ББК84Р7-4 М17

ББК84Р7-4 М17

оформление, макет — Валерий Калныньш

Максимов А.

М17 Найти Иисуса: Роман. - М.: Время, 2006. - 400 с.

ISBN 5-9691-0095-1

Возможно, новый роман популярного телеведущего, члена Российской Академии телевидения, писателя Андрея Максимова вам не понравится. Всяко бывает. Но в одном можно быть абсолютно уверенным: если вы прочтете первые две страницы — оторваться уже не сможете. С одной стороны, это роман-экшн, где с героем на каждой странице происходят невероятные приключения. С другой — это роман о поиске Бога, попытка понять, кто таков Бог, и почему люди не могут без Него жить. Эта книга может не понравиться, но ее невозможно отложить в сторону, не дочитав до конца. «Найти Иисуса» открывает новую серию романов Андрея Максимова о приключениях комиссара Гарда в разные исторические эпохи. Первый век нашей эры... Через несколько дней распнут Иисуса Христа... Гард должен это видеть.

ББК 84Р7-4

© Андрей Максимов, 2006 ISBN 5-9691 -0095-1

© «Время», 2006

OCR & Spell-Check by Chung

памяти моей мамы

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Комиссар, вы верите в Бога? — спросил префект полиции и зачем-то развернулся на крутящемся кресле.

«Нет! — подумал комиссар Гард. — Только не это... Нет! Меня уже посылали узнавать, как возникла жизнь на Земле. Бог знает что из этого получилось! Нет, хватит...»

Комиссар налил себе полстакана виски (виски, как известно, любимый напиток всех комиссаров полиции) и с удовольствием отхлебнул.

— Не слышу ответа.

Префект остановил круговые движения на стуле и уставился на комиссара взглядом, который казался префекту строгим.

Гард вздохнул.

— Куда нужно карамболиться, ну то есть прыгнуть в прошлое?

Когда-то давно словом «карамболиться» зашифровывали прыжки во времени: в прошлое ли, в будущее ли... Зашифровывали просто так, по привычке: появилось что-то новое, надо бы его зашифровать. А потом — привыкли.

Префект изо всех сил старался удержать строгий взгляд:

— Карамболиться, комиссар, нужно, разумеется, в прошлое.

— Прямо на Голгофу? Префект расхохотался:

— Всегда любил и уважал вас, комиссар, за то, что понимаете меня с полуслова. И даже вовсе без слов. Именно — туда.

— Отказаться нельзя? Префект оборвал смех.

— Причина?

Причина не отыскивалась.

«Неохота» — это не причина.

«Страшно» — еще больше не причина.

«Я плохо себя чувствую»? Может быть... Но за этой причиной может последовать ответ: «Раз так, не подумать ли вам об отставке, комиссар Гард?»

— Причины нет, — резюмировал префект. — Итак, дорогой мой комиссар, вы должны карамболиться в прошлое, дабы понять, как проходили последние дни Иисуса Христа.

— Понятно, — спокойно сказал Гард.

Спокойствие комиссара почему-то взбесило префекта: он вскочил, отбросив вертящийся стул, забегал по кабинету, не произнося — выстреливая слова:

— Понятно? Что тебе понятно? Понятно ему... — Префект бросил на стол листы бумаги. — Аналитический отдел на тебя поработал. Изучи! Там все не так просто, как тебе кажется...

—Да изучу я все, не волнуйтесь, — вздохнул комиссар. — Карамболюсь куда надо. Пройдусь невидимым по прошлому, видеокамера все зафиксирует. Если честно, префект, неохота во все эти религиозные дела лезть... Но причины отказаться и вправду нет. Карамболюсь, — комиссар попробовал выжать из себя улыбку. — Не волнуйтесь, господин префект, не в первый же раз, и, увы, не в последний.

Префект поднялся, измерил кабинет шагами, подошел к Гарду и, глядя ему прямо в лицо, произнес:

— Понимаешь, Гард, я, конечно, не знаю, что там было на самом деле, но если Библия пишет правду, то получается, что Господь никогда не был так близок к людям, как в те дни, когда по земле ходил Иисус. Так что тебе надо быть ко всему готовым... Понимаешь? Мир, в котором Господь ходит рядом с людьми, это же особый мир, правда? И потом... Вот встретишь ты Иисуса, и мало ли как Он к тебе отнесется...

— В смысле? — не понял Гард.

— В смысле неизвестно, что он про тебя поймет. Это ж — Бог. Это ты для людей можешь быть невидимым, а для Бога — невидимых нет.

Комиссар Гард не любил лишних разговоров. Есть задание, надо выполнять.

Он допил свой виски — не префекту же оставлять! — и спросил:

— Могу идти?

— Сколько тебе надо дней, чтобы подготовиться, и определить точную дату в прошлом, куда бы ты хотел карамболиться? Машина времени, разумеется, не

понимает таких дат: время распятия Христа. Ей нужны точные параметры: день, год...

Гард взвесил на руке бумаги, подготовленные аналитическим отделом.

— Дня два...

— Три, — сказал префект и добавил неожиданно: — Ты там вообще не очень-то мучайся насчет даты.

— Почему? — удивился Гард. Префект не ответил. Комиссар вышел из кабинета.

Гард не видел, как префект нервно ходил по кабинету, как наливал себе виски, как курил одну за другой сигары, как, наконец, рухнул в кресло и произнес вслух:

— Господи, ну почему я не могу сказать Гарду все как есть на самом деле? Ну что они за кретины, эти ученые?! Почему запрещают? Ну почему?

Первое, что потрясло комиссара в бумагах аналитического отдела: оказалось, что в Библии нет описания внешности Иисуса! Нет! Это художники изобразили Христа таким, каким мы привыкли его видеть, а свидетели Его жизни — апостолы — внешность Иисуса Христа почему-то не зафиксировали.

Как всякий уважающий себя комиссар, Гард не верил художникам. Понятно, что Иисус мог выглядеть как угодно.

Теперь надо было понять, в какое именно время — желательно с точностью до дня или хотя бы до года — нужно карамболиться.

Хотя по поводу даты Рождества Христова, как выяснилось, тоже велись всяческие споры, однако точно известно, что Он родился при Ироде — при том самом идиоте, который велел истребить всех младенцев мужского пола, боясь, что они завоюют его трон.

Про Ирода была написано, что он умер в четвертом году до нашей эры. Иисусу к тому времени было около года. Значит, получается, что Он родился не раньше пятого года до нашей эры.

По поводу того, сколько ему было лет, когда Он нес свой крест на Голгофу, тоже имелись разночтения. Даже в сугубо научных книжках говорилось, что его возраст колеблется от тридцати до пятидесяти лет. Ничего себе колебания!

Но Гарду нравилась цифра 33. К тому же, она была привычной. И цифра шесть тоже нравилась. Комиссар не верил в мистику цифр — как и в любую иную мистику, впрочем. Но во всем любил систему.

3 + 3 = 6.

Хорошо. Значит, решим, что Иисус родился в 6 году до нашей эры и был распят в 33 года, то есть в 27 году нашей эры. Точный день не нужен. Где-то середина года — этого достаточно.

Туда и будем карамболиться для начала. Оглядимся. Выясним, что сможем. А дальше, как говорится, по обстоятельствам.

Приняв такое решение, комиссар вспомнил слова префекта: «Ты там вообще не очень мучайся насчет даты».

Почему он так сказал?

Ну да Бог с ним. Не имеет смысла размышлять над вопросами, ответы на которые найти невозможно.

Миниатюрная видеокамера крепилась на воротнике комбинезона. Во время путешествия она должна работать постоянно. С ее помощью те, кто должен следить за ним отсюда, всегда будут знать, где находится комиссар и что с ним происходит.

Если вдруг случится что-то непредвиденное, в центре сразу станет известно об этом, прилетит машина времени и спасет комиссара.

Камеру подстраховывал так называемый маячок. Маячок — миниатюрная кнопка. Достаточно ее нажать, и машина времени в считанные минуты появится около Гарда, сама отыскав его в любых временах и в любой местности.

На другом кончике воротника еще один малюсенький аппаратик — переводчик. Теперь Гард поймет все, на каком бы языке с ним ни говорили. А в Самарии, Галилее и Иудее — местах, где был Иисус, — разговаривали на разных языках, если опять же верить научным книгам.

Гард надел шлем и посмотрел на себя в зеркало: космонавт да и только.

Действительно, похож. Гард знал, что, находясь в прошлом, он не раз будет думать: «Хорошо, что на Земле меня видят... Вот вернусь на Землю, поем вкусно... Как там сейчас на Земле?»

Хотя никуда с Земли он и не улетал, но ведь это — как посмотреть. Жизнь в прошлом — жизнь на другой планете. Вряд ли с этим кто-нибудь будет спорить.

Присел на дорожку. Сказал: «С Богом!»

Подумал: «Никогда это выражение не имело для меня столь буквального смысла».

Оставалось одно: получить инъекцию против всевозможных вирусов, которые в те времена могли гулять по планете. Конечно, скафандр защищает от них, но таковы правила. На всякий случай. Береженого, как говорится, Бог бережет...

Опять этот Бог...

Инъекция — громко сказано. Просто сладкая желтая таблетка.

Но доктор почему-то протягивал синюю.

Гард снял шлем и сказал на всякий случай:

— Мне карамболиться надо... В прошлое...

— Да знаю я все про тебя, — почему-то раздраженно выкрикнул доктор. — Надо тебе карамболиться — карамболься. А у нас тут... Это... Ну лекарства изменились, в смысле улучшились.

Гард положил таблетку под язык.

И мир сначала поплыл, потом закачался, а потом показалось, что его накрыли белой, прозрачной почти, пленкой.

«Как странно действует эта таблетка», — подумал Гард.

И отключился.

Когда путешествуешь в прошлое, никогда не известно, сколько времени это путешествие займет, а потому лучше путешествовать налегке.

Первым делом — комбинезон. Блестящий, легкий — и при этом абсолютно надежный. В нем всегда поддерживается постоянная температура. Ни палящие лучи солнца, ни капли самого страшного дождя, ни пули, ни стрелы — ничто не пробьет эту одежду.

Конечно, в прошлом времени комиссар будет невидим. Это закон: если Гард не жил в первом веке нашей эры, то он и не должен там появляться. Однако никто не застрахован от случайной стрелы или неточно брошенного ножа.

В крошечных тюбиках — еда. В каждом таком лилипутском тюбике достаточно калорий и витаминов, чтобы обеспечить жизнедеятельность в течение дня. Вкуса, правда, у этой, условно говоря, еды не было вовсе, но Гард и не на пикник собирался.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Гард открыл глаза и зажмурился. Мир вокруг слепил. Солнце, небо, краски растений — все было настолько ярким, что казалось не естественным, а нарисованным рукой какого-то неизвестного, но, безусловно, счастливого художника.

Гард огляделся по сторонам. Он сидел под деревом, перед ним пылила дорога. Она пылила как-то сама по себе: на дороге никого не было. А пыль стояла.

Вдали виднелись неуютные горы без всякой растительности, похожие на огромные куски сахара. И больше ничего.

Все в порядке. Карамболь удался. Он в 27 году нашей эры. Промашек не бывало никогда. Карамболь мог не получиться вовсе, а уж если получался — то непременно в нужное время и в нужном месте.

Недаром даже поговорка такая была: «Отрегулировано, как машина времени».

Как всякая уважающая себя дорога, эта тоже имела два конца. И на каком из них находился Иисус, было совершенно не ясно.

Гард поднялся, еще раз поблагодарил изобретателей комбинезона, в котором абсолютно не ощущалась удушающая жара. От жары дрожал воздух. Он был почти видим. Комиссар даже рукой по нему провел.

Куда идти: направо или налево?

Налево дорога петляла, а направо шла прямо. Гард решил пойти направо: по прямой шагать приятней.

Но тут из-за дальнего поворота в левом конце появилась точка, которая начала стремительно приближаться.

Скоро стало ясно: мчится человек, одетый в лохмотья.

Человек бежал нервно, постоянно оглядываясь. Так убегают от погони. Хотя за поворотом дороги никого еще не было видно.

Вдруг человек остановился, словно ударившись о невидимое препятствие. Могло даже показаться, что он заметил комиссара.

Впрочем, это было абсолютно исключено. Гард начал оглядываться — вокруг никого.

Но черт возьми! — человек смотрел не куда-нибудь, а именно на него. И смотрел с выражением ужаса и восторга одновременно.

ОН ВИДЕЛ ГАРДА!

«Что за бред? — подумал Гард. — Он не может меня видеть. Это невозможно. Исключено. Так не бывает. Это противоречит всему. Это...»

Но человек упал на колени и молча пополз именно к Гарду. Человек в лохмотьях вздымал руки кверху, приветствуя комиссара.

«Он видит меня: человека в блестящем комбинезоне и шлеме. И принимает за божество», — понял Гард.

И сам ужаснулся своим мыслям: «Нет! Не может он меня видеть! Ну никак не может. Это противоречит науке, противоречит моему опыту. Всему это противоречит! Да и вообще, не может этого быть! Не может! Исключено!»

Гард еще раз оглянулся через плечо — и направо оглянулся, и налево. Вдруг все-таки человек смотрит не на него, а сквозь него?

Сзади никого не было.

Зато комиссар увидел наконец погоню и сразу понял, почему она отстала: на догонявших были тяжелые доспехи. Да и обнаженные мечи, а у некоторых — длинные копья и пики не способствовали быстрому бегу.

Люди в доспехах тоже увидели Гарда. И тоже встали как вкопанные.

ГАРД ПЕРЕСТАЛ БЫТЬ НЕВИДИМЫМ.

Да, собственно, он и не был им в этом мире.

Отрицать это значило отрицать очевидное.

Признать — значило признать то, чего быть не может.

Не вставая с колен, человек в лохмотьях развернулся лицом к погоне и закричал (Гард хорошо слышал в наушниках перевод):

— Вы говорили, что нет Бога Яхве, а он — есть! Вы говорили, что Он никогда не пришлет Посланника! А Он прислал! Теперь скажите, что этот человек — не есть вестник Божий! Что ж вы молчите, а? Ну где все ваши боги, где? А Наш — вот Он! Вот! Он пришел!

Люди в доспехах сгруппировались, выставив вперед мечи и копья.

— Они хотят с посланником Божьим бороться мечом! Какие все-таки римляне глупые люди! — усмехнулся человек, не вставая с колен.

Усмешка эта предназначалась Гарду. И уже никаких сомнений не могло быть в том, что его видят и принимают за Божьего посланника.

«Никогда Господь не был так близок к людям, как в те дни, когда по земле ходил Иисус», — вспомнил Гард слова префекта.

Что он там еще сказал? Что-то такое про отношение Бога...

Ах да... «Мало ли как он к тебе отнесется... Это ты от людей можешь скрыться, а от Него — не скроешься никогда».

Значит, Бог просто не захотел, чтобы он тут ходил-бродил невидимым.

Бред! Что, у Бога больше забот нет, как заниматься Гардом?

А может, и нет. Может быть, тайну распятия и Воскрешения Иисуса не надо разгадывать, потому что нельзя ее разгадать. Вот Бог и решил остановить комиссара. Сразу. С самого начала. Чего тянуть?

Хорошо хоть его видят на Земле и не бросят.

Размышлять дальше о том, почему в такой хорошо отлаженной системе произошел сбой, времени не было. Надо быстро соображать, что делать в этой абсо-

лютно невозможной ситуации, пока не прилетели с Земли и не забрали его.

Люди в доспехах начали медленно приближаться к Гарду.

В эти минуты Гард проклинал того идиота, который отменил во время карамболей связь с Землей!

Ах, как эти ученые, не выходящие из своих кабинетов, все хорошо знают! Карамболь — дело привычное, безопасное... Все отлажено на двести процентов! Зачем исследователю связь с Землей? Что такое срочное он может сообщить на Землю, что не может подождать до возвращения? Нет, конечно, ничего такого. Так зачем тогда эта, надо заметить, весьма дорогостоящая, связь?

Люди в доспехах с мечами и копьями наперевес приближались.

Была бы у него связь, он бы спросил: «Что мне делать?» Ему бы ответили. Еще бы ему сказали, когда прилетит машина времени, которая его заберет. И он бы успокоился.

Люди с обнаженными мечами двигались медленно и осторожно. Было видно, что они опасаются пришельца в странной одежде.

Но глаза горели решимостью. Что они хотели — взять в плен или убить? Ясно одно: гостеприимство к Гарду они явно проявлять не собирались.

Гард нажал на кнопку маяка: машина времени должна прибыть как можно скорее. Немедленно. Произошел сбой в системе. Его видят. Его могут

убить. Если копуши на Земле этого не понимают, то он им намекнет на это однозначно.

Гард жал и жал на кнопку маяка, будто надеясь, что от этого машина времени прилетит быстрее.

— Останови их! — крикнул человек в лохмотьях. — Посланник Яхве, останови безумцев!

Гард поднял вверх руку, растопырив пальцы.

Катящийся на него, ощетинившийся мечами и копьями шар остановился.

Человек в лохмотьях радостно заулыбался.

«Эх, крикнуть бы им сейчас что-нибудь зловещее и величественное, — подумал комиссар. — Поговорить бы с ними так, как Бог должен говорить с людьми. Потянуть бы время...

Не хочет Бог, чтобы я тут во всем разбирался? Ну и пожалуйста. Я и не буду. Не очень-то и хотелось. Такая появилась хорошая причина в эту историю с Христом не лезть...»

Но переводчик был рассчитан на работу лишь в одну сторону: у невидимого человека не могло возникнуть потребности в общении. Кто мог предположить, что машина даст такой чудовищный сбой?

Люди в доспехах были римские воины. Они очень хорошо знали, что они — хозяева этой жизни. Римляне не умели бояться долго. Страх уничтожается действием — таков был закон их жизни, который они,

быть может, и не умели формулировать, но по которому умели жить.

Издав какой-то неясный клич, — переводчик не стал его переводить, — люди с мечами бросилась на Гарда.

Человек в лохмотьях схватил его за руку.

— Бежим, Господи, — услышал он в наушниках, не сразу сообразив, что «Господи» относится к нему.

И тут же почувствовал сильный удар в спину: один из воинов метнул копье.

Комбинезон, конечно, выдержал. Однако удар был такой силы, что комиссар поскользнулся, едва не упав.

Человек в лохмотьях прокричал в восторге:

— Дураки! Разве можно Посланника убить мечом! Дураки! А ты не можешь их уничтожить?

Это он спрашивал уже на бегу. Мужчина бежал, а Гард за ним.

Комиссар отрицательно покачал головой.

— Тогда надо бежать, — говорил человек, задыхаясь. — Нехорошо, если они возьмут тебя в плен! Нехорошо!

Еще одно копье царапнуло по комбинезону и, покачиваясь, ткнулось в землю.

— Они подняли руку на Божьего Посланника, — кричал на бегу человек в лохмотьях. — Господь не простит им этого. А меня они не тронут: у меня — Весть. Ты ведь пришел увидеть Весть, да?

Гард, разумеется, промолчал.

Человек принял молчание за знак согласия и довольно улыбнулся.

Люди в доспехах постепенно начали отставать, но было ясно, что они и не думают прекращать погоню.

Гард чувствовал усталость. В конце концов, он полицейский комиссар, а не спортсмен. Он исследователь, а не драчун. Где же эта чертова машина времени? Что они там, уснули все на Земле?

Впереди, слева от дороги, показалась деревня: несколько маленьких белых домов с крохотными оконцами.

Человек в лохмотьях обогнал Гарда и, крикнув: «Ну все, Господи, успели. Здесь они нас не найдут», повернул к домикам.

— Они такие хитрые, эти римляне. Злые и хитрые. Я боюсь за тебя.

И тут этот человек, бежавший впереди, исчез. Как сквозь землю провалился.

«Стой, Господи!» — услышал Гард крик откуда-то снизу.

И тут же почувствовал, что земля уходит у него из-под ног, а сам он летит в бездну.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Темнота. Тесная, гулкая, страшная.

Гард поднялся, опираясь о стену. Стена была земляной, но твердой.

Сделал шаг, потом еще один, еще...

Все надеялся, что глаза привыкнут к темноте и он хоть что-нибудь разглядит.

Но — нет. Темнота была абсолютной. На Земле такой уже не осталось.

— Разве мы выжили только для того, чтобы римляне правили нами? — услышал Гард голос человека в лохмотьях. — Отчего же они хозяйничают здесь? Ты — Посланник Божий, объясни, почему Яхве терпит все это?

Отвечать комиссар не мог. Впрочем, даже если бы и мог, не знал, что ответить.

— Я — Азгад. Я привел тебя в убежище, которое мы вырыли, чтобы скрываться от римлян. Римлян никто не любит, от них все прячутся. Даже Посланник Божий вынужден скрываться под землей, — голос замолчал, а когда он возник вновь, Гарду показалось, что человек говорит сквозь слезы: — Прости мне мою слабость, Посланник Божий. Прости... Я не могу устроить тебе подобающий прием. Но придет еще время! Придет! Люди узнают Истину! У меня — Весть!

Происходящее казалось комиссару бредом. Всего этого не могло быть на самом деле. Он — житель конца XXI века! — томится в подвале, а какой-то похожий на сумасшедшего тип разговаривает с ним как с Божьим Посланником.

И наплевать бы на все на это, но машина времени, которая давно должна была бы прилететь и унести Гарда домой, не прилетает.

Может, связь нарушилась? Или видеокамера сломалась?

Конечно. И связь нарушилась, и все поломалось, и он, комиссар Гард, стал зримым. Не слишком ли много странных совпадений?

А может быть, машина времени просто не способна отыскать его в этом подземном убежище?

И еще эта темнота... Конечно, полицейский комиссар Гард темноты не боялся, и все же: человек — такое существо, которому нужен свет. Без света ему неуютно.

И — вспыхнул свет.

Сначала один огонек, другой, третий. Потом они разгорелись.

По стенам были развешены масляные светильники.

Наконец-то комиссар мог разглядеть, куда он попал.

Убежище строили на славу, добротно строили. Перед Гардом тянулся весьма длинный коридор. В конце он расширялся и превращался в комнату. Посреди комнаты стоял деревянный стол и четыре деревянных скамьи.

Человек в лохмотьях рухнул на колени и протянул руки к Гарду.

— Ты пришел убедиться, что Весть будет отдана тому, кому надо? Ты пришел за этим? Не волнуйся, я сохранил Весть, — человек поднялся с колен и гордо посмотрел на комиссара. — Азгад знает, что такое Весть. Азгад сохранил ее.

Из кучи тряпья, которое заменяло ему одежду, Азгад вынул какую-то палочку, похожую на рыбу, и с гордым видом показал Гарду.

Комиссару не оставалось ничего другого, как удовлетворенно кивнуть шлемом.

— Я не отдал ее римлянам! Ты представляешь, они откуда-то знают про Весть. Они хотели поймать меня и пытать, чтобы я рассказал им, кому эта Весть принадлежит. Но у них ничего не вышло! Потому что за мной — Бог, а за ними — только сила, и значит, я всегда буду победителем, правда? — деревянная палочка снова исчезла в его одежде. — Я знаю, что показать ее можно только Иисусу. Ты пришел, чтобы присутствовать при этом, да?

Гард снова кивнул. А затем, расправив спину, как умел, торжественно прошел по коридору и уселся на скамью.

Ноги гудели. И голова гудела. Все гудело.

Самое отвратительное, что жизнь вокруг гудела противным, отвратительным гулом.

— Ты не должен разговаривать с простыми смертными? — спросил Азгад. — Понимаю. Слово Божие не должно расходоваться попусту.

Гард утвердительно кивнул.

Азгад обрадовался: он решил, что ему удалось наладить контакт с Божьим Посланником.

Азгад поднял на Гарда свои огромные черные глаза и спросил:

— Скажи, а ты не можешь научить меня молиться правильно?

Гард сидел неподвижно, изо всех сил стараясь сохранить торжественность.

— Знаешь, я мечтаю о том, чтобы в молитве мое сознание дошло до Престола Славы, а оттуда оно, быть может, дойдет до Бога. Ведь познать Господа можно только через молитву, другого способа нет. Правильно я говорю?

Гард кивнул своим шлемом утвердительно.

Пусть себе этот человек несет что угодно, Гард будет кивать.

Но почему его не спасают? Неужели они не могут пробиться к нему сквозь толщу земли? Сквозь толщу времени, значит, могут, а сквозь землю — нет?

— Ну вот, — обрадовался Азгад. — А как молиться, чтобы дойти до Престола Славы? Как? Расскажи мне об этом.

Гард молчал, как ему казалось, значительно. Азгад расценил молчание по-своему.

— Я не заслужил это знание. Понимаю. Но когда я заслужу, ты научишь меня? Ведь нет для человека большего счастья, чем познать Бога, правда?

Гард покачал головой, изображая согласие.

Какой бред все-таки, что он не может говорить, спросил бы у Азгада, где выход, и это дурацкое приключение закончилось бы. Он бы вышел и — улетел отсюда к себе.

А если снять скафандр и попытаться объясниться жестами? Нет... Неизвестно, что тут за воздух и не подхватит ли он сразу миллион всяких бактерий, — техника безопасности категорически запрещает дышать воздухом столь далекой эпохи.

Но, главное, если Азгад увидит, как Посланник снимает голову, он может окончательно рехнуться. А его жаль — симпатичный такой, о Боге думает.

Нет, очевидно, придется искать лазейку самому.

Гард поднялся и пошел в темную сторону тоннеля, туда, откуда он пришел.

Он же находится Бог знает в каких далеких годах. Здесь не может быть никаких сложных механизмов. Наверняка есть просто какая-нибудь лестница, ведущая наверх. Вот и все. Надо ее найти.

Его остановил крик Азгада:

— О, я глупый человек! Посланник проголодался. Ты хочешь есть, да?

Гард радостно закивал.

Непохоже было, чтобы где-нибудь в этом убежище хранилась еда. Значит, Азгад сейчас полезет за ней, а комиссар полезет за ним.

Там, наверху, его уже наверняка ждут. И всё. И он исчезнет.

А здесь еще долго будут судачить о Божьем посланнике, который возник так же неожиданно, как и исчез. Родятся новые мифы и сказания про него. Вернувшись на Землю, надо будет непременно зайти в библиотеку и почитать, как будут трактовать его появление серьезные исследователи.

Все это, конечно, ужасно. Это называется вмешательством в ход истории. И это недопустимо.

Но комиссар не виноват. Он все делал по инструкции. Пусть ученые решают, как все могло произойти. Но он, комиссар Гард, больше в этой истории участвовать не будет. Никогда.

Он вернется на Землю и скажет: «Знаете что, ребята? Сами прыгайте в эти Божественные времена. Сами все решайте про Христа. А с меня хватит».

Азгад вздохнул:

— Я пойду добуду какой-нибудь еды, тебе придется ожидать меня в одиночестве. Но я постараюсь вернуться быстро.

Он залез на скамью, потом — на стол и на столе снова рухнул на колени.

— Может ли простой иудей просить об одолжении у Посланника Божьего? — взмолился он.

Гард кивнул. Ему хотелось крикнуть: «Я сделаю все, что ты попросишь, только покажи мне, где выход».

— Когда я вернусь и мы будем молиться перед началом нашей скромной трапезы, ты мне позволишь помолиться вместе с тобой — Посланником Божьим?

Гард закивал, пожалуй, излишне радостно.

Азгад встал с колен, дважды подпрыгнул на столе, потом третий раз прыгнул повыше. Раздался хлопок открывшейся и тут же закрывшейся крышки, и Азгад исчез.

Комиссар подошел к столу. С силой надавил на доски.

Да, это был не простой стол. Это был своеобразный трамплин. Доски довольно сильно прогибались под тяжестью. Их сделали так, чтобы выталкивать человека наружу.

«Хитрые же люди эти иудеи, — подумал Гард. — Вход с одной стороны, выход с другой... А если человек не знает, как отсюда выходить, это помещение вполне может превратиться в тюрьму. Экономные люди: надо самим схорониться — пожалуйста. Надо врага посадить — ради Бога! Надо же, я — Божий посланник, — усмехнулся Гард. — Божий посланник, который больше всего на свете мечтает вернуться на грешную землю XXI века».

Гард взобрался на стол, попрыгал на нем.

Доски пружинили замечательно. Оставалось только подпрыгнуть, выставив руки, — не головой же биться? — и надеяться на то, что крышка люка откроется от удара.

Гард поднял вверх руки.

«Сейчас бы помолиться», — подумал он.

Но молиться почему-то было страшно.

Гард решил сделать все, как сделал Азгад.

Он подпрыгнул два раза слабо, третий раз — посильнее.

Прыжок!

Руки ударились о закрытую дверцу люка.

Гард не удержал равновесие и скатился со стола на землю.

Значит, крышка люка открывается не просто так. И тут есть какая-то тайна.

Гард внимательно изучил стол, стену рядом со столом.

Ничего.

Но Азгад ведь просто прыгнул! Гард видел, что он не поворачивал никаких приспособлений, не дергал ни за какие рычажки. Взлетел ракетой и вылетел ракетой.

Может, надо нажать на какую-то специальную точку на крышке люка?

Как эту точку найти?

Гард представил, как будет без конца прыгать, тыкая руками в разные края люка. Такая перспектива ему не понравилась.

Он снял со стены один из светильников, снова залез на стол, осветил крышку и начал внимательно рассматривать ее.

Прямоугольная крышка, сбитая из нескольких досок. Ничего таинственного или интересного на ней не было.

Гард решил перекусить. Сон и еда — лучшего отдыха комиссар Гард не знал. Поскольку поспать явно не удастся, так хоть поесть.

Комиссар вскрыл крошечный тюбик, без аппетита съел его содержимое. Пустой тюбик положил в карман: засорять прошлое, даже такое противное, было нельзя.

Настроение сразу исправилось. В конце концов, с тех пор как была сделана эта конструкция, прошел двадцать один век! Человечество Бог знает сколько всего узнало за это время, Бог знает сколько всего наизобретало! И что же, он, полицейский комиссар, которого к тому же принимают за Божьего Посланника, не решит столь простую задачу?

Гард снова залез на стол, снова осветил крышку.

До боли в глазах всматривался он в эту чертову крышку, не в силах поверить увиденному: крышка открывалась внутрь!

Да, черт возьми, это очевидно. Изнутри ее невозможно открыть силой удара!

Значит, должен быть рычаг, чтобы ее открыть.

Миллиметр за миллиметром осматривал Гард крышку и стену, пока не увидел справа от люка крошечную веревочку. Она была маленькой, к тому же

земляного, коричневого цвета: не мудрено, что комиссар так долго не мог ее разглядеть.

Гард подпрыгнул на столе, дернул веревку — крышка открылась.

Облегченно вздохнув, Гард приготовился вылететь в образовавшееся отверстие, но крышка снова захлопнулась.

Гарду недосуг было исследовать подробности работы механизма, но стало совершенно ясно: крышка закрывалась практически мгновенно, поэтому дергать за веревочку нужно в полете.

Нет, это точно тюрьма. Ведь только хорошо натренированный человек сможет выбраться из такого заключения.

В полете дернуть крошечную веревку и, не потеряв скорости, вылететь в дырку? Нет, это как раз то, чего он, человек XXI века, сделать не мог.

Но Гард не собирался так легко признавать свое поражение. Размышлял он недолго.

С масляным светильником в руках комиссар исследовал все помещение, пока наконец не обнаружил то, что искал: несколько кусков веревки.

Сначала он связал эти куски между собой. Потом составил — одну на другую — четыре скамьи и осторожно залез на построенную пирамиду.

Дотянуться до выхода он не мог, а вот до веревки дотянуться — получилось. Он связал все веревки в одну и с силой дернул.

Крышка входа открылась!

Гард привязал веревку к ножке стола и с воодушевлением стал разглядывать образовавшуюся дыру.

Можно было использовать пирамиду из скамеек как лестницу, взобраться по ней, подтянуться на руках и вылезти.

Комиссар попробовал сделать так, но пирамида оказалась весьма шаткой, каждое движение грозило ее развалить.

Надо было спешить: Азгад мог возвратиться каждую минуту.

Да ладно, что он, в открытую дыру, что ли, не попадет? Еще как!

Гард убрал скамейки, проверил, как пружинит стол, снова удивился тому, что не может помолиться Богу. Не получается — и все. Вот воистину странное дело!

Подпрыгнул раз, два...

И в дыре увидел лицо человека в шлеме.

Римские солдаты прыгали вниз один за другим.

Мечи их были обнажены, а выражения лиц явно свидетельствовали, что пришли они сюда не на экскурсию.

Гард едва успел соскочить со стола и прижаться к стене.

Бежать было некуда. Спастись — невозможно.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Комиссар Гард неплохо умел драться, но не в одиночку против десятерых людей в доспехах, с мечами и ножами в руках.

Гард знал: бывают в жизни такие ситуации, когда надо просто ждать, что произойдет дальше. В такие минуты бороться бесполезно.

Римляне обступили Гарда, с интересом и страхом разглядывая его.

Самый молодой, мальчишка почти, дотронулся до комбинезона Гарда и тут же испуганно отдернул руку.

Из группы выделился старший, бросил им:

— Чего испугались? Это ведь хороший человек. Он показал нам, где вход. Мы столько лет не могли его отыскать, а он нам показал. Молодец.

Старший подошел к комиссару, схватил его за ворот комбинезона и произнес глухо:

— Не верю я в эти истории про Божьих Посланников. Ты — Бог? Тогда сотвори чудо! Давай, твори. Бог? — Он усмехнулся. — Тогда — твори чудо!

Совершенно некстати Гард вспомнил, что именно с такими словами толпа обращалась к Иисусу, когда Его поднимали на кресте.

Бред какой-то...

Соображать приходилось быстро. Раз они хотят чуда — ладно, чего-нибудь придумаем. Комиссар все-

таки из XXI века... Ну же, думай, Гард. Нужно что-нибудь совсем обычное, то, что здесь, среди дикарей, покажется чудом.

В голову, однако, ничего не приходило.

— Не будет чуда, — резюмировал старший. — Ну тогда давай раздевайся!

Снова подошел любопытный молодой мальчишка:

— Слышь, может, это не его одежда? Может, это кожа его? Хотя она холодная, я трогал... А может, у них и должна быть холодная? Мы ж не знаем...

Старший усмехнулся:

— Кожа? Почему нет? Кожа так кожа. Сейчас мы ее снимем, — он поднял глаза на комиссара. — Сам кожу снимешь или тебе помочь?

Бороться с обстоятельствами жизни опять становилось бессмысленно. С тех пор как комиссар попал в прошлое, жизнь делала с ним, что хотела, и у него не получалось ей сопротивляться.

Гард начал медленно расстегивать комбинезон. Через три минуты он стоял перед римлянами голый, со шлемом на голове.

Воины склонились над распластанным комбинезоном. Сначала один, потом другой, затем все вместе начали тыкать в комбинезон своими мечами и копьями. Господи, молился комиссар, только бы они не испортили камеру, а, главное, маяк-Камера работает. Там, на Земле, все видят. Отчего же подмога медлит?

— Это штука мне не нравится, — сказал старший, показав на шлем.

— У него голова такая, — младший с трудом сдерживал восторг.

Старший снова усмехнулся:

— Голова? А внутри еще одна? Не многовато ли будет? И он с силой ударил мечом по шлему.

Шлем выдержал, не раскололся. Но удар был такой силы, что Гард потерял сознание.

Когда комиссар пришел в себя, старший держал в руках его шлем.

В нос комиссару ударил затхлый запах земли. Воздух был спертый, тяжелый — неприятный воздух подземелья.

Комбинезон комиссара и его шлем лежали бесформенной кучей на земляном полу.

Его связь с Землей, его пища, его переводчик — все это валялось на земляном полу и больше ему не принадлежало.

Одному из римлян удалось мечом подковырнуть миниатюрную камеру, и он с интересом смотрел, как она вместе со шнуром вылезает из комбинезона.

- Запасной глаз, — буркнул старший и вдавил камеру каблуком в землю.

Раздался сухой треск.

Для связи с Землей теперь оставался только маячок, который, к счастью, пока никто из римлян не заметил.

— Запомните! — закричал старший. — Все разговоры про единого Бога и всяких его Посланников и Мессий — чушь! Вот перед вами стоит самый обыкновенный человек, сложенный точно так же, как все мы, — командир мечом, словно указкой, показывал на Гарда. — Это человек! И он дрожит от холода! Кто бы ни изображал из себя Бога, он будет повергнут римскими солдатами! Вы должны помнить, что за нами стоит Великий Рим! И как бы ни пытались нас напугать обычные людишки — им это не удастся! Рим бессмертен! Римский воин велик!

Комиссару было настолько страшно, что до него не сразу дошло: он понимает все, что говорит командир.

Гард даже обрадовался было, что переводчик остался при нем. Но — нет. И камера, и маяк, и переводчик — все валялось на полу.

А чужую речь он понимал.

Да что это такое, в конце-концов? Что это за мир, в который он попал? Что это за жизнь, которая крутит им, как ей хочется? Почему Бог решил устроить ему такое испытание? А кто еще, кроме Бога, мог сотворить такое чудо? Это ведь за гранью человеческих возможностей...

И когда старший спросил: «Понимаешь, что я говорю?», Гард ответил: «Понимаю».

И уже не удивлялся тому, что не только понимает чужой язык, но и разговаривает на нем.

Какой смысл удивляться этим чудесам? Надо побыстрее бежать от них!

- Найдите ему какую-нибудь одежду, — буркнул старший и, показав на комбинезон Гарда, добавил: — А это возьмите с собой. Хорошая вещь: кожа Посланника. Пригодится.—

С того конца подземного коридора, где был вход, раздался шум.

Гард увидел Азгада. В руках Азгад держал несколько ножей.

Быстро и ловко он метнул ножи в светильники — те погасли.

Кромешная мгла снова накрыла всех.

Римляне загалдели. Сквозь галдеж раздался властный голос командира:

— Не упустите этих гадов!

И тут же, у самого уха, Гард услышал другой голос — Азгада:

— Быстро за мной!

Комиссар почувствовал, что Азгад куда-то тянет его за руку.

Они ринулись по коридору. Рядом с ухом раздался свист. Стрела! — с ужасом понял комиссар. Азгад вскрикнул, но продолжал бежать. Гард почувствовал на своей руке чужую кровь. Он уперся в стену, но стена отворилась, пропуская Гарда и Азгада, и тут же закрылась снова.

В другом конце коридора, оказывается, была еще одна комнатка, совсем маленькая. В ней и скрылись Гард с Азгадом.

— Послушай, — раздался в темноте голос Азгада. — Я скоро умру.

— Нет! — крикнул Гард.

— Спасибо тебе, Божий Посланник, за то, что в мой предсмертный час ты счел возможным говорить со мной. Если я увижу сегодня Бога, я передам ему, что ты — честный и смелый Посланник.

В запертую дверь комнатушки уже рвались римские солдаты.

— Они сейчас ворвутся сюда. Дверь долго не выдержит. Значит, мне придется спрятать Весть здесь. Они не должны ее взять. Не должны!

Гард услышал, как зашуршала одежда Азгада, и понял: Азгад достал ту самую неведомую Весть.

Комиссар не видел, но чувствовал движения Азгада: тот прятал Весть.

Куда? Этого Гард не разобрал. Да и какое ему, собственно, до этого дело? Ведь скоро, совсем скоро он, комиссар Гард, вернется на Землю... Вернется на Землю... Вернется на Землю...

Комиссар с ужасом понимал, что чем больше он повторяет это, тем почему-то меньше верит в подобное счастливое развитие событий.

— Я все понял, — вздохнул Азгад. — Бог знал, что так будет. Он предвидел. Он — Бог. Он все может

предвидеть. Он знал, что я погибну. И прислал тебя. Посланник Божий ведь не может погибнуть?

— Хотелось бы в это верить, — вздохнул Гард.

— Ты ведь сможешь жить без этой своей кожи? — с искренним волнением спросил Азгад.

— Хотелось бы верить, — повторил Гард.

— Вот и отлично, — голос Азгада заметно слабел. — Значит, ты послан сделать то, чего не получилось сделать у меня. Они сейчас ворвутся сюда и уведут тебя. Но ты должен убежать от них. Ты сможешь. Ты — Посланник Бога. Но потом ты обязательно вернись сюда. И сделай то, зачем тебя послал Бог, — голос Азгада задрожал, Гарду показалось, что этот человек плачет. — Перед смертью я молю тебя об одном: вернись, найди Весть, а затем найди Иисуса и отдай Весть ему.

— Зачем? — спросил Гард.

—Ты же знаешь зачем. Для чего же ты хочешь проверить меня? Я все помню, все... Весть нужно отдать Ему, тогда ее можно будет прочесть, и тогда мир узнает Весть. Весть — это самое главное знание, которое Должны получить люди. Да? Правильно? Видишь, я ведь ничего не перепутал, да?

— Погоди, погоди. Я хочу, чтобы ты мне сказал, что это за Весть и почему я должен отдать ее Иисусу. Объясни!

«Зачем я его спрашиваю?» — удивился сам себе комиссар.

Голос Азгада становился все тише.

—Для чего ты все время проверяешь меня? — прохрипел он. — Ты ведь сам все знаешь... У Бога есть Весть. И у людей есть Весть. Только когда они соединятся, люди узнают Истину.

Дверь их комнатки оказалась весьма крепкой. Она трещала под напором римских солдат, но пока стойко держалась.

— У людей есть Весть. И у Бога есть Весть, — повторил Азгад. — Их надо соединить, только тогда родится Истина. Правильно? Ты — посланник Божий, и ты должен принести Богу эту Весть. Господь послал тебя, чтобы Весть не погибла, я это понял! Чтобы людям открылась Истина, — голос Азгада стал совсем слабым. — Как ты думаешь, Посланник, если я увижу Яхве, я могу у него спросить, зачем Он посылает людям столько страданий? Разве Бог в страданиях, а не в радости?

Азгад захрипел, затих, начал сползать.

Гард подхватил Азгада, положил на землю, потрогал жилку на шее — жилка не билась.

Рука наткнулась на рану. Стрела попала в горло. Азгад потерял слишком много крови.

Дверь трещала все беспомощней. Наконец она поддалась. В комнату ворвались римляне с факелами в руках.

Старший тут же бросился к Азгаду, с досады пнул его ногой.

— Ну, где эта ваша Весть? — крикнул он Гарду и со злости ударил его по лицу. — Куда вы ее спрятали? Я должен всем, всем показать эту ерунду, которую вы называете Вестью, чтобы все убедились, насколько вы все тут нелепые и бессмысленные создания!

Солдаты обшарили труп Азгада, обыскали Гарда, облазили всю комнатку, даже стучали по стенам.

Весть — маленькая деревянная палочка, похожая на рыбу, — словно испарилась.

— Где она? Где? — спрашивал старший, размахивая факелом перед лицом Гарда.

«Нужна мне ваша Весть, — думал Гард.— Если бы я знал, тут же бы тебе сказал. И сами тут разбирайтесь, мне на Землю пора».

А вслух сказал:

— Я не видел, куда ее спрятал этот бедный человек.

— Не видел? — повторил командир. — Ладно. У нас есть один хороший человек, а у него есть такие хорошие-хорошие инструменты. Когда инструменты прикасаются к идиотам вроде тебя, те сразу всё вспоминают. Сразу и всё. Надевай лохмотья этого ублюдка, и пойдем отсюда.

«Господи, еще не хватало, чтобы меня пытали, — вздохнул Гард. — И главное, за что? Зачем? Почему? Что это за странная история, в которую я попал? Ведь всего этого не может быть на самом деле. Не может! Это все чушь и бред! Бред и чушь! Сейчас мы выйдем из этого подземелья, а наверху меня уже

ждут. И меня заберут отсюда. И я буду вспоминать эту историю как страшный сон. А вскоре и вовсе забуду, чтобы не портить себе настроение. Если помнить все истории, в которые я попадал, никакого природного оптимизма не хватит.

Молодой сам раздел Азгада и передал комиссару его окровавленную одежду.

— У нас страшные пытки, — шепотом сказал молодой воин. — Но я верю вам. И я вам помогу. Я понял, кто вы такой. Не бойтесь. Я знаю, что делать. Я помогу вам. Обязательно помогу.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Подталкиваемый римлянами, Гард вылез из подземелья и сразу же почувствовал удушающую жару. Он тут же покрылся мерзким липким потом. Дыхание сбилось.

Машины времени не было. И спасателей не было. Не было никого из будущей жизни, из его XXI века.

Перед комиссаром — насколько хватало глаз — расстилалось пустое каменистое пространство, на котором изредка были разбросаны кучи песка и камней. Вдалеке виднелись скучные, неживые горы.

Никого не встретив, они вышли из деревеньки и двинулись по серо-желтому пространству.

Дорога почему-то шла не прямо, а петляла, словно те, кто первыми протоптали этот путь, были пьяны и их шатало из стороны в сторону.

Идти в рваных сандалиях Азгада было непривычно и неудобно. Казалось, каждый камешек пробивает их насквозь.

Но стоило хоть немного замедлить шаг, как римляне тут же подгоняли Гарда ударами кулаков или уколами копий.

Жизнь показалась настолько ужасной, что от нее непременно хотелось отвлечься: подумать о чем-нибудь хорошем, а лучше всего — составить какой-нибудь план.

Но мысли, бродившие в голове Гарда, были еще ужасней жизни.

Самое главное: оставалось совершенно неясным, отчего это никто не идет к нему на помощь с Земли? Они же видели, что с ним происходит? Не могли не видеть. Еще в тот момент, когда стало очевидно, что он в прошлом воплотился, с Земли должны были прилететь спасатели и забрать его. Почему же этого не случилось?

Ну ладно, пусть им не жалко какого-то там одного комиссара полиции — Бог им всем судья. Но как они могли позволить, чтобы в прошлом появился человек, которого в этом прошлом никогда не было? И чтобы он к тому же влиял на эту самую прошлую жизнь?

Ведь из-за него уже погиб Азгад, несущий какую-то там Весть. Из-за пришельца из XXI века в первом веке погиб человек! А значит, погибли его нерожденные дети, внуки, правнуки, которые могли повлиять на историю человечества...

Как это все могли допустить? Как?

Гард не хотел, боялся признаться себе, что на все эти вопросы существует только один вразумительный ответ: его вовлекли в некий эксперимент, смысла которого он понять не может.

А из этого следовал едиственный, и весьма неприятный, вывод: надеяться ему придется лишь на самого себя. Если бы его хотели спасти с Земли, давно бы спасли. Значит, не хотели.

Гард оглянулся зачем-то, и тут же получил кулаком в лицо.

— Смотри вперед, Бог. Товарищей своих ждешь? Бросили тебя твои товарищи! Там, где прошли воины Римской империи, больше никому делать нечего.

Печально, но римский командир был прав: товарищи его бросили. Ради какого-то там эксперимента, или случайно, или в связи с неполадками в машине... Это неважно.

Бросили.

Он — один в первом веке нашей эры. И надеяться может только на самого себя.

Даже если в конце концов из будущего к нему прилетят, это будет чудо. А на чудо надеться нельзя.

На себя — можно. На чудо — нет.

Итак, что он может сделать в этой идиотской и становящейся все более трагической ситуации?

Первое: он должен сбежать. Как это сделать — неясно, но очевидно, что сбежать необходимо. Еще не хватало испытывать на себе древнеримские пытки.

Если молоденький римлянин всерьез верит, что Гард Божий посланник, он обязательно поможет.

Второе: нужно обязательно забрать свой комбинезон. Встать в этой пустыне и нажать сигнал маяка.

Ну не посмеют они бросить своего товарища, который будет долго звать на помощь!

А если это сбой в технике? Тогда починят и прилетят на его зов.

Как всегда после выработки плана, комиссару стало жить чуть легче. Надежду в жизни дает только перспектива — это Гард знал хорошо. Появляется перспектива — появляется в жизни смысл.

Солнце уже почти совсем закатилось за бесцветные горы, но прохлада все никак не наступала. Слава Богу, есть не хотелось, — после тюбика не будет хотеться еще долго, а вот жажда мучила нестерпимо.

— Пить! — взмолился Гард. — Умоляю: воды... Один из воинов замахнулся — ударить, но старший

жестом остановил его...

Потом он отвел Гарда чуть в сторону, встал спиной к своим воинам, а комиссара заставил рухнуть на колени.

Старший мочился и с хохотом кричал комиссару:

— Пей! Ну что же ты! Пей, скотина! Будешь знать, как Бога из себя строить! Пей!

Солдаты вокруг хохотали.

И только в глазах молодого парня Гард прочел сочувствие. Мальчишка улыбался виновато, словно извиняясь за все происходящее.

«Он мне поможет, и все будет в порядке, — убеждал себя комиссар. — Я не для того родился, чтобы так бездарно погибнуть в это идиотское время в этой кретинской стране!»

Эта простая мысль почему-то его успокоила.

Когда вдалеке показалась очередная деревенька, Гард взмолился, чтобы они остановились там на ночлег. И Бог услышал его молитвы.

Комиссар лежал на земле и смотрел в небо.

Ночью в пустыне небо оказалось не черным, а темно-голубым. Вокруг — кромешная мгла, а наверху — темно-голубое небо. Небо в пустыне представлялось невероятно далеким: оно ничего не освещало. Синело себе в высоте, создавая неясную — а может быть, наоборот, слишком ясную — перспективу.

Воины легли в домах, а комиссара бросили прямо на песок. Рядом дремал охранник.

Если б надо было просто убежать, Гард давно бы прибил охранника его мечом, да и ищи ветра в пустыне!

Но надо было спасать комбинезон, без которого его, если и захотят, не найдут. А как спасать, если комиссар даже не заметил, в какой домик его отнесли?

Римляне выставили охрану: двое сидели около домиков и тоже дремали. Римляне ощущали себя в Иудее хозяевами и охрану выставляли, повинуясь скорее привычке, нежели здравому смыслу. Убрать спящих охранников тоже не представляло бы никакого труда. Но вот что делать дальше?

Дверь одного домика открылась, и из него вышел молодой римлянин — тот самый, который обещал помочь. Он подошел и сказал охраннику:

— Давай, что ли, я его посторожу?

Охранник с радостью убежал в дом, а мальчишка подсел к комиссару.

— Меня зовут Корнелиус, — шепотом сказал он. — А у тебя нет имени?

«Если этот парень верит в то, что я Божий Посланник, то ради меня он пойдет на все, — подумал Гард. — Придется играть роль».

Комиссар молча и многозначительно посмотрел на Корнелиуса,

Взгляд, видимо, получился удачным: Корнелиус почтительно отодвинулся.

- Ты правда Посланник Божий? — спросил Корнелиус, глядя на комиссара влюбленными глазами.

Перед этим дьявольским карамболем Гард, разумеется, перечитал Библию и теперь решил говорить языком, который ему казался библейским:

— Разве ты требуешь у солнца доказательств того, что оно — солнце? — медленно проговорил он. — А у неба — доказательств того, что оно — небо? Истинно говорю тебе: то, что на самом деле существует, доказательств не требует.

По тому, как часто и нервно задышал Корнелиус, комиссар понял, что его слова возымели нужное действие.

— Я так и знал, что Бог есть, — сказал Корнелиус. — Они говорят: не думай об этом. Как не думать? Ведь если нет Бога, кто же тогда создал Рим? И весь

остальной мир? И потом: если нет Бога, то кто же тогда судит нас каждую минуту? Кто-то же должен за нами следить, правда?

— Истину говоришь, — изрек Гард.

— Чем я могу помочь тебе, Божий Посланник? — спросил парень, тяжело дыша. — Я могу устроить тебе побег, я...

Гард не позволил парню договорить.

— Верой своей. Твои друзья обрекли себя на вечные муки: они унижали меня. Что может быть ужасней? А ты узнал меня. И теперь тебе осталось сделать совсем немного, чтобы спасти свою бессмертную душу.

— Что, что мне нужно сделать? — едва не закричал Корнелиус.

Гард медленно поднялся, подошел к мальчишке, положил руки ему на голову и произнес:

— Мы — посланники Божьи — отличаемся от вас, обычных людей. Ты угадал: у нас — две кожи и два лица. Твои друзья забрали мою вторую кожу и мое второе лицо... Когда они делали это, ты не помог мне... — Гард сделал строгое лицо. — Отчего ты не помог мне, раб? Отчего?

Мальчишка вскочил. В темноте его глаза горели ужасом.

