, спускалось вниз, нежно лаская грудь и привлекая внимание к молочно-белой коже и глубокому декольте платья. На ней был серебристо-черный костюм. Совершенно черный и удивительно легкий материал, отражая дрожащий свет фонарей, становился серебристым, рождая удивительную игру света и тени.

Томас внимательно посмотрел на нее и впервые заметил, что она спрятала черные локоны под замысловатым серебристым париком, украшенным черными розами.

– Ты хочешь узнать мое настоящее имя? – дразнила она низким грудным голосом. – Ты хочешь узнать, кто я на самом деле?

Она придвинулась ближе, зашуршали юбки. Медленно, очень медленно она подняла изящную руку, словно хотела коснуться его. Томас ждал, внезапно его охватило неожиданное беспокойство, которое так хорошо известно всем мужчинам. Ее рука замерла рядом с его щекой.

Синие глаза смотрели ему прямо в глаза. На губах медленно заиграла улыбка. Затем рука опустилась.

– У меня много имен, – произнесла она, отступая назад. Он последовал за ней, словно притягиваемый магнитом. – Королева Ночи, Черная Дева... – Ее глаза сверкали в темноте. Ее губы улыбались, однако в глазах веселья не было. —...Леди Желание.

Она прошла, оставив его позади, и почти растворилась в темноте. Он ждал, наблюдая за ней. Ее юбки шуршали по траве, от них исходил сладкий аромат. Прежде чем окончательно исчезнуть, она остановилась, поклонилась ему, прощаясь:

– Доброй ночи, мой слабый сердцем пират.

Она дразнила его. Несколькими шагами Томас нагнал ее, схватил за руку и резко повернул к себе лицом. Он ожидал сопротивления, но она спокойно позволила обнять себя, словно ожидала этого. Надо отпустить ее, надо уйти. Он ведь видит улыбку победительницы у нее на лице. Она же все это заранее рассчитала, знала, что так и будет. Но почему она так близко? Неужели он сам притянул ее к себе? Он прижал ее прямо к сердцу и посмотрел на скрытое наполовину маской лицо, повернутое к нему. Не похоже, чтобы она испугалась. Синие глаза сияют, в них можно прочесть триумф, злость, все, что угодно, только не страх.

Томас был раздавлен. От нее шел соблазнительный аромат, дыхание было нежно и едва различимо. Неожиданно для себя он понял, что она очень маленькая и легкая, ее так просто обидеть. Так просто остановить.

Так просто поцеловать. Томас отпустил ее руку. Она снова рассмеялась, будто и это предвидела. А почему бы и нет? Она ведь очень опытна в таких делах. Она играла с ним с той же легкостью, что и с Бартоном.

– Мне не нравится эта игра, Фиа.

– Но почему ты упорно называешь меня Фиа? – спросила она. – Я же сказала тебе, что я не та леди, за которую ты меня принимаешь.

– Есть только один способ выяснить это, не так ли? – Томас поднял руку к маске. Улыбка на ее лице застыла. Она учащенно задышала.

– Ты не снимешь с меня маску, – прошептала она.

– Почему нет?

– Потому что ты пришел на маскарад, а значит, молчаливо согласился принять его правила. А самое главное правило – не открывать лица тех, кто этого не хочет. – Томас погладил перья, которые украшали края маски. Она продолжила: – И потом я попросила тебя не делать этого.

– Ты так уверена во мне?

– Я знаю таких, как ты.

– Каких?

– Ты джентльмен.

Томас рассмеялся на это. Пожалуй, эта женщина действительно не Фиа. Однажды, еще в замке Уонтон-Блаш, Фиа Меррик была свидетелем того, как он совсем не по-джентльменски предал дружбу ее брата. Помня тот случай, Фиа, конечно, никогда не приняла бы его за джентльмена. И вела она себя совсем не как Фиа, как бы ни возмущался он ее поведением. Фиа двигалась и говорила как настоящая леди, с подлинным изяществом, а эта женщина больше похожа на цыганку. И смеется она так охотно и так громко. И глаза ее, похоже, того же цвета, что у Фиа, но все-таки маска мешает рассмотреть их более ясно. Они искрятся и сверкают подлинным весельем, а глаза Фиа, хоть и такие же синие и глубокие, смеются редко.

Незнакомка протянула руку и погладила его по щеке кончиками пальцев. Горячее желание, с которым невозможно было совладать, мгновенно проснулось в нем. Томасу это не понравилось, но незнакомка успела понять, что с ним произошло.

– Слабый сердцем не добьется леди, мосье пират. Почему ты останавливаешься, когда мы почти достигли понимания? – Голос звучал немного натянуто, но за ним слышалось другое чувство. Гнев Томаса мгновенно улегся, и он подумал о возможностях, которые предоставляет ситуация. Он посмотрел на незнакомку, пытаясь определить, кто все-таки скрывается под маской. Фиа? А если нет? Что тогда нужно от него незнакомке?

– О каком понимании ты говоришь?

– Ну, – незнакомка кокетливо склонила голову, – о понимании, которое возникает между мужчиной и женщиной, когда они остаются наедине. Ты же знаешь, как утолить свое желание, так поделись своим знанием со мной. – Голос ее звучал сейчас как-то горько, но она не пыталась этого скрыть.

– А чего желаешь ты?

– Господи, неужели мужчинам это интересно?

– Если ты думаешь, что отношения между мужчиной и женщиной обязательно заканчиваются тем, что мужчина доставляет себе наслаждение, зачем ты ищешь понимания между нами?

Лицо незнакомки сделалось серьезным. Томас понял, что она не ожидала такого вопроса. И это ей не понравилось.

– Фу, сэр, – она с неудовольствием отвернулась от него, – вы самое простое удовольствие превращаете в скучную работу.

– Что-то подсказывает мне, мадам, что простые удовольствия вам не знакомы.

Она опять повернулась к нему, на лице ее снова сияла улыбка. Кажется, ее настроения такие же подвижные, как ртуть, как игра света и тени на ее платье.

– Быть может, сэр, вы и правы. Удовольствие, ради которого надо потрудиться, ценится выше.

– Вы говорите туманно, мадам. Прошу вас, объяснитесь.

– Хорошо, постараюсь, – промурлыкала она, упершись руками в бока. – Меня часто обвиняли... – Неожиданный порыв ветра зашуршал юбками и приподнял локоны на парике. – Но если вы хотите начистоту, я скажу вам, что имела в виду. Я имела в виду игру случая, карточную игру. – Она указала в сторону одиноко стоящей пустой скамьи неподалеку от них.

С невольной осторожностью Томас посмотрел в ту сторону. Черт побери, все-таки она – Фиа. Ни одна другая женщина не смогла бы так подействовать на него.

– А ставки?

Она приложила палец к губам, призывая к молчанию, однако Томаса было не так-то просто одурачить. Он не сомневался, что для себя она уже давно решила вопрос о ставках, а здесь перед ним разыграла спектакль, который придумала заранее, предвидя все, что произойдет. Томасу очень не понравилось, что его так легко обвели вокруг пальца, использовали как простую марионетку.

– Что ж, – проговорила она, не пытаясь скрыть вдохновения, неожиданно охватившего ее, – поскольку вы уверены, что я дама из общества, которую вы знаете, если вы выиграете, я позволю вам снять с меня маску.

– А если выиграете вы?

– Тогда... тогда я получаю право поцеловать вас.

– По-моему, ставки неравные, – хищно произнес Томас. – Разве я могу проиграть?

В ответ она улыбнулась, но ее улыбка была такой же хищной, как и его голос.

– Не очень-то вы любезны, я надеялась на большее. Ее слова укололи Томаса, но он не сомневался, что именно такова была ее цель.

– Вы не считаете особой наградой разрешение поцеловать себя? Вы цените себя так дешево?

– Ах, – она игриво погрозила пальчиком, – как похоже на мужчину – слышать то, что он хочет услышать, а не то, что говорят. Я сказала: я поцелую вас, а не наоборот. А вы должны будете оставаться совершенно неподвижным. Что вы скажете?

Томас принял серьезный вид. По крайней мере, она выбрала игру, в которой не относилась предвзято к сдающему. Он никогда бы не стал играть с ней в фараона. Дочь Карра была воспитана за игорным столом, и Фиа, если эта леди и в самом деле Фиа, конечно, имела массу преимуществ.

– Что ж, миледи, начнем!

Глава 6

– Ваш первый ход, мосье пират, – проговорила одетая в черное незнакомка.

Толпа, собравшаяся вокруг них, загудела. У нее получилось! Она добилась своего: все вокруг знали, на что они играют. Среди зрителей был Джонстон. Он поспешил за незнакомкой, которая пообещала поцеловать Томаса в случае своего проигрыша и разрешить снять с себя маску в случае его выигрыша.

Томас посмотрел на карты. У нее – король червей, у него – король бубен. Он не отрывал взгляда от карт. Сейчас он вел, имея на руках пикового туза, зная, что если у нее нет пик, ей придется ходить с козыря или она проиграет. У нее оказалась козырная восьмерка бубен.

– Это мое, – сказала она, собирая карты. И сразу пошла с валета бубен, еще одного козыря.

Томас задумался. В ответ на валета он пошел козырной дамой и разыграл восьмерку пик. Пик у нее не было, и это означало, что она должна пойти козырем или проиграть. Если у нее больше нет козырей, то у него они есть – девятка бубен. Вряд ли у Фиа есть десятка бубен и еще какой-нибудь козырь. Она пошла тройкой бубен. Взяла взятку, и счет сравнялся.

– Момент истины настал, – прошептала она.

– Нет, миледи. Это настал момент, когда вам придется открыть свое лицо, достаточно спектаклей.

Она положила десятку бубен. Их взгляды скрестились. Глаза ее сверкали.

– Я выиграла!

– Только эту партию, миледи, – уступил Томас. Он встал. – Я с нетерпением жду, когда вы получите свой выигрыш.

Она тоже поднялась.

– Ну что ж, вам не придется долго ждать, я заберу его сейчас же.

Он холодно посмотрел на нее.

– А это будет публичное представление или вы предпочтете уединиться?

– Разве вам решать? Я что-то не припомню, чтобы мы обсуждали, когда и где проигравший вознаградит победителя, – произнесла она с вызовом. Широко разведя руки, она повернулась к публике. – А что скажете вы, джентльмены?

– Она обошла тебя, сынок, – послышался голос какого-то денди, наряженного турком. Другие, включая Джонстона, поддержали его.

– А я что-то не припоминаю, что согласился призвать публику в свидетели при получении выигрыша. – Томас вынужденно улыбнулся.

– Вы – нет, – подтвердила она, опуская руки, – но я должна призвать на помощь ваше чувство справедливости и честности. Вы честны?

– Вы сомневаетесь в этом? – вырвалось у него.

– Я? Я знаю вас, сэр, не лучше, чем вы меня. – Голос ее стал неожиданно холоден. – По крайней мере, у меня преимущество в том, что я понимаю, чего не знаю, но это, – неожиданно ее голос снова потеплел и словно начал поддразнивать его, – не относится к делу. Я полагаю, что вы справедливый человек, и прошу только одного: если бы вы выиграли, вы бы согласились снять с меня маску не сразу, а потом, несколько позднее? – Она опять загнала его в угол.

– Нет, – ответил он, с усмешкой поклонившись. – Я к вашим услугам. «Да, получилось не очень хорошо», – подумал Томас, видя, что все ухмыляются и пересмеиваются, в то время как сама дама явно испытывала смущение.

– Полагаю, вас не слишком затруднит, если я попрошу вас подойти поближе, – попросила она тоном, каким обращаются к капризному ребенку.

– Нет-нет, что вы! – отозвался он и в два шага преодолел расстояние, разделявшее их. Томас посмотрел на нее, сознавая, что он намного выше. – И что я должен делать теперь?

– Ничего. – Незнакомка подняла голову. Томас не отвел глаз, когда одна из ее рук коснулась его груди. Их взгляды встретились, но никто из них не хотел уступать. «Смешно, какая-то чепуха», – отметил про себя Томас. И в то же время ему казалось, что все происходящее сейчас очень важно. Ее пальцы поднялись выше и легко коснулись его шеи, начали гладить волосы. Бездонная синева ее глаз стала еще глубже, губы, словно в ожидании чего-то, раскрылись, обнажая ровные ряды жемчужных зубов. Ноздри затрепетали и чуть расширились, щеки ответно зарделись, будто она почувствовала его возбуждение. – Вы слишком высоки, – еле слышно заметила она.

Ее вторая рука присоединилась к первой и тоже начала ласкать его волосы. Незнакомка приподнялась на цыпочках, прижалась к нему грудью и руками притянула его голову. Из ее груди вырвался звук, похожий на довольное урчание, а затем ее губы прикоснулись к его лицу чуть выше подбородка. Томас почувствовал тепло прижавшегося тела, ощутил на губах свежесть ее дыхания. Он содрогнулся, будто по нему прошел электрический разряд. Томас понял, что хочет большего. Он хочет, чтобы эти влажные губы прижались к его губам.

– Поверните голову, сэр, – прошептала она так, чтобы было слышно только ему одному. – Я уверена, что вы сами никогда не попросите у леди больше, чем она готова дать, однако мои моральные устои не так сильны. Я хочу поцеловать вас, мосье пират, в губы.

Она медленно улыбнулась, коснулась его губ своими губами, дразня и мучая, но тут же отпрянула.

Он не позволит ей победить себя, не допустит, чтобы случившееся переросло во что-то большее. Томас стоял неподвижно и скованно, слушая, как серебряным колокольчиком звучит ее тихий смех. Самый кончик ее языка коснулся его губ, жгучая страсть заклокотала во всем его теле, и он отшатнулся. Глаза под маской сверкнули удовлетворением. Быстро, как кошка, она притянула его голову и крепко поцеловала в губы. Прежде чем Томас успел что-либо сообразить, незнакомка отпрянула и улыбнулась.

Неожиданно Томас вспомнил, что вокруг них очень много народу. Большинство из присутствующих он не знал. Все стояли молча и не сводили с них глаз. Казалось, воздух накалился от общего возбуждения. Дама в серебристой маске пробудила желание не только в нем – во всех окружающих она вызвала первобытные, звериные, хищные чувства, нечто очень опасное.

Она провела языком по своим губам, словно пробуя их на вкус.

– Бренди? Хороший бренди. Полагаю, что король пиратов получил свою долю добычи именно в виде бренди.

И тут она тоже почувствовала неестественную тишину, окружавшую их. Улыбка на ее губах замерла, глаза медленно окинули неподвижно стоящую напряженную толпу. Внезапно в их глубокой синеве появился как бы проблеск страха. Томас с дамой были все еще довольно далеки от остальных гостей, а тропинки, ведущие к танцевальной веранде, освещались очень плохо. Незнакомка взяла его за руку, будто приглашая присоединиться к ней.

Волна удовлетворения охватила Томаса: он ей нужен. И то, что он вел себя как джентльмен, хотя она ранее и высмеяла это, теперь необходимо ей, она просит сопровождать ее туда, где безопасно, подальше от тех примитивных чувств и инстинктов, которые пробудила в толпе своим маленьким представлением. Он придвинулся к ней.

– Мы квиты, милорд? – прошептала она и насмешливо улыбнулась. Она вполне допускала, что он мог подумать, будто она вынуждена прибегнуть к его помощи из-за слабости. – Прощайте! – Она решительно пошла прочь.

– Подождите!

Она остановилась.

– Честный игрок позволил бы сопернику отыграться.

– Но я не честный игрок. Думаю, это вас не удивляет. – Она посмотрела в его сторону через плечо и тихо, чтобы только он услышал, добавила: – Даже если бы мы сыграли еще и выиграли бы вы, неужели вы думаете, что узнали бы меня лучше без маски?

Она не стала ждать ответа. С неземной грацией Фиа направилась в сторону гостей. Она не остановилась, даже когда достигла их. И это ее царственное нежелание признавать остальных присутствующих вызвало почтительное движение среди них. Толпа расступилась, позволив ей пройти.

Мужчина, который стоял крайним, обернулся ей вслед. Взгляд его темных глаз неотступно следовал за ее удаляющейся фигурой, другие мужчины как-то неуверенно переминались на месте. Крайний мужчина отделился от толпы и направился было за ней.

– Я бы не стал этого делать, – спокойно произнес Томас.

Мужчина остановился и оглянулся на него. Как бы в насмешке, его губа приподнялась.

– Она уже договорилась с вами?

Остальные посмотрели на Томаса. Их лица выражали неприкрытую зависть. Среди них только Джонстон выглядел несчастным и смущенным.

– Да, она моя, – твердо ответил Томас, а про себя подумал: «Не важно, что это ложь, главное, чтобы я помнил об этом».

Лорд Карр с раздражением отметил, что освещение в Тилнбер-Хаусе не подчеркивает богатства его костюма. Он крутился перед зеркалом во все стороны, рассматривая свое отражение. «Может, все дело в этом проклятом зеркале?» – подумал он. В нем его кожа выглядела такой дряблой. Зеркало подчеркивало среднюю часть лица, собственно говоря, его нос, который был далек от совершенства. Придет день, и он обязательно отплатит за это своему сыну Рейну. Карр снова принялся рассматривать собственное отражение. Другой неприятностью было то, что еще несколько человек были одеты в такие же костюмы, как у него. Собираясь на маскарад, он был совершенно уверен, что его костюм будет единственным. Он и сейчас считал, что идея наряда весьма оригинальна. Но Карр решительно настроился по возвращении домой серьезно поговорить со своим нынешним слугой о том, что иногда полезно держать рот на замке. Надо надеяться, что парень переживет эту взбучку и намотает себе на ус на будущее. Да, пока новый слуга поймет, что к чему, пройдет немало времени.

– Лорд Карр. – К его отражению в зеркале присоединилось еще одно. Оно принадлежало хищного вида испанцу с козлиной маской на голове и в черном бархатном камзоле.

– В чем дело, Танбридж?

– Она здесь.

Карр уже знал это.

– Как, по-твоему, кожа у меня гладкая? Или все дело в этих дешевых светильниках, которыми пользуется Портман?

Танбридж покраснел, и Карр улыбнулся. Танбридж ненавидел свое положение при Карре. Глупец! Он прекрасно понимал, что чем больше возрастает его ненависть к Карру, тем большее удовольствие получает Карр, мучая его, но скрыть свою ненависть все равно не мог.

– Ответь мне честно. Ты знаешь, я всегда полагаюсь на твою честность, – проговорил Карр.

– Конечно, все дело в светильниках, сэр, несомненно.

– Хм, я так и думал. – Карр повернулся к своему лизоблюду, быстро оглянулся и, убедившись, что они одни, спросил: – Что ты узнал о капитане Бартоне и его отношениях с моей дочерью?

– Последние два плавания были для Бартона весьма неудачными. Первый вояж был застрахован швейцарской компанией. Мне не удалось узнать, получил ли он страховку. Второй вояж был застрахован здесь, в Лондоне. Страховку по нему Бартон определенно получил. Он прикупил новый корабль и тратит сейчас деньги не считая. Большую часть он тратит на леди Фиа.

Лицо Карра смягчилось.

– Ах, какая предприимчивая, однако все это тщетные усилия.

– Сэр?

– Да это же очевидно.

– Они любовники? – Танбридж нахмурился. – Она старается получить от него все, что может?

– Нет-нет-нет! Ты подумай. Ну что ты знаешь о Фиа, кроме того, что когда-то имел наглость предположить, что я позволю тебе жениться на ней. – Танбридж не ответил. Его лицо перекосилось и выглядело очень странно. Карр посмотрел на собственное отражение, но, увидя выражение Танбриджа в зеркале, вздохнул и понял, что обречен говорить с человеком, куда менее умным, чем он сам. – Они не любовники, они компаньоны.

– Компаньоны?

– Да, тупица. Он ухаживал за ней, конечно, но Фиа же моя дочь. Неужели бы она согласилась сидеть за столом и ждать каких-то подачек, которые этот колонист готов бросить ей, когда она может получить все. – Карр хмыкнул от одной этой мысли.

– Сомневаюсь... – промямлил Танбридж, —...но если она его компаньон, то почему он забрасывает ее всеми этими подарками?

Карр с удивлением уставился на Танбриджа. Он не думал, что придется объяснять такие простые вещи. Когда брови Танбриджа, наконец, вернулись на место и он оставил тщетные попытки догадаться о причине, Карр сдался.

– Она принимает его подарки и откладывает их в качестве страховки. Таким образом, Фиа рассчитывает получить больше половины доли. – Взгляд его осветился любовью. – Смышленая маленькая тварь.

– А откуда вы знаете об этом? Как можете быть уверены? – с сомнением произнес Танбридж.

– Уж не думаешь ли ты, что я полагаюсь исключительно на твои сообщения? – Карр не стал дожидаться ответа и продолжил: – Я слежу за состоянием дел. Фиа вложила почти тысячу фунтов в различные ценные бумаги, с тех пор как появился капитан Бартон. – Карр выдержал паузу. – И, кроме того, если бы они были любовниками, Фиа не стала бы болтать о своей доступности для каждого мужчины в городе. Не так ли?

– Возможно, – отозвался Танбридж, его лицо посуровело. Этот идиот все еще питал какие-то чувства к Фиа, хотя, судя по его выражению, видно, что эти чувства носят далеко не романтический характер.

– Возможно, если бы ее любовником был ты, Танбридж, она бы так и поступила, – сухо снизошел Карр. – Однако я все же сомневаюсь, что она затеяла бы игру с капитаном Бартоном. Она не способна на безумные поступки вроде того, чтобы сделать колониста своим любовником. С ее стороны было бы безумством связывать себя сейчас.

Карр продолжал размышлять. Он встретил Фиа на маскараде несколько раньше. Она была на террасе. Его очень удивило, что ее губы дрожали, а сама она была явно чем-то рассержена. Даже цвет лица у нее изменился. Дочь, которую он всегда читал, словно открытую книгу, была близка к рыданиям от бессильной ярости. Несколькими минутами позже Томас Донн прошел по направлению к лужайке позади дома, лицо его было очень сурово. Неужели этот высокий шотландец непочтительно обошелся с Фиа? Если бы он только видел ее состояние сам!

Карр поднял глаза и заметил, что Танбридж с несчастным видом все еще толчется поблизости.

– Ну, – резко и раздраженно произнес Карр. Ему были отвратительны люди, подобные Танбриджу, но все же приходилось иметь с ними дело. – Ты сказал, что можешь еще что-то сообщить мне. Если у тебя что-то непристойное, лучше уходи. – Танбридж сразу стал как-то меньше и засеменил прочь. Карр, вернувшийся к изучению своего отражения в зеркале, нахмурился. – Танбридж, – позвал он. Тощая фигура замерла в дверном проеме. – Как ты считаешь, я не ошибся, надев розовое?

– Нет, милорд, – отозвался Танбридж. – Этот цвет исключительно идет вам.

Карр самодовольно кивнул, принимая комплимент за должное.

– Хорошо, я так и думал. Можешь идти. Я не хочу, чтобы другие видели, что я общаюсь с людьми, подобными тебе.

Не сказав ни слова в ответ, Танбридж исчез, а Карр продолжил изучение своего отражения в зеркале. «Возможно, пора вернуться к гостям, – подумал он. – Надо еще поздороваться со многими, услышать столько секретов и сплетен». Карр растянул губы в улыбке, поправил камзол, раскрыл веер и направился в зал.

Глава 7

Томас вышел на улицу, где ласково пригревало весеннее послеполуденное солнце. В руках он держал бумаги. Лицо его еще хранило жесткое выражение, которое у него было во время разговора с сэром Фолкесом, одним из главных компаньонов компании «Ллойд Инщуаранс». Томас повстречался с ним, когда уходил с маскарада у Портманов.

Фолкес пригласил Томаса к себе в контору для приватного разговора, сумев подогреть его любопытство очень серьезным видом. У Томаса с Фолкесом было только шапочное знакомство, но он всегда считал его человеком порядочным и ровного характера. Поэтому и принял его приглашение.

Сведения, которые ему удалось получить за последние полчаса, стоили потраченных усилий. Он пришел в ярость, когда понял, что слухи о Джеймсе Бартоне зашли так далеко, что стали восприниматься в обществе совершенно серьезно. Томас убедил Фолкеса, что Бартон не виновен в обмане страховой компании, и предложил представить соответствующие доказательства. Он пообещал Фолкесу, что добьется письма от швейцарской компании, страховавшей груз на корабле Бартона, с подтверждением, что весь груз был доставлен в целости и сохранности. Томас посмотрел на копию манифеста для корабля «Иона», которую продолжал сжимать в руке. Ему также хотелось найти человека, который распространял лживые слухи.

С таким настроением Томас спустился по ступеням, пересек улицу, ловко обходя экипажи и повозки, и направился в парк, расположенный напротив здания. Наконец туман, который постоянно окутывал Лондон, рассеялся, и стало видно ясное голубое небо с легкими облачками. Он почувствовал, как ласковые солнечные лучи согревают его, и понемногу успокоился. В парке было много лондонцев, спешивших насладиться теплой солнечной погодой, которая не так часто случается в это время года. Воздух был наполнен звуками: глухим стуком подков по специально отведенным тропинкам для прогулок верхом знатных господ, веселыми и радостными криками детей, поскрипыванием легких колясок, в которых проезжали по парку дамы, щебетанием птиц в кустарнике.

Томас никуда не спешил и решил прогуляться до дома пешком через парк. Он дошел до Серпентайн-роуд и остановился, чтобы купить у уличного торговца-мальчика пирожок с мясом. В этот миг неподалеку он заметил пару, привлекшую его внимание. На одной из парковых скамеек сидел молодой человек, а перед ним, немного наклонившись вперед, стояла молодая женщина. Даже с расстояния можно было заметить, что юноша подавлен и угнетен, а в позе женщины сквозила растерянность. У Томаса мелькнуло чувство, что эта пара ему знакома. Он не стал дожидаться, пока мальчик отсчитает сдачу, и направился в сторону молодой пары, в которой признал Сару и Пипа Лейтон.

Когда он приблизился, Сара подняла голову и посмотрела на него. На секунду ее лицо отразило чувство неудовольствия, но беспокойство и тревога за брата перевесили.

– Капитан Донн! Я... мы... Пипу стало плохо.

Том присел рядом с юношей. Пип сидел, опустив голову и тяжело дышал. На бледной коже поблескивали капельки пота. Том взял юношу за руку. Пульс ровный, быть может, чуть ускоренный, рука теплая. Скорее всего, молодой человек переутомился от прогулки.

– Казалось, что ему уже намного лучше, он ходил по дому, так хорошо себя чувствовал и даже высказал желание погулять в парке. Я подумала, что небольшая прогулка пойдет ему только на пользу, и пришла с ним сюда.

В ответ Пип слабо улыбнулся:

– Как же, пришла сюда! Да она просто выгнала меня из дому, полагая, что если я не выйду хотя бы ненадолго, то сойду с ума. Она мне и выбора не оставила, но винить ее нельзя.

– Я не стану винить ее, – сказал Томас, улыбаясь.

– Не могли бы вы... – промолвила Сара и опустила голову, не желая встречаться с ним взглядом.

– Да-да, конечно. – Том поднялся и осмотрелся. И хотя аллеи парка были заполнены прогулочными колясками, свободных он не увидел. А до выхода было не менее четверти мили. Томас, конечно, смог бы донести юношу, но не стал предлагать этого, поскольку была опасность, что откроется рана.

Вдруг из-за поворота показалась легкая коляска, запряженная одним рысаком. Томас с облегчением увидел, что ею управляет Джеймс Бартон. Он вышел на середину аллеи и окликнул друга. Коляска остановилась, но Томас слишком поздно понял, кто сидит рядом с Бартоном. Только сейчас он признал в сидящей даме Фиа. На ней была модная черная треугольная шляпа, которую она кокетливо опустила так, что само лицо оставалось в тени. Завлекающая улыбка показала, что Фиа тоже узнала Томаса.

– Томас? – удивился Джеймс.

– Здесь Пип Лейтон, он нуждается в помощи.

– Разумеется. – Джеймс быстро подогнал экипаж к краю газона, привязал поводья и спрыгнул. – Чем могу помочь?

Было ясно, что Сара тоже заметила и узнала небезызвестную даму. Лицо ее побледнело, но она гордо вскинула подбородок.

– Если вы будете столь любезны, сэр... – Лицо ее зарделось, она замялась и смутилась, что так смело обратилась к незнакомцу.

– Джеймс Бартон, к вашим услугам, мисс, – представился он, поклонившись. Бартон перевел обеспокоенный взгляд на побледневшего Пипа.

– Леди Фиа! – Боль исказила лицо юноши, когда он узнал ее и попытался встать.

– Я надеюсь, леди Фиа простит вас за то, что вы не смогли встать, чтобы поприветствовать ее. – Томас помог подняться Пипу со скамьи.

– Боже правый! Пип! Сидите! Не двигайтесь! – вырвалось у Фиа. Томас с удивлением посмотрел на нее, услышав в голосе искреннюю боль и сочувствие. Вид у Фиа был крайне обеспокоенный.

– Мне так не хватало вас, – прошептал Пип. На лице его были написаны все чувства, которые питал юноша, сраженный красотой дамы.

– Пип! – воскликнула Фиа, но вдруг, словно захлопнулась дверь, ее лицо и голос совершенно изменились. – Неудивительно, конечно, – проговорила она резко и вызывающе, – я ведь всегда так занята, что у меня совершенно не было времени навестить вас. Я и о себе совсем забыла. Когда вы ко мне заходили в последний раз? На этой неделе или раньше? – Фиа рассмеялась. – Пожалуй, мне надо записывать даты визитов. Совсем ничего не помню.

Намек на то, что она забыла о дуэли Пипа из-за нее и его ранении, нельзя было даже назвать жестоким. Это было уж совсем непонятно. Пип почувствовал, как напрягся Томас. Щеки Сары покраснели от гнева. Джеймс закусил губу, чувствуя себя отвратительно. Фиа...

– Джеймс, вы можете довезти Пипа домой? – спросил Томас.

– Разумеется.

Томас посмотрел на Сару. Она стояла неподвижно. Ее глаза были устремлены на коляску. Она старалась сделать вид, что беспощадного создания, которое сидит в коляске, не существует. Но тщетно. Это все равно что смотреть на солнце и отрицать, что оно слепит глаза.

Томасу стало жаль Сару, но он знал, что она не одобрила бы этой жалости. И ей очень не хотелось, чтобы именно он сопровождал ее домой. Но коляска Джеймса была рассчитана только на двоих, и если третьего еще можно было кое-как разместить, то о четырех не могло быть и речи. Джеймс замялся. Ему очень не хотелось оставлять Сару одну, но выбора не было.

– Если мисс Лейтон сделает мне честь и разрешит проводить ее домой... – Томас сухо поклонился в сторону Сары.

– Зачем же? – вмешалась Фиа. – Разумеется, она может поехать вместе с братом.

– Но... – начал, было, Джеймс, глядя то на Сару, то на Фиа. Сара была явно расстроена, в то время как Фиа открыто забавлялась происходящим. – А как же вы, Фиа?

– Уж я-то точно попрошу капитана Донна проводить меня домой. Ему же известно, где я живу. – Улыбка ее была какой-то нехорошей, а взгляд говорил что-то ему одному. В данных обстоятельствах подобный флирт вызывал возмущение, и Фиа это знала. Но, по крайней мере, такое равнодушно-холодное поведение избавило Сару от дальнейших забот и должно было показать Пипу ее подлинную натуру.

– Я буду счастлив сопроводить вас, – холодно отозвался Томас.

– Вот все и устроилось к лучшему. – Фиа приподнялась, подобрала юбки и повелительно протянула руку. У Томаса не оставалось выбора, кроме как помочь ей. Фиа легко соскочила с коляски, грациозностью напоминая черного лебедя.

Лицо Пипа выражало неприкрытую боль и удивление. Фиа даже не посмотрела на него. Улыбка победительницы предназначалась только Томасу.

Пипа со всеми предосторожностями усадили в коляску, Сара села рядом, а Джеймс, бросив еще один тревожный взгляд на Фиа, направил лошадь к дому Лейтонов, оставив Томаса позади. С Фиа.

Фиа подождала, пока коляска скроется из виду, и повернулась к Томасу. Ее жеманная улыбка, все время присутствовавшая на лице, исчезла. Теперь Фиа смотрела на него, как всегда, непроницаемо-загадочно. Не сказав ни слова, она пошла по аллее, и Томас последовал за ней. Сердце ее учащенно забилось – она не ожидала увидеть его так скоро. Фиа искоса бросала на Томаса взгляды, отмечая, какая сильная у него шея, как удачно оттеняет загар его белоснежный воротничок. Она очень хорошо помнила ощущение, которое возникло у нее, когда она коснулась его кожи, помнила страсть в его серых глазах.

– Я знаю, что дамой в серебряной маске на балу у Портманов были вы. – Эти слова застали ее врасплох.

– Не понимаю, о чем вы говорите, – встрепенулась Фиа, сознавая, что на маскараде совершила ошибку. В тот вечер Джеймс был занят, и она пришла туда инкогнито. Увидев Томаса, она решила хорошенько проучить его и показать, что он сам легко подвержен тому, что открыто осуждает. Не получилось, она лишь поняла собственную слабость. Как неосмотрительно с ее стороны, раньше с ней такого не бывало.

И потом, она выше этого. Она не какая-то юная девица, которая жаждет доброты, подобной той, какую выказывал Томас Саре Лейтон, или той, в которой она так безжалостно отказала Пипу. Она, разумеется, вела себя эгоистично, но причиной этого была ее уверенность, что, поскольку Пип всего лишь юноша, дружить с ним будет безопасно. Он напоминал ей Кея и брата. В этой буре заговоров ей так хотелось иметь настоящего друга, с которым она могла быть самой собой и не притворяться.

Что ж, больше такое не повторится. Да, она впредь не допустит, чтобы ее желания угрожали чьей-то невинной жизни. Теперь она стала мудрее.

– Вы всегда носите черное? – Голос Томаса заставил ее вздрогнуть.

– А я думала, вы из тех мужчин, которые предпочитают только белое и черное, поскольку это освобождает от изучения полутонов.

Томас рассмеялся, и сердце ее учащенно забилось в ответ. Он не должен был рассмеяться на эти слова, он должен был обидеться.

– Признаю, черное вам очень идет, миледи. А платье, в котором вы были на маскараде у Портманов, делало вас еще прелестнее. – Фиа улыбнулась, не отрицая и не признавая его утверждение.

– Капитан Донн, следите за собой, а то и вы попадете под мои чары. – Она произнесла эти слова с сожалением и очень удивилась, когда он усмехнулся в ответ.

– Очень любезно с вашей стороны предложить свое место мисс Лейтон, – продолжил Томас. Но теперь Фиа знала свою роль. Она подняла одну бровь и улыбнулась улыбкой, которую все мужчины находили столь соблазнительной.

– О, капитан, я хорошо понимаю, что мы с вами испорчены настолько, что оба прекрасно догадываемся, почему я это сделала. Мне просто захотелось прогуляться с вами. – Ее взгляд призывно манил. – И я добилась своего.

– Я не верю вам.

– Как вам угодно. – Фиа пожала плечами.

День становился все теплее. Фиа стало жарко в накидке, и она ослабила шнурок на шее.

– Вы знали, что Сара Лейтон не одобряет вас, но все-таки позволили ей занять свое место в коляске?

– Ах, так вот в чем дело! Ну, чтобы вы не записали меня в святые преждевременно, позвольте мне объяснить. Сара Лейтон достойна жалости, и больше ничего. – Томас сжался от этих слов, как от удара, ему стало не по себе. – Она даже не заслуживает звания соперницы. О ней и думать не стоит. – Эта ложь слетела с ее губ очень естественно, хотя в душе Фиа восхищалась Сарой Лейтон, порядочной девушкой, чья тревога за брата была искренней. Фиа не хотела, чтобы Томас догадался о ее подлинных чувствах, потому что тогда у него появилось бы преимущество перед ней, а она не желала, чтобы Томас Донн имел хоть какие-то преимущества, да, собственно говоря, и не только он, но и любой другой мужчина, в том числе и ее отец, потому что там, где власть отца ограничивалась угрозами, власть Томаса... О нет! Об этом даже думать нельзя. Она продолжила, и теперь ее голос звучал самоуверенно: – Мисс Лейтон, бесспорно, достойная девушка, но она не соперница мне. Я имею в виду Джеймса. Он, несомненно, полностью мой. Пип тоже попал под мое обаяние, и только вы еще сопротивляетесь моим чарам.

– Вы лжете, – глухо произнес Томас.

– Ха, как же! – Ей с трудом удалось выдавить из себя этот легкий смешок. – Вы лучше, чем многие здесь, знаете мое прошлое. Я ведь по натуре азартный игрок, да и в роду моем одни игроки. Нет ничего удивительного в том, что мне никто не может противостоять и я всегда пытаюсь выиграть еще один приз, вместо того чтобы удовлетвориться уже полученным. – Она посмотрела на него из-под густых ресниц. – И потом... именно вы предложили ту игру. – Томас вздрогнул и внимательно посмотрел на нее. Она стояла, словно приглашая его подойти ближе, и, чтобы расслышать ее, ему пришлось приблизиться к ней почти вплотную. – В будуаре, тогда, – прошептала она чуть слышно, словно дразня его, – когда вы пришли, чтобы обвинить меня, вы сказали, что я единственный человек, которому вы бы бросили вызов.

Он не отпрянул, устремил на нее взгляд и заговорил. Их губы разделяло всего несколько дюймов. Серые глаза Томаса светились на загорелом лице.

– Я имел в виду совсем другое. И вам это прекрасно известно.

Но Фиа была не из тех, кто отступает. Положение напоминало игру «Кто смелее», и она не имела права проиграть. Излишне спрашивать почему. Она подняла лицо, и ее щека оказалась в опасной близости от лица Томаса. На Фиа пахнуло запахом сандалового дерева и кофе. Кожа его была очень гладкой, он побрился совсем недавно.

– Но это было то, что имела в виду я.

Он чуть-чуть подвинулся, так чтобы ей в глаза попало солнце. Она отвернула лицо, заморгала. Ресницы ее были такими длинными, что касались щек. Она услышала, как у него перехватило дыхание, и неожиданно почувствовала у себя на талии его руки. Они сжимали ее, не давали пошевелиться. Какое-то мгновение Фиа не понимала, то ли он хочет притянуть ее к себе, то ли оттолкнуть. И почему-то ей показалось, что он сам не знает, чего хочет. Она чувствовала прикосновение каждого его пальца, ширину его ладони. Надо освободиться, надо дать ему пощечину, высмеять! Но в этот миг она была способна думать только о том, что Томас Донн прикасается к ней. Это еще не страсть, но уже больше, чем равнодушие. Всеми фибрами своей души она отозвалась на его прикосновение. Из ее полуоткрытых губ с трудом вылетало прерывистое жаркое дыхание: его как будто захватывало в груди, где так сильно билось и со щекотливым ощущением замирало сердце. Он изучал ее взглядом, злым и смущенным одновременно. Накидка соскользнула с ее плеч и упала к ногам.

Томас начал медленно поднимать руку с талии по спине к затылку. Фиа прикрыла глаза. Пальцы были немного грубоватые, с жесткой кожей, но на удивление теплые. Она запрокинула голову. Он почти ласкал ее своими прикосновениями, и она сосредоточилась на восхитительных ощущениях, которые они рождали в ней.

Вдруг его рука замерла и упала, и другая рука, лежавшая на талии, тоже отпустила ее.

– На вас ожерелье Амелии Бартон, – холодно и раздельно отчеканил он.

Разумеется, Томас недоволен. Амелия Бартон была прекраснейшей женщиной из всех, кого знала Фиа. Несомненно, она была прелестнейшей женщиной из всех, кого знал Томас. Возможно, Томас даже любил ее.

Фиа открыла глаза. Томас стоял рядом. Его глаза говорили гораздо больше, чем лицо Фиа. Они горели гневом.

– Неужели? – пожала плечами Фиа.

– Черт побери! Вам это прекрасно известно. Джеймс подарил его Амелии в день их свадьбы.

– Неужели? – повторила Фиа. Она хотела сказать ему, что все это лишь фасад, часть игры, часть того, что она замышляла. Но она не могла довериться Томасу. Томас ненавидел всех Мерриков. Он сделал все, чтобы расправиться с ее братом Эшем. Не следует думать, что к ней он будет добрее. Во всяком случае, пока он не давал повода надеяться на снисхождение.

– Он не должен был дарить вам это ожерелье, – продолжал Томас холодно. – Уже много поколений оно является семейной реликвией.

Фиа наклонилась, подняла накидку и набросила ее на плечи. Томас отступил. Внезапно Фиа стало холодно, она почувствовала, что промерзла до самых костей.

– Как мило со стороны Джеймса.

– Оставьте его в покое, Фиа.

– Я боюсь, уже немного поздно. Вы так не считаете?

– Он заслуживает лучшего.

– Лучшего? Чем что? – потребовала она, явно задетая. Его слова все-таки пробили брешь в ее самообладании. Еще минуту назад Томас касался ее, почти лаская. Сейчас его взгляд был полон ненависти, он полагал, что она присвоила себе ожерелье умершей женщины. – Чем я? Лучшего, чем я? – не сдавалась Фиа. – Джеймс вполне может решить сам, чего он заслуживает, а чего – нет.

– Послушайте меня, Фиа. Я знаю, что вы пытались вовлечь Джеймса в какие-то интриги. Я этого не допущу. Слышите? Джеймс Бартон порядочный и честный человек, и я не позволю вам втянуть его во что-либо грязное.

На мгновение в глазах Фиа вспыхнул огонь, обнажая гнев и боль. Что ж, если Томас слышал об этом, значит, слышали и другие.

Томас прочел триумф на лице Фиа, но принял его за злорадство. Он заставил себя забыть то, что на мгновение отвлекло его. Пожалуй, он испытал жажду обладания, назовем это так за неимением лучшего слова.

На какой-то миг он поверил в химеру, поверил, что у представительницы семейства Меррик есть сердце. Ему показалось, он увидел сожаление в глазах Фиа, когда она наблюдала, как скрывается вдали коляска Бартона. Тогда он подумал, что она намеренно сделала больно Пипу, чтобы отдалить его от себя и тем самым уберечь от еще большей боли. И как объяснить, что у него учащенно забилось сердце и его охватила волна нежности, когда он коснулся ее? Боже, храни его! Но это действительно была нежность. Нежность по отношению к Фиа.

Он не верил, что может быть таким идиотом. Представитель семейства Меррик с сердцем? Нет, он не верил, что у кого-либо из них есть хотя бы душа. Когда это он успел стать таким романтичным идиотом, вместо того чтобы оставаться реалистом, каким его сделала жизнь? Ему очень хотелось наказать Фиа за то, что она так красива, так лжива и безжалостна, за то, с какой легкостью изображает любые чувства.

– Я предупреждаю вас, Фиа.

– Ваши слова похожи на угрозы, Томас.

– Нет, это обещание.

Она рассмеялась, и смех ее звучал как серебряный колокольчик. Но, Боже, храни его! Этот смех звучал и так, словно ей было страшно больно, словно ее сердце разрывалось от страданий. И вопреки рассудку, вопреки всему, что знал, Томас с трудом сдержался от острого желания прикоснуться к ней.

Фиа быстро отвернулась и пошла прочь. Одна, без сопровождения. Томас выждал какое-то мгновение и на достаточном расстоянии пошел следом за ней. Так он шел, пока она не достигла улицы, где наняла экипаж и отправилась домой.

Глава 8

– Ты выглядишь просто ужасно, – отметила Гунна.

– Это все твое воображение, – отозвалась Фиа. Иголка в ее пальцах летала вверх-вниз посреди маленьких пялец, которые она держала в левой руке. Как она недавно обнаружила, вышивание очень хорошо успокаивает. В дальнем углу комнаты Кей просматривал свои учебные пособия. Его неожиданный приезд вчера оказался не совсем ко времени. Фиа пришлось отменить намеченные на вечер визиты, поскольку она не рискнула оставить Кея одного в городском доме. Слава Богу, что академия миссис Литлтон для юных леди, в которой сейчас воспитывалась Кора, не отпускает своих подопечных, как это делается, например, в Оксфорде.

– Отчего у тебя глаза красные, а голос какой-то хриплый? Это тоже мое воображение или свет у нас такой? – спросила Гунна, прерывая мысли Фиа.

– Нет, правда, Гунна, я чувствую себя прекрасно. – Но в действительности чувствовала она себя отвратительно. Бесконечно длинные ночи, когда ей приходилось изображать почти что даму легкого поведения, бесследно не прошли. Слишком часто она ощущала по утрам легкое головокружение, а каждый день начинался с чувства непроходящей усталости.

Ее вчерашняя стычка с Томасом ничуть не улучшила положения. С этой самой встречи она чувствовала раздражение, ее все время тянуло поплакать. Она, Фиа Меррик, всегда гордившаяся своим самообладанием и выдержкой, сейчас была на грани срыва. Она уже не могла точно сказать, как долго еще сможет справляться со своими чувствами. Бесполезно признаваться в этом Гунне. Старуха начнет брюзжать, а ведь брюзжанием делу не поможешь.

– Жить так, как живешь ты, никуда не годится, – не унималась Гунна. – День превращаешь в ночь, ночь – в день. – Фиа посмотрела на Гунну и предупредительно глазами указала на Кея. Кей не знал, какова репутация Фиа в обществе, и она хотела, чтобы он как можно дольше оставался в неведении. – Эти бесконечные попойки, прогулки верхом...

Фиа смотрела на старуху со смесью досады и привязанности. Ясно, Гунна решила не обращать внимания на ее молчаливую просьбу.

– Однако же сейчас день, а я дома, – возразила Фиа с наигранной веселостью. – Как видишь, я не сплю. В своем собственном доме сижу вышиваю, а ты мной все равно недовольна.

– Не надо говорить со мной таким тоном, леди Фиа, – проворчала Гунна. – Все, что я говорю, это для твоего блага...

– Я ценю, – перебила ее Фиа, еще раз посмотрев в сторону Кея.

– Неужели мы не можем бросить все, уехать назад в Брамбл-Хаус и жить как раньше? – в сотый раз спросила горбунья. Фиа никогда не рассказывала Гунне о состоянии семейных дел и о договоре, который она заключила с Карром. Пока отец хочет, чтобы она оставалась в Лондоне, ей придется оставаться здесь. И когда он скажет, она выйдет замуж за того, на кого он укажет. Она согласилась с этим условием. Если же она не подчинится, то навсегда потеряет Брамбл-Хаус, а этого она бы не вынесла. Но Карру об этом неизвестно. Он уверен, что она подчиняется ему исключительно из страха перед ним и перед бедностью.

– Нет, Гунна, сейчас мы не можем вернуться в Брамбл-Хаус, – ответила Фиа, откладывая вышивание. Она приложила пальцы к вискам и начала их массировать. – Знаешь, я немного устала, пойду, пожалуй, отдохну. Приготовь мне один из твоих отваров, пожалуйста. – Фиа почувствовала себя очень виноватой, когда увидела, как встревожилась Гунна и поспешила на кухню готовить отвар. Но так легче. Надо дать Гунне какое-нибудь поручение, на котором она бы сосредоточилась и перестала наконец беспокоиться о том, что никоим образом от нее не зависело.

Как только старуха вышла из комнаты, Кей оторвался от книги и взглянул на Фиа.

– Гунна права, выглядишь ты не очень.

– Весьма лестно слышать это от тебя.

Кей привык к спокойной иронии Фиа, поэтому просто вернулся к чтению. В пятнадцать лет он выглядел все таким же мальчишкой, каким его встретила Фиа шесть лет назад. У него было открытое лицо, и он оставался таким же наивным и судил о людях исключительно по их внешности. Фиа подумала, что это пройдет и, скорее всего, именно она станет тем человеком, который поможет его пробуждению.

От такого предположения ей стало не по себе. Мудрость жизни, которую Фиа давно постигла, в конце концов, выбирает тех, кому совсем не нужна. В самом деле, вполне возможно, что, стараясь защитить Кея, Фиа оказала ему медвежью услугу. Она опять взялась за вышивание.

Через несколько минут она почувствовала чье-то присутствие в гостиной. Только один человек мог появиться в ее доме так неожиданно.

– Добрый вечер, папочка, – поморщилась Фиа, заканчивая стежок. Каждый ее мускул напрягся. Она ждала этого визита очень давно. Фиа заставила себя расслабиться и стать опять той выдержанной, хладнокровной персоной, которую отец привык видеть перед собой. Однако удалось ей это с трудом. – Вам что-нибудь нужно от меня?

Отец, как всегда разодетый в расшитые жилет и камзол, оглядывал комнату. Он поднял трость с серебряным набалдашником и указал на Кея. Сердце Фиа дрогнуло.

– А что здесь делает этот мальчик?

Фиа посмотрела в сторону Кея и изобразила некоторое удивление на лице, словно забыла предупредить отца.

– О! Это Кей, сын Макфарлена.

Кей торопливо встал и с интересом посмотрел на Карра.

«Нет, Кей, – молча умоляла его Фиа, – только не привлекай к себе его внимание, пусть он вообще не замечает тебя».

– О! Так это и есть наследник Макфарлена.

– Один из двух, – безразличным тоном проговорила Фиа. – Еще дочка, она в школе.

– Тебе по карману отправить ее в школу?

– Ну... иначе пришлось бы держать ее здесь, – вывернулась Фиа. – Знаешь, ведь общество безжалостно, и претендентам на мою руку вряд ли понравилось бы, если бы я выкинула на улицу детей Макфарлена. Не так ли?

– Возможно, ты права. – Карр задумался. – Но все-таки, почему он здесь?

– Он уже уходит, – отозвалась Фиа. – Кей, пожалуйста, иди к себе.

Кей покраснел. Это смущение делало его неуклюжим. Он неловко поклонился и торопливо направился к себе в комнату.

Фиа равнодушным взглядом проводила его. Он сумел пережить нападение на свое достоинство. Возможно, ему еще удастся чего-то достичь в жизни, если Карр не положит на него глаз и не заставит дочь что-нибудь сделать с этим юношей. Но Фиа сомневалась, что Карр может заподозрить ее в какой-либо привязанности к мальчику, потому что это означало бы, что у Карра есть не только воображение, но и сердце. Нет-нет, Кей в безопасности, если только что-то не выдаст ее чувств.

– Почему вы не садитесь? – спросила Фиа, когда Кей ушел. – Скажите мне, чему я обязана этим визитом. Или вы соскучились по моему обществу?

– Если ты разговариваешь так со всеми, то неудивительно, что тебя окружают одни заурядные личности.

– Я подумала, раз мы здесь одни, без посторонних, – резко пояснила Фиа, – я могу разговаривать с вами, как сочту нужным.

– Ты еще не научилась покорности, Фиа? – Лицо Карра перекосилось от злобы. Слегка прихрамывая, он пересек комнату, подошел к стулу, стоявшему рядом с Фиа, уселся и положил трость на колени. – Я пришел сказать тебе, что знаю о твоих делах и не допущу этого.

– О каких делах? – с невинным видом поинтересовалась Фиа.

– Давай не будем терять понапрасну время. Я знаю, что ты приударила за капитаном Джеймсом Бартоном, втянула его в товарищество, перекупила его груз, застраховав в два раза дороже того, что он стоит, и погрузила на один из его кораблей. – Карр поднял руку с ухоженными ногтями, как бы предупреждая ее возражения. – Капитан Бартон топит свое судно, получает за него страховку, а ты получаешь страховку за груз. – Он посмотрел на Фиа в ожидании объяснения.

– Да, отличный план, необычайно тонкий и искусный. Жаль, не додумалась до него сама, – ответила Фиа.

– Ты и додумалась, – возразил Карр. – Мне известны все подробности этой сделки. Согласен, сделка очень умная, да и провернули вы ее очень ловко. Мне удалось разузнать совсем немного, но то, что я узнал, наводит на мысли, очень интересные мысли. Я думаю, что этому возможно только одно объяснение. Объяснение, которое уже тебе известно.

– У вас есть подозрения, но, как вы сами только что сказали, ничего, кроме них. – Фиа удивленно вскинула брови. – Конечно, ничего, что бы вы могли использовать против нас, как это вы говорили... ничего, чтобы шантажировать. В таком случае скажите мне, зачем вы заговорили об этом?

