Юрий Никитин

Сингомэйкеры

Предисловие

Да, как уже сказал в аннотации, это ужастик, но ужастик совсем другого вида и рода, чем страшилки ушедшего века и авторов прошлого мира. Я брезгаю картонными схемами и никогда не опущусь — я же эстет, мадам! — до описания вставших из могил мертвецов, зомби, вампиров, будь это в Средневековье или в современной Москве. Или там мерзких червей, что по ночам заползают в уши, бр-р-р, как ужасно, ужасно!

Мы вступаем… нет, нас стремительно вносит в новую эпоху, что может оказаться неимоверно, ну просто неслыханно прекрасной!

А может, если прохлопаем ушами, с точностью до наоборот. И тогда вставшие из могил мертвецы покажутся добрыми плюшевыми мишками.

Собственно, разъяснять, что за роман и о чем он, не буду, да и никогда этого не делал. Прочтете, поймете. Хочу сказать несколько слов совсем о другом.

Орков придумал Толкиен. И вот целая толпа пишет фанфики про орков. Никто даже не попытается придумать хотя бы другой вид или расу, просто берут готовых орков и пишут либо о них, либо берут их в качестве злобных сил, с которыми борется главный герой. Ни проблеска собственной мысли, ни единой попытки что-то придумать. Перекладывают кубики с кусками текста и называют это творчеством.

И это в наше время, когда всем нам, или почти всем, предстоит войти в сингулярность или… остаться за ее порогом! Не секрет и то, что в инете немалую долю отзывов о вышедших книгах оставляют не столько читатели, как менее удачливые авторы. Чаще всего это оркописцы, которым только и остается, что попытаться хотя бы негативным откликом снизить успех конкурента. Ну, что делать, такова человеческая натура… Надеюсь, при переходе в сингулярность эту «чиста человеческую черту» вычеркнем на фиг. Пусть все это «богатство человеческой натуры» остается здесь, среди человеков.

Обычно трудно возразить что-то против новизны идеи или темы, которой никто, оказывается, не касался, зато можно сказать, что в литературном плане — полная фигня, в детский сад, Бобруйск, аффтар убейся ап стену. Прием безошибочный, о любом авторе и любом произведении действительно так сказать можно, и никогда не промахнешься. Любого можно править и править, потому человек, который свысока роняет, что идея — ерунда, это не главное, а главное — литературное исполнение, может новичка, свято верящего печатному слову даже в инете — есть и такие наивные!!! — толкнуть на неверное понимание роли литературы.

К счастью, в массе читатель психически здоров, голосует рублем, что выражается в тиражах, в то время как безукоризненно вылизанные и обвешенные всеми мыслимыми литературными премиями вещи выходят один раз малым тиражом и на этом благополучно склеивают ласты. То есть вообще-то все путем, но и мелкие камешки на пути прогресса раздражают, если их можно убрать.

Нам всем жить в таком невероятном будущем, которое сейчас даже нам, передовым и продвинутым, кажется немыслимым. Посмотрите энфэшные фильмы прошлых лет! В рубках суперзвездолетов допотопные телефоны с проводами: до мобильников никто из создателей фильмов не додумался. На нашем веку появились видеомагнитофоны, пейджеры, стримеры — успели устареть и уйти в утиль. Скоро сдадим в утиль мобильники, компьютеры и проигрыватели дисков… а что придет взамен? Что резко изменит нашу жизнь? А ведь придет и очень резко изменит. Кто бы мог подумать даже лет десять тому, что человек, выходя из дома без мобильника, будет чувствовать себя таким беспомощным, что ну просто инвалид!

Какая будет мораль и какими станут взаимоотношения? Идиотов, уверяющих, что в плане морали ничего не меняется со времен Древнего Египта, — в бобруйский заповедник. Только на моей жизни мораль изменилась так, что мама не горюй, а сейчас изменения резко ускорились.

Старые романы о будущем было читать не так уж интересно, там мир, где будут жить внуки наших внуков. Мне, как и любому, интереснее прочесть, что будет со мной и как это коснется моего огорода. Так вот большинство специалистов утверждают, что в 2030 году достигнем бессмертия, человеческое тело можно будет перестраивать как хочешь тут же в своей квартире по своему желанию… и пр., пр., пр. Так что не будут, ну не будут в 100 000-м веке летать на звездолетах и стрелять друг в друга из пушек! Даже из лазерных.

Но 2030-й, год предполагаемой сингулярности, — это время, в котором жить нам… или вам, а не праправнукам, как почему-то думается. Это — вызов и… жестокий год отбора.