— Я... Я... хотел... Но я... Как?.. Их же много... Командир... Я не мог. Вот сейчас я и пришел, чтобы помочь. Правда. Чтобы помочь.

—Ты пришел, чтобы помочь? — медленно и торжественно провозгласил Гард. — Ну так помоги мне: верни мне мое второе лицо и мою вторую кожу, — на мгновение комиссар задумался и добавил спокойно. — Ладно, без лица обойдусь. Ты мне, главное, кожу верни.

Ни слова не говоря, Корнелиус направился к домикам.

«Слава Богу, подействовало!» — радостно подумал Гард.

Но на полдороге Корнелиус развернулся и двинулся обратно.

— Я все-таки хочу спросить, — вздохнул он. — Вот если ты — Посланник Божий, то почему не можешь... Ну... совершить какое-нибудь чудо... Уничтожить тех, кто унижал тебя, и обрести свою вторую кожу? Почему?

«Почему люди совсем не хотят верить в Бога? — подумал комиссар. — Им обязательно нужны чудеса. Никаким проповедям Христа люди не поверили бы, если бы Он не совершал чудес: не превращал бы воду в вино, не исцелял бы больных... Не словам люди верят, не Божьим истинам, а только чудесам».

Мысль была хорошая, но пришла некстати. Не о возвышенном сейчас надо было думать, о насущном.

Гард подошел к Корнелиусу, положил руки ему на плечи и рывком усадил на землю.

Корнелиус рухнул. Хорошо. Встряска парню не помешает.

—Ответствуй мне, — басом священника выговорил Гард. — Хочешь ли ты после смерти лучшей жизни?

— О, да, — выдохнул Корнелиус.

— Понимаешь ли ты, что эту лучшую жизнь надо заслужить?

— Конечно.

— Отдаешь ли ты себе отчет в том, сколько грехов лежит на тебе?

Парень задумался, будто вспоминая свои грехи, и прошептал:

-Да…

— Так разве же не будет чудом то, что одним своим поступком, одним коротким действием ты искупишь все грехи свои и обеспечишь себе после смерти лучшую жизнь? Разве не чудо то, что ты — простой римский парень — можешь помочь Божьему посланнику? Какого еще чуда ты требуешь? О каком чуде говоришь? Что еще надобно тебе, неблагодарный?

Речь комиссара произвела на Корнелиуса сильное впечатление: он упал на колени, подполз к комиссару и стал целовать ему ноги.

Это было слишком.

Гард отодвинулся и, воздев две руки к небу, провозгласил торжественно:

— Истинно тебе говорю: кто помог Божьему посланнику, тот помог себе. Иди же и верни мне мою вторую кожу и второе лицо. Главное — кожу, в ней — моя жизнь.

Корнелиус вскочил и помчался к домикам. Он знал, где находится комбинезон, и сразу направился туда, куда надо.

«Только бы все получилось», — взмолился Гард.

Не прошло и пяти минут, как комиссар увидел мальчишку, который на вытянутых руках нес его комбинезон. Сверху лежал шлем.

Корнелиус шел медленно и торжественно.

«Интересно, — подумал комиссар, — что испытывает человек, несущий в руках кожу Божьего посланника?»

И еще он подумал: «Шлем сейчас скатится, точно скатится. И зачем я только сказал ему про этот шлем? Мне маяк нужен, только маячок».

Тут шлем и скатился.

И не просто так скатился, а ударил по ноге спящего охранника.

Охранник тут же вскочил и, увидев Корнелиуса с его поклажей на руках, заорал истошно:

— Тревога!

И тут же из всех домов посыпались люди: римские воины умели просыпаться мгновенно и, не раздумывая, бежать навстречу опасности.

Времени на размышления не оставалось: либо бежать сейчас, либо сбежать уже не удастся никогда.

Гард вскочил. Бросился на того охранника, который оказался ближе других. Вытащил у него из-за пояса нож и всадил ему в шею.

Охранник, не ожидавший от истощенного узника такой прыти, даже не успел сообразить, что случилось.

Гард выхватил из ножен охранника меч и, с мечом в одной руке и окровавленным ножом в другой, бросился бежать в пустыню.

Сзади слышались голоса:

— Стой! Стой, куда? Стой немедленно!

И понял, что пустыня — это такое место, где спрятаться невозможно.

Он один посреди пустынного пространства.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Стрела противно просвистела около уха. А над плечом просвистело копье. Не менее противно.

Римляне выскочили из домиков без своих тяжелых доспехов: ничто не мешало им бежать, а бегали они быстро.

Конечно, Гард имел какую-то фору. И темнота должна была ему помочь, но все это — временно, ненадолго и ненадежно.

И если уж смотреть правде в глаза — а куда ей еще смотреть? — то спасти комиссара могло только чудо. В конце концов, не могут же чудеса все время быть неприятными, пора бы и хорошему чуду случиться.

Почему бы ему не случиться сейчас? Очень было бы кстати.

Сквозь толстый слой песка и камня Гард слышал удаляющиеся голоса.

Пустыня была голой, каменистой, в общем — отвратительной. Но, к счастью, недавняя буря насыпала на голое пространство кучи песка и камня.

Одна из таких куч оказалась довольно большой. В нее можно было зарыться, затихнуть и молить Бога о чуде.

Так комиссар и сделал. Тем более что иного выхода не было.

Откуда только силы взялись! Он мгновенно — ножом, мечом, руками — вырыл нору в песочно-камен-ной горе, залез в нее и засыпал себя.

«Я уже заживо погребен, — подумал Гард. — Нехорошая метафора».

Песок забился всюду: в нос, в глаза, в уши... Голоса римлян затихли, но комиссар продолжал сидеть, опасаясь, что воины притаились в засаде.

Когда дышать стало совсем уже невозможно, Гард начал осторожно выбираться из укрытия.

Первые лучи солнца уже окрасили пустыню в неестественно красный цвет, пейзаж здорово напоминал марсианский. Было невероятно холодно. Солнце поднималось нехотя, лениво — кому охота утром вставать? И так же нехотя, лениво и постепенно теплело вокруг.

Надо быстро куда-то двигаться. Потому что очень скоро он начнет умирать от жары. Буквально умирать: без еды, без воды, одинокий путник, заблудившийся в пустыне.

Но Гарду не было страшно, ему было все равно. Он не знал, куда идти и что делать. План жизни не выстраивался.

Да и какой, собственно, мог быть план? Отыскать отряд римских безумных солдат и снова попробовать украсть у них комбинезон с помощью Корнелиуса?

Корнелиус вряд ли будет ему помогать, потому что чуда в его жизни так и не произошло. Да и потом, Корнелиуса, скорей всего, уже убили как предателя.

«Удивительное дело, — подумал комиссар, — я нахожусь в прошлом чуть больше суток. Два человека из-за меня уже погибли, а одного я сам убил. И при этом ничего хорошего не сделал. Совсем ничего. Виноват ли я? Да нет. Просто я — человек, который несет смерть. Очень скоро принесу ее себе самому. Вот и всё».

Так патетически комиссар не размышлял никогда. Видимо, солнце действовало. От его утренней лени не осталось и следа — шпарило все сильней. Пустыня была голой, как пустыня. Никаких укрытий. Гард понял, что скоро умрет от солнечного удара. Тоже, конечно, перспектива. Но безрадостная.

Радостной перспективы не отыскивалось. Комиссар шел просто так. Без цели и смысла. Шел, чтобы идти, а не сидеть. Потому что упасть в песках первого века нашей эры и ожидать, пока тебя поджарит солнце, было уж совсем нелепо.

Гард вспомнил лицо префекта... Когда он видел его? Позавчера? Кажется, что с тех пор прошла целая жизнь. Почему он так поступил с ним, верным комиссаром полиции? Ради чего бросил на смерть?

Вот ящерка побежала в свою нору. Ей хорошо: у нее здесь есть дом.

Вон мелькнул хвост змеи. Надо бы наступить на змею. Она ужалит. И конец.

Зачем змея? Сядь и жарься, как будто ты цыпленок табака.

Нет. Встать. Идти. Надо идти.

Зачем? Зачем идти? Чтобы не сидеть. Идти надо, чтобы не сидеть. И — хватит об этом.

Шаг. Еще один. Ноги горят. Голова пылает. Душа полыхает. Все горит, пылает и полыхает.

Выход есть? Хороший вопрос: есть ли выход из пустыни? Ответ: выхода из пустыни нет.

Как же нет? Есть! Это — выход в небо.

Интересно, на том свете я окажусь среди тех, кто умер в двадцать первом веке или в первом? Опять хороший вопрос.

Куда он идет? Зачем? Кто он такой вообще? Комиссар Гард, посланный в прошлое, чтобы выяснить, как, кто и для чего распял Иисуса Христа?

Ничего он не выяснит. Не успеет. Комиссар Гард провалил задание. Впервые в жизни.

Да и какой он, к черту, комиссар? Он — иудей, спасающийся из римского плена и погибающий в пустыне...

Он, комиссар Гард, иудей? Бред какой-то...

Мысли путаются. Или слипаются от жары. Или и то и другое? Какая разница...

А... может, он — просто раб Божий? Которому Бог показывает, кто здесь настоящий Господин и что без Его, Господина, воли не может ничего происходить?

Скорее всего, так оно и есть.

«Надо было в церковь пойти перед карамболем, — подумал Гард, — а я, дурак, не пошел».

А может быть, надев лохмотья Азгада, он сам стал Азгадом? И умрет, как Азгад. Придет к Богу, и Бог скажет:

— Здравствуй, Азгад! Как там у вас вообще жизнь в первом веке нашей эры?

А он Ему ответит:

—Зачем ты так поступил со мной, Господи? Зачем? Зачем привел Ты меня в прошлое человечества? Зачем заставил сеять вокруг себя смерть? Зачем Ты вообще создал меня, Господи? А может быть, Ты это сделал, не подумав, сгоряча? Мол, надо кого-то создавать, вот Ты меня и создал? А потом спросил Себя (кстати, интересно, а Бог Сам с собой разговаривает?): «Для чего Я его создавал? Не нужен он вовсе — ни в двадцать первом веке, ни в первом! Лучше-ка уничтожу Я его таким изощренным способом, чтобы интересней было. Если в жизни этого комиссара не было никакого интереса, так пусть он будет хотя бы в смерти...»

А сам Азгад где будет в это время? Голый Азгад, спрятавший какую-то неясную Весть, которая, видишь ли, несет людям Истину?

Впрочем, теперь уже не принесет. Так и будете, дурачки, жить без Истины. Потому что только я, комиссар полиции Гард, знаю место, где находится Весть. Больше никто не знает. А я умру.

От жары мысли таяли в голове и расползались бессмысленными лужами. Сосредоточиться не получалось. Ни на чем. Ни на ком. Ни на Боге. Ни на себе. Ни на префекте полиции. Ни на чем. Ни на ком.

Вот пальма выскочила из-за барханов. Пойду к пальме. Должна же быть какая-то цель у человека, когда он идет? У меня будет цель — пальма.

Шаг. Еще шаг. Ствол.

Ствол, а ствол, спрячь меня от жары! Под пальмой должна же быть тень, а?

Спрячь меня, пальма!

Не хочет. Нет тени. Вот это да! Пальма есть, а тени нет. Солнце такое всеобщее. Оно везде.

В этой дьявольской стране солнце не создает тень, а уничтожает ее.

Ладно, хорошо... Можно хоть сесть, прислонившись к стволу спиной.

Господи, какой же раскаленный песок! Такое ощущение, наверное, бывает, когда в аду черти сажают на сковороду.

Зато, если я попаду в ад, мне будет легче, потому что у меня будет опыт. Ха-ха.

Ну чего, комиссар, спать хочешь? Уснешь — умрешь. И слава Богу.

Глаза закрываются, а спать не получается.

Почему не получается?

Потому что мысль не дает.

Какая мысль?

Умирать не хочется.

Почему умирать не хочется?

Непонятно. Что в этой жизни хорошего? Ничего хорошего.

Что его ждет впереди доброго и интересного?

Ничего его не ждет впереди ни доброго, ни интересного.

А все равно умирать не хочется. Почему-то кажется, что умирать нельзя.

Кто сказал, что нельзя?

Никто не говорил. Но почему-то кажется — нельзя. Это не вера, а уверенность: нельзя.

Жизнь не принадлежит человеку. И смерть не принадлежит человеку. Покуда она не наступила, приближать — нельзя.

Что такое смерть? Пока мы живы — ее нет. Когда умерли — нас нет. Чего ж бояться?

Господи, что за мысли приходят посреди Иудейской пустыни!

Впрочем, откуда он знает, что это — середина? А если это — край? Может, он прошел всю пустыню, и там — жизнь. Эту жизнь не видно, но она — рядом. Вдруг так?

Надо вскарабкаться на пальму и посмотреть.

Не надо никуда карабкаться. Зачем? Что его впереди ждет хорошего? Интересного?

А тут уснешь. Раз — и увидишь Бога.

Но я пришел сюда, чтобы увидеть сына Божьего. Чтобы найти Его. Чтобы увидеть, а потом рассказать всем, что тут с Ним происходило.

Кому рассказать? Как я теперь попаду в свое время, в свою жизнь? Меня ведь бросили, кинули меня.

Плевать. Пока есть жизнь, надо ее проживать. Жизнь не для того дается, чтобы ее заканчивать, а для того, чтобы ее проживать.

Комиссар Гард поднялся. Ужасно кружилась голова. Он решил не обращать на это внимания.

Надо было залезть на пальму. Чтобы доказать себе: он — жив. Он может ставить цели и достигать их.

Это и есть жизнь: ставить цели и достигать.

На стволе пальмы оказалось огромное количество выпуклостей, по которым он без труда поднялся, словно по лестнице, до нижних веток.

А по веткам лезть оказалось совсем просто. Долез почти до верхушки. Вперед посмотрел: всюду, насколько хватало глаз, — желто-серая пустыня. И прохладные бархатные горы. Но далеко. Так далеко, что кажутся не горами, а холмиками.

Отогнул широкий лист — Боже мой! — слева река, совсем рядом.

От радости рухнул с пальмы.

Листья и ветки притормозили падение. Не разбился, но поцарапался. Из левой руки кровь шла тоненьким ручейком.

Попил собственной крови. Как ни странно, жажда чуть поутихла, но стало ужасно тошнить. И голова кружилась нестерпимо.

Подумал зачем-то: теперь, если меня спросят: «Откуда взялся? С пальмы, что ли, упал?», я всегда смогу ответить: «Да, с пальмы». Ха-ха.

Поглядел налево: барханы и больше ничего.

А где ж река?

Да нет реки. Нет и не было.

А что было?

Мираж.

Каждый знает: в пустыне бывают миражи. Когда голову припечет, и душу раскалит, и ноги — тогда начинает видеться что-нибудь хорошее: вода, женщина, корабли.

Ну и что? Значит, цель — не до реки дойти, а до миража. Какая разница? Главное, чтобы цель была.

И пошел налево. Дорога шла чуть вверх.

И опять — река. Чуть поднялся над землей на горку, пожалуйста. Вот она. Прохладная, зовущая.

Зовущая? Ну что ж ты? Иди. Беги, если есть силы.

Пока не упал в воду, показавшуюся невероятно вкусной, был уверен, что это — мираж.

Плавал долго, распугивая рыб.

Выполз на берег. Увидел камень. Пошел к нему, пошатываясь.

Упал, положив голову под тень камня, и уснул мгновенно и глубоко.

В мире стояла тишина. Ни звука, ни дуновения ветра. Даже волна не плескалась. Птицы опускалась на

воду бесшумно и так же бесшумно вытаскивали рыбу из реки. Ящерки зарывались в песок быстро и тихо.

И поэтому, конечно, комиссар Гард не услышал, как длинная черная змея вылезла из-под соседнего камня и так же бесшумно поползла к нему.

Она направлялась к ранке на левой руке. Перед самой ранкой змея остановилась, чуть приподнявшись над землей, будто оттягивая удовольствие, — так человек замирает перед вкусным блюдом, прежде чем вонзить в него вилку.

Змея вцепилась в кровавую рану с радостью и не спеша.

Уставший комиссар даже не проснулся.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Гард проснулся оттого, что кто-то целовал ему руку. Открыл глаза.

Перед ним на коленях стоял мужчина, впившись зубами в руку. Комиссар попробовал вырваться.

Мужчина на секунду оторвался от своего странного занятия, бросил: «Змея. Яд», — и снова впился в руку.

Наконец процедура была закончена.

Мужчина опустил руку и объяснил:

—Вам, друг мой, повезло, что я проходил мимо. Через открытую рану яд змеи мгновенно попал бы в организм, и, боюсь, тогда бы вы не могли совершить то, зачем посланы сюда.

Слова показались странными.

— Кто вы? — спросил Гард.

— Какой странный вопрос, — Незнакомец улыбнулся. — Люди так любят спрашивать друг у друга: «Кто ты? Кто ты?» И ведь что удивительно, отвечают на этот вопрос, будто и вправду знают ответ.

Незнакомец открыл свой мешок, достал из него хлеб и рыбу, протянул Гарду. Рыба пахло как-то странно.

— Она несвежая, — буркнул Гард. Незнакомец улыбнулся:

— Тогда не ешьте. Хотя, уверяю вас, если бы я хотел вас отравить, мне просто не надо было бы вас спасать. Вот и все.

Незнакомец поднялся, собираясь уходить. Он был высок, коренаст и жилист. Силен. Это ощущалось сразу. Черные длинные волосы распущены по плечам. Черные как смоль глаза смотрели внимательно, но не агрессивно. Лицо — уставшее и доброе.

— Извините, — смутился Гард. — Я попал в такую сложную ситуацию... Не уходите.

Прохожий сел на соседний камень.

— Человек с рождения попадает в сложную ситуацию, — улыбнулся он. — Жизнь вообще — сплошная сложная ситуация. В вашем возрасте к этому уже можно было бы привыкнуть.

Комиссар начал есть. Свежая или нет рыба — Бог с ней. Но комиссар давно не ел ничего более вкусного: жирная, почти без костей рыба, свежий, пахнущий жизнью хлеб.

А потом Гард долго пил холодную воду из чистой реки.

Незнакомец ни о чем не спрашивал. Но смотрел внимательно и по-доброму. Так смотрел, что хотелось задавать ему вопросы или посоветоваться о чем-нибудь.

— Я ищу Иисуса Христа, — сказал Гард, оторвавшись наконец от воды.

— Вы уверены в этом? — Незнакомец снова улыбнулся.

— В смысле? — не понял Гард.

— Жизнь устроена причудливо. Иногда кажется, что ты делаешь одно, хотя на самом деле занимаешься чем-то совсем другим. Не так ли? Спросите себя: «Зачем я ищу Иисуса Христа?», и вы поймете, что у вас нет ответа на этот вопрос. Знаете, что я вам скажу? Когда человек выходит из дому, он никогда не может ответить на вопрос, куда и зачем идет. Он может предполагать. Знает только Бог. Нет?

«Он прав, — подумал Гард. — Я ведь должен был найти Иисуса, чтобы выполнить задание. Предположим, выполню я задание и узнаю, как все было на самом деле. И что? Как и кому смогу я передать эти сведения? Никак и никому».

Незнакомец продолжал:

— Жизнь мудрее нас, не так ли? — Он сорвал прибрежную травинку и бросил в реку. Травинка медленно и нерешительно поплыла. — Вот она плывет, не задавая себе вопроса: «Зачем?». И она счастлива, уверяю вас. Человек так не умеет. Скажу: к сожалению, не умеет. А ведь казалось бы, чего проще: подчиниться потоку и плыть. Вас ведь несет поток? Зачем же вы собираетесь с ним бороться? Или вы считаете себя сильней потока?

Незнакомец обладал магической силой. Его нельзя было не слушать. Казалось, что и не слушаться — тоже нельзя.

Незнакомец продолжал:

— Вот вы говорите: вам нужен Иисус Христос. Иисус Христос — это Тот, Кто отвечает на вопросы. А разве у вас есть вопросы к Нему? Вы уверены, что готовы к встрече с Ним?

Незнакомец замолчал, словно ожидая ответа.

Гард не знал, что отвечать.

Незнакомец улыбнулся — не ироничной улыбкой превосходства, а по-доброму, как улыбаются хорошему знакомому, — и снова заговорил:

— Между тем, предположим, судьба доверила вам некую тайну, которая не только вам принадлежит, но и всему человечеству. Из всего человечества, так получилось, тайну эту знаете только вы. Странно, не правда ли, что вы далее не думаете о том, как ее разгадать?

— Откуда вы знаете? — изумился Гард.

— Нехороший вопрос. Даже если я вам на него отвечу, это ничего не изменит в вашей жизни, не так ли? Вы все время хотите размышлять над тем, в чем нет ровно никакого смысла. А думать нужно над тем, в чем есть смысл, перспектива, цель. Вы же не травинка. Вот какова ваша цель?

— Вернуться, — начал Гард и тут же испугался, что выдаст себя. — Вернуться туда, где мой дом.

— А как же тайна?

— Она не моя.

— Не ваша? — удивился Незнакомец. — А разве вы — не часть человечества? Разве люди вам абсолютно безразличны? Предположим, вы вернетесь. А вы

вернетесь, рано или поздно: изгнанники всегда возвращаются, уверяю вас. И что? Разве не станете сокрушаться по поводу того, что не смогли разгадать тайну Вести?

— Вы и это знаете?

— И опять нехороший вопрос, Гершен.

Гард оглянулся, не понимая, кого позвали.

Незнакомец снова улыбнулся. Гард понял, что давно не видел людей, которые умели так улыбаться; людей, для которых улыбка не оружие, не знак превосходства, а просто — улыбка.

— Я обращаюсь к вам. У вас ведь нет имени? А у человека обязательно должно быть имя, чтобы не потеряться. И вам будет имя — Гершен.

— Почему Гершен?

— Гершен означает «изгнанник». И если вы скажите мне, что не знаете, почему вы изгнанник, я вам не поверю.

Комиссар промолчал. Незнакомец, как это ни странно, очень точно определил место Гарда в его нынешней жизни. Все правильно: он — изгнанник.

А что? Гершен — хорошее имя. Резкое. И на Гарда чем-то смахивает. Гершен — Гард, похоже.

— Жизнь, Гершен, происходит не так, как нам хочется, а так, как она происходит. Что же остается нам? Не обижать Бога, который отражается в душе каждого человека. Или не отражается, — Незнакомец снова сорвал травинку, и, посасывая ее, продолжил: — Когда Бога обижают, он перестает отражаться в душах людей. Бог не мстит и не казнит, Он просто перестает отражаться в душе человека. Вот и все. Незнакомец целиком завладел Гардом. Но это обстоятельство отчего-то вовсе не раздражало комиссара, а даже — страшно сказать — радовало.

— Кто вы такой все-таки? — спросил комиссар. — Может быть, вы и есть Иисус Христос? Хотя на иконах вас изображают, по-моему, как-то иначе.

Незнакомец поднялся и сказал грустно:

— Иисус Христос не отвечает за то, как Его изображают. Знаешь, Гершен, в чем трагедия всех пророков? Они бескорыстно несут людям истину. Не для того, чтобы чему-то научить людей. Не для того, чтобы переделать их. И даже не для того, чтобы улучшить мир. Они знают истину и хотят ею поделиться, — Незнакомец выплюнул травинку и зачем-то втоптал ее в траву. — Вот почему женщина рождает ребенка? И зачем? Потому что она беременна, и больше ни почему. И — ни зачем. Люди же начинают использовать эти истины, чтобы построить правильную, с их, человеческой, точки зрения, жизнь. А точки зрения у всех людей разные. Вот они и трактуют истины, кто как Умеет. И в этих трактатах Истина теряется так же, как ты потерялся сегодня в пустыне.

~ Я понял! — закричал Гард. — Вы точно Иисус. '*• должен пойти с вами. Я должен понять, что с вами будет, как там все у вас произойдет, и я...

Незнакомец жестом остановил его:

— Ты должен найти Весть! — Он показал рукой вправо. — Это — там. Иди туда! — Он показал на реку, травинка была уже на середине реки. — Видишь, как далеко ее отнесло во время нашего разговора. Тебе кажется, что ты оставался на месте, пока мы говорили, но ты тоже проделал огромный путь. И этот путь — к себе. Не поворачивай обратно. Если человек может найти Весть, он должен ее найти, не так ли?

Гард кивнул.

— И только после этого ты встретишь Иисуса. Потому что Весть есть у людей, и Весть есть у сына Бога. Когда они соединятся, родится Истина, не так ли? — Незнакомец неожиданно расхохотался, вскочил, подбежал к реке, набрал в пригоршню воды и, продолжая смеяться, облил Гарда. — Ты теперь — Гер-шен. У тебя другая жизнь. Новая.

— А старая вернется?

— Нет. Старая жизнь никогда не возвращается. Так солнце каждый день по-разному освещает эту планету. И ветер дует не одинаково. В человеческой жизни даже двух одинаковых секунд не бывает, поэтому возвращение невозможно. Но ты вернешься. Другим. И в другую жизнь.

Незнакомец начал медленно удаляться.

— Скажи мне, — крикнул ему вслед Гард. — Ты — Иисус? Ответь.

Человек остановился, улыбнулся снова.

— У каждого свой Иисус, Гершен. Так же, как у каждого свой закат, свой ветер и своя река. Они только на первый взгляд кажутся одинаковыми, однако, у каждого — свои. Иисус придет к тебе, когда ты найдешь Весть.

Незнакомец исчез за барханами.

А комиссар понял, что теперь у него появилась цель: он пойдет за этой непонятной Вестью. И это будет разумно и правильно.

Да и вообще, в чем всегда был смысл жизни комиссара Гарда? В том, чтобы узнавать истину. И больше ни в чем. Он сам выбрал этот путь и шел по нему.

Он всегда шел за истиной.

Поздно меняться. Человек может нарушать любые законы, и ему это иногда сходит с рук, — комиссар полиции хорошо знал это, — но нарушать законы собственной жизни ни в коем случае нельзя.

Гард еще раз умылся в реке и двинулся в ту сторо-НУ> куда указал Незнакомец.

Часа через два пустыня кончилась, словно оборвалась. Точнее, превратилась в довольно узкую дорогу.

Он прошел по ней совсем немного, как вдруг заметил процессию и был вынужден немедленно спрятаться за ближайшим раскидистым деревом.

Этот был тот самый отряд римлян, от которых Гард еле сумел сбежать.

Впереди отряда шел Корнелиус. Лицо и тело его были изуродованы побоями, руки за спиной связаны.

Комиссар понял, что Корнелиуса ведут на казнь. Или на суд, что, в сущности, одно и то же. Ни один суд, конечно, не оправдает этого парня.

«Надо идти за отрядом, — сказал себе комиссар. — У них мой комбинезон... Я найду комбинезон, нажму на маячок много раз, а потом буду ждать, пока меня заберут.

А Весть?

Что Весть? Пороюсь в книжках и узнаю, что там с ней было... Ведь комиссар Гард XXI века легко сможет узнать, что случилось с Вестью века первого. Для этого совсем не стоит рисковать своей жизнью.

Никто, кроме меня, не знает, где Весть? Ну что ж поделать. Найдут рано или поздно. Почему я должен отвечать за жизнь в том времени, когда я не жил? Как-то они ведь тут жили без меня? Пусть и дальше живут. А я почитаю про их жизнь. Чудесно!

Кроме того, хотелось бы по ходу дела спасти Корнелиуса. Парень пострадал из-за меня, и было бы правильно его спасти. Если получится, конечно».

Прячась за деревьями и кустами, комиссар устремился вслед за людьми, от которых убегал каких-то несколько часов назад.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Гард высунулся из своего укрытия и огляделся.

На этот раз римляне остановились на привал в довольно большом поселении.

«Как славно, что они остановились на привал, — подумал Гард, стараясь не нюхать запахи еды. — Как хорошо, что они не убили Корнелиуса, а, наверное, хотят судить его по закону. Хотя я понятия не имею, какие в Римской империи законы, но они, конечно, есть, и суд наверняка есть. Вот парня в суд и ведут. Это замечательно! Остается дождаться темноты, и... Корнелиуса охраняют всего двое. А римские стражники, как я успел заметить, очень любят спать».

Гард лег на спину, размышляя, как бы так появиться перед Корнелиусом, чтобы он счел его появление чудом.

Темнело, а комиссар так и не мог придумать ничего стоящего.

«Ладно, — решил он. — Мое появление среди ночи само по себе можно счесть чудом. Хватит с Корнелиуса и этого».

Сначала исчез запах еды, потом затихли голоса, и охранники уже уронили головы на грудь.

Комиссар прикидывал, кого из них он уберет первым. Как вдруг из дома вышел... его комбинезон и медленно направился в сторону Корнелиуса.

Зрелище это настолько поразило Гарда, что он не сразу обратил внимание на того, кто находился внутри комбинезона.

Комбинезон был надет на девушке лет двадцати пяти с длинными черными волосами, черными глазами и зубами настолько белыми, что, казалось, они блестят даже в темноте.

Корнелиус хотел вскочить навстречу девушке, но она показала ему пальцем: молчи, сиди тихо!

Корнелиус подчинился.

Несмотря на то что комбинезон был девушке явно велик и сковывал ее движения, она ловко уложила двух охранников. Потом подошла к Корнелиусу, сначала поцеловала его и лишь потом перерезала веревку, которой были связаны его руки.

— Элеонора, — прошептал Корнелиус, обнимая девушку. — Как ты меня нашла?

— Я же говорила тебе, что всегда буду неподалеку. Если ты не испугался полюбить иудейку, неужели ты думаешь, что меня может что-то остановить, когда я захочу отыскать тебя?

Они поцеловались красиво и страстно, как в кино. Элеонора мягко отстранилась и прошептала:

— Сейчас не время. Бежим. У нас еще всё будет. Всё. А сейчас — бежим.

— Куда? Куда мы побежим? Ты же знаешь: твои родители будут недовольны, если ты приведешь меня в их дом. Ты ведь знаешь, что они...

Элеонора приложила пальцы к губам Корнелиуса и прошептала:

— Я все продумала. Видишь, я смогла украсть кожу Божьего посланника? Она — волшебная. Только что она уберегла меня от меча. Ей не страшны ни мечи, ни ножи, ни стрелы. Так вот я скажу родителям, всем скажу, что это ты сохранил волшебную кожу Божьего посланника. И тогда они примут тебя с почестями. Я все продумала. У тебя будет новое имя — Маген.

— Маген?

— Да. Маген значит защитник. Ты ведь мой защитник, правда?

Корнелиус погладил девушку по волосам.

— Правда в том, что я однажды спас тебя. Правда в том, что мы полюбили друг друга. Но правда заключается и в том, что я не смогу отсюда уйти.

— Ты ранен! — воскликнула Элеонора. — Ты не можешь ходить?

«Вот он, его комбинезон — рядом. Два шага. Надо выскочить и... Отнять? Но как? Начнутся споры-разговоры... А если они еще не захотят его отдавать. Убивать этих влюбленных — невозможно. Значит, начнется драка. Шум, крики. Проснутся охранники. Нет, так не годится, — думал комиссар, лежа на дне оврага. — Нужно придумать какую-нибудь историю, чтобы они сами отдали кожу. Причем отдали быстро и с улыбкой».

— Прости, Элеонора, но я должен остаться, — Кор-нелиус вздохнул и добавил: — Мой долг умереть мученической смертью.

— Но почему? Почему?

Даже издалека, из оврага, Гарду казалось, что он видит ужас в глазах девушки.

— Божий Посланник дал мне шанс, и я им не воспользовался. Как же я теперь предстану перед Богом? Я очень виноват, очень. И я должен искупить свою вину. Искупить ее можно одним: смертью.

— Какой ужас, Маген! Ты что? Какой бог может потребовать твоей смерти? О каком боге ты говоришь?

На небе мгновенно, словно их кто-то просыпал, появились звезды. Вообще-то влюбленные, как известно, любят звезды. Но этим двум молодым людям было явно не до романтики.

— О каком боге? — Корнелиус задумался. — Я много думал о нашей любви, Элеонора. Какой бог соединил нас? — скажи. Твой или наши?

Элеонора не знала ответа. Она занервничала и начала лепетать:

— Я... Я... Я не знаю... Я... Наверное, все боги. Я думаю, что все боги должны желать нам счастья.

— Все? — Корнелиус усмехнулся. — А может быть, Он — один? Вряд ли разные боги стали бы договариваться так, чтобы мы полюбили друг друга.

— Но римляне не верят в Единого Бога, — начала Элеонора.

И тут уже Корнелиус ласково прикрыл ей рот рукой:

— А мне кажется, что Бог — один. Вообще, у всех. На всей земле. Я не могу сказать об этом никому, кроме тебя. Тебе — могу. Ты ведь поймешь меня?

Элеонора улыбалась, не зная, что ответить. Корнелиус, впрочем, и не нуждался в ответе, — он продолжал:

— А если Бог — один, и я обидел Его Посланника, не смог помочь... Разве не очевидно, что я могу искупить эту вину только мученической смертью? Я умолял, чтобы меня распяли. Но командир сам не может принять такого решения, он должен посоветоваться с судом понтифов. Понтифы — люди опытные.

Элеонора бросилась к нему, обняла, начала шептать:

— Я не позволю тебе, нет... Это несправедливо, Корнелиус... Почему ты думаешь, что Бог простит тебя за мучения и не простит за любовь? Почему? Ну подумай сам, подумай: не может такого быть, чтобы он соединил нас для того, чтобы ты погиб. Да еще мученической смертью. Не делай так. Пойдем. Может быть, наша любовь послужит людям, и они поймут: Бог — один? Это Бог, соединяющий влюбленных. Другого Бога нет.

Корнелиус отстранил девушку:

— Помнишь, ты говорила мне, что ждешь Мессию?

— Все иудеи Его ждут.

— А откуда вы знаете, что Он придет?

Элеонора помолчала немного и ответила:

— Мы верим в это.

Это было любовное свидание. Странное, страшное, страстное любовное свидание. И хотя комиссар давно уже придумал, какие слова он должен сказать Элеоноре, чтобы возвратить свой комбинезон и умчаться наконец отсюда на Землю, в свое время, в свой век, — он не мог прервать это любовное свидание. Пусть молодые люди скажут друг другу все, что они хотят сказать. Что угодно можно прерывать, но поток любовных слов... Нет, это невозможно.

— Вот видишь, — Корнелиус обнял Элеонору. — Вы верите... Вот и я — просто верю. А вера — это куда больше, чем знания, правда? Знания могут обмануть, а вера — нет.

Корнелиус вскочил. Элеонора встала рядом. Двое влюбленных стояли, освещенные светом звезд.

«Хороший кадр из какого-нибудь будущего фильма», — подумал Гард.

— У тебя ведь есть нож? — спросил Корнелиус.

— Да, — обрадовалась Элеонора. — У нас есть два ножа, — как бы в подтверждение своих слов Элеонора достала ножи. В темноте сверкнули стальные молнии. — Бежим! Мы спасемся.

Корнелиус отошел от Элеоноры — недалеко, на полшага, и произнес тихо, но отчетливо:

— Убей меня.

— Что? — вскрикнула Элеонора.

— Спаси меня, убей, родная. Если честно, я ужасно боюсь распятия, ужасно... А они меня все равно распнут, я знаю: суд понтифов так решит. Спаси меня, убей! Смерть от руки любимой женщины — мучительна. Она непременно приведет меня к Богу. Умоляю тебя: убей!

Корнелиус взял руку Элеоноры — в руке был нож — и медленно подвел руку к своему животу.

«Пора!» — решил комиссар и вышел из укрытия. Он встал, подняв правую руку и сказал тихо, но веско:

—Не смей этого делать! Я здесь!

— Я так и думал, что ты не уйдешь далеко, — услышал комиссар чей-то знакомый голос.

Ночь мгновенно озарилась светом факелов.

В этом свете Гард увидел римский отряд — в полном облачении и при оружии, и командира — во главе.

— Красиво они говорили, правда? — усмехнулся командир, обращаясь к Гарду. — Я так и думал, что ты далеко не уйдешь, что ты вернешься. Либо — за кожей своей. Аибо парня этого спасать. Но вернешься. И я не ошибся. Я никогда не ошибаюсь. — И уже обращаясь к отряду: — Взять их всех!

— Стойте! — закричал Корнелиус.

В этом крике было столько решимости и боли, что римские воины остановились.

— Я рад, что ты пришел, — Корнелиус смотрел на Гарда глазами, полными слез. — Это знак. Это — хороший знак. И ты скажешь Ему, что я не испугался мученической смерти! Ты подтвердишь.

Корнелиус взялся за руку Элеоноры, он хотел принять смерть от нее.

И Элеонора от растерянности не сопротивлялась. Она даже не поняла, что случилось.

Ее рука безвольно держала нож. И этим ножом Корнелиус ударил себя в живот.

— Получилось, — прохрипел Корнелиус.

— Взять этих двоих! — закричал командир. Элеонора схватила за руку Гарда:

— Бежим! Там река. Бежим.

— Стой! — закричали римляне. — Стоять!

«Ну что ж это я все время бегаю, как заяц, — подумал комиссар. — Все бегаю и бегаю. Бегаю и бегаю».

Как они оказались у реки, Гард не помнил.

Элеонора бежала быстро, несмотря на то что комбинезон мешал ей. Комиссар еле поспевал за ней.

Это была горная речка — не широкая, но очень холодная, с быстрым течением.

Реку они переплыли стремительно, и уже через несколько минут карабкались на гору, а на ней — лес, в котором можно укрыться.

Гард первым выбрался на берег и, не оглядываясь, побежал вперед, разрывая кустарники и траву.

Элеонора спешила следом.

Они добежали до леса.

Погони слышно не было. Всё. Им удалось убежать. Ночь помогла. Отчаяние придало им силы. Бог помог... Комиссар упал лицом в траву.

— Такой бег вреден для людей моего возраста, — тяжело дыша, выговорил он.

Девушка не ответила.

Гард перевернулся, чтобы посмотреть, все ли с ней в порядке.

Девушка печально смотрела вниз, на реку. КОМБИНЕЗОНА НА НЕЙ НЕ БЫЛО.

— Где, где... — Гард заикался. — Где... Эта... Ну... Кожа Божьего Посланника?

— Я ее выкинула в реке. Бежать в ней еще можно, но плыть совершенно невыносимо, — Элеонора вздохнула. — Да и зачем она мне? Я ведь хотела, чтобы Корнелиус... Чтобы мои родители... Чтобы его...

Она не выдержала и разрыдалась. Гарду тоже хотелось плакать, но вместо этого пришлось успокаивать девушку:

— Не надо, не плачьте. Душа Корнелиуса сейчас стоит перед Богом.

— Откуда вы можете это знать? — Элеонора отодвинулась от комиссара. — А... Я поняла: вы и есть Божий Посланник? Да? Да? Кто вы?

Гард огляделся по сторонам и понял: вот он мир, который отныне станет его миром.

Комбинезона нет. Ни камеры, ни маячка. А значит, нет надежды вернуться домой.

Впрочем, нет, надежда еще осталась. Как всегда — на чудо. Больше надеяться уже точно было не на что.

Надо как-то жить в этом времени, в этой стране, где на него все охотятся и все грозят его убить.

— Кто вы? — повторила девушка.

— Я? — Комиссар задумался на мгновенье. — Кто я? Я — Гершен. — И он твердо повторил: — Гершен я.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Ночью в лесу было ужасно холодно.

Вообще, Гард понял, что здешний климат — не для жизни: днем — удушающая жара, ночью — студеный холод.

Пока комиссар размышлял над тем, как бы прижаться к Элеоноре, чтобы согреться, она прижалась к нему сама и тут же уснула.

Гарду, несмотря на дикую усталость, не спалось.

Он лежал и думал о том, как неожиданно и нелепо закончилась его жизнь. А в том, что она закончилась, он не сомневался.

Комиссар посмотрел на Элеонору. Гард хорошо знал: истинную красоту женщины надо определять во время ее сна. Когда женщина бодрствует, ее оценивать очень трудно, уж очень многое отвлекает: ее слова, жесты, свет, струящийся из глаз. А спящую женщину можно изучать спокойно и внимательно.

Во сне Элеонора была еще прекрасней. Ее смуглое лицо, казалось, не имело никаких изъянов: ни точечки, ни родинки, ни прыщика — ровная гладкая кожа.

Но главное было даже не в этом. Комиссар знал: настоящая женщина должна спать спокойно и мирно, словно ребенок. Элеонора спала именно так.

Робкий ветер чуть шевелил ее черные, густые волосы, от чего девушка казалась еще более трогательной.

Шея высокая, но не худая, сильная — как раз такие и нравились комиссару. Гард посмотрел на руки Элеоноры. Пальцы длинные, ухоженные.

«Она ведь могла сама убежать, но взяла меня с собой, — размышлял Гард. — Это не может быть случайностью. И жизнью вместе со мной она же рисковала не просто так?»

Мысль о том, что он здесь не один, а вместе с такой прекрасной девушкой, успокоила.

«Что ж мы с ней тут будем делать? — подумал Гард. — Чем заниматься? Не идти же мне работать в местную полицию? Да и кто меня возьмет, даже, если, предположим, полиция у них есть».

Хрустнула ветка. Метнулась чья-то тень.

Элеонора во сне по-детски причмокивала губами, еще теснее прижимаясь к Гарду.

Комиссар приподнял голову и посмотрел в темноту.

Нет там никого. Только цикады щелкают. И никаких посторонних звуков. Показалось.

И — снова хрустнула ветка.

Нет никакой опасности, — уговаривал себя комиссар, чувствуя, как слипаются его глаза. — Был бы враг, уже бы проявился. А так... А так...

Мысли путались.

«Засыпаю», — подумал Гард.

И еще сильнее обнял Элеонору.

Незнакомец, встреченный комиссаром у реки, дождался, пока Гард уснет, и только после этого подошел к двум спящим обнявшимся людям.

Он наклонился к самуму уху комиссара и прошептал:

— Весть, Гершен. У людей — Весть. И у Бога. Их надо соединить, — помолчал и снова сказал: — Весть, Гершен. Если у человека есть миссия, он должен ее исполнить. Он один. Только он. И никто больше.

Незнакомец вздохнул и бесшумно исчез во тьме деревьев.

«Какой странный сон, — комиссар открыл глаза,— или не сон?»

Элеоноры рядом не было. Гард вскочил и крикнул:

— Элеонора! Элеонора, где ты?

Девушка не вышла, а словно проявилась из зелени деревьев.

— Не надо кричать, — недовольно сказала она. — Римляне всегда неподалеку. Еще тут зелоты ходят... Разбойники всякие... Да мало ли у иудеев врагов?

Девушка принесла орехи, какие-то плоды.

«Теперь еще надо будет думать о пропитании», — размышлял комиссар, обливаясь соком неизвестных ему фруктов.

Ели молча.

Пока Гард соображал, как бы так объясниться Элеоноре в любви, чтобы ее не испугать, девушка сама нарушила молчание:

— Как ты считаешь, Гершен, а Бог действительно создал людей для страданий?

— Я здесь встретил человека, хорошего человека, его звали Азгад, — произнося это имя, комиссар надеялся, что Элеонора знает, о ком идет речь, но оно не произвело на девушку никакого впечатления. — Он погиб, сражаясь с римлянами...

— Хороший человек, — согласилась Элеонора, серьезно глядя на комиссара.

— Так вот, перед смертью он спросил меня: «Разве Бог в страданиях, а не в радости?»

— И что ты ему ответил?

— Я не успел ответить: он умер от стрелы, посланной римлянами. Но я не знаю ответа на этот вопрос.

— И я не знаю, — Элеонора вздохнула. — Я спрашивала у многих людей, почему Яхве создал наш мир именно осенью, в самое грустное время года. Неужели он создал наш мир для печали? Я не знаю всех Заветов, я вообще плохо образована. Но мне очень хочется понять: Бог создал нас для страданий или для радости? Это очень важно.

Гард помолчал немного и сказал со вздохом:

— Мы должны найти Весть. Может быть, она поможет ответить на этот вопрос.

И он рассказал Элеоноре все. Кроме, конечно, того, кто он такой на самом деле и как появился в их стране и в их времени.

Рассказал про случайную встречу с Азгадом. И про то, как Азгад спрятал Весть в таком месте, которое даже непонятно, где искать. И про Незнакомца у реки. И даже про свой странный сон...

Элеонора слушала внимательно, а когда комиссар закончил, спросила:

— Так значит, ты не Божий Посланник? Гард решил ответить загадочно:

— В какой-то мере. Да, Элеонора, в какой-то мере я, безусловно, Посланник.

Девушка задумалась, а потом медленно произнесла:

— Если ты решил найти Весть, тебе придется нелегко, — спокойно сказала она.

— Ты поможешь мне? — спросил Гард и почувствовал, как сильно забилось у него сердце.

Так не билось оно, пожалуй, со времен юности.

— Конечно, — серьезно произнесла Элеонора. — Я расскажу тебе о человеке, которому может быть известно, где находится тот домик, в котором Азгад спрятал Весть. Ты знаешь, где находится долина Эйн-Геди?

Гард отрицательно покачал головой, но, поймав Удивленный взгляд Элеоноры, добавил:

— Я плохо ориентируюсь. Я ведь издалека.

— Понятно. Прости, я забыла. Впрочем, кто ты такой и откуда появился — особого значения не имеет.

Ты хотел помочь Корнелиусу, и значит, я помогу тебе. Что такое долина Эйн-Геди ты, конечно, знаешь?

Гард виновато улыбнулся.

Элеонора расточать улыбки не собиралась — она говорила очень серьезно:

— Странно, что в твоем далеке не знают: в долине Эйн-Геди царь Давид скрывался от царя Саула. Царь Давид был великий человек, Божий человек, и, конечно, общение с ним не могло пройти бесследно для любого, кто имел счастье говорить с ним глаза в глаза. Так вот, в этом оазисе есть тот, чьи предки помогали царю Давиду скрываться.

— И чем он может нам помочь? — Гард попробовал произнести местоимение «нам» со значением.

Но Элеонора этого не услышала:

— Злые люди называют его колдуном. Но это неправда. Просто он знает о людях больше, чем они сами о себе ведают. Во всей Иудее, Самарии, Перее и даже Галилее я не знаю другого человека, который бы смог помочь тебе. Только имей в виду: этот человек помогает лишь тем, кто сможет подтвердить свою истинную веру. Я не знаю точно, какие именно устраивает он проверки, но если вдруг он поймет, что вера твоя — придуманная, — выгонит тебя. Не станет с тобой разговаривать. Но если ему станет очевидно, что ты веришь истинно, он укажет тебе, где спрятана Весть. Он все знает, все может и всюду видит.

— Как зовут этого человека?

— Люди называют его Михаэль — равный Яхве, равный Богу. Но поговаривают, что он не любит, когда его так называют. Иди к нему. Без его помощи ты будешь искать тот дом с потайным входом целую вечность. Иудея большая, а дома в ней почти все одинаковые. Тебе может помочь только человек, который зрит, понимаешь?

— Мм-мм, — хмыкнул Гард.

—Для того чтобы попасть в долину Эйн-Геди, нужно сначала подняться на эту гору. Восхождение будет нетрудным: здесь прохладно, к тому же ты можешь подкреплять свои силы разными плодами. На самой вершине горы ты набредешь на поляну змей. Опасайся вступить на нее: змеи выпьют из тебя всю кровь. Добрые люди протянули над поляной лестницу из крепких веток и веревок, по этой лестнице ты сможешь проползти над поляной змей. Главное, помни: ты должен увидеть лестницу прежде, чем змеи заметят тебя... Я слышала, что в змеях живут души наших врагов, а твои враги наверняка не хотят, чтобы ты отыскал Весть и отнес ее Иисусу. После поляны змей начнется спуск, который выведет тебя на широкую дорогу. Иди по ней. И ты попадешь в узкую долину, которую с трех сторон закрывают горы, а по дну ее летит, разбрызгивая капли, горный ручей.. Это и будет долина Эйн-Геди. Если твой Бог будет тебя хранить, то путь этот не очень долог.

Перспектива карабкаться в горы, а главное, ползти по веревочной лестнице над поляной змей Гарда совсем не обрадовала.

— Послушай, — сказал он. — А нет ли какого-нибудь более простого пути? Ну чтобы на вершину не лезть и чтобы змей этих как-то миновать?

— Есть. Это более длинная дорога и более трудная. Дороги в обход — всегда длиннее и труднее. Ты наверняка заплутаешь, — Элеонора смотрела очень серьезно. Гард даже опустил глаза под этим взглядом. — Гершен, ты ведь ищешь Весть, а разве человеку, который ищет Весть, стоит думать о том, трудная его ждет дорога или легкая? Если же ты заблудишься, спроси у людей, где долина Эйн-Геди, тебе подскажут. И еще хочу тебя предупредить: опасайся разбойников. Они убивают просто так: они не знают иного ремесла.

— А ты не пойдешь со мной? — удивленно спросил комиссар.

— Как же, Гершен, я могу с тобой идти? — в свою очередь удивилась Элеонора. — Во-первых, ты — мужчина. А я женщина, которая любит другого...

— Прости, но если ты говоришь о Корнелиусе, — заволновался Гард, — то он погиб.

Элеонора удивленно вскинула брови:

— И что это меняет? Просто мы с ним встретимся позже, когда и я попаду к Яхве. Разве ты не знаешь, что предать того, кто ждет тебя у Бога, еще подлее, чем предать того, кто ждет тебя на Земле? — Взгляд Элеоноры был полон искреннего удивления. — И потом, я должна отомстить убийцам Корнелиуса, а у тебя другая задача: ты должен найти Весть и отдать ее Иисусу.

У Гарда оставался последний аргумент:

— Но может быть, Весть как раз и поможет тебе отомстить? Мы же не знаем еще, что это такое.

— Может быть, — согласилась Элеонора и поднялась. — Тогда я найду тебя, и все разрешится. Я не знаю, что такое Весть, я не знаю, где ее искать, я даже не знаю, как она выглядит. Но мне почему-то кажется, что между мной и этой Вестью существует какая-то непонятная связь. Странно, правда?

— Тогда тем более ты должна пойти со мной, потому что... — начал Гард.

Элеонора оборвала его, не дослушав:

— Прощай же.

— Нет! — закричал Гард. — Нет! А зачем ты тогда спасала меня? Убегала вместе со мной? Рисковала жизнью вместе со мной? Для чего?

Элеонора остановилась, посмотрела на комиссара с недоумением:

— Ты хотел помочь Корнелиусу, и сам оказался в опасности. Разве этого не достаточно, чтобы тебе помочь? Какие же еще должны быть причины?

Она подошла к Гарду, положила руку ему на плечо:

— Ты хороший человек, Гершен. Я это сразу поняла, как только ты возник в темноте прошлой ночью. Ты согревал меня, ничего за это не требуя. Ты хороший человек. И если я еще смогу тебе помочь когда-нибудь, я помогу. А сейчас — прощай.

И она растворилась в темной зелени леса.

— Я могу с тобой честно разговаривать? — после паузы спросил Гард.

— А со мной по-другому не получится, — красиво ответил Александр и своей длинной рукой достал с дальнего конца стола финик.

— Понимаешь, Александр, я дал зарок Богу, — начал Гард.

Но вожак перебил его:

— Какому богу?

Поскольку комиссар понятия не имел, какому именно богу поклоняется предводитель разбойников, он решил не устраивать религиозного диспута и ответил уклончиво:

— Какая разница какому. Важно — какой зарок.

— Какой же?

— Скажи, Александр, если я пойду с тобой, ты ведь захочешь, чтобы я тебе подчинялся?

Александр задумался и ответил:

— Птолемей подчинялся Македонскому. Даже когда стал властителем Египта, подчинялся все равно. Так повелось. Царь может быть только один.

— Ну вот видишь, ничего не получится! — Гард отвернулся, изображая обиду и отчаяние одновременно.

Александр даже вскочил от напряжения.

— Чего не получится-то? Чего?

— Видишь ли, я дал страшный зарок: подчиняться только тому человеку, который победит меня в честном соревновании.

— Ох ты, Господи, а я-то уж думал... — Александр вздохнул с явным облегчением. — Давай подеремся. Может, ты победишь? Я буду драться вполсилы, Гер-шен. Потому что мне очень хочется, чтобы у меня был свой Птолемей.