– Просто затем, что если я сейчас не в состоянии шантажировать твоего друга, – Карр поджал губы, – это еще не означает, что ты можешь поступать, как тебе заблагорассудится. У тебя нет своего дома, нет средств, нет ничего своего, кроме нескольких безделушек, которые подарил капитан Бартон, чтобы заманить тебя в постель. Ах да, мне все известно об ожерелье, о кольце и картинах. Продай их, и ты сможешь прожить полгода так, как привыкла. – Фиа позволила ему увидеть, что она встревожилась, совсем чуть-чуть. Он улыбнулся. – Тебе этого не хотелось бы, правда? Нет, не думаю, правда, Фиа? – протянул он. – Твое партнерство с Бартоном, в конце концов, могло бы принести тебе независимость, о которой ты так мечтаешь, но неужели ты думаешь, что я допущу это? Фиа, дорогая, ты выйдешь замуж за того, на кого я укажу, тогда, когда я скажу, и там, где я скажу. Ты целиком зависишь от меня сейчас и в будущем. – Он принял сердитый вид и покачал головой. – Боюсь, что ты никогда не дождешься независимости.

– Что вам нужно? – Лицо Фиа оставалось непроницаемым.

– Ах, наконец! – улыбнулся Карр. – Вот теперь, когда между нами полное взаимопонимание, я чувствую себя намного лучше. – Улыбка на его лице исчезла так же стремительно, как и появилась. Он просто снял ее, как снимают очки. – Я хочу участвовать в вашем товариществе. Я претендую на твою долю, на твою долю в товариществе.

Фиа выдержала паузу, затем добавила в свой голос несколько гневных ноток.

– Сейчас я не могу допустить этого.

– Тешу себя надеждой, что ты ошибаешься. Ведомо ли тебе, что маркиз Нонет просит твоей руки? У него, конечно, весьма невзрачный вид, его мучает подагра, он весь в каких-то язвах, но я уверен... надеюсь... это, во всяком случае, не французская оспа, как ходят слухи. Гадкая это вещь, слухи!

– Вы не можете принудить меня выйти за него, – отозвалась Фиа, учащенно дыша.

– Нет, но я могу сделать так, что ты больше ни за кого не выйдешь. Я добьюсь этого любыми средствами. – Глаза его ничего не выражали, напоминая глаза мертвеца. На этот раз Фиа вздрогнула непритворно.

– Говорю вам, то, чего вы добиваетесь, сейчас невозможно! – Она резко остановилась и глубоко вздохнула, стараясь не переиграть. – Как вы сами заметили, капитан Бартон очень аккуратен, он не оставляет никаких следов, никаких свидетельств, ничего, что принудило бы его согласиться на ваше предложение. – Их взгляды встретились.

– Ты недооцениваешь себя, Фиа. Это так на тебя не похоже.

– Вы хотите, чтобы я поступилась собой ради вашей доли? – Фиа впилась в него взглядом. Если эта мысль и была для него неприятна, то он не показал виду. Карр запрокинул голову и задумчиво почесал подбородок.

– Нет, я знаю таких, как Бартон, это романтики. Чисто деловая сделка не вызвала бы у него восторга. Надо, чтобы, приглашая меня в товарищество, он был уверен, что добивается тебя.

– Это невозможно, – произнесла Фиа. Она уже близка к цели, теперь надо действовать более хитро и осторожно. Нельзя торопиться, необходимо навести его на нужную мысль. – Ведь всем хорошо известно, что я вас презираю.

И снова то, что совершенно естественно вызвало бы возмущение у любого другого отца, нисколько не обескуражило ее родителя.

– Это правда, – подтвердил Карр. – Значит, придумай что-нибудь еще.

Фиа легонько постучала по подлокотнику и прикрыла глаза, будто сосредоточившись.

– Придется предложить ему нечто соблазнительное, что помогло бы завоевать меня.

– И что бы это могло быть? – заинтересовался Карр.

– Не знаю. Что-то, перед чем, по его мнению, я не смогу устоять. Что-нибудь огромное, ради чего стоит пойти на риск и принять вас в компаньоны. – Фиа невесело улыбнулась. – Хотя я искренне сомневаюсь, что Бартона удастся принудить. Боюсь, он не согласится на ваше предложение даже за все драгоценности короны.

– Очень смешно, – съязвил Карр.

– Не знаю. Хотя, подождите. Может, Брамбл-Хаус?

– Что? – Карр подался вперед. – Этот загородный дом Макфарленов? Где-то в забытой Богом дыре?

– Знаю. Сейчас он представляет собой не лучшее зрелище. – Тонкая смесь правды и неправды, разве не он научил ее этому? – Бартон любит говорить, как приятна ему сельская жизнь, а я убедила его, что разделяю эти чувства. Быть может, он сочтет, что стоит прикупить это поместье и устроить там уютное гнездышко, увидев в этом способ завоевать меня. Я полагаю, поместье понравится ему в любом случае. Он часто повторяет, что хочет купить землю.

Карр очень внимательно следил за дочерью.

– Возможно, – пробормотал он. – В конце концов, чем еще я могу расположить к себе этого человека?

– Насколько известно мне, больше ничем, – холодно заявила Фиа. – Но я понятия не имею о том, что вы собрали в качестве компрометирующих материалов.

Именно благодаря этим материалам Карр имел возможность строить козни и плести паутину. У него были собраны закладные, векселя, компрометирующие письма, церковные записи. Однажды Фиа уже видела эту толстую пачку бумаг, аккуратно перевязанную и спрятанную в тайнике в библиотеке Карра в замке Уонтон-Блаш. Фиа подозревала, что Карр пострадал, спасая именно эти бумаги. Жаль, что они тогда не сгорели. И он вместе с ними.

– Не видела и никогда не увидишь, дорогая моя, – ответил ей Карр. Он опустил серебряный конец трости на пол и, опершись на нее, поднялся. – Возможно, тебе стоит некоторое время не встречаться с Бартоном.

– Но почему? – Фиа растерянно посмотрела на него.

– Разлука только усиливает чувства. Небольшая разлука заставит Бартона еще больше стремиться к тебе. Знаешь, влюбленный человек всегда ведет себя как глупец.

– Я подумаю об этом.

– Ты всегда стремишься подчеркнуть свою независимость, когда мы расстаемся. Неужели это так необходимо? – Карр тяжело вздохнул. – Я не прошу тебя подумать, я хочу, чтобы ты повиновалась, Фиа.

Она не ответила, не поднялась, не попрощалась, когда он уходил. Проделай она все это, отец сильно бы удивился. Фиа вернулась к вышиванию. Все прошло отлично. Теперь осталось только Джеймсу так же хорошо сыграть свою роль.

Лорд Карр вышел из здания и отпустил свой экипаж. Сегодня ему хотелось пройтись. Он чувствовал себя просто превосходно. Поэтому, когда Карр увидел, как Дженет выглядывает из окна верхнего этажа, он поклонился и послал ей воздушный поцелуй. Она исчезла. Карр громко рассмеялся, и этот звук гулким эхом отозвался на пустой улице.

«Дорогая Фиа! Кто бы мог подумать, что ты окажешься такой занятной. Ты сыграла так тонко. – Грудь его распирала отцовская гордость. – Если бы ты решила сразиться с кем-то еще, кроме меня, ты бы, конечно, заполучила Брамбл-Хаус. Но ты рискнула сразиться с отцом. – Карр покачал головой и усмехнулся. К несчастью для Фиа, он не забыл причины, по которой она сбежала с этим жутким шотландцем. И причины, по которой она добровольно осталась в его поместье и провела там столько лет. Это доказывает, что она пойдет на все. Да-да, на все, лишь бы вырваться из-под его власти. – Так вот, значит, как ты решила вернуть себе свободу. Ты решила, что сможешь заставить меня отдать поместье в руки человека, который потом подарит его тебе. Ах, Фиа, Фиа! – Карр потер глаза. – Ты думаешь, что у меня не будет выбора и я подпишу все необходимые бумаги, передам поместье Бартону, чтобы стать полноправным компаньоном? Нет, дорогая Фиа, я на этот шаг не пойду».

У него не было ничего на Бартона, но он собрал компрометирующий материал на компаньона Бартона – Томаса Донна.

Глава 9

– Нам надо поменяться маршрутами, это самое разумное решение. – Томас вытянул ноги. В руке он держал пузатый стакан с бренди, согревая его.

По другую сторону камина удобно устроился в кресле Джеймс Бартон. Это был один из редких вечеров, когда Джеймс не крутился вокруг Фиа, подобно верной, но не очень умной собачке. Томас хотел, чтобы именно сегодня они восстановили дружественные отношения, которые несколько испортились из-за Фиа. Сегодня Томас вообще не собирался упоминать ее имя, а придерживался исключительно предмета, представляющего интерес для их совместного бизнеса.

– «Звезда Альба» не будет готова к положенному сроку, – продолжал Томас. – Я не успею доставить груз вовремя. Нужен, по крайней мере, еще месяц, чтобы закончить новые паруса. Еще надо несколько раз прокрасить днище и борта корабля. А если я не уложусь в назначенные сроки, прибыли не будет.

У Джеймса был несчастный вид.

– Я не планировал покинуть Лондон так скоро, мне это не очень удобно.

– Не очень удобно? Почему? Только не говори, что у тебя светские обязанности. С каких это пор общество стало для тебя так важно? – осторожно спросил Томас.

– Нет у меня никаких обязательств, – хмуро ответил Джеймс. – Просто есть кое-какие незаконченные дела, которые мне бы хотелось завершить прежде, чем я отплыву. У меня нет уверенности, что я успею закончить их так быстро.

«Завершить? Значит, дело зашло уже так далеко», – с горечью подумал Томас, но придержал язык. Разве Джеймс прислушается к голосу разума, если его заглушает голос сердца? Конечно, нет. Убедить друга будет нелегко, но Томас обязан найти способ.

Томас опять подумал было о том, что следует рассказать Джеймсу о семье, с которой он собирается связать себя. Рассказать, как Карр уничтожил семью Томаса, как украл земли и замок Макларенов, как расправился с полудюжиной людей из рода Макларенов, включая его дядю и брата. Томас пристально посмотрел на бренди в стакане, словно пытался что-то разглядеть.

Но рассказать все – означало открыть, что каждый раз, когда Томас ступает на землю Англии, он рискует быть схваченным и казненным. Томас сознательно не хотел сообщать об этом Джеймсу, но не потому, что не доверял ему, а потому, что Джеймс, человек искренний и открытый по натуре, не смог бы сохранить это в тайне. А для Томаса очень важно держать все в секрете, поскольку от этого зависела не только его жизнь, но и жизнь людей, которые в свою очередь зависели от него. Кроме того, если бы Томас рассказал обо всем Джеймсу, тот обязательно спросил бы, какое отношение все это имеет к леди Фиа Макфарлен. К сожалению, он не отличался сообразительностью.

– У меня есть идея, – вдруг заговорил Джеймс. – Не согласишься ли ты пойти капитаном на «Морской колдунье» вокруг мыса Доброй Надежды, а когда закончатся ремонтные работы на «Звезде Альба», я пойду на ней капитаном по североафриканскому маршруту?

– Знаешь, Джеймс, корабль как женщина. – Томас покачал головой. – Чтобы плавать на нем, надо знать его хорошо, лучше, чем свою любовницу. К сожалению, ты плохо знаешь «Звезду Альба», Джеймс.

– Я имел в виду корабль, Томас. – Джеймс поджал губы.

– Я тоже, – отозвался Томас. – Но теперь, раз ты сам заговорил об этом, я был бы тебе плохим другом, если бы еще раз не предупредил в отношении Фиа Макфарлен.

– Я не понимаю твоей враждебности, на тебя не похоже ненавидеть без причины. – Джеймс поставил стакан с бренди на пол и вскочил на ноги. – Твоя ненависть к Фиа ощутима физически.

«Ненависть?» – с удивлением подумал Томас. Он вовсе не ненавидел Фиа. То, что так считает Джеймс, его очень рассердило.

– Я не питаю к ней ненависти, я боюсь за тебя.

– Почему?

– Ее отец...

– Но она же не отец, Томас.

– Она дочь своего отца.

– Какие у тебя доказательства?

– Я считаю, что ее репутация уже достаточное доказательство.

– Слухи, и только слухи. – Джеймс нетерпеливо махнул рукой. – Неужели ты не понимаешь? – Он оборвал себя, резко повернулся и подошел к окну.

– Если бы только Фиа могла исчезнуть с земли, исчезнуть совсем, раствориться в том проклятом нечистом мире, который она оставила! – пробормотал Томас, одним глотком допивая остаток бренди в стакане. Чувствовал он себя прескверно.

– Не говори так, Томас, – произнес Джеймс, поворачиваясь к нему. – Ты не знаешь, о чем сейчас говоришь.

– Ради Бога, посмотри, что она сделала с тобой!

– А что она со мной сделала, Томас?

– Вчера я встречался с сэром Фолкесом, Джеймс. Он очень хочет знать, что стало с твоими последними грузами. Он считает, что ты намеренно потерял их, чтобы получить страховку.

Томас ожидал ярости, изумления, но ничего подобного не увидел. Джеймс просто впал в задумчивость.

– А что ты ему ответил, Том?

– Я сказал, что это ложь.

Джеймс кивнул. Больше никакой реакции не последовало. Томас пристально вглядывался в него, он весь напрягся. Джеймс должен был оскорбиться, очень оскорбиться услышанным. Должен был тотчас приняться за письмо Фолкесу, требуя встречи и объяснений, по меньшей мере, взорваться от возмущения и все отрицать, назвать все услышанное ложью.

– Господи, – Джеймс внимательно посмотрел на Томаса, словно стараясь угадать его мысли, – надеюсь, ты не разделяешь подозрение Фолкеса, Том? Клянусь тебе, я не сделал ничего противозаконного, – твердо заверил его Джеймс.

Томас видел, что Джеймс говорит искренне, и поверил ему. И все-таки мысленным взором он видел лицо Фиа, когда она, смеясь, сказала ему, что Джеймс в ее власти. Не мог забыть ожерелье Амелии, которое обвивало шею Фиа.

– Верю!

– Спасибо, – выдохнул Джеймс с горечью, чувствуя сомнение в голосе Томаса. – Томас, что мне делать?

Нельзя ничего спрашивать сейчас. Стоит только начать расспрашивать Джеймса, и Томас косвенно признается, что сомневается в его честности. Это, возможно, нанесет смертельный удар их дружбе. Но если ему удастся разлучить Джеймса с Фиа Макфарлен, вызволить его из-под ее влияния, риск будет оправдан.

– Послушай, Джеймс, – заговорил Томас довольно холодно. – Сделаем так, как я предлагал. Я остаюсь здесь, пока не закончатся ремонтные работы на «Звезде Альба», и разберусь с Фолкесом, а также с другими вопросами, которые могут возникнуть.

На шее Джеймса пульсировала жилка, он сжал губы в тонкую полоску.

– Хорошо, Томас, – процедил он, – если это необходимо. Когда я должен отплыть?

– Через три недели.

Оба прекрасно понимали, что говорить больше не о чем, и поэтому не произнесли после этого ни слова.

«Дражайшая Фиа! Знаю, ты предпочитаешь, чтобы я не доверял наши отношения бумаге, но сегодня вечером я никак не могу увидеться с тобой, и завтра тоже. А известие, которое я спешу сообщить тебе, очень важно, и это оправдывает риск, на который я иду, посылая это письмо. Твои опасения относительно Томаса Донна скорее всего обоснованны. Боюсь, он хочет каким-то образом навредить тебе. И хотя я уверен, что физически он ничего плохого тебе не сделает, его слова сегодня вечером вызвали у меня огромную тревогу, потому что он с жаром говорил, как он хотел бы, чтобы ты исчезла вообще.

Если б ты только освободила меня от обещания не рассказывать ему о наших отношениях. Но пока это не случится, я, разумеется, буду хранить молчание и поступать так, как ты желаешь. Очень надеюсь, что мое предупреждение и волнение окажутся излишними, но сейчас я больше ничего не могу сделать. Хочу сообщить тебе еще кое-что, но, помня твою осторожность, не буду доверять бумаге, а дождусь встречи и тогда расскажу тебе очень важные новости.

До этого времени остаюсь твоим слугой, Джеймс Гарольд Бартон».

Карр оставался в экипаже, в то время как его ливрейный лакей взлетел по лестнице и начал колотить в парадную дверь городского дома. Было еще не поздно, но уже стемнело. Моросил мелкий дождик. Фонарь тускло освещал мокрые блестящие ступени.

На стук отозвался слуга. Окинув изумленным взглядом экипаж, стоящий на улице, он громко захлопнул дверь.

Карр равнодушно выглянул наружу. Уже не в первый раз его появление вызывало подобную реакцию. «Наверное, это благоговение или страх», – решил он. Неожиданно для себя он увидел женщину. Она сидела на самом верху фонарного столба на углу улицы. Это была Дженет.

– Что ты там делаешь? – тихонько спросил ее Карр. Он бы спросил погромче, но опыт прошедших пяти лет научил его, что громко с ней говорить бесполезно. Если повысить голос, она тут же исчезнет. Так было всегда.

Скорее всего, Дженет нравилось сидеть на столбе так, чтобы он ее видел. Она ничего не ответила, но он заметил, что она чем-то недовольна. Это недовольство не могло быть вызвано тем, что он убил ее. Она уже простила ему это и не стала бы предупреждать о необходимости покинуть замок в ночь пожара, когда он выгорел дотла. Значит, были другие причины, по которым она отказывалась говорить с ним. Карр никак не мог догадаться, что это за причины. По правде говоря, ему было все равно. Лучше молчаливое привидение, чем болтливое. Просто эта несправедливость задевала его. Потихоньку Дженет начала таять и вскоре исчезла совсем. Карр поднес к глазам руку, внимательно изучая свои ногти.

Двери в доме широко распахнулись, на этот раз слуга вышел и низко поклонился. Лакей Карра быстро сбежал по лестнице и открыл дверцу экипажа. Карр вышел и медленно поднялся по ступеням, не обращая внимания на лакея. Не задерживаясь, он решительно проследовал в холл, затем по узкому коридору и отворил дверь слева. Все эти небольшие городские дома имеют абсолютно одинаковую планировку. Гостиная может быть только здесь. Так оно и оказалось. Карр вошел. Томас Донн стоял посередине комнаты, поджидая его.

Карр огляделся. Приятная комната – обязательные полки с книгами в кожаных позолоченных переплетах, портьеры синего бархата, обюссонский ковер. Все как обычно.

– Лорд Карр, – начал Донн. Глаза его светились на загорелом лице. – Давно мы с вами не виделись. Не желаете ли присесть и рассказать, чем я обязан вашему визиту?

Карр скинул с плеч легкую накидку. Слуга, стоявший позади, мгновенно ловко поймал ее. Карр отпустил его. Тот посмотрел на Донна и, получив подтверждающий кивок, пятясь удалился.

– У меня есть мазь, которая способна помочь вам, – сказал Карр, опускаясь в кресло, на которое указал Томас.

– О чем вы, сэр?

– Ваша кожа, мой дорогой, ваша кожа. У меня есть мазь, которая поможет вам избавиться от загара.

– Благодарю вас, но вынужден отказаться. – Несмотря на мягкий тон и улыбку, Томас ни на секунду не терял бдительности. Карр помнил его слишком хорошо. Томас Донн передвигался по комнате спокойно и неторопливо, словно огромный бенгальский тигр. Он был очень привлекателен для женщин в те несколько визитов, когда посещал Уонтон-Блаш. – Сэр, я полагаю, что вы пришли сюда не для того, чтобы советовать мне, каким косметическим средством воспользоваться.

Карр поставил трость между ног, а руки сложил на серебряном набалдашнике.

– Разумеется, нет. Я пришел сюда, чтобы шантажировать вас. – Карр надеялся вывести шотландца из равновесия, но это ему не удалось. «Правда, – подумал он, – такое случается уже не в первый раз». В самом деле, в последнее время, когда Карр делал подобные заявления, он несколько раз встречал молчаливый отпор. Ни ужаса, ни истерик, будто жертвы молча подчинялись своей судьбе прежде, чем Карру удавалось насладиться произведенным эффектом. Это было очень эгоистично с их стороны.

– Шантажировать? – Донн опустился на стул напротив Карра и положил ногу на ногу. – Каким же образом?

– Я знаю, кто вы. Вы – Томас Макларен. – Взгляд Донна остался непроницаемым – он ждал, что скажет Карр дальше. «Что ж, мудро», – оценил его выдержку Карр. В этом месте разговора многие его жертвы начинали все отрицать, пытались как-то объясниться. А сейчас разговор развивался несколько необычно. – Мне достаточно только... – начал было Карр, но Томас перебил его:

– Вам нужно сказать только слово, и меня повесят. Я понял вашу угрозу. Может быть, перейдем сразу к делу? Что вам нужно от меня? – Карр недовольно поджал губы. Какой скучный человек, этот Макларен! Он явно никуда не спешит, никуда не собирается. И все же создается впечатление, что он торопится и торопит Карра. – Ну, так как? – повторил Томас. Карр громко вздохнул.

– Я хочу стать участником страховок аферы, которую вы задумали с вашим компаньоном.

Томас даже бровью не повел.

– Мы не участвуем ни в какой страховой афере, – холодно и раздельно отчеканил он.

«Что ж, уже лучше», – отметил про себя Карр.

– Неужели? А я вот пришел прямо от своей дочери, которая, кстати, купается в роскоши с прибыли, которую принесла ей ваша схема. Судя по всему, дело крайне выгодное.

– Она сказала вам, что в это втянут Джеймс? – поморщился Томас.

– Нет, мой дорогой. Это я сказал ей об этом. И она не отрицала, – с довольным видом пояснил Карр.

– Звучит не очень убедительно, – отозвался Томас с заметной сухостью.

– Хо! Поверьте, так все и было. Моя маленькая черноволосая девчушка, похоже, ждала моего приезда. У нее и план был готов, как убедить Бартона взять меня в компаньоны.

Донн молча разглядывал Карра.

«Неужели Донну совсем нечего сказать?» – раздраженно подумал тот.

– Похоже, моя милая дочь мечтает заполучить в свои руки Брамбл-Хаус, – произнес он.

– Брамбл-Хаус? – удивленно переспросил Томас.

– Да. – Карр нахмурился и недовольно посмотрел на складку, которая образовалась на кружевах его манжеты. Он тряхнул рукой и расправил кружева вокруг запястья. – Не сердитесь, если вам об этом ничего не известно. Об этом никто ничего не знает. Это сельский дом, который когда-то принадлежал покойному мужу Фиа. Сейчас он принадлежит мне. Незадолго до кончины Макфарлен заложил его мне, так же как и многое другое. Неудачно для Фиа, конечно, да и для его сына тоже.

– У Макфарлена остался сын? – с нескрываемым любопытством поинтересовался Донн.

– Да, у него есть сын, но он ничего собой не представляет.

Том поморщился, однако Карр не понял отчего.

– А зачем вашей дочери нужен этот дом? – спросил Донн.

– Она хочет его, потому что он стоит больших денег. Да и все поместье достаточно велико, а земли весьма плодородны. И если она будет владеть им, то сможет жить в роскоши на доход, который приносит поместье.

Донн задумался. Карр опустил подбородок на руки, лежавшие на набалдашнике трости, и наблюдал за Томасом. Он не собирался сообщать Донну, что Фиа спит и видит, как бы освободиться от власти отца. «Не стоит пробуждать в этом морском волке нездоровые чувства», – подумал Карр не без доли сомнения. Он припомнил, что когда Донн гостил в замке Уонтон-Блаш, Фиа явно увивалась за ним со всей непосредственностью просыпающейся юности, но он успешно сопротивлялся ее чарам, не обращая на нее никакого внимания.

Бедняжка Фиа! Для Томаса Донна ничто и никогда не изменит того факта, что Фиа – дочь его врага, и она навсегда останется дочерью его врага. Не в ее силах заставить Томаса забыть это.

– Впрочем, хватит о Фиа, – продолжил Карр, – и о Бартоне, – добавил он. – Мне хочется поговорить о вас. Может, заключим своего рода договор, Донн, или мне следует называть вас Макларен?

Донн пожал плечами.

– Знаете, вы меня не убедили, что Джеймс сделал что-то противозаконное, – с решимостью проговорил Томас. – Зато совершенно очевидно, что ваша дочь подбивала его на это. Если бы я согласился на ваше предложение, вы смогли бы приказать своей дочери оставить Джеймса в покое?

– Да мне и не пришлось бы этого делать. Если бы мы стали компаньонами, Бартон прекратил бы свои махинации достаточно быстро. Я хочу сказать, даже безмозглому болвану ясно, что если каждый застрахованный корабль сгорает, тонет или на него нападают пираты, это уже явный перебор.

– А Фиа?

– Если Фиа поймет, что ее перехитрили, она быстро оставит Бартона в покое и постарается найти еще кого-нибудь, кто обеспечил бы ей средства для... – Карр замолк. Он хотел сказать «для того, чтобы вырваться из-под моей власти», но передумал и закончил: —...кто обеспечил бы ее домом.

Томас пристально смотрел на Карра.

– А если я откажусь от вашего предложения, вы сообщите властям, кто я?

– Точно так! Конечно, если вам повезет, вы успеете покинуть Англию, но не сможете вернуться сюда, не будете никогда чувствовать себя здесь в безопасности. И в море, между прочим, тоже, потому что Англия владеет морями...

– Я вас понимаю.

– Я был уверен, что вы меня поймете. – Карр постучал тростью о ковер, показывая тем самым, что разговор закончен. – Итак, подходим к завершению переговоров. Как же мы поступим дальше? Что нам делать относительно нашего партнерства?

Донн размышлял. Карр дает ему время. Он не любит скоропалительных и эмоциональных решений.

– Пожалуй, на это уйдет не меньше месяца, – произнес Донн. – Необходимо закупить груз. Груз должен быть достаточно серьезный и дорогой. Мне придется съездить во Францию и найти что-то, что можно прилично застраховать на хорошую сумму, и отправить в зарубежный порт с прибылью, например, лен, вино или что-нибудь другое. – Он нахмурился. – Нам не придется искать получателя груза, поскольку получать-то будет нечего. Мы погрузим товар, а ночью перед выходом в море случится пожар.

– Превосходно! – воскликнул Карр, его глаза вдохновенно сияли. – Но у меня есть идея получше.

– Неужели? – сухо осведомился Донн.

– А почему бы не получить деньги за груз дважды? Погрузите его. Пусть страховая компания Ллойда проинспектирует судно, затем перед пожаром перенесите груз на берег, мы его спрячем где-нибудь и потом продадим.

– Что ж, отлично, – сдержанно ответил Томас, но Карр внезапно нахмурился.

– Я думал, у меня прекрасная идея, но у вас она не вызывает особого воодушевления.

– Извините, но я просто не очень люблю, когда меня шантажируют. Кроме того, я опасаюсь за жизнь тех, кто работает в доках, потому что огонь может легко распространиться.

Он боится за жизнь грузчиков? Как поверить в услышанное? И поэтому единственной реакцией Карра было несколько разочарованное «о-о-о!».

– Я тоже хочу кое-что получить от этой сделки. – Томас посмотрел Карру в лицо.

– Но-но-но, – помахал пальцем Карр, – или вы забыли, что нельзя ставить условия тому, кто угрожает?

– Я никому не угрожаю. Я просто хочу вам сказать, что есть только один способ получить от меня то, что вам нужно. Я не питаю особой любви к Англии, поэтому высылка из страны не будет для меня наказанием, как считаете вы.

Слова Донна прозвучали слишком серьезно. Карр призадумался. Он не любил идти на уступки своим жертвам. Но сейчас интуиция подсказывала ему, что выбора у него нет: Томас покинет страну, не раздумывая.

– Что вы хотите?

– Вот что. – Томас наклонился вперед и торопливо заговорил.

Десятью минутами позже, когда Карр уходил, лакей, придерживающий для него дверь, услышал смех графа. Смех этот звучал не очень приятно.

Томас вылил остатки бренди в камин. Пламя вспыхнуло янтарным цветом, Донн почти со стоном отвернулся. Он думал, что Джеймсу вполне хватит трех недель до отплытия из Лондона, чтобы освободиться от чар леди Фиа. Но он не был уверен в том, что Фиа подчинится отцу и оставит Джеймса в покое. Она может пойти на любой отчаянный шаг, если обнаружит, что ее загнали в угол.

К несчастью для нее, в угол уже загнали Томаса.

Глава 10

Фиа опустилась на стул у окна. Еще раньше она поставила его так, чтобы свет, проникающий в комнату через окно, хорошо освещал лицо того, кто сидит на этом стуле. После напряжения от вчерашней встречи с отцом утренний свет был к ней недобрым, и малейшая морщинка становилась заметной. Фиа перебирала письма.

– Не понимаю! – воскликнул Пип. Он пришел минут десять назад и все это время оставался на ногах, отказываясь сесть.

Фиа тяжело вздохнула, ясно показывая, что пытается подавить раздражение, и холодным взглядом окинула юношу. Он был еще бледен, лицо его осунулось и похудело, но передвигался он уже свободно, и дыхание у него было ровное.

– Что ты не понимаешь? – спросила она с нескрываемым раздражением. – Я уже давно собиралась съездить куда-нибудь с близким мне человеком. Меня не будет около двух недель или чуть больше. Что же здесь непонятного? – Ложь далась ей легко. Мысль спрятаться здесь, пока другие будут думать, что она в отъезде, казалась ей удачной.

– Кто этот друг? – требовательно спросил юноша.

Фиа взяла серебряный нож для вскрытия писем. Нельзя позволить втянуть себя в эмоциональную сцену. Иначе ей пришлось бы отвечать Пипу не так холодно, как ей хотелось, и он убедился бы, что его и Фиа связывают какие-то чувства.

– Я не думаю, что это касается тебя.

Молодой человек еще больше побледнел. Он был явно смущен.

– Что я сделал? Почему ты переменилась ко мне? – терялся в догадках Пип.

– Неужели? – удивленно прозвучал голос Фиа. – Отчего ты так решил?

На мгновение ей показалось, что он откажется отвечать. Но он был слишком молод и неопытен, да ко всему еще не до конца оправился после ранения. Поэтому было совершенно естественно, что ему хотелось именно сейчас уколоть ее, сделать тоже больно.

– Ты стала черствой и бесчувственной, – воинственно произнес он. – Я хочу знать почему?

Фиа молчала, словно обдумывая услышанное и выбирая слова. Судя по виду, резкий тон юноши совершенно не задел ее. Будто и не было этой тупой боли в ее сердце. Она первой прервала неловкое молчание.

– Мой милый Пип, наверное, это ты изменился, – наконец сказала Фиа. – Возможно, близость к трагическому концу повлияла на твое восприятие жизни и людей, – пояснила она с небольшой запинкой.

– Ты хочешь сказать, что всегда была такой холодной и бесчувственной? – в недоумении допытывался Пип.

– Нет, вовсе нет, – рассмеялась Фиа. – Я только говорю, что, вероятно, никогда не была той сентиментальной особой, за которую ты меня принимал, но теперь ты это понял. Очень жаль, если действительность разочаровала тебя. Но в свою защиту должна сказать, что большинство мужчин не согласились бы с тобой. – Фиа опустила глаза, юноша покраснел.

– Может, вы и правы, леди Фиа. – Пип закусил губу от досады. Послышался осторожный стук в дверь.

– Войдите, – разрешила Фиа, радуясь, что их прервали. Дверь открыл дворецкий.

– Леди Фиа, я... – Он заметил Пипа и остановился. – Кажется, я не вовремя.

– Нет-нет, – возразила Фиа, – мы уже закончили. Не так ли, Пип? – Юноша хотел было запротестовать, но передумал.

– Разумеется, мадам. Но позвольте сказать, мне известно имя того друга, с которым вы собираетесь путешествовать. – Брови Фиа в изумлении взметнулись вверх. Поскольку ее предполагаемый отъезд и компаньон были вымышленными, ей стало интересно, о ком подумал юноша.

– Неужели? – с живостью обратилась она к нему.

– Да, – сердито продолжил юноша. – Ради того образа, который когда-то был в моем сердце, позвольте предупредить вас в отношении его.

– Да, конечно, – пробормотала Фиа в растерянности. – Только вот кого?

– Видите ли, Томас Донн однажды утверждал, что он мне друг. Но теперь вы сами можете убедиться, насколько он ценил наши отношения. Он воспользовался моим ранением, чтобы приблизиться к вам, а теперь хочет увезти вас за границу.

– Томас Донн? – повторила растерянно Фиа. – Он сказал вам, что уезжает из Лондона со мной?

– Нет, – ответил Пип. С растерянным видом он переминался с ноги на ногу, однако не собирался отказываться от своих слов, – но Томас сказал мне, что через несколько недель покинет Лондон, а когда он навестил меня, пока я поправлялся, то говорил о вас. В то время я подумал, что он недолюбливает вас и явно не одобряет вашего поведения, но теперь я понял, что под этой маской он скрывал свои подлинные намерения. – Пип замолк, глубоко вздохнул и закончил: – Я не настолько глуп, мадам. Я понимаю и вижу, что к чему. – Он горько усмехнулся. – Подумать только, а еще предупреждал, чтобы я не связывался с вами.

– Да-да, что ж, – быстро нашлась Фиа. – Мужчины всегда ставят собственные интересы выше интересов других, даже выше интересов своих друзей.

Каковы бы ни были подозрения Пипа, как бы ни страдал юноша от ревности, но намерение Томаса покинуть Лондон не имело никакого отношения к Фиа. Она отвернулась от Пипа и посмотрела на Портера, который все еще молча стоял на пороге.

– Только мужчины? – спросил Пип.

– Нет, конечно, женщины тоже так поступают. – Фиа обернулась и посмотрела на него через плечо. – Благодарю тебя за беспокойство. – Пип не ответил. – Кажется, Портер хочет мне сказать что-то личное. – Она дала понять Пипу, что разговор закончен, но сделала это несколько резко. Пип покраснел и направился к выходу.

Фиа выждала некоторое время, услышала, как хлопнула входная дверь, и устало поинтересовалась у дворецкого:

– В чем дело, Портер?

– Я знаю, мадам, что это не мое дело вмешиваться в ваши намерения, судить о ваших друзьях и почитателях...

– Пожалуй, – согласилась Фиа с иронией в голосе.

–...но я бы плохо выполнял свои обязанности, если бы не заподозрил, что кто-то хочет проникнуть к вам и сделать что-то плохое. Ведь если бы в таком случае я не предупредил вас, это означало бы, что я не справился со своими обязанностями. Не так ли?

– О Боже, Портер! К чему все это? Если это чисто риторический вопрос, боюсь, я не смогу тебе ответить.

– Вовсе нет, леди Фиа. Я просто хотел убедиться в ваших пожеланиях.

– О, понятно. Если говорить о моих пожеланиях, так вот: если ты заподозришь, что против меня что-то замышляют, я буду признательна, если ты предупредишь меня заранее.

Портер кивнул:

– Тогда, мадам, я должен согласиться с подозрениями мистера Лейтона относительно капитана Донна.

– Почему? – Лицо Фиа сделалось серьезным.

– Потому что сегодня утром капитан Донн приходил к вам с визитом.

– Что? – удивилась Фиа. – Почему мне не доложили?

– Потому что капитан Донн предупредил лакея, молодого парнишку по имени Боб, чтобы тот вас не беспокоил. Он пришел рано, слишком рано для визита к такой даме из общества, как вы. В это время господа обычно еще спят. Он хотел видеть вас, а когда Боб сказал, что вы еще никого не принимаете, рассмеялся в смущении и объяснил, что желание видеть вас заставило его забыть о приличиях. Тогда Боб решил, что капитан – один из ваших поклонников, который потерял от вас голову. Капитан принялся расспрашивать Боба о ваших привычках, когда вас лучше всего застать дома, о вашем расписании, когда вы бываете одна. Его интересовали такие подробности.

– И Боб рассказал ему? – Фиа нахмурилась. Портер поморщился:

– Боюсь, что да, леди Фиа. Капитан щедро отблагодарил его и ушел. Он также попросил Боба не упоминать о его визите, потому что ни к чему даме знать, что мужчина жаждет ее видеть. И Боб, который совсем недавно получил отставку у своей девушки, согласился с капитаном Донном. Он случайно упомянул о его посещении только сейчас, когда увидел, что к вам с визитом пришел мистер Лейтон. Ему показалось несколько странным, что столько господ приходят к вам до ленча. Уверяю, мадам, это слова Боба, а не мои.

– Разумеется, разумеется, – пробормотала Фиа. Мысли ее смешались. Она посмотрела на письмо, которое прислал ей Джеймс Бартон накануне. Прочитав его, она поначалу решила, что это обычная осторожность Джеймса, но теперь...

Портер по-прежнему стоял в дверях. Фиа внезапно приняла решение.

– Благодарю вас, Портер, и за верность, и за усердие. Однако беспокойство ваше необоснованно. Я действительно собираюсь на время уехать из Лондона. Возможно, даже сегодня днем, а может, и нет. Планы мои еще не определились и зависят от моих капризов. Сообщите об этом прислуге.

Если Портер и удивился, то многолетний опыт позволил ему это скрыть. Он только поклонился и коротко ответил:

– Слушаюсь, миледи.

Когда Гунна с чашкой горячего шоколада на подносе вошла в комнату, Фиа стояла перед открытым гардеробом. Горбунья вопросительно посмотрела на нижние юбки, платья, шелковые чулки, корсеты, разложенные на кровати, стульях, кушетке – везде, где только можно.

– Так ты все-таки собираешься, – произнесла горбунья. – Неудивительно. В этом городе и святой согрешил бы, а ты, дорогая, далеко не святая.

Фиа посмотрела на шелковую нижнюю юбку, которую держала в руке, отложила ее и вместо нее взяла простую зеленую.

– Хватит тебе, Гунна.

Горбунья поставила поднос на туалетный столик.

– Что ты делаешь, милая? – спросила она.

– Готовлюсь к похищению. – Фиа бросила на кровать четыре пары шелковых чулок, подумала и добавила к ним еще одну.

– Что? – удивилась Гунна, не ожидая услышать такое, и вперила в Фиа свой выразительный глаз.

Почувствовав в голосе старухи нескрываемое удивление, Фиа повернулась к ней и улыбнулась. Ей редко удавалось чем-либо удивить Гунну.

– Готовлюсь к своему похищению, – повторила она безмятежно, посмотрела на часы, стоявшие на камине, и добавила: – Оно может случиться в любую минуту.

– Пожалуйста, объясни, Фиа, да попонятнее, – проговорила Гунна. Изуродованное лицо старухи оставалось серьезным.

– Уже некогда, Гунна, – поспешила отделаться Фиа.

– Найди время, – сурово потребовала старуха.

Фиа не хотела сейчас вступать с ней в спор. Старая шотландка, несомненно, добьется своего, убедит ее, что планируемое похищение – всего лишь игра воображения Фиа. А мысль о похищении пришла ей в голову потому, что она поняла замысел Томаса Донна – сделать все, чтобы избавить Джеймса Бартона от ее влияния.

Фиа решила подыграть Томасу. Только так можно решить сразу несколько проблем. Во-первых, она выполнит волю отца и исчезнет на некоторое время, за которое Джеймс успеет встретиться с отцом, и, таким образом, это, возможно, пойдет на пользу Джеймсу. Именно ее отсутствием будет объясняться его несчастный вид при встрече с отцом. Во-вторых, это помешает Томасу сорвать ее замысел. И последнее, но не менее важное – позволит ей отомстить шотландцу, и это будет сладкая месть.

Фиа раскрыла саквояж и принялась складывать в него одежду. С собой надо взять не слишком много, чтобы Томас не догадался, что она раскусила его план. Она повернулась. Глаза ее загорелись, когда она заметила очень женственную соблазнительную утреннюю накидку из фиолетового тюля. Места она займет совсем немного, ее надо обязательно взять.

– Фиа, – в голосе Гунны слышалось явное предупреждение. Фиа спокойно взглянула на старуху.

– Не нужно волноваться, Гунна. Меня хочет похитить один человек, чтобы не соблазнил другой, – пояснила она любезно.

– А-а! – воскликнула старуха. – Вот уж не думала, что доживу до того дня, когда леди Фиа Меррик так легко проведут! – вознегодовала Гунна.

– Не думай, что я такая доверчивая, Гунна. Я уже не наивная девочка, – энергично возразила Фиа.

Гунна уставилась на Фиа своим единственным глазом. Похоже, она вполне удовлетворилась тем, что увидела. Она хмыкнула и присела на край кровати.

– А кто тот святой, который решил избавить Лондон и всех мужчин от такого дьявола, как ты?

– Томас Донн.

– О нет! Только не он. Кто угодно, но только не он. Ты же еще девочкой была без ума от него. Нет-нет, я не допущу, чтобы ты оказалась в его руках, – торопливо вскинулась Гунна.

– Гунна, милая, – попыталась улестить ее Фиа.

– Не надо называть меня милой. Этим ты никогда ничего не могла от меня добиться. И сейчас не поможет.

– Ну ладно, Гунна. – Фиа встала, и голос ее зазвучал иначе. – Тогда слушай. Тебе придется поверить мне. Если я уеду с Томасом Донном, я могу быть совершенно спокойна, что ему не удастся помешать моим планам. А планы мои таковы: я хочу вернуться в Брамбл-Хаус. Я хочу, чтобы мы все вместе там жили – я, ты и дети. Я хочу навсегда избавиться от власти отца. Я хочу сделать это для нас. – Единственное, о чем она не сказала Гунне, так это о предполагаемой мести Томасу Донну.

– Не знаю... – теряясь в догадках, начала Гунна, приложив ладонь к изуродованной щеке.

– Все будет хорошо. Все, что я делаю, очень разумно, – заверила ее Фиа.

Гунна задумалась, потом хлопнула себя по коленке и сказала:

– Что ж, тогда я с тобой.

– Нет, Гунна, нет. Он никогда не согласится, чтобы ты меня сопровождала... И потом... тебе нужно остаться здесь с Кеем и Корой. Она может появиться так же неожиданно, как Кей. – Конечно, нечестно использовать привязанность Гунны к детям, но Фиа уже давно поняла, что если хочешь добиться своего, то сделать это честным способом не всегда возможно.

– М-м-м, – протянула старуха и покачала головой, – не нравится мне все это, особенно этот человек.

– Он не обидит меня, – убежденно отозвалась Фиа. Гунна посмотрела на нее с тревогой:

– Мне казалось, что он не из тех, кто добивается своего силой.

– Ну, со мной его штучки не пройдут, – заявила Фиа, однако, пожалуй, мало утешила старую женщину. Но, по крайней мере, та перестала возражать. А когда Фиа защелкнула замок на саквояже и поставила его у двери, Гунна поцеловала ее в щеку и ушла, пообещав следить за домом. Фиа свободно вздохнула и проговорила вслух то, чего не стала говорить Гунне: – Его штучки не пройдут со мной, но я уверена, что добьюсь от него того, что надо мне.

Глава 11

На площади, где располагался городской дом Макфарленов, стояла тишина. Ранним утром улицы были еще пусты, но солнце уже пригревало спину лошади, стоящей неподалеку от дома. Чуть позднее появятся горничные и работники и начнут чистить и драить ступени, ведущие к парадным дверям. Еще позже побегут с поручениями слуги, но сейчас, в семь часов, все было тихо, и прислуга, выполняя свои дела, старалась не шуметь, чтобы не разбудить хозяев, которые улеглись спать совсем недавно.

Томас ловко перекинул свое мускулистое тело через каменную ограду и оказался в саду позади дома Макфарленов. Он быстро отыскал тропинку, ведущую через сад, и осмотрел заднюю стену дома. Три дня предварительной разведки сделали свое дело – он знал дом как свои пять пальцев. Окно в библиотеку было открыто. Он поднял голову. Окно наверху, в будуаре Фиа, тоже открыто. Плотные бархатные портьеры слегка колыхались от ветра.

Ему обязательно нужно удалить Фиа из города на то время, пока Джеймс не ушел в плавание. Томас продумал все очень тщательно. В конце улицы его ожидал закрытый экипаж с верным человеком. Карру и Джеймсу он оставил письма, в которых сообщал, что отплывает во Францию за товаром. Конечно, когда Томас вернется, Карр поймет, что он ничего не купил и не собирается жечь судно. Карр, безусловно, сразу же сообщит властям, кем является Томас на самом деле и что он незаконно находится в стране. Ему придется бежать и расстаться с мечтой, для осуществления которой он уже так много сделал. А мечта его заключалась в том, что он хотел вернуть себе замок Мейден-Блаш и возродить его из пепла, в котором оставил его Карр.

Однако Томас не сожалел о принятом решении. Он был многим обязан Джеймсу Бартону. И хотя сам был бы не в состоянии следить за восстановлением замка, он нашел бы время изредка возвращаться и проверять, как идут работы. И пусть ему не суждено испытать радость возвращения в родной дом, он все же был бы счастлив, сознавая, что его клан вернулся на исконные земли Макларенов.

Да, он не сожалел о своем решении, но от того, что он собирался сейчас сделать, ему становилось неприятно. Никогда в жизни он не обращался ни с одной женщиной плохо. А сейчас, через несколько минут, ему придется похитить женщину из родного дома и держать ее у себя против воли.

Томас подошел к окну библиотеки, глубоко вздохнул, уперся в подоконник и бесшумно прыгнул внутрь.

– Я бы сказал, что большинство друзей Фиа используют входную дверь, – раздался внезапно голос.

Томас замер. Говорящий, судя по говору, несомненно, был молодым шотландцем. Томас обернулся.

В кресле сидел молодой человек. Он был даже моложе Пипа. У него на коленях лежала раскрытая книга. Он рассматривал Томаса темными задумчивыми глазами. «Черт побери! Это еще кто такой?» – пронеслось в голове Томаса. Он попытался улыбнуться.

– Согласен, однако не думал встретить здесь кого-либо. А кто вы? – спросил Томас.

Юноша закрыл книгу.

– Полагаю, что это я должен спросить у вас. «Господи, да он не лишен чувства юмора! – отметил про себя Томас. Самообладание юноши и манера держаться очень напоминали ему кого-то. – Он не испугался, сохраняет спокойствие, держится прямо, говорит ровно. Да, конечно, он очень похож на Фиа, но они не могут быть родственниками. Внешнего сходства между ними нет, но манера держаться одна и та же».

– Вы, случайно, не сын Генри Макфарлена, молодой человек? – поинтересовался Томас.

Молодой человек несколько смягчился.

– Сэр, вы угадали, – отозвался он.

Томас широко улыбнулся, спешно обдумывая, что делать дальше. Надо найти хоть какое-то разумное объяснение своему столь раннему появлению в доме, да еще через окно в библиотеке. Хотя мальчик, выросший под присмотром Фиа, должно быть, привык ко всяким неожиданностям.

– Я друг вашей мачехи, – любезным тоном пояснил Томас.

– Я никогда не называю ее мамой или мачехой, только Фиа. Знаете ли, она всего на шесть лет старше меня, – проговорил юноша, и в его голосе зазвучали оборонительные нотки. «Господи, пожалей его, – взмолился про себя Томас, – еще одна жертва Фиа!» – С моей стороны было бы смешно называть ее мамой, – продолжил юноша и задумчиво добавил: – Хотя Кора иногда называет ее мамой, но так, больше чтобы поддразнить.

Томас не представлял себе, что кто-то может дразнить Фиа. Эта мысль показалась ему совершенно невозможной, и он на мгновение задумался.

– А кто такая Кора, и почему она дразнит Фиа?

– Моя младшая сестра, совершенно невыносимое создание. Иногда она обращается с Фиа просто ужасно. Да и то сказать, Фиа любит, когда ее дразнят. Правда же? – Томас с удивлением смотрел на молодого человека, ожидая увидеть где-нибудь в соседнем кресле Кору. Фиа любит, когда ее дразнят? Фиа – предмет детских шуток? – О, не волнуйтесь! – Юноша словно читал его мысли. – Коры сейчас здесь нет, она в школе, в Девоне. В дальней части Девона, – подчеркнул он с явным облегчением.

– Понятно. – На самом деле Томас ничего не понимал. В это время он должен быть уже на втором этаже, связывать Фиа и запихивать ей в рот кляп, чтобы она не кричала, потом взвалить ее на плечо и похитить. Но вместо этого он стоит здесь и болтает с мальчишкой.

Юноша поднялся и галантно поклонился:

– Кей Антуан Макфарлен, сэр.

– Томас Донн, – ответил Томас и посмотрел на дверь, ведущую в холл. Еще немного, и появится горничная.

– Рад знакомству, сэр.

– Я тоже, лорд Макфарлен, – подхватил Томас. Юноша улыбнулся и превратился совсем в мальчишку.

Лицо у него было открытое и искреннее, какое никогда не бывало у Фиа.

– Кей, сэр. Зовите меня просто Кей. А титул, который вы употребили, принадлежал моему отцу, и я не очень стремлюсь заполучить его. Мне достаточно называться Макфарленом из Брамбл-Хауса. – Томас почувствовал, что юноша ему очень нравится. Ему стало больно, что Карр обманывает такого порядочного молодого человека и старается выжить из собственного дома. Эта мысль вернула его к причине, по которой он оказался здесь.

– Что ж, Кей Макфарлен из Брамбл-Хауса, пожалуй, мне пора заняться тем, ради чего я пришел сюда, прежде чем кто-то из слуг заметит появление незваного гостя.

– А что это за дело, мистер Донн? – Настороженность опять вернулась к юноше.

Томас поднял руки вверх.

– Видишь ли, я заключил с Фиа пари. Я утверждал, что смогу незаметно залезть в дом и взять букет из вазы наверху, – «Господи, сделай так, чтобы наверху была ваза!» – мысленно обратился он к Всевышнему, – и что никто не заметит меня, включая самое Фиа. – Томас с сожалением покачал головой. – А теперь она очень обрадуется, когда узнает, что не успел я залезть в дом, как ты обнаружил меня.

Юношу явно развеселило услышанное.

– Да, Фиа с удовольствием посмеется, когда узнает, что выиграла пари.

Фиа будет смеяться с удовольствием? Правда, он много раз слышал, как смеется Фиа, она умеет высмеивать, смеяться презрительно, жестоко, но чтобы она смеялась с удовольствием? Этого он не видел никогда.

– Мы, мужчины, должны держаться вместе, ты так не считаешь?

Кей посмотрел на него внимательно и ответил:

– Возможно.

– Итак, Кей. Фиа привыкла побеждать. Так не пора ли нам, мужчинам, взять над ней верх? – Юноша согласно кивнул, на лице его появилась улыбка. – Давай договоримся, – продолжал Томас, – ты будешь по-прежнему заниматься своим делом, то есть читать. Наверное, что-то интересное?

– «Илиада», сэр.

– О! Ничего интереснее и быть не может. Ты продолжай читать, но у себя в комнате, Кей. Тогда тебе не придется отвечать на множество вопросов, которые обязательно возникнут, когда Фиа обнаружит, что проиграла пари. – Он подмигнул юноше.

– Полагаю, я мог бы пойти на кухню...

– Прекрасно, на кухню так на кухню, – произнес Томас, дружески похлопывая Кея по спине и чувствуя себя совершенно омерзительно. – Пойдем, ведь если она проиграет, то никому жизни не даст. – Последнее окончательно склонило весы в пользу Томаса.

– Это вы верно заметили, сэр, – благодушно подтвердил Кей, соглашаясь.

Томас рассмеялся, обнял Кея за плечи и повел к двери. Украдкой посмотрев по сторонам, он слегка подтолкнул юношу в коридор. Когда Кей был уже на середине коридора, он обернулся и спросил:

– А сколько мне сидеть на кухне, сэр?

– Ну, четверть часа, что-то около этого или чуть дольше, на всякий случай, – небрежно ответил Томас. – Вдруг мне придется отсидеться в какой-нибудь комнате, пока пройдет горничная или лакей.

Юноша кивнул. Минутой позже дверь в кухню закрылась за его спиной. Улыбка тут же исчезла с лица Томаса, и он поднялся по лестнице на второй этаж, где, как он помнил, располагалась комната Фиа. Томас резко открыл дверь, вошел в будуар и бесшумно притворил дверь за собой. Он огляделся и заметил арку, ведущую из будуара в альков, где располагалась кровать, подошел к нему и заглянул вглубь, ожидая увидеть Фиа спящей. Он невольно представил себе, как она будет прелестна во сне с рассыпавшимися по подушке черными локонами.