Вы лично хотите войти в мир будущего или остаться?

Дело в том, что это сейчас прогресс тащит всех, не спрашивая. Но при нынешнем постоянном ускорении скоро придет миг настолько резкого скачка, что всех тащить просто не сможет. Лишь каждый в отдельности и осознанно войдет в непривычный и незнакомый мир Сингулярности. Или… останется в нашей привычности.

Вы что выбираете?

Разговоры об этой книге и Сингулярности вообще идут здесь:

http://transchelovek.ru/forum/0-0-1-34

Часть I

Глава 1

Теряя работу, остро чувствуешь беспомощность и даже страх перед жизнерадостным, но равнодушным лично к тебе миром.

Подписав обходной листок, я получил расчетные деньги и, не прощаясь с коллегами, став меньше ростом и невольно ссутулив плечи, поторопился к выходу. Все вокруг как будто укрупнились, все теперь выше рангом и сортностью, вчерашние мои сотрудники спокойно разгуливают по коридорам, торчат в курилке, абсолютно уверенные в завтрашнем дне, никто не чувствует себя так гадко, как я.

С тянущей пустотой под ложечкой, будто иду по краю пропасти, а впереди дорога еще опаснее, я дотащился до троллейбусной остановки. Ждать пришлось долго, к тому же переполнен, люди на подножках, кто-то пытается выйти, зло пихается, но я втиснулся, а там в бестолковой толчее перетерпел восемь пролетов. На предпоследней остановке можно было бы даже сесть, но я никогда не сажусь: ненавижу вскакивать перед входящими наглыми бабищами, что сразу требуют, чтобы им уступили место, эти бомбовозы, видите ли, женщины!

Живу в однокомнатной, кошки или собаки нет, даже рыбок не завел, из живности иногда появляются женщины, но лучше бы уж рыбок. Впервые захотелось упасть на диван и предаться отчаянному самокопанию: ну почему я не такой, как все? Ну потребовал академик Кокошин, чтобы я делал работу о каких-то чертовых ацтеках, про их веру в полезность массовых человеческих жертвоприношений для урожая, ну и фиг с ним, сделал бы. Тем более что эту теорию и выдвинул сам Кокошин, он ее всячески пропагандирует и мою работу оценил бы высоко, помог бы продвинуться, а к жалованью с его помощью добавилось бы еще долларов пятьдесят-восемьдесят…

Я обнаружил, что хотя только что вроде бы зашел в квартиру, но уже сижу перед экраном, курсор прыгает по иконкам, открывая страницы, располагая в отдельных окнах, так же непроизвольно из-за этих чертовых гиперссылок влезаю все глубже и глубже. В холодильнике пусто, помню, а сейчас конец рабочего дня, будет час пик, после которого даже в «приличных» магазинах будут очереди, которые ненавижу…

Прозвенел мобильник, я машинально нащупал похожую на мышонка коробочку на столе.

— Алло?

На экранчике появилось лицо Петра, одного из случайных приятелей, с которым сошлись на почве общей неустроенности в личной жизни.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — ответил я нехотя.

— Ты где?.. — спросил он.

Я поднял мобильник над головой и медленно покрутил кистью, чтобы не рассказывать, что я в инете, один и никакая подружка не сидит у меня на коленях.

Он охнул с явным огорчением:

— Вижу, один. Дома? И опять за компом?

— Ну да.

— Эх, — сказал он печально, — что ж так?

— А что не так? — отпарировал я.

— Ну, я думал, ты с девочкой… А она пригласила бы подружку…

— Не до них, — ответил я, — работа и еще раз работа, как сказал Генри Форд. Или Томас Мор, не помню.

Он хохотнул.

— Это сказал Черчилль. Ладно, не засиживайся слишком. Не забывай, годы идут. Скоро импотентами станем…

— Надеюсь, не скоро, — ответил я недовольно.

Он хохотнул и отключился, все-таки настроение подпортив еще больше. Мне двадцать восемь, мои сверстники уже почти все женаты. А некоторые по второму или третьему разу. У меня же только один брак за спиной, что распался тихо и мирно, когда оказалось, что быстрое восхождение к научным степеням не дает ощутимой добавки в бумажнике.

С великим трудом заставил себя оторваться от экрана. В холодильнике в самом деле не просто пусто, а крайне пусто. Пусто — это когда заполнено на треть, а когда как у меня, то вообще и слова в русском языке такого нет, кроме тех, что раньше в седую старину писали на заборах, а теперь, за отсутствием заборов, — на стенах лифтов и в подъезде.