— Я думал об этом, — вздохнул Гард. — Но ты видел: я дерусь до смерти. Что толку, если я тебя убью?

— Этого бы не хотелось, — согласился Александр. — Может, побежим наперегонки?

— Подойди ко мне, — попросил Гард.

Они встали рядом. Голова комиссара упиралась в подмышку Александра.

— Я ж сказал: соревнование должно быть честным, — снова вздохнул комиссар. — А ты сравни мои ноги и твои. Заяц и олень не могут соревноваться в скорости.

Несмотря на то что его сравнили с оленем, Александр запечалился и снова выпил из бутылки.

— Может быть, устроим гладиаторские игры? На мечах или, если хочешь, на палицах? — без особого энтузиазма предложил он.

—Ты все-таки хочешь, чтобы кто-нибудь из нас кого-нибудь убил? Александр — без Птолемея, Птолемей — без Александра: все — плохо.

Гард и Александр сидели, печально не глядя друг на Друга.

«Пора!» — подумал комиссар. И его лицо осветила счастливая улыбка.

Комиссар подумал немного и сказал:

— Синхрофазотрон.

— Чего? — расхохотался Александр, но потом повторил с легкостью: — Синхрофазотрон. Хорошее какое слово, надо запомнить. А что оно значит?

— Ничего. Я только что придумал.

— Я должен победить, — закричал Александр. — Мне необходим человек, который умеет придумывать такие слова!

И они начали соревнование.

Молчаливые разбойники, повылезавшие из своих нор, с удивлением и интересом наблюдали за происходящим.

Сначала пили по пять глотков. Потом — по четыре. Потом — по три.

После каждого выпивания повторяли радостно:

— Синхрофазотрон.

— Синхрофазотрон.

Разбойникам явно понравилось неведомое мудреное слово. И они начали радостно повторять его.

— Синхрофазотрон, синхрофазотрон, — разносилось по пещере первого века нашей эры.

«Вот ведь как все интересно получается, — думал комиссар. — Соревнуясь с человеком первого века, человек двадцать первого века не может быть убежден ни в своей силе, ни в своем уме, но вот в чем он может быть убежден абсолютно, так это в том, что он больше проспиртован».

Нельзя сказать, чтобы вино вовсе не действовало на комиссара. Он, конечно, немного пьянел, но слово «синхрофазотрон» произносил с легкостью и с первого раза.

А Александр пьянел заметно. И разбойники видели, что их командир уже с большим трудом произносит красивое неведомое слово.

Все были настолько увлечены соревнованием, что не слышали шума, который все отчетливей раздавался перед входом в пещеру.

А если бы услышали, немедленно прервали борьбу пьющих, понимая, что результат ее не будет иметь никакого значения.

«Учитель послал меня действовать, а не быть простым наблюдателем», — думал Барак, прячась от римских легионеров, которые решительно окружали пещеру.

Они знали, где находится шайка разбойников. Они выследили их. И теперь оставалась малость — повязать этих пьяных людей.

Наконец Александр сдался. Проклятое слово «синхрофазотрон» категорически не хотело произноситься.

— Синх... Синхраф... Синхрафза... — промямлил он и захохотал.

Потом допил бутылку, не считая глотков, и крикнул:

— Друзья! Это мой друг! Он победил! Разбойники радостно закричали: им тоже нравился

человек, который смог не только выпить больше, чем их главарь, но и придумать такое волшебное слово.

— Синхрофазотрон, — говорили они друг другу с разной интонацией. — Синхрофазотрон!

И хохотали абсолютно счастливые.

— Мы должны отметить его победу! — закричал Александр. — Вина!

Ниоткуда возникли новые оплетенные бутылки, и вино полилось не рекой — бурным потоком.

— Ты не забыл о своем обещании? — спросил Гард.

— Конечно! — закричал он. — Завтра все идем в долину Эйн-Геди! И никто не спорит со мной! И с моим другом Птолемеем! В долину Эйн-Геди завтра идем все!

Как-то надо было просочиться сквозь строй легионеров и похитить Гершена.

Барак был почти уверен, что у такой большой пещеры непременно должен быть второй выход.

Ему только проникнуть. А там...

Но как проникнешь, когда их там много, римлян, и они смотрят столь внимательно, ожидая, пока пьяные разбойники уснут, и тогда их так легко будет всех связать.

Наконец и к Гарду пришло освобождающее чувство опьянения, когда вдруг начинаешь любить всех и жизнь представляется уже вполне сносной и даже симпатичной. Начинает казаться вдруг, что она вовсе не из испытаний состоит, а из приключений!

Гард не помнил, как уснул прямо за столом. Впервые уснул спокойно, не боясь завтрашнего дня, но даже ожидая его.

Ведь завтра Александр должен отвести его в долину, к неведомому Михаэлю. А тот устроит какие-то испытания. И Гард и их непременно пройдет, потому что он все может... А потом — Весть... Он найдет Весть...

Комиссар не видел, как вошли римские воины, как будили они пьяных разбойников и его, Гарда, будили тоже, как выводили их в холодную ночь...

Он даже плохо помнил, как старший, заметив его, издевательски потрепал по щеке:

— Ну что, Посланник? Хотел сбежать от меня? От меня сам Господь Бог не убежит...

Гард окончательно пришел в себя, только когда пе-Щера осталась далеко позади и холод ночной пустыни привел его в чувство.

Все они были перевязаны веревками, шли кучей.

Вокруг них с обнаженными мечами и пиками шагали римские солдаты.

— Почему мы не оставили их в пещере ночевать? — услышал Гард голос одного из римлян.

— Они бы там расползлись, как змеи: ищи их потом! У нас есть хорошая тюрьма, оттуда не убегут.

Они дошли до какой-то деревеньки, открылась невидимая дверца, и их всех, кучей, покидали куда-то вниз, в подпол.

Гард огляделся — насколько применимо это слово к человеку, находящемуся в кромешной темноте, — и едва не закричал от радости.

Не нужна никакая долина Эйн-Геди! И никакой Михаэль ему не нужен!

Римляне сбросили их именно в то подземелье, где спрятал Весть Азгад.

Не без помощи комиссара Гарда римляне обнаружили эту тюрьму, и теперь решили использовать ее. Ну что ж, вполне разумно.

Только они позабыли, что комиссар Гард знает, как выходить отсюда.

Сегодня ночью он точно отыщет Весть. Сегодня ему никто не помешает. Сегодня ночью у него получится.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Темнота. Храп разбойников. Едва их бросили в темницу, эти удивительные люди тотчас уснули, будто им и впрямь было все равно, где спать.

Но Гард понимал: спать нельзя. Сон — гибель. Римляне на это и рассчитывали: все уснут, утром их разбудят и, как стадо, отведут куда-нибудь, скорей всего — на казнь.

Из Библии комиссар помнил, что рядом с Иисусом распяли еще двоих людей. И они, кажется, были разбойниками. Одного разбойника, правда, отпустили — его звали, помнится, Варавва. Комиссар запомнил это имя, потому что его интересовал этот человек. Как жил он после того, как распяли Христа?

Вот вознесся Христос, и всем стало ясно, что Он был Богом. И Варавве — тоже. И он понял, что вместо него распяли Бога. Он мог спасти Бога и не спас. Как он жил после этого?

Впрочем, ладно: не отвлекаться. Первым делом надо попробовать распутать веревки. Потом найти Весть. А уж как убежать отсюда, Гард хорошо помнит.

— Эй, — тихо позвал комиссар. — Александр.

Темнота. Храп. Никаких звуков, кроме отвратительного мужского храпа.

Римские солдаты связывали их наспех, не очень-то веря в то, что эти пьяные люди могут убежать. Но все равно одному распутывать веревки будет трудно, вот если бы вдвоем с Александром....

— Александр, — уже громче позвал Гард.

— Мм, — раздался голос откуда-то сбоку.

— Не спи, предводитель. Мы должны все вместе попытаться распутать веревки и выбраться отсюда.

— Лучше спать и набираться сил, — сонным голосом пробурчал Александр.

— Это убежище иудеев, я знаю, как отсюда выйти.

— Куда выйти? Там наверху полно римлян.

— Послушай, — уже почти взмолился Гард. — У меня есть план. Мы должны распутать веревки. Потом я найду здесь одну вещь. Я обязательно ее найду, и ты мне в этом поможешь. А я за это покажу, как открывается люк, ведущий из подземелья на свободу. Если ты примешь мой план, очень скоро мы окажемся на свободе.

Храп разбойников был ответом Гарду.

— Хорошо, — сказал комиссар. — Если ты поможешь мне распутать веревки, я не буду заставлять тебя идти в долину Эйн-Геди. Я стану твоим другом, твоим Птолемеем. И мы пойдем искать Иисуса. Уверяю тебя: это очень интересное занятие — искать Иисуса.

Александр тяжело вздохнул:

—Какого Иисуса? Их в Иудее много. У меня в отряде тоже есть один Иисус. Он тебе не нужен?

Пока комиссар соображал, как бы ему половчее ответить, Александр произнес веско:

— То, что ты задумал, — бред. Отсюда невозможно выбраться. Но даже если бы нам это удалось, наверху полно римлян. Надо поспать, набраться сил, и, когда днем они разомлеют от жары, мы разделаемся с ними в две секунды, уверяю тебя. Они разбегутся от нас, как мыши при виде змей. Ты думаешь, почему так быстро заснули эти люди? Потому что они понимают, что надо делать в таком положении.

— Сейчас ночь, сейчас убежать будет легче. И вообще... — начал было Гард.

Но его прервал грубый голос, принадлежавший одному из разбойников:

— Предводитель сказал: спать! Значит, спать. И снова — темнота. И — храп.

«Как угодно», — прошептал Гард и начал распутываться сам.

Для того чтобы распутать веревки, комиссару при-Шлось подползти к лежащему рядом разбойнику и даже перевернуть того несколько раз со спины на живот, и с живота на спину, — тот не проснулся. Сила ли приказа являлась причиной столь крепкого сна или количество выпитого вина, осталось загадкой, которую Гарду разгадывать было недосуг.

Веревки неохотно, но все-таки сползли с него. Комиссар поднялся.

Он не очень хорошо соображал, как будет в кромешной тьме искать Весть, но твердо знал, что непременно ее найдет.

Разумеется, их бросили в большую комнату, а Азгад спрятал Весть в маленькой. С одной стороны большой комнаты был выход, который Гард несколько дней назад открыл и через который, судя по всему, их сюда и кинули.

Значит, дверка в нужную комнату находилась с другой стороны.

Для начала нужно до этой другой стороны дойти.

Ему казалось, что он шел невероятно долго, на ощупь, пытаясь перешагнуть через тела лежащих людей, периодически поскальзываясь и падая.

Наконец его руки уперлись в шершавую стену. Куда идти? Направо? Налево?

Голова ничего не соображала. А интуиция подсказала: налево. И комиссар медленно пошел, держась рукой за стену.

Шаг. Еще шаг. Еще один.

Вдруг под рукой оказалось что-то скользкое, холодное и живое.

Змея!

Нет, тварь была маленькая, не больше таракана.

И Гард медленно двинулся дальше.

Барак проследил, куда римские солдаты сбросили пленников, и теперь пытался сообразить, каким образом он будет спасать Гершена.

Понятно, что надо начинать спасение, когда римляне уснут, а пока можно перекусить, тем более что по дороге он набрал маслин и фиников.

Римляне уснули быстро, оставив у закрытого выхода из подземной тюрьмы одного стражника.

«Опять придется драться, — подумал Барак и примерил на руке нож. — Видно, жизнь устроена так, что без этого никак не обойтись».

Гард шел вдоль длинной стены, умоляя всех святых, чтобы скорее нащупать угол.

Наконец вот он — долгожданный поворот.

Гард сделал шаг назад и тут же наткнулся на сиденье. Развернулся. Пошарил руками. Со зла сбросил одного сидящего на стуле разбойника. Тот, разумеется, даже не проснулся.

Так и есть — интуиция его подвела! Он пришел на другой конец комнаты! Стол, стулья — все это стояло там, где был выход!

А дверь в комнату, где была спрятана Весть, находилась с другой стороны.

«Если бы я вернулся на Землю, — подумал Гард, — я бы в качестве обязательной программы для полицейских ввел курс ориентации в темноте».

Мысли о Земле огорчили. А огорчаться сейчас было нельзя. Надо было действовать. Еще совсем немного усилий, и в его руках окажется Весть.

А дальше он уже знает, куда вернуться. Где тот самый пружинистый стол и веревка, за которую надо дергать.

Мысль о том, что римские воины не нашли Весть в комнате, не очень расстраивала Гарда. Кто такие, эти тупые римские вояки? Неужто он, человек двадцать первого века, не сможет, пусть даже в темноте, отыскать то, что кто-то запрятал?

Вдохновленный этим неясным оптимизмом, Гард снова двинулся вдоль стены.

Он успел сделать лишь пару шагов, как сверху в него ударил луч прожектора.

Нет, бред! Какие прожектора в Древней Иудее?

Просто открылась дверь люка, и свет неба, звезд, луны показались лучом прожектора в этой тьме.

Сначала в образовавшуюся дыру упал человек. Он рухнул прямо на стол, пару раз, по инерции, подпрыгнул и остался лежать без движений.

За ним прыгнул другой. В руках он держал нож. В свете луны и звезд на ноже хорошо были видны капли крови.

— Гершен, — позвал человек с ножом. — Ты здесь? Человек с окровавленным ножом доверия не вызывал, и комиссар решил на всякий случай затаиться.

— Гершен, — позвал человек чуть громче. — Я пришел спасти тебя. Верь мне. Откликнись.

Не то чтобы комиссар сразу поверил этим словам, но как-то глупо было скрываться. А вдруг действительно спаситель? Чего только не бывает в этой стране.

— Что надо? — грубо сказал Гард.

— Слава Богу, нашелся, — в голосе странного человека слышалась искренняя радость. — Идите сюда. Идите, пожалуйста.

Гард сделал шаг из темноты, теперь человек с ножом видел его.

— Вы должны немедленно бежать отсюда. Путь открыт. Торопитесь.

Но Гард и не думал торопиться.

— Факел есть или светильник какой-нибудь? — спросил он.

— Что?

— Что-нибудь, чем можно осветить здешнюю тьму?

— Послушайте, Гершен. Я убил римлянина, чтобы помочь тебе. Все остальные могут появиться тут в любую минуту. Уверяю тебя, суд понтифов приговорит нас к распятию за убийство римского солдата. Бежим, Гершен!

Но Гард оставался непреклонен:

— Ты говоришь много лишних слов, парень. Дай мне огонь. Мне нужно найти здесь кое-что, и после этого я готов бежать куда угодно.

Вместо ответа человек с ножом спрыгнул на пол, подскочил к Гарду, приставил ему нож к горлу и закричал истерично:

Если ты сию же секунду не выскочишь отсюда, ты останешься здесь навсегда.

От этого крика зашевелились даже крепко спящие Разбойники.

Времени на размышления, как всегда, не оставалось.

«Парень — явный слабак, — думал Гард. — Отобрать у него нож нетрудно. Но в спешке я явно не сумею найти Весть. К тому же его крик мог разбудить римлян. Лучше оказаться на свободе, выждать, пока все уйдут, и спокойно отыскать Весть».

Он оттолкнул человека с ножом, сбросил ногой со стола труп римлянина, дважды подпрыгнул на столе и вылетел в открытую дыру.

Оказавшись на земле, Гард поблагодарил парня, догадавшегося прижать крышку люка камнем, а то бы ему сейчас долго пришлось искать ту веревку, которую надо дергать в полете.

Гард вскочил и побежал к ближайшему кустарнику.

Вслед за ним в люк вылетел и человек с ножом.

Оглянувшись, Гард с удивлением увидел, что тот бросился в противоположную сторону, будто боясь встретиться с комиссаром.

«Бог их тут всех разберет», — решил комиссар и побежал еще быстрее.

Поэтому он не заметил, как из подземного плена вылетел на свободу еще один человек.

Упав на землю, он тут же вскочил, огляделся и бросился вслед за Гардом.

Комиссар чуть-чуть не успел добежать до кустарника, а человек уже нагнал его, сбил с ног и навалился на плечи.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Это был Александр.

Повалив Гарда на траву, он тотчас вскочил, расхохотался:

— Здорово я тебя напугал? — Александр обнял комиссара за плечи. — Не обижайся, жизнь — скучная, и надо ее разнообразить, пока она тебя совсем не уничтожила. Ну что, бежим отсюда?

Бежать отсюда Гард не собирался. Весть была совсем близко. Надо было дождаться, пока утром солдаты с пленниками уйдут... И всё.

Нет, не всё. Найти Весть — это только начало.

Дальше надо искать Иисуса. Как там говорил Аз-гад? «У людей есть Весть, и у Бога есть Весть. Их надо соединить, только тогда родится Истина».

— Чего замолчал? Обиделся, что ли? — по-своему истолковал молчание Гарда Александр. — Что за парень прыгнул с ножом, и куда он делся?

— Не знаю, — огрызнулся Гард.

Его ужасно раздражало, что Александр, который еЩе хотел быть похожим на Македонского, бросил своих. Пусть разбойников, бандитов. Но — своих.

— Не обижайся, — пытался улыбаться Александр.

— А ты, значит, бросил своих?

Александр ответил странно:

— Кто тебе сказал, что они — мои? Все люди принадлежат Богу и больше никому.

— Но ты ведь ты предводитель. Ты — Александр Македонский! Ты за них отвечаешь.

Александр усмехнулся:

— Смешно говоришь... Разве можно за кого-нибудь отвечать в этом мире? Даже за себя отвечать трудно, не то что за других. — Он помолчал и добавил: — Так что, бежим?

«Он не отстанет, — понял Гард. — Придется ему рассказать про Весть. Заниматься ему теперь нечем, будем искать Иисуса вместе. Вдвоем все-таки проще даже в незнакомой стране, а не то что в незнакомом времени».

И Гард рассказал Александру про Азгада и про Весть. И про то, что Весть спрятана в этом убежище. И завтра надо ее отыскать. А потом найти Иисуса и отдать ему Весть, чтобы открылась Истина.

Александр слушал внимательно, ни разу не перебил. И вопросов не задавал, не спрашивал, мол, что за Истина? Что за Иисус? Почему две Истины надо соединять? Ничего такого не спрашивал. Просто слушал. Так внимательно, будто и не напился вчера.

Когда комиссар закончил рассказ, Александр сказал просто:

— Хорошо. Дождемся утра, спустимся в убежище— Ты хоть знаешь, как эта Весть выглядит?

— Нет. Я ее видел мельком.

— А что лее мы тогда будем искать?

Странное дело, но комиссар никогда об этом не думал. Ему казалось, что, как только он найдет Весть, сразу ее узнает. Видел же он странную деревяшку, похожую на рыбу, в руках Азгада. Или не деревяшку?

Да ладно, если отыщет, точно узнает.

— Мы найдем Весть, — уверенно сказал Гард.

—У тебя интересная жизнь, Гершен. Сначала ты будешь искать Весть, не зная, как она выглядит. А потом искать Иисуса, которого ты не видел никогда в жизни, — Александр улыбнулся. — Мне все это нравится. Это весело. Я буду тебе помогать.

Гард проснулся от запаха гари. Запах показался комиссару особенно отвратительным.

Недалеко от них, метрах в ста, полыхал костер. Костер был разложен под наспех сколоченным помостом, на котором лежал убитый римлянин.

Отряд и избитые в кровь разбойники уходили вдаль по дороге.

Запах горящего человеческого тела был настолько тошнотворным, что Гард испугался, что его сейчас вырвет. Александра бы это насторожило — к этому запаху и в Риме, и в Иудее уже привыкли. Так что пришлось комиссару терпеть.

— Ну что, пошли искать твою Весть? — предложил Александр.

У Гарда не было сил отвечать. Он отвернулся и отошел в сторону — просто подышать.

Александр ни о чем не спрашивал, но смотрел внимательно, изучающе даже.

Костер казался огромным, а сгорел быстро, превратившись в сверкающие угли, сквозь которые поблескивали белые кости погибшего.

— Эти ребята так торопились за своими сестерциями, что даже не похоронили кости погибшего в урне, — улыбнулся Александр.

«Сестерции — это, видимо, местные деньги», — решил Гард.

Александр внимательно оглядел маленькие деревенские домики и сказал:

— В этих домиках, похоже, никого нет. Но может, там найдется какое-нибудь подобие урны? Надо похоронить беднягу по-человечески. Он, конечно, римлянин, но, если вдуматься, не так уж сильно отличается от нас.

Перспектива копаться в пепелище комиссару совсем не нравилась.

— Ты как хочешь, — буркнул он. — А я пойду искать Весть.

— Весть так Весть, — согласился Александр.

В одном из пустых домов комиссар нашел факел, зажег его и спустился в убежище, вход в которое римляне даже не стали закрывать.

Все правильно. Вот пружинящий стол. Стулья.

Теперь прямо — там должна быть дверь.

Ага, вот она. Заперта?

Нет, открыта, слава Богу.

Помещение казалось совсем небольшим: четыре пустых стены, пол, потолок.

Даже если Весть была совсем крошечной, особо прятать ее здесь попросту негде.

Комиссар принялся за поиски.

Начал тщательно простукивать стены. Азгад никуда не залезал, значит, Весть может быть спрятана в стене примерно на уровне поднятой руки, не выше.

Одна стена, другая...

Было душно, Гард вспотел. К тому же погас факел, пришлось идти за следующим.

Третья стена...

Александр внимательно и молча наблюдал за комиссаром. Не помогал ему и не мешал — просто смотрел.

В четвертой, в самом низу, явно простукивалась пустота.

У комиссара перехватило дыхание.

— Нож! — крикнул он Александру. — Нож скорее!

Так же молча Александр протянул свой нож.

Гард ножом наметил полое пространство — оно было небольшим, примерно с ладонь величиной — и начал резать стену.

Из стены выпал какой-то предмет, завернутый в тряпку.

—Прежде чем разворачивать тряпку, Гард перекрестился.

— Что ты делаешь? — удивленно спросил Александр. — Что за странные движения?

— Так... — замялся Гард. — Привычка.

— Странная привычка, — усмехнулся Александр. Гард развернул тряпицу.

В ней лежал нож. Обычный нож, явно принадлежавший небогатому человеку: лезвие, а вместо рукоятки намотана тряпка.

Гард тряпку развернул. Обычная. Никаких надписей, знаков. Ничего.

— Это и есть Весть? — удивленно воскликнул Гард. — Нет, она была совсем другой.

— А ты издалека? — неожиданно спросил Александр и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Ты не знаешь, что иудеи придумали такие убежища, чтобы иметь возможность тайно собираться. А римляне стали использовать их как тюрьмы и кидали сюда, естественно, иудеев. Тогда иудеи начали оставлять в стенах ножи и другие предметы, которые могли бы им помочь освободиться. Не хочется тебя огорчать, Гершен, но если это Весть, то я — патриций.

Гард еще раз внимательно рассмотрел тряпицу, служившую ножу ручкой. Ничего.

Комиссар прошел стену до конца. Затем проверил каждую ямку в полу, еще и еще раз меняя факелы.

Ни-че-го.

— Может быть, этот... как его?.. Азгад оставил Весть не здесь, а в похожем убежище? — предположил Александр.

— Может быть, — Гард устало опустился на пол. — Об этом нам скажет Михаэль. Надо идти в Эйн-Геди. Другого выхода нет.

Едва он договорил, мрак накрыл обоих. Кто-то закрыл крышку выхода, и от дуновения ветра погас догоравший уже факел.

— Выхода, боюсь, действительно нет, — вздохнул Александр. — Наверное, римляне что-то позабыли здесь. То-то они обрадовались, когда отыскали то, чего даже и не искали.

— Может, это не римляне? Александр усмехнулся:

— Какая разница, Гершен. Весть ты не нашел — это правда. Правда и то, что добрые люди не станут запирать никого в подземелье. Значит, нас здесь заперли недобрые люди. И так ли уж важно, в какого бога они верят?

«Что за жизнь? — подумал Гард. — В третий раз меня запирают в одном и том же месте. В третий раз!»

А вслух сказал:

— Ну ничего, ничего. Я ж говорил, что знаю, как отсюда выходить. Пошли. Нам надо попасть в ту комнату, где стоит стол. Над столом — выход... Ну, в общем, я тебе все объясню.

В темноте они добрались до стола.

Гард залез на него и начал шарить рукой в поисках той самой веревочки, за которую надо дернуть, чтобы открылся люк.

Шарил долго, бесконечно долго. Уже все понял, но верить не хотел и продолжал водить рукой по земляной стене.

Никакой веревочки не было.

Он подпрыгнул два раза на столе, взлетел — руки ударились о закрытую крышку.

— Я тогда еще не поверил, что ты знаешь какую-то тайну, — услышал он голос Александра. — А теперь убедился, что это так.

— Но кто, кто мог нас здесь замуровать? — закричал Гард.

— Какая разница, Гершен? Замуровать — это очень точное слово. Из иудейской тюрьмы выхода нет.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Никогда в жизни Барак не убивал людей. Никогда. Да, его жизнь была нелепа, бессмысленна, но он даже представить себе не мог, что когда-нибудь в его судьбе случится такое большое горе: он станет убийцей.

Тогда он действовал быстро: убил римского охранника, заставил Гершена покинуть убежище, сам скрылся, чтобы Гершен его не заметил.

Но потом всю ночь Барак не мог заснуть. Он смотрел на звезды и думал: где сейчас убитый римлянин? Учитель говорит, что душа человека не умирает, а просто перевоплощается во что-то другое.

Может быть, звезды — это глаза человеческих душ? Может быть, душа этого римского воина сейчас смотрит на него и спрашивает: «Куда ты дел мое тело? Зачем ты его уничтожил?»

Этот римлянин был ни в чем не виноват. Он просто делал свое дело — охранял. И за это погиб? Просто потому, что встал на пути Барака? Просто потому, что мешал Бараку? Разве может быть мир так устроен?

И, главное, что же теперь делать? Как помочь душе убитого им человека? И может ли помочь он — тот, кто оставил душу без тела?

Всю ночь мучался Барак над этим вопросом. Даже хотел плюнуть уже и на эту Весть, и на Гершена да и пойти к Учителю, который — единственный в мире! — знал ответы на любые вопросы.

Когда наступило утро и звезды растворились в небе, Барак почувствовал, что ему отчего-то стало легче, словно он и впрямь избавился от неприятного, пронизывающего взгляда.

Барак видел, как методично, беззлобно, но жестоко били римляне разбойников, а те даже не пытались сопротивляться.

Потом он смотрел, как сооружают ритуальный костер и кладут на него тело погибшего воина.

Потом слышал, как Александр сказал, что, мол, воины так торопились за сестерциями, что даже не похоронили кости убитого в урне.

И тогда пришло решение.

Конечно, Барак знал устройство иудейской тюрьмы. И пока Гард с Александром разглядывали нож, он отрезал веревочку.

Странное дело, но в тот момент Барака совсем не волновало, отыскал Гершен Весть или нет.

Барак принял решение и должен был его исполнить. Это — главное.

Он запер Гершена и Александра в убежище, чтобы они не мешали ему, и пошел по пустым домам в поисках урны.

Барак несколько раз видел, как хоронили умерших, а чаще — убитых римлян, и представлял себе, как это делается.

Урну не нашел, однако, отыскал какой-то металлический сосуд.

Потом в золе откопал кости. Очень боялся увидеть череп. Но черепа не было — наверное, от жара он раскололся на мелкие части.

Барак рылся в золе тщательно, доставая каждую косточку и складывая их в сосуд.

Склепа не было. И Барак зарыл сосуд под деревом.

Когда зарывал, думал о том, что ни за что не станет убивать Гершена. Если тот отыскал Весть, отнимет, украдет, в крайнем случае, оглушит Гершена, заберет Весть и убежит.

Но убивать человека больше не будет никогда...

В эту минуту Барак очень хорошо понял, что такое настоящее несчастье. Настоящее несчастье — это когда звезды глядят на тебя с укоризной.

Он нашел воду, вымыл черные от золы руки и лицо и пошел выпускать пленников.

Когда крышка выхода открылась, Гард и Александр прижались к стене, ожидая нападения.

Его не последовало.

Зачем им прыгать сюда? — вздохнул Александр. — Они ж не дураки, будут ожидать нас наверху. Кто пойдет первым?

— Я, — сказал Гард. — Я же тебя сюда завел. Я и пойду.

Гард медленно вылез на поверхность и огляделся. Никого.

Позвал Александра.

Они еще какое-то время оглядывались по сторонам, ожидая нападения. Никого не было.

— Чудеса! — воскликнул Гард.

— Когда начинаются чудеса, — вздохнул Александр, — никогда не знаешь, чем они закончатся.

В долину Эйн-Геди они попали мгновенно.

Гард не помнил, ни как они шли, ни о чем разговаривали.

Только вдруг словно раздвинулись горы, и открылась узкая долина.

— Долина Эйн-Геди, — сказал Александр. — Вон видишь вдалеке грот — там колодец Давида. В водопаде, который низвергается к нему, очень холодная и вкусная вода. Тот, кто пьет ее, долго не может насытиться.

— А где скрывается Михаэль? — спросил Гард, пораженный открывшейся перед ним красотой.

— Михаэлю нет необходимости ни от кого скрываться. Он просто живет в одной из пещер, которые рассыпаны по склонам ущелья. В той самой пещере, где жил Давид.

—А что это за крепости? Кто живет там? — Гард показал на три крепости в разных углах долины.

Крепости эти имели не грозный, а, скорей, несчастный вид. Такое впечатление, что их то ли не достроили, то ли разрушили.

— Никто не знает, что это за крепости, кто их строил и кто в них жил.

Александр присел на камень отдохнуть. Странно, но комиссар совершенно не чувствовал усталости.

— Говорят, они всегда так выглядели, — продолжил Александр. — Никто и никогда не видел, чтобы из этих крепостей кто-нибудь выходил или чтобы кто-нибудь входил сюда.

Крепости комиссара совершенно не волновали.

— А как я найду Михаэля? — спросил он.

— Он сам найдет тебя, когда сочтет нужным.

— А если не сочтет?

— Нет такой силы, которая может заставить Михаэля встречаться с человеком, если равный Яхве не захочет этого. Да, кстати, чуть не забыл. Если ты хочешь, чтобы Михаэль помог нам, никогда не называй его по имени.

— Почему?

— Он считает, что человек не должен носить имя «равный Яхве».

— Почему же он не поменяет его? — удивился Гард.

— Он поменял. Но люди все равно называют его Михаэль. Людям кажется, что этим они делают ему приятное, а на самом деле они его обижают... Ну всё. Первым делом ты должен спуститься к колодцу Давида и умыть в нем руки. Так принято. Таким образом ты как бы поздороваешься с самым великим из живущих когда-либо на земле людей. А потом — жди. Если Михаэль захочет, он поговорит с тобой.

— И он что, сейчас за мной следит?

Гард обернулся, и ему показалось, что в кустах на склоне, действительно, кто-то есть.

— Михаэлю не надо ни за кем следить, — вздохнул Александр. — Он зрит. Человеку, который зрит, нет необходимости ни за кем следить.

Бараку показалось, что Гард заметил его, и он еще сильнее вжался в землю.

«Нет, — подумал он. — Этот Гершен какой-то необыкновенный человек. Если звезды так смотрели на меня, когда я убил солдата, как же они будут глядеть на меня, если я убью Гершена! Что бы ни говорил Учитель, нельзя убивать этого человека».

Впервые в жизни Барак засомневался в правоте слов своего Учителя. Но даже сам себе боялся в этом признаться — это ведь была такая беда, такая беда!

Впрочем, теперь Барак знал, что бывают беды и по-страшнее.

Гард легко сбежал к колодцу Давида.

Здесь, среди зелени долины Эйн-Геди, воздух был чистый и вкусный. Казалось, от каждого вздоха прибавляется сил.

Мимо Гарда промчался козел с красивыми, изящно изогнутыми рогами. Комиссар даже успел поймать испуганный взгляд больших печальных глаз.

«Зачем мне Весть? — подумал комиссар. — Почему бы мне не жить в одной из этих пещер? Стану Робинзоном, смастерю лук, буду охотиться, ловить рыбу... Еще Пятницу какого-нибудь найду. Хорошо бы, конечно, женского пола... И стану ждать, пока эти экспериментаторы на Земле про меня вспомнят. Не может быть такого, чтобы они забыли про меня навсегда!»

Гард опустил голову и руки в колодец Давида. Вода была холодной, но не ледяной, она не ломила зубы.

Исполнив ритуал и заодно утолив жажду, Гард решил искупаться в маленьком озере, которое образовывал летящий с гор небольшой водопад.

Потрогал воду в озере — ледяная. Поднял голову.

Со стороны водопада к берегу плыла женщина. Комиссар не сразу узнал Элеонору. Ее длинные черные волосы были собраны на голове в пучок, из-за чего Элеонора казалась совсем юной.

Она подплыла. Вышла. Подошла к Гарду.

Из одежды на Элеоноре была лишь крошечная набедренная повязка. Но это ее, кажется, вовсе не смущало.

— Ты дошел сюда, Гершен. Это хорошо, — сказала Элеонора вместо «здравствуйте».

«Может, она и есть моя Пятница? — подумал комиссар. — Боже мой, в последний раз у меня была женщина тысячелетия тому вперед».

— Привет, — ответил комиссар, опустив глаза.

Серебряные капельки воды дрожали на груди Элеоноры. Смотреть на это было не то чтобы неловко, но просто невыносимо.

— Я говорила Михаэлю о тебе. И о том, что ты ищешь.

Элеонора подняла руку и распустила волосы. Теперь она была похожа на русалку. На русалку с наглыми и умными глазами.

— И что Михаэль? — спросил комиссар, чувствуя: еще немного, и он набросится на эту женщину.

А что? Все очень романтично. Трава — мягкая, водопад — в меру шумный, погода — в меру жаркая.

— Михаэль не знает тебя, — ответила Элеонора с некоторым удивлением. — Он тебя никогда не видел. А Михаэль видит всех.

— Я просто был очень далеко. Я говорил тебе. Совсем далеко, туда даже Михаэль не заглядывает.

— Для человека, который может заглянуть в Божье царство, нет понятия «далеко», — возразила Элеонора. — Михаэль сказал, ему интересно встретиться с тобой.

Чуть коричневая, гладкая кожа Элеоноры почему-то никак не могла высохнуть окончательно. Она переливалась в лучах неяркого солнца, отчего казалась еще более манящей.

— Так он поможет мне? — спросил комиссар, сглатывая слюну.

— Он должен проверить истинность твой веры. Я ждала тебя, чтобы предупредить: ты должен быть готов к испытаниям.

— Истинность моей веры во что? В кого?

— Истинная вера — это понимание человеком того, что он живет в присутствии Бога. Имя этого Бога, а так же ритуалы с Ним связанные — детали. Гершен, ты в Бога веришь?

Как давно, кажется, этот же вопрос задавал ему его начальник, префект полиции.

Как тогда, так и сейчас Гард не знал, что ответить, и опустил взгляд.

Тем более что смотреть на обнаженную Элеонору все равно было трудно.

Девушка расценила его молчание по-своему:

— Это хорошо, что ты молчишь. Верящий в Бога никогда не кричит об этом. Прощай же, — она повернулась, чтобы уйти, но тут же остановилась. — Запомни, Гершен: Михаэль очень не любит, когда его называют по имени.

— Да знаю я! — не выдержал Гард. — Знаю!

— И еще, — сказала Элеонора совершенно спокойно. — Михаэль утверждает, что Весть каким-то образом тесно связана со мной. Я буду там, где Весть, запомни это.

Спина ее была не менее соблазнительна, чем грудь.

«Ну почему я не брошусь на нее? — думал Гард. — Никого ведь нет. Почему не обниму сзади, не повалю на траву? Почему?»

Элеонора отошла уже довольно далеко и вдруг снова повернулась:

— Запомни, Гершен, человек, который ведет себя достойно, не должен спрашивать: «Почему он так себя ведет?» Ему воздастся. Бог ведь с нами. Бог все видит. Ты — хороший человек, Гершен.

Ведьма! Три тысячи лет прошло, а как были женщины ведьмами, так ведьмами и остались.

И что теперь делать? Сидеть тут и ждать Михаэля или идти его искать по пещерам?

Какие-то он там испытания готовит, этот самый Михаэль, которого нельзя так называть? Ничего. Разные уже были испытания. И это выдержим.

«А где Александр?» — вспомнил комиссар и закричал:

— Александр, эй! Где ты?

О чем-то своем кричали летящие над головой птицы. О чем-то своем грохотал водопад и молчали деревья. И Гард кричал тоже — о своем. Его крик был никому не нужен и никем не был услышан. Комиссар понял, что Александр исчез.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Александр сидел на камне у входа в пещеру и ждал выхода Михаэля.

У Александра было прекрасное настроение. Ему есть о чем доложить своему Учителю.

Михаэль вышел один. Одет он был, как всегда, в хитон из простой светлой ткани.

Александр поднялся и почтительно поклонился Учителю.

— Ты снова сумел объединить неразумных людей и сделать так, чтобы они попали в руки правосудия? — сказал Михаэль, садясь на камень.

Александр сел рядом на землю и начал рассказ, точнее, доклад своему Учителю:

— Поначалу все было, как всегда: я нашел людей, которые хотели жить грабежами и убийствами. Как водится, мне не стоило особого труда их объединить: подобные люди убеждены, что в компании жить веселей, а грабить проще.

Михаэль был явно доволен рассказом. — Я знал, Александр, что ты помогаешь освободить наш край от всякой нечисти. Но что же на этот Раз было не так, как всегда?

- Я не успел отдать их в руки правосудия. Это сделал человек, называющий себя Гершен.

- Изгнанник?

- Да.

Лицо Михаэля посуровело.

- Поначалу я даже подумал, что он — Мессия, — продолжил Александр. — Я внимательно наблюдал за ним. Да, он чужестранец. Он не знает наших обычаев, не знает наших законов, не знает нашей местности. Запах горелого человеческого мяса едва не привел его к обмороку. Он смелый человек. Он сумел выскользнуть из убежища иудеев. Я устроил ему проверку: он умеет побеждать не только силой, но и хитростью. Да, еще ему ведом какой-то странный тайный знак, — и Александр неуверенно перекрестился.

- Странно, — усмехнулся Михаэль. — Этот знак — память о человеке, который еще жив. Его распнут, и в память об этом люди будут делать так, — Михаэль осенил себя крестом.

Александр был поражен:

- Не хотите ли вы сказать, Учитель, что люди будут использовать знак, напоминающий им о распятии? Простите, но этого не может быть! Распятие — такая страшная казнь! Каждый, кто видел ее, тут же хочет забыть!

- Люди — странные существа. Им почему-то кажется, что память о Боге — это память о страданиях. Хотя на самом деле память о Боге — это память о радости Воскрешения. Но боюсь, они этого никогда не поймут... — Михаэль задумался.

Александр увидел, как из глаз Учителя потекли слезы.

Александр нередко видел Учителя в таком состоянии. В такие минуты казалось, что Михаэль заглядывает куда-то далеко, в будущее, и то, что он видит там, вызывает у него слезы.

Александр знал: когда Учитель зрит будущее, нужно просто ждать его возвращения обратно.

И вот глаза Михаэля просветлели.

- Гершен похож на посланника из будущего. Отчего ты так уверен, что он не Мессия?

- Он существует как человек — это видно. То есть не понимает до конца, на что в жизни стоит тратить душевные силы, а на что — не стоит. Суетится много. Скажи, разве Мессии ведома суета? Нет, это точно: он — человек, а не Мессия.

- Прости, Александр, я просто хотел проверить тебя, твою зоркость и твой ум. Ты, как всегда, оказался на высоте, — Михаэль встал и обнял Александра за плечи. — Я знаю, что он — не Мессия. Мессия придет неузнанным. А когда люди узнают, кто жил рядом с ними, будет слишком поздно.

- Ты знаешь, кто Мессия? И Мессия уже здесь? — вскочил Александр. — Но почему же ты...

Михаэль взглядом заставил Александра сесть.

- Мессия не должен быть узнан. Мессия должен быть предан. Мессия должен страдать. Так заповедано Богом, и люди не в силах этому помешать. И - хватит об этом. Скажи лучше: что Гершен делает в Иудее?

- Ищет Весть. Мы пытались с ним вместе найти Весть, которую спрятал некий Азгад перед тем, как его убили римляне. Мы с Гершеном исследовали убежище иудеев, но ничего не нашли. Я думаю, Гершен перепутал место, и он надеется...

Но Михаэля совершенно не волновало, что думает Александр.

- Азгад успел спрятать Весть перед смертью, — задумчиво произнес он. — Перед смертью.

И снова в глазах Михаэля появились слезы. И снова молчал Александр, понимая: сейчас Учителя трогать нельзя.

- И зачем Гершену Весть? — наконец спросил Михаэль, глядя на Александра сухими глазами.

- Он хочет отнести ее Иисусу. Азгад сказал, что...

- Я знаю, — Михаэль жестом остановил Александра. Лицо учителя омрачилось. — Иисусу? — переспросил он и добавил: — Это серьезно. Когда человек пытается допрыгнуть до неба, он никогда не сможет этого сделать. Но без этих попыток он перестанет быть человеком. Весть, может быть, и не будет услышана. Но надо, чтобы люди о ней знали. Чтобы была попытка. Попытка... Это важно...

- Гершен надеется на твою помощь. Весть...

- Не надо, я знаю, — перебил Александра Михаэль. — Весть спрятана. Гершен хочет, чтобы я помог ее отыскать, а потом он передаст Весть Иисусу. Так?

-Так, Учитель, — шепотом подтвердил Александр. — Но отчего, Учитель, ты сам не можешь отыскать Весть и отнести ее Иисусу?

Михаэль посмотрел гневно:

- У Бога есть Весть, И у людей. Разве ты не знаешь об этом?

- Знаю, — потупил взгляд Александр.

- И вот надо, чтобы простой человек отнес свою Весть Сыну Божьему. Тогда они соединятся. И тогда родится Истина. Услышат ее люди или нет — это другой вопрос. Важна попытка. — Гнев в глазах Михаэля погас. — Как тебе кажется, Александр, Гершен верит в Бога?

Александр ждал этого вопрос и потому ответил быстро и честно:

- Не знаю.

-Тогда я устрою ему экзамен. И если он сумеет разгадать мои притчи, я помогу ему.

-А если не сумеет? — спросил Александр со вздохом.

-А если не сумеет, Весть будет дожидаться своего истинного хозяина. Ступай, мой друг, и приведи ко мне Гершена. Все решится уже сегодня.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

-Здравствуй, Гершен, — сказал Михаэль, не поднимаясь с камня.

Гард посмотрел на него внимательно и произнес громко и четко:

-Здравствуй, Михаэль.

-Я же предупреждал... — начал Александр.

Но, под взглядом Михаэля, запнулся, отвернулся, отошел.

-Тебе разве не говорили, что я не люблю своего имени? — сказал Михаэль. — Тебя разве не предупреждали об этом?

«Говорили! Предупреждали! — хотелось крикнуть комиссару. — А кто ты такой вообще, чтобы диктовать мне условия? Кого ты тут из себя строишь? Тоже мне — пророк... Хочешь испытывать меня? Испытывай!»

Больше всего на свете Гард не любил зависеть от кого бы то ни было. Тем более противно было ждать, что скажет ему этот неприятный, плохо бритый старик, нагоняющий вокруг себя некий мистический туман.

Хотелось его просто обхамить, но комиссар сдержался, попробовал сказать вежливо:

-Мне кажется, уважаемый, человек сам отвечает за свое имя. Если он не хочет, чтобы его звали Миха-

эль, он очень скоро сделает так, что все забудут это его имя и начнут звать иначе. А если люди называют его «подобный Яхве», значит, на самом деле, он против этого не возражает. Михаэль улыбнулся:

-Ты хочешь казаться независимым. Это хорошо. Но ты хочешь, чтобы все видели твою независимость. А это свидетельствует о твоей неуверенности.

Комиссар пытался сдержаться изо всех сил:

-Если вы такой умный и такой пророк, то может быть, вы ответите на один мой простой вопрос: откуда я пришел?

- Ты тоже решил устроить мне проверку? Впрочем, я так привык сам проверять людей, что твой вопрос меня не удивляет.

-То есть ответить на него вы не можете.

-Ты пришел из будущего, — улыбнулся Михаэль. — Разглядывать подробности твоего будущего мне неинтересно. Мне гораздо важнее понять: можно ли доверить тебе Весть?

Ответ Михаэля поразил Гарда. Ему захотелось извиниться перед стариком, но он не знал, как это сделать...

- Я должен проверить твою веру, — продолжил Михаэль. — Я загадаю тебе три притчи. Если ты найдешь разгадки, я расскажу тебе, где искать Весть. Ну, а если нет...

- Я разгадаю, — почти выкрикнул Гард.

-Попробуй. И вот первая история. Представь: было два человека. И один всю жизнь жил праведно и по Закону: он изучал Тору, молился, мечтал, чтобы слово его дошло до Престола Славы, а оттуда — до Бога... У него было много детей, но часто они оставались без отцовского слова, потому что у него просто не хватало времени на семью. И на людей у него тоже не хватало времени: он общался с Богом, и это отнимало всю его жизнь.

Второй же человек соблюдал субботу, но к Торе обращался нерегулярно, иногда забывал молиться, но всю жизнь трудился ради людей, и люди любили и уважали его. Единственное, ради чего он мог отложить свое дело, — ради детей, потому что считал: если Бог подарил человеку отцовство, то главным делом человека становится — говорить детям слова.

Эти два человека умерли в один час. И вот мой вопрос: когда они предстали перед Богом, кого из них возлюбил Он?

Гард не смог скрыть усмешки.

«Если все притчи будут такие простые, — подумал он, — Весть очень скоро будет у меня.

- Конечно, второму, — начал он. — Потому что... Но Михаэль жестом остановил его:

-Ты неверно разгадал притчу.

-Неужели первому? Но ведь он...

И снова Михаэль не дал ему договорить:

-Твой ответ должен был быть таков: не знаю.

-Не знаю — это не ответ! — возмутился Гард.

-Не знаю — это единственный ответ, когда речь идет о Божьих деяниях. Ты можешь верить в любого бога: я уверен, что когда-нибудь люди поймут, что имя Господа не имеет значения. Но ты должен знать: постичь деяния и мысли Бога человеку не дано. Истинно верующий человек никогда не может сказать: Бог поступил бы так или Бог поступил бы иначе. Потому что, познав мысли и деяния Бога, человек сам становится Богом. А это — невозможно.

Барак сверху наблюдал за этим странным испытанием.

Ему очень хотелось, чтобы Гершен разгадал все три притчи.

Потому что Гершен Бараку нравился, а вся эта история с Вестью — нет. И ему хотелось, чтобы история закончилась как можно скорее.

«Как же так, — удивлялся про себя комиссар Гард. — Я — человек XXI века! У меня в голове — информации в десятки раз больше, чем у всех жителей этой страны вместе взятых! И я не смог разгадать такую простую притчу! И ведь действительно не смог. Михаэль прав».

-Вера не нуждается в знаниях, — словно отвечая на его мысли, сказал Михаэль. — Вера вообще ни в чем не нуждается. Вера — трава, которая растет на

каменистых склонах. Ветер, дождь, солнце, засуха, камень... Ей ничто не страшно! Она растет себе, и — все. Гершен, мне жаль, но ты не разгадал очень простую притчу. Я обещал три. И я сдержу обещание. Только теперь будь очень внимателен.

Гард напрягся. Пока он проигрывал со счетом 0:1. Но шанс выиграть еще оставался.

-Итак, слушай вторую притчу. В Риме у одного патриция родился сын. И в тот же час сын родился у плебея. Эти два мальчика, волею Бога, оказались очень похожи по своей человеческой сути. Оба обожали веселье, праздники, женщин и вино.

Когда патриций умер, его сын быстро промотал отцовское состояние. Все вокруг твердили ему: «Ты неверно живешь! Неправильно! Неправедно! Бог покарает тебя!»

Но сын патриция никого не слушал. Он жил так, как ему хотелось. А ему хотелось жить весело.

Сыну плебея тоже все говорили, что он живет неверно. И он послушал людей. Он перестал пить и общаться с гетерами. Он начал работать. А поскольку был умным человеком, то постепенно разбогател.

И все было бы хорошо, но только по ночам ему снились утехи молодости, и постепенно он понял, что самые счастливые мгновения жизни проживает именно во сне. Он хотел спать как можно дольше, но долгий сон мешал делу. И ему приходилось укорачивать часы любимого сна.

Однажды во время драки сына патриция смертельно ранили. Он обнял своего убийцу, сказал с улыбкой: «Я умираю счастливым человеком» — и отдал свою душу на суд Бога.

Его похоронили как бедняка: на него набросили жалкую тогу, и рабы вывалили его труп за Эсквилин-скими воротами в один из склепов.

Когда умер сына плебея, его хоронили со всеми почестями. Перед тем как сжечь тело, зарезали любимых покойником лошадей, собак и соловьев. Пятьдесят гладиаторов устроили у погребального костра сражение и поубивали друг друга. В общем, все было по правилам. Правда, говорят, перед смертью покойный сильно плакал...

И вот, представь, Гершен, что к тебе пришел молодой человек, да хоть тот же Александр, и сказал: «Вот истории двух людей. Вот я — человек, стоящий на жизненном распутье. Посоветуй мне, Гершен, с кого мне брать пример в жизни: с сына плебея или с сына патриция?»

Гард задумался.

Жизнь патриция казалась, конечно, более симпатичной. Ведь если человек живет для счастья, он должен прожить жизнь так, чтобы перед смертью улыбаться, а не рыдать.

Но это было бы слишком просто. Судя по первой притче, в этой тоже должен быть заложен какой-то подвох. Этот старый Михаэль просто так свои задачки не задает.

Тут главное — помнить, что он не просто загадки загадывает, а проверяет, верит ли Гард в Бога.

-Я слушаю тебя, — сказал Михаэль.

-Ты только не торопись, — почему-то опустил глаза Александр. — Подумай.

«Ну же, Гершен, давай», — Барак чувствовал, что от волненья у него вспотели ладони.

-Я ответил бы ему так, — твердо произнес Гард. — Если человек хочет быть счастливым, то он должен жить не в согласии с принятыми нормами, а в согласии с самим собой. Самые несчастные люди — те, кто совершает свои поступки, исходя из общепринятых норм. Они всегда плачут перед смертью.

-Так ты посоветовал бы ему жить, как сын патриция? — Михаэль смотрел вопрошающе.

-Я не закончил, — чуть повысил голос Гард. — Но человек не всегда знает, как он хочет жить. Сын плебея ошибся. Он спрашивал, как надо жить, у людей вокруг. А спрашивать надо было у Бога. Я сказал бы человеку, находящемуся на распутье: «В твоей жизни должна быть одна главная молитва. Ты должен просить Бога: Господи, научи, как мне жить с самим собой в согласии». Если ты будешь просить искренне, Бог услышит тебя. Можно жить, как сын патриция, можно — как сын плебея. Не это главное. Главное — жить так, чтобы не спрашивать каждый день у Бога:

правильно ли я живу? Вот что я ответил бы Александру или любому другому человеку, пришедшему ко мне за советом, — закончил Гард.

«Я победил, — подумал он. — С Божьей помощью или с помощью собственной хитрости, но я ответил верно».

Однако Михаэль не торопился выносить свое решение.

- Ответь мне на такой вопрос, — сказал он. — Какое, на твой взгляд, главное качество человека?

Гард помнил, что совсем недавно об этом же спрашивал его Егошуа. Что они все, рехнулись на этой обетованной земле, других проблем, что ли, нет?

Егошуа говорил, что-то про самомнение человека. Нет, тут это явно не подходит.

- Это и есть третья притча? — поинтересовался Гард, чтобы потянуть время.

Но Михаэль был настроен серьезно:

- Я спросил, — сказал он.-

- Главное качество человека — вера в Бога, — ответил Гард.

- А что такое вера в Бога?

Гард чувствовал себя студентом-двоечником, радующимся, что знает ответ на следующий вопрос.

А ответ он действительно знал. Об этом говорила ему совсем недавно Элеонора.

- Вера в Бога, — отчеканил Гард, — это понимание человеком того, что он живет в присутствии Господа.

Михаэль встал.

Гард тоже поднялся. Он был готов праздновать победу.