Но в постели Фиа не было. Он обернулся и оглядел комнату. Фиа сидела в большом кресле, поджав под себя ноги, и вышивала! На ней было простое желтое платье со скромным вырезом, рукава украшены тремя рядами кружев. Желтый цвет очень освежал ее. Обычно она носила драматическое сочетание черного и белого, что было, конечно, очень изысканно, но желтый цвет ей удивительно шел и чудесным образом сочетался с черными блестящими волосами.

Фиа подняла голову. На мгновение ее глаза потемнели и стали похожи на два голубых бриллианта, светящихся в темноте, или на лесные фиалки в тени.

– Капитан Донн? – Казалось, она почти не удивилась. Ее лицо сохраняло обычную непроницаемость, и было трудно понять, какое впечатление на нее произвело его неожиданное появление. – Чем обязана вашему столь раннему визиту?

Томас быстро пересек комнату, взял ее за руку и поднял на ноги. Вышивка упала на пол. Брови Фиа взметнулись в крайнем неудовольствии. Точно такое же неудовольствие испытывал и Томас.

– Мне бы очень не хотелось причинять вам боль, Фиа, – начал он, – но если вы закричите, я буду вынужден сделать так, чтобы вы потеряли сознание.

Она высвободила руку, сделала шаг назад и с презрением посмотрела на него.

– Я не собираюсь кричать, но что вы делаете здесь? Томас глубоко вздохнул.

– Конечно, я могу облечь это в форму просьбы, но, пожалуйста, не заблуждайтесь, Фиа, это не просьба, это требование.

Она внимательно слушала, немного изменившись в лице.

– Прошу вас, продолжайте, – промолвила она.

– Вы пойдете со мной, – тихо, но внятно проговорил Томас.

– Пойти с вами? Куда? На Оксфорд-стрит? – Веселье, о котором говорил ему Кей, неожиданно промелькнуло в ее необыкновенных глазах. – Посетить новую французскую лавку? Или на рынок Ковент-Гарден? Но к этому времени все фрукты уже раскуплены. Может, вы говорите об экскурсии в...

– Я хочу увезти вас из Лондона. Лицо Фиа стало серьезным.

– Понимаю, но на сколько?

– На длительный период. – Томасу показалось, что Фиа побледнела. Или только показалось? Но теперь он заметил, что пудра и румяна, все, чем она обычно пользовалась, на этот раз не скрывали ее лица. Зачем же она закрашивает такую прелестную кожу? Зачем ей все эти пудры и румяна? Кожа ее была такой нежной, теплой и прозрачной и такого нежно-розового цвета, как розовый жемчуг, который он однажды купил на одном из островов Тихого океана.

– Так это похищение? – спросила Фиа.

– Да, – ответил Томас.

– Понятно. – Она приняла деловой вид. – Тогда я могу попросить вас кое о чем? О, разумеется, нет. – Она покачала головой, как бы удивляясь собственной неразумности. – Конечно, если бы я бежала с вами по доброй воле, то тогда я могла бы на что-то рассчитывать, но ведь это похищение. А для нас важно правильно расставить все точки, верно? – Она смотрела на него, стараясь переиграть взглядом. Томас часто видел, как она проделывала это с другими мужчинами. Он хорошо знал как этот лживый взгляд, так и то, что он скрывает гораздо больше, чем говорит.

Фиа придвинулась ближе к Томасу. Казалось, она не сделала ничего такого, что позволила себе на маскараде у Портманов, она даже не коснулась его, но Томас напрягся в ожидании, а кожа его испытала необыкновенное ощущение.

– Как мало в вас уверенности, капитан. Разве вам не пришло в голову, что сама мысль о похищении не будет мне неприятна? – промурлыкала Фиа с дразнящей улыбкой на губах. – Почему бы вам просто не попросить меня поехать с вами?

Томас вовремя сдержался. Она наверняка ответила бы отказом и рассмеялась. Он читал это в ее синих глазах, и их выражение соответствовало ее мягкой улыбке. Он молчал, и тень сомнения появилась на лице Фиа, легкая, но все же заметная. Она ожидала, что он попросит ее отправиться с ним, и теперь, когда он молчал, не знала, как вести себя.

– Что ж, присаживайтесь. Я быстро соберусь, и мы отправимся. – Теперь настала очередь Томаса удивляться.

Хозяйкой положения стала Фиа. – Надеюсь, вы не думаете, что это первое мое похищение? – Она звонко рассмеялась.

– Конечно, нет.

– Я считаю для себя потерянным сезон, если меня хотя бы раз не похитят, Томас. – В голосе ее зазвучал явный упрек. – Но большинство похитителей, по крайней мере, сообщали мне, на какое время меня похищают. Мне бы хотелось знать этот срок, это было бы удобнее, поскольку тогда можно решить, как вести себя. Например, если бы я знала, на сколько меня похищают, то заранее договорилась бы с портнихой и отказалась бы от нового платья, которое она шьет для меня. Зачем мне новое платье, если я все равно пропущу бал у Беннетов? Я же не попаду туда. Еще я договорилась бы с поставщиком вина, чтобы он временно прекратил поставку... – Она замолчала, словно ожидая, что он назовет ей этот срок, но Томас не проронил ни слова. Фиа продолжила, но уже с каким-то отчаянием в голосе: —...чтобы он перестал поставлять вино, пока я не вернусь. И потом, я должна была поговорить на этой неделе с новой экономкой, встретиться со своим новым парикмахером мосье Жераром. Понимаете, если я с ним не встречусь и не договорюсь, то мне придется с ним распрощаться и не надеяться на его услуги в будущем. Потом есть очень много текущих дел, которые не может остановить даже похищение. – Фиа обреченно вздохнула. – Полагаю, вы думаете, что если мне будет неведомо, сколько продлится это похищение, это сделает его более романтичным? – Ее слова будто подстегнули Томаса.

– Это не романтическое похищение, – глухо произнес он.

Фиа непроизвольно вздрогнула.

– Я понимаю. – Глаза ее расширились. – Вы хотите учинить надо мной физическое насилие? – прошептала она.

– Фиа, ради Бога! – досадливо поморщился Томас.

– Что ж, хорошо. Но тогда чего же вы хотите? Надеюсь, вы не рассчитываете получить за меня выкуп, потому что никто и ломаного гроша не даст вам за мое возвращение.

Томас заметил в ее голосе слабую, очень слабую нотку горечи, которая скрывалась под напускным весельем. Но сейчас он был слишком зол, чтобы обращать на это внимание, а разозлило его то, что Фиа допустила, будто он способен на физическое насилие.

– В этом я очень сомневаюсь, миледи, – ответил он. – Нет, я не ищу выкупа за ваше возвращение. Не спрашивайте ни о чем, я вам ничего не скажу. Вам не причинят вреда во время этого... – Он замялся, подбирая слова.

–...похищения, – подсказала она.

–...похищения, – согласился Томас. – Вы вернетесь домой в целости и сохранности.

– Это обещание?

До сих пор Томас не задумывался над тем, что похищение может доставить Фиа какие-либо неудобства или встревожить ее. Сейчас он видел, что за внешней бравадой скрывается легкоранимое существо.

– Да, это обещание.

Фиа отвернулась прежде, чем он успел разглядеть ее реакцию. Юбки колыхнулись, она отошла.

– Вы дадите мне несколько минут? – Она пересекла комнату и подошла к комоду, стоявшему рядом с кроватью, быстро достала большой саквояж, открыла его и стала разглядывать содержимое: платье, корсет, нижние юбки...

– Вы уже собрали саквояж? – Томас не смог скрыть своего удивления.

– И маленький чемодан. – Она, не оборачиваясь, кивнула и указала в неопределенном направлении. Томас присмотрелся и увидел небольшой чемодан, готовый для путешествия. – В нем несколько платьев. Вы сможете взять этот чемодан? Или вы предпочитаете подогнать коляску к заднему крыльцу, а я попрошу лакея поднести его?

Томас большими шагами пересек комнату. Она точно издевается над ним. Но когда его взгляд остановился на содержимом саквояжа, он увидел нечто аккуратно сложенное, нежное, кружевное... Фиа защелкнула замки и выпрямилась.

– Ну? – Она вопросительно посмотрела на Томаса. Издав что-то похожее на стон, он поднял саквояж и подошел к чемодану. Взвалил его на плечо и повернулся. Фиа ждала у двери.

– Не пытайтесь поднять тревогу, мадам.

– Но мне так и не удалось выяснить цель похищения: это денежное вознаграждение или нечто другое? – с легкой иронией в голосе проговорила Фиа. – Нет, конечно, я не стану поднимать тревогу. Пойдемте. Горничные убирают сейчас передние комнаты, но мы пройдем через кухню.

– Нет, через библиотеку. – Томас вспомнил о Кее. Фиа пожала плечами и взялась за ручку двери. – Подождите! – остановил ее Томас. – Вы должны написать записку семье, в которой сообщите им о том, что приняли приглашение поехать погостить на континент. – Фиа в удивлении подняла брови, но Томас пояснил: – Я бы не хотел, чтобы ваша семья беспокоилась о вас.

Он ожидал, что она сейчас высмеет его за напрасную тревогу о приемном сыне, но, помолчав немного, она произнесла:

– Как вам угодно, – после чего вернулась в спальню, подошла к конторке, достала из пачки чистый лист бумаги и написала несколько подходящих для случая фраз. Потом аккуратно сложила лист пополам и, надписав: «Кею», положила его на конторку.

– Вы удовлетворены? – повернулась она к Томасу.

– Вполне.

Томас открыл дверь, убедился, что коридор пуст, и кивком головы предложил Фиа присоединиться к нему. Они осторожно спустились по лестнице. Томас нес саквояж в руке, а чемодан на плече. Было не очень удобно, так как угол чемодана врезался ему в шею. Томас ожидал, что в любой момент Фиа бросится прочь и позовет слуг, поэтому ругал себя за то, что обе его руки заняты и он не сможет остановить ее. Одна часть его души желала, чтобы она так и поступила – подхватила юбки и бросилась прочь, бежала от его сумасшедшего плана, но она так не сделала. И другая часть души Томаса радовалась этому.

В два часа пополудни того же дня Джеймс Бартон направлялся к городскому дому Макфарленов. Он договорился с Фиа поехать на прогулку в Сент-Джеймсский парк. Во время прогулки Бартон намеревался сообщить Фиа, что покинет ее через несколько недель. Одновременно он собирался подарить ей пару чудесных бриллиантовых сережек. Они принадлежали Амелии, но он знал, что она одобрила бы его поступок. С грустной улыбкой Джеймс подумал об этом. Амелия и Фиа встречались редко, но обменивались письмами, полными теплоты, любви и привязанности, до самой смерти Амелии.

Семь лет назад Фиа оказала Амелии неоценимую услугу.

В тот год Джеймс и Амелия только что вернулись в Лондон из Колумбии. Джеймса распирала гордость, карманы были полны денег, дела компании шли хорошо. Ему хотелось представить свою юную прелестную жену лондонскому обществу. Они познакомились с людьми, которые пригласили их погостить в замке Уонтон-Блаш. Там на Джеймса сразу же обратил внимание граф Карр. Светский, остроумный, самоуверенный граф постарался расположить к себе Джеймса постоянной лестью, но главным образом поощряя его увлечение карточной игрой. Вскоре все деньги, заработанные Джеймсом за прошедший год, кончились. Джеймс испугался, но как поступить, не знал. Не зная, к кому обратиться и сказать ли Амелии о происшедшем, он стал делать в игре все более крупные ставки, в отчаянии надеясь на выигрыш, и скоро был должен больше, чем имел.

Именно в это время Карр предложил Джеймсу встретиться с глазу на глаз. Он попросил Бартона об услуге, а в ответ обещал расплатиться по его карточным долгам. Каков род этой услуги, Карр не упомянул. Но Джеймс был уверен, что непременно нечто сомнительное. С понимающей улыбкой Карр предоставил ему один день, чтобы обдумать его предложение. Джеймс во всем признался жене. Амелия пришла в ужас. По непонятной для Джеймса причине она поделилась происшедшим с дочерью Карра, которая отличалась несвойственным для ее юного возраста самообладанием. Что произошло между двумя молодыми женщинами, навсегда осталось тайной. Джеймс только знал, что Фиа подарила Амелии очень дорогую камею, усыпанную бриллиантами. Просто подарила, без всяких условий.

Джеймс так никогда и не понял почему. Насколько ему было известно, Фиа Меррик никогда не демонстрировала такого великодушия – ни до встречи с Амелией, ни после. Но он и не претендовал на понимание этой загадочной женщины. Сама мысль о том, чтобы принять такой дар от почти ребенка, была оскорбительна для Джеймса, противоречила его принципам, но, в конце концов, Амелия убедила его принять подарок. Вырученных денег вполне хватило, чтобы покрыть все основные долги, а с теми, что оставались, он расплатился в течение года.

Со временем Джеймс понял, какую поистине неоценимую услугу оказала им с Амелией Фиа Меррик. Он был обязан ей всем. Слухи, которые ходили вокруг личности Карра, превзошли все первоначальные опасения Джеймса. Карр был безжалостным кукловодом. Он никогда не выпускал попавшие в его сети жертвы, требуя с них все большую и большую плату.

Когда этой весной Джеймс прибыл в Лондон, он получил от Фиа короткую записку и немедленно отправился к ней. Услышав ее историю, он поклялся любым способом помочь ей. Без малейших колебаний был готов согласиться на любой план действий. Он только сожалел, что не может открыто объяснить причины своих поступков Томасу Донну.

Джеймс остановил коляску перед домом Фиа, вышел и поднялся по ступеням. Лакей открыл дверь и пригласил войти. Кей, приемный сын Фиа, находился в холле. Он поздоровался с Джеймсом, но выглядел несколько удивленным.

– Капитан Бартон, если вы разыскиваете леди Фиа, боюсь, вас ждет разочарование. Она уехала.

– Уехала? – Бартон даже не пытался скрыть своего изумления.

– Да, сейчас она направляется на континент за покупками. – Юноша улыбнулся. Джеймс нахмурился. – Мне искренне жаль, – вежливо продолжил Кей, – но я полагал, что, как ближайшего друга, она известила вас о своих намерениях. Правда, из записки, которую она оставила, я понял, что ее решение было несколько неожиданным.

Что-то здесь не так. Почему Фиа уехала именно сейчас? Не предупредила его, не оставила никакого объяснения?

– Так вы говорите, она оставила записку?

– Да. – Кей кивнул. – Гунна принесла ее мне.

– Разве Гунна не сопровождает леди Фиа?

– Нет. – Кей хитро взглянул на Бартона. – Гунна тоже недовольна этой поездкой. Весь день ворчала, что леди Фиа все делает по-своему. – Он вплотную подошел к Джеймсу. – По-моему, здесь какой-то заговор.

– Заговор? Понятно, – произнес Джеймс. Он постарался, чтобы его голос звучал непринужденно, не желая тревожить молодого человека.

– Вы не единственный, кому она не стала сообщать о поездке, – проговорил Кей, пытаясь несколько утешить раненую гордость Джеймса.

– Действительно? – спросил тот. Попытка Кея утешить его несколько развеселила Бартона. – Так кого же еще не известила леди Фиа?

Юноша зарделся:

– Полагаю, это совсем не одно и то же, но сегодня утром здесь был джентльмен. Он заключил с Фиа пари, но, судя по всему, узнает о своем выигрыше еще не скоро.

– Пари? – пробормотал Джеймс несколько растерянно. В голове у него была полная сумятица. Неожиданное исчезновение Фиа очень встревожило его. – А кто был этот джентльмен?

– Некий мистер Донн. – Джеймса охватила тревога. – Сэр, вы думаете, что здесь что-то не так?

– Нет-нет-нет! Все в порядке. Я хорошо знаю капитана Донна, очень хорошо. Мне просто стало интересно, выиграл ли он пари, – с живостью отозвался Бартон.

– Я, правда, не могу вам сказать, сэр. – Кей улыбнулся. – Я просто не знаю. Об этом Гунна ничего не говорила.

– Понятно, – заключил Джеймс. – Пожалуй, я пойду. Уверен, что леди Фиа написала мне записку, и я найду ее, когда вернусь домой. Благодарю вас.

Он попрощался с Кеем, вышел из дома и в глубокой задумчивости сел в коляску. Ему очень не нравилось, что Томас и Фиа исчезли в один день. Не нравилось, что Томас сказал Кею о якобы заключенном между ним и Фиа дружеском пари, потому что между ними действительно существовало что-то похожее на пари, но назвать его дружеским было никак нельзя.

Однако больше всего его встревожило то, что Томас вывел «Звезду Альба» из сухого дока до того, как все работы были завершены. Томас запиской сообщил Джеймсу, что срочно отправляется во Францию за каким-то грузом, что за этот рейс получит очень большие деньги, если обернется в кратчайшие сроки.

Между тем Гунна, охранявшая Фиа, словно дракон, на протяжении всего времени, в течение которого Джеймс знал их обеих, разговаривала с Фиа об этой поездке, даже поссорилась с ней из-за этого.

Однако мысль эта мало утешила Джеймса. Слишком уж много во всем совпадений, но что предпринять в этой ситуации, Джеймс не знал. Ему самому скоро придется покинуть Лондон. А если учесть, что весь прошлый год его преследовали сплошные неудачи, то нельзя допустить ни малейшей задержки. Что касается дел, все должно идти по плану. Его обязанность и дело чести – выполнить обещание, данное Томасу. Сейчас ничего нельзя предпринять. Он вынужден просто сидеть и ждать, когда будет готов корабль. Он отправится в плавание в полной уверенности, что Карр проглотил наживку, которую они с Фиа подбросили ему. Уехать сейчас, последовать за Фиа или Томасом означало бы разрушить все, чего они с таким большим трудом смогли добиться.

«Нет, – подумал Джеймс, беря поводья и трогая с места. – Сейчас не в моих силах опровергнуть или подтвердить подозрения относительно Томаса и Фиа».

Но, пожалуй, ему известны люди, которые смогут помочь.

Глава 12

Едкий морской запах ударял в ноздри. Над головой ветер рвал облака, клочьями разбрасывая их по голубому небу. Стоял полдень. На пристани было полным-полно разного люда: торговцев, покупателей, матросов и грузчиков, которые загружали и разгружали небольшие суда, покачивающиеся здесь же. У дальних причалов и на рейде ожидали корабли покрупнее. От неисчислимого количества мачт гавань напоминала лес.

Томас провел Фиа на причал, к которому была пришвартована «Звезда Альба». Корабль еще не был полностью приведен в порядок: не хватало части парусов, другие были наспех залатаны, новые деревянные детали еще не успели покрасить. Но в целом уже можно было отправляться в плавание. Томас с любовью посмотрел на корабль. С одной мачтой, стройное небольшое судно было построено на испанских верфях. Корабль обладал быстрым ходом, был маневренным, легко управлялся и мог быстро уйти от любого вражеского судна. С тех пор как Томас стал капитаном на этом судне, оно верно служило ему и спасло от многих пиратских нападений.

– Мы поплывем на этой развалине? – поинтересовалась Фиа, поднимаясь по узкому трапу и опираясь на руку Томаса.

– Это не развалина, это корабль! – возразил Томас. Рука Фиа была обтянута перчаткой, но даже через ткань он почувствовал ее прикосновение. Это прикосновение, а также то время, которое он провел с ней в нанятом экипаже, подтвердило правильность решения плыть морем, а не передвигаться по суше. Аромат духов Фиа наполнял воздух вокруг, щеки ее раскраснелись. Брови, изгиб нежных губ – все в ней вызывало восхищение Томаса. Он заставил себя отвернуться в сторону, но воображение дорисовывало тот образ, на который он запрещал себе смотреть. И этот образ дразнил его своей загадочностью.

– Я никогда раньше не бывала на корабле, – проговорила Фиа. Она сказала это внешне спокойно, но Томас почувствовал, как она напряглась внутри.

– Леди Фиа, это очень надежное судно, уверяю вас.

– Еще несколько дней назад вы называли меня просто Фиа, а теперь, когда я полностью в вашей власти, вы вдруг проявляете уважение к моему титулу. Умоляю вас, вернитесь к прошлому, называйте меня только по имени.

Томас поджал губы. Он хотел лишь успокоить ее, но она воспользовалась возможностью и снова поддела его. Однако что-то шептало ему, что, оказавшись на ее месте, он сделал бы то же самое. Подождал бы, пока его враг не проявит слабость или непоследовательность, а затем мгновенно воспользовался бы этим. По правде говоря, он уже однажды поступил именно так со своим хозяином, когда находился в рабстве. У него на спине до сих пор сохранились шрамы как доказательство. Фиа отпустила его руку и сошла с трапа на палубу. Матрос-португалец и еще несколько членов команды приняли на борт багаж Фиа.

– Я провожу вас в каюту, – проговорил Томас. Он повел ее по палубе, затем они спустились по крутым ступеням и попали в небольшой коридорчик, разделяющий две главные каюты. Помещение, занимаемое командой, находилось палубой ниже. Томас открыл ближайшую дверь.

Представшая перед взором Фиа каюта была обставлена по-спартански. В ней была одна койка, прикрепленная к стене, один небольшой столик, комод с ящиками. Вся мебель была привинчена к полу. Небольшое круглое окошко позволяло пятну света проникнуть в помещение каюты. Саквояж и чемодан заполнили оставшееся пространство.

– Очаровательно, – пробормотала Фиа и повернулась к Томасу. – И сколько мне предстоит пробыть здесь?

– Дня три, полагаю, от силы четыре, – ответил Томас.

– Если я правильно понимаю, мы отправляемся не во Францию?

– Нет. – Фиа и бровью не повела, услышав ответ Томаса. Она, наклонив голову, вошла в каюту, сняла шляпку и аккуратно положила ее на столик.

– А ваша каюта как раз напротив? – Голос ее был одновременно полон презрения и предупреждения. Томас понял это и почувствовал, как кровь прилила к его лицу.

– Да, – коротко бросил он и про себя добавил: «Проклятая девчонка!»

– Тогда я предлагаю вам туда и отправиться, если у вас нет других обязанностей, которые потребовали бы вашего внимания как капитана судна. Позвольте сказать вам: «До свидания».

Ее самообладание было удивительным. Она отпустила его с легкостью, точно прислугу. И не оставила ему выбора, вынуждая покинуть ее. Задержаться в каюте было бы просто невежливо.

– Не пытайтесь сбежать с корабля, леди Фиа. Где-то через четверть часа мы уже отплываем. Вся команда очень трудолюбива и предана мне.

– Для вас это должно быть утешением, – отозвалась Фиа, даже не обернувшись, чтобы посмотреть на него. Она стягивала с рук перчатки. Томас сухо поклонился и вышел.

Как обычно, гавань была заполнена судами и суденышками, которые сновали во всех направлениях. К тому времени как они покинули Лондон и повернули на север по направлению к побережью Суффолка, солнце висело уже над самым горизонтом, освещая многочисленные лондонские шпили.

Фиа не вышла на палубу, и Томас предположил, что она сердится. Однако объяснение это его не удовлетворило. Он не ожидал от нее подобного, но откуда ему вообще знать, чего можно ожидать от Фиа Меррик.

Эта мысль не давала ему сосредоточиться. Еще, будучи совсем молоденькой девушкой, Фиа была неприступна в своем одиночестве, порой вызывая даже жалость к себе. Для своего возраста она была не по годам взрослой, превратившись в тень отца. Горящими глазами она наблюдала иногда за карнавалами в замке, не выдавая своих мыслей.

В тех случаях, когда он заговаривал с ней, его удивляла сдержанность девушки и очевидность усилия, которого ей стоил ответ. Тогда это его интриговало. Но, разумеется, совершенно не из какого-то особого интереса к ней.

В последующие шесть лет он очень много слышал о Карре, но ничего о Фиа. А когда он, наконец, услышал о ней, то узнал много интересного касательно ее репутации. Например, отзывы молодых щеголей, которые говорили о ней с намеками и с понимающими улыбками, заключали на нее пари, но окончательно ему открыло глаза происшествие с бедным Пипом Лейтоном, знакомство которого с этой светской женщиной едва не стоило ему жизни. Теперь впервые Томас задумался о том, чем было вызвано такое превращение Фиа.

Большой парус наполнило ветром. Томас повернул штурвал влево и приказал команде поднять малый парус. Работа заняла несколько минут, и вскоре корабль весело бежал вперед, покачиваясь на волнах.

– Обед через час, капитан, – известил худощавый пожилой матрос, который был стюардом при капитане на корабле. Он говорил по-португальски. Томас поднял руку, показывая, что слышал его, подозвал рулевого и передал ему управление кораблем, а сам направился в каюту Фиа. На его стук никто не ответил. Он снова постучал.

– Леди Фиа, – позвал он.

– Убирайтесь, – раздалось из каюты. Голос звучал глухо.

– С вами все в порядке?

– Я прекрасно чувствую себя, убирайтесь.

– Я уйду, но если вы проголодались, то приглашаю вас через час обедать.

– Убирайтесь. – Голос ее стал выше и звучал совсем тонко. – Я не хочу...

«Боже, да ее просто укачало», – догадался Томас. Он слышал эти звуки много раз и не мог ошибиться. Томас открыл дверь и вошел. Фиа сидела на краю узкой койки в накидке и нижней юбке. Она широко развела ноги, на полу между ними стоял таз, над которым она наклонилась – ее непрерывно рвало. Длинные пряди волос разметались и прилипли к плечам, она посмотрела на Томаса, ее лицо оказалось прямо в луче заходящего солнца. Кожа лица приняла какой-то неестественный зеленоватый оттенок, под глазами выделялись темные круги.

– Прошу вас, уходите, – слабым голосом повторила она.

Томас развернулся и вышел. Он быстро прошел в свою каюту, взял со стола кувшин с водой, оловянную кружку, полотенце и вернулся в каюту Фиа. Она сидела в той же позе, но еще ниже склонилась над тазом. Томас налил в кружку воды и протянул ей.

– Выпейте это, ради Бога. Выпейте! – приказал он. Она посмотрела на Томаса сквозь слипшиеся пряди волос.

– Не могу! О-о-о! – И она снова склонилась над тазом. Ее вырвало, но не так сильно, как перед этим.

Томас сел рядом на койку и обнял ее за плечи. Кожа была влажной и липкой. Тонкая накидка стала мокрой от пота. Томас поднял ее голову за подбородок, и Фиа крепко зажмурилась. Он поднес кружку с водой к ее губам и заставил сделать несколько глотков.

– Пейте, Фиа, это поможет, я знаю. – Она подчинилась. У нее не было сил спорить и сопротивляться. – Маленькими глоточками. Вот так, вот так. Лучше?

– Нет, – тихо простонала Фиа. Он крепче прижал ее к себе, отметив, что даже сейчас, когда ей так плохо, когда она едва в состоянии поднять голову, она продолжает сопротивляться этой близости. Она была очень маленькой в его руках, настолько маленькой, что Томас даже поразился. Он чувствовал пальцами каждое ее ребрышко, руками мог охватить ее тонкий стан. Его большая рука закрывала почти все ее бедро.

– Расслабьтесь, – пробормотал он, ласково поглаживая ей щеку, и прижал ее лицо к своему плечу. У Фиа не было сил сопротивляться, и она сдалась. Она прерывисто дышала, а свои маленькие кулачки прижала к его груди.

Фиа ненавидела себя сейчас. Он не знал, каким образом, но понимал, что Фиа сейчас страдает не из-за своего физического состояния. Причина этого намного серьезнее. Он чувствовал ее уязвимость и глубоко сидевшее в ней презрение к этой уязвимости. Он помнил собственную ярость, помнил, как смахивал слезы с глаз, когда хозяин хлестал его плеткой. Скрывая малейший намек на жалость, который бы только усугубил ее страдания, он вновь предложил ей воды. Глаза Фиа были все еще закрыты, как будто она боялась увидеть его жалость.

Фиа сделала еще несколько глотков. Томас чуть-чуть отодвинулся и потянул ее за собой. Он окунул в кувшин край полотенца, немного отжал его одной рукой и уверенными, но очень осторожными движениями обтер ей лоб, глаза, щеки, губы и шею.

– Вы не умрете, – произнес Томас, после того как ее в очередной раз стошнило.

Наконец она открыла глаза. В них было море отчаяния.

– Вот этого я и боюсь, – тихо ответила Фиа. Томас усмехнулся, удивленный этим неожиданным юмором. Еще больше он удивился, когда ответная улыбка озарила ее бледное лицо. Такой улыбкой она никогда ему раньше не улыбалась. Взгляды их встретились. Фиа отодвинулась назад, лоб ее прорезала тонкая морщинка. Она отвернулась и снова закрыла глаза.

– У вас просто морская болезнь, – объяснил Томас.

– Неужели? – Она произнесла это слово с сарказмом, было видно, что самообладание вернулось к ней. – Спасибо, что вы мне сообщили. Я-то думала, что все это от той рыбки, что я съела сегодня утром. – Вдруг ее глаза расширились, она напряглась, и ее опять стошнило.

Томасу захотелось как следует встряхнуть ее. Он почувствовал себя обманутым. Он ненавидел дерзость, которая вдруг снова к ней вернулась. Только на мгновение он увидел нечто – как бы лучше назвать это: человечность? честность? – но все тотчас исчезло. Томас был страшно раздосадован.

– Так вам и надо! Вы настоящая ехидна! – воскликнул он и стал растирать ей спину между лопатками. Она крутила головой и с удивлением смотрела на него.

– Что? Что вы сказали?

– А что, вас никогда так не называли раньше? – усмехнулся Томас. Фиа беспомощно заморгала. – Нет? Что ж, это совершенно непростительно, поскольку слово это удивительно подходит вам. Если бы у кого-то хватило смелости назвать вас так раньше, это, возможно, подействовало бы на вас, и вы были бы немного другой. А теперь я боюсь, что кто бы ни взял вас в жены, миледи Недоброжелательность, ему придется каждый вечер ложиться спать, моля Бога, чтобы встретить следующее утро живым, потому что укол вашего язычка вполне может оказаться смертельным.

– Вы! Вы... – Глаза Фиа широко раскрылись. Она захотела излить на него всю свою злость, но очередной приступ рвоты скрутил ее пополам. Когда ей стало немного легче, она потянулась за кружкой, стоявшей на полу, и дрожащей рукой поднесла ее ко рту. Отпила немного и осторожно выпрямилась. – Вы не джентльмен!

– Неужели? – наигранно спросил Томас. – Благодарю, что вы сообщили мне. О!

Фиа неожиданно локтем ударила его в живот. Ее красивое личико озарилось улыбкой триумфа, но в этот миг ее в очередной раз настиг приступ морской болезни. Улыбка мгновенно исчезла, ее место заняло выражение глубокого страдания. Она наклонилась над тазом, а Томас прижал руку ей ко лбу, пытаясь помочь.

– Спасибо, благодарю вас, уходите.

Он подождал несколько секунд, прежде чем убрать руку, которой поддерживал ее, затем встал. Похоже, ей действительно лучше, она выпила достаточно воды, чтобы восстановить водный баланс. Для них обоих было бы хуже, если бы он остался здесь, потому что она очень не хотела видеть его в своей каюте, и это с каждой секундой чувствовалось все больше.

– Вы должны поесть, Фиа. Я пришлю обед вам в каюту...

– Если вы принесете... – она замешкалась и сглотнула, —...еду... в эту каюту... я сделаю что-то посерьезнее, чем просто колоть вас словами. Я ясно выразилась?

– Предельно. Но я, как истинный христианин, должен настаивать, – при этих словах губы его скривились, – вам будет лучше, если вы...

– Не произносите этого слова, убирайтесь! – Фиа схватила мокрое полотенце и швырнула его в Томаса. Он легко уклонился. Ей действительно лучше, решил он, потому что в ее броске чувствовалась сила.

Томас вышел из каюты и вдруг понял, что улыбается. Он очень удивился: чему он улыбается? Фиа пыталась причинить ему боль, она кричала и угрожала ему, а он вышел от нее счастливый, словно получил первый поцелуй. Нет, он решительно сумасшедший. Черт побери, из всего, что сейчас произошло, он помнил только искренность ее улыбки. И красоту этой улыбки.

Глава 13

Моряк из Фиа был плохой, прямо сказать – никудышный. Это поразило Фиа, казалось ей несправедливым. В те редкие мгновения в течение последующих двух дней, когда она была способна думать о чем-либо, кроме своего тазика, она поняла, что стала ненавидеть этот тазик даже больше, чем ненавидела касторовое масло. А касторовое масло она ненавидела больше всего в жизни. Как же так? Ведь она провела все свое детство у моря, вглядывалась в морскую даль, мечтая, что однажды за ней приплывет большой корабль и увезет ее. Корабль с сильным красавцем капитаном... Но на деле это оказалось настоящей катастрофой. Нет-нет, об этом думать нельзя, лучше сосредоточиться на том, чтобы подняться на верхнюю палубу хотя бы с какими-то остатками гордости. Она вышла из каюты, поднялась по лестнице и медленно открыла люк на палубу. Потом осторожно выглянула из него.

После трех дней качки утро было относительно спокойным. Небо затянуто серыми облаками. «Звезда Альба» шла медленно, разрезая редкие морские волны. Серое море переливалось, своим цветом напоминая ртуть.

Фиа подставила лицо морскому воздуху, который приносил на палубу мелкие брызги. Она ощутила соль на губах, в глазах, но после трех дней, проведенных в душной каюте, насквозь пропахшей рвотой, она вдыхала чистый морской воздух с наслаждением, с каким мучимый жаждой человек припадает к источнику. Звуки голосов заставили ее открыть глаза. Она увидела Томаса. Он увлеченно разговаривал с кем-то из матросов и не замечал Фиа.

На палубе ветер был сильнее, чем там, где находилась Фиа. Такое заключение она сделала потому, что Томас был без камзола, а рубашка под напором ветра облегала его поджарое тело подобно второй коже, повторяя очертания его мускулов и развеваясь за спиной словно парус. Фиа видела, как он кивнул головой, выпрямился, потянулся, словно большой зверь, и зевнул. Он что-то говорил, и слова его вызывали смех у матроса. Томас улыбнулся матросу очень личной, только им двоим понятной улыбкой, и Фиа стало понятно, что на корабле он царь и бог, а море – его владение. Матрос ушел, а Томас потер затылок и посмотрел на восток. Улыбка сошла с его лица, он выглядел задумчивым и усталым. Фиа поняла, что что-то беспокоит его.

Она нахмурилась – ей не хотелось видеть его слабым и ранимым, не хотелось думать о том, что его что-то тревожит, как бывало с ней. Томас повернулся. Теперь он смотрел вперед. Его руки упирались в бока, а ноги были широко расставлены. Ветер трепал его волосы, рубашку, играл с кружевами на воротнике, обнажая загорелое тело.

Фиа вздрогнула и натянула на плечи легкую шаль. Ее всегда привлекала сила Томаса Донна – как сила характера, так и физическая. Когда она впервые увидела его в замке Уонтон-Блаш, то сразу подумала, что Томас Донн из тех людей, которые не позволят никому и никогда манипулировать собой или шантажировать себя. Он был не такой, как другие обитатели замка.

В своем воображении Фиа уже тогда выделила его из всех, вернее сказать, она выделила его в своем сердце. Его обращение с ней и галантность только укрепили ее мнение о его необыкновенности. Каким ребенком она была тогда! Какая наивность!

Сейчас она понимала, что галантность была просто иронией и жалостью к ребенку. Что ж, сейчас по крайней мере он не испытывал к ней жалости.

Она гордо вскинула подбородок, и лицо ее приняло непроницаемое выражение – прекрасная маска, столько раз спасавшая ее. Она сумела выжить, зная, что она дочь Карра, потому что научилась смотреть правде в лицо, не прятаться от нее, как бы горька она ни была. А правда заключалась в следующем. По мнению Томаса Донна, она оправдала предсказание, которое он когда-то сделал, назвав ее просто шлюшкой своего отца. Именно поэтому – так, во всяком случае, Томас, наверное, объяснял это себе – он и увез ее из Лондона, избавив от нее Джеймса Бартона. Что ж, она не позволит ему насладиться исполнением его плана. Если она и согласилась на похищение, то теперь хорошенько проучит его.

Она поморгала глазами, не желая, чтобы Томас заметил ее слезы. Фиа хотела, чтобы он хоть немного понял, что такое остаться совсем без иллюзий. Он предал тот идеал, который она носила в своем сердце все эти годы. Для нее Томас Донн был примером мужчины, которого не интересовали животные наслаждения и животная похоть, мужчины, который стремится к тому, что ценит. В ее представлении он был способен хотеть только ту женщину, которую любит.

Фиа совершенно не интересовало, что по отношению к Томасу она была в высшей степени несправедлива. Он никогда не просил ее отводить себе то высокое положение, которое она приписала ему. Не важно, что сейчас у Томаса усталый и измученный вид. Все, что происходило, не имеет никакого отношения к справедливости. Справедливость всегда была для Фиа понятием малодостойным. И сейчас тем более она не собиралась обращать внимание на такие пустяки. Она искала не справедливости, а возмездия.

Томаса, которого она однажды создала в своем девичьем воображении, не существовало. А настоящий Томас вопреки презрению, недоверию, низкому мнению о ней хочет ее.

Фиа остро чувствовала это по его взглядам, нерешительности, когда ему очень хотелось дотронуться до нее и он уступал своим порывам. Но самое главное – она видела, каких усилий ему стоит сдерживаться и не касаться ее. Как напрягается его тело, когда он подходит к ней. Какой запах исходит от него. Она ощущала его желание по возбуждению, которое он пытался скрыть, и по тому, как накалялся воздух между ними, когда они оказывались близко друг к другу. Желание. Презрение. Все смешалось.

Фиа плотнее закуталась в шаль.

– Леди Фиа?

Вздрогнув, она очнулась от размышлений и с огорчением поняла, что плачет. Фиа быстро вытерла слезы тыльной стороной ладони и повернулась к Томасу, поняв, что еще и дрожит.

– Да, капитан Донн, – громко отозвалась она, чтобы он услышал, и вспомнила, что поклялась отомстить ему.

Томас схватил камзол, быстро спустился и ловко накинул его ей на плечи. Неожиданно Фиа стало очень тепло, он словно окутал ее собой, заглушил все остальные чувства.

– Вы хорошо себя чувствуете? Вас больше не укачивает? – поинтересовался Томас.

– Мне намного лучше, благодарю вас. «Черт бы побрал этого человека! Опять он о том, каково мне пришлось недавно», – недобра отметила она про себя, вспомнив, что предстала в невыгодном свете, а ведь задумала его соблазнить. Трудно иметь соблазнительный вид, когда тебя непрерывно тошнит и ты сидишь, склонившись над тазом.

– Вид, однако, у вас не очень здоровый, – пробормотал Томас.

Фиа рассмеялась:

– Капитан, я даже не знаю, как ответить на такую галантность. Уточните, пожалуйста, насколько плохо я выгляжу, – кокетливо попросила она и подумала: «Ну, теперь он наверняка разозлится».

Брови Томаса угрожающе сдвинулись.

– Болезнь сделала вас очень бледной. Под глазами появились темные круги, а в остальном вы, как всегда, неотразимы, – ворчливо произнес он. – Думаю, даже на смертном одре вы будете выглядеть такой же прекрасной.

Это вывело Фиа из равновесия. Она хотела сказать что-нибудь резкое и колкое, но не смогла подобрать ничего подходящего и спросила:

– А вам бы хотелось, чтобы мне и дальше было плохо?

– Зачем? – Томас в недоумении посмотрел на Фиа.

– Чтобы удовлетворить свое любопытство относительно того, насколько плохо я могу выглядеть.

Томас удивился еще больше.

– Я бы никогда не стал поступать с вами так жестоко.

– Неужели? Но вы же похитили меня из моего дома, оторвали от друзей и семьи, увозите в неизвестность и не хотите даже сказать куда. – Она очень мило улыбнулась. – Неужели вы станете обвинять меня в том, что я считаю вас жестоким человеком?

– На то есть причины, – ответил Томас.

– Что же это за причины? – Фиа взмахнула рукой, указывая на море. – Теперь мы далеко от Лондона, и, кажется, вы вполне можете объяснить мне причину такого необычного поступка. Необычного, поскольку вы уверяете, что не собираетесь соблазнять меня.

– Не собираюсь.

– Что же тогда? – Фиа изумленно приподняла одну бровь.

– Я привез вас сюда не для того, чтобы соблазнять, а чтобы уберечь своего друга Джеймса Бартона от вашего влияния.

Фиа вскинула голову и рассмеялась.

– О-о! – Она сделала вид, что рассмеялась до слез, и смахнула воображаемые слезинки. – О! Замечательно! Давайте проверим, правильно ли я вас поняла. Вы здесь со мной только для того, чтобы в Лондоне со мной не был ваш друг. Верно?

– В основном да. – Глаза Томаса сузились.

– Вы простите меня, если я вам не поверю? – весело улыбнулась Фиа.

– Но это правда. Хотите верьте, хотите нет, мне все равно.

– А мне не все равно, – пробормотала Фиа, делая шаг по направлению к Томасу. Его широкая грудь прикрывала ее от ветра. Тепло его камзола согревало. – Мне не все равно, потому что я считаю вас лжецом, капитан. – Теперь настала очередь Томаса возмущаться. Он вскинул голову. Если бы она не была женщиной, он бы ударил ее. Фиа продолжала: – Я знаю, вы убедили себя, что спасаете Джеймса от ужасной ошибки, но правда заключается в том, и я заставлю вас признать эту правду, что вы похитили меня потому, что хотите меня. Я нужна вам не как заложница, не как пленница, я нужна вам как любовница.

– Ошибаетесь. – Это слово прозвучало как клятва.

– Вы не оставляете мне никакого выбора, кроме как продемонстрировать вам, что я права, – рассмеялась Фиа. На лице Томаса отразилось что-то похожее на брезгливость.

– Я полагал, что вы уже достаточно взрослая, чтобы забыть эти детские игры, Фиа. – Она вспыхнула от этого упрека, ей было неприятно разочарование, явно прозвучавшее в его голосе. Мужчины редко разочаровывались в ней. Иногда они разочаровывались в ее решениях, если те противоречили их собственным планам, но никогда – в Фиа. Она спряталась за своей непроницаемой маской и прижала руку к его груди.

– Я предупредила вас, – прошептала она, – я разобью ваше сердце.

– Для того чтобы разбить его, сначала надо овладеть им. – Томас не смотрел на Фиа.

– Я овладею не только вашим сердцем, но и вашей душой. – Неожиданно для себя Томас усмехнулся этим словам, и Фиа опять почувствовала растерянность.

– Сколько драматизма! – произнес Томас и посмотрел ей прямо в глаза. – Лондонский театр и не подозревает, какую актрису теряет в вашем лице.

Фиа часто заморгала, подбирая достойный ответ.

– Я предпочитаю зрительный зал, в котором только один зритель.

Томас фыркнул и убрал ее руку со своей груди.

– Если вы собираетесь соблазнить меня, вам придется предложить что-нибудь более оригинальное, чем такие избитые приемы, – проговорил Томас. – Вы слишком привыкли полагаться на вашу неотразимость и красоту. Я несколько близорук и поэтому полагаюсь не только на то, что вижу, но и на то, что слышу. Не сочтите за слишком большую дерзость, но я предложил бы вам придумать что-нибудь новое, чтобы разжечь мой интерес, если вы действительно намерены добиться моего расположения. По крайней мере, тогда мне будет любопытно, и я не умру со скуки еще до того, как начну ухаживать за вами.

– О-о! – Только благодаря многолетнему опыту и самообладанию Фиа удалось удержаться и не топнуть ногой.

– А теперь, Фиа, – продолжил Томас, хотя улыбка далась ему не так легко, как хотелось, – не позволяйте вашему хорошему настроению испортиться из-за таких мелочей. Посмотрите, мы уже недалеко от земли.

Прежде чем Фиа успела ответить, Томас положил руки ей на плечи и развернул спиной к себе. Он прижал ее к широкой груди, его большие ладони покоились у нее на плечах. Сердце его билось ровно, и она чувствовала это биение спиной. Руки его были теплыми и сильными, а тело защищало подобно скале. Неожиданная волна качнула корабль, и они прижались друг к другу плотнее. Дыхание Томаса сделалось прерывистым, правая рука крепче обхватила Фиа, ощущая под тонкой накидкой ее упругое тело.

Еще какое-то время он держал ее таким образом. Фиа понимала, что эта близость ей на руку и только облегчает достижение цели, но она не собиралась (Воспользоваться этим преимуществом. Она ни говорить в этот миг не могла, ни думать, ни о чем, она вообще была не в силах осознавать свое состояние. Каждый дюйм ее плоти требовал прижаться к нему еще сильнее. И когда корабль выровнялся, Томас отпустил ее от себя, опустил свои руки, тем самым, освободив Фиа. Он отступил назад и указал в сторону берега.

– Посмотрите. – Голос его прозвучал довольно устало. Или это только показалось Фиа, потому что кровь прилила к голове?

«Надо скорее что-нибудь сказать», – мелькнуло у нее.

– А что там? – спросила она.

– Земля, Шотландия.

– Где? – Фиа взглянула на горизонт.

– Там! Посмотрите, вдали темная полоска. – Фиа обернулась и посмотрела на Томаса. Его взгляд был прикован к горизонту.

– Куда вы привезли меня?

– Домой, Фиа, – тихо ответил он.

Глава 14

Через крошечный иллюминатор Фиа увидела пробивающийся издалека сквозь туман свет маяка. А некоторое время спустя один из матросов зашел к ней в каюту и нетерпеливыми жестами попросил следовать за ним.

Когда Томас сказал ей, что темная полоска на горизонте – это Шотландия, неожиданные чувства волной захлестнули Фиа. Она ожидала, что Томас привезет ее куда угодно, но только не сюда.

Она смотрела, как матрос бесцеремонно сложил ее вещи в саквояж, затем с ворчанием поднял ее чемодан на плечо, подхватил саквояж и кивком указал на дверь.

Подавив неприятное чувство, Фиа покинула каюту и вышла на палубу. Томаса нигде не было видно. Она неохотно повернулась и посмотрела в сторону берега. Совсем близко от корабля она различила сквозь туман контуры скал, которые напоминали зубы огромного чудища. Это мог быть только Остров Макларенов. Фиа ожидала, что испытает боль, с которой трудно будет справиться, но боли не было. Она вдруг поняла, что с нетерпением ждет встречи с островом и замком. «Домой», – сказал Томас. Он привез ее домой. Фиа не забыла, что у Томаса в глубине острова, в пятнадцати милях от поместья Макларенов, был собственный дом. И она решила, что когда он сказал «домой», он имел в виду именно этот, свой дом. Но он привез ее также и в ее родной дом. Она поняла это, испытав теплое чувство возвращения.

Здесь она знала каждое дерево, каждую тропинку. Знала, где и какие цветы расцветают весной, знала, какая часть острова становится осенью алой. Она прекрасно знала замок и все проходы в садовой ограде, знала, в каких комнатах отражается на потолке безбрежное сияние океана. Она знала, какой силы должен быть ветер, чтобы зазвучало эхо в высоких башнях.

Взгляд ее затуманился. Никаких башен больше нет, нет и комнат, на потолках которых отражалось сияние океана. Уонтон-Блаш выгорел дотла шесть лет назад. Она покинула замок непосредственно перед пожаром. А Карр во время пожара был в замке, спасая из огня бесценные для него документы, и заплатил за это увечьем. Небольшая плата по сравнению с потерей, которую он понес бы, если бы в огне сгорели все собранные им компрометирующие документы.

– Быстрее, – поторопил Фиа матрос. Она старалась не отставать. Неожиданно матрос остановился у борта, снял чемодан с плеча, что-то громко сказал и швырнул чемодан за борт. Фиа наклонилась над бортом, уверенная, что он выбросил все ее вещи в океан, но снизу раздались сердитые крики, а матрос радостно похлопал себя по ляжкам. Внизу на волнах качалась небольшая деревянная шлюпка с командой из четырех матросов. Они сердито кричали и грозили им кулаками. Один из них, сидевший рядом с ее перевернутым чемоданом, потирал ногу, морщась от боли. А рядом с Фиа матрос-португалец, бросивший чемодан, исходил прямо-таки злобным удовольствием.

– Что здесь происходит? – Смех неожиданно замер, так же как крики и проклятия внизу. По направлению к ним по палубе шел Томас. Через плечо у него был переброшен большой узел.

Португалец что-то ответил. Матрос в шлюпке, на которого упал чемодан, тоже что-то крикнул. Не предупреждая, Томас сбросил с плеча узел и схватил португальца за рубашку.

Фиа непроизвольно отступила назад. Матрос ничего не мог поделать, Томас держал его как в клешнях. Он тряс португальца подобно мастифу, трясущему пойманного зайца, что-то выговаривая низким грозным голосом. Слова Томаса оказали на португальца поразительное действие. Он глотнул воздух широко раскрытым ртом и часто-часто закивал головой. Томас неожиданно отпустил его. Матрос потерял равновесие, грохнулся на палубу и на четвереньках отполз подальше от Томаса. Там он поднялся и опрометью бросился бежать.

Томас наклонился и поднял свой узел. Только сейчас он заметил Фиа. Он медленно выпрямился, глаза его были все еще темными от гнева. Фиа сделала еще шаг назад.

Сейчас она боялась его.

За все годы их знакомства, в самых разных обстоятельствах, при которых им случалось встречаться, никогда она не боялась его по-настоящему. Даже тогда, когда он влетел в ее будуар с окровавленной шпагой лорда Танбриджа в руках. Но сейчас она его боялась. Неожиданно Фиа поняла, что полностью в его власти. За этим последовало еще одно открытие: она ничего не знает о Томасе Донне.

Ей лишь известно, что он наполовину шотландец, наполовину француз, у него какой-то незначительный французский титул, что приехал он в Уонтон-Блаш как азартный игрок, но играл немного. Сестра его Фейвор тоже гостила в замке. Она понравилась не только отцу, но и младшему из братьев Фиа – Рейну, которому удалось бежать из французской тюрьмы и вернуться на остров инкогнито для всех, кроме Гунны и Фиа. Рейн и Фейвор бежали из замка вместе в ночь пожара. Вскоре они поженились, но Фейвор никогда не упоминала Томаса в своих письмах. Рейн и Эштон тоже.

Первый раз Фиа задумалась над тем, права ли она, затеяв свою игру. Она позволила похитить себя, будучи полностью уверенной, что отлично знает Томаса, знает, на что он способен, и нисколько не сомневалась, что сама способна на большее. Рассуждения Фиа были основаны на том, что она дочь своего отца и уже поэтому должна быть безжалостным и очень опасным человеком.

Пусть это и не было для нее утешением, но хотя бы давало чувство свободы. Если она действительно наиболее безжалостный представитель общества, то, по крайней мере, сознает, что может ожидать ее самое. Однако сейчас, глядя на потемневшее от гнева лицо Томаса, Фиа поняла, что не ведает всей глубины его гнева, не сознает, на что он способен. По его виду можно предположить, что он готов убить португальца, и все только потому, что бедняга швырнул ее чемодан за борт. Словно нехотя Томас заговорил.

– На корабле хозяин я. Здесь я абсолютная власть и закон. И там тоже. – Он кивнул головой в сторону берега. – Я устанавливаю правила, правила, которые устраивают меня. – У Фиа пересохло во рту. – Черт побери, не смотрите на меня так. Просто делайте то, что я говорю. И тогда...

– Я не закончу жизнь со сломанной шеей? – договорила Фиа. Но бравады, которую она желала бы выразить своим голосом, в нем не было.

– И тогда, возможно, я пощажу вас. – Глаза Томаса за секунду стали ледяными. – А теперь пойдемте, я спущу вас в шлюпку.

Фиа заставила себя подойти к нему. Томас отправил свой узел в шлюпку, затем подхватил Фиа на руки и легко поднял. Прижав хрупкую фигурку к груди, Томас подошел к борту и резким голосом приказал матросам приготовить канат.

Фиа не могла отвести глаз от его профиля, пока они ожидали. Его глаза оказались не серыми, как ей всегда виделось, а светло-голубыми с зелеными искорками.