Есть категория людей, что в магазинах не смотрят на ценники, просто берут нужный товар в необходимом количестве и топают к кассе, я же и раньше трусливо прикидывал: уложусь или не уложусь в захваченную из дома сумму. Сегодня я прошел мимо «престижного» магазина, который на самом деле просто средний по цене и качеству товаров, там дальше супермаркет для таких, кто считает каждую копейку. Теперь к ним принадлежу и я, пока не отыщу новую роботу. Хоть какую.

В этом магазине народу полно, в кассе очереди. Сразу вспомнилось недоброе время авторитарного режима, я застал еще ну совсем мелким, помню пустые полки и очереди, очереди. Сейчас полки не пустые, но товар в этом магазине в основном с подходящим к концу сроком годности, который изымают из продажи в других магазинах и, резко снизив цену, передают сюда. А здесь пенсионеры берут, справедливо полагая, что вещь не обязательно ломается на второй день после окончания срока гарантии, а молоко не скисает сразу же после указанного срока.

Я натерпелся стыда, выстояв среди стариков и старух, все время понимал, что смотрят осуждающе. Молодые теперь должны уметь зарабатывать, а если отовариваюсь в таком магазине, то ни одна женщина не посмотрит в мою сторону. Это хуже, чем алкоголик, тот может быть и хорошо зарабатывающим, а когда вот такой никчемный…

Вернулся угнетенный и, хотя адски хотелось есть, перегрузил из пакетов в холодильник. По экрану компа чередой проходят красотки скринсейвера, вот еще одна забота: теперь, выходя из дома, придется выключать. Инет у меня анлимный, но за электричество платить надо. Это раньше я пренебрегал таким пустяком: на рубль больше — на рубль меньше, да ерунда, а теперь, когда придется растягивать даже не рубли, а копейки…

И снова я поймал себя на том, что уже сижу перед экраном, курсор как будто сам по себе щелкает по всплывающим ссылкам. Я вроде бы не комповый нарк, просто инет мне всегда помогал в работе, а также давал все развлечения, какие душе потребно. А сейчас дает успокоение…

Рядом на окне почудилось некое шевеление. Я скосил глаза в ту сторону и охнул. Прошлой осенью в раскрытое окно заползла ядовито-желтая гусеница, начала взбираться по стеклу, но двигалась все медленнее, наконец не смогла бороться с дремотой и заснула, окуклившись на стыке стекла и деревянной рамы.

Я тогда еще потрогал пальцем, намереваясь сковырнуть и выбросить, но блестящий, как пуля, кокон крепко прилеплен липкими нитями, готов выдержать дождь, ветер, даже снег и мороз, но, конечно, не успевший учесть возможности опередившего всех зверей человека.

Перезимовав, блестящая шкура подсохла, я уже думал, что погибла, в комнате воздух сухой, а за эти месяцы потеря влаги должна быть смертельной, но сейчас вот кокон потрескался, как весенний лед на реке, готовясь к ледоходу, даже начинает шевелиться…

Оставив комп, я с удивлением смотрел, как в одну из трещин просунулась тонкая лапка. На экране что-то мелькает новое, но я не мог оторваться от зрелища, как с неимоверным трудом, часто останавливаясь на короткий отдых, слабенькое существо упорно пытается выбраться наружу. В другую щель высунулись усики с шариками на кончиках, пока что вялые, согнувшиеся под собственной тяжестью, но медленно наполняющиеся кровью.

Наконец бесконечно слабая бабочка взломала остатки истончившегося хитина и выползла из неопрятного кокона. На спине нечто вроде грязного мешка, но я почти видел, как работает крохотное сердце, нагнетая в кровеносные сосуды кровь. Хлам на спине зашевелился, начал распрямляться, распался на две мятые изжеванные кучи. Обе, по мере поступления крови в прожилки, медленно принимали форму пока что скомканных крыльев.

Потом новорожденная бабочка несколько минут просто сидела, робко двигая все больше выпрямляющимися крыльями. То ли обсыхает и дает новой коже затвердеть под действием воздуха, то ли еще не верит, что у нее отросло такое, которым еще надо научиться пользоваться. Я потерял терпение, повернулся к дисплею, но иногда поглядывал на нее поверх рамки экрана. Едва не проворонил момент, когда она поползла вверх по стеклу, волоча брюшко, неумело взмахнула крыльями, пробуя сопротивление воздуха, для нее он такой же плотный, как для меня вода, взмахнула еще пару раз и… свалилась на подоконник.