- Ты поставил меня в затруднительное положение, — вздохнул Михаэль. — Это мало кому удавалось. Тебе удалось. Ты верно ответил на вторую притчу. Но твой ответ на третий вопрос заставил меня сомневаться: ты так рассудил про сыновей патриция и плебея потому, что веришь в Бога, или же потому, что тебе удалось угадать ответ, который я бы хотел услышать. Ты не сумел сказать мне: каково главное качество человека. Ты дал мне не истинный ответ, но тот, который, как тебе казалось, хотел услышать я.

- Ну так задай мне третью притчу. Гард вошел во вкус. Ему удалось сравнять счет: 1:1. Победа была уже близка!

- Третьей притчи не будет, — вздохнул Михаэль. — Это ничего не даст. Я уже не смогу поверить тебе. А сказать, где находится Весть, человеку, в чьей вере я не убежден, нельзя. Ты не сумел доказать мне свою веру в Бога...

- Это нечестно... — начал Гард.

Но Михаэль, конечно, не дал ему договорить.

- Теперь надежда на Бога, — сказал он. — Если Он сотворит чудо, я раскрою тебе тайну.

- Какое чудо? — ошалело спросил Гард.

- Вот вопрос, который верующий задавать не должен. Разве человек знает, какое чудо может сотворить Бог? Я не выгоняю тебя из долины Эйн-Геди. Ты станешь моим гостем. И мы с тобой будем ждать чуда. Три дня. Если за три дня чуда не произойдет, значит, Весть будет искать кто-нибудь другой.

- Учитель, позволь мне задать вопрос, — робко попросил Александр. — Какое все-таки главное качество человека, если не вера в Бога?

Михаэль улыбнулся:

- Вот нож. Главное, чтобы он был острым. Вот финик. Главное, чтобы он был сладким. Главное качество человека в том, что у него нет одного главного качества. Главное качество в людях то, что все они — разные. Только Бог может хоть в какой-то мере организовать жизнь столь разных людей.

«Какой же ты противный! — подумал Гард. — Строишь из себя умника, а не можешь мне открыть какую-то паршивую, простую тайну. Ну и что, я теперь буду сидеть тут с тобой три дня и ждать чуда?»

Комиссар понимал, что ждать он, конечно, не будет.

А может быть, Бог занят? И недосуг ему заниматься чудесами в какой-то там долине Эйн-Геди?

Почему бы не помочь Богу?

Как? Просто.

Надо самому придумать чудо.

Вот и все.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Барак все слышал и все видел.

И когда Михаэль, Александр и Гершен ушли в пещеру, Барак задумался.

Бараку не нравился Михаэль, потому что Александр называл его «Учитель». А Барак знал: есть только один Учитель, Егошуа. Поэтому всякий другой, называющий себя так, — самозванец.

Еще Бараку показалось, что Михаэль не по правилам вел испытание: он не задал третьей притчи, а потом вообще повел себя нечестно, сказав, что надо ждать Божьего чуда.

Разве Бог для того создал этот мир, чтобы помогать людям в таких мелочах? Разве должен Бог вершить свои чудеса только потому, что, видишь ли, какому-то Михаэлю, мнящему себя Учителем, захотелось их увидеть? Мало ли на свете всяких Михаэлей, разве у Бога хватит чудес на всех? А если Бог слишком занят, тогда надо...

От пришедшей в голову мысли Барака бросило в жар.

Он спустился к водопаду, умылся. Мысль не исчезала.

Тогда Барак разделся и нырнул в ледяную воду. Не помогло: мысль никуда не девалась.

То, что он придумал, было ужасно, невозможно, немыслимо, нетерпимо, нереально.

Всё так.

Но то, что он придумал, было легко осуществимо.

Кроме того, мысль, которая только что пришла в голову Бараку, приближала и его самого, и его Учителя — истинного Учителя Егошуа — к обретению Вести.

И наконец (впрочем, это, возможно, было самым главным): с помощью того, что он придумал, Барак мог продемонстрировать этому неистинному Учителю, Михаэлю, всю его неистинность и лживость.

Было чего испугаться и о чем задуматься.

«Так неохота обманывать этого Михаэля, — размышлял Гард, обгладывая потрясающе вкусный кусок жареной телятины. — Но выхода нет. Придется самому что-то такое придумать, что и будет являться Божьим чудом».

-Что вы имеете в виду под Божьим чудом? — спросил Гард, потянувшись за следующим куском.

-Ты не знаешь, что такое чудо? — удивился Михаэль.

«Не буду же я тебе объяснять, что мне надо знать точно, чтоб потом ты же сам не сказал: мол, это не чудо, а сплошной обман да и только».

Так подумал комиссар.

Вслух, однако, сказал другое:

-Я боюсь, что произойдет нечто, а вы потом скажете, что это не чудо.

Михаэль вздохнул. Глаза его увлажнились.

-Ты даже не представляешь, как трудно тебе будет узнать, где находится Весть, — тихо произнес он. — Ты даже не представляешь... И я не хочу это видеть! Не хочу!

Михаэль вскочил и забегал по пещере, повторяя:

-Не хочу видеть! Не хочу! Не хочу!

Гард попытался было остановить его, успокоить. Но Александр сказал:

-Сиди спокойно. Ешь. Михаэль сейчас не здесь. Он зрит будущее. Он вернется, только когда сам захочет.

И тут в пещеру сверху начал опускаться куст. Он опускался медленно, осторожно, чудно покачиваясь, словно маятник.

Куст, стремящийся в пещеру. Это было чудо!

-Чудо! — закричал Гард.— Вот — чудо! Александр вскочил, прижался спиной к стене пещеры. Михаэль закончил свой странный танец и замер на

месте.

Куст покачивался, поднимался и опускался, подобно живому существу. Казалось, еще мгновение, он поздоровается со всеми и объяснит, зачем и откуда он пришел.

Все трое завороженно следили за этим странным созданием.

-Михаэль, — прошептал Гард, — если потом ты скажешь, что это не Божье чудо, то я...

Михаэль не дал ему договорить:

-Александр, — сказал он громко, — я не верю, что Господь станет устраивать такие глупости. Выйди из пещеры, погляди, что там.

Куст, будто услышав эти слова, замер.

Александр легко перепрыгнул через него и исчез.

Через несколько минут он вернулся, ведя упирающегося Барака.

Барака он бросил под ноги Михаэлю, словно добычу.

-Ты кто? — спросил Михаэль.

Барак посмотрел на Гарда. Почему-то ему казалось, что Гершен должен ему помочь. Обязательно должен.

Врать Барак не умел. Да и времени на то, чтобы придумать ложь, у него не было.

-Я видел, как ты устроил испытание этому человеку, и хотел ему помочь.

-Ты мнил заменить собою Бога? — возвысил голос Михаэль.

-Я хотел помочь этому человеку, — повторил Барак.

Гард решил вступить в разговор:

-Послушайте, Михаэль, я надеюсь, вы не станете спорить, что для своих чудес Господь всегда использует людей. Не зря же говорится: люди — игрушки в руках Господа Бога. Сейчас Он решил использовать этого парня. Что из того? Чудо свершилось. И значит, вы должны...

Михаэль перебил его:

—Никто на свете никогда не смеет говорить мне: должен. Я должен только Богу. И больше никому, — он посмотрел на Барака. — Как тебя зовут?

— Барак.

— Почему ты хотел помочь этому человеку?

— Я хочу, чтобы он нашел Весть.

— Зачем тебе это надо?

Барак помолчал немного. Нет, тут уж правду никак нельзя сказать. Придется врать.

— Весть должна помочь людям, — наконец сказал он.

— Красивые слова всегда скрывают ложь, — вздохнул Михаэль. — Правда редко бывает красивой. Сила лжи — в красоте, сила правды — в правде, — он снова вздохнул. — Александр, дай этому парню еды. Он устал.

Гард не очень хорошо понимал, что происходит. Но ему было совершенно ясно: надо воспользоваться моментом и выведать наконец, где спрятана Весть.

— Послушай, Михаэль, — снова начал он. — Может быть, я неловко выразился, но чудо произошло. В нашу пещеру хотел войти куст. Пусть всего лишь на мгновение, но мы все удивились. Чудо — это то, что удивляет. Скажу тебе больше: все, что удивляет, это и есть чудо, — Гард помолчал немного и закончил, как мог жестко: — Выполни, пожалуйста, свое обещание, скажи, где Весть.

Михаэль поднялся, прошелся по пещере, будто раздумывая, отвечать ему или нет, снова сел и сказал:

-Я не знаю этого.

-Неправда! — возмутился Га'рд. И, поймав испуганный взгляд Александра, добавил: — Это не совсем так.

-Я не знаю, где Весть, — повторил Михаэль. — Но я знаю, как узнать это, — он вскочил и забегал по пещере. — Я знал это с самого начала, но я не хотел тебе говорить. Знай же: на самом деле я никогда не сомневался в твоей вере: если человек пустился на поиски Вести, этого вполне достаточно, чтобы уверовать в его веру...

-Зачем же тогда все эти испытания, эти притчи? — удивился Гард.

Но Михаэль, казалось, не слышал его.

- Я не знаю, где спрятана Весть, — повторил он. — Но я знаю человека, который ведает это.

Гард вскочил со своего места:

-Кто он? Как его имя?

-Азгад, — ответил Михаэль.

Комиссар понял, что его нервы больше не выдерживают этого издевательства.

-Старик, — Гард изо всех сил старался держать себя в руках. — Мне кажется, ты надо мной издеваешься. И я...

Гард хотел сказать какую-нибудь гневную гадость, но его взгляд уперся в глаза Михаэля.

В глазах старика стояли слезы. Он смотрел на комиссара по-доброму. Человек, который так смотрит, не может издеваться.

Михаэль обнял Гарда за плечи, усадил рядом с собой на камень, налил ему и себе вина и начал говорить тихо, будто стесняясь:

— Послушай, Гершен, что скажет тебе старый Михаэль. Азгад умер, но еще не ушел далеко. Есть область, соединяющая жизнь и смерть. Азгад сейчас там. Только тот, кто попадет туда, сможет спросить у Азгада, где Весть.

-А кто попадет туда? — удивленно спросил Гард.

-Неужели не понятно? — подал голос Александр. — Тот, кто умрет.

-Да! — закричал Михаэль. — Поэтому я и устраивал все эти испытания. Ты мне нравишься, Гершен, и я не хочу, чтобы ты умирал! Я надеялся, ты отвернешься от Вести, придумаешь себе иное занятие. Я видел: этого не случится. Но я надеялся. Я всегда надеюсь, что некоторые мои видения будущего окажутся неверны. Но ты упорный человек, Гершен. Богу зачем-то нужно, чтобы именно ты нашел Весть и передал ее Иисусу.

Комиссар видел, что старик не врет. Но что же это получается? Чтобы узнать, где находится Весть, нужно умереть? Так, что ли? Ну узнает его труп, где находится Весть, и что толку?

Гард так и спросил Михаэля:

-Чтобы найти Весть, надо умереть. А что толку в моем знании, если это будет знание трупа?

Михаэль отпил вина и попробовал объяснить спокойно:

-Это не совсем так. Азгад сейчас в области, которая находится между смертью и вечным покоем. В принципе, человек может попасть туда и вернуться.

-Как это? — не понял Гард.

-Для этого он должен быть очень сильно ранен, а потом выздороветь. Когда человек попадает в эту область, никто и никогда не может быть уверен, что ему удастся вернуться обратно.

Наступила тишина. Все пытались осознать то, что сказал мудрый Михаэль.

-Значит, чуда можно не ждать? — усмехнулся Гард.

Но Михаэль ответил серьезно:

-К сожалению, только чудо может привести тебя к Вести.

-Почему же «к сожалению»? — хором спросили комиссар и Александр.

-Для людей «чудо» и «радость» равны. Между тем, чудо — это непредсказуемость Бога. То, что может совершить только Бог.

Все это время Барак молчал, но тут поднял голову и произнес тихо:

-Я знаю, как привести человека в область, которая находится между смертью и покоем, и вернуть его обратно. Он посмотрел на удивленные лица сидящих в пещере людей и повторил: — Я знаю это.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

В последнее время Гард все чаще вспоминал Незнакомца, встреченного у реки. И разговор их вспоминал, и то, как Незнакомец отправил травинку в путешествие по реке.

Неприятно было ощущать себя такой травинкой, однако, больше никем ощущать не получалось.

Сейчас Гард шел вместе с Бараком к воде, чтобы найти некое растение, из которого Барак потом приготовит яд.

Комиссар шел искать яд, которым его отравят. Кем может ощущать себя человек в такой ситуации?

Полчаса назад, слушая Барака, комиссар понял, что снова теряет ощущение реальности. Неужто это он — один из самых известных комиссаров полиции — сидит в долине Эйн-Геди рядом с полусумасшедшим стариком и предводителем разбойников и слушает спокойный рассказ человека со странным именем Барак о том, как его, комиссара Гарда, можно отравить, а потом оживить?

Все это происходит с ним? В реальности? На самом деле?

Барак говорил так:

Есть растение, оно растет на берегу реки. У него корень круглый, приятно пахнет, как сушеное яблоко. Это — яд. Я дам его Гершену. Вскоре он умрет. Попадет в область, находящуюся между смертью и вечным покоем.

-А потом что? — равнодушно спросил Гард.

-Я приготовлю раствор масла и соли. Мы дадим его выпить Гершену. Его будет долго рвать. Потом он вернется к нам и расскажет, где лежит Весть. Вот и все.

-Откуда ты так хорошо все это знаешь? — удивился Александр.

-Я мечтал быть лекарем, — вздохнул Барак, — но у моих родителей не было денег, чтобы выучить меня.

«Меня будет отравлять и спасать недоучившийся лекарь», — безразлично подумал Гард.

Михаэль пытался возражать: мол, он точно знает, что из этого ничего не получится. Но возражал как-то робко, неуверенно. Видимо, видел, что так оно все и будет. А может, еще и что другое видел, его ж не поймешь...

А Барак, наоборот, утверждал, что он абсолютно убежден: все будет хорошо. И отравит хорошо, и вернет обратно.

- Как ты докажешь, что не хочешь убить Гершена? — спросил Александр.

Барак подумал и ответил:

-Только сумасшедший человек может выбрать такую странную форму убийства. Если бы я хотел убить Гершена, я не устраивал бы Божьего чуда. Если бы я хотел убить Гершена, я бы уже давно это сделал. И я бы не стал его спасать от разбойников.

«Так вот кто меня спас и спутал все мои планы», — подумал комиссар.

Эта мысль тоже не вызвала у него никаких эмоций.

Михаэль сказал уверенно:

-Нет, Барак не хочет убивать Гершена. Во всяком случае, пока.

Переспросить, что имел в виду странный старик, никто не решился.

И вот теперь комиссар шел искать яд, которым его же должны отравить.

Прямо у самой воды раскинулись целые заросли высоких, около метра, растений.

На круглом, с чуть пурпурным оттенком стебле красовались маленькие цветы, похожие на белые зонтики.

Барак достал нож, вырыл корневище, а затем разрезал его.

Внутри корневище было разделено перегородками на отельные отсеки, наполненные желтоватым соком.

Барак понюхал сок. И Гард понюхал. Сок ничем не пах, а сам плод, действительно, напоминал запах сушеных яблок.

-То, что надо, — радостно сказал Барак и, бережно неся разрезанный плод на вытянутых руках, пошел обратно в пещеру.

Яд лежал на столе.

Барак колдовал над рвотным средством.

- Подействует? — настороженно спросил Гард. Вместо ответа Барак протянул ему сосуд.

Гард понюхал — пахло весьма мерзко.

-Попробуй, только капельку, — сказал Барак. Комиссар попробовал. Вкус и вправду был отвратительный, и это немного успокоило Гарда.

Вообще, процедура смерти с последующим воскрешением происходила как-то слишком обыденно.

Гард посмотрел на Михаэля.

Тот сидел у входа в пещеру, уставившись на солнце.

-Михаэль, — позвал Гард. — Я тут, вообще, умирать собираюсь. Может быть, ты... Я не знаю... Ну там... Сделаешь что-то?.. Ну там, какие-нибудь движения колдовские... Заговор там какой-нибудь... Я все-таки не спать ложусь...

- Это не надо, — сказал Михаэль, продолжая глядеть на солнце.

- Ложись, — приказал Барак. Гард подчинился.

Барак протянул ему маленькую плошку, на дне которой переливался под солнечными лучами яд.

- А как называется растение? — зачем-то спросил комиссар.

- Я не знаю, — честно ответил Барак. — Я же говорю: не было денег меня научить.

«Бред какой-то, — подумал Гард. И взял в руки плошку. — Чего-то меня тут все время травят: то змея укусила, то теперь...»

-Ты выпьешь, и сначала ничего не произойдет. Потом ты почувствуешь сильное сердцебиение, тебе станет тяжело дышать. Потом ты потеряешь сознание: уйдешь. Самое главное, запомни, что скажет тебе Азгад. Потом ты вернешься.

Больше всего на свете Гарду хотелось выплеснуть содержимое плошки на пол.

И может быть, он так бы и поступил: далась ему эта Весть, чтобы из-за нее погибать...

Но тут заговорил Михаэль:

-Пей, — тихо сказал он. — Я знаю: ты не умрешь. Я точно знаю: смерть придет не к тебе.

Под недоуменными взглядами всех, кто был в пещере, Гард перекрестился и выпил. На вкус сок был вполне приятный.

-Теперь лежи, — сказал Барак. — Жди смерти. «Хорошенькое занятие, — усмехнулся про себя

комиссар. И еще подумал: — Надо было уговорить этого Барака самому травиться. Какая разница, кто спросит у Азгада, где Весть? Чего ж я не догадался-то? Благородный, что ли? Впрочем, теперь поздно».

Вдруг в пещере стало темно.

«Как быстро началось», — подумал комиссар.

И только потом понял, что темно стало оттого, что вход в пещеру загородили люди. Неприятные люди — римские легионеры.

-Здесь живет Михаэль? — спросил один из них. — Он должен быть арестован.

Александр отошел от стены и обнажил меч. Михаэль встал за его спиной.

-Пошли прочь! — сказал Александр. — Мало того, что вы осквернили долину Эйн-Геди, так вы еще смеете говорить об аресте нашего учителя!

— Я же говорил, что так просто не получится, — сказал один из воинов, обнажая меч.

Гард привстал на своем ложе и увидел, что к пещере подходят люди. Другие люди. Видимо, жители долины. В руках у них были ножи и мечи.

«Если сейчас начнется драка, — с ужасом подумал Гард, — то им всем будет не до меня. А если римляне убьют Барака? А если они его арестуют?»

Комиссар вскочил.

-Лежать! — крикнул римлянин. — Не сопротивляться! Мы — воины великой Римской империи! Вы должны...

Он не успел договорить.

Александр сделал легкий, незаметный почти, выпад, и римлянин, схватившись за окровавленный живот, рухнул.

Черт возьми, бой казался неминуемым.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Как всегда в последнее время, жизнь не давала Гарду времени на раздумья.

Вместе с Александром они выскочили из пещеры.

Гард едва успел схватить меч, выпавший из рук убитого римлянина, как рядом с ним уже оказался другой воин.

Инстинктивно Гард присел, убрав голову в плечи, — меч просвистел прямо над головой.

Гард схватил свой меч двумя руками. Враг прикрывался щитом.

Одно обманное движение, щит уходит вниз. Удар!

Покатилась голова, еще мигая глазами. Кровь фонтаном брызнула из шеи, но времени ни на жалость, ни на раздумья, ни даже на удивление — не оставалось.

Единственное, о чем успел подумать комиссар: какая разница от чего погибать: от меча или от яда? От меча даже как-то благородней.

Римляне пытались пробиться к пещере, но им мешали друзья Михаэля. Они повыскакивали из пещер и сразу ринулись в бой.

Это была настоящая битва. Комиссар видел такое только в кино. Когда мечи высекают искры. Когда запах крови смешивается с запахом цветов. Когда дерущимися овладевает сумасшедший азарт, побеждающий и страх, и разум, и осторожность.

Около Гарда появился огромный толстый римлянин. В руках его блестел нож. Гард понял: они слишком близко стоят друг от друга, размахнуться мечом не получится.

Комиссар нагнулся и со всей силы ударил римлянина головой между ног.

Римлянин не ожидал такого маневра и взвыл от боли. Ударом ноги комиссар выбил у него из рук нож.

Но воин быстро пришел в себя. Разогнувшись, Гард увидел огромный кулак, который через мгновение должен был размозжить его череп.

Но тут римлянин покачнулся и упал, обдав Гарда кровью.

За его спиной комиссар увидел Александра с обнаженным мечом.

Времени на слова благодарности не было.

Гард нагнулся, чтобы поднять выбитый у римлянина нож, и тут почувствовал сильный удар.

Комиссара щитом ударили по левому плечу. К счастью, удар пришелся по касательной, иначе бы Гард не поднялся.

А тут вскочил быстро.

Нападали двое. Они были настолько уверены в себе, что отбросили мешающие им двигаться щиты и, улыбаясь, шли на Гарда, обнажив нолей.

Гард не видел больше никого. Только этих двоих. Двоих, идущих его убивать.

«По уму я их не превзошел, — заводил себя комиссар. — Явно не превзошел. Это — факт. Но в драке-то я не могу позволить себя победить! Зря, что ли, меня учили всяким восточным единоборствам?»

Комиссар закричал, как сумасшедший. Это был крик китайского воина, бросающегося в последний смертельный бой.

На мгновенье воины замерли от неожиданности: такого они никогда не видели. Этого мгновенья хватило.

Одному комиссар полоснул ножом по груди. Другому — дал ребром ладони по шее. Гард услышал хруст костей и понял, что удар получился.

Но уже подходили следующие.

Гард махал руками и ногами направо и налево. Бился то ножом, то мечом, то непонятно откуда взявшейся стрелой.

Поднял щит — тяжелая штука! — и опустил на голову подбежавшему худенькому парню.

Комиссар вспотел. Пот застилал ему глаза, щипал, мешал смотреть. Но не было времени даже на то, чтобы его стереть.

Смерть была повсюду. На каждом миллиметре жизни людей поджидала смерть. Но Гард понимал: покуда у него есть силы, он будет ее отгонять.

Ему нечего бояться. Он — единственный среди сражающихся — уже умер. Смерть уже пришла к нему. Смерть — в нем. И значит, ему нечего бояться.

Самое страшное уже произошло в тот момент, когда Барак дал ему выпить яд.

...Удар! Падение! Встать. Еще удар!

Пот, застилающий глаза. Одежда, прилипшая к телу.

«Удар! Падение! Встать! Выпад! Кровь! Моя? Чужая? Нет разницы.

Стоп. А сколько времени длится этот бой, эта драка? Почему не действует яд? Это ведь была цикута, я узнал ее.

Яд цикуты действует через пятнадцать минут. Через двадцать я уже должен начать задыхаться. Неужели еще не прошло пятнадцати минут?

Господи, Ты что, остановил время? Да ладно! Так не бывает! Остановленное мгновение — это метафора. Так не может быть на самом деле!

Нет времени думать. Вот слева ползет римлянин, полагает, я его не вижу. А я его вижу. Вот он, красавец. Получи! Не надо кричать! Твоя душа на небе будет потрясена, узнав, что ты был убит человеком XXI века. Тебе повезло, парень!

И тебе тоже повезло. Я уже привык махать мечом, меня так просто не возьмешь. Раз, раз! Прости, парень! Ты был убит человеком будущего, не удивляйся! Скоро встретимся!

Мой главный враг не вы, а жирный, липкий, отвратительный пот. Он мешает мне. Он превращает меня в слепца. А у меня даже нет времени его вытирать.

Ну, кто еще хочет попробовать силу простого полицейского комиссара XXI века?! Подходите, кто? Ну?..»

Бой кончился столь же внезапно, как и начался.

Римляне, поняв, что им не справиться, быстро отошли за подмогой.

Гард бросился в пещеру — пить рвотное. Хотя чувствовал он себя — странное дело! — вполне хорошо. Устал разве.

Ни Гард, ни Александр, ни Барак — да никто, кажется, в азарте боя не заметил, как один из римских воинов сумел прорваться в пещеру и ранить Михаэля.

Старик сумел защитить себя, воин остался лежать в пещере. Но рана Михаэля была смертельной. Он лежал на полу, истекая кровью.

- Я знал, что так будет, — услышал комиссар слабый голос старца. — Я знал.

Забыв про противоядие, Гард подбежал к Михаэлю, упал перед ним на колени, закричал:

- Барак! Ты же врач! Спаси его!

Барак не откликался. Может, его тоже убили?

- Не надо, — затухающим голос произнес Михаэль. — Смерть — не наказание, а избавление. Бояться смерти — значит не верить в Бога. Я благодарен тому, кто убил меня. Я знал, что так будет. Я благодарен...

Глаза старца начали закрываться.

Он дышал тяжело, тело его сотрясала агония.

Вдруг Михаэль открыл глаза и прошептал:

-Я уже пересекаю ту область... Между смертью и... Ну, ты понимаешь. Я скажу тебе, где Весть. Но запомни: найти ее можешь только ты. Только ты, — и никто другой. У другого не получится... Только ты, Гершен, должен отыскать Весть и передать ее Иисусу. Только ты... Ты... Ты один...

- Где искать, Учитель? — Слово это само вырвалось у комиссара. — Где, Учитель, скажи...

Пленка начала медленно покрывать глаза Михаэля.

-Весть! — едва не крикнул Гард. — Скажи, где Весть. Ты видишь Азгада? Спроси у него: куда он спрятал Весть?

-Азгад, — лицо Михаэля осветила улыбка. — Две.. Две... — голова его запрокинулась, глаза закрылись.

- Что две? Что? — закричал Гард.

Михаэль попал в область, находящуюся между смертью и вечным покоем, он видел Азгада, и Азгад открыл ему тайну. Только Михаэль уже не вернется из этой области и не сможет объяснить до конца, что имел в виду тот, кто спрятал Весть.

Разгадывать тайну придется ему, комиссару Гарду.

Что же такое — две? Чего — две? Две норы? Две лампы? Но вроде слова такого еще нет — два светильника. Но два — это не две.

А может быть, Азгад имел в виду две попытки? Кто их разберет, жителей обетованной земли, может быть, с первой попытки нельзя найти Весть, а со второй — можно?

Хорошо. Пусть так. Со второй попытки. Но где, где же искать?

- А может быть, там есть какие-нибудь две свечи? — услышал комиссар знакомый голос.

Обернулся. Барак.

- Во всяком случае, теперь мы можем идти туда и искать, — сказал он. — Михаэль услышал Азгада. И Азгад сказал ему, в чем тайна. Комната такая крошечная, там не может быть много чего «две». Мы найдем.

«Но как же яд? — вспомнил Гард. — Я ведь отравлен».

Он бросился к сосуду с рвотным средством. И снова услышал голос Барака:

- Уже не надо.

- Почему? — удивился Гард.

- Тяжелая физическая работа убивает яд, — объяснил Барак. — Когда бегунам на марафонскую дистанцию дают яд, они прибегают к финишу абсолютно здоровыми. А ты хорошо поработал в сражении. Битва тебя спасла. Все, что тебе надо сейчас, это искупаться в озере и поменять одежду, — Барак показал на трупы убитых. — Одежду здесь найти нетрудно.

Гард битый час пытался убедить Александра идти вместе с ним и Бараком.

Они найдут Весть. Потом найдут Иисуса. И Александр будет им помогать.

Михаэль ведь хотел, чтобы они нашли Весть? Хотел. Значит, если Александр пойдет с ними, он выполнит волю Михаэля.

Михаэль говорил про непредсказуемость Бога. Вот, пожалуйста, Бог совершил чудо. Какое? А разве то, что Гершен вылечился, не чудо? И то, что Михаэль узнал — ну, почти узнал, — где находится Весть, — разве это не удивительно? И разве может быть случайным тот факт, что Михаэль ушел именно тогда, когда надо отправляться за Вестью?

В общем, по всему так получается, что Александру надо с ними идти. Это и воля Бога, и воля Михаэля. В общем, воля...

Но Александр отказывался.

Тогда комиссар решил использовать последний, уже абсолютно разумный довод:

- Как ты не понимаешь, римляне ушли за подмогой. Они вернутся и вас всех убьют.

- Смерть не страшна, — спокойно возразил Александр. — Ты же слышал, как сказал Учитель: смерть — избавление, а не наказание. Страшно не исполнить Завет. Я должен помочь похоронить убитых, похоронить Учителя.

- Ну так хорони быстрей, и пойдем.

Александр посмотрел на комиссара так, что тому стало стыдно, и произнес тихо:

- Разве можно торопиться с похоронами? Человеку, который торопится с похоронами других, потом самому будет страшно умирать.

- Хорошо, — Гард явно нервничал. — Давай возьмем Михаэля... Ну, в смысле, его труп. И похороним с почестями в горах.

И снова Александр посмотрел так, что Гарду пришлось опустить глаза.

И снова очень тихо произнес Александр:

- Михаэль хотел, чтобы его похоронили в долине Эйн-Геди, неподалеку от колодца Давида. Я должен исполнить его волю.

- Ты не успеешь! Придут римляне!

- Это — детали. Я должен сделать все, что зависит от меня. Остальное в руках Бога.

- Александр не пойдет с нами, — вмешался в разговор Барак. — Это точно. Если ты, Гершен, хочешь найти Весть, нам надо спешить.

Поднявшись на гору, комиссар оглянулся на долину.

Она по-прежнему была прекрасна. И даже разбросанные трупы не портили картину. Отсюда, с высоты, их почти не было видно.

- Как ты думаешь, Гершен, — спросил Барак, — можно ли прожить жизнь, не обижая людей. Прожить без драк и убийств?

«Интересно, о чем размышляет парень, только что отправивший в лучший мир несколько человек», — подумал Гард.

А вслух ответил, как умел, бодро:

- Нет, конечно.

- А убийство может быть полезным?

Барак спрашивал серьезно. Спрашивал о том, что его на самом деле волновало.

- Я не знаю, — Гарду не хотелось ни врать, ни умничать. — Римляне, наверное, считают, что убийство Михаэля полезно. Мы считаем, что полезно убийство римских воинов. Я не знаю... Я вообще не понимаю, зачем Бог разрешает убийства.

- И я не понимаю, — вздохнул Барак.

А сам подумал: «Неужели мне придется скоро убить этого человека? Совсем скоро?»

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

В путешествии по пустыне Гарда больше всего раздражало то, что глазу совершенно не за что было зацепиться.

В его XXI веке комиссара ужасно раздражали натыканные повсюду дома. Взгляд словно стукался об них и, не умея прорваться, падал на землю или пытался взмыть в небо, но этому мешали те же дома.

Но здесь, в пустыне, именно домов и не хватало. И машин. И запаха гари.

Короче говоря, не хватало ощущения дома.

Смотреть в пустыне было совершенно не на что, шагай себе и шагай. Чтобы не было совсем скучно, комиссар решил прислушаться к себе. Тем более что последнее время сосредоточиться на себя не было абсолютно никакой возможности.

С некоторым восторгом Гард обнаружил, что никакой паники внутри нет. А вовсе даже есть уверенность в том, что домой он непременно вернется.

Как? Каким образом? Когда?

На эти вопросы ответы не находились. Но почему-то абсолютно ясно было: это случится после того, как он отыщет Весть и передаст ее Иисусу.

Весть поможет людям узнать Истину-Весть укажет Гарду, где Элеонора. Она же сказала, что будет поблизости.

Весть поможет комиссару вернуться домой...

Не слишком ли много дел для одной крошечной деревянной палочки? Или не деревянной? Или не палочки?

Нет, комиссар определенно не помнит, как она выглядит.

Хоть Барак бы что-нибудь рассказал. Поговорили бы.

Но парень шагал молча, всем своим видом показывая, что совершенно не расположен вести беседы.

Молча идти было совсем скучно. А в себе копаться быстро надоело.

Гард решил прервать молчание вопросом, ответ на который его действительно интересовал:

— Далеко нам еще до того домика, где находится Весть?

- Это пустыня, — мрачно ответил Барак.

- Я вижу, что не океан. Идти далеко?

- Это пустыня, Гершен. Она — живая. И что она готовит путнику, неизвестно никому. В пустыне бессмысленны вопросы «долго ли?», «далеко ли?».

«Не умничай», — хотелось сказать Гарду, но он сдержался.

Комиссар уже понял: он попал в такое время и в такое место, где умничают все.

И тут, как бы в подтверждение слов Барака, за барханами показались острия пик: неужели снова римляне?

Гард толкнул Барака и показал на плывущие вдалеке пики.

- Не бойся, — сказал Барак, не сбавляя шага. — Это бедуины — хозяева пустыни. Они мирные люди, они никого никогда не трогают.

- А чего ж тогда идут за нами?

- Ты считаешь, что всякий человек, идущий за другим человеком, опасен? Мы просто пришли на их территорию, и бедуины будут идти за нами, пока их территория не кончится.

- Зачем?

- А вдруг нам понадобится помощь? Бедуины очень хорошо знают, как одиноко человеку в пустыне. Они борются с нашим одиночеством.

- Благородные люди, — буркнул Гард, недоверчиво глядя на качающиеся пики.

Заметив бедуина, Гард даже помахал ему приветливо, но тот не ответил. А Барак сказал:

- Странный ты человек, Гершен: ты приветствуешь незнакомца и ждешь, что он ответит на твое приветствие. Разве ты не знаешь, что если будешь приветствовать всех, кого встретишь, то ни на что иное времени не останется?

«И чего он все время хочет выставить меня дураком?» — подумал Гард, не понимая, насколько прав он на этот раз.

Бараку, действительно, ужасно хотелось увидеть в Гершене что-нибудь плохое, неприятное, отрица-

тельное. Ведь если придется убивать этого человека, плохого убивать все-таки легче.

А пустыня все длилась и длилась. И горы, возникающие вдали, вовсе не думали приближаться. Никаких оазисов, не встречалось и деревень. И даже деревьев почти не было.

Только какие-то твари все время прыгали из-под ног, да пару раз змеи с невероятной скоростью зарывались в песок.

Пустыня, она пустыня и есть. Живая, не живая — это все лирика. Пустыня, как ей и положено, была пустой.

Только каменные глыбы, разбросанные здесь и там, нарушали это однообразие. Но, с другой стороны, в глыбах — что интересного?

Вдруг пейзаж странным образом стал меняться. Глыбы словно наступали на путников, образуя все более узкий коридор.

- Не волнуйся, — сказал Барак. — Мы сейчас пройдем этот узкое место, и после него бедуины покинут нас. А мы опять выйдем в широкую пустыню. Я знаю эти места хорошо. Не волнуйся. Можно, конечно, обойти глыбы той дорогой, по которой идут бедуины, но зачем? Мы потерям и время и силы.

«Надо бы обойти», — подумал комиссар, еще не понимая, что означает его предчувствие. Почему-то совсем не хотелось ему идти в этот узкий каменный коридор.

За канями пики бедуинов были уже почти совсем не видны, и, если бы не их беспорядочное движение, комиссар мог бы забыть о них вовсе.

Но пики стали вести себя странно: они забегали, заволновались. А значит, заволновались люди, которые их несли.

С другой стороны «коридора» раздались крики. Это были крики отчаянья и страха.

Их заглушил страшный звериный рык.

— Что это? — остановился Гард.

Барак тоже остановился, прислушался.

На вершине показался лев.

То ли бедуины охотились на него, то ли он сам напал на них. Это было неважно.

На вершине стоял огромный, страшный раненый зверь.

Он оглянулся назад: крики бедуинов усилились.

Лев посмотрел на Барака и Гарда и зарычал.

Гард готов был поклясться, что в этом рыке была не только злость, но и радость: зверь понял, что ему надо делать.

Лев начал спускаться, осторожно, спокойно, прекрасно понимая, что жертвы никуда от него не уйдут.

Да и куда деться? Бежать по довольно узкому проходу? Убегать от льва? Смешное занятие, если бы, впрочем, оно не было таким жутким.

Гард обнажил меч.

Лев приближался. Уже стало очевидно, что первой своей жертвой он выбрал Барака.

- Обнажай меч, — крикнул Гард. — Мы так просто не сдадимся!

Наверху появились первые бедуины. «Нет, они не успеют к нам», — понял Гард и снова крикнул:

- Обнажай меч!

Но Барак, посмотрев с ужасом на льва, кинул свой меч и бросился бежать по узкому проходу.

Лев радостно помчался за ним в погоню. Еще мгновение, и он прыгнет и разорвет парня.

Не помня себя, Гард закричал, громко и яростно.

От неожиданности лев остановился.

С обнаженным мечом Гард бросился на зверя.

Они прыгнули почти одновременно: человек с мечом и лев.

Комиссар понял, что меч его отлетел в сторону, почувствовал на себя огромное жаркое тело зверя, увидел белые клыки-кинжалы.

И потерял сознание.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Был серебряный мертвый свет.

Комиссар шел в этом свете, словно по воздуху, не ощущая почвы под ногами.

«Конечно, — подумал Гард, — почва — это жизнь. Смерть — это когда нет почвы. Все правильно».

Этот вывод обрадовал своей логикой.

В серебряном свете комиссар увидел две фигуры: Михаэль и Азгад.

На Азгаде почему-то был комбинезон — тот самый, в котором комиссар попал в это странное время.

Михаэль и Азгад шли, обнявшись, напоминая не то выпивших, не то просто счастливых людей.

И больше никого не было: только Михаэль, Азгад и Гард.

- А где же еще люди? — удивленно спросил Гард. — Почему в области, находящейся между смертью и вечным покоем, никого больше нет?

- А кто тебе еще нужен? — рассмеялся Михаэль. Азгад добавил:

- На земле мы встречаем огромное количество ненужных людей. Почему ты думаешь, что и после жизни продолжится такая же неразбериха?

Гард подошел к Михаэлю и Азгаду и встал рядом. Комиссару было как-то особенно легко, свободно и даже радостно.

- Помнишь, я говорил тебе, что смерть — не наказание, а избавление? — спросил Михаэль. — Я думаю, что Весть, которую ты обязательно найдешь и передашь Иисусу, должна быть и об этом, — он задумался. — Впрочем, знаешь, мне почему-то кажется, что уже никогда и никому не удастся найти такую Истину, в которую поверят все люди.

- Людям действительно будет трудно объяснить, что жизнь — избавление, — сказал Гард. — Люди боятся смерти.

- А бояться надо жизни, — вступил в разговор Аз-гад. — Жизнь — испытание. Бог говорит об этом, но люди не хотят Его слышать.

Серебряный свет приятно обволакивал, как море. Давал ощущение надежности. Он был тонкий и прозрачный, но почему-то казалось, что на него можно опереться.

Михаэль улыбнулся:

- Видишь, как все получилось. Если тебе на роду написано попасть в область, находящуюся между смертью и вечным покоем, значит, так тому и быть. Помнишь, я говорил тебе о чуде, которое может совершить только Бог? Это чудо свершилось.

Гарда мучил один, главный, вопрос, он все ждал возможности его задать.

И как только Михаэль закончил говорить, комиссар спросил:

- Чего «две» ты имел в виду?

- Две — это дверь. Я спрятал Весть в двери. — Аз-гад виновато улыбнулся. — Я не думал, что на нашем языке слова «две» и «дверь» так похожи.

Гард давно уже перестал задумываться по поводу языков. Он не понимал, ни на каком языке говорят вокруг, ни на каком говорит он сам. Да это было и неважно: главное, что он все понимал.

Комиссар вспомнил, что и римские солдаты, и они с Александром обследовали стены, потолок, пол... А про дверь забыли.

- Дверь... — вздохнул Гард. — Так просто? Михаэль обнял, его и произнес торжественно:

- Ты — и только ты один — должен найти Весть. Ты — и только ты один — должен принести ее Иисусу. У людей есть Весть. И у Бога есть Весть. Их надо соединить, только так родится Истина.

- А что я буду делать с этой Истиной? — спросил Гард.

И тут он увидел человека — Незнакомца, встреченного у берега реки.

Близко ли он был? Далеко? Реальностью ли он был? Тенью?

Здесь, в серебряном свете, не существовало «близко» и «далеко».

Незнакомец шел, казалось, совсем рядом. Но прикоснуться к нему было невозможно.

- Он что, тоже умер? — спросил Гард.

И еще хотел много чего спросить: мол, я думал, он и есть Иисус, и ему надо нести Весть. А если Он здесь, то значит...

Но спросить не успел.

Михаэль сказал:

- Для Него нет смерти. Он показал всем, что смерти нет. Это самый главный в истории человечества пример бессмертия. Но люди не поняли этого. Метафору Его жизни и Воскрешения они прочли неверно. Они решили, что это пример того, как надо достойно принимать муки. Люди Его не поймут. Почему-то людям больше нравится размышлять о Его страданиях, а не о Его Воскрешении.

Незнакомец улыбнулся своей усталой и доброй улыбкой и растворился в серебряном свете.

Но Гард уже и не думал о Нем. Его волновало другое. Он смотрел на свой комбинезон, мешком висящий на Азгаде, и мечтал вернуть этот комбинезон. Понятно, что нет уже на нем ни камеры, ни маячка... Да ничего нет, что могло бы связать комиссара с Землей.

Но, во-первых, вещь — хорошая, надежная, крепкая. А во-вторых, — или, может быть, как раз во-первых? — единственная память о той жизни, в которую неизвестно, вернется ли он.

- Нет, — ответил Азгад на вопрос, который комиссар не задавал.

Гард посмотрел удивленно.

- Нет, комиссар Гард, — повторил Азгад. — Эта вещь уже никогда не будет твоей. Она умерла. То, что люди называют «кожей Божьего Посланника», я перенесу с собой в вечный покой, — Азгад усмехнулся. — Ты пришел в наше время, чтобы стать таким, как мы. И ты должен принести Весть Иисусу. Ты — человек нашего времени, а не XXI века.

Комиссар изумился:

- Вы знаете, кто я?

- Конечно, — ответил Азгад. А Михаэль добавил:

- После жизни время исчезает. То, что люди называют «смертью», на самом деле — вечность. А какое в вечности может быть время? Как безгранично море, так безвременна вечность.

- Значит, вам известно, вернусь ли я снова в свою жизнь, в свое время, в свой век?

Михаэль и Азгад молча кивнули.

- Ну! — закричал Гард. — Скажите: вернусь? Умоляю, скажите!

Он спрашивал, зная, что ему не ответят.

Он понимал, что вторгается туда, куда человеку вторгаться нельзя. И если он, комиссар Гард, не умрет сегодня, то он никогда не узнает о том, что будет с ним завтра. А если узнает, значит, он умер.

Михаэль сказал:

- Бог хочет, чтобы люди были путешественниками, которые исследуют неведомое, а не больными,

дни которых похожи и однообразны, как пейзаж в пустыне. Человек, ведающий свое будущее, заболевает. Поэтому никогда не надо заглядывать в свое будущее, оно само заглянет к тебе.

Михаэль был прав. Спорить с ним было бессмысленно.

- Весть — в двери, — еще раз сказал Азгад. — Отыщи дверь этой комнатки, и в ней ты обнаружишь Весть. Это очень просто.

Гард хотел спросить: «А что это за штука такая, Весть? Как хоть она выглядит? Я тогда плохо разглядел ее, расскажи, опиши, тебе же нетрудно. Я должен знать, что именно мне искать».

Но комиссар не успел задать свой вопрос, Михаэль заговорил первым:

- Возвращайся. Мы дарим тебе еще одну жизнь. Однако запомни: она — последняя. Ты обязан беречь себя. Потому что только ты — и никто другой! — должен найти Весть и передать ее Иисусу. Только ты — и никто другой — должен помочь людям найти Истину.

И тут дикая боль пронзила комиссара. Ужасная, страшная, выворачивающая наизнанку. Он закричал.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

«Он почувствовал боль, это хорошо», — услышал Гард незнакомый голос.

И открыл глаза.

Комиссар огляделся.

Он находился в странном помещении, похожем на юрту. Шатер был довольно просторным: плотные шерстяные ткани свисали с десяти столбов.

Гард лежал посредине шатра на возвышении из козьих шкур. Сам он был укрыт такой же шкурой.

Комиссар пошевелил руками, ногами — все вроде было на месте.

Гард вспомнил, как прыгнул на него огромный лев, как отлетел в сторону ненужный меч, и удивился: «Неужто этот страшный зверь ничего мне не сломал?»

Приподнял шкуру-одеяло. Одежды на нем не было. Живот, грудь и ноги были перевязаны множеством плотных шкурок.

Рядом с комиссаром сидел высокий бородатый старик.

Старик смотрел на Гарда и улыбался. Он поймал взгляд комиссара, стукнул себя кулаком в грудь и представился:

- Фрадж. Ч^

- Гершен, — сказал Гард.

- Великое солнце помогло мне спасти тебя, Гер-шен! — Голос у старика был глухой, сиплый, словно простуженный. — Ты спас моих детей. Я спас тебя. Ты чувствуешь боль, значит, ты будешь жить. Если человек чувствует боль, значит, он чувствует жизнь. Ты подарил жизнь моим детям. Я подарил жизнь тебе.

Гард уже не удивлялся, что понимает теперь еще и язык бедуинов... Комиссар думал о другом: он совершенно не помнил, чтобы он кого-нибудь спасал, кроме Барака. Хотя, с другой стороны, если бы лев не бросился на них, он бросился бы на бедуинов. Так что в каком-то смысле старик был прав.

- Давно я без памяти? — спросил Гард.

- Несколько лун, — печально ответил старик. — Но теперь все будет хорошо. Теперь ты будешь жить. Царь, — Гард не сразу понял, что так бедуин называет льва, — оставил тебе память на животе и на груди. А на лице — совсем маленький шрам. Под глазом.

- Сколько мне еще болеть? — спросил комиссар. Ответ на этот вопрос прозвучал столь же «конкретно».

-Несколько лун, — вздохнув, ответил бедуин.

Впрочем, какая разница, сколько он болел и сколько еще будет болеть? Здесь, на этой обетованной земле, время его жизни течет по-особенному, и нет никакого резона за ним следить.

А потом пришел Барак, упал на колени, начал рыдать. Он то благодарил Бога, который спас жизнь Гер-шену. То благодарил Гершена, который спас жизнь ему, Бараку. Потом — опять Бога, и опять — Гершена.

Старик смотрел на все это молча и улыбался.

Когда Барак успокоился, он рассказал, что Фрадж — самый старый человек в племени бедуинов и считает всех остальных своими детьми. Фрадж уверен, что Гершен спас племя от бешеного льва, и поклялся вылечить изгнанника.

Фрадж — человек богатый, бедуины называют его «высокостолбным». Десять столбов, на которые крепится шатер, оказывается, не просто столбы, а признак знатности хозяина.

Знатным становится тот бедуин, у кого много знаний, кто может давать соплеменникам мудрые советы, а в случае необходимости помогать им и даже спасать. Фрадж с детства мечтал быть лекарем и умел лечить людей.

- Фрадж — настоящий лекарь, — вздохнул Барак. — Он не я. Он умеет.

- А что у меня было? — спросил Гард. Оказалось, что у комиссара было все: и переломы,

и раны, и долгая потеря сознания.

- И как же меня лечил мудрый Фрадж? На этот вопрос Барак ответить не мог.

Когда истекающего кровью Гарда принесли в шатер к Фраджу, старик сказал так:

- Если человек болен, ему могут помочь лишь силы Луны, Солнца и звезд. И больше никто ему помочь не в силах.

Барак знал только, что Фрадж лечил какими-то травами, настойками и молитвами.

Фрадж все время молил Солнце дать Гершену сил, а Луну умолял не забирать этого человека.

- Послушай, Барак, — остановил Гард рассказ парня. — Я побывал в области, находящейся между смертью и вечным покоем. Я видел Азгада и Михаэля. Они открыли мне тайну.

Это сообщение почему-то совершенно не обрадовало Барака. Он сразу как-то погрустнел, опустил глаза.

Но комиссар решил: показалось.

- Мы теперь можем идти в то убежище иудеев, — продолжил он. — Я знаю, почему мы не нашли Весть. И я знаю, где теперь ее искать.

Улыбка исчезла с лица Фраджа. Он нервно замахал руками:

- Нет, идти нельзя. Надо лечиться!

Гард не возражал. Он понимал, что сейчас он вряд ли найдет силы даже на то, чтобы выйти из шатра.

Жизнь у бедуинов оказалась вполне хорошей, если не сказать комфортной.

Комиссар понял, что бедуины поклоняются солнцу, небу, звездам, а более всего — своему вождю. Фрадж

был не просто наместником Бога на земле, он, собственно, самим Богом и был.

А Гард, так получалось, — гость Бога.

К комиссару — спасителю всех — все и относились с невероятным почтением. Его кормили, за ним ухаживали, окружали такой заботой, что Гард все время испытывал чувство неловкости.

Бедуины, которые жили довольно скромно, тем не менее несли Гарду все, что, как им казалось, могло порадовать гостя Бога: мясо, овощи, фрукты.

Благодаря ли этому, благодаря ли мазям, травам, настойкам или молитвам Фраджа, довольно скоро Гард встал на ноги и впервые вышел из юрты.

Юрта стояла посредине крошечного зеленого оазиса, под тремя жалкими, худосочными пальмами. Рядом с этой, самой большой юртой расположилось еще несколько, поменьше.

А дальше — всюду, куда хватало глаз, — лежала пустыня, окаймленная горами.

«Все равно я не понимаю, — никак не мог успокоиться Гард, — почему, когда мы шли с Александром в долину Эйн-Геди, не было никакой пустыни, а на обратном пути она появилась, да еще такая огромная? Может, Барак не знает дороги? А может быть, он хотел меня завести куда-нибудь?»

Ответа на этот вопрос не было.

И когда настало время уходить, Гард понял, что ему снова придется довериться Бараку, потому что иного

выхода у него попросту нет. Да и потом, вряд ли этот парень принесет зло человеку, который спас его от верной гибели...

На прощание Фрадж обнял комиссара и сказал:

— Я подарил тебе жизнь в знак благодарности за спасение жизни моих детей. Я хочу, чтобы твоя жизнь тебе пригодилась. Скорей всего, она последняя.

Гард хотел что-то ответить. Но то был редкий случай, когда у него не нашлось слов.

Он просто обнял старика и двинулся в путь.

Бедуины сопровождали Гарда и Барака довольно долго, и это вселяло уверенность.

А потом Гард обернулся по сторонам и не увидел их острых копий.

Из-за камней раздался их крик — это был крик приветствия.

И бедуины исчезли.

А потом кончилась пустыня. Кончилась, как всегда, внезапно и вдруг — словно ее отрезали.

И почти тотчас возникла деревенька.

Комиссар сначала даже не поверил, что это — та самая. Но потом точно понял: да, это она — странная пустынная деревня.

- Вроде дошли, — сказал Гард.

- М-м, — ответил Барак, не оборачиваясь.

Вход в иудейское убежище был открыт.

Они заглянули внутрь, в темноте ничего видно не было.

Гард зашел в соседний дом, нашел факел, зажег.

«Странное дело, — подумал он, — в этой деревне я никогда не видел ни одного человека. Каждый раз такое ощущение, будто люди были, но только что ушли».

- Значит, так, — сказал комиссар Бараку. — Я пойду за Вестью.

- Но... — попытался возразить Барак. Комиссар не позволил:

- Я пойду за Вестью один, потому что именно я должен ее найти.

- А вдруг там засада? — спросил Барак.

- Еще раз повторяю: Весть должен найти именно я. Не понимаю, почему это так, но это именно так. Поэтому я спускаюсь, а ты оставайся здесь, на всякий случай.

Барак не стал спорить.

Он просто вырвал зажженный факел из рук Гарда, спрыгнул в убежище и уже оттуда крикнул:

- Ты должен найти Весть, мы не можем тобой рисковать. Я посмотрю, что тут, и вернусь. А потом ты спустишься за Вестью.

Барак вернулся мгновенно. Лицо его было бледно, взгляд бегал, голос дрожал.

- Ее там нет, — почему-то прошептал Барак.

- Ее там не может быть! — почти закричал Гард. — Ты просто ее не нашел! Весть могу найти только я! Неужели ты до сих пор этого не понял?

- Двери нет, — выдохнул Барак.

Комиссар выхватил факел, прыгнул вниз.

Стол спружинил под ним. Вот коридор. Вот комнатка, которую они исследовали с Александром.