– Живее! – крикнул Томас матросам и крепче обнял ее. Один из матросов сделал на конце каната петлю, и, когда она была готова, Томас посадил в нее Фиа. – А теперь крепче держитесь за канат. Я буду ждать вас внизу.

Он отпустил Фиа, повернул стрелу, и она повисла над водой. Когда канат стал медленно опускаться, Фиа перепуталась. Вода сейчас казалась гораздо дальше, чем когда она смотрела с палубы, была почти черной и ничего не отражала. Когда Фиа была еще маленькой девочкой, ее мать приняла смерть, упав с обрыва. С тех пор Фиа боялась стоять на краю обрыва и смотреть вниз, особенно на воду.

Фиа вцепилась в канат с такой силой, что костяшки пальцев побелели, сердце бешено заколотилось, в голове шумело.

– Я не умею плавать, – услышала она свой голос как бы со стороны.

– Вам и не придется, – пообещал Томас. Он ловко перемахнул через борт и по канату спустился в шлюпку, ожидавшую внизу. При этом он успевал отдавать по-португальски какие-то распоряжения.

Мгновением позже канат, на котором висела Фиа, дернулся, она опустилась на несколько футов и замерла, покачиваясь. Фиа крепко сжала веки и отдалась на волю обстоятельств. К ней вернулась морская болезнь, только на этот раз вместе со страхом. Фиа разрыдалась бы сейчас, но слез не было и она не могла издать ни звука.

Фиа услышала, как Томас отдал еще какое-то распоряжение. Он говорил громко и резко. Она прижалась лбом к канату, стараясь дышать спокойно и не выпустить его из рук. Ей показалось, что ее еще немного опустили, и затем каким-то чудесным образом она опять очутилась в руках Томаса. Она прижалась щекой к его груди, сердце его билось ровно и спокойно.

Продолжая держать Фиа на руках, Томас уселся на лавку в шлюпке, а затем устроил ее поудобнее у себя на коленях. Она все еще боялась открыть глаза, страх продолжал сжимать ледяной рукой ее трепещущее сердце. Фиа была не в состоянии справиться с необъяснимым страхом перед высотой. Она почувствовала, как Томас осторожно убирает растрепавшиеся волосы с ее лица, услышала, как он что-то говорит по-португальски. Шлюпка уже плыла, а он все продолжал приводить в порядок ее волосы.

Прошло несколько мгновений, которые показались Фиа вечностью. Томас молчал, Фиа тоже не проронила ни слова. Тишину нарушали только плеск весел о воду и легкий шум воды, обтекающей борта шлюпки.

– Вы боитесь воды? – наконец спросил Томас. Она хотела было сказать ему, что он ошибается, но какой в этом толк? Возможно, если бы она рассказала ему о причине своего страха, он бы... Господи! Да о чем она думает! Страх просто затмил ей рассудок, но она все же ответила.

– Я боюсь не воды. Я боюсь быть над водой, – слабым голосом произнесла она. Ей почему-то очень не хотелось высвобождаться из его объятий. «Ну почему мне не воспользоваться этим чудесным мгновением? – подумала она про себя сердито. – В моей жизни их было так мало. И не страшно, если я останусь еще немного у него на коленях, пусть даже как воришка, крадущий то, что мне не принадлежит, даже зная, что через несколько мгновений он меня отторгнет».

Однако Томас не сделал этого.

– Так вы боитесь высоты? – вновь обратился он к ней. Фиа кивнула. Он не стал смеяться или подшучивать над ней. Он не сказал ничего. Просто продолжал обнимать ее, словно желая защитить и оградить от внешнего мира. И сердце его билось ровно и спокойно. На Фиа было только тонкое батистовое платье, поэтому тепло, исходившее от Томаса, она ощущала всем телом. И от этого тепла она стала мягкой как воск. Мышцы ее расслабились, ей сделалось очень спокойно и хотелось и дальше прижиматься к Томасу. Сейчас она испытывала неведомое ей ранее удовольствие и не сразу заметила, что сердце Томаса стало биться быстрее, что дыхание его стало неровным. Фиа догадалась, что послужило причиной. Пусть даже бессознательно, но его мужское естество ответило на ее близость.

«Вот этим надо воспользоваться», – решила Фиа, совершенно забыв про гнев, который заставил ее поклясться, что он будет ползать перед ней на коленях. Приветливо кричали чайки, мягко бились о шлюпку волны, казалось, ненависть покидает ее. Пожалуй, впервые в жизни Фиа почувствовала себя по-настоящему в безопасности.

И впервые в жизни с тех пор, как она стала взрослой, Фиа заснула в объятиях мужчины у него на коленях.

Томас хотел ее безумно. Фиа калачиком свернулась у него на коленях, как уставший котенок. Волосы спадали на плечи и частично закрывали лицо. Дыхание успокоилось и стало ровным и глубоким. Длинные черные ресницы неподвижно лежали на щеках, а на них поблескивали капельки то ли морской воды, то ли осевшего тумана.

Одну руку она подложила под подбородок, другой обнимала Томаса. Даже через полотно рубашки он чувствовал прикосновение каждого ее пальчика, ощущал ее хрупкое тело у себя на коленях.

Томас с трудом, оторвал взгляд от Фиа и в отчаянии попытался разглядеть что-либо сквозь густую пелену тумана. Место, где они должны причалить, уже близко. Господи, конечно, оно должно быть близко! Он боялся, что еще немного, и он не сможет спокойно держать Фиа у себя на коленях.

– Впереди земля, капитан! – крикнул один из матросов.

Фиа пошевелилась, и Томас мысленно выругал матроса за то, что тот разбудил ее, при этом, прекрасно понимая, что всего минуту назад для него было настоящей пыткой держать ее на коленях. Однако Томасу не хотелось отпускать Фиа.

Глава 15

Фиа проснулась и увидела, что Томас внимательно рассматривает ее. Она с трудом выпрямилась, и он тотчас усадил ее рядом с собой. Один из матросов что-то сказал, и вместо ответа Томас перекинул ноги за борт и спрыгнул в воду. Здесь было уже неглубоко, где-то по грудь. Другой матрос о чем-то спросил по-испански.

– Хорошо бы еще холоднее, – ответил Томас также по-испански. Матросы дружно рассмеялись, украдкой поглядывая на Фиа.

– Что вы сказали? – спросила она.

– Что вода очень холодная.

Он говорил неправду. Она чувствовала это по тому упрямству, с которым он смотрел на нее. Однако вынудить его сказать правду Фиа не могла. А, видя, как улыбались и какие взгляды бросали на нее моряки, она была и вовсе не уверена, что хочет узнать правду. Фиа уже давно привыкла слышать за спиной двусмысленные намеки в свой адрес. Но если в Лондоне это стало обычным, да и трудно было ожидать другого, учитывая ее поведение, то здесь она не сделала ничего, чтобы заслужить обидные шутки.

Кто-то из матросов последовал примеру Томаса и тоже спрыгнул в воду. Вскоре Фиа увидела, что делают они это не из озорства. Они схватились за концы длинных веревок, прикрепленных к обеим сторонам шлюпки, и поплыли к берегу. Проделав почти половину пути, они встали на ноги и начали подтаскивать шлюпку к суше. Те же, кто был еще в шлюпке, помогали им веслами, чтобы преодолеть течение. Когда до земли оставались считанные ярды, все матросы выпрыгнули из шлюпки и за веревки подтащили ее к самому берегу.

Неожиданно из-за валунов вышел настоящий гигант и по-шотландски приветствовал высадившихся на берег. Клетчатая накидка, национальное шотландское одеяние, была наброшена у него на плечи.

За великаном появилась кляча, впряженная в большую повозку.

Фиа осмотрелась. Они находились на узкой песчаной полосе у основания высокого утеса. В этом месте берег был усеян огромными валунами, которые скрывали полоску песка, так что увидеть ее с моря было невозможно. Отличное место для контрабандистов. И сам громила, неожиданно появившийся здесь, удивительно вписывался в пейзаж. В нем было что-то смутно знакомое.

– Джейми, – позвал Томас. В голосе его послышалась неподдельная радость, а лицо озарила искренняя улыбка.

Громила подошел к Томасу и опустился на колено. В его рыжих волосах пробивалась седина. Он поднес руку Томаса ко лбу. Даже с расстояния десяти шагов, которое их разделяло, Фиа почувствовала тяжелый запах, исходивший от этого громилы.

– Милорд, – пробормотал гигант, – вас не было так долго. Мы рады, что вы вернулись домой.

Томас рассмеялся. Смеялся он сердечно и заразительно.

– Ну, если мое отсутствие научило таких язычников, как ты, послушанию, мне, наверное, надо отправиться в плавание вокруг Африки, чтобы окончательно приручить остальных.

Фиа в изумлении уставилась на Томаса. Его шотландский акцент звучал совершенно естественно, казалось, он всю жизнь только так и говорил. Фиа знала, что он наполовину шотландец, но никогда раньше не слышала, чтобы он говорил на этом языке. Слова слетали с его уст легко и свободно.

– Да какой же вы хозяин, сэр, – заговорил Джейми, – в отличие от меня вы ведь свое звание нисколько не почитаете. Вам не удастся помешать мне выразить свое почтение...

Неизвестно, что собирался он сказать дальше, но в это мгновение Томас с размаху ударил его ногой в плечо, и громила, потеряв равновесие, растянулся на песке. Для него удар оказался полнейшей неожиданностью. Однако он мгновенно вскочил и горой навис над Томасом.

– Ну, Томми, держись, я научу тебя уважать старших!

– Попробуй, ты, вонючий козел, – улыбнулся Томас в ответ.

Матросы, стоявшие неподалеку, оживились в предвкушении драки и окружили Томаса и Джейми полукругом. Сердитое выражение, которое за мгновение до этого появилось на лице Джейми, теперь исчезло, и он уже улыбался в предвкушении борьбы. Судя по лицу Томаса, он испытывал те же эмоции.

– Два падения из трех? Оба плеча на земле? – спросил Томас.

Фиа взглянула на огромную фигуру Джейми, на мощные руки, толстые ноги. Да он же убьет Томаса!

– Отлично.

– А, по-моему, нет! – Боже милостивый, неужели это произнесла она?

Томас и Джейми одновременно посмотрели на нее. У них на лицах было написано одинаковое изумление, не меньшее, чем если бы заговорила сама шлюпка.

– А это еще кто? – удивился Джейми. – Матерь Божья, ты же не сказал мне, что приехал с невестой. Господь знает, как долго мы ждали этого дня...

– Нет, – ответил Томас, – она не моя невеста. Она...

–...его пленница, – закончила Фиа. Она судорожно обдумывала, как использовать сложившуюся ситуацию себе на пользу и во вред Томасу. Похоже, что этот нечесаный и немытый верзила относится к Томасу с уважением. Какое-то время Джейми пристально рассматривал ее, а затем повернулся к Томасу:

– Так скажи мне, кто это? Ока англичанка?

Томас кивнул, лицо его было непроницаемо. Джейми с облегчением вздохнул.

– А-а! Так, значит, ты привез эту сучку из Англии, отнял ее у английских кобелей? Молодец, Томми! Ты как, уже спал с ней? – Фиа едва не пропустила ответ Томаса, так она была увлечена изучением Джейми. – Что ж, может быть, оно и к лучшему, – продолжил тот. – Ишь какая штучка! От таких можно подцепить все, что угодно. Уж поверь мне.

– Как вы смеете! – возмущенно воскликнула Фиа.

– Джейми, помолчи. – Томас был чернее тучи. Он подошел к шлюпке. – Это... леди Макфарлен.

– Макфарлен? Имя-то не английское...

– До замужества я была... – Фиа вскинула подбородок.

– Здесь никому не интересно, кем вы были до замужества, – резко прервал ее Томас, бросая предупредительный взгляд.

– А мне интересно, – возразил Джейми. – Если ее будет разыскивать муж-шотландец, то мне об этом лучше знать заранее.

– Никто не будет ее разыскивать, – заявил Томас. Он не хотел, но его слова, подобно острой стреле, невольно укололи Фиа. – Она вдова. Муж ее был шотландцем. – Томас повернулся к Фиа, все еще стоявшей в шлюпке, и приподнял ее. – Мы остановимся в доме.

Фиа удивило, что он выделил слово «дом». Удивило так, что протесты замерли у нее на устах. Томас поудобнее обнял ее, и Фиа невольно ухватилась за него. Ей показалось, что он сейчас ее бросит.

– В доме? – повторил Джейми, переводя взгляд то на Томаса, то на Фиа.

– Да. И передай миссис Макнаб, чтобы она во всем помогала леди Макфарлен.

– Мне не нужно помощи ваших слуг, – огрызнулась Фиа.

Томас усмехнулся:

– Ах да! Конечно! Вы ведь во всем полагаетесь только на себя, я и забыл. И обед вы выплевывали только для того, чтобы я был рядом с вами.

– Неправда! – вырвалось у Фиа. Кровь прилила ей к лицу. Джейми от души рассмеялся. Фиа попыталась выйти победительницей из создавшегося положения единственным известным ей способом. Голос ее опустился октавой ниже, теперь он звучал как мурлыканье. – Возможно, я действительно хотела, чтобы вы были рядом со мной. – Она провела пальцем по его груди, прежде чем закончить свою мысль. – Разве мои усилия оказались тщетны и ни к чему не привели?

– Да она храбрая, твоя англичанка, – проговорил сквозь смех Джейми, его огромное тело сотрясалось от хохота. Томас невольно улыбнулся.

Все же она тоже шотландка. Она родилась и выросла здесь, поэтому ей хотелось сейчас возразить Джейми, хотя для самой Фиа оставалось загадкой, почему она так жаждет этого. Сама она никогда в жизни ни в мыслях, ни на словах не отождествляла себя ни с кем: ни с англичанами, ни с шотландцами. Она всегда думала о себе как о дочери Карра. Но здесь, сейчас... Она обвела взглядом утесы вдали. Там когда-то высился замок Уонтон-Блаш. Она хотела увидеть то место, где он когда-то стоял.

– Да, она храбрая, – подтвердил Томас. – Но раньше всегда вела себя умнее, и если сейчас у нее хватит сообразительности, она попридержит свой острый язычок, а иначе сама об него и порежется.

Фиа прекрасно поняла его. Кажется, она и здесь всего-навсего дочь Карра. Похоже, Томас хочет предупредить, что ей не стоит демонстрировать родство со столь ненавистным здесь для всех графом-демоном. А причин для этой ненависти у местных жителей было более чем достаточно. У каждого из них Рональд Меррик либо что-то украл, либо что-то отнял силой, а за сопротивление многие поплатились жизнью.

– Я не настолько глупа, чтобы не понять вас, – еле слышно заверила Томаса Фиа.

– Отлично, – так же тихо ответил он и затем громко обратился к верзиле: – Джейми, отнеси чемодан и саквояж леди в повозку. Я сам отвезу нашу гостью домой.

– Домой? – Кустистые брови Джейми поползли вверх. – Но вам же надо увидеться с...

– Это подождет, – оборвал его Томас.

Верзила не стал спорить. Для него власть Томаса была бесспорна, и он подчинился без лишних вопросов. Джейми молча забрал багаж у одного из матросов и положил в повозку. Томас продолжал держать Фиа на руках и, кажется, даже не замечал этого. Такое равнодушие было оскорбительно для гордости Фиа. Мужчины, когда-либо державшие ее на руках, никогда не были равнодушны к этому.

– Опустите меня, – сказала Фиа.

– Здесь очень мягкий и сырой песок, а на вас слишком тонкие башмачки. Да ко всему прочему вы еще и очень слабы.

– Уверяю вас, – она взглянула на Томаса из-под густых ресниц, – у меня хватит сил для всего... – Фиа подумала и добавила: – Для всего, что вам потребуется.

– Прекратите, – резко отозвался Томас. Голос его звучал как голос человека, который одергивает не в меру разыгравшегося ребенка. Фиа часто заморгала. Томас без всяких церемоний отнес ее в повозку и сам устроился рядом.

– Джейми, – обратился он к верзиле. Но тот лишь покачал головой.

– Нет, у меня здесь еще работа. Я увижусь теперь с вами только завтра. – С этими словами он стегнул лошадку и помахал рукой на прощание. Вид у него был явно озадаченный.

Томас взял поводья, и они тронулись вверх по узкой, еле приметной дороге, которая сразу же сворачивала в сторону от моря. Фиа вытянула шею и крутила головой во все стороны, стараясь разглядеть окрестности, но густой туман не позволял разобрать, что окружает их и где они сдут. Если впереди действительно когда-то стоял замок Макларенов, то из-за тумана разглядеть это место было невозможно. Скоро только запах моря и негромкий шум набегающих на берег волн говорили, что море все еще где-то рядом. Однако с каждым мгновением звук прибоя и запах моря становились все слабее.

Постепенно туман рассеялся, хотя небо над ними было все еще затянуто. Фиа глубоко вдохнула чистый влажный воздух. Она продолжала осматриваться. Теперь все, что она видела и слышала, было, ей до боли знакомо. Словно утерянная в детстве музыкальная шкатулка, которая нашлась, когда ребенок уже вырос. За каждым поворотом она видела что-то знакомое. Вот здесь она когда-то наткнулась на брата Рейна и его прелестную Фейвор, сбежавших с какого-то пикника. Фейвор тогда была в ужасе от встречи с ней, она зарделась от смущения, а Рейн был страшно зол на сестру.

А вот в этой небольшой рощице десять лет назад она нашла маленького крольчонка, запутавшегося в силках браконьера. Она знала, что если выпустить его, то какая-нибудь бедная семья останется вечером голодной, но крошечное создание так жалобно кричало... Гунна помогла выходить крольчонка, а когда он подрос, Фиа выпустила его на волю... Да, это было вон там!

Однако вскоре воспоминания закончились, так как дорога ушла в сторону, куда она не осмеливалась ходить ребенком. Теперь они ехали по землям, опасным для любого, кто имел отношение к семье графа Карра, а особенно для его «любимой дочери».

Но в этой неизвестности было свое очарование. Фиа с нескрываемым интересом разглядывала все вокруг. Она так увлеклась, что даже решила отложить соблазнение Томаса Донна, тем более что сама не знала, каким должен быть следующий шаг. Все ее предыдущие попытки так и не принесли желаемого результата. Покорить Томаса не удалось.

Они ехали молча больше часа, когда Томас, наконец, нарушил тишину и заговорил. Солнце уже оставило попытки пробиться сквозь плотные облака над головой и покинуло небосклон. Надвигались сумерки.

– Фамилия Меррик звучит здесь как проклятие, – произнес Томас, как бы предупреждая Фиа.

– Да что вы!

– Здесь многие хорошо помнят имя дочери Карра, поэтому даже шепотом не произносите имя Фиа.

– Мне несвойственно обращаться к себе в третьем лице, – отозвалась Фиа, награжденная кислым взглядом Томаса.

– Разумеется, нет, это звучало бы нелепо.

– Но не так нелепо, как заниматься самообманом, – заявила Фиа, ухватившись за крошечную возможность.

– Что вы имеете в виду? – Томас нахмурился и подстегнул лошадь.

– Ну, например, вашу благородную попытку спасти Бартона. А ведь причина, по которой вы это делаете, и есть самообман.

– Можете думать, как вам угодно, – жестко ответил Томас.

– Кроме того, – продолжила Фиа, но в этот момент повозка подпрыгнула, наехав колесом на кочку, и ее на мгновение прижало к Томасу. – Кроме того, вам никогда не приходило в голову, что Джеймсу, возможно, не захочется быть спасенным?

– Да я уверен, что ему этого не хочется, – с сожалением признался Томас. Сердце Фиа забилось чаще от этого маленького достижения.

– Но для вас это не имеет значения? – проговорила она.

– Нет, – подтвердил Томас.

Она осторожно положила руку ему на бедро и тут же ощутила, как напряглись его мышцы.

– Полагаю, что вы поступаете с Джеймсом несправедливо. Он вполне способен сам противостоять соблазну. – Она выждала минуту, но Томас продолжал смотреть вперед, не отрывая взгляда от дороги. – А вы? Вы способны на это? – Томас несколько скосил взгляд в ее сторону.

– Леди Фиа, прошу вас, перестаньте. Положение становится двусмысленным. Ради нас обоих вы должны остановиться. – Фиа рывком убрала руку с его бедра, словно обожглась, и посмотрела на него невинными глазами.

Взгляд Томаса вернулся к дороге. Несколько минут они ехали молча, потом он спокойно обратился к спутнице:

– Я ценю, что вы выбрали меня в качестве объекта соблазнения, и то, что вы хотите преподать мне урок, чтобы таким образом компенсировать определенного рода унижение, которому я, как вам кажется, подверг вас. Я даже признаю, что если бы оказался в вашем положении, то, вполне вероятно, поступил бы точно так же, но не такими средствами. Проще говоря, моя дорогая, вам придется найти другие средства, чтобы наказать меня. – Фиа, совершенно обескураженная, часто заморгала. – Один из признаков зрелости, – продолжал свои наставления Томас, – это умение принять некоторые не зависящие от нас факты и приспособить свои ожидания и цели к реальности. Как бы вы ни были красивы, как бы ни было прелестно ваше лицо, как бы ни желанно было ваше тело, я не поддамся вашим чарам.

– На это я бы не поставила, – невольно вырвалось у Фиа, но Томас словно не слышал ее слов.

– Однако с вас станется. Вы ведь можете и нож в спину всадить, хотя, – он склонил голову набок, – сомневаюсь, что в этом случае вы смогли бы добиться успеха. И потом, если бы мне было суждено умереть, то между вами и местными не оказалось бы никого, а здесь ненавидят англичан. Для вас было бы лучше оставить меня в живых.

– Стану я пачкать руки.

– Нет? С каких это пор Меррики столь разборчивы? – Вот опять намек на то, что Томас много знает о том зле, которое сотворил ее отец. Карр действительно совершил в жизни много страшного, очень много, но у Фиа сложилось впечатление, что Томас имеет в виду что-то очень личное. Странно! Насколько она помнила, имя Донна ни разу не упоминалось в секретных бумагах отца, которые она однажды просмотрела в библиотеке замка. Но она видела их только один раз, да и искала в них совсем другое. – Предлагаю вам задуматься над этим. Это займет вас и даст пищу для размышлений на то время, пока меня не будет.

– Не будет? – Такое развитие событий Фиа в голову не приходило. Она удивленно спросила: – И вы собираетесь оставить меня одну в этом вашем доме?

– Только на день, а ночью я вернусь. Я начал кое-какое строительство на своей земле. Мне бы хотелось как можно скорее завершить его, прежде чем я... прежде чем мы вернемся в Лондон.

– А когда это случится?

– Через несколько недель, – ответил Томас, мысленно отметив, что он должен вернуться домой только очень глубокой ночью, когда Фиа уже наверняка будет в крепких объятиях Морфея. Лучше в объятиях Морфея, чем в его собственных. Пусть бедное божество попытается противостоять соблазнам Фиа в те мгновения, когда устоять против них почти невозможно.

Томас не сводил глаз с дороги. Только так, да еще убеждая Фиа, что он испытывает отвращение к ее попыткам соблазнить его, он сумеет противостоять ее притяжению. А скажем прямо, оружие это более чем скромное. Она быстро поймет, что еще чуть-чуть, еще небольшое усилие с ее стороны, и он буквально рухнет к ее ногам, рухнет как карточный домик. И он это прекрасно сознает. Несмотря на все его резкие слова, попытки не замечать ее обаяния, последние несколько часов, которые они провели рядом друг с другом, стали для него настоящей пыткой, адом. И физическим, и духовным. Единственно правильное решение – не дать ей времени, чтобы добить его.

Может быть, лучше просто сдаться? Если она хочет наказать его за то, что он задумал, а он, честно говоря, жаждет этого наказания всей душой, так почему бы и нет? Томас заскрежетал зубами. Вдруг одного раза ему покажется недостаточно? Уже сейчас она казалась ему экзотическим наркотиком, смертельным, притягивающим, привязывающим к себе навеки.

А ведь она дочь Карра.

Эта мысль отрезвила его. Надо же, он совсем забыл об этом. Как он мог забыть?

– Чей это дом? – нарушила молчание Фиа.

Они поднимались по узкой дороге, окруженной с двух сторон соснами. Впереди Фиа разглядела большой квадратный дом. Серый камень, из которого он был сложен, увивал плющ. Плющ затенял и узкие высокие окна. В окнах первого этажа горел свет. Парадная дверь открылась, и в прямоугольнике желтого света обрисовалась фигура.

– Кто? – громко прозвучал мужской голос.

– Это я, Томас.

– Какой Томас? – повторил тот же голос.

Фиа увидела, что человек в дверях поднял одной рукой свечу, а другой направил на них ружье. Да, он целился прямо в них. Вот глупец!

Томас посмотрел на Фиа. Он не хотел ей говорить сейчас, еще не время, совсем не время. Однако пожалуй, уже не важно. Как только ее отец узнает, что Томас не отправился за товаром, он тут же сообщит властям его подлинное имя. Томас спрыгнул с повозки и крикнул в ответ:

– Это я, Томас Макларен! Твой хозяин.

Глава 16

– Как вы сказали? – тихо переспросила Фиа. Томас отпустил поводья, лошадь переступала с ноги на ногу.

– Томас Макларен, – ответил он, не глядя на Фиа.

Фиа не могла прийти в себя от изумления. Колин Макларен исчез во время восстания сорок пятого года. Он оставил сыновей Джона и Томаса у старшего брата Яна, главы рода Макларенов. Когда Колин вернулся на родину, Ян был уже мертв – погиб под Кулоденом. Его жена умерла при родах, и Колин стал главой клана. Сыновья его были повешены за предательство, или, по крайней мере, так всегда говорили Фиа, но теперь... Она внимательно изучала профиль Томаса, видела гордую посадку его головы и узнавала несгибаемый дух шотландцев. Фиа знала Томаса Донна очень давно, но у нее ни разу не возникло ни малейшего подозрения, что он из рода Макларенов. Теперь все встало на свои места. Он вернулся на родину тайно, чтобы отомстить. Отомстить если не самому Карру, то близкому для него человеку, как когда-то отомстил ее брату Эштону.

Фиа почувствовала, как в ней поднимается страх. Она станет следующей разменной фигурой в затянувшейся партии между Томасом Донном и ее отцом.

– Значит, вас не повесили? – еле слышно прошептала она.

Лицо Томаса озарила внезапная улыбка, такая же короткая, как вспышка молнии.

– – Я избежал участи старшего брата только благодаря своей молодости. Но меня не удивляет, что вам это неизвестно. С какой стати вас интересовала бы судьба тех, чьи земли и дома отнял ваш отец?

– Я думала, все они мертвы, все Макларены, – проговорила Фиа. С нескрываемым злорадством Карр всегда утверждал, что стер с лица земли всех Макларенов. Но одного все-таки пропустил... – Если вы Томас Макларен, то Фейвор...

– Да, она тоже из рода Макларенов.

– А Рейну это известно?

– Полагаю, но до конца не уверен.

Неужели Томас Макларен пощадил Рейна лишь потому, что тот женился на его младшей сестре, единственной оставшейся в живых родственнице? Томас подошел к лошади. Парень, который так воинственно встретил их, спустился с крыльца. Его звали Горди.

– Что ж, теперь вам не придется мучиться в догадках, как отомстить за ваше похищение. Месть, вполне достойная Меррика. Как только вы вернетесь в Лондон, сообщите властям, что Томас Макларен вернулся на английскую землю.

Фиа с испугом смотрела на Томаса. Ему не безразлично, какую месть она замышляет? Страх, который было появился у нее, несколько утих.

– Вы всегда можете убить меня, – осторожно заметила она.

У Томаса на лице появилась гримаса отвращения.

– Я не Карр. Нет, конечно, нет. – Последние страхи Фиа улетучились. Ее поразила горечь в глазах Томаса. – Но если вы, Фиа, мечтаете о мести, то поторопитесь, иначе отец вас опередит.

– Стало быть, Карру известно, кто вы?

Нет, это невозможно. Карр добился бы ареста Томаса уже много лет назад. У Карра нет причины жалеть Томаса, единственного отпрыска рода Макларенов, который он, Карр, уничтожил.

– Да. Уже много лет Карр знает, кто я. Но думаю, теперь он больше не станет скрывать мое имя.

– Почему?

– Разве для вас это важно? – спросил Томас. Важно. Если Томас привез ее сюда не с целью сорвать замыслы Карра, если он действительно намеревается продержать ее здесь, пока не убедится, что Джеймс в безопасности и не попадет больше под ее влияние, если Томас и вправду не собирается причинять ей вред, тогда это очень важно. Для нее.

Но Фиа поняла не только это. Она быстро сообразила, что не стоит сообщать Томасу о своем открытии. Зачем отдавать себя во власть другого человека?

Фиа молчала, так и не ответив на вопрос Томаса. Он привязал лошадь и подошел к повозке. Вытащив чемодан и саквояж, перебросил их поочередно Горди, который смотрел на своего хозяина с открытым от почтения ртом.

Парень был на добрую голову ниже Томаса. Его нечесаные волосы слиплись и торчали в разные стороны. Штаны грязные, все в пятнах, рубашка порвана, но лицо достаточно чистое. Фиа, по крайней мере, разглядела в тусклом свете, что его курносый нос покрыт веснушками.

– Отнеси вещи наверх, Горди. Леди Макфарлен остановится в угловой спальне.

– Конечно, милорд. Тим Гоун так и сказал, когда приехал сюда передать распоряжение Джейми. – Горди нагнулся, поднял чемодан и взвалил его на узкие плечи. Потом повернулся в сторону Фиа. Глаза его в изумлении раскрылись шире, в них читалось нескрываемое восхищение, на лице застыла улыбка. Что ж, возможно, Горди не так уж и молод, как показалось Фиа вначале.

– Горди, Горди! Смотри под ноги, когда пойдешь, а то споткнешься, – поддел его Томас. Парень зарделся и поспешил к дому. – Фиа, не трогайте юношу.

– И в мыслях не было.

– Ради Бога, не надо меня убеждать. Я вас предупредил. Он совсем еще мальчишка, просто мальчишка.

– Я подумала, он мой ровесник, – ответила Фиа. Томас фыркнул:

– Дорогая, когда дело касается вас, годы и возраст – разные вещи.

Томас, конечно, прав, но услышать от него то, о чем она сама часто думала, оказалось неожиданно больно. И Томас понял это по ее лицу.

– Я невольно обидел вас. – Фиа посмотрела на Томаса, он подошел ближе. На лице у него появилась тревога. – Простите меня, я вел себя просто ужасно.

– Но вы сказали правду. – Фиа попыталась улыбнуться, однако улыбка ей не удалась. Она посмотрела на Томаса, он не отвел глаза.

– Просто ужасно, – повторил он с сожалением в голосе. От этого Фиа стало еще больнее.

– Все, хватит, – резко произнесла она, но когда увидела, что ее резкость не произвела должного впечатления на Томаса и жалость в его глазах не исчезла, ее боль сменилась озадаченностью. – Вы странный человек, Томас. Вы похитили меня, а теперь просите прощения, но не за похищение, а за то, что у меня не было детства.

– Но кто-то ведь должен извиниться за это! – с яростью воскликнул Томас.

У Фиа перехватило дыхание, их взгляды встретились, и она отчетливо поняла, что он сказал именно то, что хотел. И тотчас пожалел об этом. Она провела кончиком языка по высохшим губам, чувствуя неловкость и смущение, хотя оба эти чувства раньше были ей незнакомы. Она действительно не понимала Томаса. Еще минуту назад его слова были полны почти ненависти к ней, а теперь он ее защищает.

Пока Фиа раздумывала над этим и безуспешно пыталась как-то объяснить себе эту перемену, он подошел к ней, все еще сидящей на повозке, бесцеремонно подхватил ее на руки, задержал на какой-то миг дольше, чем требовалось, и медленно опустил на землю.

– Пойдемте, – сказал он и, не дожидаясь ее, направился за угол дома. Фиа засеменила за ним.

Внутри дом выглядел таким же массивным и добротным, как и снаружи. Все в нем было сработано прочно и надежно. Однако чувствовалось, что здесь давно никто не жил. Толстый слой пыли покрывал ту немногую мебель, которая стояла в холле. По углам висела паутина. Паутиной были затянуты и промежутки между балясинами лестницы, которая вела на второй этаж. Огромный паук спокойно и без помех продолжал плести паутину на свободном месте.

– Вот мы и пришли. Здесь... – Томас посмотрел на ее лицо и нахмурился.

– Здесь грязно, – продолжила Фиа. – Вы привезли меня в грязный дом неизвестно где. – Кажется, она нашла не самые подходящие слова.

– Прошу прощения, что вас не ожидает постель из лепестков роз и слуги в шелковых тюрбанах не машут опахалами из страусовых перьев, или как было принято там, куда вас приглашали бедняги, которых вы околдовали.

Она околдовала? Его воображение явно превосходило действительность. Ее так называемые любовники, которых приписывало ей общество, существовали только в воображении этого общества, хотя, надо признать честно, все слухи о себе она поощряла. Фиа полагала, что давно привыкла к подобным высказываниям в свой адрес. Однако оказалось, что она не готова была услышать подобные укоры от Томаса.

Если быть честной, она вообще не знает, чего можно ожидать от него. Теперь, когда Фиа узнала, что Томас из рода Макларенов, она совсем растерялась. Кто он, враг? Если враг, то кому? Ей или ее отцу? Защищает ли он своего друга? Стремится ли отомстить за свою семью? Фиа не знала. А потому не знала и как держаться. Она полностью отдалась течению событий, не придерживаясь никакого плана. Раньше с ней подобного никогда не случалось. Она гордо вскинула подбородок, несколько высокомерно посмотрела на Томаса и заявила:

– У меня аллергия на перья, я предпочитаю пальмовые листья, но лепестки роз – это чудесно!

Фиа отдавала себе отчет, что сейчас поступает так же, как если бы палкой дразнила пантеру. И точно. Признаки гнева не заставили себя ждать. У Томаса заиграли желваки на скулах.

– Розовых лепестков здесь не ждите, леди Макфарлен. Что же касается грязи...

– Отвратительной грязи, – фыркнула Фиа, хотя и понимала, что не права.

–...хорошо, отвратительной грязи, – продолжил Томас, – по крайней мере, вам будет чем заняться в течение дня.

– Вы, наверное, шутите! – возмущенно выдохнула она. Высокомерие тотчас покинуло Фиа.

– Отнюдь, – отозвался Томас. – У меня здесь нет штата постоянной прислуги. Я очень редко пользуюсь этим домом. Здесь только сторож, который присматривает за ним, да его жена, которая изредка убирает...

– Что? Не иначе как раз в два года. Томас пропустил эту колкость мимо ушей.

– Убирается, меняет постельное белье, проветривает дом. Полагаю, что мы уговорим ее готовить, если соблазним чем-нибудь. И если вы, – он пристально посмотрел на Фиа, – не обидите ее.

– Обижу ее? – изумилась Фиа. – Мой дорогой сэр, я привыкла, что слуги беспокоятся, как бы не обидеть меня.

– Тогда, – проговорил Томас, и голос его зазвучал громче и строже, – думаю, настало время вам побеспокоиться, потому что если вы попробуете свои штучки с шотландцами, то быстро поймете, что ничего хорошего вас здесь не ждет, маленькая испорченная колдунья.

Фиа признала, что Томас прав. За те пятнадцать лет, что она провела с Гунной, она многое узнала о характере шотландцев. И особенно шотландских женщин. Однако она не собиралась доставить Томасу удовольствие и признаться в этом. Она только хмыкнула.

Томас улыбнулся. Он принял этот звук за выражение презрения, а не за уступку с ее стороны.

– Метелки на кухне, – сообщил Томас.

– Что ж, замечательно, – подозрительно любезно откликнулась Фиа. – Я обязательно использую одну из них: прочту подходящее к случаю заклинание и отправлюсь на ней прямо назад в Лондон. Знаете ли, мы, избалованные колдуньи, частенько так поступаем. – Томас громко рассмеялся, Фиа в изумлении уставилась на него. Ее изумление быстро сменилось восхищением. В уголках глаз у Томаса собрались лучики-морщинки, а на щеках появились ямочки.

Улыбался Томас широко и искренне, зубы у него были ровные и белые. Глаза искрились весельем. Постепенно смех Томаса замер, комната погрузилась в тишину. В воздухе снова повисло напряженное ожидание. Между ними словно возникла какая-то близость. Томас сдвинул брови, но не потому, что сердился, а скорее потому, что был озадачен. Искорки в глазах погасли, и они словно стали темнее. По жилке на шее Фиа видела, как бьется его пульс. Губы ее задрожали...

– Спальня готова! – крикнул с лестницы Горди. Фиа отпрянула. Она не понимала, как оказалась так близко к Томасу. Он хмурился и выглядел таким же смущенным, как и она. – Милорд?

– Да, Горди, благодарю тебя. Леди Макфарлен. – Он жестом приказал ей следовать за собой. Когда они поднялись, Горди провел ее в конец неширокого коридора. Он открыл последнюю дверь и отступил, пропуская ее вперед.

Фиа оглядела комнату без особого воодушевления – она напоминала склад случайно собранной разностильной мебели. Большую ее часть занимала огромная дубовая кровать с выцветшим от времени балдахином. Кровать была накрыта кошмарным красным покрывалом. Рядом с ней стоял изящный резной туалетный столик вишневого дерева с большим зеркалом, а перед ним – такая же изящная резная скамейка. По обе стороны от камина выстроились обтянутые зеленой тканью стулья, в камине тускло горел огонь.

Фиа подумала, что вряд ли захочет проводить в такой комнате много времени.

– Надеюсь, мэм, вам здесь нравится? – неуверенно спросил Горди, переминаясь с ноги на ногу и не зная, куда спрятать руки. Он явно был смущен, что находится в спальне знатной дамы.

– Нравится? – переспросила Фиа.

Она чуть не рассмеялась и была уже готова едко заметить, что комната нравится ей не более чем ночной кошмар, когда вдруг ее взгляд остановился на ярком красочном пятне. Она посмотрела внимательно. Кто-то нарвал небольшой букет ярко-желтых цветов и поставил его на подоконник. Фиа была уверена, что это Горди. Что ж, вполне вероятно, что ему поручили обставить комнату более или менее подходящей мебелью к ее неожиданному приезду. И он обставил ее так, как, ему представлялось, должна выглядеть спальня знатной дамы. Присмотревшись, Фиа вдруг поняла, что он собрал здесь самые красивые, с его точки зрения, предметы обстановки, которые были в доме, совсем не задумываясь над тем, сочетаются ли они друг с другом. В комнате другого назначения туалетный столик выглядел бы очаровательно. А восточная ширма в углу была действительно настоящим произведением искусства.

И этот скромный букет желтых цветов. Фиа обернулась и тепло улыбнулась.

– Здесь очень мило. Я уверена, мне здесь будет хорошо. У юноши перехватило дыхание от похвалы, лицо его светилось восторгом.

– Я рад, что вам понравилось, мэм. Джейми прислал человека предупредить, что хозяин возвращается не один, с ним знатная дама. Я так торопился, чтобы успеть все сделать к вашему приезду.

– Но если ты знал, что мы едем, зачем поднял ружье на нас? – удивился Томас.

– А как бы вам понравилось, сэр, если бы вы подъехали, а я не охранял дом? Вы бы подумали, что я плохой охранник, ведь так? – Логика в словах Горди была железная. Он повернулся к Фиа. – А вы заметили цветы, миледи? – Горди указал на букет.

– Они прелестны, – искренне отозвалась Фиа. – Никто никогда не дарил мне таких цветов.

Это было правдой. Розы и тюльпаны она получала охапками, но никто никогда не дарил ей простых полевых цветов.

– Это лютики, миледи, уже последние, они отцветают, – с гордостью объяснил юноша. – Просто они припозднились немного в этом году, но я запомнил, где видел еще цветущие. Пока вы и хозяин разговаривали, я тихо выскользнул и нарвал их. Я так и подумал, что вы удивитесь, откуда они взялись.

– Конечно, конечно, мы очень удивились, – подтвердила Фиа и посмотрела на Томаса, который молчаливо наблюдал за происходящим. – Ведь правда? – обратилась она к нему.

Но почему он так смотрит на нее? Она же ничего особенного не сказала Горди, а лицо у Томаса такое странное... Нет, ему решительно надо научиться смеяться почаще. У него чудесный смех. И вдруг Фиа Меррик осознала всю иронию ситуации: она критикует другого человека за то, что тот слишком серьезен. Фиа усмехнулась, глядя на Томаса. Он часто заморгал, окончательно растерявшись.

– Мы ведь удивились, милорд? – переспросила Фиа.

– Что? – рассеянно произнес Томас, словно очнувшись ото сна. – Мы очень удивились, куда ты пропал, Горди, но теперь знаем. Я уверен, что леди Макфарлен хочет переодеться и подготовиться к ужину.

– Да-да, конечно, сэр, – согласился Горди, и Фиа вдруг вспомнила, что действительно было бы неплохо переодеться и привести себя в порядок. Кружева потеряли свежесть, на платье кругом пятна, некогда хрустящие юбки висят как тряпки на обручах. Нижние юбки тоже не чище, бог знает чем испачканы. Что же касается лица и волос... Фиа боялась посмотреть на себя в зеркало.

– Мне очень хотелось бы принять ванну. Это возможно? – полюбопытствовала она.

– Ванну? – неуверенно переспросил Горди. Фиа заподозрила, что понятие чистоты для юноши было весьма условно.

– Наполни большой котел на кухне свежей водой, – велел парню Томас. – Когда вода нагреется, принесите котел в комнату миледи.

– А потом что мне с ним делать? – недоумевал Горди.

– Потом, – пояснил Томас с раздражением, – я вылью воду из дождевой бочки, которая стоит позади дома, и принесу бочку сюда, а ты наполнишь ее горячей водой.

– Вы хотите, чтобы я мылась в какой-то бочке? – возмутилась Фиа.

Томас повернулся к ней.

– Мне совершенно безразлично, будете вы мыться в бочке или нет, но ничего другого в этом доме вы не получите. Мадам, будьте благодарны за то, что вам предлагают, – жестко высказался Томас.

Фиа безмятежно посмотрела на него.

– А почему, с тех пор как мы высадились здесь на берег, вы говорите с таким странным акцентом? Это не шотландский акцент, а какая-то смесь. Куда вас отправили после ареста? В колонии? Я...

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – прервал ее Томас на чистом английском без всякого шотландского акцента. Он посмотрел на Горди и велел ему заняться делом. Юноша кивнул и удалился. Томас остался с Фиа.

– Так как же? – спросила она, поднимая бровь. Томас ничего не ответил и быстро вышел из комнаты.

– Я принесу эту проклятую бочку, а ты разведи огонь. – Томас вышел из дома и свернул за угол. Он вылил из бочки затхлую дождевую воду и взвалил ее себе на плечо. При этом он мельком взглянул наверх. В угловой комнате горел свет. Мгновением позже изящный силуэт Фиа появился в окне. Она наклонила голову, и Томас понял, что она вдыхает аромат полевых цветов, букет которых стоял на подоконнике. Остатки его злости тут же испарились. А зол он был не на Горди, не на Фиа, а на Карра, за то что тот так жестоко обращался со своей единственной дочерью. Никто никогда не дарил ей простых полевых цветов, и Томас был зол на весь свет за это.

Но даже самый непроходимый тупица правильно истолкован бы выражение радостного удивления на лице Фиа, обычно таком непроницаемом, когда на одно краткое мгновение она из неотразимой светской львицы превратилась в открытое, чистое и настолько прелестное юное существо, что у Томаса захватило дух.

Фиа отошла от окна, и Томас поправил бочку на плече. Он немало удивился, поняв, что давно стоит неподвижно, задрав голову, и смотрит на окно. Но что еще хуже, он завидовал Горди, потому что тот первым догадался и подарил ей полевые цветы. И завидовал не потому, что этот поступок так явно тронул Фиа, а потому, что пробудил в ней ответные чувства, которые Томас никогда раньше в ней не замечал. А именно – доброту.

Да, как ни крути, а факт есть факт. Фиа проявила доброту к Горди, признав, что они, и Томас с удивлением вспомнил это, якобы действительно заметили, как долго отсутствовал юноша. И потом Фиа ничуть не смутило жуткое убранство комнаты, которую подготовил для нее Горди. Напротив, Томас подозревал, что Фиа сразу догадалась, что спальня – творение рук Горди, догадалась раньше, чем юноша сам признался в этом. Она проявила сострадание в общении с ним, и это изумило Томаса.

Доброта? Сострадание? Эти чувства не были раньше знакомы Фиа.

Фиа без притворства, смеющаяся и очаровательная, куда опаснее Фиа расчетливой, соблазнительной и соблазняющей.

Томас остановился у двери на кухню и ногой открыл ее. Мысли его смешались. У него было такое чувство, будто он сбился с курса, а пути назад нет.

Глава 17

Увидев мельком в зеркале туалетного столика свое отражение, Фиа разделась сразу, как только Томас вышел из комнаты. И теперь в грязном корсете и грязной нижней юбке ждала его возвращения. На этот раз в ее действиях не было никакого расчета. Но если Фиа на мгновение и забыла о своем твердом намерении соблазнить Томаса, сам он об этом не забыл.

Томас едва взглянул на нее, неубранную и неумытую, и почти что застонал, бормоча что-то насчет некой миссис Макнаб, которая придет, чтобы помочь Фиа. Прежде чем Фиа успела ответить, Томас исчез за дверью. Фиа вымылась и, несмотря на то что мыться пришлось в бочке, испытывала настоящее блаженство. Затем она оделась во все чистое, и сразу же раздался стук в дверь. Она открыла и увидела на полу за дверью поднос с едой, взяла его и поставила на туалетный столик. Фиа была очень голодна, она набросилась на еду, то и дело поглядывая на дверь, ожидая, что Томас вот-вот появится. Однако он не пришел.

На следующий день она снова ждала его у себя в комнате, но так и не дождалась. Обед и ужин она съела в одиночестве, не покидая спальню.

На третий день она не выдержала и спустилась вниз. В доме было пусто. Фиа надела на себя все лучшее из того, что привезла, но выглядела далеко не роскошно. Она обнаружила, что не в состоянии в одиночку затянуть корсет, и потому ее фигура не была столь совершенной, как в Лондоне. Накидка смотрелась совсем не так эффектно, как хотелось, поскольку в доме было весьма прохладно, а мурашки, которыми покрылась ее кожа от холода, вряд ли выглядели соблазнительно. Фиа совсем забыла, что в горных районах Шотландии очень холодно.

Однако хороший крепкий сон явно пошел ей на пользу, и выглядела она намного лучше. Лицо стало гладким, белки глаз сияли, как белейший фарфор, темные круги под глазами исчезли. Нет, выглядит она вполне прилично. Фиа очень расстроилась, когда так и не дождалась появления Томаса, умоляющего впустить его. Но теперь она понимала, что он не вернется не только к ужину, он, пожалуй, вообще сюда не вернется.

На четвертый день из окна спальни она увидела, как Горди собирает и складывает вокруг дома камни. Она расспросила его и узнала, что Томас поручил ему восстановить каменную стену вокруг огорода позади дома. Фиа заподозрила, что Томас сделал это специально, чтобы удержать юношу от ее дурного влияния. На вопрос Фиа, где сейчас его хозяин, парень залепетал что-то невразумительное, начал заикаться, краснеть, а потом просто сбежал от нее. Фиа не сомневалась, что она смогла бы выведать у Горди, где Томас, но тогда юношу ожидали бы неприятности. Ей очень не хотелось, чтобы у Горди возникли сложности из-за их с Томасом отношений.

Фиа посмотрела в ту сторону, где, по ее предположению, должно было находиться поместье Макларенов. Но, несмотря на то что ее сильно тянуло туда, она понимала, что пытаться попасть в бывшее поместье не следует. Расстояние немалое, и ей даже не нужно было прислушиваться к предупреждениям Томаса о разбойниках на дорогах. Ока сама понимала, что для нее лучше быть там, где оставил ее Томас. Здешние места Фиа знала хорошо. Знала о нищете, в которой прозябали местные жители. Знала и о том, что настоящим виновником всех их бед был ее отец.

Поэтому она вернулась в неубранный и грязный дом Томаса и от нечего делать стала следить, как растет ограда, которую складывал Горди, но вскоре поняла, что еще немного, и она просто сойдет с ума от безделья.

Фиа сняла корсет и нижнюю юбку, надела простое теплое платье. Она принялась за работу, которая если и не доставляла ей радости, то позволяла устать и уснуть вечером, не думая о Томасе.

В тот день Фиа, наконец, удалось познакомиться с неуловимой миссис Грейс Макнаб, чьи кулинарные таланты, как оказалось, совершенно искупали ужасную грязь в доме. Пожилая женщина внимательно, но довольно равнодушно осмотрела Фиа.

– Ну, хорошо, по крайней мере, мне не придется больше носить поднос наверх, – проворчала она и безмятежно вернулась к делам.

Примерно через час Фиа поняла, что если миссис Макнаб была плохой домоправительницей, то собеседницей она была просто никудышной. Однако, попробовав вкусное и ароматное жаркое, которое приготовила миссис Макнаб, Фиа решила, что если за него надо заплатить такую цену, как грязный дом, то сделка совсем неплохая.

Когда миссис Макнаб произнесла свою единственную фразу, Фиа поняла, что ей вряд ли удастся разговорить пожилую женщину. Но миссис Макнаб и вечно краснеющий, не умеющий связать двух слов Горди были единственными людьми, которых видела Фиа в эти дни. Поэтому на пятый день пребывания в доме Фиа была уже на кухне, когда там, наконец, появилась миссис Макнаб. Фиа понятия не имела, откуда она приходит и где живет.

– А вы сегодня рано, это хорошо, я просто умираю от голода! – радостно сказала Фиа, когда дверь открылась и вошла миссис Макнаб с корзиной свежих овощей.

– А ты что, не обедала? – удивилась женщина, одновременно раскладывая на кухонном столе овощи и пристально изучая Фиа. – Ты заболела? Если заболела, то лучше послать Горди за хозяином.

– Нет-нет, – поспешила заверить ее Фиа. – Я чувствую себя прекрасно, просто у меня жуткий аппетит.

– О! Это я уже заметила, – отозвалась миссис Макнаб, встряхивая большой кусок проеденного молью полотна и повязывая его вокруг своего огромного живота. – Ты уверена, что чувствуешь себя хорошо?

– Уверена! – воскликнула Фиа. Сама мысль о возвращении Томаса Донна в дом под предлогом ее болезни привела ее в ужас.

– Принести ужин в гостиную, когда он будет готов? – спросила миссис Макнаб.

– Нет-нет, – быстро ответила Фиа, боясь лишиться компании. Ранее она никогда бы не подумала, что будет так страдать от одиночества и так откровенно радоваться чьему-то присутствию. Это ее немного встревожило. – Я поем здесь.

А, кроме того, зачем пачкать в гостиной, особенно после того как она все утро посвятила наведению там чистоты и порядка. Она открыла все окна, выбила портьеры, вытерла пыль, тщательно смела грязь с ковра, сняла всю паутину в углах и на лестнице. Ее сейчас мало тревожило, что если Томас поймет, как она проводила свои дни, он, пожалуй, посмеется над ней. Из своего опыта она знала, что мужчины редко обращают внимание на окружение, если только заметят какие-то неудобства для себя.

– Как знаешь, – проворчала миссис Макнаб, исчезая в кладовке.

– А вы не будете возражать, если я побуду здесь и посмотрю, как вы готовите? – робко поинтересовалась Фиа. Она боялась, что миссис Макнаб откажет ей в этой просьбе.

Миссис Макнаб вынырнула из кладовки, неся в руках головку сыра и что-то похожее на сушеные сорняки. Она положила все это на стол рядом со свежими овощами.

– Да мне все равно, как хочешь.

Миссис Макнаб принялась чистить, резать и крошить все, что лежало на столе. Затем она стала добавлять каждый из ингредиентов в какой-то загадочной последовательности в котел с кипящим маслом. От аромата, исходящего из котла, Фиа чуть не потеряла сознание.