Двери не было.

Комиссар зачем-то обшарил все убежище, будто надеясь, что кто-то украл дверь и оставил ее прямо здесь.

Но кому, скажите, могло понадобиться воровать дверь в иудейском убежище?

А уж если кому-то вдруг стала необходима дверь, почему он не взял ее в одном из пустых домов?

Глупые вопросы. Главный: где теперь эту дверь искать?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Барак и Гард довольно долго сидели и обсуждали абсолютно бессмысленную и глупую тему: кто и зачем мог украсть дверь из убежища иудеев?

Наконец комиссар не выдержал:

- Послушай, Барак, сколько бы мы с тобой ни говорили, истину не узнаем все равно.

- Правильно, — согласился Барак. — Истина откроется, если ты найдешь Весть, передашь ее Иисусу, и тогда...

Гард не дослушал:

- Я не об этой, высокой истине, я — о двери. Чтобы что-то найти, надо искать, а не говорить о поиске. Правильно?

Барак согласился:

- Верно, — и добавил: — Но только, чтобы что-то найти, надо хотя бы примерно знать, где оно лежит. Ты знаешь?

Гард поднялся:

- В конце концов, если Бог хочет, чтобы мы нашли Весть, он должен нам помочь. Пошли!

- Бог никому ничего не должен, — вздохнул Барак, поднимаясь.

И снова они обошли несколько домиков в деревне, внимательно осмотрев каждый уголок, словно не дверь искали, а какую-то мелочь.

Он разделся догола и прыгнул в воду.

Гард решил переплыть от одного берега к другому, а потом обратно. Даже плавать он не умел бесцельно, а так — хоть какая-то, пусть глупая, но все-таки цель.

Барак плескался у берега, периодически руками выливая на себя воду.

Река была довольно узкой, комиссар плыл быстро, за несколько гребков добрался до середины, но тут пришлось притормозить.

По реке плыл плот, на котором сидели двое мальчишек. Они сосредоточенно гребли двумя самодельными веслами, сделанными из веток деревьев.

Сначала комиссар обратил внимание на весла, они казались явно маленькими для такого тяжелого плота. Потом — на сам плот, он был до такой степени неустойчив, что грозил перевернуться каждую секунду.

«Странный плот», — подумал комиссар.

Вгляделся — и ахнул.

По реке плыла дверь.

И Гарду стало почему-то совершенно очевидно, что это их дверь. Конечно! Они пошли туда, куда их позвал Бог, и интуиция их не обманула!

- Эй! — крикнул он ребятам. — Ну-ка, стойте!

Мальчишки испуганно посмотрели на плывущего в их сторону голого мужика и начали грести еще сильней.

Толку от их стараний не было никакого, вред один.

Он волнения мальчишки только сильнее раскачали плот-дверь, В конце концов он перевернулся, накрыв ребятишек.

Те быстро вынырнули и поплыли к берегу.

- Вылавливай дверь, а я — за ними! — крикнул комиссар Бараку и широкими гребками начал нагонять беглецов.

Ребята плыли вместе, но когда их ноги коснулись дна, разбежались в разные стороны.

Комиссар бросился за тем мальчишкой, который был ближе, и очень скоро нагнал его. Подставил подножку, парень упал.

- Откуда у вас эта дверь? — задыхаясь, спросил комиссар.

Мальчишка посмотрел снизу вверх на голого мужика, вся грудь и живот которого были изрезаны шрамами, опустил голову, сжался от страха, приготовившись, что его будут бить.

Гард оглянулся.

Барак вытащил дверь и теперь тщательно обследовал ее.

- Ну? — крикнул Гард Бараку. Барак отрицательно покачал головой:

- Может быть, тебе самому надо? Михаэль говорил, что именно ты должен ее найти.

На этой обетованной земле комиссар уже начал верить в мистику. Но представить себе, что вот подойдет он к двери, и в ней вдруг — ниоткуда! — появится Весть... Нет, это было невозможно.

Гард опустился перед мальчиком на колени:

- Послушай, — начал он, — если ты сейчас скажешь мне правду, я отпущу тебя, честное слово, но если ты...

Он не успел договорить.

- Гершен, сзади! — услышал он истеричный крик Барака и успел отскочить.

На то место, где он только что был, упала тяжелая ветка. Второй парень решил спасти своего друга и налетел на взрослого дядьку с тяжелой веткой в руке.

Ребята попробовали убежать, но не вышло, конечно. Гард схватил одного, подбежавший Барак — второго.

Барак приподнял мальчишку, начал трясти за горло:

- Говори, откуда вы взяли дверь? Говори! Украли? Говори!

Мальчик плакал, но молчал.

- Не надо так, — сказал комиссар и протянул руку.

- Гершен.

Мальчик посмотрел удивленно, руку пожимать не стал, но сказал тихо:

- Иаков.

- Иосиф, — пискнул другой.

- Где вы взяли дверь? — Гард пытался говорить почти ласково. — Нам это очень важно знать.

Мальчики молчали.

- Вы в Бога верите? — спросил Гард.

Ребята посмотрели на него удивленно, а Иосиф произнес со вздохом:

- Мы — ессеи.

Барак поймал удивленный взгляд Гарда, отвел его в сторону и объяснил, что ессеи — это такая секта, которая существует совершенно обособленно. Они живут все вместе, никто из них не имеет никакой собственности: у них нет рабов, нет домов, все деньги отдаются в общую казну. Даже семей у них нет. Правда, иногда они берут на воспитание мальчишек, — так, видимо, попали к ним Иосиф и Иаков. Ессеи не агрессивны, целыми днями работают, а плоды труда принадлежат всем.

- В какого Бога они верят? — спросил Гард.

- Они поклоняются Солнцу, — с трудом скрыв удивление, ответил Барак. — А что, в той стороне, откуда ты пришел, не знают ессеев?

Не ответив, Гард вернулся к мальчишкам.

- Там, на берегу, деревня в несколько домов. В ней живут ессеи? — спросил он.

Мальчишки отрицательно замотали головами, а Иаков ответил:

- Нет. Это брошенная деревня. Говорят, римляне жестоко убили кого-то из ее жителей, с тех пор это место считается плохим. Но ессеи иногда заходят туда. Потом непременно уходят, никто никогда не встречал там ни Луну, ни Солнце. Это дурное мес-

ТО.

Когда Иаков закончил, Иосиф закричал ни с того ни с сего:

- Оно — ничье, ничье, ничье это место! И все, что там находится, ничье! Мы ничего не воровали! Если ессеи узнают, что мы украли, они выгонят нас! И куда мы пойдем? Куда?

Гард медленно поднялся и, старательно изображая некий странный, таинственный танец (в голом виде таинственность изображать было весьма затруднительно, но что поделаешь), запричитал:

- О нет, дети мои! Все, что находится в деревне, мое. Я — посланник Солнца! Я пришел за тем, что принадлежит мне! Мне и Солнцу! И только нам! Вы должны вернуть то, что взяли... Иначе Солнце разозлится на вас, и тогда вы сгорите до черных угольков! Сгорите... Сгорите... А если вы скажете мне правду, никто не узнает о ней, и вы будете прощены! Прощены... Прощены...

Заходящее солнце образовало над головой комиссара нимб. Зрелище было по-своему невероятное.

Барак с удивлением смотрел на Гарда. А мальчишки зажали головы в плечи и сидели, затаив дыхание.

- Встань ты, Иосиф! — Гард поднял правую руку, изо всех сил изображая торжественность.

Иосиф встал. Глаза его, не отрываясь, смотрели на Гарда.

- Я вижу! Вижу! Вот вы приходите в эту деревню. Вот ты опускаешься в убежище...

- Иаков опускался, — прошептал потрясенный Иосиф. — Я смотрел, чтобы никого не было.

- Это неважно! — взвизгнул Гард. — Это неважно! Один из вас опускается в убежище иудеев, снимает дверь...

- Дяденька, посланник Солнца, не надо! — не выдержал Иосиф. — Я все скажу, все! Только не гневайтесь на меня! Только не сжигайте меня до черных угольков!

- Я слушаю, — Гард опустился на колени. Иосиф заговорил быстро-быстро, слова наскакивали друг на друга:

- Мы хотели поплавать по реке, хотели сделать плот и плавать на нем всегда, когда захотим. И мы решили снять дверь внутри убежища. Потому что если снять дверь просто в доме, это тут же кто-нибудь увидит, и тогда спросят у нас, и мы будем вынуждены сказать...

- Вы же можете соврать что-нибудь, — вырвалось у Гарда.

Иосиф посмотрел на него с удивлением:

- Как это соврать? Кому? Людям, которые дали нам жизнь, кров, пищу?

Иосиф и Иаков, потрясенные, смотрели на солнечного посланника, чей образ явно начинал тускнеть. Пришлось снова принять торжественную позу:

- Я хотел проверить твою веру, мой мальчик, продолжай.

Иосиф облегченно выдохнул и продолжил:

- Ну и вот. Мы сняли дверь. И поплыли на ней. Было так здорово! Мы плыли по реке на плоту! И все.

- Все? — спросил Гард. — Неужто ты считаешь, что меня можно обмануть? Я вижу, что ты не рассказываешь мне всего... Я вижу черные угольки, раскиданные по берегу реки... Это все, что осталось от двух...

Иосиф не выдержал:

- Нет, правда, все.

Его черные глаза смотрели так, что не оставалось никаких сомнений: мальчик говорит правду.

«Может быть, они просто потеряли Весть? — с ужасом подумал комиссар. — Просто не заметили, как она выпала. И все».

Но тут вмешался второй парень, Иаков:

- Посланник Солнца ищет то, что было в двери?

- Да! — одновременно вскричали Гард и Барак.

- Мы не виноваты, — пытался улыбаться Иаков. — Правда. Мы же не знали, что эта деревня принадлежит вам... Правда... Ну вот. А мы пошли к реке, чтобы плыть. Мы несли эту дверь. Потому что мы не знали, из чего сделать плот, а дверь — сама плот. Вот. А нас догнал человек. Он был очень взволнован. Что-то кричал про ангелов с черными крыльями, которые спрятали в этой двери... Иосиф, — обратился он к своему другу, — Ты не помнишь, что искал этот человек?

- Эту... — Иосиф вздохнул. — Какое-то слово такое...

- Весть? — подсказал Гард.

- Вроде да, — снова улыбнулся Иосиф. — И человек залез в дверь и достал оттуда что-то. И ушел... Вот и все. Но мы же не знали, что за этой Вестью придет посланник Солнца. — Он упал на колени. — Пожалуйста, не превращайте нас в угольки! Мы все сказали! Все!

- Как выглядел этот человек? — спросил Гард.

- Как выглядел... Пожилой такой... У него узкое лицо и длинные волосы. Он все время говорил про ангелов с черными крыльями.

- Пожилой. Узкое лицо. Ангелы с черными крыльями... — повторял Барак. — Ты понял, Гершен, кто это был? Это был Егошуа. Мой Учитель. Он не выдержал и сам пошел за Вестью. Бедный, он ведь не знает, что только ты должен принести Весть Иисусу.

Гард молча пошел к реке — плыть за одеждой. Когда он развернулся, увидел, что двое мальчишек стоят на коленях, протянув к нему руки.

- Вы ни в чем не виноваты! — крикнул он. — И молчите о нашей встрече! Никто, никто не должен о ней знать! Никто! И тогда не раскроется ваше воровство! И тогда вы будете счастливы! — И снова диск солнца оказался у него над головой, Гард торжественно поднял руку. — Вы будете счастливы! Будете!

Комиссар нырнул в теплую воду.

Подумал: «Пусть эти ребята будут уверены в собственном счастье. Когда человек убежден, что его минует беда, это очень хорошо. Это правильно. Теперь надо искать Егошуа».

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Было совершенно неясно, где искать Егошуа. Человек, возомнивший себя пророком и нашедший Весть мог пойти куда угодно и заняться Бог знает чем.

Но для начала необходимо пойти в его дом — вдруг он все-таки продолжал жить там? Вряд ли, конечно, но проверить надо.

Идти решили утром. Барак сказал, что это не так далеко и за день они дойдут.

Пришли в покинутую деревню, вошли в какой-то пустой дом.

Там нашлась нехитрая еда и две лежанки.

Ели молча. Так же молча легли спать.

Гард заснул сразу.

А Барак заснуть не мог никак. В свое время Барак пришел к Учителю, потому что совсем перестал понимать жизнь и себя. Говорят, некоторые люди прекрасно живут без этого понимания, а у Барака так не получалось. Словно некая пелена покрывала картину мира, и все становилось неясным.

Учитель — это тот, кто такую пелену снимает. Но сегодня оказалось, что он может не только снять, но и накрыть мир пеленой.

Как мог Егошуа — Учитель! Пророк! — украсть что-либо, а тем более Весть? И главное — зачем? Если Михаэль знал, что только Гершен — и никто

иной! — должен завладеть Вестью, и только Гер-шен — и никто иной! — должен передать ее Иисусу, как мог Егошуа, его Учитель, об этом не ведать?

Все это было непонятно. Но самое неясное заключалось в том, что делать дальше. Вот например, завтра они найдут Егошуа. И что тогда?

А если, например, они начнут драться? На чьей стороне быть Бараку? На стороне Учителя? Против того, кто, рискуя собственной жизнью, спас жизнь ему, Бараку?

Нет, это невозможно.

На стороне Гершена? Против учителя? Об этом даже страшно подумать...

И тогда Барак принял единственно мудрое, как ему казалось, решение: бежать. Не от Барака и не от Егошуа. И даже не от необходимости принимать решение.

Барак решил бежать в новую жизнь.

Однажды он уже так бежал и пришел к Учителю. Новая жизнь попыталась, было, начаться, но ей это не удалось.

Что ж теперь делать? Предпринять еще одну попытку убежать от этой жизни — к новой. Пусть Гер-шен сам находит Егошуа и сам с ним все решает. Без него. А у него, у Барака, начнется новая жизнь!

Барак легко сбросил ноги на пол.

Но тут скрипнула входная дверь, и кто-то вошел.

Барак тут же притворился спящим. В темноте он разглядел три фигуры: две мальчишеские и одна — взрослого человека.

- Который из них утверждает, что он — посланник Солнца? — спросил взрослый.

Мальчишка вплотную подошел к Бараку, потом к Гершену.

-Этот, — прошептал он, показывая на Гершена. Барак лежал, боясь пошевелиться. В который уж

раз он не понимал ни того, что происходит, ни того, что нужно делать.

Мальчишки — Барак узнал в них Иакова и Иосифа — отошли к двери и испуганно прижались к ней.

Мужчина подошел к Гершену, внимательно рассмотрел его, потом отошел к мальчишкам и произнес шепотом:

-Я должен сказать вам. Еще раз. И именно здесь. Мы вступили в такие времена, когда очень много людей будут называться посланниками. Но Посланник — один.

- Может, это он и есть? — спросил Иосиф. Человек осторожно приподнял циновку, которой

укрывался Гард.

Комиссар зашевелился во сне, и Барак взмолился, чтобы он проснулся.

Но его молитвы, как чаще всего и бывало, никто не услышал.

Ночь прорывалась сквозь оконца домика бледным лунным светом и стрекотанием цикад. От этого Бараку становилось совсем жутко.

- Да, — сказал вошедший. — Я вижу на его теле кровавые следы. Подумайте сами: может ли быть у посланника Солнца такая же кровь, как у нас? Это исключено.

- А может быть, он специально нарисовал шрамы, чтобы быть похожим на людей? — предположил Иаков.

Вошедший достал что-то из кармана.

Приглядевшись, Барак понял, что это нож.

Мужчина поднял свою руку и чиркнул по ней ножом.

В страшном лунном свете Барак увидел, как набухает рана кровью.

- Вы знаете, кто я? — шепотом спросил мужчина.

- Ты тот, кто нас воспитывает, ты тот, кто знает все, — хором ответили мальчишки.

- Верно. Но будут приходить люди, которые станут называть себя посланниками и говорить, что все ведомо именно им! Когда вы говорили об этом человеке, ваши глаза сияли восторгом. Вот он лежит передо мной. Кто он? Посланник Солнца, пришедший отвечать на наши вопросы, или посланник Рима, пришедший узнать, где мы живем, чтобы привести за собой злых людей? Вы знаете, что после смерти Ирода ес-сеям жить стало очень трудно, и мы должны соблю-

дать осторожность, — мужчина показал на Гарда. — Этот человек нарушил наши законы и традиции: он встретил Луну в доме, в котором никто из нас никогда не встречал Луну.

- А вдруг он... — начал было кто-то из мальчишек. Но мужчина не дал ему договорить.

- Сейчас мы проверим. Если он — посланник, то разве сможет скромный ессей нанести ему вред? — Мужчина взвесил на руке нож. — Моя кровь — это кровь человека. Сейчас мы узнаем, что бурлит в его жилах?

Мужчина занес нож.

Барак вскочил с постели и изо всех сил ударил человека по руке с ножом.

Нож отлетел в одну сторону, мужчина с мальчишками опрометью бросились вон из дома.

Гард открыл глаза, вскочил, спросил с тревогой:

- Что происходит?

Дрожащий Барак рассказал ему, что только что произошло.

- Теперь ты меня спас, — улыбнулся Гард, выслушав рассказ. — Мы квиты.

Комиссар даже не подозревал, сколь важны для Барака его слова.

-Квиты? — едва сдерживая радость, спросил Барак. — То есть я тебе больше не должен благодарности? Ты спас мне жизнь, а я — тебе? Мы, что ли, равны?

Гард хотел что-то ответить, но передумал, и только вздохнул:

- Какие же вы смешные люди! Ну разве существует такая мера, которой можно измерить благодарность? Как ты думаешь, они вернутся?

- Не знаю, — вздохнул Барак.

- Вернутся, и ладно! Надоело мне все время убегать! Я спать хочу, спать!

Он рухнул на лежанку и мгновенно уснул.

А Барак снова думал.

Что судьба хотела сказать ему приходом этих людей? Ведь не просто же так приходили ессеи? И не случайно же они пришли именно в тот момент, когда он хотел убежать? И не зря же они исчезли столь стремительно?

Нет, это знак. Теперь бежать нельзя. Это ясно.

А если они с Гершеном придут к Егошуа и начнется драка, что тогда делать?

Барак боялся признаться даже себе, что такого вопроса для него больше не существует.

Гершен сам сказал: они — квиты. А вот долг учителю оплатить никогда и ничем нельзя.

«И почему я решил, что жизнь — это что-то хорошее? — подумал Барак. — Может, смерть лучше жизни? Ведь и вправду: много ли хорошего в этой жизни я видел?»

Глаза слипались. Он уснул.

Барак и Гард встали вместе с солнцем. Перекусили. Вышли из домика.

Дом окружала сотня вооруженных мужчин, которые скорее с любопытством, чем с агрессией, разглядывали их.

Мужчина с перевязанной тряпкой рукой вышел вперед и сказал:

- Если ты и вправду посланник Солнца, соверши чудо. Совершишь — мы будем тебе поклоняться, не совершишь — убьем.

«Поразительная логика у людей, — подумал Гард. — Или убить, или поклоняться. Без вариантов. С первого века нашей эры так и пошло. И вообще, как они мне надоели все со своими чудесами!»

Иосиф подошел к Гарду.

- Я не мог им соврать. Я рассказал все, как было. Но я уверен: ты — посланник. Соверши чудо, чего тебе стоит?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

- Чуда! — кричали люди. — Соверши чудо!

В глазах ессеев Гард читал страх и ненависть одновременно. Комиссар знал: эти чувства всегда рядом.

Ессеи боялись его. Они готовы были пасть на колени и молиться. Но только в том случае, если он предъявит чудо.

Чудо — Божий пропуск в человеческое раболепство. Есть пропуск — получи раболепство. Нет пропуска — получи ножом по горлу.

- Чуда! — кричали ессеи, сжимая круг. — Если ты посланник Солнца, соверши чудо!

Барак прижался к Гарду.

- Гершен, — прошептал он, — сделай что-нибудь. Они убьют нас.

Гард посмотрел в небо. Если бы по нему плыла туча, можно было бы сделать вид, что он наслал дождь.

Но небо было синее, как на рекламном проспекте в не наступившем еще времени.

Если бы Азгад отдал комиссару комбинезон, то с ним можно было бы совершить немало чудес. Например, ессеи били бы по Гарду ножами, а с Гардом бы ничего не делалось. Хорошее было бы чудо, зримое, как им и надо!

Но комбинезон погиб. И часы наручные — тоже... Часы... Замечательная вещь... Сами по себе — чудо.

Если бы у него было какое-нибудь стеклышко, можно бы с его помощью направить солнечный луч на пожухлую траву, и трава бы загорелась. Было бы эффектно.

Но не может же комиссар сказать:

- Ребята, сейчас я все подготовлю для чуда, и — тогда...

Чудо — это то, что не требует подготовки. Человек с порезанной рукой подошел почти вплотную к комиссару и сказал:

— Я видел тебя. Я знаю, что у тебя шрамы на теле. А у посланника Солнца не может быть кровавых ран. Покажи чудо людям, или мы убьем тебя! Ессеи не любят чужаков, а особенно тех, кто врет! Сдается мне, ты — посланник не Бога, а Рима.

Барак сжался, как будто хотел уменьшиться. Комиссар испугался, что еще немного и парень потеряет сознание.

Впрочем, нельзя отвлекаться. Думай, комиссар, думай.

Итак, чудо — это то, что не требует подготовки. Если и можно что-то использовать для чуда, то лишь то, что есть под рукой.

А что, собственно, у него есть под рукой? Сандалии. Одежда. Веревка на ней. Длинная веревка.

Веревка...

Гард вспомнил. Много-много лет назад. В другой эпохе, в другом времени, в другой жизни.

Вечер. Мама и папа. Гости. Они с папой готовят фокус.

-Учиться делать фокусы так же важно, как учиться писать прописи, — говорит папа. — Это, может быть, никогда не понадобится тебе в жизни, но зато поможет воспитать в тебе качества, которые наверняка пригодятся: аккуратность, умение сосредоточиться.

Папа любил простые фокусы, считал их наиболее эффектными.

Потом, в школе, маленький Гард заслужил первый поцелуй от белобрысой девочки с толстой косой тем, что показал ей фокус с веревкой.

Он, правда, очень давно не показывал эти фокусы, но отец учил: «То, что не запомнит голова, руки запомнят. У рук память гораздо лучше, чем у головы».

Ну что ж, руки, не подведите.

Ессеи не знают, что такое цирк и что такое фокусы.

Сейчас они увидят чудо.

- Я презираю вас! — торжественно изрек Гард и протянул обе руки к толпе.

Ессеи отшатнулись. Смотрели с уважением.

- Вы не увидели во мне посланника Солнца! — продолжал вещать Гард. — И Солнце покарает вас! Оно превратит вас в черные обугленные головешки!

- Чуда! — крикнул человек с раненой рукой. И мальчишки — Иаков и Иосиф — пискнули:

- Покажи нам чудо! Покажи! Гард презрительно усмехнулся:

- У посланника Солнца чудесно все! Каждая часть моего тела... Да что тела... Даже каждая часть мой одежды несет чудо. Вот, например, сандалии... Да что сандалии? Вот, например, веревочка, — комиссар снял веревку и показал ее толпе.

Толпа во все глаза смотрела на веревку. В любопытных глазах пылал такой огонь, что казалось, еще мгновение — и веревка вспыхнет прямо в руках Гарда.

- Это веревка — символ моей жизни! — грохотал голос Гарда. — Символ жизни посланника Солнца! Она такая же прямая и гладкая, как моя жизнь! На ней не задерживаются узлы! Они исчезают сами собой!

Толпа загудела, пытаясь понять сказанное.

Так, не отвлекаться, не отвлекаться.

Надо правильно завязать узлы, но самое главное — правильно обмотать веревку вокруг руки. Голова не помнит, а руки действительно делают.

Итак, незаметно пропустить верхний край веревки сквозь узлы. Вот так. Правильно.

Готово!

Гард поднял голову. Ессеи смотрели, затаив дыхание.

«Как дети, — подумал Гард. — В Бога верить не умеете, а любому фокуснику поверите, будто он пророк. Неужели вы не понимаете: самое главное чудо Бога в том, что Он видит каждого и следит за каждым на этой огромной земле? Все остальные чудеса в сравнении с этим — прах и суета».

Теперь нужно взять тот конец, который прошел в узлы.

Гард подошел к мальчишкам:

- Видите узлы на веревках?

Те испуганно закивали головами.

Подошел к тому, кто резал себе руку ножом.

- Хочешь, потрогай узлы?

Здоровой рукой человек дотронулся до узлов и тут же отдернул руку, словно веревка была горячей.

- Ну! — закричал Гард. — Кто еще хочет потрогать узлы на моей веревке?! Узлы моей жизни! Моей нелегкой судьбы!

Толпа отшатнулась.

- Все видели узлы? — для пущей торжественности Гард прошептал свой вопрос.

Ессеи молча закивали головами: мол, да, видели.

- Можете ли вы, не верящие в меня люди, представить, что узлы эти исчезнут сами по себе?

И снова молча закивала головами толпа: нет, мол, не можем.

Гард отпустил веревку.

Узлы развязались. Веревка была абсолютно гладкой.

Гард понес веревку к толпе.

— Вот моя жизнь! — причитал он. — Как на этой веревке не удержались никакие узлы, так и в ней узлы не удержатся! Узлы неверия и непонимания!

Толпа рухнула на колени.

Гард обернулся. На колени упал и Барак. В его глазах комиссар читал ужас.

Гард несколько раз махнул веревкой над головами ессеев и подумал: «Я могу делать с ними все, что угодно. Могу превратить их в армию, и они пойдут уничтожать того, кого захочу я. Могу любому из них приказать повеситься на этой веревке, и он с радостью повесится.

А что я сделал? Просто показал фокус, которым отец развлекал гостей вечерами. И этого оказалось достаточно, чтобы во мне увидели Божьего Посланника!

Господи! Ну почему Ты создал людей такими?! Неужели с такими тебе интересней?

Впрочем, если я найду Иисуса, я смогу задать ему этот вопрос. Он-то знает...»

Комиссару показалось, что только в эту минуту он осознал наконец-то, для чего ему нужна эта Весть. Слишком много надежд она дарила: и встретить Элеонору, и вернуться на Землю, и — наверное, это все же главное — узнать Истину.

А вдруг эта Истина и вправду поможет людям измениться, стать лучше? Кто знает, быть может, эксперимент с Гардом, который сам он никак не в состоянии понять, и состоит в том, что именно он — человек XXI века — должен принести людям Истину, дабы вся история человечества пошла по-другому?

Почему нет? Может быть, это будет самое главное чудо в истории человечества?

- Я ухожу от вас! — медленно произнес Гард.

- Не уходи, посланник! Не уходи! Не уходи! — раздалось со всех сторон.

- Я ухожу от вас! — повторил комиссар. — Вы не поверили мне, и я ухожу! И покуда звук шагов моих будет достигать ваших ушей, вы не должны поднимать голову. Никто не должен видеть, как уходит посланник.

- Да... Да... Да... — раздавалось со всех сторон.

- А если хоть один из вас поднимет голову, он немедленно превратится в уголь. Вы верите мне? — взревел комиссар.

И толпа завыла на разные голоса:

- Да... Да... Да...

Гард смотрел на толпу людей, стоявших перед ним на коленях, и с некоторым ужасом понимал: ему ужасно нравится эта власть над толпой. И он с удовольствием попросил бы их сделать какую-нибудь глупость. Попросил бы просто так, бессмыс-

ленно, просто чтобы убедиться в своей власти над ними.

Нет, пора уходить.

И тут комиссар заметил, что один из мальчишек, Иосиф, плачет. Плечи мальчика вздрагивали, он не мог сдержать рыданий.

Гарду стало его жаль.

Он подошел к Иосифу. Положил ему руку на голову и произнес торжественно:

- Слушайте меня, ессеи! Два мальчика, Иосиф и Иаков, первыми увидели меня. Два мальчика, Иосиф и Иаков, принесли вам слово обо мне. А вы не поверили им! Теперь ваша вина перед ними - неизбывна. Утешайте их, любите, храните! Они должны стать самыми любимыми среди ессеев, самыми хранимыми! Только если вам удастся принести счастье этим детям, ессеи и сами будут счастливы! Это говорю вам я — посланник Солнца!

Барак плелся вслед за комиссаром.

Бараку было очень страшно.

«Зря я не убежал в новую жизнь, — думал Барак. — Что ж я теперь буду делать?»

На его глазах Гершен совершил чудо! Он, Барак, спас от смерти того, кто умеет совершать чудеса!

А кто может совершить чудо? Только Божий Посланник. Это ясно.

И как же теперь быть? Что же делать, если Учитель и Гершен встретятся?

У Барака не было ответов на эти вопросы. А он знал: если жизнь ставит вопросы, на которые нет ответа, ничем хорошим это не кончится.

Путь до пещеры Егошуа показался Гарду очень близким.

Солнце еще не собиралось никуда уходить, а они уже пришли.

- Я пойду первым, — сказал Барак. — Это очень большая пещера. В ней много разных комнат. Я исследую все.

- Мы пойдем вместе, — твердо ответил Гард. — Мы не знаем, как поведет себя Егошуа, у которого Весть.

От этих слов Бараку стало совсем не по себе.

В пещере действительно оказалось множество разных комнаток. Гард и Барак ходили из одной в другую: пусто.

- То, что Учитель ушел, понятно, — сказал Барак. — Но отчего лее нет ни одного его ученика? Здесь всегда жили его ученики. Всегда. Почему же их нет теперь?

- Это говорит только о том, что Егошуа ушел надолго. Очень надолго. Может быть, навсегда.

В самой крайней комнатке они заметили на лежанке чье-то тело, укрытое циновкой.

Гард сделал Бараку знак остановиться, а сам подошел к лежавшему человеку.

Человек то ли был мертв, то ли — очень крепко спал.

Перекрестившись под недоуменным взглядом Барака, Гард протянул руку, чтобы сорвать циновку.

Но не успел.

Циновка отлетела. Человек сел. Длинные черные волосы рассыпались по плечам.

- Не может быть, — почему-то прохрипел Гард.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Барак жарил на огне куски мяса и подавал их на стол.

Элеонора и Гард ели.

Элеонора рассказывала. Ей было о чем рассказать.

Барак делал вид, что не слушает. Пожалуй, больше всего на свете ему хотелось бы не слышать то, о чем рассказывала эта красивая женщина с черными волосами.

Но не слышать было невозможно. А слушать — невыносимо.

- Я говорила тебе, Гершен, что Весть каким-то образом связана со мной. Я просто знала, что есть такая связь — и всё. Никогда ее особо не ощущала. Я знала: Гершен найдет Весть и передаст ее Иисусу. И я решила помочь тебе. Я решила найти Иисуса.

- Тебе удалось? — спросил Гард.

- Да. Я знаю, где прячется Иисус.

- Иисус прячется? — удивился Гард.

Если верить Библии, Иисус не прятался никогда. В пустыню — да, уходил. Но прячущийся Иисус — это уже не Бог.

Может быть, Элеонора что-то путает? Хотя не исключено, что и в Библии все написано не совсем так, как оно было на самом деле.

- Я расскажу тебе об Иисусе. Это — настоящий человек. Как только мы найдем Весть, я тебя с ним познакомлю.

- Но как, как мы ее найдем? — нетерпеливо спрашивал Гард.

- Подожди, я сбиваюсь, — Элеонора пригладила волосы. — Давай все по порядку. Я рассказала Иисусу о том, что ты должен прийти к нему с Вестью и тогда откроется Истина.

-А Он?

- Очень обрадовался. Но погоди, пожалуйста, не перебивай меня. Мы ждали тебя. Мы были уверены, что, когда ты найдешь Весть, ты придешь к Иисусу. Но тебя все не было.

- Я был занят, — усмехнулся Гард. — Я умирал.

- Это мелочи, — отмахнулась Элеонора. — Умирать — это любимое занятие человека. Этим занимаются все на протяжении жизни. Итак, мы тебя ждали, а ты не шел. И вдруг однажды, глубокой ночью, я проснулась. Я не могла спать. Я вышла из пещеры, где мы ночевали. И я поняла: Весть зовет меня. Весть в опасности и зовет меня.

Я сказала Иисусу: «Весть зовет меня». И Он ответил: «Иди».

И я пошла.

Я не знала ни куда я иду, ни зачем, ни какова цель моего путешествия. Я знала только, что должна идти. И я шла.

И очень скоро я вышла на площадь. И там было очень много народа, а на возвышении стоял высокий человек с длинным лицом и говорил проповедь.

«Кто это?» — спросила я. «Егошуа, — ответили мне. — Это пророк. У него есть Весть. И он знает Истину». — «Это вор!» — хотелось крикнуть мне. Но я сдержалась.

Гард вздрогнул, потому что раздался дикий крик. Это Барак уронил себе на ногу горячий кусок мяса.

— Осторожней, Барак, — вздохнул комиссар и, уже обращаясь к Элеоноре, сказал: — Ну, и что было дальше?

«Осторожней, Барак, — вздохнул про себя Барак. — А как, как быть осторожней, когда твоего Учителя обвиняют в воровстве? И самое ужасное, что так оно и есть. Он, Барак, должен ударить эту женщину, оскорбиться. А он так не делает. Он продолжает жарить мясо, как ни в чем не бывало.

А зачем жарить мясо, есть его, ходить, дышать, зачем вообще жить, если твой Учитель оказался вором?»

Элеонора продолжила свой рассказ:

— Знаешь, говорят, если у человека отрезать руку, она до самой его смерти все равно будет болеть. Вот и у меня такое ощущение, что Весть — это часть меня, а может быть, это я и есть. И я чувствую, как она болит...

Я пришла к Егошуа и сказала ему: «Ты украл Весть. Зачем ты это сделал? Известно: Весть есть у людей, Весть есть у Бога. Ты должен прийти к Иисусу и отдать ему Весть». Егошуа расхохотался на мои слова: «Я — пророк, — ответил он. — И нет никакого пророка Иисуса. Я несу людям веру. Я несу людям свет. Я нашел Весть». «Покажи мне ее», — попросила я. Но Егошуа только усмехнулся: «Я нашел Весть не для того, чтобы ее показывать людям. Это — Весть от Бога, и тот, к кому она попадает, становится пророком. И я теперь пророк, ясно тебе?»

Честно говоря, Гершен, мне ничего не было ясно.

Я знаю, что Весть — это Истина. А то, о чем говорил Егошуа, было каким-то бредом.

Конечно, самым простым казалось отнять у него Весть или украсть.

Но как только я думала об этом, все существо мое начинало протестовать.

Весть молила меня о спасении, но спасение не в том, чтобы украсть ее, а в том, чтобы привести тебя к Егошуа. Потому что только ты должен ее взять. И только ты должен отнести Весть к Иисусу.

Когда я ушла от Егошуа, на меня напали какие-то люди. Они не знали, что я хорошо владею и мечом, и ножом и горько пожалели об этом.

- Ты знаешь, где сейчас Егошуа? — спросил Гард.

- Весть зовет меня, я всегда могу ее найти. А значит, я всегда могу найти Егошуа. Я знала: когда-ни-

будь тебе станет ведомо, что Егошуа украл Весть, и тогда ты придешь сюда. И я пришла в его пещеру, чтобы ждать тебя.

- Народ верит Егошуа? — спросил Гард.

Барак перестал жарить мясо, превратившись в сплошной слух.

- Мне тоже было это интересно, — улыбнулась Элеонора. — Я слушала его проповеди. Понимаешь, пророк должен быть справедливым, но он не может быть злым. Люди чувствуют, что Егошуа не любит их. И потому не верят ему.

- И у него совсем нет учеников? — решился наконец-то задать вопрос Барак.

Элеонора опять улыбнулась:

- Ну почему же? Я вообще думаю, нет такого пророка, у которого совсем не будет учеников. Только если Егошуа станет пророчествовать дальше, в Иудее вспыхнет новая война.

- Остановить его пророчества я не могу, — вздохнул Гард, — но я должен отнять у него Весть.

Барак почувствовал, как у него затряслись руки. «Еще не поздно убежать, — подумал он. — Пусть эти люди сами разбираются между собой».

- Как я понимаю, ты всегда чувствуешь зов Вести, и мы можем отправиться на ее поиски прямо сейчас? — спросил Гард.

И незнакомый голос ответил ему:

- Нет, не можете!

Гард огляделся.

У входа в пещеру стоял римский легионер и улыбался.

- Егошуа — человек, который будоражит народ. Егошуа будет казнен. И все его ученики тоже. У нас есть приказ арестовывать учеников Егошуа — человека, который готовит смуту, — сказал римлянин.

- Но мы совсем не его ученики, — начал Гард. Но римлянин закричал:

- Молчать! Вы находитесь в пещере Егошуа, а этого, — он показал на Барака, — я знаю как ученика Егошуа. Да и девчонка часто слушала возмутительные речи. Вы будете арестованы! И не вздумайте бежать, тогда мы просто убьем вас!

«Господи, — подумал Гард, — еще не хватает, чтобы я погиб как ученик Егошуа. Это уж совсем невозможно!»

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Егошуа не раз говорил Бараку: «Иди и размышляй над тем, что я тебе сказал».

Но Барак не умел просто так лежать и размышлять. Он считал, что умением думать, ничего при этом не делая, обладают только воистину великие люди. А Барак себя таковым не считал.

Поэтому, когда Учитель посылал его размышлять, Барак совмещал размышления с изучением пещеры.

Может быть, поэтому в размышлениях он не преуспел, а в изучении пещеры преуспел, и весьма.

Барак крикнул:

- За мной! Давайте! И полез куда-то вверх. Элеонора и Гард бросились за ним.

Рядом с шеей комиссара просвистела стрела. «А стрелы действительно свистят», — подумал он. Они влезли на небольшую каменную перемычку, спрыгнули с нее и оказались в другой комнате.

- Сюда, сюда, — звал Барак, выбегая из комнаты в довольно длинный каменный коридор.

Гард думал, что в поисках Егошуа они облазили всю пещеру, оказалось — лишь малую ее часть. Пещера Егошуа - это целый мир, в котором так легко заблудиться.

Элеонора и Гард передвигались в полной темноте, ориентируясь на голос Барака:

- Сюда! За мной! Сюда! Гард оглянулся.

Факелы римлян были совсем близко.

- Сюда! Быстрей! — раздавался голос Барака где-то справа.

Гард держался рукой за влажную каменную стену.

-Гершен, ты здесь? — услышал он впереди голос Элеоноры.

И тут же наткнулся на нее.

Они вместе повернули направо и оказались в комнатке, вверху которой светилось крошечное окно. «В это окно мы не пролезем», — подумал Гард. Но спасение, оказывается, было не наверху, а внизу. Барак нагнулся и дернул лишь ему видимую ручку. Внизу открывалась бездна.

- Прыгайте туда быстро! — приказал Барак. Приближавшиеся голоса римлян не оставляли времени на раздумья.

Первым прыгнул Гард.

Он протянул руки, и у него в объятьях оказалась Элеонора.

Последним прыгал Барак. Он закрыл крышку странного люка, и они снова оказались в абсолютной темноте.

И уже через мгновение услышали наверху голоса:

- Здесь нет никого. Они как сквозь землю провалились.

- Ты оставил людей у выхода?

- Конечно.

- Отлично! Пойдем посмотрим, нет ли здесь еще какого-нибудь выхода.

- Никуда они не денутся... Рабы Егошуа... Отловим - и уничтожим! Чтобы другим неповадно было.

Когда шаги стихли, комиссар спросил:

- Ну, и долго мы будем здесь сидеть?

- А что ты предлагаешь? — прошептала Элеонора. — Как только мы выйдем, нас схватят.

И тут раздался тихий голос Барака:

- Есть один выход. Но это очень опасно. Комиссар гневно посмотрел на Барака: мол, если

есть выход, чего ж молчишь? Говори.

Но потом понял, что в темноте его взгляд не виден, пришлось открыть рот:

- Говори! Говори быстро!

Барак посмотрел обиженно, но тоже понял, что взгляды тут бессмысленны, и начал шептать:

- Мы находимся с вами в начале подземного хода. Егошуа говорил, что он выходит прямо в пустыню, недалеко от Вифлеема. Однажды я хотел по нему пройти, но не смог. Мне не хватило воздуха. Мы можем попробовать, но...

- Никаких «но» — отрезала Элеонора. — Другого выхода нет. Либо мы умрем здесь от жажды, либо римские легионеры снесут нам головы.

Элеонора была права, спорить с ней значило терять время, которое опять стало драгоценным.

Ползти решили так: Барак первым, Элеонора — за ним, Гард замыкает ползущую процессию.

Поначалу идти было довольно легко. Гард лишь слегка пригибал голову, а Элеонора и вовсе шла, гордо глядя прямо перед собой.

Верхний свод становился все ниже, ниже. Гарду пришлось опуститься на четвереньки.

- Я забыл сказать, — услышал он голос Барака. — Здесь есть крысы. От страха они могут вас укусить. Не позволяйте им этого делать — укус крысы, конечно, не смертелен, но можно заразиться какой-нибудь неприятной болезнью.

«Как это не позволить крысе себя укусить, — подумал комиссар, — если тут пошевелиться практически невозможно?»

Укус крысы очень пугал его. Умереть не страшно, а вот мучиться от какой-нибудь ужасной болезни, лежать беспомощным в далекой пещере, в отсутствии нормальных лекарств, виски и еды... Нет, такая перспектива казалась катастрофической.

Проход сужался. Пока еще можно было ползти на четвереньках, но становилось ясно: скоро придется ползти на животе.

Каждый шорох ползущих людей гулко разносился по узкому пространству, и Гарду все время казалось, что сзади кто-то ползет. Он постоянно оглядывался, пытаясь разглядеть что-то в кромешной темноте.

Однажды ему показалось, что он увидел маленькие красные глазки и услышал крысиный писк.

Гард замер.

«Почудилось, — приказал он себе. — Тебе все почудилось. Комиссар Гард, ты много чего испытал. Ползти в кромешной тьме в ожидании крыс — это, согласись, не самое страшное, что выпадало тебе в жизни. Ты снова попал в ситуацию, когда у тебя нет выбора: ползти по этому тоннелю можно только вперед».

Такие разговоры с самим собой успокаивали.

И тут на спину Гарду упало что-то тяжелое.

Он замер.

Тяжелое на спине тоже замерло. Оно лежало и не шевелилось.

«Хорошо, если крыса приняла меня за что-то неживое. Посидит, да и спрыгнет».

Не спрыгивала.

«А если я сейчас пошевелюсь, она укусит меня».

Долго оставаться неподвижным было невозможно. И без того затекшее тело становилось и правда каменным.

Помолившись про себя, Гард встряхнулся, как собака после купания.

Тяжелое со спины со стуком упало на землю.

Слава богу, это был просто отвалившийся кусок земли.

Гард полз на животе. Свод опустился так низко, что иногда комиссар чувствовал, что плечами задевает его.

Не хватало воздуха. Перед глазами плыли оранжевые круги. Сердце билось часто, словно требовало немедленно выпустить его.

Но самое ужасное: начиналась паника. Никакие беседы с самим собой уже не помогали.

«Откуда Барак знает, что здесь есть выход? — думал Гард. — Он же никогда не доходил до конца. А если это ловушка? Конечно, прекрасно придуманная ловушка. Назад ползти невозможно, впереди — тупик. Вот и лежи тут, умирай».

- До нас тут никто не погиб, — услышал он голос Элеоноры. Она словно отвечала его мыслям. — Если бы погибли, мы бы увидели скелеты. Скелеты принадлежат тьме, и они светятся в темноте.

«Вот, — думал Гард, — она не теряет присутствия духа, а я теряю. Она доползет до выхода, а я нет. Так мне и надо».

Время исчезло. Сколько они ползли? Час? Сутки? Вечность?

Это не имело ровно никакого значения. Надо было ползти, отталкиваясь локтями и пригнув голову почти к самой земле.

Оранжевых кругов перед глазами становилось все больше...

Сил не было. Энергии не было. Смысла не было.

«Зачем мне эта Весть, зачем? — думал Гард. — Жило ведь человечество без Истины. И дальше проживет. Без Истины и без меня».

- Элеонора, — позвал он.

Ему никто не ответил.

Гард прополз еще немного вперед и уткнулся в ноги Элеоноры.

Дернул за ногу — один раз, другой.

Никакой реакции.

«Нет! — едва не закричал комиссар. — Я-то могу погибать, пожалуйста, ради бога! Но она — нет! Молодая, красивая... Нет...»

Что делать?

Назад ползти — невозможно.

Переползти через Элеонору и потом тащить ее на себе к призрачному выходу?

Не может быть и речи: свод настолько низкий, что один человек и тот помещается с трудом.

Значит, остается либо вниз рыть, либо — вверх.

Вниз? Безумие. Что он, крот, что ли?

Значит, вверх.

Он — человек. И пусть он посеял здесь немало смертей, но эту женщину он спасет!

Комиссар ударил кулаком по потолку: на него посыпалась земля. И это было прекрасно. Значит, можно копать даже отсюда, изнутри.

Шевелиться было почти невозможно. Но он все-таки перевернулся на спину, достал нож и начал копать.

Земля сыпалась в глаза, в нос, в рот.

Все это не имело никакого значения: рядом с ним лежала женщина, которую он должен был спасти

и мог спасти. И значит, спасет. И Бог ему поможет, потому что Бог помогает тем, кто спасает других.

Гард приоткрыл залепленные землей глаза, и ему показалось, что он увидел лучик света.

Он начал копать с утроенной энергией. И довольно скоро рука с ножом прорвала слой земли.

И тут же он почувствовал, что кто-то сверху ему помогает.

Комиссар не знал, что Элеонора не доползла до выхода совсем чуть-чуть, несколько метров. А Барак дополз. И вылез на поверхность.

И, увидев торчащий из-под земли нож, бросился помогать комиссару.

Они вместе вытащили Элеонору, она сразу открыла глаза.

- Слава Богу, — перекрестился Гард.

Они лежали посреди пустыни и дышали. Дышали жарким воздухом пустыни. И им казалось, что ничего вкуснее этого воздуха в их жизни не было.

Вокруг — каменная, мертвая поверхность... Как им удалось выбраться — неясно. Как они смогли изнутри прорвать эту каменную, жесткую кожу земли? Может, искусство древних строителей помогло? Может, Бог... Какая разница? Главное — они были живы!

- Слава Богу, что обошлось без крыс, — усмехнулся Гард.

- Не обошлось, — вздохнула Элеонора. — Я ведь потеряла сознание не от отсутствия воздуха - тогдабы вы не успели меня спасти. Признаюсь, я потеряла сознание от испуга.

И она протянула руку.

На запястье Гард увидел рану, из которой уже перестала сочиться кровь.

- Все, — сказал Барак, и на глазах его появились слезы. — Никто не знает, какую болезнь разносят крысы. И никто и не умеет лечить эту болезнь.

- Что делать? — Элеонора встала. — Но ведь у меня еще есть время. Только я ощущаю Весть и смогу отыскать Егошуа. И я помогу тебе, Гершен, найти Иисуса. А после этого — можно и умереть. Пошли, нам надо торопиться.

- Не надо, — жестко сказал Гард. — Как раз чего нам совсем не надо, так это торопиться.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Гард еще раз посмотрел на ранку, образовавшуюся на руке Элеоноры после укуса крысы, и не попросил — потребовал у Барака:

- Быстро собери сухой саксаул!

А сам сорвал стеклянные бусы, висящие у Элеоноры на груди.

Барак, забыв про усталость, собирал сухой саксаул, понимая, что Гершен, видимо, хочет запалить костер, но совершенно не догадываясь, как он собирается это делать.

Элеонора ни о чем не спрашивала. Смотрела за тем, что делал комиссар, так, словно это ее не касалось.

Гард внимательно рассмотрел стеклянные бусы, нашел нужное стеклышко, подошел к хворосту, посмотрел, откуда светит солце, которое, казалось, светило отовсюду.

Стеклышком поймал луч. Сухой саксаул вспыхнул, словно только этого и ждал.

Барак с восторгом смотрел на Гарда.

Элеонора продолжала так же спокойно наблюдать за происходящим.

- Сядь ближе к костру, — приказал ей Гард. — Тебе сейчас будет очень больно. Но иного выхода спасти тебя нет. Поверь мне.

- Я верю, — равнодушно произнесла Элеонора.

И посмотрела так, что комиссар понял: если бы была возможность, он спасал бы эту девушку каждый день.

Гард раскалил на костре нож.

- Кричи! — приказал он Элеоноре. — Боль будет невыносимой.

Он приложил раскаленный нож к ране.

Тут же запахло паленым мясом.

Элеонора не издала ни звука. Только глаза ее расширились. Огромными глазами она смотрела на комиссара. Не вопрос, не отчаянье, не боль — только благодарность прочел комиссар в этом взгляде.

Закончив экзекуцию, Гард поцеловал пылающую руку Элеоноры.

- Теперь все. Теперь рана не опасна.

- Спасибо, — Элеонора встала. — Мы можем идти к Егошуа. Я чувствую, куда надо идти.

Больше всего на свете Барак мечтал о том, чтобы Егошуа и Гершен никогда больше не встретились. Никогда и ни за что. Иудея такая большая, неужто двум людям невозможно в ней разминуться?

Но Элеонора шла так уверенно, что сомнений не было: еще солнце не зайдет за горы, а они уже встретят Егошуа.

Стоя на возвышении, Егошуа говорил проповедь. Толпа — человек двести, не меньше — слушала его.

Рядом с Егошуа возвышались крепкие молодые люди, и Гард понял: это — охрана.

Гард подумал: «Так просто Весть у Егошуа не возьмешь, а у меня даже нет никакого плана, как это сделать».

Для начала надо было оглядеться. И они слились с толпой слушающих.

- Пусть каждый из вас задаст себе вопрос: ради кого он готов отдать свою жизнь? Ради ребенка? Возможно? Ради жены? Может быть... И всё. Посторонних нет, — вещал Егошуа. — Ради двух людей в целом мире, не мало ли? Человек не склонен отдавать свою жизнь за другого! Раба можно вынудить отдать жизнь за своего хозяина, но он никогда не сделает это добровольно и с радостью. О чем это говорит? О том, что люди эгоистичны, самолюбивы и поэтому самонадеянны. Самонадеянные эгоисты — вот кто такие люди. Людьми движет ненависть, а не любовь! В этом мире нет никакой иной любви, кроме любви к Богу и его Пророку! В этом мире нет иного счастья, кроме счастья верить в Бога и его пророка! Я - пророк Божий, я несу вам счастье! Верьте мне, и ваша жизнь станет наполненной и осмысленной!

- У-у-у! — завыла толпа. — Да-а-а!

- У-у-у! — неслось над площадью и уносилось в небо. — Да...

И сквозь этот гул прорывались отдельные голоса:

- Верим! Верим! Верим!

Егошуа поднял руку над толпой. Он пытался сохранять торжественность, но Гард очень хорошо видел: все существо Егошуа переполняет восторг.

«Почему во все века люди ощущают себя настолько беспомощными, что им непременно нужен поводырь? — думал Гард. — Почему Господь установил все так, что история движется только пророками, однако, лживых среди них едва ли не больше, чем настоящих?»

«Пророк» радостно слушал постепенно стихающий гул. Люди готовились слушать новые речи.

И вот, когда стало уже совсем тихо и Егошуа набрал воздуха, чтобы произнести очередную сентенцию, из толпы раздался голос:

- А правду ли говорят, что у тебя есть Весть от Бога?

Гард привстал на цыпочки, чтобы разглядеть, кто это говорит.

Молодой — лет двадцати, не больше — парень с очень светлыми волосами. Его голова солнечным зайчиком горела среди смоляных волос толпы.

- Кто ты? — спросил Егошуа.

Даже издалека Гард заметил, как испугался парнишка.

- Это неважно, — крикнул комиссар, на всякий случай закрыв лицо рукой. — Тебе был задан вопрос. Отвечай, если тебе есть, что ответить.

Его предосторожность не была излишней: на Гарда начали оглядываться, но он был уверен, что ни

Егошуа, ни охранники издалека разглядеть его не смогли бы.

- Вот! — крикнул Егошуа, гневно взмахнув своими длинными волосами. — Вот что погубит вас! Неверие! Ко мне прилетали ангелы с черными крыльями, и они сказали мне, в чем истина. Истина — это вера! Сила пророков в том, что они не врут! А сила людей в том, что они верят пророкам!