В течение всего этого времени миссис Макнаб не проронила ни слова. В ее руках попеременно мелькали вилки, деревянные ложки, лопатки. К тому времени когда все было окончено, в воздухе висела мучная пыль, а тонкая пленка муки покрывала пол и все вокруг. Но стоило Фиа отведать первую ложку чудесного блюда, которое приготовила миссис Макнаб, как она поняла, что готова на коленях ползать по кухне, отмывая и отскабливая муку, лишь бы получить порцию добавки.

Наевшись досыта, Фиа отодвинулась от стола и как бы, между прочим, спросила у миссис Макнаб:

– А где капитан... Томас? – Этот вопрос давно мучил ее.

Миссис Макнаб месила тесто в большой глиняной миске на дальнем конце стола. Когда она подсыпала в тесто очередную порцию муки и со всей силой вдавила в него свой большой кулак, в воздухе появилось белое облачко.

– Ты хочешь сказать, где Макларен?

Фиа с любопытством посмотрела на толстуху:

– Но вы ведь понимаете, что кланы запретили, а вождей кланов лишили их былой власти.

– Понимаю, – спокойно ответила миссис Макнаб, продолжая руками вымешивать тесто. – Так говорят, я слышала, но для нас это ничего не значит.

– Для кого «для нас»?

– Для клана Макларенов, – несколько нетерпеливо отозвалась миссис Макнаб, – для кого же еще?

– Я полагала... – Фиа вовремя сдержалась. – Я слышала, что Макларенов изгнали отсюда.

– Да, – сердито подтвердила миссис Макнаб, продолжая вымешивать тесто, – изгнали, пожалуй, можно сказать и так. Нас действительно выгнали отсюда, а он нашел нас. – Впервые в ее голосе прозвучали какие-то чувства. – Нашел почти всех нас, и в Америке – Южной и Северной, и тех, кто был где-то здесь, как я, например, в Эдинбурге. – Она на секунду перестала месить тесто. – А Джейми все время был здесь со старой Муирой, и еще несколько человек, кто предпочел жить подобно животным в пещерах, но не захотел покидать родные места. – Миссис Макнаб глубоко вздохнула. – Остальные же, стыдно говорить, разбежались кто куда, после того как Карр убил жену и донес на Яна Макларена.

Фиа подняла голову. Она заставляла себя сохранять спокойствие, слушая, как кто-то так прозаично описывает убийство ее матери, но внутри у нее словно сжималась пружина. Такое чувство бывало у нее всегда, когда она вспоминала о гибели матери.

Есть ли специальное название для этого, как есть понятие отцеубийство? Ей казалось, что должно быть особое слово, которым называют убийство жены, особое слово, которым называют детей такого убийцы. Слово, которое должно постоянно звучать в голове... и в сердце.

Боль действительно пришла, но на этот раз не такая острая, как обычно. Вопрос, который постоянно мучил ее и требовал ответа, которого она сама не могла найти, заключался в следующем: что сделала с ней, Фиа, кровь Карра? Как влияет на нее то, что в ее жилах течет кровь убийцы?

Раньше Фиа не позволяла себе задумываться об этом. Она гнала от себя такие мысли, боялась их. Но сейчас вдруг впервые задумалась обо всем этом очень серьезно.

Узнав, кем на самом деле является Томас, она поняла ту горечь, которая звучала в его голосе, когда он очень давно разговаривал с Рианнон Рассел в саду их замка. Преступление Карра, о котором он тогда говорил, было направлено не просто против беззащитной женщины, ее матери, а против члена семьи Томаса, пусть и дальней родственницы.

А если Дженет была родственницей Томаса, тогда это означает, что люди Томаса, члены его клана, пусть хоть и дальняя, но ее родня.

Эта мысль удивила Фиа. Она всегда смотрела на себя как на очень одинокого человека. Отец в свое время изолировал ее от братьев, а правда, которую она узнала о нем, отдалила ее от отца, но сейчас вдруг совершенно неожиданно у нее появилась семья. Она посмотрела на толстую простую шотландскую женщину, склонившуюся над тестом.

– А вы тоже из рода Макларенов? – спросила Фиа.

– Да. Я жила в Эдинбурге, работала на кухне, после того как мой муж погиб при Кулодене, а потом приехал хозяин, лет пять назад, и сказал, что заберет меня домой. – Она посмотрела на Фиа, прокашлялась и продолжила: – Нас раскидало всех, но хозяин сумел найти тех, кто выжил. Он заплатил за их проезд, выкупил тех, за кого пришлось платить, и вот мы все собрались здесь.

– А сколько вас?

– Двадцать четыре. Было двадцать три, но прошлой весной жена Эдвина родила сына. – Теплая улыбка появилась на лице миссис Макнаб.

«Томас Макларен нашел и вернул на свою землю двадцать три человека. Но зачем?» Фиа отщипнула кусочек теста и рассеянно мяла его пальцами, размышляя о том, что Томас Макларен становится для нее все более сложной загадкой. Она знала, что ему удалось добиться в жизни многого. Он сколотил состояние, у него была доходная морская компания, вероятно, и дом в Лондоне, и друзья, которым он был верен, например, Джеймс Бартон. И все же здесь, в Шотландии, он рискует быть узнанным, его жизнь под угрозой. Угроза эта более чем реальна, потому что Томас сам ей сказал, что Карр знает о его тайне. Почему же тогда он остался здесь?

Фиа казалось очень важным найти правильный ответ на этот вопрос, но ответить на него мог только сам Томас.

Тем временем миссис Макнаб развязала фартук, накрыла им тесто, которое замесила, и удовлетворенно произнесла:

– Хорошо, за ночь тесто поднимется, а утром я напеку хлеба.

– Где Томас Макларен? – Миссис Макнаб смахнула прилипшие кусочки теста с рук. – Миссис Макнаб, пожалуйста, я прошу вас, скажите, где Томас? Мне очень нужно поговорить с ним.

– Конечно, девочка, конечно, – отозвалась миссис Макнаб с улыбкой. – Только не надо быть такой нетерпеливой. Он ведь уже здесь.

Фиа вздрогнула и обернулась. Томас стоял у нее за спиной. Она смотрела на него с нескрываемой радостью. Загорелое лицо Томаса потемнело еще больше, морщинки в уголках глаз стали еще глубже. Его широкие плечи сейчас казались неестественно прямыми, будто он сознательно распрямил их, чтобы не сутулиться. Подбородок и щеки были покрыты густой щетиной, в которой Фиа разглядела седину.

«Ему уже за тридцать, – отметила про себя Фиа. – Он на добрый десяток лет старше меня. Это не тот возраст, когда слоняются по гостиным в Лондоне. Он привык к тяжелому труду, знает, что такое настоящая усталость... и что еще?»

– Где вы были?

– У меня есть дела, – ответил Томас. Он подвинул к столу стул. – У вас осталось что-нибудь поесть, миссис Макнаб?

– Осталось. – Миссис Макнаб быстро достала не только то блюдо, которое с большим удовольствием поела Фиа, но еще и холодной говядины, и паштет из гусиной печенки, и буханку хлеба, и хороший кусок янтарного сыра. Затем она наполнила большой кувшин пенящимся элем, бросила на стол полотенце и грозно предупредила, прежде чем оставить их вдвоем: – Я вернусь завтра, не разбрасывайте хлеб.

– Миссис Макнаб, – сказал Томас, откусывая хлеб, – не верит в церемонии. Она разделяет точку зрения большинства шотландцев, что каждый из них ничуть не хуже другого. – В голосе Томаса прозвучали веселые нотки.

– Кроме вас, – вставила Фиа. Томас усмехнулся:

– Нет, боюсь, и я не исключение, но я вовсе не уверен, что ее последние слова были адресованы мне.

– Миссис Макнаб, – заметила Фиа, – готова целовать землю, по которой вы ступаете. Уверена, что если бы вы попросили ее скинуть платье и сплясать вокруг конюшни, она бы с радостью согласилась.

Томас отломил кусок хлеба, сунул его в рот, пожевал и проглотил.

– Что ж, если ей удалось убедить вас в таких чувствах ко мне, пожалуй, придется подумать о повышении ее жалованья. Для меня и к лучшему, если вы верите, что на свете есть хоть один человек, который относится ко мне с благоговением.

У Фиа округлились глаза. Боже правый, да он же дразнит ее!

А ей... ей так нравится, когда ее дразнят!

Кей и Кора тоже иногда дразнили ее. Безыскусная радость и привязанность детей всегда доставляли Фиа огромное удовольствие. Она была счастлива, что может открыто общаться с детьми – быть с ними такой, какая она есть на самом деле, не притворяться.

Томас смотрел на Фиа с серьезным видом, но в глазах у него блестели искорки веселья.

– Как вы думаете, почему я так считаю?

– Боюсь, что не имею ни малейшего представления, – тихо пробормотала Фиа, стараясь унять частые удары сердца.

– Я тоже. Но смотрите, я в вашей компании уже почти пятнадцать минут, а вы еще... – Что бы Томас ни собирался сказать дальше, он не стал договаривать. Вместо этого наклонился над столом, протянул к ней руку и дотронулся до щеки. – А вы знаете, у вас на лице мука.

Фиа поспешно прикрыла щеку рукой. Глаза ее стали еще круглее, когда она дотронулась до щеки и почувствовала, что лицо ее пылает. Она, которая бывала в обществе в самых смелых туалетах, сейчас зарделась от того, что на лице у нее осталась мука. Или она смутилась от того, что он так смело дотронулся до нее, от его дразнящей улыбки?

Фиа судорожно соображала, что бы ответить, но не находила ничего подходящего. Ей хотелось, чтобы он продолжал дразнить ее, но она совершенно не понимала, почему ей этого хочется. Она никогда ничего не делала спонтанно, предварительно серьезно не обдумав. И все же, пожалуй, не следует допускать, чтобы он продолжал ее дразнить, потому что это открывало новые возможности, которые, в свою очередь, давали толчок дальнейшим отношениям и вызывали непредвиденные последствия.

Она уйдет, уйдет к себе в комнату и там спокойно обдумает, как действовать дальше, определит свои цели, поймет, чего хочет и как достичь желаемого. Но мысли ее, так же как и тело, казались какими-то нереальными, словно она потеряла материальность. Ведь это она должна соблазнять его, напомнила себе Фиа, тревожно глядя на Томаса.

Но соблазнение было ее целью до того, как она узнала, кто такой Томас, сколько он сделал для своих людей. Узнала, что, несмотря на все, что сделал ему и его клану Карр, он не собирался мстить его дочери, дочери своего врага. На самом деле Фиа готова была поставить на кон свою жизнь, что подобная мысль даже не приходила Томасу в голову. Так что же, Боже правый, она делает здесь?

А Томас даже не смотрел в ее сторону. Он сосредоточил все свое внимание на куске мяса, который лежал перед ним на тарелке. Как можно соблазнить мужчину, который усердно расправляется с куском говядины?

Фиа поднялась.

– Пожалуйста, сядьте! – раздался голос Томаса. – Для меня честь быть в вашей компании. – Он произнес эти слова, не отрывая глаз от тарелки. Фиа снова опустилась на стул. Да разве у нее есть выбор, спросила она себя, безуспешно стараясь обидеться. Она же пленница в его доме, он держит ее в полной изоляции, без всяких удобств, а она привыкла к обществу, яркому свету и...

Но ничего не получалось. Как ни старалась Фиа убедить себя, что она жертва, ничего не выходило. Она привыкла быть одна, поэтому жизнь вдали от городского шума, по правде говоря, ей нравилась. Недовольна она была только одним: без Томаса она скучала, ей очень не хватало его все эти дни.

Да, они все еще оставались врагами, кровными врагами. Томас многого не одобрял в ней, думал о ней плохо. Он вырвал ее из общества и привез сюда, поскольку ее присутствие там было опасно для нравственных людей.

Но он же поддерживал ее голову, утешал и помогал, когда ей было плохо на корабле. Он согревал ее на палубе, укутав камзолом и закрывая от холодного ветра своим большим телом, он пришел в ярость, узнав, что у нее не было детства, и он же дразнил ее.

И Фиа сдалась. Она поняла, что запуталась окончательно.

А на самом деле, оставив Фиа в доме одну и исчезнув на несколько дней, Томас отчаянно старался забыть ее. Но хватило его только на пять дней, каждый из которых оказался для него мучительной пыткой. Он вспоминал Фиа почти каждое мгновение, вспоминал такой, какой видел в последний раз, когда она, почти раздетая, стояла в ожидании, пока принесут горячую воду для мытья, совершенно не отдавая себе отчета, какое действие оказывает на него своим видом. Томас возвратился домой с решительным намерением не показывать, как тянет его к ней.

Но даже это самоистязание в определенном смысле было так же сладостно для него, как вид ее нежной кожи и роскошных волос.

Щеки Фиа светились нежным румянцем, прядь черных волос спускалась вдоль шеи и исчезала в вырезе простого платья, совсем простого, он такое и не ожидал увидеть на Фиа. Но даже в этом скромном платье она была все так же неотразима.

Томас подыскивал слова, он не знал, с чего начать, но все-таки заговорил:

– Надеюсь, пребывание в деревне оказалось не очень тяжким для вас.

– Нет, вовсе нет, – сказала Фиа, посмотрев на него. – Я очень люблю деревню.

– Простите меня, я поверил, что ваш муж силком удерживал вас вдали от общества, – негромко произнес Томас, оторвавшись от еды.

Тень презрения появилась на спокойном и ясном лице Фиа.

– Меня это не удивляет, – отозвалась она. – Возможно, вы поверили еще во многое, что говорят обо мне, но это не обязательно правда. – В ее голосе не было прямого упрека, но тем не менее, Томас почувствовал укор. Она продолжила, не дожидаясь ответа: – Грегори Макфарлен никогда не ревновал меня – у него не было причин для ревности, я не давала повода. Я была верна ему до последнего его дня. Я ослушалась его только в одном, это касалось нашего дома. Общего дома у нас не было, я отказывалась ехать с ним в Лондон, а он не желал постоянно жить в Брамбл-Хаусе. В результате мы почти все время жили раздельно.

Томас верил Фиа. Она говорила ровным голосом, без эмоций. Она просто рассказывала ему о годах своей семейной жизни.

– Понимаю, но почему вы рассказываете мне все это?

– Сама не знаю. – Фиа неопределенно пожала плечами. – В том, что касается моей жизни, правда – очень зыбкая вещь. Может быть, я просто хотела рассказать вам собственное видение этой жизни.

– А что еще предстоит мне узнать?

Фиа пристально посмотрела на него. В ее взгляде Томас прочел глубокое раздумье.

– Ничего, – тихо проговорила она, – пока больше ничего.

Она немного успокоилась, оперлась локтями о стол, положила подбородок на маленькие кулачки и приподняла бровь.

– А можно теперь я задам вам вопрос?

– Это будет справедливо.

– Куда вас отправили после ареста и обвинения в измене?

Этого он не ожидал. Томас думал, что она начнет расспрашивать его, как долго он продержит ее здесь, чем он занимался, пока отсутствовал. Однако интерес к его прошлому с ее стороны оказался для него совсем неожиданным.

– Я попал на один из островов Вест-Индии. Фактически я был там рабом, пока Джеймс Бартон не выкупил меня.

– Понимаю, – почти прошептала Фиа. У Томаса создалось впечатление, что за немногословным рассказом она действительно увидела всю его историю. – Это произошло потому, что вас обвинили в измене? – продолжила Фиа.

– Потому что ваш отец сообщил лорду Камберленду, что мы с братом выполняли роль связных у заговорщиков-якобитов.

Это известие не удивило Фиа. Она не стала задавать дополнительных вопросов, не стала ничего отрицать, только сказала:

– Так вот почему вы хотели навредить Эшу и добивались, чтобы Рианнон, которую он любил, увлеклась другим человеком. – Сейчас Томас пожалел, что Фиа известно об этом. С его стороны это был не самый лучший поступок, и теперь он стыдился того, что сделал. – Тогда это не имело значения для Карра, – пояснила Фиа. – Вы ошибались, думая, что его волнует судьба сыновей.

– Тогда я еще не думал о том, чтобы отомстить Карру, лично Карру. Я хотел сделать больно кому-то из Мерриков, любому из Мерриков, – признался Томас, поспешив заверить ее: – Но не теперь. Клянусь вам.

Томас вытянул руку в сторону Фиа и положил ее на стол ладонью кверху. Этим жестом он словно просил поверить ему. Фиа не сводила глаз с лица Томаса. Прошло долгое мгновение, затем он почувствовал, как ее мягкая ладонь осторожно ложится в его большую руку.

Глава 18

– Примерно через месяц Кей решил, что с него достаточно, – рассказывала Фиа, шагая рядом с Томасом. – Он вскочил и заявил наставнику: «Поскольку она знает все ответы, пусть и делает все задания!»

Томас рассмеялся. Они остановились под большим раскидистым деревом. Солнечный свет с трудом пробивался сквозь листву, создавая удивительную мозаику света и тени на обращенном к Томасу лице Фиа.

– Ну а ты что? – спросил Томас. Фиа бросила на него озорной взгляд. Еще месяц назад Томас ни за что не смог бы определить этот взгляд как озорной, но они провели вместе уже достаточно времени. Он научился различать выражения ее лица намного лучше.

Смотреть на Фиа было все равно что свеситься за борт и разглядывать глубокую воду. Чтобы научиться смотреть в глубину, надо уметь видеть сквозь отраженное небо. «Удивительно увлекательное занятие!» – подумал Томас. Ему доставляло огромное удовольствие наблюдать за Фиа.

– А ты? – повторил он свой вопрос, улыбаясь. Фиа сложила на груди руки и прислонилась спиной к дереву.

– Нет, конечно, мистер Элтон стал заниматься со мной отдельно. Я перестала мешать Кею своими бесконечными вопросами. Каждому из нас от этого стало только лучше. Знаешь, – доверилась она ему, – Кей очень честолюбивый юноша. – И когда Томас вопросительно посмотрел на нее, она с мудрым видом кивнула и добавила: – А как он радостно смеется, когда выигрывает!

Томас едва сдержался, чтобы не рассказать Фиа, что Кей почти слово в слово сказал то же самое о ней. Тогда Томас не поверил юноше, но теперь вспомнил его слова и понял, что Кей сказал правду. Теперь он верил многому, чему еще некоторое время назад не смог бы поверить.

– А разве у тебя не было учителей в детстве? – удивился Томас. По молчаливому взаимному договору они избегали упоминать имена Карра и Джеймса Бартона. – Или учителя были, но ты не баловала их своим усердием? – поддразнил Томас Фиа.

Фиа обожала, когда ее дразнили. Глаза ее начинали сиять от удовольствия, как сейчас.

– У нас не было учителей, – ответила она. – Хотя я полагаю, что Эш время от времени занимался с местным викарием, а Рейн учился в Итоне, пока его оттуда не выгнали.

– Но тобой не занимались, – подытожил Томас. Фиа слегка покраснела. Если бы Томас так внимательно не смотрел на нее, он бы не заметил этого.

– Я научилась читать и писать, хотя читать мне было нечего. Не забывай, меня воспитывали совсем для другого. – Фиа тщательно подбирала слова. – Когда я появилась в Брамбл-Хаусе, я была мудрее, чем женщина втрое старше меня, но была абсолютной невеждой. Помню, как в один из первых дней я подслушала урок Кея. Тогда я не могла поверить, что степень моего невежества столь велика. – Голос ее звучал глухо. – И я решила наверстать упущенное. – Она посмотрела на него веселыми глазами. – Прежде чем ты что-нибудь скажешь, я должна добавить, что до сих пор многого не знаю и прекрасно это понимаю.

Она говорила правду. Время от времени, беседуя с Томасом, Фиа просила его остановиться и повторить сказанное. Пробелы в ее образовании были огромны и непредсказуемы, а жажда знаний неистощима. Она стремилась восполнить эти пробелы как можно быстрее.

– Я джентльмен и никогда не буду указывать даме на ее недостатки.

Фиа опустила руки.

– Да, – сказала она, приближаясь к нему, – ты джентльмен.

Томас улыбнулся ей. Прежде чем понял, что делает, он быстрым движением поправил упавшую на лицо прядь ее волос и заправил ей за ухо. Волосы были шелковистые и теплые.

– Тебя это разочаровывает? – спросил он.

В ответ она повернула голову так быстро, словно старалась успеть, чтобы его рука коснулась ее щеки. А может, это ему показалось? Последнее время Томас часто ловил себя на том, что вкладывает в ее действия тот смысл, который хочет видеть.

Он безумно желал ее, однако слова слабо отражали его чувства. Он наклонился немного вперед, надеясь, что Фиа поднимет лицо, но она этого не сделала.

– А ты знаешь, что означает слово «платонический»? – поинтересовался он.

Фиа отступила и сосредоточилась.

– По-моему, это форма... привязанности, о которой говорил греческий философ Платон.

– Совершенно верно. А что это за привязанность? Фиа посмотрела ему в глаза. Ее собственные синие глаза как будто заволокло облачко.

– Это... глубокая дружба.

Томасу никогда бы не пришло в голову, что она считает его другом. Да ему вовсе не хотелось, чтобы она смотрела на него как на друга. Это могло исключить что-то другое. Внезапно глаза ее потухли, словно солнце спряталось за облака. Томас понял всю нелепость предположения, что между ними существуют какие-либо отношения. А в особенности нечто большее, чем дружба.

Он похитил ее! Он держит ее здесь, чтобы она не причинила вреда его лучшему другу, по крайней мере, он так говорил себе вначале. Теперь он уже не был уверен в своих намерениях, не мог точно сказать, зачем держит ее здесь. Он только знал, что теперь это имеет очень малое отношение к Джеймсу Бартону.

В то же время Фиа старается использовать сложившуюся ситуацию наилучшим образом. Он должен быть благодарен ей за то, что, с тех пор как они вместе поужинали неделю назад на кухне, она не выказывала ни малейшей склонности соблазнить его.

О чем Томас весьма и весьма сожалел. Он начал... начал ухаживать за ней. Да. Он старался заставить ее смеяться, улыбаться, шутить, говорить, не задумываясь о словах. Вдруг он заметил, что Фиа продолжает стоять, будто терпеливо дожидаясь... чего?

Ответ был очевиден. Конечно, она ожидала, что их прогулка сейчас продолжится.

– Что-то случилось? – обратилась она к Томасу. И опять, как уже много раз, его юмор спас положение.

– Прости меня, – будто очнулся он, – я проглотил что-то нехорошее сегодня.

– Но сейчас все в порядке? – с невинным видом полюбопытствовала Фиа.

– Надеюсь.

– Тогда, может, ты хотел бы вернуться в дом?

– Ни в коем случае, пожалуйста, давай еще пройдемся. – Он предложил ей руку, и она, немного замешкавшись, приняла ее и пошла рядом.

– Ты с такой любовью говоришь о своих приемных детях, ты уже столько раз рассказывала мне о Кее, – вспомнил Томас, я Фиа с радостью вернулась к более безопасной теме разговора. – Он мне очень нравится, расскажи еще о нем.

Обычно, когда он спрашивал о чем-то личном, она вскидывала подбородок, словно принимая оборонительную позицию. Не предаст ли он ее доверие? Что он запомнит из ее рассказа, чтобы использовать против нее? Такие вопросы постоянно крутились в ее голове. Томас понимал это, потому что задавал себе те же вопросы, когда Фиа просила его рассказать о себе. Однако она не уклонялась от расспросов, и Томас тоже.

Разговор этот, который доставлял им огромное удовольствие, был весьма опасен, так как оба они очень хотели поверить друг другу. Они пытались отогнать глубоко укоренившиеся подозрения, от которых никак не могли избавиться. И только позднее Томас вдруг осознал непредвиденное последствие их словесного общения. Оказалось, оно очень его возбуждает.

– Никогда не прощу себе, что Пип был ранен из-за меня, – проговорила Фиа вместо ответа на вопрос о Кее. Томас заметил, что очень часто ровность ее голоса не соответствовала глубине чувств, которые она испытывала и не хотела выдавать.

Томас уже не винил ее за Пипа. Он слишком много узнал с тех пор. Что-то Фиа рассказала ему сама, о чем-то он догадайся, хотя о многом она не желала говорить вслух.

Когда Фиа и Пип познакомились, ее тронула его юношеская восторженность. Она не строила относительно Пипа абсолютно никаких планов. Она просто общалась с ним как со своим хорошим другом, у которого по отношению к ней не было никаких романтических интересов, так же как она общалась со своим приемным сыном Кеем. Фиа не могла предположить, что Пип примет ее дружеское отношение за нечто большее, а когда поняла, было уже слишком поздно.

– Прости меня, – произнес Томас.

Фиа не спросила за что, но Томас почувствовал, как на мгновение она крепче сжала его руку. Какое-то время они шли молча. С каждым шагом все острее становился запах моря, скал и сосен.

– Кей вспоминает отца? – спросил Томас.

– Грегори? Иногда. Грегори проводил с детьми мало времени, – ответила Фиа.

– А ты? Ты тоскуешь по мужу? – Томас сам не понимал, почему он вдруг задал этот вопрос.

Фиа вдруг остановилась, повернулась к нему и какое-то время молча смотрела на Томаса. Потом заговорила:

– Грегори Макфарлен был человеком не очень умным. Пределом его мечтаний была популярность среди светских щеголей и картежников. Своими детьми он занимался мало.

Да и меня, пожалуй, больше терпел, чем любил. Однако детям он дал гораздо больше, чем другие родители, и, в конечном счете, больше, чем ожидала я. Я его не любила, но и не ненавидела, уважала, а не презирала. В нашем браке не было ничего выдающегося.

– Но почему же ты вышла за него? – Это был лишний вопрос. Возможно, она сама не знает, почему Карр выдал ее за Макфарлена.

– Я вышла замуж из-за его усадьбы, – объявила Фиа и пошла прочь.

– Но наверняка было что-то еще, – предположил Томас, когда нагнал и остановил ее, положив руку на плечо. – Зачем Карру какой-то сельский дом в глуши?

– Карру? Но какое отношение ко всему этому имеет Карр?

– Ведь это он заставил тебя выйти замуж за Макфарлена.

– С чего ты взял? – удивилась Фиа. Томас наблюдал за ней с возрастающим интересом.

– Как ты сама призналась, – начал он осторожно, – Карр растил тебя специально для...

– Будь проклят Карр! – неожиданно резко проговорила Фиа. – Будь прокляты все его планы! Я вышла замуж за Макфарлена только ради того, чтобы сбежать от Карра, от его махинаций и заговоров. Я надеялась, что, когда Макфарлен умрет, я стану свободной и никто больше не будет манипулировать мной. Я мечтала получить независимость!

– Но неужели ты сама верила в это, – усомнился Томас. – Ведь у Макфарлена сын...

– Тогда я еще не знала, что у Макфарлена есть дети, – довольно резко ответила Фиа, но затем ее лицо смягчилось. – Я даже не подозревала об этом.

Томас услышал резкость в ее голосе, но не понял, чем она вызвана. «Если Фиа так ненавидит Карра, то почему она столько времени проводит в его компании? – недоумевал он. – Карр выставляет ее в обществе, как лошадь на продажу». Вслух Томас ничего не сказал, но подумал, что сравнение это очень точно.

А Фиа думала о более приятном: о Кее и Коре. Как она была раздосадована вначале их присутствием в Брамбл-Хаусе, но потом эта досада прошла. Постепенно пустота в ее душе стала заполняться новым, еще неведомым ей доселе чувством. Она долго подбирала название тому, что испытывала, изумляясь, что в ее сердце нашлось место такой теплой радости от близости с детьми.

Конечно, она любила Гунну, а позднее, когда ближе узнала братьев, привязалась к ним. Но чтобы она полюбила двух чужих детей, это невероятно! Она даже сама не подозревала, сколь сильно полюбила их, пока не умер Грегори и не появился Карр. Она была готова на все, чтобы защитить детей. Фиа устремила взгляд на Томаса, который в свою очередь задумчиво разглядывал ее.

И тут же мысли о Кее, Коре и Карре покинули Фиа. Она не выносила, когда он так смотрел на нее, и быстро прошла вперед. Какое значение имеют для него мотивы, по которым она вышла замуж? Разве мало женщин выходят замуж по расчету, чтобы улучшить положение в обществе или стать богаче? Честно говоря, так поступает большинство. Тогда почему ее признание вызвало у него чувство, похожее на брезгливость?

Фиа до боли закусила губу. Она тщетно прислушивалась, не раздастся ли за спиной звук его шагов. Все было тихо: он оставался там, где она его оставила. Фиа как бы случайно посмотрела назад и увидела, что он озадаченно смотрит ей вслед.

Неужели она ошиблась и его лицо выражало совсем не брезгливость и недоверие? Никогда раньше она не погружалась в чувства другого человека. Чувства людей, с которыми она привыкла иметь дело, всегда были очевидны и поверхностны, примитивны. Нужно было просто иметь пару глаз, направленных на определенную часть мужского тела, чтобы оценить эти чувства.

С этой точки зрения ей было ясно, что Томас испытывал по отношению к ней определенные чувства. Но она хотела быть для него чем-то большим, чем просто предметом его эротических мечтаний, хотя быть предметом его мечтаний... Фиа сглотнула.

Иногда ночью она думала о нем, думала так же, как раньше мужчины думали о ней или, по крайней мере, нашептывали ей на ухо. Она представляла себя в объятиях Томаса, чувствовала его прикосновения, мучилась и сгорала от желания, которое еще ни разу не было удовлетворено. Желание это Фиа едва сознавала, а удовлетворить его мог только он. Если бы захотел.

Боже правый, о чем она думает! Ее мысли, чувства, причины, по которым она позволила себя похитить, ее цели здесь – все смешалось у нее в голове, все шло не так, как она задумала. Она, совсем как молоденькая неопытная девушка, потеряла голову от Томаса Макларена и теперь не знала, что с этим делать.

Внезапно Фиа ощутила легкое прикосновение к плечу. Она обернулась. Позади стоял Томас и пристально вглядывался в нее.

– Что случилось? – невольно вырвалось у Фиа.

– Ты так любишь Брамбл-Хаус, он так важен для тебя?

– Люблю? – повторила Фиа в смятении. Весь ее мир был разрушен. – Не знаю. Моим домом раньше был Уонтон-Блаш, хотя я знала, что он никогда не будет принадлежать мне, я никогда не смогу...

– Не сможешь что? – выдохнул Томас, по-прежнему вглядываясь ей в лицо.

– Привести его в порядок.

– В порядок?

– Да. Знаешь, глядя на этот замок, я всегда думала о королеве, которую сослали и которая была вынуждена прятаться в замке под личиной куртизанки.

– Понимаю, – пробормотал Томас. Острое желание сжигало его, он не мог оторвать жадного взгляда от ее мягких, чуть приоткрытых губ. Если она приблизится еще хоть на дюйм, что делать? Что случится? А что случится, если он ничего не сделает?

Фиа силой заставила себя оторвать взгляд от его глаз и продолжила разговор:

– Однажды я нашла в замке картину, на которой он был изображен еще до того, как перешел во владение Карра. На меня эта картина производила почти волшебное действие. Возможно, все дело было в таланте художника. – Фиа лукаво улыбнулась. – Я представляла себе, что я та самая Элизабет, первая хозяйка замка, и жду возвращения Дугала.

– Дугала Макларена?

– Да, – подтвердила Фиа. Ей вдруг захотелось снова прикоснуться к лицу Томаса, как тогда, в ночь маскарада. Сейчас он не был так гладко выбрит, и кожа должна быть другой на ощупь. – Но когда я подросла, то поняла, что я не Элизабет и что Дугал никогда не приедет. И тогда я нашла другое место, которое стала называть своим домом.

– И другого Дугала? – спросил Томас.

– Нет. К тому времени я уже понимала, что к чему, – отозвалась Фиа.

– Ты нашла свой дом в Брамбл-Хаусе?

– Я нашла в Брамбл-Хаусе место для себя, – поправила его Фиа. – Но Брамбл-Хаус никогда не станет замком Уонтон-Блаш.

Томас помолчал мгновение, внимательно посмотрел Фиа в глаза и вдруг задал неожиданный вопрос:

– А ты бы хотела увидеть его?

– Увидеть что?

– Замок.

– Но там же не на что смотреть. Карр сказал, что все выгорело дотла.

– Не совсем, – он взял ее за руку, – пойдем со мной.

Глава 19

Приближался вечер. С юга дул теплый ветер. Томас ехал верхом рядом с Фиа. Он и сам не отдавал себе отчета, почему пригласил Фиа посетить замок. Такая мысль раньше никогда не приходила ему в голову. Но ведь он и не знал, что замок что-то значит для Фиа.

После многодневных разговоров казалось, что они совершили полный круг. Последние несколько часов они ехали молча. Обоим было ясно, что они избегают смотреть в глаза друг другу. Но по мере приближения к побережью Фиа стала узнавать знакомые места. Она несколько расслабилась, и радостное ожидание пересилило робость. Беспокойство Томаса тоже исчезло, и он наслаждался той радостью, которую доставляли Фиа родные места. Он словно наблюдал за игрой виртуоза-скрипача, исполняющего совсем простую мелодию. Надо лишь прислушаться к оттенкам. Томас видел, как запах моря успокаивает Фиа. Она дышала глубоко и ровно. Взгляд ее смягчился при виде рябины. Рябина нравилась ей больше шиповника. А в поместье мужа Фиа, должно быть, много зайцев, потому что она улыбнулась, когда заяц перебежал им дорогу.

Они были уже совсем близко. Тропинка весело бежала через сосновую рощу. Когда деревья расступились, они оказались на вершине небольшого холма. Внизу, под ними, среди шумевшего и переливающегося моря лежал Остров Макларенов, а на нем стоял замок Мейден-Блаш. Солнце начало склоняться к закату, окрасив небо в невероятные тона. Горизонт пылал алым, пурпурным, розовым. Отсвет этих красок играл на стенах замка, придавая ему удивительный и сказочный вид.

У основания замка можно было заметить медленно передвигающиеся фигурки. Это были рабочие-строители, которые расходились по домам после трудового дня, но даже отсюда, издалека, было видно, что делают они это с неохотой, словно им обидно отрываться, тратить дорогое время на сон и еду. Они восстанавливали замок с любовью, но не в том виде, в котором он был при Карре, а в том, в котором он простоял не одно столетие до Карра. Во всем его величии и красоте.

– Ты возрождаешь его?! – невольно вырвалось у Фиа. Томас кивнул, глаза его были прикованы к замку.

– Да, – тихо отозвался он, – в том виде, в котором он всегда существовал... И даже лучше.

– Но почему? – Фиа не понимала. – Ведь Уонтон-Блаш...

– Мейден-Блаш, – поправил ее Томас. – Замок получил название Уонтон-Блаш, когда его владельцем стал твой отец. Но теперь, когда его хозяин я, ему возвращено старое название. И так замок будет называться, пока жив хоть один Макларен. – Он посмотрел на нее уголком глаза. Томаса сейчас переполняли противоречивые чувства. Он испытывал триумф и горечь одновременно. Если такой человек, как Карр, не может восстановить замок, то кто же еще?

– Но каким образом? – Фиа с благоговением смотрела на открывшуюся ей картину. Северное крыло было уже завершено, и теперь работа шла над центральной частью, которую окутывали строительные леса.

– После пожара Карр решил избавиться от замка, – пояснил Томас. – Я узнал об этом. Карру было все равно, кому продавать его. Он продал его мне, точнее, моему агенту. – Фиа с удивлением уставилась на Томаса. Карр никогда не рассказывал ей об этом. Он продал ее родной дом, не сказав ей ни слова. Фиа против воли сжалась, будто от удара, удивляясь тому, что бессердечие Карра до сих пор ее задевает.

Что ж, оно и к лучшему. Томас сейчас делает то, о чем все время мечтала Фиа. Он восстанавливает замок, возвращает ему первоначальный вид. Он приводит замок в порядок, возрождает его гордые древние линии. Конечно, это к лучшему. Но Боже, как ей хочется увидеть конечный результат! Она почувствовала, как Томас нежно прикоснулся к ее подбородку. Их лошади стояли вплотную друг к другу.

– Это слезы? – спросил Томас.

– Нет, – ответила Фиа.

– Значит, тебе просто больно смотреть на заходящее солнце, – предложил объяснение Томас, уважая печаль Фиа.

– Да, – с готовностью подтвердила она.

Томас улыбнулся, взгляд его был полон нежности. Он легко провел большим пальцем по ее губам. Неожиданно для себя Фиа схватила его руку. На лице Томаса появилось растерянное выражение. Фиа на мгновение смешалась, потом повернула его руку ладонью кверху и осыпала ее поцелуями.

Томас с силой сжал ей руку. Если она сейчас увидит в его глазах хоть малейший намек на жалость, то потеряет самообладание. Поэтому Фиа закрыла глаза и почувствовала себя трусихой. Ока поднесла его ладонь к своей щеке и прижалась к ней.

У Томаса вырвался непонятный звук. Проклятие? Молитва? Фиа не смогла разобрать. Затем совершенно неожиданно произошло что-то совсем непонятное. Лошадь Томаса дернулась и прижала ногу Фиа. Томас с трудом удержал ее на месте, но лошадь Фиа испугалась и отпрянула. Томас мгновенно выдернул свою руку из рук Фиа и обхватил ее за талию. Глаза Фиа широко раскрылись, когда Томас наклонился к ней, подхватил другой рукой под колени и быстро пересадил на свою лошадь перед собой. Теперь его лошадь стояла смирно. Одной рукой он продолжал обнимать Фиа за талию, а другой нежно гладил ее волосы, отводя их назад.

На какое-то мгновение их взгляды встретились. Томас притянул ее к себе и припал к губам, осыпал щеки поцелуями. Он целовал ее так, словно не мог насытиться. Целовал страстно, глубоко, нежно, так, как никто не целовал ее раньше. Его голод пробудил в ней ответное чувство. Она сцепила пальцы у него на затылке и хотела, чтобы эти удивительные поцелуи, от которых так сладко кружилась голова, никогда не кончались.

Но они, разумеется, закончились. Томас, наконец, отпустил ее и почему-то поднял лицо к небу. Фиа немного осмелела и принялась целовать его мощную загорелую шею. Вкус был солоноватый, не похожий ни на что. Томас задрожал.

Она провела кончиком языка по шее. Томас дрожал все заметнее, но голову не опускал.

Она была опытной соблазнительницей, бессердечной, неотразимой. Так утверждали все мужчины в свете, включая и Томаса. Почему же она не могла заставить его целовать ее снова и снова?

– Томас... – начала было Фиа.

Он опустил голову и посмотрел на нее, и слова застряли у нее в горле. Его взгляд горел нескрываемой страстью, едва сдерживаемой. Ей вдруг стало тревожно.

– Это что, твое очередное колдовство? – хрипло выдохнул Томас. – Пытка, которую ты изобрела в своей испорченной головке? Это излишне. Ты не можешь придумать ничего, чтобы заставить меня хотеть тебя больше, чем я хочу тебя сейчас.

– Но ты же больше, ты сильнее, чем я, – удивилась Фиа.

– Нет, я слабее, чем котенок, которому день от роду, особенно когда дело касается тебя. Когда ты рядом, я забываю обо всем, но... насильно мил не будешь. Мне легче научиться летать, чем завоевать твою благосклонность.

– Даже если бы я соблазняла, дразнила тебя, если бы ты был уже совсем рядом с тем, чего хочешь? – Фиа и сама не понимала, что побуждает ее говорить так.

Он покачал головой:

– Фиа, тебе лучше прекратить свои игры и оставить меня в покое.

– Не могу.

– Тогда мы будем вынуждены остаться здесь навсегда, потому что я тоже не могу покинуть тебя. – Улыбка Томаса светилась бесконечной грустью.

Сердце Фиа билось учащенно. Они стояли почти у самого обрыва.

– Чего ты хочешь, Томас? – тихо спросила она, глядя ему прямо в глаза.

Он ответил тотчас, не задумываясь.

– Я хочу, чтобы ты умоляла меня остаться, – жестко произнес он. – Но умоляла об этом, зная, что будешь подо мной.

Он не сказал ни слова о чувствах, но Фиа была женщиной, не девушкой. На брачном ложе, как и в жизни, она тоже не испытала любви, однако прекрасно понимала, что такое любовь, потому что страдала от ее отсутствия. Томасу не было нужды говорить вслух то, что было ясно обоим.

– Прошу тебя, – с трудом проговорила Фиа.

Радость победителя сверкнула в глазах Томаса. Он счастливо улыбнулся, осторожно опустил Фиа на землю и спрыгнул к ней.

Томас легко подхватил ее на руки и отнес на вершину холма, к опушке сосновой рощи, туда, где зеленая трава была густой и мягкой. Он опустил ее на траву и принялся освобождать от юбок, в то время как Фиа поспешно расшнуровывала корсет. Они торопились так, словно боялись, что сейчас пробьют часы и волшебство закончится.

Наконец Фиа освободилась от юбок и корсета, скинула башмаки. Томас отступил назад.

Неуверенным взглядом Фиа следила за Томасом. Она вдруг почувствовала себя ужасно неловко, не зная, куда девать руки. Почему он так смотрит на нее? Ведь это она должна иметь загадочный вид, а не Томас.

– Ты сейчас... ляжешь рядом со мной? – еле выговорила Фиа, приведя этим вопросом Томаса в неподдельное изумление. В голосе ее звучала неуверенность, словно Фиа не знала, как назвать то, чего она хочет от него. Плечики ее прижимались к земле, подбородок, как обычно, строптиво вскинут. Но вот что делать с руками? Фиа вытянула их вдоль тела ладонями вверх, словно призывая Томаса. Глаза ее горели нетерпением и... страхом.

И Томаса вдруг озарило: неужели это возможно?

– Фиа, – начал он, – сколько у тебя было любовников?

Она была так прелестна в своей беззащитности. Фиа вздрогнула и приподнялась на одной руке. Ее тело и грудь прикрывала только нижняя рубашка, отделанная кружевами.

– Фиа?

Она глубоко вздохнула, грудь ее приподнялась.

– У меня был только муж, – с трудом призналась она. – У меня никогда не было любовников.

Томас был потрясен даром, который она ему предлагала.

– Позволь мне стать твоим любовником, Фиа, прошу тебя.

– Я бы с радостью позволила, – еле слышно прошептала она, – но не могу сдвинуться с места.

В восторге от ее искренности, Томас рассмеялся этому признанию. Он бросился к Фиа, схватил ее в охапку, поднял, мягкую, невесомую, нежную, крошечную. Прижался лицом к ее шее, лаская губами. Потом опустился на одно колено, скинул с себя камзол и положил его на траву, чтобы Фиа легла на него.

– Боже, как я люблю твои волосы! – бормотал Томас, пропуская сквозь пальцы пряди шелковистых волос. Он не хотел спешить. Хотел, чтобы это мгновение не кончалось, хотел ласкать ее, играть с ней.

– Почему ты дрожишь? – спросила она, почувствовав дрожь в его теле.

– Нет-нет, тебе показалось, – заверил ее Томас, с большим трудом подбирая слова. – Я хочу тебя. Хочу. Очень трудно сдерживать себя... не взять тебя сразу. – От этой прямоты Фиа покраснела. Томас склонился над ней и сжал ладонями ее лицо. Какая же она маленькая, какая хрупкая! – Но я не сделаю этого.

– Прошу тебя, сделай.

Робость покинула Фиа. Она поверила в глубину его желания. «Еще бы», – усмехнулся про себя Томас. Его плоть окрепла и уткнулась в бедро Фиа. Не почувствовать такое было невозможно.

Томас приподнял подол нижней рубашки Фиа и увидел обтянутые шелковыми чулками стройные ноги. Он сел на траву, взял Фиа за лодыжки и положил ее ноги себе на колени. Глаза Фиа широко раскрылись от удивления. Томас озорно улыбнулся.

– Леди Фиа, у вас прелестные ножки. Прямо как у молодой кобылицы. – Глаза Фиа засияли от удовольствия, с уст сорвался довольный стон. Как ей нравится, когда ее поддразнивают! – Как можно скрывать такие ножки? Просто грех! Зачем женщины прячут их, как по-вашему?

– Сэр, а вдруг под чулками жуткие бородавки? – в тон ему отозвалась Фиа, слегка задыхаясь от возбуждения.

– Мне сдается, вы говорите неправду, леди Фиа. – Голос Томаса звучал низко, чуть хрипловато и очень чувственно, опьяняя Фиа. – Сдается мне, ваши ножки столь же безупречны, как и вся вы. Сейчас я выясню это.

Не отрывая взгляда от ее лица, Томас одной рукой приподнял ее ногу, а второй начал ослаблять подвязку. Длинные пальцы Томаса были удивительно нежны. Фиа вздрогнула от новизны ощущений, нескрываемое желание во взгляде Томаса обжигало ее. Медленно-медленно он опускал чулок, обнажая ножку. Глаза его горели, а озорная улыбка словно говорила: «Сейчас я тебя съем».

– Как ты думаешь, какое наказание наложить на тебя, если ножка окажется безупречной? – Томас продолжал игру.

Фиа не ответила. Она была не в состоянии говорить, голос отказывал. Она приподнялась на локтях, ей очень захотелось увидеть сильные загорелые руки Томаса на своих ногах. В этом зрелище было нечто неописуемо возбуждающее. Желание проснулось в ней. Его пробуждение она ощутила в груди и между ног.

– Так какое же наказание? – шутливо повторил Томас. – Ножка оказалась безупречной.

– Значит, бородавки на другой ноге, – ответила Фиа, улыбаясь.

В улыбке Томаса сквозило недоверие, но он приподнял другую ногу Фиа и в одно мгновение справился с подвязкой. Он ласкал ее ножку, медленно поднимаясь от лодыжки к коленке и выше. Выше... Фиа полуприкрыла глаза. Ее охватила дрожь. Томас медленно продвигал руку все выше. Голова Фиа безвольно покачивалась из стороны в сторону. Она чувствовала, что это всего лишь прелюдия, должно быть еще что-то... Да, вот так! Томас сжал в ладонях ее ягодицы.

Фиа закрыла глаза, чтобы ничто не отвлекало ее от ощущений, которые рождали прикосновения Томаса, от жара его больших ладоней и огрубевших кончиков пальцев.

– Ложись на спину. – Голос Томаса прозвучал совсем рядом. Фиа почувствовала, как рука Томаса поддержала ее, помогая лечь на камзол. – На спину, любовь моя!

«Любовь моя». Сколько молодых дев вот так же опрокидывались на спину с широко разведенными ногами, заслышав эти волшебные слова! И все же Фиа подчинилась жгучей настойчивости в его голосе. Необычная слабость охватила ее, слабость и жар одновременно. «Ложись на спину, Фиа, любовь моя».

Томас опять подложил одну ладонь ей под ягодицы, продолжая другой рукой ласкать ее обнаженные бедра, все ближе подбираясь к заветному черному треугольнику между ног. Когда рука Томаса будто нечаянно накрыла его, Фиа вздрогнула.

Томас вновь коснулся черного треугольника и задержал руку. Его указательный палец медленно погрузился в глубину, нащупывая и лаская самый чувствительный бугорок.

Боже! Фиа вцепилась ему в плечи – ей нужна была хоть какая-то опора, якорь, чтобы внезапно накатившая мощная волна необычных и неведомых ранее ощущений не смыла ее, не унесла в неизвестность. Свободной рукой Томас держал ее, а другой продолжал волшебство, невнятно нашептывая какие-то слова, полные страсти и нежности.

– Да-да! – вдруг вырвалось у Фиа. В этом коротком восклицании одновременно слились согласие, разрешение и мольба. – Да! – выдохнула она еще раз.

Бедра ее приподнялись, непроизвольно устремляясь навстречу его рукам. Одну ногу Фиа согнула в колене и отвела в сторону, целиком открываясь Томасу и его волшебным ласкам.

– Не бойся, Фиа, – прошептал он. Пальцы его спустились чуть ниже и вошли в нее.

Фиа выгнулась, словно туго натянутый лук, ее руки вцепились в Томаса. Она даже не подозревала о таком наслаждении. Слышала, но не испытывала и всегда радовалась, что ей повезло и она не относится к числу женщин с неуемным сексуальным аппетитом. Глупышка!

Длинные пальцы Томаса проникали все глубже. У Фиа кружилась голова, казалось, что кружится сама земля. Фиа приоткрыла глаза, ей хотелось видеть Томаса. Взгляд его серо-голубых глаз был прикован к ее лицу. От напряжения его загорелая кожа покрылась легкой испариной и блестела, напоминая отполированную бронзу.

Фиа все поняла. Он хочет ее. Он хочет большего, чем то, что происходит сейчас. Фиа тоже хотела большего. Она жаждала, чтобы он вошел в нее глубоко-глубоко.

– Прошу тебя, – с мольбой в голосе тихо произнесла она.

– О чем? – спросил Томас, голос его звучал хрипло. Он пристально посмотрел Фиа в глаза. – Чего ты хочешь? Скажи.

– Хочу, чтобы ты был во мне. Томас быстро лег рядом с ней.

– Я хочу, чтобы ты вошел в меня и еще... чтобы на тебе ничего не было.

Фиа выжидательно смотрела на него, у нее перехватило дыхание от собственной дерзости. Сейчас он подумает, что она ведет себя как дешевая уличная женщина.

Одним ловким движением Томас поднялся на ноги, попутно стягивая с себя льняную рубашку, и небрежно отшвырнул ее прочь. Затем снял и отбросил один сапог, потом другой. Немного отвернувшись, он скинул штаны и исподнее.

Томас выглядел необыкновенно мужественным. Широкую мускулистую грудь покрывали шелковистые темные завитки, сужаясь к животу до узкой полоски. Руки длинные и сильные, с прекрасно развитой мускулатурой, кожа чистая и гладкая. Ягодицы твердые и так же хорошо очерчены, как и вся фигура, узкие бедра, длинные ноги. Фиа подняла глаза к лицу Томаса. Он не спускал с нее пристального взгляда, словно собирался целиком проглотить ее.

Фиа опустила глаза к его плоскому животу, к гордо вырвавшемуся вперед твердому огромному члену. Страх вкрался в желание, сжигавшее Фиа. Взгляд Томаса упал туда, куда устремился ее несколько испуганный взгляд. Он улыбнулся одними уголками губ, отчего на его щеках появились очаровательные ямочки. В улыбке его сквозила уверенность в своей мужской неотразимости.

– Не бойся, больно не будет, – пообещал Томас.

– Я знаю, – тихо отозвалась Фиа. Она верила ему. Он не причинит ей боли, разве что бросит сейчас все вот так, на самой грани, на самом краешке того, о чем она и не подозревала раньше и что сейчас стало самым главным.

Он опустился рядом с ней на колени и осторожно снял с нее шелковую нижнюю сорочку, отделанную тончайшими кружевами.

– Ты прекрасна! – вырвалось у него, когда он увидел небольшие упругие груди.

Фиа никогда не понимала, что влечет мужчин к женской груди, но сейчас она радовалась, что ее грудь доставляет Томасу такое наслаждение. Рядом с ним Фиа чувствовала себя удивительно женственной, странно беззащитной и в то же время обладающей неожиданной властью над ним.

Она всегда знала, что красива, но только теперь, когда ей об этом сказал Томас Макларен, она почувствовала себя действительно красивой.

Томас склонился к ее груди и губами обхватил небольшой сосок. Поцеловал, провел по нему и вокруг кончиком влажного языка и принялся сосать... вытворяя с ним, бог знает что, однако нечто совершенно волшебное, восхитительно возбуждающее. Томас перекатывал сосок во рту, щекотал его кончиком языка, нежно покусывал и затем повторял все с другим соском. Мягкие и податливые вначале, соски набухли и стали теперь твердыми и упругими.

Фиа стонала от удовольствия, теребя его шелковистые кудри, притягивая к груди его голову. Томас еще глубже втянул в рот сосок, он сосал его уверенно и ритмично. Его рука накрыла другую грудь, пальцы нежно, но властно сжимали ее. Фиа уперлась пятками в землю и подняла бедра навстречу Томасу, умоляя и требуя того, чего хотела.

Она хотела его. Хотела ощутить его твердую плоть в себе.

Рука Томаса скользнула вдоль ее тела и крепко обняла бедро. Он осторожно прижал Фиа к земле, перекинул через нее ногу и навис над ней. Она ощутила, как его горячий, невероятно твердый и словно покрытый нежнейшей лайкой член, будто дразня ее, уперся в нижнюю часть живота.

Томас целовал ее в губы, обжигая своими губами. Он целовал ее так же, как тогда, когда усадил к себе в седло. Теперь Фиа поняла, что ему нужно. Она сразу же раздвинула губы, одновременно лаская руками его спину, наслаждаясь ощущением гладкой кожи и твердых мышц. А он все целовал и целовал ее...

Томас приподнял бедра, навис над ней, затем снова опустился. Было необыкновенно хорошо почувствовать тяжесть его тела, такого крепкого и настойчиво-требовательного, на своем мягком и послушном. Ощутив его твердую плоть, Фиа инстинктивно развела ноги, и Томас очутился между ними. Рука его скользнула вниз, ухватила член и медленно, словно дразня Фиа, направила его между влажных складок ее плоти, прижимая к маленькому удивительному бугорку, отчего по всему ее телу побежали волны необыкновенного наслаждения. Фиа громко застонала. Стон этот прозвучал для Томаса музыкой. Он медленно продвигался дальше, ощущая, как его жаждущая плоть входит все глубже и глубже...

– Фиа! – воскликнул Томас и одним точно рассчитанным движением вошел в нее до предела. Она резко вскинула тело ему навстречу. Томаса била дрожь. Он уже не целовал ее в губы, он просто ласкал ее. – Подожди, Фиа, замри, не двигайся, помоги мне, иначе я не выдержу, – хрипло шептал он. – Я не хочу кончать сейчас. Не двигайся!

Глаза у нее широко открылись от удивления. Не двигаться? Когда он в ней?

Невозможно!

Фиа заерзала под ним. Он в ответ дернулся. От острого ощущения у Фиа перехватило дыхание. Да! Вот так! Еще! Еще!

Томас вышел из нее и медленно двинулся обратно. Фиа вторила его движениям, она была не в состоянии остановиться.

– Нет. – Голос Томаса обдал ее жаром. – Подожди! – Он очень медленно, со стоном наслаждения вышел из Фиа. – Иди ко мне, прими меня, любовь моя.

Фиа еще шире развела ноги и подняла бедра навстречу Томасу, готовясь принять его плоть, и Томас быстро вошел в нее. Изумленный крик вырвался у Фиа.

– Еще! Еще!

И еще. Томас медленно и ритмично выходил из Фиа и снова входил, обучая ее этому древнему танцу. Казалось, что каждая частичка ее тела пела от счастья познания, от соучастия в великом таинстве любви. Движения Томаса становились все сильнее, все настойчивее. Он полностью отдался во власть древнего инстинкта.

– Да, – повторяла Фиа. – Еще! Прошу тебя! – Она догадывалась, что это еще не все, чувствовала, что приближается нечто неведомое ей ранее, точно знала, что еще немного, и блаженство, которое она испытывает сейчас, возрастет многократно.

Томас закинул ее ноги себе на спину, и Фиа крепко сжала их. Теперь они слились в одно целое. Томас вошел в нее еще глубже, движения стали более быстрыми и резкими, тело его покрылось испариной.

Фиа закрыла глаза и отдалась во власть новых ощущений, которые захлестнули и подхватили ее. Она, не сопротивляясь, подчинилась им... Острота ощущений пронзала Фиа словно боль, а Томас шептал что-то невнятно-ласковое, взлетая и вновь погружаясь в нее.

Фиа забыла обо всем на свете, забыла о своей защитной броне, непрерывно, словно заклинание, повторяя в такт движениям:

– Томас, прошу тебя, еще, еще!

– Да, Фиа, да! – шептал Томас, приподнимая ее бедра и прижимаясь губами к ее шее. Фиа захлестнула новая волна жара и наслаждения. Все ощущения, от самых слабых до самых сильных, будто сжались в одну пружину, готовую распрямиться в любой момент. – Я хочу, чтобы ты сейчас кончила, это твой миг, бери его!

От этих слов пружину будто отпустило. Желание взорвалось в Фиа фейерверком наслаждения, сотрясая все ее тело, расширяясь и расходясь волнами, опустошая и одновременно наполняя ее.

– Томас! – изумленно вырвалось у нее. – Томас!

Он не отозвался, не мог. Язык не слушался его. Тело Фиа подчинилось ему, оно принимало его и отвечало взаимной страстью. Для них сейчас уже больше ничего не существовало вокруг. Весь мир сузился до этого мгновения. Фиа уже была не в состоянии сопротивляться, она кричала и стонала от наслаждения.

Затем ее бедра резко сжались и сдавили Томаса, пальцы впились в его спину. Томас почувствовал, как плоть Фиа резко сократилась и зажала в себе его член. Настал его миг. Томас уперся руками в землю, приподнялся, ощущая ее бедра своими, и резкими частыми движениями стал входить и выходить из нее. Не сдерживая больше себя, он закричал в небо.

Глава 20

Фиа дотронулась до лица Томаса, провела кончиками пальцев по его губам. Глаза ее светились, но были грустными, подобно лунному свету.

– Я никогда не знала раньше, что так может быть, – негромко сказала она.

Томас повернул голову, поцеловал ее ладонь. Он прочел сожаление в ее улыбке. Томас знал, что она сейчас скажет, еще до того, как услышал ее слова. Но когда она все же произнесла их вслух, каждое сказанное слово впивалось в его сердце подобно шипу.

– Это не должно повториться.

– Нет? Почему?

– Потому что... потому что потом будет еще больнее. Какая-то часть Томаса не соглашалась с этим, хотелось спросить: почему потом должно стать еще больнее? Почему то, что казалось единственно правильным и возможным, должно закончиться?

А другая его часть понимала и заставляла молчать. Фиа права. И Фиа видела признание своей правоты у него на лице. Прежде чем он успел прочесть ее мысли, она опустила голову и отвернулась. Потом надела нижнюю рубашку и принялась затягивать на ней тонкий шелковый шнурок. Она выглядела такой беззащитной.

Если бы это была сказочная история, то они уснули бы в объятиях друг друга. А, проснувшись, снова бы обнялись, шептали бы друг другу нежные обещания и клятвы и, поднявшись со своей постели из сосновых иголок, направились бы навстречу солнцу.

Но их история была совсем не сказочная.

Томас отвернулся и посмотрел в сторону, с горечью отмечая, что они не существуют отдельно от своего прошлого, от того, что важно не только для них самих, но и для других. Томасу было достаточно взглянуть на восток в сторону Острова Макларенов, чтобы увидеть тех, кого он вернул на родную землю, и понять, как мало у него времени на собственные чувства, на собственную боль, даже если эта боль смертельна.

Если бы все было иначе... Он все еще изгнанник, хотя находится на своей земле. Ему скоро придется покинуть ее, быть может, навсегда, если он дорожит своей жизнью. А он очень дорожил жизнью.

И Фиа... Ведь она по-прежнему остается дочерью Карра. Ни неделя общения, ни несколько часов страсти не могут изменить этот факт. Он знал Фиа достаточно хорошо, чтобы доверить ей свою жизнь, но не настолько, чтобы доверить ей чужие жизни. Однако от этого желание обладать ею не становилось меньше. Если то, что произошло между ними, повторится вновь, а это вполне вероятно, поскольку нерастраченных чувств у них осталось еще очень много, его желания превратятся в навязчивую страсть, которую не укротят даже годы, сколько бы их ни прошло.

«Проклятие! – подумал Томас. – Я окончательно запутался. А ведь так хотел уничтожить в своей жизни все, что связано с Мерриками».

Он встал, оделся, натянул сапоги. Ему хотелось прикоснуться к Фиа, но он боялся, что ненасытная страсть вновь охватит его и он не совладает с собой.

– Пожалуй, уже слишком темно, чтобы возвращаться назад, да и тропу почти не видно. Нам придется переночевать в замке. – Фиа повернулась и взглянула на него. Выражение ее глаз явно противоречило невольно прозвучавшей повелительности в его словах. – Не волнуйся, я оставлю тебя в покое. Там хватит места. Есть уже почти законченные комнаты, найдется и кое-какая мебель. Ты займешь одну комнату, а я – другую.

«Под звездами», – добавил он мысленно. Он боялся находиться рядом с ней, потому что продолжал страстно хотеть ее. В конце концов, он всего лишь мужчина.

Фиа согласно кивнула, дождалась, пока он отыскал и привел лошадей. Со сдержанностью, достойной восхищения, он поднял и усадил ее в седло, а затем вскочил на свою лошадь.

По тропинке они спустились к узкой полоске земли, которая соединяла остров с основной землей. Когда они миновали перешеек, сумерки уже перешли в ночь. Над головами у них летали ночные птицы, на черном небе сияли яркие звезды. Со всех сторон доносился стрекот цикад. Факелы освещали только что восстановленную террасу. Несколько каменщиков все еще продолжали трудиться. В одном из них Фиа признала верзилу Джейми, который встретил их на берегу, когда они высадились. Джейми поднял свою огромную голову и, когда узнал Томаса, встал, чтобы поприветствовать их.

– Ага, – медленно произнес Джейми, переводя понимающий взгляд с Томаса на Фиа, – что ж, пора.

– Заткнись, Джейми. – В голосе Томаса прозвучало гораздо больше раздражения, чем верзила того заслуживал, даже если в его словах и был какой-то намек. – Распорядись, чтобы наших лошадей накормили. Леди Макфарлен будет ночевать здесь.

Верзила открыл было рот, чтобы сказать что-то, но, взглянув на решительное лицо Томаса, передумал и крикнул что-то через плечо. Томас спешился, не дожидаясь согласия Фиа, обхватил ее за талию и снял с лошади. Он встал позади нее, словно избегал смотреть ей в глаза.

Сердце Фиа сжалось от боли, но не от сожаления. Она понимала, почему Томас избегает смотреть на нее, почему делает вид, что равнодушен. Она знала, что его сжигает желание, желание безнадежное, приносящее только боль. Она знала это потому, что сама испытывала то же самое.

Пока они медленно спускались по тропе с холма к берегу, Фиа ехала позади и смотрела ему в спину. Она видела его широкие плечи, оценила, как ловко сидит он на лошади, словно сросся с ней в одно целое. Один вид его пробуждал в Фиа желание. Воспоминания, которым было всего-то несколько мгновений, о том, как его бедра прижимались к ней, как его широкая грудь накрывала ее, как его руки обнимали ее, были еще слишком свежи.

Можно сказать, ей повезло, что он понял ошибочность случившегося, ошибочность того, что они оба уступили желанию.

У Фиа никогда не было любовников только лишь потому, что она сама не хотела иметь их. А сейчас, когда она узнала, что это такое, она хотела его еще и еще. Она хотела Томаса не на час, не на несколько часов, а на всю оставшуюся жизнь. И завтра, и послезавтра, и потом, потом, потом... Но, желая этого, она ничего не добьется, разве только его смерти.

Если Карр когда-либо узнает, что она отдалась Томасу, он сразу же выдаст его властям. Томаса арестуют и повесят, а голову выставят на две недели на всеобщее обозрение. А с этим она уже не сможет жить.

Надо быть благодарной. Шесть лет назад она запретила себе думать о Томасе, но сейчас, к своему удивлению, вспомнила вкус тех своих детских мечтаний. Однако реальность превзошла все, о чем она тогда мечтала и что могла себе представить. Да, надо быть благодарной, довольной тем, что ей довелось испытать. Однако быть благодарной не получалось, хотелось еще, потому что она была такой же жадной и эгоистичной, как отец.

Но в отличие от отца она не подчинится своей ненасытности, она убережет Томаса от расплаты за ее жадность.

Фиа заставила себя посмотреть вокруг и в изумлении застыла, позабыв все свои мысли. Она невольно сделала шаг вперед, у нее перехватило дыхание. Фиа подняла голову и, казалось, не сознавала, что улыбается, увидев... увидев Мейден-Блаш.

– Говорят, – услышала она за спиной тихий голос Томаса, – что Дугал Макларен впервые увидел Элизабет Маккинтер на коленях у ее отца, когда ей было всего тринадцать лет. Дугал видел девочку только один раз, но этого было достаточно. – Томас глубоко вздохнул. – Дугал покинул дом Маккинтеров, зная, что старик собирается породниться с более богатой семьей, выдав дочь замуж. Однако Дугал поклялся, что Элизабет будет принадлежать только ему. Он приехал сюда, на этот остров, и построил замок – такой, чтобы был неприступен для врага. На его строительство ушло четыре года. Когда замок был готов, Макларен собрал вокруг себя семьдесят хорошо вооруженных шотландцев и отправился за Элизабет. К счастью, отец еще не успел выдать ее замуж, хотя, если бы она и была уже замужем, для Дугала это не имело бы ни малейшего значения. Едва увидев Дугала и его людей, Маккинтер согласился отдать ему дочь. Дугал привез Элизабет на этот остров. Замок тогда был еще безымянным... – Голос Томаса затих.

– Они так же стояли на вершине холма, и солнце так же клонилось к закату, – продолжила Фиа. Она отлично знала эту историю, потому что много раз слышала ее в детстве от Гунны. Фиа с любовью смотрела на серые камни замка, на окошки и башенки. – И Дугал торжественно поклялся, что в этом замке Элизабет не познает прикосновения ни одного мужчины, кроме него самого. И тогда Элизабет взглянула на него и покраснела. Шотландцы, которые были с ними и слышали клятву Дугала, увидели румянец на щеках его дамы. Они посмотрели на огромную серую крепость внизу, и им показалось, что в отблесках заходящего солнца крепость тоже зарделась от слов хозяина. С тех пор замок стали называть Мейден-Блаш – Румянец Девы.

Фиа повернулась и увидела, что Томас не сводит с нее глаз. Она подумала, что, как бы ни смотрел Дугал на свою невесту, выражение его лица вряд ли могло сравниться с выражением лица Томаса Макларена.

– До тех пор пока... – нарушил Джейми затянувшееся молчание. Он улыбнулся и с горечью в голосе добавил: – пока не появился Карр.

– Да, пока не появился Карр, – с грустью подтвердил Томас, отворачиваясь от Фиа.

Отец Фиа приобрел замок предательством. Он донес о якобитских симпатиях Макларенов, тайно дав показания против своего благодетеля Яна Макларена. И в благодарность за предательство получил Мейден-Блаш.

Получив замок, он тут же принялся его перестраивать. Он разукрасил его как только мог, добавил причудливые пристройки к его строгому силуэту и до неузнаваемости изменил весь облик замка.

Но теперь... Его гордые башни больше не скрывала тиара непонятных украшений и пристроек. Бойницы и амбразуры ровными рядами окаймляли замок. Серые камни, из которых были сложены его стены, сливались друг с другом и казались одним целым.

– Это чудесно, Томас! – восхищенно произнесла Фиа. – Но где ты достал деньги?

– Знаешь, каперство у меня получается неплохо, – улыбнулся Томас.

– Но я считала, что ты владелец корабельной компании! – удивилась Фиа, поворачиваясь к нему.

– Как тебе сказать, я понемногу занимаюсь тем и другим, – пояснил Томас, неопределенно пожимая плечами.

– Понятно, – отозвалась Фиа. Она действительно понимала. Плавание по морям, кишащим пиратами, само по себе опасно. Однако захват чужих кораблей еще опаснее. Фиа не нравилось, что он так рисковал собой, и, похоже, достаточно часто.

– Фиа, я хорошо делаю то, чем занимаюсь, – проговорил Томас, твердо глядя на нее серо-голубыми глазами. – Кроме того, в это строительство вложены не только мои деньги. Джейми Крег и еще дюжина других тоже занимаются чем-то подобным, и у них есть кое-какие средства.

– Я понимаю. – Фиа отвела глаза. Она не имеет права сердиться на него, и еще меньше у нее прав бояться за него. То, что произошло между ними чуть ранее, ничего не меняет и не дает ей никаких прав по отношению к нему. Иначе он может подумать, что она каким-то образом претендует на него, а это ему не понравится.

Фиа взяла себя в руки и вновь взглянула на очертания огромного замка, который требовал стольких забот со стороны Томаса. Поэтому радость, испытанная ею вначале, уменьшилась.

– Откуда ты узнал, как первоначально выглядел замок? – поинтересовалась Фиа, стараясь не выдавать своих чувств.

– Мы полагались на память тех, кто жил здесь еще до Карра, – ответил Томас.

– А много их осталось?

– Нет, мало.

– Да и помнят они очень плохо и мало что, – вмешался Джейми. Лоб его прорезала глубокая морщина. – Томми, я вот как раз хотел с тобой поговорить, – он закусил губу, – у нас, знаешь ли, затруднения.

– Какие? – Томасу удалось наконец сосредоточиться на замке.

– Знаешь, мы не нашли никого, кто бы помнил, как были расположены комнаты в центральной части замка, – сказал Джейми. – У нас есть планы северного и южного крыльев здания, потому что люди, которые там жили, еще помнят расположение комнат в них. А вот как была распланирована центральная часть, никто не помнит.

– Проклятие! – тихо выругался Томас. – Но мы же можем сами как-то догадаться.

– Понимаешь, по фундаменту довольно трудно определить, как располагались комнаты. – Джейми посмотрел на Томаса с сомнением.

– Может, я смогу чем-то помочь? – вставила Фиа. Она помнила планировку замка наизусть, причем не только после перестройки при Карре, но и до нее.

Томас повернулся и посмотрел на нее, точно предупреждая. Фиа спокойно встретила этот взгляд. Она не выдаст свое имя. Она понимала лучше Томаса, как опасно быть дочерью Карра.

Джейми посмотрел на нее с любопытством.

– Я гостила в этом замке, – объяснила Фиа. – Однажды я провела здесь целый сезон.

Джейми вопросительно посмотрел на нее, но она слишком поздно поняла, что шесть лет назад, когда сгорел замок, она была еще ребенком, по крайней мере, в представлении большинства, и вряд ли могла быть гостьей Карра. Однако Фиа быстро спасла ситуацию.

– Точнее сказать, моего отца пригласили в замок, – нашлась она. – Моя мать к тому времени уже умерла. Поэтому отец всегда брал меня с собой. Лорд Карр разрешал мне пользоваться своей огромной библиотекой. Там было много книг и рисунков с изображением замка. Если я правильно помню, эти рисунки были сделаны одной из девушек рода Макларенов. На многих из них были изображены интерьеры замка и центральной его части. Полагаю, что именно там и жила та девушка, которая сделала все эти рисунки.

– Неужели это правда, леди Макфарлен? – вырвалось у Джейми. Он смотрел на нее так, будто она была манной, посланной ему с небес.

– Да, – подтвердила Фиа.

– И вы помните эти рисунки?

– Я очень хорошо помню эти рисунки, потому что я их копировала, – сказала Фиа и невольно улыбнулась, глядя в изумленное лицо Джейми. – Делать мне тогда было больше нечего.

У Джейми вырвалось восклицание, его огромное лицо озарилось широкой улыбкой. Он похлопал Томаса по плечу.

– Так вот зачем ты ее сюда привез! А я-то всегда думал, что ты из тех, кто не смешивает удовольствие с работой. Хотя должен сказать, одного взгляда на эту леди достаточно, чтобы я тебя не винил.

– Заткнись, Джейми! – резко произнес Томас, в его голосе прозвучали неодобрение и тревога. Однако Джейми не замечал неудовольствия Томаса. Все его затруднения разрешились в одно мгновение, да еще так удачно.

– А вы начнете делать эти рисунки для нас прямо завтра, леди Макфарлен? – тут же спросил Джейми.

– Конечно, могу, вернемся в дом, и я нарисую все, что помню.

– Вернетесь? – с возмущением повторил Джейми. – Да зачем же время терять? Вот что я вам скажу. Завтра я приготовлю для вас в замке очень хорошую комнату и обставлю ее очень уютно, и не надо вам утруждать себя – ездить верхом туда-сюда. Если вы останетесь, вы быстрее нам все расскажете. – Он повернулся к Томасу. – Лучше ей здесь остаться, Томас.

Остаться с Томасом в замке, говорить с ним, всегда чувствовать его рядом, выглянуть из окна и увидеть его... Эта мысль сразу понравилась Фиа, захватила ее. Она не могла отказать себе в удовольствии видеть Томаса еще несколько дней.

Она подошла к нему, подняла голову и посмотрела ему в глаза.

– Это правильно, Томас, будет лучше, если я останусь, – проговорила она.

В глубине его глаз вспыхнуло маленькое пламя. Он протянул было к ней руку, но потом, словно передумав, опустил ее.

– Пусть она останется, – согласился он.

Глава 21

Дорога, ведущая в лондонские доки, была заполнена экипажами, телегами, колясками, проехать по ней было совершенно невозможно. Джеймс Бартон высунулся из окна экипажа и крикнул кучеру:

– Я здесь выйду, пойду дальше пешком!

– Как же, пойдете пешком, затянули меня сюда, а сами уйдете. Как мне выбираться отсюда? Как я здесь развернусь? – недовольно проворчал кучер и сплюнул.

Джеймс протянул ему монеты и вышел из экипажа. Отсюда до места стоянки «Морской колдуньи» оставалось еще несколько миль. Он обещал Томасу, что поведет «Морскую колдунью» вокруг мыса Доброй Надежды, и сдержит обещание. До отплытия оставалось всего два дня. А сегодня он собирался произвести инспекцию корабля, чтобы определить, насколько тот готов к плаванию. Вдобавок так можно и время убить, особенно теперь, когда он понял, что негоже наведываться к прелестной Саре Лейтон по три дня кряду. С тех пор как исчезла Фиа, а Томас отправился на корабле бог знает куда, он и так проводит слишком много времени в компании мисс Лейтон.

В тот день, когда Томас отвозил мисс Лейтон и Пипа из Сент-Джеймсского парка домой, Сара произвела на него огромное впечатление своей внешностью и искренней тревогой за брата. На следующий день он заехал к ним, чтобы вернуть шаль, которую она оставила в коляске. Сара пригласила его зайти и поблагодарила за помощь, оказанную брату. Они стали довольно часто видеться, и вдруг он понял, что проводит с ней уже все время.

– Бартон! – услышал он и повернулся, пытаясь разглядеть, кто окликнул его.

– Сюда, сюда! – донеслось снова.

На улице образовалась самая настоящая пробка, движение остановилось совсем. Из окошечка одной из карет показался серебряный набалдашник прогулочной трости и постучал по дверце. Внутри кареты Джеймс разглядел две фигуры: одна была болезненно худой, а другая в огромном напудренном парике. Это был лорд Карр.

– Да не стойте вы там с открытым ртом, сэр. Идите сюда! – приказал голос.

Это было именно то, что задумали Фиа и Джеймс. Они хотели, чтобы Карр нашел Джеймса и потребовал, чтобы тот сделал его компаньоном в своей страховой сделке. Джеймс должен был согласиться и уступить Карру только в обмен на бумаги, по которым Брамбл-Хаус переходил бы в управление к Джеймсу. А Джеймс в свою очередь передал бы его Фиа. Но сейчас, когда долгожданный момент настал, Джеймса охватил страх.

Он испугался Карра. Джеймс Бартон всегда смотрел опасности прямо в лицо, но никогда раньше не испытывал ощущения, что идет прямо в пасть дьяволу. Сейчас он испытывал именно такое ощущение, поэтому с большой неохотой отворил дверцу кареты.

– Садитесь, садитесь к нам, Бартон.

«Ради Фиа», – подумал Джеймс и влез в карету.

Лорд Карр сидел напротив лорда Танбриджа, о котором по Лондону давно ходили слухи, что он пособник Карра во всех его темных делах. Карр сделал знак Джеймсу, чтобы тот сел напротив, рядом с Танбриджем. Джеймс подчинился. Танбридж даже не взглянул в сторону Джеймса. Он сидел не двигаясь, устремив взгляд в одну точку где-то за спиной Карра. Губы Карра дернулись.

– Сдается, вы поджидали меня, чтобы закончить махинации, которые задумали с Фиа.

Джеймс, как Карр и ожидал, крайне удивился. Карр заметил это и усмехнулся.

– Боюсь, Фиа утратила навыки, пока прозябала на своей ферме. Конечно, я сразу понял, что она замышляет. Она же, в конце концов, моя кровь. Не так ли?

Джеймс судорожно сглотнул. Дьявол, который жил в этом человеке, выглянул сейчас наружу. Он чувствовался в его голосе, в его злобном взгляде победителя. Но вдруг улыбка исчезла с лица Карра. Он посмотрел поверх головы Джеймса куда-то в окошко кареты.

– Вот так, Дженет, правильно! – воскликнул он. – Как только Фиа сказала мне о привязанности Бартона к сельской жизни, я догадался, что ей надо. Так же как я догадываюсь, что сейчас нужно тебе.

Джеймс вздрогнул и обернулся. По тротуару медленно брели грузчики и рабочие доков. Джеймсу показалось, что где-то в толпе мелькнули шелковые юбки дамы в модной шляпке.

– Куда вы смотрите, сэр? Я разговариваю с вами. – Джеймс опять удивился и повернулся к Карру. Танбридж по-прежнему оставался неподвижным и словно ничего не замечал вокруг, однако ноздри его расширились, выражая полное презрение. Синие, как сапфиры, глаза Карра дьявольски искрились. Джеймс с отвращением подумал, что Карр играет с ним в какую-то непонятную игру.

Джеймс был простым и прямым человеком, но за тот небольшой период, который провел в компании Карра, он понял, что отец Фиа страдает душевной болезнью. В своей болезни он готов пойти на все, чтобы добиться желаемого. Однако понять это следовало раньше.

Как они с Фиа могли надеяться, что им удастся обмануть такого человека, как Карр? Разве он не убил мать Фиа и еще двух своих жен? А может быть, и не только их?

От этой мысли Джеймсу сделалось не по себе. Карр заметил его реакцию, он получал явное наслаждение.

– Я остановил вас, сэр, вот по какой причине, – заговорил Карр. – У меня есть послание для моей дорогой Фиа. Пожалуйста, передайте ей, что ее замысел не удался, совсем не удался. Он потерпел неудачу точно такую же, как «Звезда Альба».

Джеймс с удивлением уставился на Карра:

– Сэр, я не понимаю, о чем вы говорите.

– Я вижу, что вы действительно не понимаете, – довольно рассмеялся Карр. – Позвольте объясниться, Бар-тон, чтобы вы потом все подробно передали Фиа. Я бы рассказал ей обо всем сам, но именно сейчас я хочу предпринять вояж на континент и потому вынужден отказать себе в этом удовольствии. – Карр наклонился вперед, его руки, скрытые широкими кружевными манжетами, лежали поверх набалдашника трости. – Начну с того, что мне нравится этот ваш небольшой страховой обман, и я хвалю вас за достигнутые успехи. – Карр одобряюще кивнул.

«Что ж, для начала неплохо, – отметил про себя Джеймс. – Карр купился на слухи, которые мы с Фиа так усердно распространяли. Возможно, еще не все потеряно».

– Но Фиа должна была понять, что я никогда не согласился бы стать частью вашего замысла. – Надежда покинула Джеймса. – Любой человек, с которым я вступаю в подобные авантюры, должен полностью принадлежать мне. – Он откинулся на спинку сиденья и вздохнул. – А вы ведь, сэр, мне не принадлежите. Пока. В таком случае необходимо исправить это положение. – Прежде чем Джеймс успел что-либо ответить, Карр предупредительно помахал тростью в воздухе. – Но вот ваш компаньон Томас... Донн, кажется, так он называет себя, так вот он уже полностью у меня в руках. Его я уже сделал своим компаньоном.

В воздухе повисло тяжелое молчание. Джеймс похолодел. Его страх за Томаса возрос в той же пропорции, в какой рушились их с Фиа надежды и планы. Карр в сговоре с Томасом? Какая чушь! Почему тогда Томас ничего не сказал ему? Что имеет в виду Карр, когда говорит, что Томас у него в руках?

Похоже, что планам Фиа уже не суждено осуществиться, но можно еще попробовать защитить Томаса. И Джеймс решился.

– Чем вы собираетесь шантажировать Томаса? – резко спросил Джеймс.

– Неужели вы хотите сказать, что не знаете?.. А меня уверяли, что вы такие близкие друзья, – невозмутимо отозвался Карр.

– Мне все равно, что сделал Томас, или, точнее сказать, по вашим утверждениям, не сделал, – сердито возразил Джеймс.

– Да ну? – с притворным удивлением произнес Карр. – Это очень хорошо, потому что если Томас не счел нужным сообщить вам о своем прошлом, стало быть, не мне это делать. Как вы полагаете?

– Вы настоящий ублюдок! – вырвалось у Джеймса.

– Осторожнее, – предупредил Карр, глаза его потухли.

Джеймс ничего не мог поделать. Даже если бы он предложил себя или свой корабль, чтобы спасти Томаса, это бы ничего не изменило. Карр не тот человек, который держит слово.

– Можете делать, что хотите, Карр, – продолжил Джеймс, голос его звучал грозно. – Вас окружают жалкие фигуры вроде вот этой, – он указал в сторону Танбриджа, – они готовы для вас на все, какой бы грязной ни была работа. Конечно, вы вдвоем можете уничтожить мой бизнес, – на этот раз Джеймс сам наклонился вперед, его лицо налилось кровью, – попробуйте, но через два дня я уплываю к мысу Доброй Надежды. Возможно, вы попытаетесь что-то сделать за этот короткий срок, но предупреждаю вас, когда я уйду в плавание, буду очень счастлив, что не дышу одним с вами воздухом.

Не добавив ни слова, Джеймс рывком открыл дверцу, спрыгнул на землю и поспешил прочь сквозь толпу.

Танбридж провожал Джеймса глазами сквозь окно.

– Вызвать его на дуэль?

– Дуэль? – Карр часто заморгал. – Не-ет! – подумав, протянул он. – Дуэль не нужна, я с ним разберусь позже. Сейчас меня гораздо больше интересует то, что он сказал, меня это очень волнует.

– А что он сказал? – переспросил Танбридж, хотя в голосе его не отразилось никакого интереса. Последнее время голос Танбриджа звучал невыразительно и монотонно.

– Бартон сказал, что уплывает в сторону мыса Доброй Надежды. Да?

– Да, готов поклясться, что это тот самый маршрут, каким должен был плыть Томас Донн.

– Вот я и думаю, куда это он собирается и что замышляет? – Карр устремил задумчивый взгляд в окошко. – А ты заметил, как удивился Бартон, когда я велел передать мои слова Фиа? Готов поклясться, что он не имеет ни малейшего понятия, где она, а это кажется довольно странным, если учесть, что они вдвоем строят какие-то козни. Не так ли?

– Да нет, ничего особенного я в этом не вижу, – через мгновение отозвался Танбридж. – Мы ведь с вами много лет строим козни, по крайней мере, так считает большинство. И при этом я очень редко знаю, где вы, что делаете и с кем. Возможно, яблочко откатилось недалеко от дерева, – горько предположил он, – и она не чувствует потребности делиться планами со своими приспешниками, так же как и вы.

– Возможно, ты прав, я всегда ей говорил, чтобы она была осмотрительнее. – Мысль эта пришлась по сердцу Карру. Он плотно сжал губы, облокотился на трость и задумался. – Но мне не нравятся эти маленькие несовпадения. – Он потер переносицу. – И все же у меня есть кое-какие планы во Франции, надо провернуть там одно небольшое дельце. Мне очень не хочется откладывать его. Поэтому...

– Поэтому я останусь здесь и попытаюсь определить, являются ли Фиа и Донн компаньонами, – закончил Танбридж.

– Совершенно верно, поищи что-нибудь, надо выяснить, не задумала ли Фиа нечто большее, чем мне показалось вначале, и я был... – Карр не закончил свою мысль, не произнес слово «одурачен». По отношению к себе он считал это слишком оскорбительным. – Разумеется, Фиа не строила никаких совместных с Донном планов, смешно даже подумать об этом.

– Ну а если я все-таки добуду доказательства? – спросил Танбридж.

– Тогда разрешаю тебе делать с ними все что хочешь. Пусть пострадают оба, – жестко ответил Карр.

– Да? – В глазах Танбриджа появился интерес.

– Да, пусть пострадают, но не умрут, – пояснил Карр. – Не делай ничего, что могло бы отпугнуть Донна. Если они и замышляют что-то против меня, то я хочу сам сообщить властям, что Томас Донн на самом деле Томас Макларен, которого выслали из страны за преступление против короны. Я хочу сам отправить его на виселицу. – Он сладострастно улыбнулся. – Да, я настаиваю на этом.

Танбридж расстался с Карром у корабля, готовящегося отплыть в Гавр. Он не стал желать своему хозяину счастливого плавания, не услышал от него никаких наставлений, хотя Карр несколько раз высовывался из окошка и что-то говорил своей покойной жене.

Танбридж подумал, что у Карра действительно умопомрачение, когда тот приказал кучеру отвезти его, Танбриджа, на причал, где совсем еще недавно стояла «Звезда Альба». Как все тронувшиеся умом, Карр стал очень придирчив и гораздо более опасен, потому что в последнее время он подчинялся исключительно собственным капризам.

Танбридж как никто другой знал, как навязчивы и жестоки бывают эти капризы. Уже не, в первый раз он сам был инструментом их исполнения. Дважды ему приходилось убивать ради капризов Карра. Возможно, придется пойти на это еще не раз.

Танбридж размышлял спокойно, не испытывая ни отвращения, ни страха, ни возбуждения. Уже много лет он вообще ничего не чувствовал и ничему не удивлялся. И почти не тревожился, сознавая это.

На причале Танбридж провел полчаса. Он спрашивал, угрожал, сулил деньги, пока не разузнал, что Томас Донн вышел из порта пятнадцать дней назад, что перед этим на борт его корабля поднялась какая-то дама. Сошла ли она на берег до отплытия, никто точно не знал.

Он вернулся к ожидающему его экипажу и приказал кучеру ехать к городскому дому Фиа. Во время поездки он заставлял себя не думать о Фиа Меррик и ее возможной связи еще с одним человеком, однако мало преуспел в этом.

Когда-то он любил Фиа, любил страстно, но теперь такую страсть в нем вызывало только убийство. Он хотел Фиа более всего в жизни, но тогда в нем оставалось еще что-то человеческое, он верил, что добьется ее.

Карр и красавица Фиа разбили его иллюзии. Они обошлись с ним очень жестоко, а разговор с Фиа добил Танбриджа. Она не испытывала к нему ни малейшего интереса. Ее блестящие синие глаза были холодны как лед. Она не выказала по отношению к нему даже враждебности, только полнейшее равнодушие и безразличие, сказав простое коротенькое «нет».

Она не утруждала себя объяснениями, ни в чем не обвиняла, не говорила о его черной натуре, она даже не рассмеялась, только коротко ответила: «Нет». Он для нее был вещью.

Он и был вещью. Карр низвел его до положения вещи, медленно высасывая из него все человеческое. Если бы двадцать лет назад он не струсил перед судом, когда пришлось бы отвечать за убийство девушки в таверне! Он убил ее в пьяном угаре, потом в страхе бежал, бежал, будучи уверенным, что о происшедшем никто не узнает. «Но, – жалкая улыбка свела судорогой его тонкие губы, – за все приходится платить». Карр был там той ночью. Нет, сам он не был свидетелем убийства, но зато нашел человека, подписавшего показания, по которым Танбридж оказался виновен. И теперь Карр мог делать с ним все, что угодно.

Голова Танбриджа дернулась. Он невидящим взглядом посмотрел в окошко.

Теперь уже ничего не изменишь. Единственное, чем приходится утешать себя, это то, что Фиа такая же вещь, как и он сам. Он отлично знает ее. Все эти годы, с тех пор как она отказала ему, он наблюдал за ней. И ни один еще человек, и уж в особенности не этот старый дурак шотландец, ее муж, не доставил ей радость. Она была не способна испытывать радость, так же как ее отец, как и сам Танбридж.

Эта мысль принесла Танбриджу хоть какое-то удовлетворение. Он расслабился и начал размышлять над новостью, которую случайно обронил Карр в разговоре в доках, что обычно было ему несвойственно. Оказывается, Томас Донн из рода Макларенов. Танбриджа удивило, что Карр знает это и ничего не предпринимает. А может быть, он уже воспользовался этими сведениями?

Экипаж остановился. Танбридж вздрогнул и вдруг понял, что прошел уже почти час с тех пор, как они выехали из доков. Дверца распахнулась, кучер опустил ступеньки и отошел в сторону. Танбридж вышел из экипажа. Он поднялся по ступеням городского дома Фиа и постучал в парадную дверь. Она открылась, и навстречу Танбриджу вышел дворецкий. Он поклонился и почтительно произнес:

– Добрый день, сэр. К сожалению, моей хозяйки сейчас нет дома.

– Что ж, ничего, – отозвался Танбридж, проходя внутрь. – Собственно говоря, я зашел именно к вам.

Минут двадцать спустя Танбридж вышел из дома. Он добыл все сведения, которые искал. Важного вида дворецкий оказался не прост, но теперь он будет долго мучиться, оттого что предал доверие своей хозяйки. Танбридж прекрасно знал это чувство, знал, как оно разрушительно, если повторяется часто. Однако это его уже не касалось.

Дворецкий подтвердил, что Фиа покинула дом в тот же самый день, когда Томас Донн, урожденный Макларен, отплыл из Лондона. Одна мысль о том, что Фиа могла отдать другому человеку то, что так безнадежно искал у нее Танбридж, была для него невыносимо болезненна. Ненависть испепеляла его.

«Да, лорд Карр, – мрачно пообещал он, отъезжая от дома Фиа, – я обязательно накажу их обоих».

Глава 22

– Вот что я хочу знать, и не только я, но и другие тоже, – сказала миссис Макнаб, поставив котел с бараниной на землю у ног и уперев свои огромные полные руки в бока. – Что вы с этой молодой вдовой собираетесь делать? – Она кивнула головой в сторону Фиа. Та сидела за большим наскоро сколоченным столом на некотором расстоянии от замка, склонившись над очередным рисунком.

Томас пришел к миссис Макнаб за обедом для себя и для Фиа. Он наклонился со своим котелком, и как раз в этот момент миссис Макнаб заговорила о его намерениях.

– Что? – спросил Томас и выпрямился, забыв об обеде.

– Да, вот эта молоденькая вдова Макфарлен. – Миссис Макнаб нетерпеливо хмыкнула. – Вы не воспользовались положением, которое сложилось, пока были в доме. В этом я могу поклясться, да и, собственно говоря, уже клялась, когда заходил разговор о вас с ней. Да и здесь вы спите под звездами вместе с остальными каменщиками, – продолжала она, – хотя все, у кого глаза на месте, видят, как вы смотрите на нее. Вашим взглядом камень прожечь можно.

– Разве так заметно? – смутился Томас.

– Заметно, – сухо проговорила миссис Макнаб. – А все, что заметно, долго скрывать нельзя. Что-то надо делать. Вот я и хочу выяснить, каковы ваши намерения.

Черт бы побрал эту женщину! Ну, как ответить на этот вопрос, если он сам не знает, что делать? По выражению глаз миссис Макнаб Томас понял, что она не отстанет от него, пока не получит четкого ответа. А Томасу больше всего хотелось отнести котелок Фиа и пообедать наедине с ней. Мечтал, чтобы она прервала работу и все внимание устремила на него.

Как он испортился за эти восемь коротких дней! Если он и не позволял себе наслаждения, которое нашел в объятиях Фиа, то уж точно не лишал себя радости общения с ней. Неудивительно, что женщины рода Макларенов попали под ее обаяние. Да и не только женщины, мужчины тоже. Фиа работала старательно и не жаловалась. Она не выставляла напоказ их отношения, а выполняла работу только из желания помочь. Было ясно, что она не считает себя одной из них, но и не ставит себя выше.

– Ну, так как? – требовательно обратилась миссис Макнаб к Томасу.

– Вы спрашиваете меня, каковы мои намерения относительно леди Макфарлен, миссис Макнаб?

– Да, потому что мы, – она быстро посмотрела назад, где поодаль стояли еще пять женщин из их рода с выражением явной тревоги на лицах, – привязались к этой девочке и нам не хотелось бы думать, что наш хозяин воспользуется ее положением, хоть она и была когда-то англичанкой.

«Когда-то была англичанкой». Так вот как они теперь относятся к Фиа! Они считают ее своей. И то, что она родилась англичанкой, они воспринимают всего лишь как ошибку природы. «Оно так и есть, – подумал Томас. – Они даже не представляют, насколько правы».

А что бы случилось, если бы в его клане узнали, что женщина, которая находится среди них, дочь графа Карра? Возможно, они полюбили бы ее, как сейчас, а может, забросали бы их обоих камнями. Хотя ведь он глава их клана, это место принадлежит ему по крови. Однако Томас знал своих людей еще недостаточно хорошо, несмотря на то что сделал очень много, чтобы найти и объединить их. Да и возглавлял он свой клан по большей части в изгнании. Он скорее считал, что их верность относится не к нему лично, а к той идее, которую он собой воплощает. Но что же ответить миссис Макнаб?

– Обещаю вам, миссис Макнаб, я буду обращаться с леди Макфарлен в высшей степени почтительно.

Но миссис Макнаб этот ответ не удовлетворил, да и самого Томаса тоже.

– Даю вам слово, – произнес он голосом, от которого его команда разбегалась в разные стороны, а враги начинали дрожать.

– Да, милорд, – успокоилась миссис Макнаб. Она присела в скромном реверансе и быстро отошла к группе женщин, ожидавших, чем закончится разговор.

Томас поднял, наконец, котелок с бараниной и сразу забыл о миссис Макнаб и ее тревогах. День был чудесный, солнечный. Фиа сидела в нескольких десятках ярдов за большим столом, который Джейми устроил ей для работы над рисунками. Джейми установил стол в тени большой старой ольхи. Фиа сидела сосредоточившись над рисунком и даже не подняла головы, когда подошел Томас.

– Для чего предназначалась эта комната? – спросил он, наклоняясь и заглядывая в рисунок через плечо Фиа. Аромат ее чистых волос лишал его разума.

– Эта? – Фиа не повернулась к нему.

– Да. – Он наклонился еще ниже и осторожно, как вор, погладил губами ее шелковые пряди. Восхитительное ощущение! Ему захотелось запустить руку в эту роскошную копну и ощутить ее мягкость.

– Здесь Карр откармливал детей, чтобы потом зажарить и съесть.

Томас был так погружен в свои ощущения, что, казалось, не расслышал ее слов.

– Что? – переспросил он.

Фиа повернулась к нему. Она опиралась о стол локтем, подставив под подбородок маленький кулачок.

– Детей. Здесь откармливали детей, чтобы зажаривать. Увидев растерянное выражение его лица, она звонко расхохоталась. Растерянность Томаса мгновенно сменилась желанием обладать ею. Боже, как она прелестна, когда смеется!

– По крайней мере, так рассказал один из твоих людей сегодня утром. Он сказал, что Карр воровал маленьких цыганят, откармливал, а потом подавал их жареными своим друзьям.

– А ты что ответила? – ошеломленно взглянул на нее Томас.

Фиа не скрывала, что его растерянность доставляет ей удовольствие.

– Я ничего ему не сказала, естественно. Клянусь тебе, что я абсолютно не чувствовала потребности защищаться или защищать отца от любых обвинений, как бы ужасны они ни были или, в данном случае, смехотворны.

Фиа смотрела на него спокойно, но Томас все же чувствовал, что под этой внешней небрежностью скрывается глубокая боль. Он не знал, что ей сказать. Чувства его по отношению к Фиа были очень сложными. Каждый раз, когда он думал о Карре и о том, что тот сделал с дочерью, его охватывал гнев. Одновременно росло и желание защитить ее, быть с ней, любить ее, а этого он не мог себе позволить.

–Наш род будто проклят, да? – тихо обратилась к нему Фиа, словно читая его мысли.

– Да, похоже на правду, – грустно улыбнулся Томас.

Она поднялась и довольно потянулась, глядя вокруг. Строители как раз начинали обедать.

– Проводи меня в замок, – вдруг попросила она.

– Куда?

– Ну, вот в эту самую комнату, где откармливали детей. – В голосе ее опять зазвучали озорные нотки. – Я слишком засиделась, хочется размяться. В этой части замка я не была, Джейми говорит, что там пока еще опасно, но я думаю, с тобой можно?

Разве он мог отказать ей, когда она так улыбалась?

– Как пожелаете, миледи. – Томас галантно поклонился, подтолкнул ее вперед по направлению к входу и пошел следом.

Они вошли внутрь, и в нос сразу ударил стойкий запах гари. Томас взял Фиа за руку и помог пересечь большую груду мусора, который еще не успели вынести. Он внимательно смотрел на Фиа. Ему было интересно наблюдать за тем, как меняется ее лицо. Он видел и печаль, и изумление, и интерес.

Над ними из стен торчали обугленные балки и доски бывшего потолка, напоминая диковинные зубы сказочного животного. Сквозь отверстия в крыше внутрь проникал солнечный свет. Местами стены выгорели почти полностью, остались только каминные трубы, указывающие на расположение комнат. Парадная лестница поднималась футов на двадцать вверх, а потом внезапно обрывалась, повиснув в воздухе.

– Мы считаем, что пожар начался где-то в восточном крыле здания, – пояснил Томас.

– В тех комнатах никто не жил, они использовались как кладовые. Скорее всего, это был поджог, и совершить его мог любой, у кого был повод. Да я и рада, что так случилось, потому что, если бы не этот пожар, Карр продолжал бы использовать замок в своих гнусных целях. – Она повернулась, глаза ее сияли одобрением. – Все, что ты делаешь здесь, Томас, замечательно. У меня нет слов. Я очень рада, что ты разрешил мне принять участие в восстановлении замка. Благодарю тебя.

– Не нужно. – Ему не понравилась покорность, которая прозвучала в словах Фиа. – Ты оказываешь нам неоценимую услугу. Это я должен благодарить тебя. – Он махнул рукой в сторону выхода. – Мы все тебе очень благодарны.

На щеках Фиа появился легкий румянец. Она взглянула на него из-под густых ресниц. Какое-то мгновение они не отрывали взгляда друг от друга. Внезапно Томас почувствовал, что их время бежит очень быстро, оно уже истекает, и то, что происходит за пределами замка, ведет к развязке, которая разлучит их навсегда. Но как не потерять ее? Как удержать?

Слишком многое из прошлого разделяет их. Не только из их собственного прошлого – из прошлого других тоже. И хотя они провели последние две недели вместе, все же многое оставалось для него тайной. Для него Фиа была подобна бутону диковинного цветка, который медленно, лепесток за лепестком, раскрывается у него на глазах.

«Надо быть осторожным, – сказал он себе, – если не ради себя, то, по крайней мере, ради тех, кто вернулся сюда». Очень многие вернулись тайно, столько людей зависят от него.

А вдруг ему придется покинуть Шотландию? И... Фиа отправится с ним?

– Я скоро покину Шотландию, – произнес он вслух. Фиа кивнула, она не удивилась.

– Сколько ты еще пробудешь здесь?

– Я не знаю. Меня должны предупредить. Как только Карр донесет на меня властям, мне сразу сообщат об этом, и я мгновенно исчезну. Я не понимаю, почему он так долго скрывает от властей мое имя.

Фиа нахмурилась:

– А почему ты думаешь, что Карр донесет на тебя именно сейчас?

У Томаса не было причин скрывать от нее почему, все равно она скоро узнает.

– Несколько недель назад твой отец приходил ко мне. Это было как раз накануне того дня, когда я тебя похитил, – начат он, внимательно глядя ей в глаза. – Карр сделал мне предложение, – Томас горько улыбнулся, – точнее, пригрозил мне. Он хотел, чтобы я купил для него на большую сумму товар, который он бы потом застраховал. Я должен был нанять для него корабль, но никуда доставлять груз не требовалось, – закончил Томас.

– О нет, только не это! – прошептала Фиа с болью в голосе. – Пожалуйста, скажи, что это неправда, что он не приходил к тебе. Господи!

– По-моему, ты все понимаешь, – сухо отозвался Томас.

Он знал, что Фиа тоже втянута в эту аферу, но ему было очень больно услышать неопровержимое свидетельство того, что она втянула в нее и Джеймса. То, что он услышал сейчас от Фиа, было почти признанием соучастия, но он все равно не мог поверить, что она способна на такое. Наверное, она втянула Джеймса в эту аферу только потому, что сама была загнана в угол.

– Карр хотел, чтобы я занял место Джеймса в этой афере со страховкой. В случае отказа он угрожал сообщить властям, кто я на самом деле.

Фиа закрыла лицо руками, пальцы ее дрожали. Внезапно Томас понял, что на его глазах рушатся все ее планы.

– Я не мог позволить Джеймсу так рисковать, – продолжал Томас. – Его имя всегда было честным и незапятнанным, а на моем имени уже есть пятно. Поэтому я согласился на требования Карра. Естественно, я не собирался выполнять его план. Мне просто нужно было выиграть время, чтобы Джеймс спокойно покинул страну.

– И избавился от меня? – добавила Фиа.

– Да, – коротко подтвердил Томас.

Фиа вздрогнула и глубоко вздохнула, в уголках глаз у нее появились слезинки. Только две слезинки, которыми она оплакала все свои планы и надежды. И все. Томас осторожно смахнул их.

– Джеймс не собирался делать ничего плохого, Томас, – пояснила Фиа.

Искренняя радость охватила Томаса.

– Это правда?

– Да. Мы просто хотели, чтобы Карр поверил, будто мы задумали аферу. Мы с Джеймсом сами распространяли эти слухи, а Карр не мог ни подтвердить, ни опровергнуть их. К тому времени когда американская компания, которая якобы тоже участвовала в этой афере, опубликовала бы официальное опровержение, Карр уже либо проглотил бы наживку, либо упустил огромные прибыли.

– Так вы с Джеймсом сами распространяли эти слухи?

– Да, – ответила Фиа. – А на самом деле Джеймс должен был закупить товар и затем доставить его в соответствии с контрактом.

– В обмен на что?

– На Брамбл-Хаус, наследство Кея.

Радость, которую Томас только что испытал, мгновенно улетучилась. Он не винил Фиа за то, что она хотела заполучить Брамбл-Хаус. Для нее это был символ независимости и свободы от Карра. Хотя Томас ни на мгновение не сомневался, что Фиа никогда бы не обделила юношу, все же какая-то его часть сожалела, что она так спокойно собиралась завладеть наследством своего приемного сына.

– Ведь Карр не мог бы пойти и пожаловаться властям, что его груз благополучно прибыл по назначению, не так ли? А больше у Карра против Джеймса ничего не было. – Фиа отбросила со лба прядь волос. Лицо ее пылало негодованием. – Я должна была предвидеть, что Карр не станет иметь дело с человеком, которого не в состоянии шантажировать. Но я была уверена, что Карр обязательно найдет что-нибудь, что впоследствии сможет использовать против Джеймса.

– Карр наверняка согласился бы на ваш план, если бы не нашел более легкую добычу в моем лице, – произнес Томас.

– Не знаю, не знаю. – Фиа с сомнением покачала головой. – Я надеялась, что у нас все получится. Во всяком случае, мы надеялись...

– Фиа...

С горькой улыбкой она посмотрела на Томаса, губы ее мелко дрожали.

– Теперь все закончилось, ничего уже не поделаешь. Томас подумал, что ей не понадобился бы Брамбл-Хаус, если бы она уехала с ним. Эта мысль возникла у него совершенно неожиданно, хотя он и гнал ее прочь.

– Но, Томас, – начала Фиа, в голосе ее звучала неприкрытая тревога, – все кончилось и для тебя тоже, поскольку ты прав: как только Карр поймет, что ты его обманул, он сразу же выдаст тебя. Мне очень жаль, Томас, что ты оказался втянутым в это. Жаль, потому что мы не знали... – Фиа передумала и не закончила мысль, посмотрев вокруг. – Томас, но как же ты оставишь замок недостроенным? – с чувством сожаления спросила она.

– Думаю, время от времени смогу приезжать сюда, – проговорил он, сознавая, что между ними много общего. Они оба потеряли то, к чему стремились, и теперь вынуждены довольствоваться чем-то другим. – Знаешь, на этом побережье полно тайных бухточек, где можно спокойно высадиться. Шотландцы не очень-то приветствуют пограничные службы.