- Покажи Весть! — не успокаивался белобрысый мальчик.

- Покажи! — крикнули хором Гард и Элеонора. И вот уже кто-то из толпы поддержал их:

- Покажи Весть!

Зазвучали один, другой, третий голос:

- Покажи! Покажи Весть! Покажи!

Егошуа сделал шаг назад, потом еще один и жестом фокусника вынул откуда-то из одежды странный предмет.

Это была круглая металлическая палка длиной сантиметров пятьдесят. В лучах света палка красиво переливалась, и казалось, что от нее идет сиянье. С двух концов палки были приделаны медные круглые наконечники, отчего сияние получалось еще более таинственным и многоцветным.

Гард подался вперед, чтобы получше разглядеть Весть, за которой он гонялся, кажется, всю свою жизнь.

Надо признать, что Весть, действительно, выглядела красиво и таинственно.

Но не очень она была похожа на ту, что мелькнула в руках Азгада, прежде чем он спрятал ее. Впрочем, тогда, в темноте, в нервозности и неясности, комиссар на Вести не слишком-то сосредоточивался.

- У-у-у! — радостно завыла толпа.

- Вера, — закричал Егошуа, явно довольный произведенным эффектом, — это то, что не нулсдается в доказательствах. Вера нул<дается только в любви! Любите свою веру в Пророка, и я помогу вам. Я дам вам счастье! Каждому — свое. Люди — эгоистичны, и всеобщего счастья не бывает. Я дам вам счастье! Я дам вам его! Дам!

- Дай! — закричала толпа. — Хотим! Дай! Егошуа приветственно помахал толпе и начал спускаться с возвышения.

Элеонора, Гард и Барак шли по городу.

-То, что он говорил, ужасно, — вздохнула Элеонора. — Но людям очень нравится, когда про них говорят плохое. Наверное, это их возвышает. Что ты думаешь об этом, — она огляделась на мужчин, шедших рядом, и добавила: — Барак?

От неожиданности Барак остановился.

- Я не знаю, — сказал он. — Я не могу спорить с Учителем. Но если бы человек и вправду не мог никого полюбить, то для чего тогда Гершену спасать меня, а мне — Гершена? Для чего Гершен лечил тебя рас-

каленным железом? Для чего? Я не знаю. Я не умею спорить с Учителем. Я должен подумать.

Некоторое время шли молча, а потом Гард сказал:

- А я должен подумать, каким образом забрать у Егошуа эту весьма красивую Весть.

- Егошуа обманывает людей, — сказала Элеонора. - То, что он показал на площади, это не Весть.

Теперь пришла очередь Гарду остановиться от неожиданности.

- Это не Весть, — уверенно повторила Элеонора. — С настоящей Вестью у меня существует связь. Я не знаю почему, но это так. А то, что показал Егошуа, просто палка. Красивая палка. Я ее никак не чувствую. У меня нет с ней связи.

Во взгляде комиссара Элеонора прочла недоверие.

- Хорошо, — сказала она. — Ты знаешь, где была спрятана Весть?

- В двери, —• ответил Гард, прекрасно понимая, к чему клонит Элеонора.

Элеонора усмехнулась:

- Ну вот. Надо ли мне доказывать Гершену, что нет двери, в которой можно было бы спрятать такую Весть? Я не сомневаюсь, что Весть у Егошуа. Но я также не сомневаюсь и в том, что он ее никому не показывает. Весть от Бога не может выглядеть эффектно. Но людям нет до этого дела. Им нужны эффекты.

«Мудро, — подумал Гард. — В этой женщине убойное сочетание ума и красоты. Держи себя в руках, ко-

миссар, ты все-таки находишься в прошлом. Тебе всегда нравились красивые, умные и молодые девушки. Однако разница в двадцать один век — это, согласись, перебор».

- Если ты уверена, что Весть у Егошуа, — сказал Гард, — значит, сегодня вечером она будет у нас, потому что...

Дикий, истошный крик прервал его.

Кричали где-то совсем близко, в одной из узких улочек.

Элеонора, Гард и Барак бросились на крик.

Одна улочка — никого. Другая... Третья...

Им навстречу бежали люди, с перекошенными от страха лицами.

Бросились туда, откуда бежали люди.

Четверо могучих мужчин били одного. Нет, не били - убивали, уничтожали. Невозможно было не узнать в них охранников Егошуа.

Тот самый парень с площади, похожий на солнечного зайчика, бился у них в ногах.

- Что вы делаете, твари! — крикнул Гард, доставая меч.

Рядом с ним встала Элеонора с ножом.

Один из охранников всадил свой нож по рукоять в грудь лежащему парню. И громилы убежали.

Нападающие исчезли, как не было.

Белобрысый парень — тот самый, который только что на площади спрашивал про Весть, — лежал на

мостовой. Лицо, все тело было покрыто синяками. В груди его торчал нож, вокруг которого растекалась кровавая лужа.

- Пророки не могут убивать. Вы расскажете... Вы... — Мальчик еле говорил. — Расскажите всем: если он убивает, он не пророк. — Вдруг он неожиданно улыбнулся. — А умирать не страшно почему-то. Совсем не страшно.

Он закрыл глаза, а улыбка еще какое-то время не сходила с его лица.

— Пошли, — Гард тронул Элеонору за руку. — Ему уже не поможешь. Не надо, чтобы нас увидели рядом с трупом.

Гард посмотрел на Барака.

Барак плакал.

Комиссар хотел было успокоить Барака, но потом понял: тот плачет не об убитом мальчике, а о себе, о своей потерянной вере в Учителя. А такой плач успокоить невозможно...

И снова они втроем шли по городу. Солнце садилось. Его лучи уже не жарили, а привносили в жизнь умиротворение.

Только они умиротворение и привносили. Шли молча. Говорить не хотелось. Молчание прервала Элеонора:

- Гершен, мне кажется, ты говорил, что знаешь, как отобрать Весть у Егошуа?

- Да, — сказал Гард. - У меня нет никакого особого плана. Мы просто должны прийти в его дом и забрать Весть. Только я не понимаю: двое нас будет или трое?

Комиссар посмотрел на Барака. Тот молчал.

- Барак, я хочу быть перед тобой честным, — сказал Гард. — Мы пойдем к твоему учителю, чтобы отобрать у него Весть. Скорей всего, будет бой. А когда бой, нужно принять чью-то сторону. Обязательно. Так устроена жизнь. И ты должен сам решить: пойдешь ты с нами или нет.

Барак молчал. Он смотрел в небо, будто надеясь увидеть или услышать там ответ. Гард не торопил его.

- Когда ты пойдешь к нему? — Барак посмотрел прямо в глаза Гарду.

Это был жесткий взгляд даже не повзрослевшего, а постаревшего человека.

-Так когда ты идешь? — повторил свой вопрос Барак.

- Этой ночью, — ответил Гард.

Барак, не отводя взгляда от комиссара, сказал спокойно:

- Я пойду с тобой.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Дом Егошуа горделиво возвышался среди зелени деревьев, напоминая скорей жилище знатного патриция, невесть как попавшего в Иудею, нежели дом пророка.

«Почему пророки так любят комфортно жить? — подумал Гард. — Ведь учил же их Иисус скромности, чего ж они...»

А потом вспомнил, что про Иисуса они еще ничего не знают.

Ну, а узнают — что изменится? Нет, может, чему-то Христос их и научит, но никак не скромности.

Гард посмотрел в небо и перекрестился.

— Что ты делаешь? — удивленно спросила Элеонора.

Пока комиссар думал над ответом, ответил Барак:

- Гершен так просит помощи у своего Бога. Это невозможно понять.

Уже почти совсем стемнело. В темноте дом казался еще более зловещим и неприступным.

В окнах дома горели светильники. Надо было дождаться, пока они погаснут.

Комиссару ничего не удалось придумать, никакой хитрости.

Он хотел было послать Барака на разведку — хотя бы узнать, в какой комнате спит Егошуа. Но и от этой

мысли пришлось отказаться: слишком рискованно. А комиссар совсем не хотел рисковать жизнью этого парня, к которому уже успел привязаться.

Огни в доме погасли одновременно, будто великан дунул и загасил все светильники.

- Напоминаю вам еще раз: держаться вместе, — сказал Гард. — Меня слушаться беспрекословно. Лишних вопросов не задавать.

Элеонора усмехнулась:

- Глупая какая фраза. Вопросы никогда не бывают лишними. Если человек их задает, значит, ему нужен ответ.

Комиссар хотел возразить, но не стал.

Он так устал за это время. И вот сейчас наконец-то Весть должна оказаться у него в руках.

Потом Элеонора отведет его к Иисусу — и все.

Почему-то Гард был уверен: как только он отдаст Весть Иисусу и раскроется Истина, тут же он сможет унестись обратно, в свое время. Никаких доказательств этому не было, но вера на то и вера, что не требует доказательств.

- Пошли! — нетерпеливо сказала Элеонора.

- Погоди, — остановил ее комиссар. — Опоздать мы здесь не можем, а раньше прийти — вполне. Не торопись. И помни: только ты чувствуешь, где Весть, и ты будешь указывать дорогу.

- Хорошо, — улыбнулась Элеонора.

Улыбка у нее была такая, что сразу хотелось думать не о Вести, а о другом, в данном случае — постороннем.

Барак смотрел отрешенно, в разговоры не вступал.

- С Богом! — Гард встал.

- Никогда не надо так говорить, — тихо произнесла Элеонора и, даже в темноте поймав удивленный взгляд Гарда, разъяснила: — Во-первых, у нас могут быть разные боги, если они все пойдут за нами, возникнет ненужное сражение. А во-вторых, не самое умное занятие — звать Бога. Если Он захочет, Сам придет.

Комиссар ничего не ответил.

Гард шел впереди, Элеонора — в центре, Барак — сзади.

Вбежали по ступенькам.

Комиссар открыл дверь, она открылась плавно, без скрипа.

Охраны в прихожей не было.

В лунном свете виднелась лестница, уходящая на второй этаж, и несколько коридоров.

Элеонора тронула Гарда за рукав и прошептала:

- Гершен, надо идти наверх. Не знаю, как в твоих краях, а в наших знатные люди предпочитают спать наверху — так безопаснее.

Они дошли до второго этажа. Никого. Лестница — вверх, коридор — в сторону. Куда идти?

-За такой короткий срок Весть принесла человеку столько денег, что он смог построить такой хороший дом, — прошептала Элеонора.

Элеонора замерла на мгновение — казалось, она ноздрями чувствует воздух, как зверь, — и указала на коридор.

Гард медленно двинулся по коридору.

Странно: не было ни одного охранника.

«Впрочем, так ли уж странно, — думал Гард. — Егошуа нужны охранники для солидности. Как же! Если уж играешь роль пророка, нужно всячески делать вид, что тебе со всех сторон угрожают. На самом же деле Егошуа уверен, что врагов у него нет».

В коридоре было несколько дверей. Или Весть, или засада могли оказаться за любой из них, так что надо было осмотреть все комнаты.

Гард сделал всем знак рукой — остановиться! — и приоткрыл первую дверь.

После темноты коридора комната, в которую светила луна, показалась ослепительно светлой.

В комнате никого не было. На всякий случай Гард вошел и огляделся — никого и ничего. Даже, на всякий случай, под кровати заглянул — пусто.

Открыли следующую. Та же картина: нежилой вид, пустые кровати, ни одного человека.

Тоже повторилось и в третьей комнате.

-Он купил солидный дом, — усмехнулась Элеонора. — Даже, скорей, ему его подарили как про-

року. А в этом доме и жить некому, и хранить нечего.

Гард открыл четвертую дверь.

Эта комната выглядела гораздо богаче: на стенах были развешаны ковры. Посредине комнаты стоял крепкий деревянный стол и скамейки.

На столе — остатки трапезы: вино, хлеб, сыр.

У дальней стены стояла широкая деревянная кровать. На кровати, укрывшись расшитой циновкой, спал человек.

-Я не чувствую здесь Вести, — прошептала Элеонора.

-Может, она и не здесь, — также тихо ответил Гард. — Но ведь это явно комната Егошуа.

-Или какого-нибудь его главного охранника, — предположила Элеонора. — Что будем делать?

Гард ответил быстро:

-Мы берем этого человека в плен. Если это Егошуа, он расскажет, где Весть, а если охранник — расскажет, где Егошуа.

С этими словами он подошел к кровати.

Человек спал крепко: даже дыхания его не было слышно.

Одной рукой Гард сорвал циновку, а другой приставил нож к тому месту, где должна была быть шея.

Шеи не было. И головы не было. И человека не было.

Циновка накрывала длинное деревянное полено.

«Какой же я идиот! — успел подумать Гард. — Нас просто привели в западню».

Вспыхнули факелы. Свет ослепил.

В дверях стоял Егошуа. За его спиной — охранники.

- Я ждал вас, — улыбнулся Егошуа. — Я вас давно заметил и ждал. Вы пришли за Вестью? Смешно... Шли за Вестью, а пришли за смертью...

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

- Если у тебя есть Весть, — сказала Элеонора, — почему же ты не идешь к Иисусу?

- Зачем мне Иисус, если я сам — пророк? — Его-шуа рассмеялся. — Я, правда, надеялся, что вы решите убить меня прямо в постели. Согласитесь, это было бы так красиво и величественно: вы убиваете Его-шуа в постели, а он в это время появляется в двери. Впрочем, так тоже получилось неплохо.

- Как ты отыскал Весть? — спросил Гард.

Не то чтобы его это очень интересовало, но надо было потянуть время, чтобы понять, что делать дальше.

- Причем, заметь, Гершен, я нашел ее гораздо быстрей, чем ты, — Егошуа явно был доволен собой. — Потому что я умней тебя. У Азгада — я надеюсь, тебе известно это имя, — так вот, у него были друзья. Ты, как я понимаю, никогда об этом не думал. А я подумал. И когда мне надоело ждать моего нерадивого ученика, я решил сам найти Весть. Для начала я отыскал друзей Азгада. Они слышали обо мне как о пророке и отшельнике и с радостью рассказали про убежище — последнее пристанище Азгада. Было ясно, что Азгад, умирая, спрятал Весть. Где? Только там. Я, как всегда, пришел вовремя: мальчишки как раз выносили дверь из подземелья.

Весть сама выпала из двери. Я ее просто подобрал. Вот и все.

«Почему мне не пришло в голову искать друзей Аз-гада? — удивился Гард. — Но, с другой стороны, как бы я их искал? Нет, я все делал правильно: я шел туда, куда вел меня Бог. Совершенно очевидно, что другой дороги у меня не было. Другие дороги — для других. У меня не было вариантов, и мне не в чем себя винить».

Так подумал Гард. Но вслух сказал совсем о другом:

- Весть сама по себе ничего не стоит. Весть нужна, чтобы понять Истину. Ты понял ее, Егошуа?

У Егошуа было прекрасное настроение, и он снова рассмеялся:

- Истина? Да она не так сложна, как вы все думаете! Истина в человеческом высокомерии. Мне кажется, я уже говорил тебе об этом, Гершен. Истина в том, что когда у человека есть выбор между добром и злом, он выбирает зло. Если у него есть выбор между светом и тьмой, он непременно выбирает тьму.

- Неужто человек так плох? — искренне удивился Гард.

- Дело не в этом. Просто ему так удобней. А человек всегда выбирает удобство. У ангелов всегда черные крылья, Гершен. Запомни это: у белых ангелов — черные крылья. Так установлено. И не нам с тобой с этим бороться.

- Это не так... — начал комиссар. Но Егошуа не дал ему договорить:

- Так, Гершен. Это так. Вот стоит мой ученик Барак — человек, пришедший ко мне когда-то узнать, можно ли перейти поле жизни, не обижая людей. Он много размышлял по этому поводу, к чему же он пришел? К чему ты пришел, Барак? К тому, что врываешься в дом к своему Учителю, чтобы ограбить его.

И тут произошло то, чего не ожидал никто: ни Гард, ни Элеонора, ни Егошуа, ни даже его охранники.

Барак обнажил свой меч и с криком: «Ты предал своих учеников! Ты предал Бога! Ты не учитель — ты лгун!» — бросился на Егошуа.

Но не рассчитал свой прыжок в темноте и поскользнулся.

Пять стрел и два ножа вонзились в тело Барака: охранники Егошуа были профессионалами, они быстро пришли в себя.

- Все правильно, — прохрипел Барак. — Я так и хотел. Я сам так хотел. Сейчас у меня наконец-то начнется другая жизнь. Только там. Здесь никакой иной жизни не будет. Умирать страшно, — умереть нет. Учитель, — он искал глазами Егошуа, — ты предал Бога. Ты заставил Его работать на себя. Он не простит. И потом... Потом...

Голова Барака дернулась — он закрыл глаза и затих.

Элеонора разорвала на себе одежду, закричала диким голосом:

- Гершен, рви на себе одежду! Ты что, не знаешь традиций! Рви свою одежду!

Но Гарду было не до соблюдения традиций.

Воспользовавшись тем, что все внимание охранников приковано к Бараку, Гард подскочил к Егошуа, одной рукой схватил его под подбородок, а другой — приставил нож к горлу.

- Тихо! — приказал Гард. — Не надо делать резких движений!

Егошуа как-то сразу обмяк, сжался и снизу вверх в ужасе смотрел на комиссара.

Охранники стояли в замешательстве, не зная, что делать.

- Ты нам не нужен, — сказал Гард. — Нам нужна Весть. И еще нам необходимо уйти отсюда спокойно. Только поэтому я — пока — не стану перерезать тебе горло.

- Весть в обмен на мою жизнь — это хорошая сделка, Гершен, — прохрипел Егошуа.

- Посмотрим, — Гарду очень нравилось чувствовать себя хозяином положения. — Для начала скажи этим идиотам, чтобы они ушли.

Егошуа сделал одно движение, и охрана исчезла.

Гард старался не смотреть на труп Барака: и так было очень трудно сдерживаться, чтобы не прирезать этого зарвавшегося пророка.

Весть, конечно, можно было бы найти и без него — помогла бы Элеонора. А вот выйти отсюда будет проще, покуда Егошуа жив.

- Элеонора, запри дверь.

Приказ Гарда был исполнен мгновенно. Комиссар отпустил Егошуа:

- Где Весть?

Егошуа сел на кровать и сказал:

- Послушай, Гершен, давай поговорим серьезно. Ты сильный человек, я уважаю силу. Какую такую Истину может открыть тебе Иисус? Что еще осталось в этом мире, чего ты не знаешь?

Комиссар видел, как рука Егошуа шарит по днищу кровати. Понятно, там был спрятан нож. Вот Егошуа нашарил оружие, и когда он уже собрался кинуть его, Гард ногой ударил Егошуа в грудь.

«Пророк» пролетел через кровать, ударился о стену и затих.

- Элеонора, подними нож, — приказал Гард.

- Хорошо, попробуем по-другому, — снова заговорил Егошуа. — В этой комнате есть тайник. В нем много денег. И не каких-нибудь там лепт, а денег настоящих — римских сестерций. Мне несут столько пожертвований... Даже смешно. Я ведь и не прошу, сами несут. Да и то сказать: как чело-

век может отблагодарить пророка? Только сестерциями.

Комиссару неинтересно было все это слушать.

— Ты сделаешь следующее.. — начал Гард. Но Егошуа снова не дал ему договорить:

— Здесь много сестерций. Поверь мне, Гершен. Я дам тебе столько денег, что ты сможешь жениться на этой женщине и прожить с ней до старости в хорошем доме, воспитывая хороших детей. Любой человек — от патриция до плебея — мечтает об этом.

Егошуа привстал, направляясь к тайнику. Но Гард остановил его:

— Сядь, мразь! Егошуа сел.

— Значит так, — начал Гард. «Господи, ну как бы умудриться не видеть бедного, растерзанного мальчишку, лежащего тут на полу в луже крови? Как бы постараться не думать о том, что снова он, комиссар полиции Гард, принес смерть хорошему человеку?» — Сначала ты отдашь нам Весть. Потом мы вместе с тобой выйдем из этой комнаты. Нож будет находиться на уровне твоего сердца: одно неловкое движение, и ты — труп. Ты все понял?

Элеонора стояла у стены, внимательно следя за происходящим.

За все это время она не проронила ни слезинки.

«Железная женщина, — подумал Гард. Но тут же осадил сам себя: — Потом об Элеоноре, потом. Сейчас — Весть, и — вон отсюда».

—Ты все понял? — повторил он.

Егошуа был мрачен. Но изо всех сил пытался выдавить из себя улыбку.

—Там очень много денег, Гершен. Очень. Ты столько за всю свою жизнь не видел.

— Наш разговор затянулся, — сказал Гард. — Или ты сейчас же отдашь Весть, или молись... Не знаю уж, какому ты там богу веришь.

Егошуа посмотрел на Гарда, потом на Элеонору, обнажившую свой меч, встал и из-под одежды вынул Весть — ту самую, красивую, блестящую, ненастоящую.

— Берите, — вздохнул Егошуа.

И тут Гард не выдержал. Весь гнев на этого придурка, вся накопившаяся усталость, непонимание того, что он тут вообще делает и зачем, — все вырвалось наружу.

Гард подскочил к Егошуа, схватил его за одежду, приподнял и начал трясти, как куль, крича при этом:

— Что ж ты из нас идиотов делаешь? Эта не та Весть! Ненастоящая! Ты считаешь, что эту палку можно было спрятать в дверь? Зачем ты нас держишь за дураков? Зачем?

Он тряс Егошуа, с радостью видя, как глаза «пророка» наполняются ужасом.

И тут что-то выпало из одежды Егошуа.

—Это Весть, — услышал комиссар голос Элеоноры. На полу лежала маленькая, совершенно невзрачная деревянная рыба, точнее полрыбы: хвост и кусок туловища. Головы не было.

На деревяшке светились блестящие буквы.

Гард отпустил Егошуа, чтобы рассмотреть таинственную Весть — то, что он искал так долго...

Комиссар не заметил, как Егошуа схватил стоявший у кровати тяжелый светильник, как успел замахнуться им и как Элеонора срезала своим мечом голову «пророка».

Гард увидел лишь фонтан крови.

Голова Егошуа откатилась в угол. Открытые глаза «пророка» еще жили. Ненависть излучали перед смертью эти угасающие глаза.

— Ну что, пророк, — усмехнулся Гард, стряхивая с себя кровь Егошуа. — Может быть, хоть там, куда попадет твоя бессмысленная душа, ты убедишься: ангелов с черными крыльями не бывает. У ангелов всегда белые крылья. Всегда!

Голова еще продолжала жить. Рот открылся, будто хотел возразить...

Весть плавала в луже крови.

Гард достал ее и протянул Элеоноре.

Элеонора повертела в руках деревяшку, вернула ее Гарду со словами:

— Здесь написано «ра».

— Pa? — удивился Гард.

— Да, «pa». Почему-то с маленькой буквы.

— А почему должно быть с большой?

— Потому что Ра — Бог солнца у египтян.

— Странно... Если это языческий символ, то для чего он Иисусу? Странно...

Гард рассматривал Весть — маленький кусочек дерева, из-за которого он столько раз мог погибнуть. Все верно: Весть и должна быть такой, — незаметной и скромной.

Гард подумал, как, наверное, расстроился Его-шуа, увидев, что Весть столь невзрачна. Он решил, что люди не поверят в магическую сущность эдакой безделицы, вот и придумал всю эту ерунду с палкой.

— Мы не разгадаем тайну Истины, покуда не встретим Иисуса, — сказал Элеонора. — Весть идет от Бога, и Весть идет от людей. Одна Весть — ничто. Просто кусочек деревянной рыбы, — Элеонора вздохнула. — Иисус сказал, что, когда ты, Гершен, принесешь Весть, он объяснит мне: отчего между мной и Вестью существует эта таинственная связь. Мне бы так хотелось это знать.

Они стояли в небольшой комнате. Рядом с ними лежали два мертвых тела и одна отрубленная голова. Запах крови не кружил им голову. Вид трупов не вызывал тошноту. Они сделали дело и теперь обсуждали его.

Они оба не были черствыми людьми. Они умели плакать и даже бывали сентиментальны. Но этот маленький кусочек рыбы со странными буквами «ра» интересовал их куда больше остального мира, и они долго вглядывались в него, будто надеясь увидеть там что-то, не замеченное сразу.

Гард спрятал Весть в одежду.

Что тут долго размышлять? Завтра Элеонора приведет его к Иисусу, там во всем и разберутся.

Он посмотрел на мертвого Барака. Бог ты мой, как жаль парня. Совсем ведь молодой. И хороший такой...

«Но с другой стороны, — подумал Гард, — кто сказал, что ему, его душе сейчас плохо? Барак умер с улыбкой. Кто из нас не мечтает о подобной смерти?»

Все было разумно. А парня все равно было очень жаль.

Впрочем, сейчас надо думать о другом. О том, как вырваться из этого ужасного дома.

Там, за дверью, было полно охраны. И эти люди, конечно, не простят им смерти своего «пророка».

Гард выглянул в окно.

Около дома ходил охранник. И еще один. И еще.

И еще толпа эти бравых ребят ожидает их в коридоре.

«Господи, — подумал Гард, — неужели опять убегать, скрываться, драться... Сколько же можно! Как же надоело-то, а? Вот уже и Весть в руках, неужто бесконечные погони и драки будут продолжаться?»

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Гард посмотрел на Элеонору.

Лицо девушки светилось спокойствием. Казалось, ее совершенно не волнует, каким образом они будут отсюда выбираться.

—Мне кажется, Гершен, ты не знаешь, что делать? — улыбнулась она.

—Признаться, да, — замялся Гард. — Я как представлю, сколько мужиков сейчас на нас набросится. И как мы с ними будем справляться...

— Поверь мне, Гершен, справиться с ними будет совсем не трудно. Из какого же далека ты пришел, если так мало понимаешь в жизни? — Лицо Элеоноры светилось счастьем, все-таки в любом веке женщине нравится чувствовать себя умней и находчивей мужчины. — Пророчества сбываются: Весть нашел именно ты. А теперь, пожалуйста, делай все, что я тебе буду говорить. И ни о чем не спрашивай. Хорошо?

Гард молча кивнул.

Элеонора открыла дверь и крикнула:

—Войдите сюда три человека.

Она еще не успела договорить, а трое громил уже возникли в дверях, с ужасом взирая на страшную картину.

Гард на всякий случай взялся за меч.

Но громилы, казалось, вовсе не собирались мстить за гибель своего вожака. Они не схватились за мечи, не бросились ни на комиссара, ни на Элеонору. Стояли, потупившись, словно ждали приказаний.

— Он, — Элеонора показала на голову Егошуа, — не был настоящим пророком! Он обманывал вас! Настоящий пророк беден и нищ! Настоящий пророк не может жить в хорошем доме! И эта дурацкая палка никакая не Весть!

Элеонора попробовала сломать палку, но та оказалась слишком крепкой. Тогда она попыталась ее разрубить — меч, оставив след, отскочил.

Гард понял, что Элеонора задумала эффектную сцену: уничтожить лжевесть на глазах у людей! Конечно, это было бы красиво. Но эффектной сцены не получилось.

Мужчины на пороге комнаты начали роптать и переглядываться. Что было самым неприятным, руки их потянулись к мечам.

«Мой выход», — понял Гард.

Он взял у Элеоноры лжевесть. Жестом фокусника поднял ее над головой и сунул в огонь горящего факела.

Мужчины ахнули.

Палка начала коптить, блестки с шипением отлетали от нее.

—Егошуа вас обманул! — вскричал Гард. — Не бывает ангелов с черными крыльями! Настоящая Весть не горит в огне и не тонет! Она бессмертна! Она открывается только пророкам! — Гард неожиданно перешел на шепот: — Я знаю, где настоящая Весть! Я знаю, как устроен мир! Я знаю все!

Эффект был достигнут.

Огромные мужики рухнули на колени, опустив глаза в пол.

Элеонора улыбнулась Гарду. Эта улыбка обещала...

Гард снова постарался не думать про обещания, которые дарила улыбка Элеоноры.

Девушка опять заговорила торжественно:

—Он — пророк! У него — волшебный меч! Этим мечом он отсек голову Егошуа! И теперь вы должны умолять его, чтобы он не уничтожил вас! Чтобы он подарил жизнь таким свиньям, как вы! Чтоб он разрешил охранять его!

Громилы, может, и хотели что-нибудь сказать, но не умели этого сделать. Они начали бубнить что-то про верность, покорность...

Это было неинтересно. Элеонора решила, что пора приступать к делу:

— Вы должны с почестями похоронить этого человека, — Элеонора показала на Барака. — Завтра утром. Через восемь часов после его гибели. А тот, кто назывался пророком, останется гнить здесь! Пусть его съедят волки и шакалы! Пускай вороны выклюют ему глаза! Этот дом осквернен! Ни один уважающий себя человек больше никогда не переступит его порог!

Элеонора говорила громко и властно.

После каждой ее фразы охранники опускали головы все ниже.

— Он, — Элеонора показала на Гарда, — настоящий пророк, владеющий волшебным мечом, назначает вас близкими людьми Барака.

Не совсем понимая, что происходит, Гард согласно кивнул и даже, для пущей торжественности, поднял руку над головой.

Благодарная улыбка Элеоноры была ему наградой.

— Этот человек, — она снова указала на Барака, — хороший человек, но так распорядился Господь, что у него нет близких. Вы станете оплакивать его завтра утром так, как оплакивали бы самого близкого своего человека! Ты, — Элеонора ткнула рукой в одного из охранников, — уйдешь отсюда с рассветом и отыщешь гробницу. Самую лучшую.

— Я знаю где. Я понял, — робко прошептал охранник.

— А ты, — она показала на другого, — организуешь похоронную трапезу.

Охранник молча кивнул.

—Но нам всем не придется прийти на поминальную трапезу. И нам всем не придется, согласно традиции, тридцать дней соблюдать траур. Нас зовет Весть. Настоящая Весть, видимая только пророкам. И значит, Бог простит нас.

«Для кого же будут поминки, если мы все уйдем?» — про себя удивился Гард.

Элеонора заканчивала отдавать распоряжения:

— Сразу после похорон мы уйдем к Иисусу. Вы будете сопровождать нас и охранять этого человека, — она слегка поклонилась Гарду. — Запомните: он — посланник, он — пророк. Вы будете охранять его до тех пор, пока в вас будет необходимость.

Головы охранников уже находились на уровне пола. Было ясно, что ради своего нового хозяина они готовы на все.

—Да будет так! — закончила Элеонора. — Мы с пророком уходим в одну из комнат. Вы остаетесь здесь. Завтра на рассвете мы по всем законам похороним Барака. В отдельной могиле. Как достойного человека.

Элеонора быстро отыскали в доме циновки — и укрыться, и положить под голову.

Девушка и комиссар легли на разные кровати.

—Почему ты была так уверена, что эти люди не станут защищать хотя бы память Егошуа? — спросил Гард. — Почему ты была убеждена, что они пойдут за мной?

—Это так просто, — Гарду казалось, что даже в темноте он видит, как Элеонора улыбается. — Только настоящему пророку люди остаются верны и после его смерти, а лжепророков предают с еще большим удовольствием, чем обычных людей.

Было совершенно тихо и темно. Даже цикады затихли. Даже летучие мыши не нарушали тишины шорохом своих крыльев.

Гард никак не мог уснуть. Он лежал и думал о том, что в этом странном, невероятном, прошлом времени он, кажется, нашел ту девушку, которую не мог отыскать на Земле. И кто знает, если он сам таинственным образом попал в это время, если все законы и правила все равно нарушены, то почему бы обратно ему не вернуться вместе с ней?

Интересно, как Элеонора будет чувствовать себя на Земле? Гарду казалось, что она приспособится. Такая девушка приспособится к чему угодно.

А по поводу того, что Элеонора захочет пойти с ним хоть куда — хоть к Иисусу, хоть в будущее, — у Гарда не было никаких сомнений.

Он поднялся.

Луна, как специально, вышла из облаков и осветила лицо Элеоноры.

Стоит ли добавлять, что во сне она была еще прекрасней? Гард провел рукой по волосам Элеоноры. Волосы у нее оказались жесткими и упрямыми.

Комиссар присел на край кровати. Погладил Элеонору по лицу. Провел рукой по шее, скользнул к груди.

— Иди спать, Гершен, — сказала Элеонора, не открывая глаз. — Завтра трудный день. Завтра ты встретишь Иисуса.

Гард попробовал обнять Элеонору. Она отвернулась от него к стене и повторила:

— Иди спать.

Гард вернулся на свою жесткую кровать.

«А почему, собственно, я решил, что эта девушка сразу станет моей? Все правильно. Она ведь — настоящая. Она все сделала правильно».

И комиссар провалился в сон.

Когда Гард проснулся, тело Барака уже лежало во дворе.

Огромные мужчины в разорванных одеждах стояли вокруг тела и рыдали так, словно действительно их покинул самый близкий на Земле человек.

Один из охранников, рыдая, начал обмывать тело Барака чистой водой из колодца, но Элеонора закричала:

— Вы что, не знаете, что тело неожиданно умершего человека должно быть погребено без омовения?! Оно должно сохранить свою цельность для воскресения, что вы делаете? Найдите в доме лучшую плащаницу, пропитайте ее самыми изысканными благовониями и оберните ею тело несчастного.

Через несколько минут один из охранников вынес из дома плащаницу, а другой громила перевязал Бараку руки и ноги.

Труп водрузили на носилки. На глаза Бараку положили монеты. Лицо укрыли платком.

После чего мужчины подняли носилки и понесли.

Элеонора шла впереди.

Гард хотел встать с ней рядом, но она удивленно посмотрела на комиссара и указала ему место позади носилок.

Траурная процессия двигалась по городу довольно долго. И все люди, которых они встречали, присоединялись к ним, рыдая и стеная.

Сначала Гард решил, что у Барака в этом городе много знакомых.

Но потом они встретили двух женщин, которые, судя по всему, направлялись на базар.

— Кого хоронят? — спросила одна.

—Не знаю, — ответила другая.

И обе зарыдали-запричитали так, словно хоронили их близкого друга или родственника.

«Эта такая традиция, — подумал комиссар. — Они жалеют человека не потому, что знали его, а потому, что он был человеком. Оно и верно: разве смерть любого не повод для печали оставшихся?»

Женщины шли впереди гроба, мужчины — позади. Скоро вокруг Гарда образовалась довольно внушительная толпа.

«Теперь ясно, для кого Элеонора приказала организовать поминки», — понял комиссар.

Довольно многочисленная процессия остановилась у гробницы.

Гробница более всего напоминала обычную комнату с выступами. На один из таких выступов и положили тело Барака.

После чего дверь гробницы закрыли, и один из охранников начал ее белить.

Когда дверь побелили, все, продолжая рыдать, пошли на поминальную трапезу.

Никогда в своей жизни комиссар не присутствовал на таком странном собрании.

Незнакомые люди разговаривали и вели себя так, будто не только давно знают и любят друг друга, но и Барака знали и любили тоже.

Они говорили о вере, о Боге, о смерти и бессмертии, о судьбе, оборвавшейся в столь раннем возрасте, и о возрождении души.

«В начале истории человечества людей было так мало, — подумал Гард, — что смерть каждого становилась бедой, а затем человечество привыкло терять своих детей и перестало обращать внимание на смерти».

Но он тут же вспомнил, как гибли римские легионеры, как погибли Азгад и Михаэль...

Нет, к смерти тоже может быть разное отношение. И вообще, с этой смертью все так неясно. Лучше уж не думать о ней.

К комиссару подошла Элеонора и сказала:

— Пора.

И они вышли. Вдвоем.

— А охранники? — спросил Гард.

— Я приказала им остаться, — ответила Элеонора. — Неудобно. Видишь, сколько народу пришло оплакивать Барака? Люди же не знают, что это его убийцы. Они считают их близкими друзьями погибшего. Если все уйдут, мы обидим этих людей.

«Парадоксальные порядки в этом мире», — подумал Гард.

Но Элеонора по-своему расценила его молчание:

— Если ты боишься идти без охраны — напрасно. Здесь недалеко. И я знаю, куда идти. Я знаю, где Иисус. Мы дойдем быстро.

И снова началась пустыня.

Нещадно палило солнце, из-под ног выскакивали ящерки и змейки. Поначалу Гард боялся их, но теперь уже привык.

Он уже ко многому привык. Например, к тому, что спокойных и легких путешествий здесь не бывает.

Однако пока ничто не предвещало худого. И если бы не такая жара, путешествие рядом с красавицей Элеонорой вполне можно было бы считать приятным.

Гард расхохотался.

— Ты что? — удивилась Элеонора.

— Помнишь, Егошуа говорил про тайник, в котором лежит много денег? Мы о нем забыли. Может, вернемся, разбогатеем?

Элеонора посмотрела на него с удивлением:

— Если ты несешь Весть Иисусу, зачем тебе думать о богатстве?

«Действительно, зачем? — подумал Гард. — Зачем мне римские монеты, если уже сегодня я отдам Весть Иисусу и мы вернемся на Землю? Точно вернемся. И точно мы. Я и Элеонора».

Элеонора шла быстро. Ее черные волосы развевались красиво и зовуще.

«Я и Элеонора», — еще раз сказал себе Гард.

И тут началось.

Из-за камней выскочила стая шакалов.

Шакалы мчались, разинув пасти и высунув языки.

Было совершенно ясно, что убежать от них невозможно.

Элеонора и Гард встали спина к спине и обнажили мечи.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Гард давно заметил: время — странная категория. В различных ситуациях оно и течет по-разному. Минута может быть незаметной, словно воробей, а может — огромной, словно лев.

Или шакал. Вон они бегут, разинув пасти и высунув языки.

Сколько им бежать еще до Гарда и Элеоноры? Минуту? Полторы?

А сколько будет тянуться эта минута? Сутки? Двое? Вечность?

За то время, что бежали твари, Гард успел подумать все это и еще услышать успел, как Элеонора сказала ему:

— Гершен, помни: у тебя Весть, и это значит, ты себе не принадлежишь. Ты должен найти Иисуса. Только ты можешь найти его и узнать Истину. А если меня уже не будет, не забудь спросить у него, почему Весть так связана со мной. Ладно? Не пойму я, так хотя бы ты узнаешь...

Шакалы были совсем рядом. Гард уже взмахнул мечом, готовясь произвести удар.

Но произошло невероятное. Почти добежав до Гарда и Элеоноры, шакалы резко замедлили бег. А передние и вовсе упали и, поскуливая, поползли к Гар-АУ-

Комиссар готов был поклясться, что поведение этих тварей было совсем не агрессивным. Более того, они смотрели по-доброму и даже виновато.

Гард опустил меч.

Один из шакалов прыгнул на Гарда и ... лизнул его в лицо.

— Что это значит? — удивленно спросил Гард. И только тут заметил, что к ним бежит человек.

— Не бойтесь! — кричал человек. — Они домашние, они ласковые! Не бойтесь их!

Сначала Гард узнал голос, а потом мучительно вглядывался в человека, не веря... не веря...

Да нет, точно, это Александр.

Гард был уверен: римляне убили Александра, который так не хотел уходить из долины, не похоронив своего Учителя. А тут — вот он, пожалуйста, бежит, улыбаясь.

Александр тоже узнал Гарда. Они обнялись.

Элеонора удивленно смотрела на происходящее.

— Это мой друг, Александр, — сказал Гард.

И подумал: «В этом веке у меня есть друг, и есть любимая. Как странно: здесь я нашел то, чего так и не смог отыскать на Земле».

— Извините, — улыбнулся Александр. — Это стая принадлежит Понтию Пилату. Дрессированные шакалы. У них только вид грозный, на самом деле, они очень добрые и ласковые. И Пилат, и Клавдия, его супруга, очень их любят.

Гард отступил немного и внимательно посмотрел на Александра.

— Ты служишь у Понтия Пилата? — недоверчиво спросил он. — У того старика, по чьему приказу был распят Иисус?

Александр рассмеялся:

— Ты что-то путаешь, Гершен. Кто такой Иисус, я понятия не имею. А Пилат вовсе не старик. Пятому Римскому прокуратору Иудеи, Самарии и Идумеи всего тридцать три года. Он молодой человек.

— Тридцать три? — вскрикнул Гард. — Этого не может быть... Значит, ему столько же лет, сколько было... Боже мой! Какие странные совпадения в этом мире!

Александр обнял Гарда за плечи:

— Да что с тобой, Гершен? Я перестал понимать, что ты говоришь. Неужели тебя так напугали мои шакалы? Посмотри, какие это симпатичные существа.

Шакалы лежали вокруг. Коричневые глаза смотрели преданно. Действительно, вполне милые существа.

Гард даже погладил одного из них.

В эту самую минуту комиссар Гард понял, что непременно увидит Понтия Пилата. И будет обязательно говорить с ним. И это будет очень важный разговор.

При чем тут Понтий Пилат? Зачем он его увидит?

На все эти вопросы Гард ответить не мог. Но знал точно: непременно увидит. Непременно поговорит. И непременно о важном.

Элеонора категорически отказывалась разговаривать с Александром, утверждая, что, когда у человека в руках Весть, он должен спешить, а не задерживаться ради утоления собственного любопытства.

Конечно, Элеонора была права. Но комиссару очень хотелось узнать, удалось ли похоронить Михаэля, почему римские солдаты не убили Александра и, главное, как попал он к Понтию Пилату.

Гард столько времени шел к Иисусу, что несколько часов, право, ничего не решат.

Элеоноре пришлось смириться с этим аргументом. Тем более они почти сразу нашли харчевню, хозяин которой не только не испугался своры шакалов, но и обрадовался Александру и его друзьям.

На столе мгновенно появились сыр, овощи, вино. Запах мяса разнесся по двору.

Когда хозяин отошел, Александр шепнул на ухо Гарду:

— Мой старый знакомый. Бывший разбойник. В той, другой, жизни, когда я по совету Михаэля организовывал разбойников в банды, а потом сдавал эти банды властям, он был в одной из них. Мы много разговаривали с ним, и я понял, что это человек, заблудившийся в грехе. Просто заблудившийся. Ему никто не указал выхода, так бывает. Михаэль говорил: есть люди, которые только в грехе находят удовольствие. А есть — заблудшие. Заблудшим можно помочь. Я помог ему. Просто указал выход из греха. Вот и все. Сейчас у него жена, дети, он уважаемый человек.

Гард не был расположен философствовать на отвлеченные темы.

И Александр начал свой рассказ:

— Учитель все приготовил для своей смерти. Он готовился к ней, как к путешествию. Мы вошли в его пещеру. Там, на самом видном месте, лежало все, что необходимо для похорон, начиная с одежды и кончая благовониями. Видимо, истинно верующий не боится смерти, но готовится к ней, понимая, что она естественна, как сама жизнь. А о гробнице, приготовленной для Михаэля неподалеку от колодца Давида, знали все.

Оставались еще римские солдаты. Когда я сказал, что их тоже нужно хоронить по их обычаям, раздался ропот: люди кричали, что не станут хоронить убийц своих родных.

Я не стал спорить. Я сказал только:

— Хорошо. Вы можете делать, как знаете. А я буду делать так, как считаю нужным я. Я надеялся: если вас не примирила с врагами жизнь, то, может быть, примирит смерть? Жизнь у всех разная. А смерть — одна на всех. Неужто вы думаете, что

наши боги и их боги дерутся ТАМ так же, как вы ЗДЕСЬ?

Я не стал ждать ответа. Я начал готовить римских воинов. Тем более я много раз присутствовал на похоронах римлян и хорошо знаю, что именно надо делать.

Первым делом я наложил маски на лица тех воинов, кто был обезображен в сражениях. А затем уже начал готовить погребальные костры.

Сначала люди не обращали на меня никакого внимания. Потом стали на меня посматривать. Потом — помогать. Сначала — один, потом — другой, третий. И мы довольно быстро справились с делом.

Я положил на костры трупы убитых воинов. Я знал, что по римским обычаям надо принести в жертву любимых животных убитых. Животных не было. Тогда я вылил перед каждым костром кувшин вина, чтобы хоть как-то соблюсти традицию.

Затем я зажег факел...

Помню, что именно в этот момент я подумал: «Странное дело, римляне довольно давно ушли за подмогой, отчего же их нет до сих пор?»

И я поднял голову. И увидел, что римские солдаты окружили нас и с удивлением смотрят на то, чем я занимаюсь.

Это была, признаться, странная картина: римские солдаты, лежащие на погребальных кострах. Рядом — иудеи, завернутые в погребальную одежду. Человек

Принесли мясо. Хозяин, его жена, дети суетились, подавали, но сами за стол не садились: быть может, это было и не очень гостеприимно, но они понимали, что помешают разговорам.

— Дальше? — Александр руками разорвал огромный кусок мяса. По бороде потек жир, и Александр рукой смачно вытер его. — Дальше все было, как и положено. Римляне арестовали всех нас, повели в Иерусалим. На мое счастье в это время прокуратор находился не в своей резиденции на Средиземном море, а в Иерусалиме. Ему рассказали про меня, и Пилат захотел увидеть человека, который устроил похороны тем, против кого дрался. Мы поговорили. Пилат сказал мне: «У меня есть стая дрессированных шакалов. Ты сможешь следить за ними?» Я ответил: «Не знаю. Но ведь у меня нет другого выхода, правда?» А шакалы оказались вполне дружелюбными, мне кажется, они еще более добры и преданны, чем собаки.

Александр кинул на пол кусок мяса. Добрые шакалы с рычанием бросились на него. Победил сильнейший. Мясо в секунду исчезло у него в глотке.

— Что он за человек, Понтий Пилат? — спросил Гард.

Александр на минуту задумался, прежде чем ответить:

— Он хороший человек.

— Завоеватель не может быть хорошим человеком! — вскрикнула Элеонора.

Александр посмотрел на нее, улыбнулся.

— Он хороший настолько, насколько может быть хорошим завоеватель. Хотя Понтий Пилат никого не завоевывал, он прислан к нам Римом. Он служит своей стране, и я не вижу в этом ничего ужасного.

Тут Элеонора вскочила, лицо ее налилось кровью:

— А ты служишь ему! Человеку, который пришел на твою родину! Человеку, который... который...

Не в силах найти слова, Элеонора рухнула на скамью.

Лицо Александра оставалось непроницаемым, казалось, он не слышит, что говорит Элеонора.

Вместо ответа Александр налил Элеоноре вина и спросил:

— Ты нашел Весть, Гершен? Гард кивнул.

— А Иисуса?

— Иисус — настоящий человек! — Элеонора снова закричала на Александра. — Он воюет против таких, как ты! Против таких, как твой Пилат!

— Иисус воюет? — удивился Гард.

А сам подумал: «Наверное, она метафорически говорит. Не буквально. Иисус не может воевать. Иисус — с мечом в руках? Этого не может быть. Это невозможно».

Гард поднялся из-за стола.

— Нам пора, — сказал он. — Спасибо тебе и хозяину. Но нам надо идти.

Александр тоже встал.

— Если я понадоблюсь, ты всегда найдешь меня во дворце Пилата. — Александр наклонился и шепотом сказал Гарду: — А женщину эту бойся! Красивые истерички могут легко погубить любого.

Гард хотел возразить, но не стал: зачем терять время? Кто бы что ни говорил ему про Элеонору — про эту женщину он все понимает сам.

Снова Гард и Элеонора шли по пустыне. Молчали.

На их пути встала каменная возвышенность. Они еще не поднялись на вершину ее, когда услышали отвратительный лязг мечей.

«Давненько я не дрался», — усмехнулся Гард, конечно, про себя.

Внизу шел бой: одни люди убивали других.

— Это зелоты, — сказала Элеонора. — Люди, которые, в отличие от твоего друга, не устают бороться за свободу нашего края. Видишь, красивый мужчина в самом центре сражения? Это и есть Иисус.

Человек, на которого показала Элеонора, дрался с удовольствием. Его меч сносил головы и протыкал тела.

— Мы должны помочь ему! — крикнула Элеонора и бросилась в гущу сражающихся.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

.

Внизу, под тем местом, где стоял Гард, разгоралась нешуточная битва.

Отряд римских солдат окружил людей в потрепанных одеждах. Люди были хорошо вооружены, агрессивны и, главное, организованны. Они совершенно не походили на бродяг — скорее, на плохо экипированную армию. Командовал ими высокий молодой человек с длинными, развевающимися под ветром, черными волосами.

Его лицо... Такое лицо могло быть у аристократа, писателя, ученного, мученика, наконец. Но никак — не у воина. Высокий лоб. Узкие губы. Глаза... Даже во время сражения читалась в них скорбь и мука.

Иисус с мечом в руках? Почему нет? В Библии могли быть исторические ошибки, это признают все ученые. Быть может, это одна из них? Почему нет?

Правда, если Иисус был воином, это совершенно меняет представление о нем. Но почему бы не поменять представление?

Комиссар не хотел признаваться самому себе, что готов думать о чем угодно, решать с самим собой любые философские и теологические проблемы, только бы опять не идти туда, где дерутся и машут мечами.

Надоело!

Комиссар видел, как Элеонора пробилась сквозь толпу к командиру и встала к нему спиной.

Они даже обменялись парой слов, но сквозь шум боя Гард их не услышал.

Римляне оттеснили Элеонору от Иисуса. Она сражалась красиво. Гард любовался ею, понимая, что надо, конечно, идти на помощь, но всячески оттягивал это мгновение.

—Иисус, берегись! — крикнула Элеонора и на мгновение исчезла в толпе сражающихся.

Иисус развернулся и одним ударом меча срубил головы у двух врагов.

Иисус, стоящий во главе армии? Иисус, сражающийся с мечом в руках? Иисус, проливающий кровь?

Ладно, хватит бессмысленных размышлений. Надо идти в бой. Он — мужчина и должен идти защищать женщину.

Но как же неохота мечом махать!

К командиру прорвался один из плохо одетых воинов и крикнул:

—Иисус, надо отступать к лесу!

— Нет! — И удар меча. — Мы сломаем их! Они не выдержат! Никакого царя, кроме Бога!

От этого крика словно прибавилось сил у странного войска, и оно действительно начало теснить римлян.

— Мы заставим их бежать! Заставим! — кричал Иисус.

«Выхода нет, — понял Гард. — Надо бросаться вниз и помогать Иисусу.. Я должен помочь Элеоноре, должен помочь ему, а потом...»

Гард не успел еще и шага сделать с горы, как почувствовал на плече тяжелую руку и услышал окрик:

— Стоять!

Трое. Конечно, вооруженных. Конечно, агрессивных. Конечно, пришедших не с добром. По-другому, судя по всему, в эту эпоху просто не бывает.

—Ты Гершен? — спросил один.

— Предположим, — комиссар старался держаться смело.

— Пойдешь с нами.

— Куда?

— Тут недалеко.

Гард не любил, когда с ним разговаривали подобным тоном. Что на Земле не любил, что здесь. Не любил, короче говоря.

— У меня, ребята, тут небольшое дело, — комиссар показал в сторону боя. — Завершу его, тогда поговорим.

И Гард начал спускаться с горы.

Они мгновенно перегородили ему дорогу.

— Иисус сказал, чтобы ты шел с нами.

— Вас прислал Иисус? — удивился Гард.

— Да, нас прислал Учитель. Он велел, чтобы ты шел с нами. Ни о чем не спрашивал, не задавал лишних вопросов — просто шел.

Комиссар понял, что эти ребята, конечно, лгут. То, что Иисус размахивает мечом, ладно. Но что он говорит таким бандитским языком, этого не могло быть точно.

Наверное, эти ребята прознали про Весть и сейчас заведут куда-нибудь, в лучшем случае ограбят, в худшем — убьют.

Гард сделал вид, что послушался. Улыбнулся. Расслабился.

Трое улыбаться не стали, но тоже расслабились. А один из них даже положил меч в ножны.

Это была хорошая хитрость: расслабить соперника, а потом первым начать бой.

Но не получилось. Едва Гард поднял свой меч, тотчас получил удар кулаком в челюсть.

Комиссар устоял, но мир вокруг на мгновенье покрылся пеленой и закружился. Следующим ударом у него выбили из рук меч.

А потом приставили меч к горлу:

— Послушай, Гершен, если Учитель что-то приказывает, мы всегда выполняем его приказы.

— Что-то у вас много тут учителей расплодилось, — фыркнул комиссар.