Фиа печально кивнула и медленно пошла по коридору, заваленному оставшимся от пожара и строительства мусором, в сторону уже восстановленной части замка. По пути она заглядывала в комнаты, останавливалась, чтобы рассмотреть что-то повнимательнее. Томас шел за ней, ему нравилось, как тщательно она рассматривает проделанную работу, как одобрительно отзывается о тех изменениях, которые он внес в первоначальный план. Вскоре они оказались во вновь отстроенном северном крыле, где их шаги гулко отзывались в пустых помещениях.

Фиа вошла в большую комнату, залитую солнечным светом, которая когда-то служила для приемов, а сейчас использовалась как столовая. Параллельно окнам, выходящим в сторону моря, стояли длинные старые козлы, на которых лежали деревянные крышки, собранные из пахучих оструганных сосновых досок.

Фиа обошла стол, подошла к окну и прижала ладонь к стеклу. Казалось, солнечный свет залил ее, и она засверкала в нем подобно драгоценному камню.

– Здесь чудесно, правда? – Фиа улыбнулась.

– Я рад, что тебе нравится. – Томас посмотрел на море. Солнце уже прошло зенит. Пожалуй, пора возвращаться к Джейми и остальным. Нужно еще столько завершить до отъезда, столько еще не сделано. Он боялся, что не успеет довести все до приемлемого состояния.

– Мы так и не пообедали, – произнесла Фиа, посмотрев туда же, куда смотрел Томас.

– Да. – Он прогнал от себя мысли, которые мучили его. Как предложить Фиа поехать с ним, ведь у него ничего нет?! Все, чем он владеет, находится здесь, в этом месте, с этими людьми. Фиа нужна независимость и свобода, а он может предложить ей лишь жизнь осужденного изменника в изгнании. – Нам нужно возвращаться.

– Да. – Фиа стояла на расстоянии вытянутой руки. Нелепые мысли невольно лезли ему в голову, но Томас упорно гнал их от себя. Все же он не удержался и прикоснулся к ней. Что за беда? Одно легкое касание. Кончиками пальцев он провел по ее подбородку, по контуру лица, затем приподнял его, и солнце заиграло искорками у нее в глазах, заблестело на ее губах.

– Мы здесь уже так долго, боюсь, я скомпрометировал вашу репутацию. – Он улыбнулся и опустил руку.

– Да, – тихо ответила Фиа, склонила голову и повернулась, чтобы идти прочь...

Томас схватил Фиа за руку и остановил. Какое-то мгновение они оба стояли застыв, не отводя глаз друг от друга. Томас видел, что взгляд у Фиа такой же беспомощный, как и у него.

Томас не помнил, как Фиа оказалась в его объятиях. Она обхватила его голову руками и притянула к губам. Томас прижал Фиа к груди и поднял над полом. Он так изголодался по ней за эти дни, что все правильные мысли и рассуждения мгновенно вылетели у него из головы. Он с жадностью прильнул к ее губам, поднимая ее все выше и выше, словно хотел сделать частью себя, чтобы она никогда не смогла покинуть его или исчезнуть из его жизни.

– Фиа, милая, – тихо бормотал он, – целуй меня, прошу, целуй меня!

Фиа обхватила лицо Томаса ладонями, раздвинула губы и приняла его язык. Она испытывала такое же страстное желание владеть Томасом, как и он.

Он нес ее словно пушинку, продолжая ненасытно целовать. Остановился он только тогда, когда почувствовал преграду, наткнувшись на большой обеденный стол. Продолжая прижимать Фиа к себе, одним взмахом руки он смел все, что стояло на столе. Миски, тарелки, кружки – все со стуком и звоном полетело на пол. Осыпая поцелуями ее лицо, глаза, шею, Томас опустил Фиа на край стола. Он хотел было выпрямиться, но Фиа ухватила его за рубашку.

– Нет, не покидай меня ни на мгновение!

От этих слов все, что еще удерживало Томаса, рассыпалось в прах. Он притянул Фиа к груди, подвинул ее к середине стола и накрыл собой.

Фиа крепче ухватилась за его рубашку, ткань не выдержала и лопнула. Ей было трудно двигаться и дышать под тяжестью его тела. Томас почувствовал это. Он перекатился на спину и усадил ее на себя. Руки его нырнули под пену нижних юбок и крепко сжали ее теплые нежные ягодицы. Фиа почувствовала, как что-то твердое и большое уперлось в нижнюю часть ее живота, у нее перехватило дыхание.

Томас мысленно выругал себя за поспешность и несдержанность.

– Прости, – сказал он. Губы ее были влажны и раскраснелись от поцелуев. Томас притянул ее к себе. – Прости.

– Нет. – Фиа выпрямилась и уперлась ему в грудь. Дыхание ее было неровным, волосы растрепались.

– Нет? – тупо повторил Томас. Голова его откинулась назад. Он отпустил Фиа. – Нет. – Он закрыл глаза и тихо сквозь зубы выругал себя.

В полной растерянности, не понимая, что произошло, почему Томас вдруг остановился, Фиа ждала, когда он откроет глаза. Не дождавшись, она с тревогой склонилась над ним. Волосы ее рассыпались по лицу и шее Томаса. Она хотела было убрать их, но он внезапно, будто клещами, схватил ее за руки. Томас по-прежнему не открывал глаза, но Фиа увидела, как на его лице отразилась боль.

– Что случилось? – растерянно прошептала она, ничего не понимая и пугаясь. – Что случилось? – повторила она.

– Фиа, если твое «нет» окончательно, прошу тебя, оставь меня!

Он просто не понял. Острая страсть затмила разум Фиа, и она потеряла способность ясно выражать свои мысли.

– Нет, я всего лишь хотела сказать: «Нет, позволь мне целовать тебя».

Боль покинула Томаса, он улыбнулся уголками губ.

– О-о! – простонал он. – Прошу вас, миледи, тогда делайте со мной все, что вам угодно.

От таких слов Фиа пришла в восторг. Она может делать с ним все что хочет! Может касаться, может ласкать, изучать его тело. Он сам так сказал. Но больше всего ей хотелось смотреть на него, видеть его.

Фиа никогда раньше не подозревала, что близость с мужчиной может быть так полна чувств, так восхитительна. Во-первых, этому препятствовало полученное воспитание. У нее не было подруг, с которыми можно было бы обо всем пошептаться и узнать что-то важное, волнующее. У нее не было матери, которая рассказала бы ей, как общество относится к женщинам, которые получают удовольствие в постели. Во-вторых, никто и никогда не рассказывал ей об отношениях мужчины и женщины. Поэтому Фиа была абсолютно свободна от всяких догм и предрассудков и не испытывала боязни от близости с мужчиной. Наоборот, это доставляло ей удовольствие.

Ничто не сковывало ее. Она наслаждалась ощущениями, которые пробудил в ней Томас. Эти ощущения были неведомы ей ранее, и теперь, познав их, она отдалась в их власть, как никогда бы не поступила ни одна представительница ее класса. Она хотела Томаса так же сильно, как он хотел ее. Не стесняясь, она стремилась сейчас вновь ощутить взрыв чувств, который она познала с Томасом в тот вечер на вершине холма, и этим возбуждала Томаса еще больше.

Фиа ухватилась за ворот его рубашки и распахнула ее. Грудь Томаса была широкой и крепкой, как шотландские скалы. Фиа жадным взглядом изучала его тело. Большой, сильный, мужественный, красивый, он неподвижно лежал под ней, был в ее полной власти. Она осторожно погладила шелковистые завитки волос у него на груди. У Томаса вырвался стон, губы раскрылись в улыбке плотского наслаждения.

– Ты прекрасен, Томас Макларен. – Он рассмеялся. Фиа продолжала ласкать его грудь, опуская руки все ниже и ниже. Вот они уже ласкают его живот, вот уже готовы двинуться ниже... Томас не выдержал.

Он схватил ее за бедра и притянул к себе так, чтобы она почувствовала его напрягшуюся плоть, отделенную от нее только тонкой тканью штанов. Томас даже приподнялся, чтобы она лучше ощутила его готовность.

Глаза Фиа сияли от удовольствия. Теперь она знала, что ожидает ее дальше. И она сама стремилась прижаться к Томасу как можно сильнее. Она сидела на нем, и штаны Томаса стали мокрыми от ее влаги. Она ласкала его своим телом и принимала такие же ласки от него. Когда она касалась его ладонями, тело Томаса обжигало их. Фиа закрыла глаза и выгнула спину, стараясь усилить свои ощущения.

– Леди, если вы решились убить меня, вы действуете правильно.

От этого низкого, хриплого голоса у Фиа закружилась голова, она ощутила свою власть над Томасом. Фиа открыла глаза и посмотрела на него. Его лицо было охвачено страстью, грудь вздымалась в такт дыханию. Но в его серо-голубых глазах Фиа заметила искорки смешинок и поняла, что он поддразнивает ее. На это она полушутя-полусерьезно ответила:

– Нет, Томас Макларен. Я не хочу убивать вас, у меня на вас совсем другие виды.

– Тогда, леди, ради всего святого, умоляю, выпустите меня скорее, пока я сам не умер от жажды.

– Я выпущу тебя, – пообещала Фиа и начала торопливо развязывать его штаны. Как только она справилась с этим, ее рука скользнула внутрь и сжала его жаждущую плоть. Она была такой горячей, гладкой, огромной и твердой...

– Нет, познай меня, коснись меня, – произнес Томас, почувствовав ее нерешительность. Голос его был полон страсти, желание его, казалось, заполнило все пространство вокруг них, окутав будто покрывалом.

Фиа слегка разжала ладонь и осторожно двинулась вниз, скользя по твердой плоти. В ответ Томас сжал бедра и, заскрежетав зубами, закрыл глаза. Фиа опустила ладонь еще ниже. Тонкая мягкая кожа, словно шелк, обволакивала твердый член. Она потянула...

Томас резким движением приподнялся и сел. Одна его рука скользнула ей под ягодицы, а другая обвила за шею и притянула к губам. Он целовал ее глубоко и страстно, одновременно раздвигая ей ноги. Затем он приподнял Фиа и быстро и ловко посадил на свою твердую плоть.

Фиа громко вскрикнула от неожиданности, ощутив, как его горячий член медленно и глубоко входит в нее. Казалось, она чувствует его каждой клеточкой. Тяжело дыша, Томас замер и прижался лбом к ее лбу.

– Тебе хорошо? – выдохнул он. – Он у меня не слишком?..

– Нет-нет! Не слишком... ты чувствуешь... ты такой большой! – не очень внятно пробормотала Фиа, дрожа всем телом от охвативших ее необыкновенно приятных ощущений. Она чувствовала, как жар его плоти распространяется внутри.

– Слишком большой? – едва дыша, поинтересовался Томас и начал медленно выводить член наружу.

– Нет! Я бы... – Силы почти покинули Фиа. «Боже, как ему объяснить?» – Я бы хотела...

– Благодарю тебя, – вырвалось у Томаса. Он жадно прильнул к ее губам, немного приподнял бедра и опять полностью заполнил ее собой, вытесняя из головы все мысли.

– Я хочу тебя! – прокричала Фиа из последних сил. Она обвила его мощное покрытое испариной тело и в такт ритмичным движениям, забыв обо всем на свете, отдалась чувствам, захлестнувшим ее, пока не оказалась на вершине блаженства...

– А теперь, Фиа, покажи мне, чего хочешь ты, – прошептал Томас ей на ухо. – Я сделаю все, даже если придется умереть.

И Фиа показала...

Глава 23

Они лежали на ложе из нижних юбок, когда снаружи раздался страшный грохот. У Томаса вырвалось проклятие. Он поднялся с постели, которую они устроили из своих одежд на обеденном столе, подошел к окну и открыл его.

– Черт побери, что там у вас?

– С восточного фасада леса свалились, – на бегу ответил один из рабочих. Томас увидел, как двое его людей бегут к восточному фасаду замка.

– Черт! Этого только не хватало, – проворчал он и начал натягивать штаны. Он посмотрел на солнце. Неужели они здесь уже три часа? Невероятно.

Он повернулся к Фиа. Она приподнялась и прикрылась нижней юбкой. Губы ее распухли от поцелуев, волосы были в беспорядке. На лице – блаженная улыбка.

– Что случилось? – спросила она, приходя в себя.

– Леса рухнули.

– Кто-нибудь пострадал? – встревожилась Фиа.

– Пока не знаю. – Томас завязал штаны, потом натянул сапоги. – Мне придется пойти выяснить. – Он поднял рубашку, натянул ее и кое-как заправил в штаны. – Вернусь, как только смогу. – Он приподнял рукой ее голову и припал к мягким жадным губам. Только теперь он понял, как вовремя, как естественно и легко пришла ему в голову мысль вернуться к ней.

Хотя они провели здесь три часа, страстно и безоглядно любя друг друга, с ненасытностью наслаждаясь каждым мгновением близости, Томасу хотелось большего. Он сожалел, что овладел Фиа вот так, здесь, прямо в недостроенном зале. Но он сходил с ума от охватившего его желания.

То же самое происходило и с Фиа. Томаса до сих пор изумляла сила ее страсти. Но не стоит просить ее дожидаться его здесь. Трудно сказать, когда он вернется.

– Я должен идти, – проговорил он.

– Я буду ждать тебя, – улыбнулась Фиа.

Это прозвучало как подарок с ее стороны, но Томас с сожалением покачал головой:

– Я пока не знаю, что произошло, как это серьезно и сколько времени потребуется, чтобы восстановить леса.

– Да, конечно, – согласилась Фиа. Она не обиделась, как можно было бы ожидать от любовницы, чье предложение отвергнуто. Вместо этого она сочувственно взглянула на него. В ее глазах Томас увидел понимание и одобрение.

Томасу хотелось сказать Фиа очень многое, но он не находил слов, поэтому промолчал. Только кивнул ей и быстро вышел в коридор. В конце коридора он прошел под аркой в северном крыле здания. Рабочие уже возвращались на свои места. На их лицах возмущение соседствовало с облегчением.

Он остановил одного из каменщиков и взволнованно спросил:

– Есть пострадавшие?

– Нет, – успокоил тот, – хотя Артура и Ниала немного поцарапало.

– А что произошло?

– Я тебе расскажу, что произошло. – К Томасу подошел Джейми Крег. В руках он держал большой бумажный свиток. – Артур и этот мальчишка Ниал решили сэкономить время и не стали особенно возиться с лесами, укрепили их кое-как. А когда они залезли на них, леса не выдержали.

– Понятно, – отозвался Томас. Он хотел было пройти мимо Джейми и вернуться к Фиа, но тот схватил его своей огромной ручищей.

– Постой-постой, Томас. Нужно еще кое-что обсудить, прежде чем ты вернешься к своей даме, – сказал он и понимающе улыбнулся, указав головой в ту сторону здания, где осталась Фиа.

Томас покраснел.

– Если ты имеешь в виду...

– Я имею в виду то, что рубашка у тебя торчит из штанов и спереди лопнула по шву. А на шее у тебя такая отметина... Хм, у меня не было такой с брачной ночи. Да и тогда я стеснялся появляться с ней на людях.

Томас заскрежетал зубами и заправил рубашку.

– Джейми, следи за тем, что говоришь.

– А я и слежу, – ответил тот, рассматривая Томаса внимательным, но в целом одобрительным взглядом. Он начал разворачивать свиток, который держал в руке. – Но прежде чем ты вернешься к... ну туда, куда ты хотел вернуться, посмотри, пожалуйста, на планы, которые я составил по рисункам леди Фиа.

Томас застыл на месте. Никто не знал, как зовут леди Макфарлен. Имя Фиа было достаточно редким и поэтому сразу наводило на мысль о ее отце.

– Что ты сказал? – Томас ужаснулся.

Джейми быстро посмотрел по сторонам. Рядом с ними никого не было. Строители уже разошлись и занялись делом.

– Я ведь видел ее несколько раз, Томми. Много лет назад, конечно, но знаешь, если хоть раз увидишь Фиа Меррик, забыть ее невозможно.

– Ты не сделаешь ей ничего плохого, Джейми. – Томас схватил Джейми за руку и, повернув лицом к себе, посмотрел ему в глаза. – И другим не скажешь. Предупреждаю тебя, я не шучу. – Темно-синие глаза Джейми смотрели в серые глаза Томаса. Джейми обиженно фыркнул и попытался вырваться, но Томас держал его словно железными клещами. Вместо того чтобы отпустить Джейми, он притянул его к себе. – Ты меня понял?

– Понял-понял, горячая твоя голова, – примирительно произнес в ответ Джейми. – Вижу, у тебя это серьезно. Да только нет никакой нужды тебе подобно дракону охранять свою деву. Я-то ничего плохого ей не желаю, да и другие тоже, даже если бы они и знали, кто она. – От изумления Томас несколько ослабил хватку, и Джейми не преминул воспользоваться возможностью освободиться. – Даже если бы остальные и знали, это ничего не изменило бы, – добавил Джейми, с несколько обиженным видом потирая руку. – Хотя, знаешь, я думаю, что ты несправедлив к нам, скрывая, кто она на самом деле.

– Не понимаю, – процедил Томас сквозь зубы.

– Еще бы, – с явной неприязнью проговорил Джейми. – Мы сделали очень многое, мы, Макларены, еще до того, как ты собрал нас всех здесь. Знаешь, мы и мстили тоже, но месть не принесла нам радости, это так. За нее ведь приходится расплачиваться собственными душами. – Видя смятение на лице Томаса, он продолжил: – Твоя сестра Фейвор едва не заплатила самую высокую цену из всех нас только за то, чтобы мы когда-нибудь потом смогли сказать, что отомстили за себя графу Карру. Видишь ли, у нас был план, по которому мы увезли ее во Францию и воспитали там, и только ради того, чтобы осуществить этот план. Мы хотели выдать ее за Карра, Томми...

Томас от неожиданности вздрогнул. Джейми схватил его за плечи, он смотрел куда-то за спину Томаса.

– Пожалуйста, выслушай меня до конца, Томми. Мы не могли тебе раньше сказать об этом, зная, что ты никогда не согласишься. Но мы все думали и думали, как отомстить Карру. Знаешь, мы вбили себе в голову, что невинность одной девушки не такая уж большая цена за справедливость. Если бы не Рейн Меррик, у нас бы все получилось. Мы бы выдали ее за Карра, а потом убили бы его, а ей в наследство перешел бы замок и все земли Карра. Но все случилось к лучшему, вовремя появился Рейн и помешал нам. Он спас наши души, мы не запятнали себя убийством, как это могло бы случиться. – Джейми закусил губу, по-прежнему не глядя на Томаса. Его обветренное лицо покрылось краской стыда. – Знаешь, я не горжусь тем, какую роль мне пришлось сыграть в этом деле. Я только благодарю Господа, что у нас ничего не получилось. Не удивляйся, что мое отношение к леди Фиа не такое, как ты ожидал. Мы больше никому не хотим мстить. Мы не хотим тратить время ни на возмездие, ни на преследование. – Джейми оглядел замок. – У нас и без того есть чем заняться, мы должны достроить то, что начали. – Он опять посмотрел на Томаса. – Да и тебе уже пора начинать жить. Сколько лет ты истратил, пока нашел, привез и собрал нас здесь! Но теперь-то это уже наша жизнь и наше дело. Конечно, ты всегда будешь главой клана Макларенов, но дай нам возможность искупить самим ту страшную ошибку, которую мы едва не совершили. Мы не станем вмешиваться в твою жизнь, – закончил он многозначительно.

В полном изумлении Томас смотрел на него. Сестра Фейвор никогда не рассказывала ему об этой части их с Рейном истории.

Джейми скатал свиток, который все еще держал в руке.

– Я думаю, мы посмотрим эти планы в другой раз. Ты не против? – Он сунул свиток под мышку и направился к замку. Сделав несколько шагов, он обернулся и сказал: —

Знаешь, я не встречал девушки краше, чем она. А характером она напоминает мне своего брата Рейна, хороший он человек, помяни мое слово. – Из уст Джейми это звучало почти как благословение.

И тут Томас внезапно понял, что положение изменилось и перед ним теперь открываются возможности, о которых он не мог раньше даже и мечтать. Джейми прав, конечно, прав. Время прошло, нельзя позволять Карру иметь сейчас над собой такую власть. Карр, конечно, может принудить его покинуть Англию и остаться изгнанником до конца жизни, но он не может заставить его вырвать из сердца Фиа.

Он сделает ей предложение, попросит ее уехать вместе с ним, покинуть пределы Англии.

В качестве его жены.

Фиа грациозно, словно котенок, наевшийся сливок, потянулась. Три раза они с Томасом взлетали на вершину блаженства, три раза Томас доставлял ей ни с чем не сравнимое наслаждение. От воспоминаний ей стало удивительно тепло.

Однако Фиа не хотелось, чтобы кто-то случайно наткнулся на нее вот так, когда она раздетая лежит на столе, на куче нижних юбок. Несмотря на то что в обществе ее считали коварной соблазнительницей и дамой легкого поведения, на самом деле Фиа была очень скромна и даже робка. Поэтому она быстро оделась, собрала сброшенную на пол посуду, подошла к окну и села. Вскоре воспоминания о недавнем улеглись, и она опять стала думать о замке. Она поднялась, вышла из комнаты, прошла коридором, поражаясь красоте и строгости возводимого здания. Внезапно она поняла, что ее необъяснимо тянет в центральную часть, где еще оставались обгорелые балки потолка, остатки стен, то, что как-то напоминало о правлении Карра.

Когда Фиа достигла этой части, она почувствовала, как у нее по коже побежали мурашки. Вот лежит почти засыпанная обвалившейся штукатуркой обгоревшая резная ножка от стола, который когда-то стоял здесь. А вот там весь пол усеян кусочками китайской вазы, вот уголок от роскошной рамы, в которой некогда висела на стене картина и украшала комнату.

Фиа осторожно ступала между завалами. Это был центральный зал замка. Она перешагнула через обгоревшую балку и посмотрела перед собой. Здесь когда-то располагались кабинет Карра и библиотека. Не сохранилось ничего. Огромный резной письменный стол сгорел. Исчезли в огне обитые бархатом стулья, роскошные гобелены на стенах. От всего остался лишь пепел.

Как ни странно, только камин более-менее уцелел. Правда, одна сторона его покосилась, да и задней части не было. Дорогая мраморная доска, располагавшаяся ранее над ним, развалилась и теперь лежала на полу. Фиа осторожно продвигалась к камину, будто боялась наступить на змею.

Здесь, в полу, под плитками рядом с камином, находился тайник Карра, где он держал компрометирующие материалы. Фиа опустилась на колени и смахнула толстый слой золы. Вторая, нет, третья плитка справа. Она попробовала приподнять ее, но та не поддавалась. Фиа посмотрела вокруг и увидела почерневший от копоти кусок проволоки, на которой когда-то висела картина. Она подняла ее, согнула конец крючком и постаралась подцепить плитку. У нее получилось. Она заглянула в темное отверстие, но ничего не было видно. Тогда она сунула туда руку и нащупала толстую пачку. Она осторожно вынула ее наружу. Это была пачка писем и различных бумаг. Верхние оказались попорчены пожаром, но бумаги внутри пачки оставались целыми.

Компрометирующие материалы Карра.

Фиа всегда считала, что отец спас все свои бумаги, ведь он сам сказал ей об этом и даже показал часть документов. Теперь она поняла, зачем он сделал это. Ему нужен был свидетель того, что его бумаги существуют.

Однако спас он далеко не все. Вскоре после пожара, когда ему сказали, что замок выгорел дотла, он бросился сюда и воочию убедился, что от его бывшего дома остались лишь камень да куча пепла. Должно быть, именно тогда он решил, что сгорело все.

Так и должно было случиться. Каким чудом эта пачка бумаг, спрятанная в небольшом тайнике, оказалась в относительной целости?

Фиа нетерпеливо, но с осторожностью развернула верхнее письмо. На нем стояла дата почти двадцатилетней давности. Она быстро просмотрела его и поразилась. Потом стала читать медленно, вникая в содержание, а когда закончила, тщательно сложила письмо. Взгляд у нее затуманился. До нее с большим трудом дошло, что она держит в руках.

Власть.

Власть контролировать и подчинять себе других. Прежде всего Карра. Власть, которую она могла обменять на все, что угодно: драгоценности, наряды, замки, земли. Она вздрогнула от возможности, которая была в ее руках. Теперь она будет иметь все, что захочет. Будет иметь... Брамбл-Хаус.

– Фиа! – Она услышала голос Томаса и как во сне повернулась к нему. Он стоял в проеме. Солнце играло в его темных волосах. Он смотрел на нее с очень странным выражением.

– Ты знаешь, что это? – дрожащим голосом спросила Фиа, протягивая ему пачку.

– Нет, – покачал головой Томас. – А что это?

– Письма, записи, векселя, закладные – источник власти Карра, можно сказать, фундамент его состояния. Жизнь и кровь его жертв, – тихо произнесла Фиа.

Томас промолчал, но Фиа и не заметила этого. Голова ее была сейчас занята другим. Она обдумывала возможности, которые ей внезапно представились. Теперь она освободится от власти Карра навсегда, станет независимой. Она закрыла глаза, у нее кружилась голова. То, что раньше было недостижимым и невозможным, сейчас оказалось реальным.

Или... Она может вернуть бумаги Карру в обмен на дом и небольшую сумму, которой хватит, чтобы уехать с Томасом, и никто никогда ни о чем не узнает.

– Фиа?

Какое ей дело до других, которые столько лет были жертвами Карра и выполняли все его прихоти? В их жизни уже ничего не изменишь. Какая им разница, у кого в руках свидетельства против них, у нее или у Карра? Им это и знать ни к чему. Только Карру она сообщит о своей находке, пригрозит ему, что, если он попытается отнять у нее Брамбл-Хаус, она вернет все эти документы владельцам. И тогда его империя рухнет.

Да, она обязательно сообщит Карру о своей находке. Быть может, даже отправит один из самых незначительных документов ему в качестве доказательства, что не блефует. Все, что она захочет, будет в ее распоряжении. Абсолютно все.

Она опьянела от власти, сознание всемогущества охватило ее. У нее будет свобода и все, все; все, что она пожелает.

Но она получит это ценой порабощения других.

Фиа остыла, ее радость несколько утихла. Она сердито убеждала себя, что те, кого Карр держал в подчинении, виноваты сами, они сами попали под его власть, они заслуживают своей судьбы. Среди них есть изменники, шулера, шарлатаны, преступники, все, кого жизнь загнала в угол.

Так же как и Фиа.

– У меня будет Брамбл-Хаус, – прошептала она. Фиа вздохнула и поняла, что обманывает себя. Все это химера. Она едва не поддалась тем же чувствам, которые двигали ее отцом. Она открыла глаза. Томас стоял рядом.

– Фиа, не надо, – проговорил он, с мольбой глядя на нее.

– Не надо? – повторила она неуверенно.

– Тебе не нужны эти бумаги, Фиа. Уничтожь их.

– Не могу! – в отчаянии воскликнула она. Ведь даже если она уничтожит их, ничего не изменится. Карр все равно сможет...

– Фиа, умоляю! Тебе ничего не нужно, чтобы получить Брамбл-Хаус. Неужели твое положение настолько безнадежно, что ты готова последовать по стопам отца? Это же низко, гнусно даже думать об этом. В этом нет нужды.

Фиа смотрела на Томаса, видела ужас в его глазах и чувствовала отзвуки этого ужаса в себе. Он прав. Он прав, что пришел в ужас. Она ведь действительно едва не последовала примеру отца. И не важно, что ею двигало.

– Не надо, пожалуйста, не надо, – тихо-тихо произнесла Фиа.

– Я верну тебе Брамбл-Хаус, Фиа, – пообещал Томас.

– Вернешь мне Брамбл-Хаус? – машинально переспросила она.

Томас взял ее за руку. Она не сопротивлялась. Ей казалось, что силы покинули ее, она опустошена, осталась только внешняя оболочка.

– Да, – подтвердил Томас, с тревогой глядя на нее. – Когда твой отец был у меня, он угрожал, что сообщит властям обо мне, если я не выполню его требований. Он также рассказал мне о Брамбл-Хаусе и о том, как обманул Макфарлена и завладел его усадьбой и как ты надеялась получить ее назад с помощью Джеймса Бартона. Фиа, он издевался над вашим планом! А потом рассказал мне о Кее.

– Кей, да, – безжизненно выдохнула Фиа.

– Знаешь, мне была невыносима мысль о том, что Карр отнимет у этого юноши то, что принадлежит ему по праву рождения. Поэтому я сказал, что соглашусь на любые предложения Карра, но при одном условии: он отдаст мне Брамбл-Хаус и подпишет все необходимые бумаги. Ведь ему-то усадьба не нужна. Для него она что-то значит только потому, что ты хотела владеть ею. Он полагал, что от меня эта усадьба никогда не попадет в твои руки.

– Ты не говорил мне об этом, – укорила его Фиа. Конечно, не говорил, он просто не доверял ей, и на то у него были серьезные причины.

– Я хотел передать поместье юноше, но если ты сейчас уничтожишь эти бумаги, клянусь, оно будет твоим.

Фиа отдернула руку, Томас легко отпустил ее. Она повернулась и пристально посмотрела ему в глаза. Потом закрыла глаза и закусила губу, чтобы не разрыдаться. Где же ее хваленое самообладание?

– Мы не можем сжечь эти бумага, – проговорила она, наконец, с трудом. Она вспомнила, как в детстве мечтала, что все это закончится, как в волшебной сказке, что высокий, сильный, темноволосый красавец капитан увезет ее и они счастливо заживут.

– О Фиа! – В этих двух коротких словах выразилось все его разочарование. Они прозвучали как смертный приговор.

– Я никогда не хотела Брамбл-Хаус для себя, – объяснила Фиа. – Мы с Джеймсом собирались передать его Кею.

– Это правда?

– Да, – подтвердила она. Он внимательно смотрел на нее, сначала с удивлением, потом с надеждой, наконец, в глазах его засветилась радость.

– О Фиа! – повторил он и сделал шаг по направлению к ней. Она сделала шаг назад.

– Ты можешь, конечно, проверить истинность моих слов у Джеймса Бартона.

– У Джеймса? – Он остановился, озадаченный. – Но мне не надо...

– Мне бы хотелось, чтобы ты убедился, что я говорю правду. Я хочу, чтобы ты знал: я никогда не стремилась к личному обогащению. Я никогда не втягивала Джеймса ни в какие опасные авантюры, я только хотела вернуть Брамбл-Хаус Кею.

– Конечно, Фиа, конечно.

Фиа не сдержала горькой улыбки. И тогда Томас, наконец, все понял.

– Фиа, пожалуйста! Откуда мне было знать о ваших планах... – Он смотрел на Фиа и чувствовал, как она отдаляется от него. Страшная тревога охватила Томаса. – Фиа, пожалуйста! Я люблю тебя!

Она сжалась, лицо ее по-прежнему оставалось непроницаемым.

Томасу показалось, что земля разверзлась у него под ногами и он смотрит в черную пропасть, стоя на самом краю.

– Фиа, пожалуйста! Ты не можешь осуждать меня за эту ошибку. Ты не можешь отбросить то, что было у нас с тобой, лишь потому, что я сомневался в твоих побуждениях. – В голосе у него зазвучал гнев. – Ты же сама все время говорила, что тебе нужен этот дом. Ты ни разу даже не намекнула, что хочешь его не для себя, а для Кея. Фиа, не суди меня строго, я не знал, умоляю тебя.

– Я совсем не осуждаю тебя, – сказала она, словно отгородившись невидимой стеной.

– Черт побери! Еще как осуждаешь. Осуждаешь и приговор уже вынесла. И всего лишь за то, что я подумал так, как на моем месте подумал бы любой, да и как я мог думать иначе. Ты же дочь Карра. Ради всего святого!

Фиа вздрогнула, словно услышала смертный приговор. Словно что-то хрупкое разбилось у нее внутри, что она хотела защитить, но слишком поздно поняла, что не сумела.

– Ты прав, – пробормотала она. – Иначе думать ты не мог.

Томас схватил ее за плечи, этот жест был полон отчаяния. Он хотел еще и еще раз сказать, что любит ее, но не стал молить о чувстве, которое она, возможно, не испытывала. Он встряхнул Фиа, но ее словно не было рядом, словно она уже ушла, и виноват в этом только он.

– За что ты наказываешь меня, Фиа? Что я сказал, что сделал такое непростительное?

Печаль Фиа была столь же огромной, как боль Томаса. Она нежно прикоснулась к его щеке.

– Я не наказываю тебя. Я просто хочу избавить нас обоих от еще большего страдания.

– Разве бывает хуже? – прокричал Томас.

– Ты не сделал ничего непростительного. Непростительна я сама, и не из-за того, что сделала, – она грустно улыбнулась, – а просто из-за того, кто я. Ты же сам сказал, я – дочь Карра. Разве ты сможешь когда-нибудь доверять мне?

– Боже правый, Фиа, – Томас в отчаянии подбирал слова, – мне все равно, мне плевать, что ты дочь Карра.

– Нет, это не так, – произнесла она с поразительной твердостью. – Ты всегда будешь помнить об этом. Ты можешь забыть на какое-то время, ты можешь притвориться, что забыл. Но каждый раз, когда у тебя появится хоть тень сомнения, ты будешь вспоминать об этом.

– Нет, – покачал он головой, – клянусь, нет.

– Да, – отозвалась Фиа. – И ты прав, потому что я сама не раз говорила себе то же самое. Я размышляла об этом всегда, ждала с самого детства, проявится ли во мне как-нибудь его кровь, черная кровь убийцы. Я действительно дочь Карра, Томас. Я навсегда останусь ею, и ты никогда не сможешь это забыть. И не должен забывать. И я не смогу, не забуду. Даже здесь, сейчас ты был прав, когда стал подозревать, что я собираюсь делать с этими бумагами. Моим первым желанием было не уничтожить их, как сразу предложил ты, а сохранить и использовать для того, чтобы добиться собственной свободы. Видишь, я не могу... – Наконец она не выдержала, голос ее дрогнул, но самообладание тут же вернулось к ней. – Я не могу приговорить тебя к жизни, в которой ты будешь вынужден все время следить за мной. Томас, заверяю тебя, я не принадлежу к числу хороших женщин, я в этом абсолютно уверена. Видишь, я нашла себе старого вдовца и женила на себе. И все ради дома, земли и денег, а когда узнала, что у него есть наследники, я возненавидела их за то, что они испортили весь мой замысел.

– Фиа, на твоем месте любой бы...

– Нет! – вырвалось у нее. Она заговорила громче и настойчивее, освободившись из его рук. – На моем месте никто бы этого не сделал, так поступила только я, дочь Карра.

Томас снова шагнул к ней, она отпрянула назад. Сейчас она дрожала всем телом, словно олень, попавший в загон. Глаза у нее стали огромными, она ничего не видела.

– Пожалуйста, увези меня назад.

– Назад в усадьбу? Да, конечно, – с облегчением согласился Томас. Если бы он только мог...

– Нет, назад в Лондон.

– Через несколько дней...

– Пожалуйста, сейчас, сегодня, я прошу тебя. Я не вынесу здесь больше ни минуты.

– Дай мне два дня, – умолял Томас.

Она посмотрела на него, словно сердце ее разрывалось, и крепко обняла себя руками.

– Умоляю тебя, Томас. Верни меня в Лондон. Ты же обещал, когда похищал меня из дома, что вернешь меня, не причинив мне вреда.

Ее слова ранили его в самое сердце.

– Фиа... – Он протянул руку, она словно не заметила ее.

– Если ты не вернешь меня сейчас же, ты нарушишь обещание, которое дал мне. – Голос Фиа дрожал. – Томас, мы достаточно знаем друг о друге. Я знаю, что ты джентльмен и данное слово для тебя свято.

Он был готов нарушить свое слово тысячу раз, если бы был уверен, что таким способом сможет оставить ее при себе или вернуть время на полчаса назад. Но он не мог причинить ей боль, держа при себе против воли.

Томас повернулся. Пропасть, которую он чувствовал под ногами, исчезла. Теперь мысленным взором он видел только одну огромную темную пустыню, мрачную и холодную. Он пошел прочь.

– Мы уезжаем сегодня вечером, – сказал он.

Глава 24

Тусклый свет, падающий из открытой парадной двери богатого дома, едва освещал мокрые камни мостовой там, где двое явно кого-то поджидали. Вскоре из дверей дома вышел джентльмен и присоединился к ожидающим.

– В клубе Танбриджа нет, – сообщил Джонстон, останавливаясь рядом с Томасом Донном. – И я сомневаюсь, что он здесь появится. Уже почти три часа утра, Томас.

Томас молча кивнул и пошел прочь. Джонстон и Робби торопливо подстроились под его шаг.

– Это чистое сумасшествие, – произнес Робби. – Тан-бридж где-то залег и затаился, говорю тебе. Его не видели, с тех пор как ты и... С тех пор как ты вернулся две недели назад.

Томас остановился. Его лицо, почерневшее за последние дни, сейчас почти сливалось с чернотой ночи, и только глаза страшно сверкали. Джонстон непроизвольно попятился.

Сейчас Томас походил на зловещего вестника судьбы. Казалось, только одержимость поддерживает жизнь в его теле.

Одержимость эта имела только одну цель: защитить, закрыть собой леди Фиа Макфарлен от общественного порицания. С подачи Танбриджа общество осуждало ее поведение уже давно. И сейчас о ней ходили грязные, отвратительные слухи.

– Я уверен, Танбридж в городе, – сказал Томас. – Не думаю, что он распространяет эти грязные слухи издалека. Кто-то его здесь прикрывает, я обязательно узнаю кто. А потом найду и самого Танбриджа. – Голос Томаса звучал страшно тихо, будто вкрадчиво, но друзья его покрылись мурашками.

– Но, Томас, – начал увещевать его Джонстон, – даже если тебе удастся разыскать Танбриджа и он замолчит навсегда, мы оба с тобой прекрасно понимаем, будет уже поздно.

– Нет, – отрезал Томас, – не поздно. Особенно если удастся убедить Фиа... леди Фиа, чтобы она отказалась от своего необдуманного заявления, будто она бежала со мной по собственной воле.

Джонстон понял тщетность своих попыток.

– Я старался убедить ее, но она и видеть меня не хочет. По правде говоря, она вообще никого сейчас не принимает. Живет отшельницей, что, наоборот, только подогревает слухи. В свете поверили в ее историю. В ее историю, а не в твою, Томас. – Томас длинно выругался, но Джонстон упрямо продолжал: – Видишь ли, при ее репутации ее история выглядит гораздо более правдоподобно, чем твоя. Томас, в свете твердо верят, что она бежала с тобой сама, по своей воле. – Джонстон перевел взгляд на Робби, словно ища у того поддержки.

– Томас, ты должен признать, – подхватил Робби, – что женщина, которую похитили, вряд ли будет защищать своего похитителя.

– Мне плевать на это! Случилось то, что случилось. Я вызову на дуэль любого, кто станет это отрицать.

– Мы знаем, Томас, – вставил Робби. – Скольких ты уже вызывал на дуэль, с тех пор как вернулся? Пятерых? Шестерых? А дуэлей сколько у тебя было?

– Одна.

– Тебе повезло, что противники принесли извинения еще до того, как вы успели друг друга покалечить. Да, кстати, если ты забыл, дуэли запрещены законом. – Видя, что его слова не производят на Томаса абсолютно никакого впечатления, Робби в отчаянии проговорил: – Томас, ты играешь с огнем. Скоро кто-нибудь, более искусный во владении оружием, повторит то, что говорят все, и ты умрешь, умрешь понапрасну, только добавишь еще один слух к тем, что ходят о Фиа. Томас, своим поведением ты не помогаешь ей.

При этих словах Томас резко повернулся, его накидка всколыхнулась. Обменявшись взглядами, Джонстон и Робби поспешили следом и догнали его, когда он переходил улицу.

– Куда мы идем? – спросил Джонстон. Он едва узнавал Томаса, так сильно тот переменился. Лицо его застыло, словно было отлито из бронзы, и напоминало лицо воина-мученика в катакомбах Святого Петра. Голос Томаса стал резким.

– Мы идем в Гайд-парк, – объявил он. – Завтра ближе к утру у меня там встреча с неким капитаном Пьерпонтом. Мне вдруг захотелось увидеть это место на рассвете.

От дурного предчувствия у Джонстона по спине поползли мурашки, а внутри похолодело.

– Боже правый, Томас! Да ведь Пьерпонт один из самых метких стрелков!

– Я тоже стреляю неплохо.

– Это чистое самоубийство, – Робби покачал головой, – но, может быть, Томас этого и жаждет?

– Не похоже. Он слишком мужественный, чтобы искать собственную смерть, – ответил Джонстон. – Разумеется, я буду его секундантом.

Томас снова остановился. Гнев и злость, которые переполняли его последнее время, вдруг исчезли. Он выглядел совершенно опустошенным, как человек, который истратил больше, чем в состоянии заплатить.

– Я никогда не просил ни одного из вас об этой услуге и сейчас не стану. Робби, иди домой да прихвати с собой Джонстона. Я не хочу...

Томас почувствовал, как кто-то схватил его за плечо и развернул.

– О Боже, только не это, – пробормотал Джонстон.

Пип Лейтон отошел на некоторое расстояние от Томаса. На боку у него висела шпага, эфес которой он крепко сжимал в руке. Он бросал на Томаса гневные взгляды.

– Будьте осторожны, юноша, – предупредил Томас. – Так и погибнуть недолго.

Вместо ответа Пип приблизился к Томасу и изо всей силы ударил его по щеке.

– Это вам за то, что вы с ней сделали, негодяй!

На лице Томаса в месте удара появилось красное пятно, но он смотрел на юношу неподвижным взглядом.

– Идите домой, Пип.

В ответ Лейтон только скривил губы, демонстративно медленно вновь поднял руку и ударил Томаса по другой щеке. Голова Томаса качнулась, но он по-прежнему стоял неподвижно.

– Отправляйтесь домой, Пип. Я не буду драться с вами, мальчишка.

– Мальчишка? – воскликнул Пип, со свистом вынимая шпагу из ножен и приставляя ее конец к шее Томаса. – Я мальчишка? Пусть я лучше буду мальчишкой, чем человеком, который соблазнил леди Фиа и разрушил ее репутацию.

Глаза Томаса превратились в узкие щелочки, в них появился опасный блеск. Когда он заговорил, голос его звучал глухо и тихо.

– Вы не можете презирать меня больше, чем я презираю себя сам.

Позабыв о ненависти, Пип растерянно и с болью крикнул:

– Вы хоть знаете, что наделали? Как у вас все легко и просто! Да вы видели ее? Если бы вы видели ее сейчас, тогда бы вы, возможно, поняли, что вы наделали.

– А вы видели ее? – с надеждой в голосе спросил Томас.

– Да, видел. – В очередном приступе ненависти юноша заскрежетал зубами. – И разговаривал с ней, хотя это было равносильно разговору со стеной. В ней нет жизни, глаза ее потухли, не осталось ничего, она опустошена. Вы уничтожили ее. – Томас придвинулся к юноше. Кончик шпаги Лейтона уперся Томасу в грудь. – А сейчас я уничтожу вас.

– Пип, успокойся, – обратился к нему Джонстон, придя в себя от первоначального изумления.

Пип подталкивал Томаса в грудь, не сводя с него глаз.

– Не подходите ближе, Джонстон. Джонстон поднял вверх обе руки и улыбнулся.

– Ну, Пип, если вы только позволите. Я уверен, вы не станете убивать безоружного человека. Подумайте о скандале, который это вызовет в обществе. А каково придется вашей семье?

Оказалось, что Джонстон нашел правильные слова. Гнев Пипа несколько поутих и сменился растерянностью.

– Нет, конечно, нет. Достаньте шпагу, Донн.

– Не стану.

– Что творится! – вздохнул Робби, тщетно пытаясь найти выход из создавшегося положения.

– Черт вас возьми! Достаньте шпагу! Я люблю леди Фиа, неужели вы не понимаете? – В голосе юноши слышалось рыдание. – Будьте прокляты! Будьте вы прокляты! Вы не лишите меня привилегии сразиться за ее честь. Даже у вас должно хватить на это совести и порядочности.

– Черт побери! – выругался Джонстон едва слышно, обращаясь к Томасу и не сводя глаз с красного лица Пипа. – Томас, тебе придется сразиться с ним. Бедняга в таком состоянии готов на все. Он не сможет жить дальше, если вобьет себе в голову, что ты счел его вызов недостойным и не стал на него отвечать.

– О чем это вы там шепчетесь? – резко спросил Пип. – Я не школьник, Джонстон. Я считал вас своим другом.

– Он действительно ваш друг, юный дурак, – проговорил Томас и быстрым движением левой руки оттолкнул шпагу Пипа в сторону, а правым кулаком сильно ударил его в челюсть. Когда Пип падал на землю, лицо его выражало попеременно боль и удивление.

– Ну, теперь, я полагаю, он не станет сильно убиваться из-за своего достоинства. Проследите, чтобы он вернулся домой. – Томас переступил через неподвижно лежащего на земле Пипа. Джонстон и Робби в немом удивлении смотрели Томасу вслед.

– Но куда ты? – крикнул ему вдогонку Робби.

– Я собираюсь навестить Фиа. На этот раз она примет меня, клянусь Богом!

Она не спала. Раньше Фиа считала сон необходимым, как и многое другое. Но оказалось, она ошибалась. Она сидела в кресле, которое придвинула к самому окну, и ждала рассвета. «Он обязательно наступит», – твердила она. От безотчетного страха, что рассвет никогда не придет и она навсегда останется в этой темной комнате одна, у нее дрожали пальцы, которыми она сжимала книгу. В дверь будуара постучали.

– Войдите, – разрешила Фиа. Дверь приоткрылась, появился Портер.

– Простите, миледи, но...

Дверь позади дворецкого распахнулась настежь, и проем заполнила высокая, широкоплечая фигура Томаса. Их взгляды встретились.

– Отошлите его, – требовательно произнес Томас.

– Я не принимаю, – жестко ответила Фиа.

– Я сейчас же распоряжусь, миледи, чтобы лакеи... мы вместе... – Лицо Портера заметно посуровело.

– Нет. Все в порядке, Портер, можете идти.

– Но...

– Портер, можете идти. Портер поклонился и удалился.

Томас закрыл за ним дверь. У Фиа защемило сердце, внутри все до боли сжалось. Выглядел Томас ужасно. Лицо темное, почти черное, обросшее длинной щетиной с серебряными искорками, серые глаза потемнели, и только белки страшно сверкали. Волосы были всклокочены и нечесаны, шейный платок сбился набок. Фиа знала, что он придет, знала, что, в конце концов, это случится. Он преодолеет все препятствия, которые она воздвигла между ними. Иначе Томас не был бы Томасом. Он чувствовал и понимал, что свет обошелся с ней несправедливо, несправедливо по его вине, но, будучи благородным человеком, никогда бы не допустил, чтобы другие расплачивались за его действия.

Фиа считала, что готова к встрече с ним, но заранее не могла предположить, какие чувства вызовет его появление.

Боже! Как он красив! Большой, сильный! Ей хотелось, забыв обо всем, броситься к нему, утонуть в объятиях, почувствовать силу его рук, тела, духа.

Но кто заслонит Томаса от нее? От того, что она может когда-нибудь совершить? Фиа хорошо помнила, кто она. Она – дочь Карра. Возможно, придет день, когда она последует примеру своего отца и с легкостью пожертвует другими ради своей выгоды.

– Фиа, – произнес Томас голосом, полным страдания.

– Да. – Она заставила себя говорить спокойно.

– Ты выглядишь ужасно.

Она улыбнулась. Иногда Томас забывал, что он джентльмен, и своими манерами напоминал капитана торгового флота. Однако такое несоответствие было для Фиа очень привлекательно. Она остановила себя. Еще месяц назад она позволила бы себе пошутить по этому поводу, но сейчас... сейчас ей было не до шуток.

– Я прекрасно себя чувствую, – возразила она.

– Это правда? – усомнился Томас. Не отрывая взгляда от ее лица, он сделал шаг по направлению к ней. – Ты, правда, здорова?

– Даже если тебе кажется, что я выгляжу не очень хорошо, чувствую я себя вполне удовлетворительно.

– Рад это слышать. Я не мог... мне надо было самому убедиться. Прости меня за вторжение. – Томас наклонил голову.

«Он уходит. Нет, нет, еще нет!»

Прошло две недели, с тех пор как «Звезда Альба» вернула их в Лондон, две недели с тех пор, как наемный экипаж увез ее прочь от этого человека, которого она видела только урывками на протяжении всего обратного плавания.

– Я получила известие от приятеля во Франции, что отец уже возвращается и к концу недели должен быть в Лондоне.

– Да? – спросил Томас.

– Томас, ты должен покинуть Лондон, – проговорила Фиа. – Ведь он возвращается только для того, чтобы сдать тебя властям и позлорадствовать потом.

– Пусть попробует.

– Томас... – Она протянула руки в немой мольбе, но, похоже, жест этот как-то обидел Томаса, потому что он закрыл глаза.

– Я не оставлю тебя здесь одну отвечать за последствия моих необдуманных действий, – произнес Томас.

– Наших действий, – уточнила Фиа. – Ведь я могла остановить тебя в любое мгновение.

– Нет. – Томас покачал головой. – Я бы все равно что-нибудь придумал. Ты была права, Фиа, я просто очень хотел тебя, и это не имело никакого отношения ко всем моим тревогам. Я хотел тебя и нашел бы для себя оправдание. Теперь я это осознаю. Как видишь, Фиа, я далеко не так честен с собой, как ты. – Он стоял неподвижно, как в оковах.

– Не надо, Томас. – Сердце Фиа разрывалось. – Прошу тебя, не волнуйся. Я не буду досаждать тебе.

Томас сделал глубокий вдох и медленно-медленно выдохнул. Пламя свечи колыхнулось, неровные тени задрожали у него на лице.

– Если ты перестанешь утверждать, что бежала со мной по доброй воле, я оставлю тебя в покое... и исчезну.

– Я не могу сделать этого, Томас. Ведь тебя тогда арестуют за похищение... и, возможно, за изнасилование.

– Обещаю тебе, меня не арестуют, – уверенно заявил он. – Клянусь.

– Но ты однажды уже обещал не проливать кровь из-за меня, и ничего из этого не вышло. Да-да, Пип мне все рассказал. Он сказал, что ты серьезно не пострадал. – Эти слова прозвучали как вопрос.

– Совсем не пострадал, – ответил Томас.

– Но это ложь. Я вижу кровь на твоей сорочке. Как я могу верить тебе?

– Не знаю, – растерянно протянул Томас.

Фиа увидела, что причинила ему сильную боль, назвав лжецом. Она вовсе не хотела этого.

– Прекрати эти дуэли, Томас. Умоляю тебя. Это же совершенно бесполезно и бессмысленно. Ты не остановишь ни один язык, все равно слухи не затихнут.

– Не проси меня об этом, Фиа. Мне нечего предложить тебе, но я могу заставить тебя принять мою защиту.

Фиа не могла больше выносить это. Она чувствовала, как самообладание покидает ее. Еще чуть-чуть, и оно разлетится на мелкие кусочки. Томас не должен видеть это, он не вынесет, ему будет слишком больно.

– Прошу тебя, пожалуйста, уходи, – с трудом выдавила она.

– Но, Фиа... – Он сделал еще шаг к ней. Она отвернулась и вытянула руку, жестом приказывая ему уйти, но это не остановило Томаса. Он подошел и нежно провел кончиками пальцев по ее подбородку. – Фиа...

– Нет. – Все уже сказано ранее. Она боялась даже представить себе, как он будет выглядеть, как прозвучит его голос, какое выражение будет у него в глазах, если она не выдержит и уступит дурной наследственности, пойдет по стопам отца.

Однажды она уже стояла на краю этой пропасти. Тогда она хотела сохранить компрометирующие материалы Карра. Она жаждала получить власть, которую давали эти бумаги. Она знала, что ими сможет уничтожить Карра. И даже придумала себе оправдание, чтобы сохранить их, почти убедила себя в том, что побуждения ее крайне благородны, что она хочет таким образом вернуть Брамбл-Хаус Кею и ради этого можно заложить свою душу. Но в следующий раз она может оказаться слабее и переступит черту. Фиа закрыла глаза, горячие слезы жгли веки.

– Уходи, Томас, умоляю тебя.

Томас не отнимал руки от ее лица. Фиа показалось, что она почувствовала легкую дрожь в его пальцах, и прикосновение оборвалось. Она боялась открыть глаза, боялась пошевелиться. Фиа услышала, как открылась и закрылась дверь, и упала без сил на пол. Рыдания сотрясали ее.