И тут же упал, получив удар в челюсть.

Его подняли, встряхнули, спросили издевательски:

— Хватит или еще?

И подтолкнули в спину — прочь от боя, куда-то в сторону, в лес, в какую-то чащу, где стояли шалаши.

Посадили у дерева, сказали:

—Сидеть. Ждать.

Рядом поставили двух охранников.

«Никогда в своей жизни я не испытывал столько унижений, как здесь, — подумал Гард. — За что мне все это?»

Ему принесли невкусную похлебку в деревянной миске. В похлебке плавали маленькие кусочки чего-то, похожего на мяса. Но пахла похлебка рыбой...

Комиссар лениво похлебал варево, потом снова прислонился к дереву, ожидая, что произойдет дальше.

Ничего не происходило.

— Ну, где ваш Иисус? — периодически спрашивал Гард у охранников.

Те молчали.

Комиссар решил: «Раз так, буду спать после еды. Назло всем. Сяду поудобней и усну. У меня будет послеобеденный сон».

Он попытался сесть удобней. Рука упала на то место, где должна была лежать Весть. Вести не было.

Сон исчез.

Гард начал шарить по одежде, по телу — все напрасно, Весть пропала.

— Эй! — крикнул он. — Я потерял очень важную вещь! Верните меня немедленно на то место, откуда вы меня забрали!

Комиссар вскочил, бросился к охраннику.

Тот с силой оттолкнул его:

— Сидеть! Ждать Учителя!

— Как ты не понимаешь! — орал комиссар. — Я потерял очень важную вещь! Очень! Она не только мне необходима, она нужна Иисусу! Правда! Он очень рассердится на вас, если вы мне не поможете! Отведите меня туда! Ну что вам стоит? Это же близко!

Охранник посмотрел на комиссара с презрением и сказал, обращаясь к своему приятелю:

— Нервный какой-то.

— Успокой, — ответил тот. Удар!

И комиссар потерял сознание.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Странная рыба плыла по странной реке.

Не рыба, а половинка только: хвост с неясной надписью.

Гард попытался схватить рыбку, но не смог. Уплывала она. Все дальше, дальше и дальше.

Незнакомец откуда-то взялся. Тот Самый, в начале путешествия встреченный. Тот Самый, что явно имел над ним, комиссаром Гардом, какую-то власть. Тот Самый, что бросил травинку в поток...

Как она там, травинка, живет? Странный вопрос... К чему он? Зачем?

Незнакомец улыбался и волну подгонял, чтобы рыбка побыстрее от Гарда уплывала.

«Весть! — хотел крикнуть Гард. — Это Весть, ее надо поймать обязательно! Ты можешь! Останови течение! Останови...»

Незнакомец только улыбался. По-доброму, но чуть снисходительно. Так взрослые смотрят на детей, когда те не понимают элементарных вещей.

Гард все тянул руку к рыбке, тянул, тянул... Никак не мог дотянуться.

Комиссар пришел в себя оттого, что кто-то тряс его за плечо.

Открыл глаза: Элеонора!

Вскочил, начал шарить по себе. По всему телу, по всем складкам неудобной, большой ему одежды.

Про Незнакомца был действительно сон. А про Весть не приснилось: ее не было на самом деле.

Гард опустил глаза:

— Элеонора, случилось ужасное. Когда эти грубые люди схватили меня, я...

Девушка не дала ему договорить:

—Покуда я рядом, Весть пропасть не может. Между нами существует связь, я же говорила тебе об этом много раз.

—Ты нашла ее? — Гард закричал так, что охранники обернулись. — Ну! Где же она?

— Она там, где и должна быть. Она у Иисуса. Ты потерял — он нашел. Так и должно быть.

— Ну так пошли скорей к нему! Узнаем наконец Истину! Быстрей же!

Счастье должно было бы разливаться по всему существу комиссара. Должно было бы залить его. Он должен был бы захлебнуться в этом счастье!

И Иисус нашелся. И Весть отыскалась! Значит, скоро он будет знать Истину. А потом — предчувствия редко обманывали комиссара — он непременно вернется на Землю. И непременно вместе с Элеонорой... И все будет прекрасно!

Но счастье чего-то медлило. Не хотело разливаться.

— Пошли к Иисусу! — почти потребовал Гард. — .Немедленно!

— К Иисусу не ходят, — возразила Элеонора. — Иисус приходит сам.

— Как это к Иисусу не ходят? — удивился комиссар. — Еще как ходят. Последние два столетия все только и делают, что то приходят к Иисусу, то уходят от него.

—К Иисусу-Учителю не ходят, — повторила Элеонора, и ушла, дав понять, что разговор закончен.

Гард бросился было за ней, но охранник грубо усадил его на место..

Ждать пришлось недолго. Подошел какой-то человек и сообщил:

—Иисус-Учитель ждет тебя.

Иисус и Элеонора молча сидели у костра. Гарда подвели к ним. Жестом приказали сесть. Он повиновался.

—Вот этот, что ли, пришелец по имени Гершен? — произнес Иисус.

—Послушай, Иисус, — нервно заговорила Элеонора. — Я привела к тебе необычного человека. У него есть Весть. Если ты называешь себя Мессией, разве тебе не нужна Весть? И я прошу тебя только об одном: помоги мне отомстить за Корнелиуса, потому что Корнелиус...

Иисус не позволил ей договорить:

— Ты решила мстить своим друзьям? — неожиданно спросил он.

— Что? — не поняла Элеонора. — Каким друзьям? О чем ты?

Иисус только усмехнулся и не ответил. Повернулся к Гарду, спросил:

— Кто ты?

Комиссар открыл было рот, но вдруг с ужасом вспомнил, что забыл свое новое имя. Сложное какое-то, похожее на Гард... Вылетело из головы, и все.

— Кто ты? — повторил Иисус.

Не говорить же ему: я — комиссар полиции Гард? Пришлось ответить уклончиво:

— Ты знаешь, кто я.

— Хороший ответ, — улыбнулся Иисус. — И ты утверждаешь, что это Весть?

Он достал кусок деревянной рыбы со странной надписью и несколько раз подбросил на руке.

— Ты знаешь, что это, — Гард решил продолжать игру, раз уж так началось.

Самым главным было то, что Весть нашлась. А с остальным — можно разобраться после.

Иисус посмотрел на комиссара внимательно:

— А вот этого я как раз и не знаю. Зато мне известно другое: все ищут предводителя зелотов Иисуса-Учителя. Ищут, ищут, но никак не могут найти. И вот что интересно: вы еще не успели появиться, а римляне уже нагрянули. Занятное совпадение, правда? — Иисус внимательно и, как показалось комиссару, зло посмотрел на Элеонору.

Смысл сказанного был настолько странен, что не сразу дошел до девушки. А когда дошел, она вскочила и закричала возмущенно:

— Неужели ты подозреваешь, что я?.. Что мы?..

— Сядь! — властно приказал Иисус, и Элеонора рухнула на землю. — Ты хорошо махала мечом, Элеонора, но я успел заметить, что твой меч не поразил ни одного римлянина. А ты, — он указал на Гарда, — вообще не пошел сражаться. Думаешь, я не видел, как ты стоял на горе и смотрел на сражение?

Гард ничего не понимал. Вот — Иисус. Его называют — Учитель. Правильно. Вот Весть. Всё так. Теперь надо, чтобы Иисус достал Весть, и тогда откроется Истина.

Почему же этого не происходит?

— Послушай, Учитель, — начал комиссар.

Но взгляд Иисуса был настолько зол и страшен, что Гард осекся.

— Я лучше всего думаю во время боя, — продолжил Иисус. Слова эти потрясли комиссара. — И именно в бою мне все стало абсолютно ясно: и про тебя, Элеонора, и про твоего Гершена, и про то, чему вы придумали такое нелепое название Весть. — Иисус посмотрел на деревяшку. — Вы смеете говорить, что вот эта недоделанная рыба — Весть? Может быть, тогда вы скажите, что значит слово «ра», написанное на ней?

— Я думал, что у тебя тоже есть Весть и когда обе Вести соединятся, все станет ясно, — мрачно буркнул комиссар.

Иисус расхохотался:

— А мне и так уже все ясно.

Он несколько раз подкинул Весть, а потом с силой швырнул ее куда-то вверх.

Весть исчезла в темноте, как растворилась. На мгновение показалось, что она непременно рухнет в костер. Но она возникла, как проявилась, прямо перед носом Гарда и упала в траву у его ног.

Комиссар схватил ее, прижал к груди, уверенный, что сейчас Весть отнимут.

Но Весть совершенно не интересовала Иисуса, медленно и спокойно он продолжил:

— Ты, Элеонора, и ты, Гершен, запомните: есть только одна истинная весть, — Иисус встал и крикнул: — Никакой власти, кроме власти Закона! Никакого царя, кроме Бога!

И, как эхо, раздалось со всех сторон:

— Никакой власти, кроме власти Закона! Никакого царя, кроме Бога!

Иисус снова сел:

— Весть, дорогие мои, это то, что должно быть слышно, понимаете? А эта деревяшка, которую вы принесли, — плохо придуманный обман. Впрочем, я понял, за какой вы пришли вестью, вы хотите передать римлянам весть о том, где находятся зелоты и их предводитель Иисус-Учитель.

Элеонора устало посмотрела на Иисуса:

— Что ты несешь? Подумай сам: как я могу помогать римлянам, если из-за них погиб мой Корнелиус? Я должна найти его убийцу и отомстить. Я же говорила тебе об этом.

— Ты много о чем говорила, — Иисус поднялся, отошел от костра и тут же оказался в темноте.

Из темноты они услышали его голос:

— Запомните, я должен знать, кто вы на самом деле, кто вас прислал и где находятся те, кто вас прислал. Если вы расскажите это, ваша смерть не будет мучительной. Ну, а не расскажите сразу, поверьте, у Иисуса-учителя есть множество способов узнать правду. Жестоких способов, но действенных. Думайте до утра.

Гард почувствовал, как чьи-то руки подняли его и поставили на ноги.

В неясном свете костра он увидел, как подняли Элеонору.

Их отвели недалеко.

Кажется, в самой земле открылась крышка какого-то люка, куда и кинули Гарда и Элеонору.

Они оказались в очень глубокой и довольно широкой яме. В ней можно было стоять в полный рост и даже ходить.

— Бред какой-то, — сказал Гард. — А кто такие зелоты?

— Фанатики, — вздохнула Элеонора. — Они хотят избавить свой народ от иноземных угнетателей. То, что он кричал: никакой власти, кроме власти Закона! Никакого царя, кроме Бога! — это их лозунги.

— А Иисус — их предводитель?

— Ага.

— А почему его называют Иисусом?

— Это не прозвище. Это имя. Вообще-то он — Иисус Варавва. Варавва — по-гречески учитель.

Гард не поверил своим ушам:

— Варавва? Тот самый?

— Какой тот самый? — не поняла Элеонора.

И вправду, откуда ей было знать про Варавву?

Но Гард ведь не зря читал Библию и книжки всякие, которые ему префект дал.

Конечно! Понтий Пилат еще спрашивал: «Кого вам отдать: Иисуса Варавву или Иисуса Мессию?»

И народ закричал: «Варавву!» И Понтий Пилат не понял, почему так закричали люди, но вынужден был Варавву отпустить. И Иисуса Мессию, Иисуса Христа распяли. И началась новая история человечества.

Это тот самый Варавва, у которого так хотел спросить комиссар:« Как же ты жил после того, как узнал, что вместо тебя распяли Бога?»

Однако сейчас спрашивать Варавву об этом было рано. А события разворачивались таким образом, что до Голгофы Гард вполне мог не дожить.

Эх, не к тому Иисусу привела его Элеонора. Не к тому...

И что теперь?

— Что будем делать? — спросил Гард.

— Попробуем убежать, — вздохнула Элеонора. — А если не удастся, будем думать, как обмануть Иисуса. — Она снова вздохнула и сказала неожиданно: — Вот ведь не верила я себе, не верила. А зря...

— Чего? — не понял Гард.

— Ну как же. Весть — одна. Часть у тебя, часть — у Иисуса. Я ведь чувствую Весть, и если бы она была у него, меня должно было бы к нему тянуть. А я не чувствовала у него Вести. Совсем не чувствовала, понимаешь? Но не придала этому значения.

Гард понял, что Элеонора вот-вот заплачет.

В темноте подошел к ней, обнял.

Девушка уткнулась к нему в плечо и зарыдала.

Гард гладил ее по волосам, по лицу. Элеонора никак не могла успокоиться.

Наконец Гард решился и поцеловал ее нежно и робко в щеку.

Элеонора подняла на него глаза.

— Я знаю, что я не погибну, — прошептала она.

— Конечно, — радостно подтвердил Гард.

— Не конечно, а знаю. Я сначала должна отомстить за Корнелиуса, а потом уйти к нему. Он ведь ждет меня — там, — Элеонора взглядом показала на небо. —

Но я не могу к нему идти, пока не отомстила тем, из-за кого он погиб.

Имя Корнелиуса возникло некстати. Но целовать Элеонору дальше было невозможно.

Гард отошел от нее:

— Давай исследуем нашу тюрьму. Исследовать, в общем, было нечего. Да и какие исследования в кромешной темноте?

Глубокая широкая яма с твердыми песчаными стенами. Сверху — люк.

— Я знаю, как отсюда бежать, — сказал Гард. — Ты встанешь мне на плечи. И мы начнем кричать. Они откроют люк, и какой-нибудь охранник наверняка заглянет сюда, посмотреть, в чем дело. Ты дернешь его вниз, он достанется мне. И — путь свободен.

План казался Гарду вполне простым и, главное, легко выполнимым.

Элеонора согласилась с ним.

Она взобралась на плечи комиссара. Голова ее упиралась в люк, ей пришлось даже пригнуться.

Они начали шуметь. Шумели здорово, от души. Вся накопившаяся энергия, все зло на этот несправедливый мир — вылились в их криках.

Поначалу наверху ничего не происходило.

Потом сверху ударили по люку.

Гард и Элеонора затихли.

—Что там? — раздался грубый голос. Они снова загалдели.

—Тихо! — крикнули сверху. Они затихли.

—Значит так, открывать люк не велено. Даже если вы там поубиваете друг друга, Иисус велел люк не открывать. Он сказал, все равно хоть один из вас в живых да останется. А ему больше и не надо. Ясно вам? Или вы по другому поводу шумите, а? Мужик с бабой в темноте, а?

Наверху расхохотались. Элеонора спрыгнула на землю.

—Ну что, — Гард изо всех сил пытался говорить бодро, — попробуем хотя бы поспать. Сил наберемся, завтра трудный день, — он усмехнулся. — Может быть, последний.

— Я не смогу умереть, пока не отомщу. А о сне и не думай. Нельзя спать.

— Это почему? — удивился Гард. — Ты боишься меня?

— Тебя — нет. Я боюсь змей. Они здесь есть наверняка. Ты уснешь, они почувствуют тепло и придут к тебе.

Этого еще не хватало! Они, два безоружных человека, находятся в земляной яме в абсолютной темноте. В любой момент из любого места этой ямы к ним может прийти в гости змея. В любой момент. И из любого места. Чего это его змеи преследуют постоянно?!

— А если змея появится, что делать? — спросил Гард.

— Раздавить ей голову, — спокойно ответила Элеонора. — Но это очень трудно. Особенно в темноте.

До сообщения о змеях мир вокруг казался абсолютно тихим, беззвучным. А тут сразу показалось, что в яме полно шорохов.

Да не показалось. Точно! Так и есть! Вот он — шорох. Откуда-то справа. Там кто-то выползает из стены. Смотрит своими противными глазками.

Точно! Смотрит!

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Слышишь шорох? Подозреваешь, что ползет змея? Вот даже кажется, что видишь ее глаза.

И что, и что же делать? Руку, что ли, протянуть — пощупать: холодное и скользкое или нет?

Бред? Бред.

Еще можно топать ногами, в надежде наступить ей на голову.

Смешно...

Что еще можно предпринять?

Вон, вон из стены торчат два глаза, светятся зеленые огоньки...

Куда бежать?

Гард почувствовал на руке холодное прикосновение, — отдернул руку, отскочил.

А это была Элеонора.

— Ты зря так нервничаешь, Гершен, — почему-то прошептала она. — Мы ничего не можем поделать. Но моя любовь охранит меня. Я знаю, что Корнелиус ждет меня в области, находящейся между смертью и вечным покоем. Я приду к нему, только если отомщу. И по-другому быть не может. Пока я не отомщу, нам нечего бояться.

В темноте ее голос звучал особенно торжественно и гулко.

«Ладно, предположим, — чего только ни бывает в этой безумной стране — любовь охраняет тебя от змей. Ха-ха. Это хорошо. Тебе можно позавидовать. Но — меня? Что может охранить меня?»

И снова два зеленых глаза из стены.

Мгновение — прыгнут.

— Смотри! — крикнул Гард — Змея! Глаза...

— Успокойся, — Элеонора снова взяла его за руку. — Змеиные глаза и на свету разглядеть невозможно. Змеи не видят в темноте, я же тебе объясняла: они чувствуют, где тепло, и стремятся туда. Змеи, наверное, тоже мерзнут.

Быть обогревателем для змей Гарду совсем не хотелось.

Господи, должно же быть какое-то спасение! Неужели я попал в это странное время, к этим странным людям для того лишь, чтобы погибнуть от укуса мерзкой скользкой твари?

Комиссар не заметил, как рухнул на колени и, подняв глаза туда, где был люк, начал неистово молиться:

— Господи, спаси меня, Господи, пожалуйста! Я умоляю Тебя о спасении! И не к кому мне больше обратиться, только Ты можешь меня спасти, только Ты один! Я ведь должен найти Истину, должен! Помоги мне, Господи, это сделать. Ну, пожалуйста, помоги!

Комиссару было так страшно, как не бывало еще никогда в жизни. Не то чтобы он боялся смерти, он уже столько раз смотрел ей в глаза, что привык.

Но быть укушенным змеей здесь, в темной яме, рядом с любимой женщиной... Валяться на земляном полу,

умирая от яда этой твари... А Элеонора, защищенная любовью к другому мужчине, будет стоять над ним...

Когда Гард молился, страх куда-то исчезал и появлялась надежда.

Гард говорил уже что-то непонятное, невнятное, нечеткое, даже бессмысленное... Только одно слово можно было разобрать — Господи! — и больше ничего.

И не было уже ни ямы, ни Элеоноры, ни змей. Вовсе никого не было.

Только Гард и Бог.

И Гарду почему-то казалось, — да что там «казалось», уверен он был! — Бог слышит его, и пока они с Ним разговаривают, ничего ужасного произойти не может.

Гард достал Весть. Стоя на коленях, держал ее в двух руках и показывал Богу: вот, мол, она уже найдена, уже полдела сделано. Помоги довершить до конца! Помоги!

Бог молчал, разумеется. Но ощущался. Как именно он ощущался, комиссар никогда не смог бы объяснить. Однако Гард совершенно точно знал: он здесь не один, он — под защитой. И пока эта защита есть, с ним не может ничего страшного случиться.

Главное, стучаться к Богу, и Он непременно откроет. Главное стучаться, стучаться, стучаться...

Дверь Господа всегда открыта для тех, кто хочет в нее войти.

Странный шум Элеонора услышала первой. Это был шум боя. Бой происходил там, наверху.

Элеонора поняла: это, должно быть, вернулись римляне, и они, конечно, победят зелотов — кого убьют, кого арестуют, — а потом уведут зелотов на суд. А они с Гершеном останутся гнить в этой яме навсегда.

Но это невозможно: Корнелиус не отомщен!

— Эй! — закричала Элеонора. — Мы здесь! Эй! Откройте! Выпустите нас!

Люк открылся, в глаза им брызнул свет.

Но комиссар не заметил света.

Он продолжал стоять так, как стоял всю ночь: на коленях, держа в руках Весть.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Когда, ухватившись за чьи-то сильные руки, Гард вылез из отвратительной ямы и посмотрел вниз, то в ярком уже дневном свете он увидел несколько небольших, но отвратительных змей, ползавших по дну.

—Спасибо Тебе, Господи, за то, что подарил мне чудо. Спасибо Тебе, — прошептал Гард.

И только после этого огляделся.

Римляне дождались подмоги и взялись за дело всерьез. На этот раз их победа была безусловной.

На земле лежали несколько трупов зелотов, остальные стояли кучей, связанные веревкой.

Иисус Варавва стоял отдельно. Руки его были связаны. В глазах по-прежнему горел огонь.

Один из римских солдат подошел к Гарду.

—Я узнал тебя, — ухмыльнулся он. — Тебя, кажется, зовут Гершен? Ты еще изображал из себя Мессию, — он расхохотался. — И чего всем так нравится строить из себя Божьих Посланников?

Второй солдат похлопал комиссара по плечу, произнес, скорее сочувственно, чем издевательски:

—И чего тебя все время арестовывают, бедняга?

—Я тоже хотел бы это знать, — буркнул комиссар и посмотрел на Элеонору.

В глазах девушки сияло счастье: она тоже узнала тех, кого считала виновными в смерти Корнелиуса.

«Сейчас она начнет мстить, — понял Гард. — А я буду ее спасать. Сначала мечом помашу, а потом мы с ней опять будем убегать — привычное дело».

Сквозь одежду Гард нащупал Весть. Слава богу, на месте.

Командир римлян подошел к Иисусу Варавве:

—Ты Иисус Варавва, называющий себя Учителем? Ты призывал к бунту народ? Ты кричал лживые лозунги: «Никакой власти, кроме власти Закона и никакого царя, кроме Бога?» Ты делал все это, Иисус Варавва, называющий себя Учителем?

Иисус гордо смотрел на командира и молчал. Впрочем, тот, кажется, и не нуждался в его ответе. Он продолжал:

—Я знаю: это ты! Синедрион решит твою судьбу, и я уверен: тебя приговорят к распятию на кресте! А Понтий Пилат утвердит приговор. Моли своих богов о милости Пилата.

Иисус Варавва смотрел прямо, говорил твердо:

—Для меня нет царя, кроме Бога, и нет власти, кроме Закона! И против моей веры бессильны все, и твой Понтий Пилат — тоже. Не пройдет и нескольких дней, как снимут с меня цепи, и я уйду освобожденный! И народ станет приветствовать меня, потому что увидит во мне настоящего Мессию!

«Так ведь и будет, — с ужасом подумал Гард. — Все именно так и произойдет. Варавву отпустят. Народ увидит в нем Мессию. Только одного не учел этот са-

мозванец: воскрешения Христа. Ну почему же людям для того, чтобы прозреть, нужно обязательно распять своего Бога?»

Командир римлян подошел к Элеоноре:

—Ну, а ты кто, красавица? Если зелоты запрятали тебя в яму, значит, ты хороший человек, правда?

Римлянин погладил Элеонору по щеке.

Элеонора не испугалась, не отстранилась, она улыбалась, как-то очень по-женски глядя на римлянина.

Римлянин улыбнулся:

—О, так ты уже разобралась, кто тут настоящий хозяин?

Гард дернулся к девушке, но его удержали.

Элеонора вела себя странно. Комиссар подумал: «А может быть, она с ума сошла от страха?»

Девушка распахнула свою одежду. Гарду показалось, что она начнет раздеваться прямо здесь, при всех.

Но Элеонора искала что-то, спрятанное у нее на теле. Нашла. Улыбнулась. Вытащила какой-то черный извивающийся шнурок.

Комиссар не сразу понял, что это змея.

Не переставая кокетливо улыбаться, Элеонора бросила змею римлянину за тогу и расхохоталась.

И только тут до командира дошло, что случилось. Он начал безумный танец, стараясь освободиться от змеи. Кричал, стонал, орал.

—Поздно, — улыбнулась Элеонора. — Тебе осталось жить совсем чуть-чуть. Я отомстила за Корнелиуса.

Зелоты издали победный вопль. Римляне бросились к ней. Но Элеонора достала из-под одежды вторую змею.

—Ну, кто еще хочет попробовать? Римляне встали.

—Гершен, — сказала Элеонора, — мне осталось жить мгновения. Помни, ты должен найти настоящего Иисуса и отдать ему Весть. Ты должен узнать Истину. Твой непонятный, но всемогущий Бог, которому ты так странно молился в яме, поможет тебе. Он спас тебя от гадов. Он поможет тебе и впредь. Когда ты встретишь Его, не забудь спросить, почему Элеонора и Весть были столь связаны. Ты спросишь?

Гард стоял, сглатывая слезы. Сил отвечать не было, и он только кивнул головой.

—Хорошо, — улыбнулась Элеонора. — А то, что я буду там, — она показала на небо, — а ты тут, неважно. Мне почему-то кажется, что там все слышно... И видно... Это все одно: там, тут... Как один дом с разными комнатами.

Римляне и зелоты стояли молча, не шелохнувшись. Они понимали: эта красивая женщина говорит последние слова в своей жизни, ей нельзя мешать.

Элеонора говорила все тише. Казалось, жизнь уходит из нее не сразу, а постепенно. Видимо, жизнь хотела дать ей возможность договорить.

—Ты, Гершен, хороший человек. И я полюбила бы тебя. И я принесла бы тебе счастье. И у нас были бы хорошие дети, красивые и умные. Но я люблю другого, и Корнелиус ждет меня в области, находящейся между смертью и покоем. Он не может уйти в покой без меня. Поэтому я иду к нему. Но я иду к нему, сумев отомстить...

Элеонора улыбнулась и начала медленно оседать.

Никто не бросился поддержать ее.

Она упала и закрыла глаза. Казалось, девушка спит.

Змея поползла по ее телу, по ее груди, доползла до горла и, свернувшись, затихла, положив свою маленькую головку Элеоноре на подбородок.

Раздался дикий крик, забился в смертельной агонии отравленный змеей римлянин.

Люди стояли, глядя то на Элеонору, то на своего командира. Люди привыкли к смерти, и сама по себе она не вызывала уже никаких чувств: ни страха, ни отвращения, ни поклонения.

Но люди понимали: эти две смерти — особенные. В них есть какой-то странный, но глубокий смысл. И они пытались этот смысл осознать.

И тут Гарду показалось, что кто-то сказал ему:

—Беги!

Это был странный голос — то ли снаружи, то ли прямо изнутри Гарда. Голос требовал: - Беги!

Гард сделал шаг назад, потом еще один.

На него никто не обращал внимания. Все смотрели на умерших людей.

Гард сделал еще шаг назад, еще. И побежал через редкий лес.

Поняв, что его никто не преследует, Гард сел на камень и попытался задуматься над тем, что ему делать дальше.

Но сосредоточиться мешала одна навязчивая и неприятная мысль: отчего-то так получалось, что все люди, с которыми он встречался в этом странном времени, погибали? Он давно понял, что сеет вокруг себя смерть. Каждый, кто встречался с ним, почему-то погибал.

Это было странно. Ведь это он — человек из будущего — лишний в этом времени. Но именно он оставался жить. А жители этого века погибали один за другим.

Отчего?

Во всяком случае, комиссару стало очевидно: ни с кем больше в этом мире он дружить не должен. Хватит.

Конечно, это мистика, бред, не достойный человека XXI века, но очевидно, что на комиссаре лежит проклятье. Этого не может быть. Но это есть. Гард больше не станет отдавать в руки смерти своих друзей.

Элеонору было ужасно жаль. До слез, которые он зачем-то пытался сдерживать. Гард понял, что если все-таки вернется на Землю, то там, в будущем, будет теперь до конца дней своих искать женщину, похожую на Элеонору.

Но есть ли в будущем такие женщины? В этом комиссар совсем не был убежден.

Мысли о будущем возвратили Гарда к реальности. Может быть, он, конечно, это придумал, шагая в одиночестве по пустыне: чтобы вернуться на Землю, нужно найти Истину. Но иного способа возвращения все равно не было, и дел других, кроме как найти Иисуса и вручить ему Весть, не было также.

Значит, надо думать над тем, где отыскать настоящего Иисуса.

Варавва арестован. Если верить Библии, — а Гард все больше убеждался, что верить этой Книге надо, — Понтий Пилат скоро продемонстрирует народу Варавву и Иисуса. Народ потребует отпустить Варавву, а про Иисуса будет кричать: «Распни его! Распни!»

Судя по всему, Иисус арестован. Или будет арестован в самое ближайшее время. Надо идти во дворец Пилата. Не зря же возникло у Гарда ощущение, что с Понтием Пилатом они еще увидятся и у них произойдет важный разговор?

Потом во дворце есть Александр, он поможет...

Черт, комиссар забыл про проклятье... К Александру страшно обращаться, вдруг он — тоже...

Или это все-таки случайные совпадения? Только очень уж их много. Как же так получилось, что комиссар стал человеком, сеющим смерть?

Все. Хватит. Бестолковые, пустые мысли. Надо идти в вечный город Иерусалим и искать там дворец Пилата.

Надо подчиниться жизни. Стать травинкой, плывущей по ручью. Жизнь мудрее нас. Что сами не решим, она подскажет.

Комиссар поднялся.

Ну и где тут у вас Иерусалим? Куда идти?

Куда-нибудь. И у первого встречного спросить:

— Где тут у вас Иерусалим?

Город большой, знаменитый. Подскажут.

Появилась цель, появился смысл, настроение сразу улучшилось.

Правда, мысли об Элеоноре... Ее глаза... Волосы...

Не думать. Не думать. Не думать.

Шагать. Шагать. Шагать.

Однако Гард успел сделать лишь два шага, как раздался щелчок, и что-то ударило его по ноге.

Особой боли Гард не почувствовал, но понял, что дальше двигаться не может: он попал в капкан.

Капкан маленький, самодельный. Две деревяшки, привязанные к дереву, держали его ногу.

Вырваться из такого капкана было нетрудно. Комиссар нагнулся, чтобы освободить ноги из плена.

И тут же сверху на него упала сеть.

Мгновение — и концы сети оказались связанными у пояса.

Руки оказались в плену сети, ноги — в плену капкана.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Сеть давала возможность распрямиться.

Комиссар огляделся и заметил маленького, похожего на гнома человека, с взлохмаченной седой головой и безумным взглядом.

— Ха-ха! — закричал человечек. — Попался! Думаешь, мне не скучно тут? Мне скучно тут. Кто ко мне придет? Никто ко мне не придет. Как я гостя найду? Поймаю! Домой отведу.

— Ты кто такой? — спросил Гард, пытаясь одновременно освободить руки.

— Кто я такой?

Человечку явно нравилось самому себя спрашивать и самому себе отвечать.

Уже потом комиссар понял, что это был признак одиночества: человек привык разговаривать с самим собой, потому что больше поговорить ему было не с кем.

— Я — человек, — ответил сам себе седой гном и тут же спросил Гарда: — А ты кто такой?

— Гершен, — ответил Гард, постепенно понимая, что сетка весьма прочная и выпутаться из нее не удастся.

Человечек расхохотался:

— Ты — Гершен, а я — человек. Смешно, правда? А в тебе что главное: что ты — человек, или что ты — Гершен? Что? Что? — щебетал человечек.

Чего Гарду сейчас совсем не хотелось, так это вступать в философские разговоры. Поэтому он решил промолчать.

Человечек, впрочем, и не ждал ответа. Он продолжал щебетать:

— В гости ко мне пойдешь? Пойдешь. Я тебя покормлю, я тебе погадаю. На зернах тебе кто-нибудь гадал? Никто тебе на зернах не гадал. Я погадаю. Покормлю — погадаю. Погадаю-покормлю.

«А что? — подумал Гард. — Ну, предположим, я сейчас убегу. И — куда? Этот гномик вроде не агрессивный. Сумасшедший, правда: гостей таким странным образом отлавливает. А кто в этой стране нормальный? Нет, надо пойти к нему. Поесть. А потом он объяснит мне, где Иерусалим».

— Ты знаешь, где находится Иерусалим? — спросил Гард.

— Все знают, где находится Иерусалим, — мгновенно ответил человечек.

— А ты что, всех гостей к себе капканами и сетью завлекаешь?

— Если б я тебя встретил на дороге и в гости позвал, ты бы пошел? Не пошел. Сеть зачем? Чтобы ты подумал. Постоял, подумал. Для этого сеть. И капкан. Капкан больный? Нет, не больный такой капкан. Смешной. Пальцы сломал тебе? Нет, пальцы тебе не сломал. Зато ты подумал. Просто так подумал? Нет. Подумал — решил. И что решил? Пойдешь ко

мне в гости? А то никто не ходит ко мне. Один живу. Приходится в капкан ловить. И в сеть.

Человечек говорил, ни на секунду не останавливаясь.

А тут вдруг замер на месте, посмотрел на комиссара пристально и серьезно.

— Так что? Надумал? В гости ко мне пойдешь? Гард вздохнул:

— Освобождай меня. Не убегу.

По дороге Гард все-таки решил познакомиться с человечком, чтобы знать, как того называть.

Но, оказалось, что имени у человека-гномика нет.

— Имена — зачем? — тараторил гномик, снизу поглядывая на комиссара. — Чтобы в мире не потеряться. А когда один живешь, как потеряться? Никак не потеряться. Зачем мне имя? Я живу один, на свободе. На свободе зачем имена? У льва — какое имя? У птицы? Зачем имена? Зачем? Объясни.

— Для порядка, — буркнул Гард. Человечек даже остановился от изумления.

— Это ты называешь порядком? Ну хорошо. Тебе так удобней? Хорошо. Как хочешь, так меня и называй.

— Гаврик, — почему-то вырвалось у Гарда.

— Гаврик? — переспросил человечек и, смешно обогнав комиссара, протянул ему руку. — Гаврик.

Комиссар торжественно руку пожал.

«Смешной какой, — подумал комиссар. — Сумасшедшие — они вообще забавные».

Домик у Гаврика был маленький и аккуратный.

Гаврик мгновенно поставил на стол хлеб, вино, сыр, фрукты, холодное мясо.

Гаврик вообще все делал быстро и при этом безостановочно говорил, постоянно сам себя о чем-то спрашивал и сам же себе отвечал:

— Ты голодный? Шел, устал, конечно, голодный. Сейчас поешь. А я все про тебя узнаю. Спрашивать тебя надо? Не надо. Зачем спрашивать, если есть зерна и есть цифры, правда? Человек про себя что знает? Ерунду? Что расскажет? Еще меньше. А зерна и цифры знают все.

Щебетание Гаврика, понятно, интересовало Гарда гораздо меньше, чем еда. Поэтому ему легко было на весь этот треп не обращать внимания.

Поставив на стол еду, Гаврик взобрался на скамью и откуда-то сверху достал маленькую коробочку.

Вместе с коробочкой сел напротив комиссара, улыбаясь таинственно и по-доброму.

— Гершен, говоришь? — спросил Гаврик. — Сейчас мы узнаем, что ты за Гершен такой.

В коробочке лежали круглые крупные желтые зерна.

— Гадать по зернам умеешь? — спросил он. И сам ответил: — Не умеешь.

Гаврик взял пригоршню зерен, потряс ими и тоненькой струйкой бросил на пол.

Упало три зерна.

Гаврик смотрел на три зерна, как на чудо. Встал, обошел стол, положил три зерна на ладонь, вглядываясь в них, словно не веря.

Потом медленно поднял глаза на Гарда. В глазах Гаврика комиссар прочел страх.

Продолжая смотреть на Гарда, Гаврик еще раз потряс пригоршню зерен и, на этот раз веером, бросил зерна к потолку.

Все зерна упали на пол.

На стол упало три. Рядышком. Раз. Два. Три.

— Три... — с ужасом произнес Гаврик. — Этого не может быть! Три...

Он собрал все зерна, протянул Гарду и прошептал:

— Теперь ты.

Еда была вкусной, Гаврик — симпатичным, игра — забавной. Почему бы не поучаствовать?

Гаврик между тем волновался до такой степени, что начал хрипеть:

— Собери все зерна и тонкой струйкой — на стол. Это просто. Возьми зерна. Сожми руку в кулак. Видишь, отверстие образовалось между маленьким пальцем и ладонью? В него — сыпь тонкой струйкой. Главное, пальцы не разжимай и отверстие не увеличивай.

Гард так и сделал. Тонкой струйкой — на стол.

Подумал: «Сейчас все высыплю, чтобы он не волновался».

Но все не высыпались.

Высыпалось три зерна. Раз. Два. Три. Остальные застряли и не сыпались.

Ну три. И что? Комиссар в мистику цифр не верил. Что ж там такое мог увидеть маленький Гаврик?

А Гаврик, судя по всему, увидел что-то, что потрясло его не на шутку.

Он бегал вокруг стола, причитая:

— Не может этого быть! Не может этого быть! И на Гарда смотрел с ужасом.

— Да что случилось-то, а? Что такое? — не выдержал комиссар.

Гаврик замолчал, подошел к комиссару, дернул его за руку, осторожно потрогал зачем-то за нос, потом отошел, все время оглядываясь, рухнул на колени, протянул к Гарду руку и произнес шепотом:

— Ты пришел к нам из будущего? Ты — Мессия? Кусок мяса застрял у комиссара в горле.

— Как же я буду с тобой теперь, а? Как же я буду? — в глазах Гаврика заблестели слезы.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Гаврик разнервничался до такой степени, что даже перестал с собой разговаривать. Он мерил шагами комнату молча и сосредоточенно.

Состояние Гаврика внушало комиссару опасение. «Сейчас как психанет да и убежит из дома, как я отсюда буду выбираться? — испуганно думал Гард. — А то еще чего доброго, захочет меня, Мессию, в плен взять...»

Гард расхохотался:

— Что ты несешь? Из какого такого я будущего? Я — местный.

— Да? — Гаврик остановил свой бег. — Местный? А цифра три, думаешь, случайно выпала? Три. Эта цифра будет святой. В будущем. У Бога в будущем будет три ипостаси. И цифра станет святой. А ты сам ее выбросил. И я ее выбросил, когда на тебя гадал. Это о чем говорит? О том, что ты — не местный. Ты из будущего к нам пришел.

С такой логикой спорить было невозможно.

Маленький, нелепый, смешной человек узнал о нем то, о чем не могли догадаться самые мудрые мудрецы. Гард пока не мог понять, что принесет ему эта догадка.

— Ты — Мессия? — с плохо скрытым ужасом спросил Гаврик.

Комиссар не успел ответить — Гаврик по привычке ответил сам:

—Ты не Мессия. Был бы ты Мессия, зерна бы иначе выскочили. Узором. Но ты — не Мессия. Ты просто человек из будущего, — Гаврик вздохнул и спросил: — Ты, конечно, не можешь рассказать, как попал к нам?

Комиссар не знал, что ответить, и потому спросил:

— А ты ничего не перепутал?

Такая постановка вопроса Гаврика возмутила:

— Я перепутал? Как я перепутал? Смотри. Кидаю на себя.

Он кинул тонкую струйку. На стол упало пять зерен.

— Хочешь попробовать? Кинешь на меня? Только ты скажи себе уверенно: «Я кидаю на Гаврика» — и кидай!

Гарду стало интересно.

— Хочешь, брось в воздух, — предложил Гаврик. — Только прямо вверх кидай. Не в рассыпную, а вверх. Ровно.

Гард бросил.

На стол упало пять зерен.

Мистика какая-то!

— Пять, — объяснил Гаврик. — Святое число Древнего Рима. Индикт — пятнадцать лет, во время которых римляне трижды собирают дань с поверженных. И с иудеев в том числе. Трижды по пять — пятнадцать. Оно и выпало. Потому что я — отсюда.

А ты — не отсюда. — Гаврик помолчал немножко и спросил неожиданно: — Вкусно?

— Мм-мм, — ошарашено буркнул Гард, хотя ему кусок в рот уже не лез.

Гаврик очень обрадовался:

— Это хорошо, что тебе нравится. Если тебе нравится, значит, ты меня не убьешь. Можно ли убить человека, который загнал тебя в капкан? Можно. Можно ли убить человека, который тебя кормит? Нельзя. Ты ведь не будешь меня убивать?

Комиссар успокоил Гаврика, сказав, что вообще убивать никого не любит, после чего попросил погадать еще.

Гаврик с радостью согласился.

— Откуда ты взялся — может сказать гадание? Не может сказать, — тараторил Гаврик, собирая рассыпанные по полу зерна. — А и не надо мне этого знать. Ты ведь не хочешь об этом говорить? Ну и не надо мне знать! А как ты сейчас живешь — могут сказать зерна? Могут сказать. Сейчас скажут.

На стол упало два зерна.

— Два? — Лицо Гаврика помрачнело. — Плохое число. Точки опоры нет, понимаешь? Три — есть точка опоры. Два — нет. Ты сейчас живешь без точки опоры. Плохо. Идешь куда-то, а точки опоры нет. Плохо. Куда идешь-то?

Человеку, который распознал, что он явился из будущего, Гард был готов рассказать все: и про Весть,

и про то, что ищет Иисуса. И рад был рассказать, потому что Гаврик ему нравился. Но...

Есть проклятье или нет его, на самом деле комиссар сеет смерть или это просто цепь совпадений — неважно. Гард не имеет права больше рисковать чужой жизнью. Хватит. Дорисковался.

Хватит уже Элеоноры. Барака. Азгада, с которого счет начался. Михаэля... Неохота даже вспоминать всех тех, с кем встретился комиссар в этом веке и кто — по его неясной вине? — погиб.

Не хватает еще, чтобы к этому списку присоединился такой хороший, живущий на свободе Гаврик. Нет, это никуда не годится.

— Ты не хочешь рассказывать мне, куда идешь? — по-своему расценил молчание комиссара Гаврик.

— Я ищу человека, — ответил Гард. — У меня к нему важное дело. Твои зернышки могут сказать, где этот человек?

Гаврик слушал внимательно, механически перетряхивая в горсти зерна.

Когда Гард задал вопрос, Гаврик молча выкинул зерна на стол.

Выпало четыре.

Гаврик еще раз потряс зернами и еще раз кинул.

И снова — четыре.

— Четыре — плохая цифра, — пояснил он. — Это дважды по два. Плохая цифра.

— Что значит — плохая? Я не встречу того, кого ищу?

— Встретишь. Но человек этот — непростой. Люди какими бывают? Как все: простые. И еще непростые бывают, как никто. Этот — непростой. Пятый человек. Это хорошо. Пятый.

— Как это — пятый?

— Как это? Как это? — нервно повторил Гаврик. — Что непонятного? Все понятно. Пятый, кого ты встретишь на пути. Это какой-то необычный человек. Особенный. Пятый. Четырех встретишь простых. Пятый — непростой. Тот, кого ты ищешь.

— А... — протянул Гард. — Понятно.

— Что тебе понятно? — возмутился Гаврик. — Значение слова «встретишь» тебе понятно?

Комиссар догадался, что в вопросе таится подвох, и потому отвечать не стал.

Гаврик, по привычке, ответил сам:

— Встретить и увидеть — не одно и тоже. Я зачем капканы ставлю? Чтобы людей встретить, — он по слогами повторил это слово: — Ветре—тить. Я один живу. На свободе. Но человеку для жизни нужен человек. Хотя бы иногда. Вот я и ставлю на людей капканы.

Гард усмехнулся:

— А без капканов нельзя?

Гаврик совсем перестал бояться человека, пришедшего из будущего, и на вопрос комиссара ответил даже с некоторым вызовом:

—Да, без капканов нельзя. Меня люди как увидят — встречать не хотят. Встретить — значит по-

говорить, понимаешь? Пятый, с кем поговоришь — он. А встретишь ты еще многих. Молчащих. Пятый — с кем будешь говорить, — повторил Гаврик. — Понял?

Гаврик даже не подозревал, насколько важно было для Гарда то, что сказал этот маленький смешной человек.

Не верить его гаданию после того, как он узнал, что Гард — из будущего, было трудно. И значит, пятый человек, с кем он поговорит после встречи с Гавриком, и будет Иисус. Тот Самый. У которого Весть. У которого Истина. И с чьей помощью — комиссар уже почему-то абсолютно верил в это — он вернется домой.

— Ну все, — комиссар вытер жирные губы. — У меня к тебе, Гаврик, остался последний вопрос: далеко ли отсюда до города Иерусалима?

Вместо ответа Гаврик стал собирать со стола миски, стряхивать крошки. В общем, убираться.

— Что ты делаешь? — удивился Гард.

— Вместе пойдем, — мрачно ответил Гаврик. — Вместе. Ты из будущего, ты — не местный. Ты тут не знаешь ничего. Что нужно человеку, чтобы он не заблудился? Человеку, чтобы он не заблудился, нужен другой человек, который знает дорогу.

Гард поймал бегающего Гаврика, посадил перед собой на скамью. Старался смотреть по-доброму, по-дружески, говорить тихо:

— Понимаешь, Гаврик, ты — хороший человек. Как ты говорил? Непростой? Вот ты — непростой человек. Но взять тебя с собой я никак не могу. Пойми меня: никак.

В глазах Гаврика появились слезы.

— Конечно, — дрожащим голосом сказал он, — зачем я человеку из будущего? Я ему не нужен. Разве у человека из будущего других людей нет, кроме меня? Есть.

—Ты неправильно говоришь, — возразил Гард. — Просто идти со мной очень опасно. Для тебя, может быть, смертельно опасно, понимаешь?

Гаврик вскочил и снова начал ходить по своему домику из угла в угол.

Потом остановился и сказал:

— Хорошо. Кинем зерна. Как они скажут, так и будет, договорились?

Гаврик был такой маленький, седой, взлохмаченный, смотрел так трогательно, что Гарду ничего не оставалось, как согласиться.

Гаврик достал зерна и — тонкой струйкой на стол.

Упало зернышко. Одно.

—И что это значит? — спросил Гард.

— Я не умру, — ответил Гаврик. Но ответил как-то неуверенно: голос его дрожал. — Когда гадаешь на дорогу, одно зернышко означает жизнь. Два — смерть. Четыре — ужасная смерть.

—А три? — спросил комиссар. — Если бы выпало три зернышка?

Гаврик задумался на мгновение, но не ответил. Бросил зерна к потолку.

Все упали на пол. Одно — на стол.

Гаврик удивленно посмотрел на зернышко, потом поднял глаза на комиссара и сказал, как показалось комиссару, зло:

— Опять одно. Значит, я буду жить. И не умру. Ты ведь это хотел знать? Это. Ты берешь меня с собой?

Комиссар понимал: даже если он не возьмет с собой Гаврика, тот все равно пойдет за ним. Это очевидно.

Да и потом, его гадание явно не врет. Вот ведь и про Иисуса он верно все угадал.

— Хорошо, — вздохнул комиссар. — Пошли.

Когда они вышли из домика, Гаврик сказал:

— Ты иди вон по той тропинке, а я тут... Ну... Закрою... Ты иди.

Когда комиссар отошел, Гаврик начал бубнить:

— Как такое может быть? Не может такого быть! Одно зернышко — значит, я не умру. Он спросил про три. Он — мудрый. Он из будущего. Он все понимает. Когда гадаешь на дорогу, три зернышка означают возвращение домой. Не выпало... Как такое может быть? Разве я могу не умереть, но в дом свой не вернуться? Странно...

Гаврику стало ужасно жаль своей жизни, дома своего, своей свободы.

Он уже был готов крикнуть человеку из будущего, что никуда не пойдет с ним, а до Иерусалима тут совсем рядом, любой подскажет дорогу.

Но Гаврик был очень любопытный человек. Ему ужасно захотелось узнать: как же это можно остаться жить и при этом домой не вернуться? В яму его, что ль, посадят? Так он сбежит. Нет такой темницы, из которой он не вырвется.

Тогда — что? Как? Почему?

Нет, надо идти с человеком из будущего. Все-таки человек из будущего. Надо с ним идти. Раз жизнь зовет, значит, надо идти.

Гаврик погладил дверь, попрощался с домом и побежал нагонять Гарда.

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

— Кто тебя научил гадать по зернышкам? — спросил Гард Гаврика, едва тот нагнал его.

Гаврик был погружен в свои мысли и ответил не сразу:

— Кто научил? А кто научил тебя дышать, разговаривать, видеть? Кто научил?

И Гаврик снова погрузился в свои сомнения.

—Послушай, Гаврик, а тебе не скучно жить все время одному? — спросил комиссар, чтобы хоть о чем-то говорить, молча шагать он не любил. — Зачем тебе вообще нужна твоя свобода?

Гаврик не отвечал. Шел себе, глядя под ноги, и не отвечал.

Гард тронул его за плечо:

— Эй, ты что, не слышишь меня?

Гаврик остановился. Поднял на комиссара глаза. В глазах затаилась обида.

— Я невысок ростом? — спросил Гаврик и тотчас сам себе ответил: — Да, я невысок ростом. Человек будущего выше? Да, длиннее. Но я живу давно. Может быть, даже дольше, чем ты. Зачем же ты задаешь мне вопросы, на которые походя отвечать нельзя?

И снова прав был Гаврик. Прав! Ничего не скажешь! Шли молча. Гаврик думал о чем-то своем. А комиссар боялся задавать вопросы, потому что, честно го-

воря, не очень-то хорошо понимал, какие вопросы можно обсуждать походя, а какие — нет.

Вдали замаячил город.

Гарда снова удивила странная особенность жизни в этой стране, в этом времени: казалось, цель путешествия возникает не тогда, когда ты до нее дошел, а когда ей самой захочется возникнуть. До одного и того же места можно добраться мгновенно, а можно долго шагать длинными днями.

Странная жизнь, странная страна, странные законы.

Задумавшись, комиссар не заметил, что Гаврик стоит, прижавшись к нему, и с ужасом смотрит в сторону города.

Оттуда мчалась стая шакалов.

— Шакалы! — с ужасом крикнул Гаврик и с невероятной скоростью вскарабкался на дерево.

— Не бойся, — успокоил его комиссар. — Они добрые. Это даже здорово, что они прибежали. Сейчас придет Александр — мой друг — и приведет нас к Понтию Пилату.

Шакалы бежали, высунув языки, глаза их горели недобрым огнем.

Но тоже самое было и совсем недавно, когда они с Элеонорой...

«Странно, — подумал Гард. — Я впервые вспомнил об Элеоноре с тех пор, как она умерла. А ведь казалось, что я в нее влюбился».

Странная жизнь, странная страна, странные законы.

Один из шакалов вырвался вперед. Он был крупнее остальных, сильнее, быстрее. Вожак.

Изо рта его появилась пена. А глаза... Нет, Гард даже боялся смотреть в эти глаза.

Залезть бы на дерево, как Гаврик, вот оно — совсем рядом.

Но почему-то было неловко перед Александром. Два раза испугаться одних и тех же шакалов — это уж как-то совсем нелепо.

Вожак оторвался довольно далеко. Он бежал прямо на Гарда, широко разинув огромную пасть, нагло демонстрируя белые клыки-ножи.

Гард прижался к дереву, понимая, что уйти он уже просто не успеет. Вожак был уже совсем близко. Еще мгновение, и — бросится.

Рука комиссара потянулась к мечу.

И тут Гаврик прыгнул на спину шакалу. Он неожиданности шакал замер на месте. Сидя на спине вожака, Гаврик два раза изо всей силы дернул его за уши.

Шакал вертелся, пытаясь сбросить с себя непонятного врага.

Стая была уже совсем близко.

Гард схватил Гаврика и буквально закинул его на дерево.

Маленький Гаврик вцепился в ветку, как обезьяна, и ловко залез на самый вверх.

Обиженный вожак чуть отошел в сторону, видимо, для того, чтобы обдумать случившиеся с ним,

Стая была уже совсем рядом. Нет, это были какие-то другие шакалы — злые, агрессивные.

Один из них прыгнул на комиссара, налетел на обнаженный меч и рухнул, обливаясь кровью.

Стая замерла и чуть отступила.

Воспользовавшись этим, Гард подпрыгнул, уцепившись за ветку. Ветка хрустнула, но, к счастью, не обломилась.

Гард залез к Гаврику, и они сверху смотрели, как, лая и брызжа слюной, носятся под деревом шакалы.

— Спасибо тебе, — сказал Гард. — Ради меня ты рисковал жизнью.

Гаврик улыбнулся, ничего не ответил.

К дереву подошел человек, посмотрел на убитого шакала, потом — на Гарда и Гаврика.

Человек ничего не сказал. Он вынул красный платок, засунул его под ошейник шакалу и крикнул:

— Ие-ха!

Сорвавшись с места, шакал помчался в сторону города.

Стая хотела броситься за ним, но человек криком остановил их.

Шакалы покорно легли вкруг дерева.

Человек поднял голову:

— Вы убили шакала, принадлежащего стае шакалов Понтия Пилата. Я послал гонца с красным платком.

Это сигнал особой опасности. Он посылается крайне редко. Скоро здесь будут воины, вас отведут к Пилату. За гибель шакала из его стаи вам грозит мучительная смерть!

— Где Александр? — спросил Гард.

Тень пробежала по лицу человека, но он ничего не ответил.

— Где Александр? — повторил комиссар. Человек помолчал немного, а потом сказал:

— Александр не умел воспитывать стаю. Он плохой надсмотрщик. Пилат послал его в область, находящуюся между смертью и вечным покоем.

В мистику, конечно, можно бы и не верить, но проклятье, черт его дери, действовало. Оно не миновало Александра. Теперь абсолютно ясно, что оно не минует никого, кто рискнет связаться с комиссаром Гар-дом.

Гард с печалью посмотрел на маленького храброго Гаврика. Тот сидел на ветке — взлохмаченная седая обезьянка — и внимательно наблюдал за происходящим.

Неужели его ждет та же участь, что и всех, кто помогал комиссару?

—А ты говорил, не бойся, — тихо сказал Гаврик.

— У них раньше был другой надсмотрщик, он хотел, чтобы шакалы были добрыми. А этому, видимо, надо, чтобы они были злыми. Надо же, как они быстро переучились!

Гаврик усмехнулся:

— Из добрых в злых переучиться нетрудно. Тем более шакалам...

Человек снизу закричал:

— Теперь я — надсмотрщик за шакалами. Я — Но-менклатор!

— Кто? — не понял Гард.

— Я был Номенклатором, а теперь — надсмотрщик за шакалами! И они такие, как надо! Как надо Пон-тию Пилату и всей Римской империи!

—Номенклатор — это раб, выкрикивающий имена входящих гостей, — объяснил Гаврик. — Видимо, его повысили. Он теперь не имена гостей выкрикивает, а шакалов воспитывает. Злой человек. — Гаврик посмотрел на шакалов, на Номенклатора и прошептал Гарду: — Лезь ближе, надо решать, что делать.

Гард полез наверх, к Гаврику.

Это движение не осталось незамеченным.

— Уйти отсюда не удастся, — крикнул им Номенклатор. — Шакалы разорвут вас, едва вы коснетесь земли. Скоро придут римские воины, снимут вас, и тогда в вашей жизни наступит самый главный день.

— День смерти, что ли? — усмехнулся комиссар. Хорошо поставленным голосом слуги, который

привык выкрикивать гостей, Номенклатор торжественно провозгласил:

— День, когда вы встретите Понтия Пилата. Гаврик тронул Гарда за плечо:

— Ты знаешь, что делать? — спросил он. И сам ответил: — Нет, ты не знаешь, что делать. Я знаю, что делать? Я знаю, что делать. Надо оказаться во дворце Понтия Пилата раньше, чем там окажется Номенкла-тор, и все объяснить Понтию Пилату. Когда человек приходит сам, к нему гораздо больше доверия, чем когда он приходит под конвоем, правильно?

—Правильно, — согласился Гард. — Но как отсюда убежишь?

Гаврик улыбнулся:

—Есть способ убежать? Есть способ убежать. Я попробую.

- А я?

— А ты как хочешь. Если я приду к Понтию Пилату, я расскажу ему о тебе — о человеке из будущего.

От возмущения Гард едва не закричал: «Ты хоть представляешь себе, кто такой Понтий Пилат? Он живет в огромном дворце, под охраной! Как ты собираешься к нему попасть?»

Гаврик задумался. Потом сказал:

— Можно ли вырваться, находясь в стае шакалов? Не знаю... Можно ли попасть к Понтию Пилату? Не знаю... Я попробую. Если человек вырвется из стаи шакалов, неужто он не попадает во дворец к прокуратору? — Гаврик снова задумался, и сказал твердо: — Попадет!

И он начал спускаться.

— Я с тобой, — прошептал Гард.

— Нет, — ответил Гаврик. — Если у меня получится, делай так же. А если нет... Ты, главное, запомни: пятый человек — тот, кто тебе нужен. Мое гадание на зернах никогда не обманывает. Этот, — он показал на Номенклато-ра, — первый, кого ты встретил, то есть с кем поговорил.

Номенклатор, заметив движение, обнажил на всякий случай меч и крикнул:

— Эй! Что вы там задумали?

Комиссар, может, и ответил бы, но он и сам не понимал, что задумал Гаврик.

Маленький Гаврик лез в объятия смерти. Все происходило именно так, как и должно было происходить, согласно проклятью.

Гарду оставалось только смотреть на то, как Гаврик будет погибать. Ничего другого ему не оставалось.

Гаврик спустился на самую нижнюю ветку.

Шакалы, почуяв неладное, встали, подняли свои противные морды.

Гаврик сжался, словно хищник, который выбирает жертву и готовится к прыжку.

Мгновение — и он прыгнул! С криком «Йе-ха!» — прямо на спину вожаку.

Вожак взвизгнул и начал крутиться на месте, пытаясь сбросить Гаврика.

Другие шакалы бросились к вожаку, стремясь укусить Гаврика, но кусали вожака.

То ли от отчаяния, то ли от боли вожак бросился бежать.

Гаврик крепко сидел на его спине, держась за уши.

Вожак мчался домой, в город.

«А что, — подумал комиссар, — если он так ворвется во дворец Понтия Пилата, тот, может, и примет его, хотя бы из любопытства».

Навстречу Гаврику уже двигались римские солдаты, вызванные по тревоге.

Шакал с Гавриком на спине мчался прямо на строй солдат.

Солдаты расступились, открыв рты. Никто из них даже не сделал попытки остановить шакала с человеком на спине.

Вожак с Гавриком промчались сквозь строй. Римляне смотрели им вслед, пока они не исчезли из виду.

Растерянный Номенклатор убрал меч в ножны, прикрикнул на шакалов, после чего те снова легли, и посмотрел на Гарда.

— Ну что? Тоже попробуешь оседлать кого-нибудь из них? Тебе это вряд ли удастся. — Номенклатор улыбнулся. — Если твой друг убежит, тебе придется отвечать за двоих. Ты знаешь, как пытают во дворце Понтия Пилата?

Комиссар искренно удивился:

—А зачем меня пытать? Я не знаю никаких тайн. А все, что знаю, расскажу без пыток.

Слова эти очень развеселили Номенклатора. Он долго и радостно хохотал и наконец произнес сквозь смех:

— Какие глупые слова! Разве пытают, чтобы узнать тайну? Пытают, чтобы получить удовольствие!

Римские воины были уже совсем близко.

Знакомые пики. Знакомые мечи. Никаких приятных воспоминаний они не вызывали.

«Может, я, конечно, и встречу Иисуса, раз Гаврик так сказал, но очень бы не хотелось, чтобы перед этим меня пытали. Совсем бы не хотелось».

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

А вдруг Гаврик не погибнет? Ворвется на шакале во дворец, все охранники ошалеют, а он примчится прямо к Пилату.

Понтий Пилат привстанет на своем троне и спросит:

— Кто таков? Гаврик ответит:

— Я-то ладно. Какая разница, кто я? Там есть человек из будущего. Поговорил бы ты, прокуратор, лучше с ним.

Прокуратор рассмеется:

— Человек из будущего? Очень интересно. А подать мне его сюда!

И Гард придет к прокуратору. Прокуратор будет вторым встреченным. Он познакомит его со своей женой и с ребенком. Номенклатор, прокуратор, жена, ребенок — четверо встреченных.

Гард спросит: «Не у тебя ли Иисус?» И Иисус будет пятым, как и нагадал Гаврик. Комиссар отдаст Иисусу Весть — вот она, лежит, ждет своего времени. И у Иисуса будет Весть. Две Вести соединятся, и Гард узнает Истину.

И тогда — по-другому просто не может быть! — случится что-то, чудо какое-то невероятное, и Гард окажется дома.

Комиссар настолько ясно все это представил, что у него даже настроение поднялось.

Но грубый окрик Номенклатора: «Сам слезешь или тебя пиками снимать?» вернул комиссара к реальности.

Слезть, конечно, решил сам: какая радость от того, что тебя будут пиками снимать? Никакой.

Зарычали шакалы, но Номенклатор грубо ударил одного ногой, и вся стая сразу затихла.

—Так и с людьми, — расхохотался Номенклатор. — Одного ударишь, остальные затихают обязательно.

Римляне молча стали обыскивать Гарда. Отняли меч, нож.

Один из них достал Весть, протянул Номенклатору.

— Что это? — буркнул тот, рассматривая рыбий хвост с непонятной надписью.

— Игрушка.

— Зачем?

— На память о сыне, — сходу соврал комиссар и, чтобы совсем разжалобить Номенклатора, добавил: — Он умер.

Номенклатор повертел Весть в руках и вернул Гарду.

Солдаты сильно связали комиссару руки сзади, а ноги связали слабо — так, чтобы он мог идти. Четверо римлян образовали квадрат, Гарда поставили посередине и направились к городу.

Идти было трудно, комиссар несколько раз падал и тут же получал удар плеткой по спине.

Вставал. Снова падал. И снова его били.

Бежать? Невозможно.

Ждать? Чего?

Вся надежда на маленького Гаврика. Если он не погибнет, вопреки проклятью, если сумеет заинтересовать Понтия Пилата, тогда...

А если — нет?

Сейчас его приведут в какую-нибудь тюрьму. А потом начнут пытать, чтобы получить удовольствие. От этого их удовольствия Гард погибнет — вот и все.

А как же гадание Гаврика? Оно просто не сбудется.

Он огляделся по сторонам. Почему-то казалось, что у римских воинов совершенно одинаковые лица. Эти люди, конечно, не могли знать, кто такие роботы, но сами они были невероятно похожи на эти механические существа.

Всю дорогу комиссар силился хоть немного ослабить веревку на руках. Нет, невозможно.

Что делать, пока не привели в тюрьму?

Упасть в обморок? Нет, церемониться не станут — убьют, да и все. А шакалы с удовольствием сожрут его тело за несколько секунд.

Гард представил, как он лежит в двух шагах от святого города, а шакалы с чавканьем поедают его тело.

Эти фантазии настроения не поднимали.

Нужно сделать что-то неожиданное, что-то такое, что нарушило бы привычную церемонию водворения узника в тюрьму.

Что?

Гард вспомнил, как просил у Бога помощи в яме, среди змей. Тогда ведь Господь помог, спас.

Комиссар поднял глаза к небу и начал просить Бога о спасении.

Не получалось! Вот ведь удивительное дело — не получалось ничего! Слов не находилось, эмоций не было. Казалось, не хочет Бог его слушать. Не выходит разговор.

Гард снова упал. Его опять ударили. Было больно. Но он уже не обратил на это никакого внимания. Он был занят мыслями, а мысли отвлекают даже от боли.

Странное дело: Бог молчит. Может, Он отвернулся от комиссара? Надоело Ему все время спасать этого безумца из XXI века...

А может быть, Бог откликается, только если иных надежд не осталось? Значит, есть иная надежда? На что? На кого? На Гаврика?

Гард так увлекся своими мыслями, что даже не заметил, как они вошли в Иерусалим, прошли узкими улицами и оказались у какой-то мрачной двери.

— Стоять! — приказал Номенклатор.

«Странно, — подумал Гард, — пока мы шли, ни один из этих «роботов» не заговорил со мной. А Гаврик

объяснял: встретиться — значит поговорить. Получается, что никого из этих солдат он не встретил...»

Открылась тяжелая дверь.

Номенклатор с силой толкнул Гарда в спину:

— Посидишь тут, пока Понтий Пилат решит, что с тобой делать.

— Руки хоть развяжите, — взмолился Гард.

Но дверь с тяжелым лязганьем захлопнулась за его спиной.

Гард огляделся.

Довольно большая комната. Полумрак. Воздух спертый, душный, злой воздух, несвежий. Нерадостная атмосфера тюремной камеры. В стене — два небольших окошка с решетками. Под ними — две кучи старого тряпья. На полу навалены кучи сена.

С завязанными руками и ногами было трудно сгребать сено в одну кучу. Гард потратил на это немало времени.

Когда наконец удалось, он рухнул на сено и блаженно растянулся.

Гард решил немного передохнуть, а уж потом начать распутывать веревки. Сначала — на ногах, потом — на руках.

А потом?

Потом — видно будет.

Закрыл глаза. Никаких видений и снов. Черная пелена — и все.

Вдруг он услышал посторонний, но явно живой звук.

Крыса? Змея?

Вскочил, забыв, что связан. И тут же упал. Снова встал, на этот раз — с осторожностью. Огляделся.

Одна из куч тряпья зашевелилась, и из нее поднялся человек исполинского роста. Его длинные, давно не чесанные волосы запутались. Руки, ноги, лицо, тело — все было черным от грязи. Во рту осталось два зуба, от чего улыбка делалась еще более жуткой. Те лохмотья, которые тщетно пытались прикрыть огромное тело, трудно было назвать благородным словом «одежда».

Но самое страшное — глаза. Поначалу Гард даже подумал, что гигант слеп, настолько пустым и бессмысленным был его взгляд.

Однако потом комиссар понял: нет, это подобие человека видит. Это был сумасшедший, у которого не осталось души. И потому взгляду его нечего было отражать.

С этим сумасшедшим гигантом комиссар Гард остался наедине — с завязанными руками и ногами, в запертой камере.

Великан подошел к комиссару, внимательно посмотрел на него. Потом одной рукой играючи поднял за одежду, заглянул в глаза.

Его взгляд не выражал ничего — ни усталости, ни гнева, ни даже любопытства. Если существует в природе абсолютная пустота, то она жила в этих глазах.

Гигант, словно игрушку, поставил Гарда на место. Потом руками, без всякого напряжения, разорвал веревки сначала на ногах комиссара, затем — на руках.

После чего сумасшедший гигант отошел от комиссара, словно потеряв к нему интерес.

— Спасибо, — сказал Гард, растирая затекшие руки. И тут же пожалел об этом.

Великан откликнулся на звук голоса. Одной рукой приподнял комиссара, а другой провел по одежде.

Мгновение — и Весть оказалась в его громадных руках.

Гигант бросил комиссара, начал разглядывать хвост рыбы.

— Отдай, а? — попросил Гард.

Гигант не отреагировал вовсе. Он рассматривал Весть и улыбался. Весть явно ему нравилась.

Великан прошел в центр камеры, положил Весть на пол и устроил вокруг нее некое подобие танца: подпрыгивал на месте, периодически выкрикивая нечленораздельные звуки.

Оттанцевав, гигант, как умел нежно, взял Весть и, поглаживая, долго смотрел на нее.

— Отдай, а? — еще раз попросил Гард. Гигант снова не отреагировал.

— Хорошо, — улыбнулся комиссар, — давай тогда меняться... Я дам тебе... — Гард понял с ужасом, что у него ничего нет, вообще ничего, — я дам тебе... свою одежду, а ты мне — свою. Посмотри, моя одеж-

да лучше. Она, возможно, будет тебе немного мала, но зато она новая, чистая совсем.

То ли гигант был глухой, то ли его просто не интересовало, что там чирикает ничтожный маленький человечек, но на слова Гарда он явно не собирался реагировать.

Какая глупость! Пронести Весть через бог знает какие испытания, дойти до дворца Понтия Пилата, столько раз погибать и возрождаться, потерять столько хороших людей — кстати, как там Гаврик? — и все это ради того, чтобы отдать Весть сумасшедшему?

«Впрочем, я зря расстраиваюсь, — пытался успокоить себя Гард. — Ночью он уснет, и я украду у него Весть. Вот и все. Украду, а потом придумаю, как спастись из этой тюрьмы».

Когда ждешь чего-то, оно не наступает особенно долго.

Вот и ночь никак не хотела приходить. Сквозь решетки на окнах нагло струился свет, который никак не желал превращаться в вечерний.

Наконец великан залез в свою кучу тряпья и затих.

Комиссар подождал, пока небо за окном станет совсем черным, и подошел к спящему человеку.

Гигант спал на удивление тихо. Словно ребенок, он положил голову на сложенные ладони. Дышал спокойно, ровно, неслышно.

Между головой и ладонями лежала Весть. Гард даже не сразу заметил ее: кудрявая голова накрыла Весть целиком.

Комиссар попробовал вырвать Весть. Не получилось.

Он осторожно приподнял голову гиганта, голова была тяжелая, как камень. Потянул Весть.

И великан открыл глаза.

Вскочил. Легко приподнял Гарда и швырнул его об стену.

Удар был такой силы, что комиссар потерял сознание.

Последнее, что он видел, — великан, пробующий Весть на зуб.

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

Комиссар смотрел на себя в зеркало.

Зеркало было необычное, римское. Стеклянная поверхность соединялась со свинцовой подкладкой, от чего изображение казалось абсолютно живым.

В большом зале, куда привели Гарда, таких зеркал было много, и куда бы ни поворачивался комиссар, отовсюду смотрел он.

Он? Неужели этот бородатый человек в нелепом хитоне, с уставшим, даже запуганным взглядом и шрамом под глазом — память о встрече со львом, — неужели, это он, комиссар полиции Гард?

— Что с тобой стало, старичок? — спросил комиссар у своего отражения.

Отражение только грустно улыбалось.

Каких-то полчаса назад дверь его камеры открылась, вошел Номенклатор, неся в сосуде ледяную воду.

За Номенклатором вошли пятеро солдат с обнаженными, на всякий случай, мечами.

Номенклатор как будто знал, хотя, наверное, не «как будто», а действительно знал: тот, кто находится в этой камере, наверняка будет нуждаться в том, чтобы его привели в чувство с помощью ледяной воды.

Номенклатор вылил ледяную воду комиссару в лицо.

Гард открыл глаза. Номенклатор рывком поднял его.

— Что-то не похож ты на человека из будущего, — буркнул он. — Пошли! Тебя хочет видеть прокуратор.

Это сообщение так обрадовало комиссара, что он мгновенно пришел в себя. Ни боли уже не ощущалось, ни страха.

«Молодец Гаврик! Добрался-таки до Понтия Пилата. Мне осталось только узнать у Пилата, где Иисус. Да! Иисус будет пятым. Хорошая цифра! Номенклатор — раз. Понтий Пилат, предположим, два. Сбывается его видение: Пилат, жена, ребенок. Пятый — Иисус! Этот сумасшедший великан не считается, ведь Гаврик говорил: встретиться — значит поговорить. Ну ничего, найдем еще с кем встретиться...

Гард почему-то был абсолютно уверен, что пятый римский прокуратор Иудеи, Самарии и Идумеи Понтий Пилат обязательно ему поможет.

Уже переступив одной ногой порог камеры, комиссар вспомнил: «Весть... Ее нет у меня. Зачем мне Иисус? Зачем мне Понтий Пилат, если у меня нет Вести? Этот сумасшедший громила отнял ее у меня...»

Отчего это говорят, мол, мысль «пронзила»? Когда мысль столь ужасна, она не пронзает, а бьет по голове, ударяет, сокрушает.

— Я не могу отсюда уходить. Это невозможно. Мне нужно взять вещь... Очень важную... И для Понтия Пилата тоже... Я не могу. Помогите мне ее вернуть, я умоляю вас, — вот слова, которые Гард хотел сказать Номенклатору.

Но не успел.

Номенклатор выпихнул Гарда на воздух, который показался особенно свежим после тюремной камеры.

Все потеряло смысл. Вести у него не было.

И вот комиссар стоял во дворце Понтия Пилата.

Случилось именно то, что он предчувствовал: сейчас он встретит Пилата. И у них будет разговор. Теперь единственно, о чем он должен умолять Пилата, — вернуть ему Весть.

Гард стоял в красивом зале и смотрел на свое отражение.

А отражение глядело на него.

Оно было каким-то другим, его отражение — чужим и неприятным.

— Ты боишься? — спросил Гард у самого себя. Отражение виновато улыбалось.

—А чего тебе бояться, старичок? Ну убьют тебя. И что? Разве ты уверен, что смерть будет хуже, чем жизнь, тем более здесь? Весть ты потерял, стоит ли теперь бояться смерти?

Отражение смотрело удивленно.

— Истину не узнаешь? И что? Разве ты уверен, что эта Истина кому-нибудь нужна? Человечество столько лет жило без знания этой Истины, и ничего. Ты что, вообразил себя спасителем человечества? За двадцать с лишним веков сколько уж людей пыталось человечество спасти. И что? Человечеству все хуже и хуже. Разве ты не знаешь об этом?

Отражение опять виновато улыбнулось.

Комиссар поймал себя на том, что этот мужик с неаккуратной бородой и уставшими глазами его просто бесит.

— Ты — травинка, плывущая по реке! — крикнул Гард самому себе. — Вот и плыви, не задавая лишних вопросов! Куда-нибудь поток тебя да принесет.

Теперь отражение смотрело обиженно. «Я схожу с ума, — решил Гард. — С кем я разговариваю, сумасшедший?»

— Все! Кончили разговоры! — крикнул Гард и зачем-то показал отражению язык.

Отражение, естественно, показало язык ему. Гарду показалось, что делало оно это как-то особенно нагло.

— Разговаривать со своим отражением — это есть высший признак усталости, — услышал комиссар мужской голос.

И тут же во всех зеркалах отразился Понтий Пилат, высокий молодой мужчина с аристократичным лицом.

Гард резко повернулся и поклонился.

— Значит, ты и есть Гершен? — спросил Пилат, усаживаясь в одно из огромных кресел, стоявших по всему периметру зала.

Вместо ответа Гард поклонился снова. Пилат жестом пригласил его сесть напротив.

— Ты и вправду человек из будущего? — спросил Пилат.

Гард быстро сообразил, что как человек из будущего он добьется большего, чем как простой иудей, и ответил гордо:

— Да.

Ответ этот вовсе не удивил прокуратора. Казалось, он даже обрадовался.

— Сейчас такая жизнь, что в ней непременно должен был появиться человек из будущего. Непременно, — он улыбнулся. — Меня помнят в будущем?

— Да.

— Меня помнят в будущем как тирана? Гард пожал печами, он не знал, как отвечать. Понтий Пилат смотрел внимательно. Не зло, не

жестко — просто внимательно.

«Тебя помнят, как того, кто отдал приказ распять Его», — хотел уже произнести Гард.

Но неожиданно сам Пилат сказал эти слова:

— Меня помнят, как того, кто отдал приказ распять Его?

И снова комиссар не знал, что ответить. Пилат вздохнул.

— Значит, я прав. Понимаешь, с тех пор, как Он появился в Иудее, жизнь перестала мне подчиняться. Она идет как бы сама по себе. Так, словно жизнь сама

знает, куда она должна прийти, — вот она и идет. И я ничего не могу сделать. Даже не пытаюсь.

«Как? И у тебя так же?» — хотел спросить комиссар.

Но не успел.

Понтий Пилат говорил без пауз:

—Я не понимаю, кто Он. Не понимаю. А может, боюсь понимать, — Пилат посмотрел на Гарда пристально. — Ты знаешь, кто Он такой?

И тут уже Гарду не надо было тратить время на раздумья.

— Да, Он — Мессия. Он пришел принять страдания за все человечество, искупить все наши грехи. Он принес новую Веру. И за этой Верой пойдут миллионы.

И снова комиссару показалось, что Пилата вовсе не удивляет, что он говорит.

— Я так и думал, — усмехнулся Пилат. — Надеялся, правда, что все это иудейские штучки. Но, видно, надеялся зря... Как только я узнал о Нем, все понял. Это понимание — не от знаний, не от опыта. Оно откуда-то свыше.

Пилат задумался. Потом сказал:

— Я арестую его. Его надо арестовать, понимаешь? По-другому не получится. Но у нас есть закон: отпускать накануне праздника одного преступника. Скажи, если я попробую его отпустить, мне не позволят?

Гард отрицательно покачал головой: не позволят.

— Кайафа не даст? — снова спросил Пилат и, не дожидаясь ответа, сам же сказал: — Кайафа ни при чем. Это жизнь. Почему-то надо, чтобы его распяли, да?

— Да, — сказал Гард. — Если Его не распнут, история человечества пойдет по-другому.

— Я так и думал. Я давно подозревал, что мы верим не в тех богов. Во-первых, у нас их слишком много. Но главное даже не в этом. Наши боги мало страдали, понимаешь, Гершен? Люди — существа, которые поверят только в того бога, который страдал. Страдание делает Бога близким. Только так может родиться настоящий Бог. — Пилат помолчал немного и спросил неожиданно: — Тебя очень испугал тот человек?... Ну... в камере...

— Очень, — выдохнул комиссар.

Он уже собрался пожаловаться Понтию Пилату, что сумасшедший великан отнял у него очень важную вещь, и, пожалуй, даже рассказать, что это за вещь...

Но снова не успел. Римский прокуратор говорил быстрее, чем Гард думал.

— Я хотел построить новую систему водоснабжения Иерусалима. Это должен был быть грандиозный виадук, по которому вода могла бы течь на десятки километров на юг от Иерусалима, даже дальше Вифлеема. Все было продумано. Не хватало денег. У людей всегда не хватает средств, а в Храме они есть.

Я подумал: «Разве не может их Бог помочь построить виадук, дать воду тем, кто в ней нуждается?». Я взял деньги в Храме. Начался бунт. Кайафа сделал так, что в Риме оказались мной недовольны. Деньги я вернул. Но предводителя бунта посадил в камеру.

Через два дня я пришел к нему и спросил: «Тебе страшно?» Он сказал: «Да. Я не привык быть в одиночестве. Мне нужны люди». «Как же ты можешь быть в одиночестве, — снова спросил я, — если с тобой — Бог? У кого — Бог, у того не бывает одиночества, разве нет?» Он расхохотался и сошел с ума. Теперь к нему сажают преступников. Чтобы они видели, что бывает с теми, кто выступает против Пилата.

Прокуратор замолчал.

Комиссар воспользовался этим и сказал:

— Этот человек украл у меня... И снова он не успел договорить. Словно фокусник, Пилат достал Весть.

—Это?

—Да.

— Ра, — прочитал Пилат надпись на хвосте рыбы. — Что за «ра»?

Гард пожал плечами:

— Не знаю...

— Ты должен отдать это Иисусу?

— Да.

— Что это?

— Это Весть.

От напряжения Пилат даже привстал на своем троне. -Что?

—У людей есть Весть, и Весть есть у Бога. Они должны соединиться, и тогда люди поймут Истину.

Пилат кинул Гарду Весть и расхохотался. Смеялся он долго, весело, с удовольствием.

Комиссар спрятал Весть, еще не веря до конца, что она так легко к нему вернулась.

Отсмеявшись, Пилат сказал:

— Гершен, ты ведь человек из будущего. Неужели ты веришь, что люди когда-нибудь что-нибудь поймут? Тем более Истину? Что ты! — В мгновение он стал серьезен. — Иисус — Бог?

— Сын Бога.

— Вот видишь, Сын Бога ходит по земле Иудеи. Где-то рядом с нами ходит Сын Бога — и что? Кто заметил это? Как изменилась жизнь от этого? Никак. Я чувствую, что она перестала подчиняться мне. Еще кто-то кроме меня, может быть, чувствует так же, и все. Как это может быть? Сын Бога ходит по земле, а жизнь от этого не меняется. Разве такое возможно?

Пилат вскочил, подбежал к Гарду и сказал почему-то шепотом на ухо:

— Мои... Ну охранники, ну все... Ну, они спрашивают: «Как мы его найдем? Как мы его узнаем?» А я, знаешь, что им отвечаю: «Ребята, уверяю вас, его

предадут. Какой-нибудь самый близкий друг или ученик его и предаст». Нет, ну ты представляешь? Сын Бога ходит по земле, а даже его ближайшее окружение готово его предать. — Пилат вернулся в свое кресло и спросил: — Я прав?

— Ты прав. Его предадут. Прокуратор сказал:

— Ну вот. А ты говоришь — Истина. Гард посмотрел на Пилата и спросил:

— Так что, ты веришь в Него? Этого не может быть! Это противоречит всему!

— Нет, Гершен, я верю в своих богов. А в Него... Что значит, верю или не верю? Я знаю, что Он есть. Что Он должен погибнуть. И что я должен Его убить. Мне много рассказывали о Его проповедях и — главное — о Его чудесах. Я же не сумасшедший. Я все понял. — Пилат тяжело вздохнул. — Чтобы Бог стал Богом его надо убить. Вот и все. Я арестую его завтра... Так ты говоришь, что меня будут помнить как человека, который казнил Его?

Гард молча кивнул.

— И долго?

— Всегда, — ответил Гард.

— Это хорошо, — Пилат поднялся. — Ты должен с Ним встретиться?

— Да.

— У тебя есть на это ночь. Одна ночь. Если ты не найдешь Его этой ночью, завтра Он окажется в моих

Жаль, что Пилат не познакомил его со своей женой и ребенком. Кстати, есть ли у него ребенок?

Впрочем, сейчас это уже неважно. У комиссара есть остаток дня и ночь, чтобы найти еще двух людей и Иисуса.

В зале было две двери.

Через одну ушел Пилат. Ясно, что Пилат вряд ли пошел из дворца, он наверняка удалился в свои покои.

Значит, надо выходить через другую дверь. Комиссар так и поступил и уверенно пошел по коридору.

Но едва он сделал пару шагов, одна из дверей открылась, сильные руки схватили Гарда и затащили в комнату.

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

Дверь захлопнулась, и Гарда снова окутала та самая, ставшая уже привычной, непроглядная мгла.

Но он даже не успел испугаться, как кто-то распахнул еще одну дверь и с силой толкнул комиссара в спину.

Гард оказался в светлой комнате, посредине которой стоял прямоугольный стол, уставленный всевозможными яствами.

Вокруг стола пританцовывали несколько почти обнаженных девушек.

Одна из них улыбнулась мягко, взяла Гарда под руку и повела к ложу, стоявшему у стола.

Комиссар вырвался и рванулся к двери.

У двери стоял хмурый страж с копьем в руке. Лицо его ничего не выражало.

«Странно, — подумал Гард, — Понтий Пилат знает, как мало у меня времени. Почему же он решил накормить меня таким странным образом? Что за иезуитство такое?»

Страж стоял неприступно. Девушки смотрели зовуще. Запах еды наполнял комнату. Было совершенно ясно: сопротивляться бессмысленно. Проще быстро поесть.

Гард уселся на ложе и попытался есть. Сидеть было ужасно неудобно.

Тут же подошла девушка и так же молча и с той же мягкой улыбкой уложила его.

Комиссар подумал уж было, что кроме еды Пилат решил подарить ему и другие радости, но потом вспомнил, что во всех фильмах про Древний Рим, которые он смотрел, мужчины ели лежа.

Без лишних размышлений Гард решил быстро поесть и уйти. Раз Пилат решил его накормить — пожалуйста. Но он сделает это стремительно.

На столе в невообразимом количестве была расставлена закуска. Тут и салаты, и маринованная рыба, и устрицы, и капуста, и почему-то очень много яиц.

Откуда-то раздалась музыка, и девушки начали свой медленный и зовущий танец вокруг комиссара. Периодически одна из них подавала ему новое блюдо.

Гард попытался заговорить с ними, но девушки только улыбались и продолжали свой танец.

Видно, тут традиция такая: гостя голодным не отпускать. Ничем иным комиссар не мог объяснить это странное пиршество.

Закуски вполне бы хватило, но тут начали приносить главные блюда.

Несли их девушки, а стоящий у двери хмурый страж объявлял:

— Мясо свиньи!

— Мясо зайца!

— Курица жареная!

— Павлин, специально приготовленный!

— Язычки фламинго!

— Петушиные гребешки!

Гард огляделся по сторонам, не веря, что все это несут ему одному. Но, кроме танцующих девушек, в зале больше никого не было.

Хотелось попробовать все. Когда еще поешь язычки фламинго или петушиные гребешки?

Гард с ужасом понял, что его потянуло в сон.

А тут опять началось:

— Сладкие кремы!

— Бисквиты!

— Сушеные финики!

— Орехи!

Музыка играла красиво и медленно.

Девушки плыли плавно, совсем не раздражая своими движениями, навевая спокойствие.

И ложе было таким мягким.

«Ну что будет, если я посплю часок? — подумал Гард. — Один короткий часок, и все? А потом, с новыми силами, брошусь на поиски Иисуса. Ночь — это ведь совсем немало. Это даже много — целая ночь...»

Сквозь затухающее сознание еще пыталась пробиться тревожная мысль: «Неужто Пилат так специально сделал? К Иисусу отпускать не хотел, а в тюрьму меня, человек из будущего, сажать испугался. Вот и придумал весь этот пир...»

Подушки на ложе были такие удобные... Запах сладостей так славно дурманил голову... Желудок был так приятно набит...

Гард закрыл глаза.

«Час. Не больше. Один часок подремлю, почему нет?»

И тут ударили барабаны.

Девушки грациозно отошли к стенам, освобождая пространство.

А в центр вылетел маленький человечек в большом красивом халате и начал безумный танец.

Гард не сразу признал в человечке Гаврика. Но когда тот закончил танец и сбросил халат, стало совершенно очевидно: Гаврик.

Одежда на Гаврике была яркая, красивая, богатая.

Сон не то чтобы ушел совсем, но как-то приостановил свою атаку на Гарда. Атаке сна мешало любопытство.

И когда Гаврик и Гард поздоровались, комиссар сразу же спросил:

— Объясни мне, что все это значит? Гаврик завопил радостно:

— Я принимаю друга, как ты не понимаешь?! Ты — мой друг, и я тебя принимаю. Тебе нравится? Тебе нравится! Это настоящий римский обед по всем традициям, со всеми почестями. Тебе нравится? Нравится!

Сон прошел совсем. Осталось одно удивление.

— Как?.. Почему?.. — Вопрос никак не хотел формулироваться. — Ты...

— Я! — гордо воскликнул Гаврик и повторил торжественно: — Я! Да! Я теперь живу во дворце! Отныне я — друг самого Понтия Пилата! Я даже больше, чем друг. Я теперь — его собеседник!

Гаврик сел на ложе и рассказал обо всем, что с ним тут приключилось.

Странно, — а может быть, закономерно? — Гаврик рассказывал почти то же самое, что комиссар совсем недавно представлял в своих мечтах.

Ему действительно удалось ворваться во дворец на шакале. Пилат, оказывается, стоял на балконе и видел это. Человек, скачущий на шакале, поразил римского прокуратора, и Пилат потребовал его к себе.

Пилат задал вопрос. Гаврик ответил. Пилат снова спросил. Гаврик снова ответил, он ведь так долго тренировался отвечать на вопросы.

Так они стали разговаривать. Пилату очень понравилось беседовать с Гавриком, и он предложил Гаврику остаться во дворце и стать его собеседником.

Пилат сказал так:

— Кто окружает римского прокуратора? Только враги и слуги. Спасибо моей жене Клавдии, которая вопреки традициям поехала со мной в Иудею. Если бы не она, мне совсем не с кем было бы поговорить. Человек, ворвавшийся в мой дом на шакале, не может

быть слугой. И на врага ты тоже не похож. Ты будешь моим собеседником.

Гаврик улыбнулся почему-то виновато и добавил:

— Знаешь, Гершен, отвечать на вопросы великого Понтия Пилата интересней, чем на свои собственные. Правда?

Комиссар не ответил. Он думал о другом. Комиссару стало ясно, почему Пилат так много и так искренно говорил с ним: римскому прокуратору просто не с кем было поговорить. А человеку для жизни необходим человек, так уж устроен мир.

Пилат прав: враги есть у любого, слуги найдутся, особенно, если у тебя есть деньги и власть, а вот человек рядом...

И еще комиссар вспомнил — он читал об этом в Библии — слова, которые сказал Понтий Пилат, когда вывел Иисуса перед народом.

Пилат сказал:

— Се — человек!

А Гаврик продолжал щебетать:

— Я не забыл ему рассказать про тебя. Он тебя спас. Он — хороший. Хороший. Знаешь, что он мне дал? — И Гаврик стал перечислять все, что у него теперь было: — У меня есть много комнат. Еды сколько я захочу. У меня есть сколько угодно служанок, с которыми я могу делать все что угодно. А за это я должен всего лишь разговаривать с Пилатом, рассказывать ему разные истории и давать советы.

Маленький, смелый, свободный Гаврик, оседлавший шакала, Гаврик, который ловил людей в капканы и приводил к себе в дом, чтобы с ними поговорить, — ты ли это?

Что плохого в том, что человек будет жить в роскоши? Ничего. Только Гаврик, живущий во дворце и услаждающий Понтия Пилата беседой, — это уже не Гаврик, это уже совсем другой человек. Его, пожалуй, даже Гавриком не назовешь.

— А тебе не жалко своего домика и своей свободы? — спросил комиссар.

Гаврик как-то сразу сник, задумался. А потом сказал:

— Знаешь, есть такая история. Росли дуб и тростник. Дуб был могучий, сильный, красивый. А тростник — худенький и неказистый. И вот налетела буря. Сильный дуб начал сопротивляться ей, потому что он был очень гордый. А тростник начал кланяться вежливо, сгибался, как мог. И чем дело кончилось, понимаешь? Буря вырвала дуб с корнем, и дерево погибло. А тростник распрямился и продолжал жить. — Гаврик помолчал и спросил: — Понимаешь?

— Понимаю, — вздохнул Гард. — Мне надо идти.

— Конечно, конечно, — засуетился Гаврик. — Ты только скажи: тебе понравилось, как я тебя принял? Правда, богато? По всем традициям. Тебе понравилось?

Гарду не хотелось огорчать Гаврика, и он сказал:

— Очень.

Гаврик расплылся в улыбке.

Гаврик провел комиссара по лабиринтам дворца, открыл входную дверь, обнял:

— Иди по дороге все время прямо и выйдешь к долине Кедрона. Заблудишься — спросишь. Извини, но я не могу тебя проводить. Вдруг Пилату захочется поговорить, а меня не будет? Понимаешь?

— Понимаю, — ответил Гард и вышел в темноту.

— Если тебе будет плохо, приходи. Обязательно приходи! — крикнул ему вслед Гаврик.

Комиссар шел по брусчатой мостовой и считал.

Номенклатор — первый.

Понтий Пилат — второй.

Гаврик? Да, Гаврик — третий. Тот человек, который угощал его, конечно, не был тем Гавриком, который поймал его в капкан, пошел с ним в неизвестное, а потом скакал на шакале.

Проклятье, черт возьми, не обмануло: Гаврик, оседлавший шакала, на самом деле умер.

В этой стране мистика работала — это факт. Не надо этому удивляться, с этим придется смириться. И значит, прежде чем найти Иисуса, ему надо встретить еще одного человека. Кого угодно, с кем можно поговорить. И только после этого искать Иисуса.

И на все это у комиссара Гарда в запасе была всего лишь одна ночь.

ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ

Опять — темнота. И опять конечно же непроглядная. На этот раз она накрыла комиссара на улицах Иерусалима.

Редкие прохожие, к которым Гард хотел обратиться, шарахались и прижимались к стенам, никто не хотел с ним разговаривать.

Комиссар Гард шел быстро и целеустремленно. Со стороны могло показаться: этот человек очень хорошо знает, куда и зачем идет.

Самое странное заключалось в том, что так оно и было. Гарду казалось, что его влечет какая-то непонятная сила, и влечет, куда надо.

В который раз комиссар решил подчиниться этой силе.

«С кем же я буду разговаривать в этом пустом черном городе? — думал Гард. — До встречи с Иисусом мне непременно надо встретиться с кем-нибудь. Непременно».

Когда город кончился, люди исчезли вовсе. И звуки исчезли. Только пощелкивание цикад да шорох крыльев летучих мышей.

Гард посмотрел на небо: нет, светлеть вроде не собиралось. Значит, время еще есть.

Приближение реки он почувствовал раньше, чем ее увидел: повеяло прохладой.

На берегу реки сидел человек, неподвижный, словно камень.

Гард поначалу даже не заметил его. Человек зашевелился, и комиссар подумал: «Очень хорошо. Поговорю с ним. Потом найду Иисуса. И все. Времени хватит».

— Добрый вечер.

Человек ответил, не оборачиваясь:

— Здравствуйте.

Слава Богу, заговорил. Значит, это будет последняя, четвертая, встреча перед той, главной. Гард присел на холодную землю. Человек спросил, по-прежнему не оборачиваясь:

— Вы кого-то ищите?

— Я ищу Иисуса, — ответил Гард. — Иисуса Христа.

— Зачем?

Гарду не хотелось отвечать, неизвестно ведь, кто сидит перед ним. Сейчас свистнет, налетят римляне, отнимут Весть.

Гард сунул руку в одежду — Весть была на месте.

Человек продолжал смотреть на воду, говорил тихо:

— Люди ищут Иисуса. А когда находят, не узнают. Ужасная история, правда? Сын Бога пришел на Землю, а Его никто не узнал. А потом два ближайших ученика Его предали. Одного звали Иуда, другого — Петр.

— Откуда вы знаете про это? — удивился Гард. — Это ведь еще не произошло?

Человек словно не слышал вопроса и продолжал говорить:

— Вы представляете, если два ближайших ученика предали, то как же Его будут предавать дальше?

— Кто вы?

Человек снова не ответил.

— Вы знаете, что когда Он пришел на Землю, Ирод приказал убить всех только что родившихся младенцев?

— Знаю.

— Как вы думаете, есть ли будущее у Земли, если приход на нее Бога знаменуется зверским убийством младенцев? Это ведь символ: пришел Бог, и тут же убили младенцев. Нехороший символ, правда? Но люди не станут обращать на это внимания. Знаете, как странно? В любой истории — даже в истории Христа — люди умудряются прочитать не то, что там написано, а то, что им надо. И метафоры видят не те. И расшифровывают не так.

— Вы не любите людей?

—Я их жалею. Кому-то надо их жалеть. Больше не пожалеет никто.

— А почему вы их жалеете? Вы их жалеете, потому что они смертны?

— Нет, смерть не наказание, а избавление. Разве история Иисуса говорит не об этом? Ты знаешь, что Иисус вознесся?

— Конечно, но вы-то откуда... Человек не дал договорить:

— Люди увидят в этом только проявление Божьей силы. И не захотят увидеть символ. Человек, переживший муки, вознесся, попал в Царствие Небесное... Когда Иисуса распнут, то уже на следующий год люди будут праздновать Его Воскресение. И только через десятилетия они установят праздник Рождества. Вроде бы поймут: Воскресение важнее... А знаешь ли ты, что люди будут праздновать Дни Святых не в дни рождения Святых, а в дни их смерти? Но люди устроены так странно: Воскрешение они отдадут Богу, а муки оставят себе.

Кто это перед ним?

Гард еще раз пересчитал в уме встреченных людей.

Номенклатор — раз. Понтий Пилат — два. Гаврик — три.

Этот гигант в тюрьме не считается: общение с сумасшедшим невозможно.

Этот — четвертый. Значит, не может быть Иисусом.

Но откуда же тогда все знает?

Гард спросил тихо:

— Ты что, призываешь полюбить смерть? Человек долго не отвечал. Так долго, что комиссар

испугался: уж не заснул ли? Потом сказал:

— Все, что от Бога, — Свет.

Река неслышно несла перед ними свои черные воды. Мир замер, затих. Даже цикады уснули и летучие мыши.

— Так вы знаете, где найти Иисуса? — снова спросил Гард.

— Зачем тебе Иисус, Гершен? Зачем тебе Иисус, комиссар Гард?

Боже, как давно он не слышал своего имени! Целую вечность, кажется...

Он вздрогнул, испугался, хотелось убежать.

Номенклатор — раз. Понтий Пилат — два. Гаврик — три.

Этот — четвертый. Четвертый!

Так кто же он? Кто?

—Ты хочешь отдать Иисусу Весть?

— Да, — выдохнул Гард.

— Покажи мне Весть.

«Не надо этого делать», — подумал комиссар.

И понял, что у него нет сил сопротивляться. Его рука сама лезет в одежду, достает Весть...

Незнакомец, не оборачиваясь, протянул руку.

Гард вложил в нее Весть.

Человек присоединил к хвосту рыбы голову.

Как просто, как обыденно!

Две Вести соединились не мистически, не странно, а буквально, как в детском конструкторе.

Одна часть вошла в другую — получилась рыба.

Вышла луна, и в ее свете Гард увидел, что на рыбе написано какое-то слово.

Незнакомец прочитал:

— Элеонора.

Элеонора! Так вот, что за «ра». Это просто конец имени — Элеонора!

Теперь понятно, почему Элеонора, — та живая, красивая, кого Гард успел полюбить, — теперь понятно, почему она так ощущала Весть. Весть носила ее имя.

Но — почему? И что же это вообще значит: Элеонора?

Человек словно услышал вопрос.

— Элеонора... В переводе это значит: Бог — Мой Свет. Бог — Свет, понимаешь? В Господе главное то, что Он воскрес, а не то, что Он мучался. Верующий человек обречен на счастье, а не на муки. Бог — Свет. И это — Истина.

Это был Он. Да. Конечно. Больше некому. Но как же гадание?

Человек поднялся, держа Весть в руках. На фоне серого, освещенного лунным светом неба его фигура казалось огромной, закрывающей собой мир.

Гарду показалось, что это Тот Самый Незнакомец, которого он встретил в начале путешествия.

Но луна снова закатилась, и разглядеть что-либо стало невозможно.

Из темноты комиссар услышал одно слово:

— Ты.

—Я? — не понял он. Незнакомец повторил громко:

—Ты!

И тут Гарду все стало ясно. Он забыл еще про одного человека, с которым встречался и разговаривал.

Он встречался с самим собой!

Конечно. И когда его вели в тюрьму, и когда он беседовал с собственным отражением во дворце Понтия Пилата.

Он встречался с самим собой — это так очевидно!

«Номенклатор — раз!

Понтий Пилат — два!

Гаврик — три!

Я — четыре...»

И значит, перед ним...

Человек подержал на руках Весть, и вдруг, размахнувшись, с силой зашвырнул Ее в реку.

— Зачем? — крикнул Гард. — Почему? Нет...

— Боюсь, людям не нужна Истина. Им нужно то, что им кажется необходимым. А потом, если им нужна Истина, путь отыщут ее сами, правильно? Если Жизнь, Смерть и Бессмертие Бога их не многому научили, то что их еще сможет научить? Бог пришел на Землю искупить грехи людей, но после Голгофы люди стали грешить еще больше, — зачем же им Истина?

Гард бросился к реке, но быстро понял, что отыскать Весть не удастся.

Он обернулся.

Незнакомца не было. Он исчез, растворился в темноте ночи.

Гард сделал шаг, другой и, обессиленный, упал на траву.

ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ

Комиссар Гард открыл глаза. Перед ним стоял префект полиции.

Гард снова закрыл глаза и опять открыл — префект никуда не исчезал, а стоял и улыбался.

— Да, комиссар, — сказал он, — все кончилось. Здравствуй.

Гард попробовал подняться, не удалось: от рук, от ног, от головы, от груди — буквально отовсюду тянулись тонкие белые провода.

Провода вели через всю комнату и исчезали где-то под огромным белым экраном.

— Все, — сказал префект громко. — Мы закончили. Люди в белых халатах начали отцеплять от комиссара провода.

Префект снова улыбнулся:

—Это была игра, Гард. Это была новая компьютерная игра. Игра XXII века.

Комиссар не поверил:

— Игра?

— Мм-мм, — буркнул префект. — Точнее, испытание игры. Смысл игры прост: поставить современного человека в экстремальную ситуацию и посмотреть, сможет ли он справиться с поставленной задачей. Вот и все. Полная иллюзия жизни. Чтобы сделать иллюзию еще более полной, мы, ты уж прости, усыпили тебя, а проснулся ты

уже в игре. Я могу поздравить тебя, комиссар, у тебя все получилось. Ты, правда, израсходовал запасную жизнь, — помнишь, льва? — но зато выполнил задачу.

— Подожди, подожди, — Гард со злостью сам оторвал какой-то проводок. — Так я никуда не карамболился, я не был во времени, когда каждый мечтал стать Учителем и Пророком?

Префект расхохотался:

— Иных времен на Земле просто не бывает, комиссар. Люди так устроены, что все время ищут Учителей и Пророков. Тут уж ничего не поделаешь?

— Прекрати! Без философий, Я в прошлом не был?

— Нет, комиссар. А ты думаешь, почему ты путешествовал по прошлому видимым? Таких сбоев случайно быть не может...

— А я думал, это Бог так решил. Ну, в смысле — такое время, такая эпоха.

— На Бога во все эпохи списывают то, что объяснить не могут... Ты еще скажи спасибо, что мы упростили правила игры, поэтому ты понимал все языки, которые слышал. Представляешь, как тебе было бы худо, если б пришлось решать еще и языковую проблему? Вообще, разработчики... как бы тебе сказать?... они не до конца довольны.

— Мной?

— Что ты, комиссар. Игрой. Ну, во-первых, много исторических неточностей, а во-вторых, люди, которых ты встречал...

— Что?

— Как тебе сказать... Игра, построенная по новым принципам... Прорыв в технологиях... Не все еще ясно, но... Понимаешь, — префект с трудом подбирал слова, — все эти герои они как-то... слишком оживали, что ли? Вдруг начинали совершать поступки, которых от них не ждали. Например, у вас с Элеонорой должен был случиться роман, а она неожиданно оказалась верна своему Корнелиусу...

— Элеонора... — прошептал Гард.

— Незнакомец вот тоже... — продолжил префект, — Весть выкинул зачем-то... Вообще, этот твой Незнакомец... Разработчики сказали, что вел себя как-то чересчур самостоятельно. Но самое удивительное, эти компьютерные персонажи начали думать и страдать, представляешь? Ты-то этого всего не знал, а мы видели. Разработчики очень удивились, но обещали разобраться... Главное, комиссар, ты выиграл, поздравляю! Правда, должен тебя огорчить: ты не сохранил ни единого бонуса.

—Ах там еще были бонусы? — комиссар изо всех сил старался сохранять спокойствие.

— Я же говорю: это ведь имитация жизни. И бонусы там были необычные.

— И какие же?

— Ты этого так и не понял? Не очки, не дополнительное оружие, не новая жизнь, а люди. Да, комиссар, бонусами в этой игре, как, впрочем, и в нашей

жизни, были люди. Люди, которые тебя полюбили и пытались тебе помочь. А ты не сумел их сберечь, комиссар, и это плохо. Никакого специального проклятия не существовало, комиссар. Проклятие сидит где-то внутри тебя. Игра показала, что хорошие люди рядом с тобой почему-то не уживаются. Прости, но это так. И это повод задуматься.

— Тебе?

— Нет, ты меня вполне устраиваешь как комиссар. Задуматься надо бы тебе: почему рядом с тобой не выживают хорошие люди.

Гард вскочил, оторвав последние провода, схватил префекта за лацканы пиджака, начал трясти:

— Как ты мог втянуть меня в какую-то игру, не предупредив? Я же все серьезно! Я же страдал! Я же... Как ты мог.... Я думал: это жизнь! Я их любил! Я их ненавидел! А это все — игра! Как ты мог! Как...

Люди в белых халатах с трудом оттащили Гарда от префекта.

Префект подошел к окну, раздвинул плотные черные шторы, раскрыл створку.

В комнату ворвался грохот улицы — шум, который комиссар так давно не слышал. По которому так соскучился...

— Сколько меня не было дома? — спросил Гард.

— Восемь часов, комиссар, — ответил префект. — Обычный рабочий день.

Префект смотрел на улицу и молчал.

И Гард молчал тоже.

«Сейчас он начнет меня успокаивать, — подумал Гард. — И самое ужасное, что я успокоюсь». Префект повернулся к комиссару:

—Я не знаю, комиссар, что ты называешь жизнью, а что — игрой, но после твоего сегодняшнего путешествия я подумал: а может быть, то, что мы называем жизнью, тоже некая великая компьютерная игра, только мы не очень понимаем, кто подключает провода и нажимает на кнопки? Что ты об этом думаешь, Гард?

Комиссар встал и по инерции посмотрел на свое отражение в стеклянной стене.

Под глазом Гард увидел шрам. Не может быть! Показалось? Свет не так упал? Или все-таки это тот самый шрам, оставшийся после встречи со львом?

Комиссар посмотрел на префекта:

—А когда я смогу отправиться в прошлое? Ну, то есть сыграть... Еще раз. У меня осталось слишком много вопросов.

Content

ББК84Р7-4 М17