Томас спустился по лестнице, лицо его было непроницаемо. Внизу его поджидал Портер. Увидев лицо Томаса, Портер в изумлении замер. Он никогда не видел такого...

Томас накинул на плечи плащ.

До конца своей жизни Портер так и не поймет, что двигало им тогда, но неожиданно для себя он спросил:

– Если леди Фиа захочет... захочет связаться с вами, сэр, куда она может написать?

Томас рассмеялся. От звука его смеха у Портера зашевелились волосы на голове.

– Я буду принимать всю корреспонденцию в Гайд-парке, – произнес он с довольно мрачным видом, – но... – Томас улыбнулся, – не беспокойтесь, это просто шутка. Ваша госпожа вряд ли захочет написать мне.

С этими словами он удалился.

Глава 25

На следующее утро по разным адресам были доставлены пакеты, которые отправили почтой несколькими днями раньше.

Первый пакет пришел по назначению в довольно скромный дом, где проживал банкир, дела которого шли вполне успешно. Когда дворецкий подал ему пакет, банкир удивился, но был рад, что его оторвали от занятия: он складывал колонку цифр, и ему не нравился итог. Придется еще больше урезать расходы на содержание дома. Он не представлял, как сообщит об этом жене, которая в этот момент сидела у окна.

В воздухе уже пахло осенью, и это напомнило банкиру о прошедших годах, особенно об одной осени пятнадцать лет назад. Сейчас он был готов на все, что угодно, чтобы навсегда стереть эти воспоминания из памяти. Но каждый год с наступлением осени он все переживал заново. Той осенью он уступил своей слабости и завел интрижку.

Глядя сейчас на колонки цифр перед собой, он сожалел о том, что сразу не признался во всем жене, но тогда... Сейчас его жена была самым близким другом, самым главным человеком в его жизни. Весь его мир был сосредоточен на ней. Нет, он не станет рисковать ее любовью.

С такими мыслями банкир сломал печать, вскрыл пакет и стал просматривать содержимое. Внутри он обнаружил какое-то очень старое письмо, пожелтевшее и потемневшее настолько, что адрес можно было едва...

Он быстро взглянул на жену и развернул письмо. Он узнал его сразу же, хотя не видел почти пятнадцать лет. Это было то самое письмо, которое он написал той женщине. Письмо, которое она продала потом Карру и которое все эти долгие пятнадцать лет Карр использовал, чтобы шантажировать банкира и получать от него деньги. Банкир нахмурился, заглянул внутрь пакета, нет ли там еще чего-нибудь. Нет, больше ничего. Совершенно ничего.

Он откинулся на спинку стула. Внезапно его охватило чувство свободы, от которого закружилась голова. Дрожащими от волнения руками он медленно разорвал письмо на мелкие-мелкие кусочки.

В уютном модном доме на Беркли-сквер сэр Джеральд Суон разглядывал документ со своей подписью. Документ этот прибыл сегодня утром с почтой. Джеральд уже не надеялся увидеть его вновь, не говоря о том, чтобы держать его в руках.

Он был тогда еще совсем молод, но уже являлся членом парламента. Ему очень хотелось, чтобы его предложения были приняты. И вот тогда с ним встретился один из довольно влиятельных лидеров его партии и предложил поддержку, если Джеральд поставит свою подпись под документом, обеспечивающим очень выгодный контракт для одной компании с весьма сомнительной репутацией. Джеральд согласился. Вскоре разразился скандал. Но поскольку документ с его именем так никогда и не увидел свет, тень скандала не упала на Джеральда в отличие от многих пострадавших тогда членов парламента.

Каким-то непонятным образом Карру удалось раздобыть этот документ. С тех пор Джеральд был вынужден постоянно платить Карру за молчание. И вот непонятным образом он держит в руках тот самый документ со своей подписью. Больше ему не придется выполнять требования Карра.

Когда некоторое время спустя дворецкий, почувствовав запах горящей бумаги, зашел в кабинет Джеральда, он увидел, что его хозяин сидит с блаженной улыбкой на лице и смотрит на небольшую горстку пепла у своих ног.

– Сегодня днем лорд Карр возвращается из Франции, – произнес Джеральд. – Я должен был послать экипаж, чтобы встретить его.

– Да, сэр.

– Я отменяю это распоряжение.

– Следует ли мне послать записку с объяснениями, что ты не в состоянии выполнить просьбу графа?

Суон задумался на мгновение, потом ответил:

– Нет, не нужно никаких объяснений. А если граф о чем-либо спросит, скажите, что меня нет дома. Ни сейчас, никогда после. Для него меня никогда нет дома.

В квартале Мейфэр молодая женщина протянула мужу письмо, написанное семь лет назад. Лицо ее выглядело явно растерянным.

– Что это, Анна?

– Барт, – она протянула ему письмо, – ты знаешь, по-моему, это то самое признание, которое подписала акушерка, что наш сын Реджинальд был рожден до нашей свадьбы.

Барт взял протянутое письмо, внимательно прочел его и аккуратно сложил. Когда он встретился взглядом с женой, в глазах его светилась откровенная радость, смешанная с удивлением.

– Не представляю, почему он вернул его нам сейчас. – Голос жены звучал встревоженно.

Они так долго скрывали от всех, что их первенец рожден вне брака. Барт был тогда еще совсем молодым. Они любили друг друга, и у них родился малыш, но Барту пришлось срочно уехать, поскольку он был военным и не мог не подчиниться приказу. И Анне в связи с этим тоже пришлось уехать.

Как только Барт вернулся, они поженились, но объявить законным своего первенца уже не могли. А ведь именно он был наследником титула отца Анны. Старая акушерка к тому времени уже умерла, но каким-то образом лорд Карр успел заставить ее подписать показания. С тех пор он грозился раскрыть правду, если они откажутся регулярно выплачивать ему часть наследства своего первенца.

– Карру хорошо известно, что мой отец смертельно болен, что ему остались считанные дни, после чего Реджинальд унаследует титул, – тихо прошептала Анна.

– Знаешь, дорогая, – Барт обнял жену, – по-моему, это письмо послано не Карром.

– Но тогда кем же? – спросила она.

– Не знаю, но благодарю этого человека от всего сердца.

В дверях передней небольшого и довольно скудно обставленного дома в Чипсайде, который снимал лорд Танбридж, он принял пакет у почтового курьера и заплатил ему сверх положенного еще дополнительный шиллинг за то, чтобы тот никому не раскрывал, где он находится. Затем Танбридж быстро огляделся по сторонам, убедился, что на улице пусто, закрыл дверь и вернулся в гостиную.

Здесь он открыл пакет и вытряхнул содержимое. Из пакета выпало сложенное и запечатанное письмо, один край которого явно немного обгорел, словно его держали слишком близко к огню. Вместе с письмом на пол выпала записка.

Танбридж поднял ее.

«Лорд Танбридж!

Я не стану читать письмо, которое посылаю вам, но, судя по адресу, оно предназначалось вам. Я никогда не желала причинить вам боль.

Леди Фиа Макфарлен».

Глаза Танбриджа превратились в узкие щелочки. Что это, новая пытка? Он внимательно рассмотрел сложенное письмо. Нет, оно явно незнакомо ему. Он вскрыл его и начал читать. По мере чтения ухмылка и недоверие покидали его лицо. Он испытал потрясение и шок, а затем его охватило полнейшее оцепенение.

Письмо это было написано портовым хирургом около двадцати лет назад. В нем хирург просил прощения, что беспокоит лорда Карра. Из разных источников он слышал, что лорд Карр очень интересуется тем, что произошло с молодой женщиной по имени Нел Бакстер, получившей ножевое ранение в таверне во время потасовки, в которой принимал участие молодой и весьма резвый аристократ по имени Танбридж. «Любезному графу будет приятно узнать, – писал хирург, – что девушка не скончалась в результате полученного ранения. Напротив, я выходил ее и, когда убедился, что она чувствует себя достаточно хорошо, отпустил. Но, к сожалению, на следующей неделе она трагически погибла в результате того, что, когда она шла по улице, ей на голову упала металлическая вывеска. Вот я и подумал, учитывая определенный интерес господина графа к Танбриджу, что он сочтет эти сведения важными и заслуживающими вознаграждения».

Танбридж перечитал письмо пять раз. Когда он, наконец, оторвался от чтения, то обнаружил, что сидит на полу посередине комнаты. Он потратил всю свою жизнь на то, чтобы скрыть преступление, которого никогда не совершал. И, скрывая его, совершил куда более страшные преступления. Он долго качал головой, а потом вдруг начал смеяться и никак не мог остановиться.

Покачивая тростью, что было признаком особого раздражения, лорд Карр вошел в свой роскошный особняк. Поездка на континент оказалась не такой прибыльной, как он надеялся. Дженет опять стала появляться, он все время видел ее смеющееся лицо. Да и Суон почему-то не прислал за ним карету, как они договаривались.

Что ж, Суону придется заплатить за свою непочтительность.

К Карру вернулось хорошее настроение. Он сбросил накидку на руки лакею и кивком приказал другому лакею принести почту.

– Милорд, – лакей с поклоном протянул ему серебряный поднос, на котором лежало несколько конвертов.

– Полагаю, остальная почта у меня в кабинете? – холодно проговорил Карр. Этому негодяю уже пора научиться понимать, что, если лорд Карр хочет просмотреть почту, это означает, что приносить надо ее всю, даже если придется идти за ней в разные комнаты.

– Нет, милорд, здесь все, что пришло без вас.

Это, наверное, ошибка. Возможно, почта плохо работала в его отсутствие, или же его корреспонденцию переправили в загородное имение.

Он взял те немногие конверты, которые лежали на подносе, и стал просматривать, от кого они. Пять просроченных приглашений на вечера, остальные – счета. Нет, этому обязательно должно быть какое-то объяснение, и он найдет его.

Непонятный порыв, заставивший Фиа расчесать волосы и почистить зубы, повелел ей прямо в ночной сорочке спуститься вниз и просмотреть прибывшую почту. Среди прочего она увидела официальное письмо от какого-то незнакомого агентства в... Эдинбурге?

Она из любопытства вскрыла конверт. Это было послание от адвоката, который разыскивал ее брата Эштона Дугласа Меррика в связи с добавлением к его поместьям владений в Шотландии.

Фиа нахмурилась и задумалась. У Эштона не было никаких владений в Шотландии. Он израсходовал все свои деньги на то, чтобы купить поместье в Корнуолле... И вдруг ее осенило.

Она вдруг поняла, что Томас приобрел замок Мейден-Блаш через посредника, а официальным владельцем назвал ее брата Эштона. Ну конечно, он хотел обезопасить эти земли от конфискации в пользу короны, как поступали с владениями всех преступников. Теперь ни Карр, никто другой не смогут разоблачить его, и поместье никогда не перейдет в руки англичан. Но почему именно Эшу?

Ответ пришел сам собой. Томас надеялся и верил, что, будучи старшим ребенком Дженет Макларен, Эштон сможет позаботиться об этой земле и о людях, которых привез туда Томас. И еще. Этим поступком Томас искупал то зло, которое он причинил когда-то Эшу.

– О Томас, – прошептала Фиа.

– Миледи. – Портер стоял перед ней в нерешительности.

– В чем дело?

– Я никак не могу решить, сообщать вам или нет о...

– Портер, – перебила его Фиа и улыбнулась, – ты служишь у меня дворецким уже шесть лет, и до сих пор твое чутье не подводило тебя. В чем дело? Докладывай.

– Капитан Донн... Фиа опустила глаза.

– Если ты имеешь в виду то, что произошло ночью, не надо беспокоиться. Конечно, так поздно с визитами не ходят, но он больше не вернется сюда, – произнесла она ровным и спокойным тоном.

– Я вот этого, мадам, и опасаюсь. – Фиа снова подняла глаза на Портера. – Ночью, когда капитан Донн уже уходил от вас, я спросил у него, куда направлять корреспонденцию, если вы вдруг захотите с ним связаться. Но он засмеялся и сказал, что корреспонденцию свою будет принимать в Гайд-парке. – Портер перевел дыхание. – Но, миледи, в Гайд-парке джентльмены проводят свои дуэли. – У Фиа застучало в висках. Она поняла, что имел в виду Томас. – И... и еще...

– Что еще?

Он рассказал Фиа о двух посетителях, которые приходили с интервалом в два часа в это утро. И когда Портер закончил свой рассказ, лицо Фиа побелело от ужаса. Она была полна самых страшных предчувствий.

– Вели закладывать карету, – сказала она, – и если тебе дорога моя жизнь, торопись.

Глава 26

На вершине небольшого холма в одном из наиболее глухих уголков Гайд-парка, у подножия памятника Георгу II, сидел элегантный молодой человек в платье заморского покроя. Он вытянул вперед длинные ноги, опершись спиной о бронзовую ногу короля. Руки его лежали на затянутом в атласный жилет животе.

Он поднял расшитый золотом воротник накидки, защищаясь таким образом от сырости. Треуголка его была сдвинута вперед и прикрывала лицо. Ночь шла к концу, в низинах начал сгущаться предутренний туман. Внимание молодого человека было приковано к двум джентльменам, которые то сходились, то расходились у подножия пригорка.

Пока он ждал, появился всадник, стройный и гибкий, в видавшем виды плаще и шляпе, в черных, тоже не новых, верховых сапогах. Джентльмен в заморском платье заметил, что лошадь под всадником весьма породистая. Отметив это, он вновь перевел взгляд на дуэлянтов, которые уже сбрасывали с плеч накидки.

– Который из них Донн? – спросил вновь прибывший, напряженно вглядываясь в дымку тумана, сквозь которую фигуры внизу становились похожими на привидения.

– Тот, что выше, справа, – ответил молодой человек.

– Благодарю. – Стройный всадник соскочил с лошади и привязал ее к вытянутой руке монарха, а затем уселся на соседнем углу основания статуи. Он положил руки на колени и наклонился вперед.

– У вас дело к Донну? – поинтересовался первый джентльмен некоторое время спустя, когда стало ясно, что дуэль затягивается из-за неполадок с одним из пистолетов.

Второй джентльмен неопределенно хмыкнул.

– Я слышал, что сегодня здесь француз Пьерпонт, а он отличный стрелок. Если он выиграет, все упрощается. Если нет, то я сам намереваюсь вызвать Донна.

– Слава Богу! – вырвалось у первого. Второй, что подъехал позже на лошади, удивленно посмотрел в его сторону. – Потому что... – первый остановился. Он тоже повернул голову, чтобы поблагодарить своего благодетеля, и увидел, что тот пристально всматривается в него. Знакомые красивые черты...

Они долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Наконец тот, что приехал верхом, улыбнулся.

– Ну так что, Рейн? – произнес он. Ответная улыбка расцвела на точеном лице первого.

– Ну так что, Эш?

Эштон Меррик встал, подошел к брату, поднял его и крепко обнял. Рейн был также счастлив видеть брата. Обнимаясь, они похлопывали друг друга по спине.

– Черт меня побери! Как я рад тебя видеть! – проговорил Рейн.

– А я тебя! – подхватил Эш, улыбаясь и не сводя с брата влюбленных глаз. – Сколько же лет мы не виделись?

– Слишком долго, с самой Франции.

– Письма – это, конечно, хорошо, но они не могут... – Эша переполняли чувства, и он не смог продолжать, но потом овладел собой и улыбнулся: —...они не могут даже отдаленно описать тот ужас, который вызывает твой портной.

Рейн рассмеялся громко и заразительно. Он окинул понимающим взглядом старый поношенный плащ, прикрывающий высокую стройную фигуру Эша, и парировал:

– Да, но по крайней мере у меня есть портной. В ответ Эш рассмеялся:

– Ну что сказать, я ведь всего-навсего развожу лошадей, а не занимаю должность советника при итальянском дворе. И потом я очень спешил.

– Да. – Рейн сделался серьезным, он уже не улыбался. – Собственно, а почему ты здесь?

– Около месяца назад я получил письмо от человека по имени Джеймс Бартон, друга Фиа. По крайней мере, он так писал. Думаю, он действительно друг Фиа, потому что он предупредил меня, что сестра втянута в какую-то неприятную аферу Карром и Томасом Донном. Я собрался и вчера приехал. Здесь я узнал, что имя Фиа склоняют на всех углах, о ней ходят самые нехорошие слухи. И все это из-за Донна. – Эш поджал губы. – Я выследил его и пришел сюда.

– Ты прибыл вчера? Я тоже. Я следовал тем же маршрутом. Тоже получил известие от человека по имени Бар-тон. Разве я мог остаться равнодушным? Я всегда испытывал чувство вины, так как бросил Фиа, когда пришлось покинуть Англию, но я не мог предать ее подобным образом второй раз.

– Понимаю, – отозвался Эш. – Я всегда чувствовал, что предал тебя, когда не сумел выкупить из французского ада, в котором ты оказался. После того как Рианнон и я узнали, что ты бежал, я очень долго пытался разыскать тебя, но к тому времени война уже прервала все пути, связывающие Англию и Францию. Клянусь тебе, я не знал, что тебя повторно схватили. Я узнал об этом только из твоего письма, в котором ты сам все рассказал. – Эш положил руку на плечо Рейна, серьезно посмотрел на него. – Прости меня, брат.

– Мне нечего прощать. – Рейн неловко улыбнулся. – Если бы ты спас меня, моя Фейвор и я не... – Он с сожалением покачал головой. – Знаешь, в это трудно поверить, но я бы согласился пробыть там еще десять лет, чтобы все получилось так, как получилось.

– Хорошо...

Звук выстрела прервал их разговор.

Они обернулись и увидели, что из пистолета Пьерпонта поднимается тонкая струйка дыма. Томас Донн стоял, опустив оружие.

– Боже мой, – воскликнул Пьерпонт, – если вы хотите стрелять, ради всего святого, прошу вас, стреляйте!

Томас спокойно поднял руку с пистолетом и прицелился. Никто не двинулся с места. В парке стояла удивительная тишина.

– Проклятие, какое хладнокровие, – пробормотал Рейн.

– Да, – поддержал его Эш. – Он всегда был таким.

– Вы принесете публичное извинение леди Фиа? – неожиданно громко спросил Донн.

Пьерпонт долго молчал, затем захлебывающимся от чувств голосом прокричал:

– Да-да! Я согласен!

Томас опустил пистолет. Даже издали Эш и Рейн видели, какое облегчение испытал Пьерпонт. Француз побежал к братьям, за ним следовал его секундант. Подбежав к ним, Пьерпонт бросил быстрый взгляд назад. Лицо его было сурово.

– Забудьте о своем тщеславии, друзья мои, – посоветовал он братьям, – должен честно признаться, я считаюсь храбрым человеком, я многим смотрел без страха в лицо, но я никогда не встречал противника, подобного этому.

– В самом деле? – удивился Эш. – Что же в нем такого особенного?

– Знаете, я смотрел ему в глаза, но в них ничего не было. А человек, которому нечего терять, нечего защищать, господа, это очень опасный человек. – Он старался вернуть себе самоуважение. – Вы знаете, я был сильно пьян, когда сделал неосторожные замечания относительно леди Фиа. Я джентльмен и согласился на эту дуэль не столько ради себя, вы же понимаете, сколько ради чести дамы.

– Для здоровья бывает очень полезно вовремя осознать свою ошибку, – с едкой улыбкой прокомментировал Рейн слова Пьерпонта. Тот растерянно посмотрел на него.

– Да, вы правы... Желаю удачи, господа.

Как только он удалился, Рейн повернулся к брату и склонил голову. Лицо его было серьезно.

– После вас, – произнес он. Эш скривил губы:

– Но ты же пришел сюда первым.

– Да, но моя жена с такой любовью отзывается о Донне, мне очень не хотелось бы причинять ей боль, – отозвался Рейн.

– Он когда-то был моим другом. И хотя, как я теперь понимаю, он притворялся – притворялся он лучше, чем настоящие друзья, которые у меня были тогда и сейчас.

– У тебя сколько детей, Эш? – спросил Рейн.

– Ах да, и это тоже, конечно, – понимающе кивнул Эш. – Он страшный соперник, правда? У меня их трое. – Тяжело вздохнув, он зашагал в сторону Томаса.

Если Томас и удивился, увидев старого друга, которого когда-то предал, то ничем не выдал своего удивления. Он лишь едва заметно улыбнулся и элегантно поклонился, словно повстречался с ним в лондонской гостиной. Казалось, что он не испытывает совсем никаких чувств.

– Я не могу убить тебя, Эш, – заявил Томас, выслушав вызов Эша. – Ты ведь не только брат Фиа, ты ко всему прочему еще и прав, вызывая меня на дуэль.

– Мне тоже не хотелось бы убивать тебя, Томас, – признался Эш. – Но все же ты виноват в том, что замарал честь моей сестры. Должен признать, что она сама немало способствовала этому, как я слышал. И все же...

– Следи за тем, что говоришь, – резко предупредил его Томас. Он взглянул на пару пистолетов, которые предложил ему Джонстон, и жестом показал, что они не нужны. – Насколько я помню, твоя сильная сторона – шпага. Принесите нам шпаги, пожалуйста.

Джонстон бросился за шпагами. Эш освободился от накидки.

– Будь я проклят, если мне это нравится, Томас. А тебе не приходило в голову жениться на Фиа?

– Мне приходило в голову жениться на ней, – ответил Томас.

– Она ведь такая хорошенькая, насколько я помню. Я, конечно, понимаю, может быть, это не самый лучший выбор, когда речь идет о женитьбе, но из ее писем я понял, что она очень глубокая натура... – говорил Эш, примериваясь к шпаге.

– Иди к черту, Меррик! – крикнул Томас.

Эта внезапная вспышка заставила Эша вздрогнуть. От удивления он замер и перестал размахивать шпагой. Эш посмотрел на своего соперника, начиная что-то понимать.

– Боже, неужели ты сделал ей предложение, а она его отклонила? – невольно вырвалось у него.

Томас не ответил. Вместо этого он сухо поприветствовал Эша, как это принято у фехтовальщиков.

Эшу ничего не оставалось, как защищать честь сестры. Он ответил на приветствие соперника, и дуэль началась. Они дрались молча. Эш атаковал, Томас парировал его выпады. Соперники тяжело дышали, их волосы стали мокрыми от пота и утренней росы. Трава у них под ногами быстро примялась.

Прошло некоторое время, прежде чем Эш сообразил, что Томас исключительно защищается и не пытается нападать на него, просто парирует его удары. Томас старался не показывать этого, но настойчивость Эша все же достигла результатов. Ему дважды удалось пробить оборону Томаса и легко ранить его: сначала в плечо, а потом в запястье. Появилась кровь. Наконец Эш понял, что замыслил Томас, и гнев охватил его.

Томас отвел ему роль своего палача.

Эш в ярости нанес удар по шпаге Томаса, намереваясь выбить ее из рук, а затем... затем они смогут поговорить. Томас отражал удары словно нехотя, его апатия только больше разжигала Эша. Он скрежетал зубами, но никак не мог выбить шпагу из руки Томаса...

– Нет! – внезапно прозвучал из тумана женский голос. – Нет!

Соперники опустили шпаги и повернулись на голос. В их сторону устремилась тонкая женская фигурка. Вокруг ног у нее развевались юбки, черные локоны разметались по лицу и плечам. Она быстро сбежала с пригорка, бросилась к Донну, обняла его и прижалась головой к груди.

– Нет! Прекратите немедленно! – Она повернулась к Эшу. – Прекратите сейчас же, я не вынесу, если кто-нибудь из вас умрет.

Это была Фиа, всегда такая уравновешенная, невозмутимая и утонченная. Эш смотрел на нее и не верил своим глазам. Она была совсем не одета, волосы растрепались, ноги... Боже мой! На ногах ничего не было.

– Отправляйся домой, Фиа! – услышал Эш голос Томаса. Сам он не сделал попытки подойти к Фиа. Он опустил руки, шпага уткнулась в землю.

– Нет, я не уйду, пока вы не прекратите, – твердила Фиа. Потом она обратилась к Эшу: – Ты не можешь наказать его за то, что он попытался сделать много лет назад. У него была на это причина, уважительная причина. Он не Томас Донн, он Томас Макларен. Он купил Остров Макларенов и записал на твое имя.

– Это правда? – Эш вопросительно посмотрел в непроницаемое лицо Томаса.

– А разве это имеет значение? – отозвался Томас.

– Очень большое значение, я бы сказал. – Это уже проговорил Рейн Меррик, подходя к ним. – Потому что, если старина Эш сейчас не убьет тебя, это придется сделать мне, но тогда я буду вынужден серьезно объясняться с женой. – На его лице отражалось множество разных чувств. – И я не знаю, как смогу объяснить ей, что убил ее брата. Будь ты проклят, шотландский язычник!

– Не думаю, что она будет более довольна, если я убью ее мужа, – холодно ответил Томас. Он обязательно шагнул бы вперед, чтобы приветствовать Рейна, но Фиа держала его так крепко, повиснув на груди, что он не мог этого сделать, не причинив ей боли. Он взял ее за руки, чтобы освободиться от ее объятий, но Фиа лишь сильнее прижалась к нему, еще крепче сцепила руки, и он сдался. Его гнев сменился отчаянием.

– Наша маленькая сестренка, – тихо произнес Рейн, – как хорошо, что ты снова с нами.

– Не говори с ней так, – остановил его Томас. – Разве ты не видишь, что причиняешь ей боль?

Братья посмотрели на Фиа. Эш нахмурился. Фиа была неотразимо хороша, но лицо ее, как всегда, оставалось непроницаемым. Если Томасу показалось, что он прочел что-то в этом загадочном взгляде... Эш отбросил в сторону шпагу, повернулся и схватил младшего брата за руку.

– Мы уходим, – громко сказал он. – Не бойтесь, мы не вернемся, хватит глупостей.

– Но как же честь Фиа? – запротестовал Рейн.

– По-моему, ее честь находится под хорошей защитой, – прошипел Эш, уводя Рейна.

Томас и Фиа стояли молча, сжимая друг друга в объятиях.

– Фиа, прошу тебя, – в голосе Томаса слышалась глухая мольба, – не вмешивайся так больше никогда.

– Я обещаю вмешиваться каждый раз, когда ты будешь подвергать себя опасности. Каждый раз! – с жаром повторила она.

Фиа чувствовала всем телом, как дрожит Томас.

– Что же мне тогда делать? – тихо спросил он. – Что мне делать? Ты не хочешь отказаться от меня и не хочешь принять меня. Надо же определиться.

Фиа только грустно улыбнулась в ответ. Он смог вырваться из рабства. Он собрал и возвратил домой свой клан, возродил и вернул к жизни их замок, никогда не знал поражений.

Но сейчас ему придется принять поражение. Придется.

– Нет, – спокойно ответила Фиа. – Тебе надо просто уйти сейчас, уйти навсегда. Я знаю, тебе будет больно оставить меня. Я тебя прощаю за то, что ты похитил меня. Неужели тебе нужно прощение света? Вот уж никогда бы не подумала.

– Ты прекрасно знаешь, я хочу совсем другого, – возразил Томас.

– Значит, тебе нужно, чтобы свет простил меня? Зачем мне его прощение? Мне совершенно все равно, как ко мне относятся в свете: одобряют или проклинают. Пойми, это действительно не имеет для меня никакого значения.

– Нет, это важно для тебя, – не сдавался Томас. – Ведь когда-нибудь тебе захочется иметь дом и семью, чтобы рядом был человек, который разделил бы с тобой жизнь.

Что она могла ответить? Что ей никто никогда не будет нужен кроме него?

– Я знаю, – медленно продолжил Томас, – знаю, что ты сама о себе невысокого мнения, я знаю, что в этом есть доля и моей вины, но я бы с радостью вынул сердце из груди, чтобы взять свои слова назад. – Она приложила пальцы к его губам, но он оттолкнул их и сжал в руке. – Ты никогда и ничего не делала ради корысти, ты вышла замуж за богатого человека, а когда он умер, ты полюбила всей душой его детей и готова была пожертвовать собой ради их будущего. Ты нашла способ освободиться от чудовища, но отказалась от этого способа. Отказалась до того, как я успел что-либо сказать. Я знаю об этих письмах, Фиа. Суон рассказал Джонстону, а Джонстон – мне. Я знаю, что ты никогда не воспользовалась бы ими, чтобы получить свободу такой ценой.

– Ты не прав, Томас. Я была готова сделать это, – не согласилась с ним Фиа.

– Нет, неправда. – Во взгляде Томаса сквозила уверенность. – Ты никогда не действовала из корыстных побуждений, а я действовал. Я ведь нарочно прикинулся другом твоего брата, а затем использовал эту дружбу против него, – сказал Томас. Голос его дрожал, ему было трудно выговорить эти слова. – И все же ты простила меня, ты никогда не напоминала мне об этом. То, что ты дочь Карра, ничуть не умаляет твоих достоинств, Фиа. Это только свидетельствует о том, что ты совершенно необычайная личность.

Фиа с трудом сдерживала рыдания. Неужели Томас действительно верит тому, что сказал?

– Фиа, хорошей быть очень просто, если у тебя нет соблазнов.

– Я не святая, Томас. – Она стояла сцепив пальцы и не сводила взгляда с его сапог, не смея поднять на него глаза. Она вдруг подумала, что сапоги его совсем промокли, и тут почувствовала, как окоченели ее ноги.

– Фиа, я люблю тебя. – Глаза Томаса горели огнем. – А ты меня любишь?

– Да! – вырвалось у нее. Она неожиданно поняла, что впервые призналась Томасу в любви.

– Тогда, пожалуйста, будь моей женой.

– О Томас! Ничего не изменишь, я все равно останусь дочерью Карра.

Это была правда, от которой некуда спрятаться. Она не стала ждать ответа, да и что можно было ответить... Фиа повернулась и пошла, с трудом передвигая застывшие ноги, устремив невидящий взгляд сквозь туман, окружавший их.

– Фиа! – Она продолжала медленно идти. – Фиа! – Еще несколько шагов, и она навсегда исчезнет в этой холодной мягкой пустоте. – Ради всего святого, Фиа, прошу тебя! – Голос Томаса сорвался на последних словах, Фиа резко обернулась.

Томас не выдержал, он сломался. Сказались боль, бессонница, голод, но сразила его все-таки она. Чего не мог добиться ни один тюремщик, ни один надсмотрщик на галерах, удалось ей. Она сломила его дух.

Он упал на колено, упершись ладонью в землю. Голова его склонилась, словно от сильного удара. Томас посмотрел на Фиа. В глазах его была пустота. Она ненавидела себя за то, что довела его до этого.

– Как я должен поступить? Скажи, Фиа, что я должен сделать? Клянусь тебе, что кровь Карра, которая течет в твоих жилах, не проклятие. Я готов отдать тебе свою кровь, если ты позволишь.

Фиа медленно пошла к нему. Никогда в жизни она ничего так не боялась. Крошечная и робкая надежда начала расправлять свои хрупкие крылышки. Томас напряженно вглядывался в ее лицо. То, что он увидел, вдруг зажгло свет в его потухших глазах. Он заставил себя встать и ждал, пока она подойдет.

– Томас, разве ты не знаешь, кто я? Он ответил не задумываясь, уверенно:

– Знаю, ты – Фиа, ни больше ни меньше. Это то, чем ты всегда была и всегда будешь. Моя любовь, моя жизнь. Я не смел надеяться на это, не смел и мечтать. Я не смогу жить без тебя. Будь моей, навсегда!

Глаза Фиа наполнились слезами. Она не пыталась остановить их, они текли свободно по щекам и губам, капали с подбородка.

Как слепая, она протянула руки и, прежде чем сделала еще шаг, оказалась в объятиях Томаса. Она чувствовала, как бьется его сердце, как он осыпает поцелуями ее губы, щеки, глаза, виски, все ее лицо. – Навсегда! – поклялась Фиа.

Глава 27

Замок Мейден-Блаш, Остров Макларенов Сентябрь, 1766 год.

Узкая полоска суши, соединяющая Остров Макларенов с землей, того и гляди грозила исчезнуть под наступающим приливом. Нанятый экипаж проделал едва ли треть пути, когда кучер остановил его. Взвесив все «за» и «против», он пришел к выводу, что риск не стоит никаких денег, и сообщил пассажиру, что тому придется вернуться или проделать оставшуюся часть пути пешком.

Рональд Меррик выбрал второе. Он вылез из экипажа, бросил кучеру монету и подождал, пока экипаж скроется в обратном направлении. Затем повернулся, упер одну руку в бок, а другой обхватил серебряный набалдашник своей трости и внимательно посмотрел в сторону замка. Замок возвышался впереди серым монолитом. Рабочие на строительных лесах издали казались муравьями.

Боже, как он ненавидел это место! Особенно сейчас, когда кто-то, вполне возможно, даже Томас Макларен, решил возродить замок именно в том ужасном стиле, в котором он был построен первоначально и каким лорд Карр его купил. Может, когда-нибудь он снова станет владельцем этого замка, но не сейчас, когда ему необходимо покинуть Лондон на какое-то время.

Когда он, наконец, направился по тонкой перемычке в сторону замка, его лицо горело от ненависти. Нет-нет, он не уничтожен, до этого еще очень далеко. У него все еще достаточно свидетельств и улик против важных и влиятельных особ. Что же с того, что после его возвращения из Франции один или два из них или немного больше, не стоит даже и считать – проявили независимость и порвали с ним. Ничего страшного, немногие способны на такую смелость.

Карр был уже недалеко от замка. Сейчас он шел осторожно, стараясь не попадаться на глаза рабочим. Он обошел здание, вышел к фасаду, который смотрел на море. Там он нашел дверь, через которую мог незамеченным проникнуть в замок.

Пусть его имя предано анафеме. Люди, которые еще месяц назад ползали перед ним на коленях, теперь переходят на другую сторону улицы, чтобы не встречаться с ним. Карр окинул замок злобным взглядом. В свое время ему сообщили, что он сгорел дотла, ничего не осталось. Кто же мог предположить, что вторая часть документов уцелела и найдет ее его собственная дочь?

При мысли о дочери ненависть забурлила в нем, как вода, кипящая в котле. Он заставил себя сделать глубокий вдох и успокоиться. Фиа с ее любовником, они обязательно заплатят за это. Заплатят, хотя Танбридж и попытался отвести его месть от шотландца.

Карр сунул руку в карман сюртука и вытащил первую страницу столичной газеты «Лондон таймс». Он перечитал письмо, напечатанное на этой странице.

«Я, Джеймс Велс, лорд Танбридж, настоящим клянусь, что все, о чем я заявляю ниже, – правда, и только правда. Я, Джеймс Велс, лорд Танбридж, предвидя, что Рональд Меррик, лорд Карр, постарается опорочить честное имя Томаса Донна, обвинить его в предательстве и заявить, что Томас Донн – на самом деле преступник Томас Макларен, предлагаю неопровержимые доказательства того, что Томас Донн вовсе не упомянутый выше Томас Макларен. Только вражда и личная ненависть лорда Карра заставили его выдвинуть обвинение против Томаса Донна, чтобы разделаться с этим невиновным человеком.

Я свидетельствую, что Томас Донн не Томас Макларен, потому что я, Джеймс Велс, хладнокровно убил Томаса Макларена по распоряжению Рональда Меррика февраля 20-го 1752 года в таверне города Кингстона на острове Ямайка. Я сделал это только по одной причине – я выполнял приказ лорда Карра, который уже давно ненавидит весь род Макларенов. По его же распоряжению я убил и других, включая и его дворецкого Ранкла.

Я не могу жить дальше с этим бременем в душе и отдаю себя в руки Господа. Клянусь, что все написанное здесь – правда. Бог мне судья. Да пощадит Он мою душу.

Джеймс Велс, лорд Танбридж».

«Тонко сработано», – подумал Карр. Танбридж и вправду когда-то был арестован в Кингстоне за убийство неизвестного. Что же касается остального... Очевидно, Танбридж не очень доверял справедливости Господа, если предложил свою вечную душу в залог того, что все его показания – правда.

Но зачем ему это? Карр поднял руку, словно Танбридж стоял перед ним. Танбридж, должно быть, очень сильно ненавидел Макларена. Ведь тому удалось осуществить то, что Танбридж тщетно пытался сделать на протяжении многих лет, – попасть в постель к Фиа.

– Затем, что он ненавидел тебя больше Макларена, – прозвучал нежный голос.

Услышав знакомый голос, Карр улыбнулся и обернулся.

– Это ты, Дженет? Я знал, что рано или поздно ты заговоришь со мной. Ну что, кончила хандрить?

Боже, как она прелестна! Темные глаза сияют, волосы спадают на плечи тяжелыми волнами. Ему видна только половина ее лица, но оно очаровательно и неотразимо. Ведь он действительно любил ее.

Дженет присела в реверансе, глаза ее искрились смехом.

– Перестала, – весело отозвалась она.

– Знаешь, возможно, ты и права относительно Танбриджа, – великодушно снизошел Карр.

– Я знаю, что права. А что ты здесь делаешь, Рональд? Карр помахал в воздухе тростью:

– Я пришел убить Макларена.

– Ах, вот как! – вырвалось у нее. – А зачем?

– Бедная простодушная Дженет! Если я убью Макларена, то остальные увидят, что я все еще тот, кого следует бояться, кому нужно подчиняться и с кем надо считаться.

Она рассмеялась. Ее легкая фигурка, состоящая из одного света, казалось, танцует на волнах. Дженет поманила его к себе.

– Не думаю, – произнесла она, когда Карр приблизился. Затем она повернулась и невесомо, словно перышко, заскользила по воздуху. Карр последовал за ней, загипнотизированный красотой и свежестью, захватившими его много-много лет назад, и обожанием, сияющим в ее глазах.

– Подожди! Чего ты не думаешь?

Дженет обернулась и посмотрела на него через плечо, жестом приглашая пойти с ней.

– Не думаю, что ты здесь по этой причине, Рональд. Как она смеет подвергать сомнению его слова?

– Неужели? – начал Рональд, стараясь, чтобы его слова прозвучали как можно более высокомерно, но в ответ она только рассмеялась и двинулась дальше. Он торопливо пошел за ней.

– Сдается мне, что ты хочешь убить Томаса потому, что пока он жив, Макларены победители, – прошептала она подобно капризному ребенку, раскрывшему чужой секрет. – Они пока не победили, но победят. – Она остановилась.

– Обязательно победят, Рональд, – раздался у него за спиной старческий женский голос.

Рональд медленно повернулся. Перед ним стояла старуха, согнувшаяся под тяжестью своего серого платья. Густая черная вуаль скрывала половину ее лица, оставляя открытой взгляду только изуродованную часть его – с перебитым носом, нависшим над глазом веком и потерявшими от многочисленных шрамов форму губами.

– Кто ты? – повелительно спросил Рональд, рассердившись, что старуха посмела прервать его разговор с Дженет.

– Гунна, – ответила старуха. Рональд порылся в памяти.

– Ты нянька Фиа?

– Да.

– Неужели она до сих пор держит тебя около себя? У нее что, разум совсем отшибло? – Он зло рассмеялся и повернулся посмотреть, оценила ли Дженет его остроумие. Однако Дженет не сводила глаз с кривой старухи, стоявшей перед ним. По выражению ее черных глаз Карр понял, что она узнала старуху.

– У Фиа нет, а вот у тебя, по-моему, отшибло, – проговорила Гунна.

Карр почувствовал неладное. Эта речь... Глаза его округлились. Куда исчез шотландский акцент этой твари, почему вдруг она заговорила голосом Дженет?

– Ты кто?

– Я сказала тебе, я – Гунна.

– Нет. – Он покачал головой и увидел, что Дженет передразнивает его.

Ее голова, состоящая из одного света, тоже закачалась из стороны в сторону, и она, как эхо, повторила за ним:

– Нет, нет, нет.

– Но было время, давно-давно, – на изуродованных губах Гунны появилось подобие улыбки, – когда я была той, кто ныне не существует.

– Кем ты была? – потребовал Карр. Холод ужаса пробежал у него по спине.

– Дженет Макларен, – тихо отозвалась старуха. Голова Карра дернулась, он обернулся и увидел озорную улыбку Дженет. Она выразительно пожала плечами.

– Это невозможно, я убил тебя, – произнес Карр, – я же сбросил тебя... – Он резко остановился и словно бы очнулся. Только сейчас он понял, куда его привела Дженет. Он стоял на краю того самого обрыва за огородами над скалами, где она погибла. В ужасе он смотрел вниз на узкую линию берега. – Но ты же умерла, – прошептал он.

– Нет, я сильно пострадала при падении... очень сильно, но разум мой сохранился. Я ухватилась за бревно в воде, а приливом меня унесло далеко отсюда. Там меня подобрали рыбаки и выходили.

Лицо Карра изображало растерянность. Его красивые синие глаза словно затянуло дымкой. Старуха подняла руку к лицу и отвела вуаль. И перед Карром предстало лицо как бы двуликого Януса, которое было тем ужаснее, что изуродованная часть плавно переходила в прелестную половину, не обезображенную при падении. На этой половине сохранился чудесный темный глаз с длинными ресницами.

– Это невозможно! – Карр в ужасе попятился.

– Это трудно себе представить, – поправил его голос Дженет. – У меня ушли годы, чтобы прийти в себя. Помнишь ту ночь, когда ты убил меня? Тогда я поклялась, что сделаю все, чтобы защитить своих детей от тебя. И, поклявшись в этом, я вернулась. Мне надо было убедить тебя нанять меня в няньки к своим же детям. И мне это удалось. Я получила возможность быть с ними, любить их, но самое главное – я могла уберечь их от твоего тлетворного влияния.

– А они знают? – спросил Карр.

– Нет, – ответила Гунна. Улыбка исчезла с ее лица. – Им я не открылась. Я боялась, что кто-нибудь из них случайно проговорится и ты убьешь меня. Поэтому я оставалась Гунной, их нянькой. Ведь знаешь, Рональд, по большому счету ты действительно убил меня, потому что теперь я никогда не смогу открыться им. Разве они поймут? Да и что я им скажу? Хотя я и была нянькой, компаньонкой, прислугой, наставницей, я не была им матерью.

Карр обернулся, чтобы посмотреть на красавицу Дженет, но она исчезла.

– Дженет! – позвал он.

– С кем ты разговариваешь, Рональд? – обратилась к нему старуха.

– С Дженет, с тобой, с... – Он остановился. Взгляд его был полон ужаса. Разве живая женщина может преследовать человека как привидение? И все же она преследовала его уже много лет, он так часто видел ее...

– Ты сошел с ума, Рональд, – тихо заключила живая Дженет. – Как мой дух может преследовать тебя, если я жива и душа моя со мной, хотя ты очень хотел отделить ее от тела. Как иначе объяснить, что тебе все время является это привидение? Ты сошел с ума, тебя преследует собственное зло.

– Нет! – в ужасе закричал Карр. – Убирайся! Убирайся отсюда! Ты – привидение, ты не живая, ты не Дженет. Дженет прекрасна, она меня любит. Дженет...

– Дженет здесь, – сказала Гунна. Прекрасная часть лица улыбнулась ему, а изуродованная исказилась в подобии улыбки. Он попятился назад, размахивая руками, словно отбивался от нее.

– Чудовище! – воскликнул он.

И когда, потеряв равновесие, он в ужасе полетел вниз, то все еще продолжал кричать.

Пятнадцать минут потребовалось каменщикам, чтобы спуститься вниз, к утесам. Они услышали крик, а некоторые даже видели, как мужская фигура летела вниз, прежде чем исчезнуть среди скал.

– Господи, пощади его душу! – произнес Джейми Крег, осторожно заглядывая с обрыва вниз.

– Давайте я спущусь к нему, – предложил Горди, обвязывая веревку вокруг пояса.

– Хорошо, – согласно кивнул Джейми, – но спешить некуда, никто не может выжить, упав с этих скал. Не так ли, Гунна? – Он с грустью посмотрел на изуродованную старуху, которая подошла к месту происшествия вместе с небольшой толпой.

– Да, – спокойно подтвердила она, – никто не может остаться в живых, упав отсюда.

Эпилог

Замок Мейден-Блаш, Остров Макларенов Рождество, 1766 год.

– Я не очень-то надеюсь на него, – заявил Эш Меррик. Он сидел рядом со своей женой Рианнон и тихим приглушенным голосом разговаривал с братом Рейном. Снаружи в окна яростно бился северный ветер, а в большом камине замка уютно потрескивали поленья, и огонь разливал вокруг живительное тепло.

Всех детей с большим трудом удалось, наконец, уложить спать. Очутившись в своих постелях, они мгновенно заснули. Все, за исключением маленькой дочери Эша. Гунна сидела у огня, помогая Коре сушить волосы, а Кей уютно устроился в большом глубоком кресле, на коленях у него, как всегда, лежала раскрытая книга.

Рианнон укачивала свою недавно родившуюся дочку и мало прислушивалась к словам мужа. Рейн согласно кивал в ответ.

– Бедняга, я знаю, что не следует жалеть его, но ничего не могу с собой поделать. Я хочу сказать, что мы-то с тобой тоже хороши, попались, так что не стоит жалеть.

– Вот именно, – подхватил Эш.

– Ага! – Сзади к стулу Рейна неслышными шагами подошла Фейвор, только что уложившая спать их последнего отпрыска. Она склонилась к мужу и прижалась к его плечу щекой. – Когда человеку плохо, ему хочется, чтобы и другим было плохо. – Глаза ее смеялись. – Вы двое ужасная, отвратительная пара! С чего это вы желаете кому-то того, что вам самим так ненавистно?

– Ну... – невнятно замямлили братья.

– Фейвор, любовь моя, – попытался защититься Рейн, – сама подумай о жертве. Он ведь не мальчик, и с головой у него все в порядке.

– Что бы он ни натворил, он всего лишь мужчина, Рейн Меррик. Подумай только, что его ждет, – возразила Фейвор. На это у братьев ответа не нашлось.

В это самое мгновение раздался женский голос, спокойный, уверенный и очень притягательный.

– Набросок Эштона уже готов, – произнес голос. – Рейн тоже уже позировал, и я.

В комнату вошла Фиа. Ее прекрасное лицо было, как всегда, загадочно, и только по тому, как прозвучали отдельные слова, можно было понять, что она чуть-чуть сердита. Одна тонкая бровь приподнялась выше другой. С царственным величием Фиа ждала ответа на свои слова.

– У бедняги нет ни малейшего шанса, – пробормотал Эш.

– Знаешь, получаются очень славные семейные портреты, – продолжила Фиа.

Томасу Донну недавно присвоили титул виконта Макларена за его неоценимые услуги Короне. Услуги эти заключались в том, что он избавил моря ее величества от разбойников. Томас вошел следом за женой. Высокий, стройный, он выглядел таким же суровым, как жизнь, которую вел.

– Не знаю, не знаю, – вступила в разговор Рианнон, которая, очевидно, все-таки прислушивалась к беседе, укачивая младенца. Она оторвала взгляд от лица дочери и внимательно посмотрела на Томаса. – Могу поставить золотую гинею, что Макларен не согласится, чтобы написали его портрет.

– Пари, – тут же подхватил Эш и, наклонясь к жене, прошептал: – Если я выиграю, то хотел бы получить выигрыш чем-то более ценным, чем золото, моя дорогая женушка. – От этих слов щеки Рианнон порозовели.

– Но я хочу семейный портрет, – заявила Фиа, поворачиваясь к Томасу. Он осторожно посмотрел на нее. Фиа качнула бедрами, очень чувственно, она знала, что это действует на Томаса безотказно.

Томас с надеждой посмотрел на Эша и Рейна, призывая их на помощь, но они лишь улыбались в ответ, словно не понимая, что происходит. Да, похоже, что на их помощь рассчитывать не приходится, придется выкручиваться самому.

– Может, это и звучит странно, – в голосе Фиа слышалась ирония, – но я хочу, чтобы в нашей картинной галерее действительно висели картины. Сейчас мы называем ее картинной галереей, но картин там нет. Томас, ведь мы должны позаботиться об этом. Полагаю – заметь, Томас, я только полагаю, возможно, я и ошибаюсь, – как глава клана Макларенов, ты должен иметь портреты Макларенов на стенах. Но...

Она на мгновение закрыла глаза, а когда открыла, заметила, что Томас, не отрываясь, смотрит на нее. Взгляды их встретились. Он стоял словно зачарованный, Фиа тоже. Томас ничего не мог с этим поделать. Он протянул руку и погладил ее по щеке. Губы Фиа приоткрылись, она не произнесла ни слова, только чуть-чуть повернула голову, чтобы лучше почувствовать его ласку.

– Что «но»? – Внезапно раздавшийся голос Рейна словно окатил их холодной водой. – Предатель!

Фиа отпрянула от мужа и подозрительно посмотрела на Рейна.

– Но это будет невозможно, – пояснила она, – поскольку этот глава клана и замка не разрешает моему бедному художнику сделать даже простой набросок. – Она топнула маленькой ножкой в атласной туфельке, Эш широко улыбнулся. Его до сих пор удивляло, что их молчаливая, загадочная, непроницаемая сестра только дома, только за надежными стенами и только с мужем позволяет себе проявлять какие-то чувства. Томас тут же ухватился за ее слова.

– Твой бедный художник? – Он сделал шаг вперед, в его голосе послышались собственнические нотки. Фиа отступила на шаг. – Твой художник, леди Макларен? Как это твой?

– Томас, я просто так сказала, – она сделала еще шаг назад, – ты же знаешь, что я люблю только... – Неожиданно она почувствовала сильные объятия Томаса. Он улыбался, глядя на нее, будто голодный волк.

– Томас, это ты нарочно сделал. – Она рассмеялась. – Это нечестно, сэр.

– Я же тебе говорила, – заметила Рианнон, улыбаясь мужу.

– Может быть, это сражение он и выиграл, но, уверяю тебя, она еще не отказалась от борьбы, – отозвался Эш. – Посмотри, она уже изменила тактику. Мне эти приемчики хорошо знакомы. Достаточно знакомы, чтобы я узнал их, по крайней мере.

– Да, конечно, – кивнул Рейн, – очень хорошо знакомы.

Тем временем Фиа уже обвила руками шею Томаса. Он смотрел на нее, но в его глазах светилось уже новое выражение.

– Ну, хватит, хватит, моя красавица, любовь моя. Скоро нам придется вешать совсем новый портрет в нашей галерее, и я постараюсь, чтобы он был не единственным и чтобы к нему присоединилось еще много-много портретов, – пробормотал он, с наслаждением вдыхая аромат ее волос.

Фейвор обладала хорошим слухом.

– О чем это вы? – спросила она и подозрительно посмотрела на них.

Томас повернулся к присутствующим, его переполняла гордость.

– У Фиа будет ребенок. Гунна застыла, глядя на Фиа.

– Это правда? – выдохнула она взволнованно. В глазах ее блестели слезы.

– Фиа?! – воскликнул Кей, оторвавшись от книги. Кора просто улыбнулась, как и остальные.

– Правда, – с неожиданной робостью проговорила Фиа. – Он родится в начале лета.

– Она, – поправил Фиа Томас.

Рейн взглянул на Эша. На лице его было написано все презрение опытного мужа к новичку.

– А им кто-нибудь рассказал, как оно бывает? – Рейн опять посмотрел на Томаса и Фиа. – Это вам не в таверне еду заказывать. Обычно приходится соглашаться на то, что получаешь.

– Она, – настойчиво повторил Томас, глядя на Фиа. И от этого взгляда Фиа зарделась румянцем.

– Полагаю, ты даже знаешь, как она будет выглядеть? – с улыбкой поинтересовался Эш.

– Знаю, – тихо ответил Томас. Взгляд его, полный любви, устремился к лицу Фиа. – Волосы у нее будут черные как ночь и блестящие, как крыло ворона. Глаза у нее будут синими, как морские глубины, а кожа – белая, как утесы Дувра. – На его красивом суровом лице расцвела улыбка. – И она будет, как ее мать... неотразима.

Примечания

1

Якобиты – в истории Британии последователи изгнанного после революции 1688 года короля Якова II Стюарта и его потомков. Движение просуществовало до 1745 года и особенно сильным было в Шотландии и Уэльсе. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Лилит – демоническая соблазнительница из Ветхого Завета.

Content

Конни Брокуэй
Неотразимая

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Эпилог

Примечания