Я с сочувствием наблюдал, как барахтается на боку, тонкие лапки беспомощно хватают воздух, не выдержал и осторожно поддержал ее кончиком пальца. После третьей или четвертой попытки она сумела все-таки взлететь, начала биться о стекло, и тогда я распахнул окно. Накопленный гусеницей жирок заканчивается, ей нужно срочно найти еду…

А мир велик и непонятен, совсем не тот, каким знала гусеницей. Я тяжело вздохнул, возвращаясь в свой жуткий и очень негостеприимный мир, а пальцы сразу нащупали грызуна и щелчком открыли необъятную панораму инета.

Я успел подумать, что успокоение — это в данном случае хреново, инет служит заменой бутылке водки, а результат тот же: забыться и уйти из этого жестокого мира, где не ценят, не понимают, топчут грязными копытами, совсем озверели… но тихонько зазвенело, я привычно открыл окошко аськи, потом посмотрел на скэйп и лишь затем сообразил, что звонит допотопный телефон, стационарный, таким пользовался еще дедушка Ленин.

— Алло?

На том конце приятный женский голос произнес:

— Господин Черкаш? Минутку, соединяю.

Несколько секунд я слышал только шорох, затем густой сильный голос уверенного в себе человека прозвучал так, словно он сидит рядом:

— Господин Юджин Черкаш?.. Это Эдуард Кронберг, служащий некой благотворительной фирмы. Я как-то года три тому прочел одну из ваших работ. Там было о необходимости освобождения рабов в Древнем Риме. Очень понравилось…

— Чем? — поинтересовался я невольно. Всегда льстит, когда работы, рассчитанные на узких специалистов, читает кто-то из тех, на кого не надеялся. — Вы историк?

— Не совсем историк, хотя близко… Понравилось, как четко и уверенно вы доказали, что освобождение рабов в Риме, Греции и вообще в мире, вплоть до Штатов, было вызвано чисто экономическими задачами, а вовсе не гуманитарными. И что никто бы их не стал освобождать, если бы из свободных людей не додумались выжимать больше прибыли, чем из рабов, ха-ха!

Я невольно кивал, в своих работах в самом деле объяснял очевидную для меня истину, но непонятную абсолютному большинству, что рабский труд на самом деле очень непроизводителен: на прокорм раба уходит почти столько, сколько он зарабатывает, а о свободном можно не заботиться, это его проблемы, как не откинуть копыта. И в Штатах отменили рабство потому, что на Севере свободные люди трудились куда каторжнее и давали больше прибыли, чем на рабском Юге. И потому СССР отстал в экономическом соревновании, что человек был фактически рабом у хозяина-государства, и вот даже теперь, через двадцать лет после крушения СССР, осталась привычка работать кое-как, часто отдыхать, по любому поводу праздновать по несколько дней — ни в одной стране мира нет столько праздников с нерабочими днями! — а по-настоящему, по-свободному, вкалывают только те частные предприниматели, что не знают выходных и праздников, а сами работают по двенадцать часов в сутки.

На том конце провода голос продолжал благожелательно:

— Наши сотрудники в своих работах уже дважды опирались на ваши выводы… да-да, читают академические журналы!.. вот наконец заинтересовались вами всерьез. В том смысле, что хотели бы переманить вас к себе.

Сердце мое начало стучать быстрее, сперва недоверчиво, затем с возрастающей надеждой. Неужели удача постучалась ко мне сама, а не мне, как обычно, обивать пороги и выслушивать где вежливый, а где и хамовитый отказ? А здесь не просто «изволить принять», а использовано такое лестное слово, как «переманить»…

Я совладал с голосом и поинтересовался как можно равнодушней:

— А что за фирма? Чем занимаетесь?.. Я все-таки слишком… теоретик. Не умею ни копать, ни рыть. Мне трудно представить себе, что где-то есть работа именно по моему профилю.

С того конца провода донесся смешок.

— Представьте себе, у нас как раз работа по вашему профилю! Да и плохие мы были бы коммерсанты, если бы доктора наук приглашали на работу копальщика или рыльщика. Давайте договоримся о подходящем для вас времени, когда вы сможете подъехать для переговоров…

Я сглотнул слюну, ответил все-таки чуточку охрипшим голосом:

— Да я, как теоретик, всегда свободен. Так что могу завтра. В какое время вам удобно?

— Давайте в шестнадцать сорок? — предположил голос, но я чувствовал, что это не предложение или пожелание, а прямое указание, когда и в котором часу предстать, вытянув руки по швам. — Надеюсь, высвободите полчасика на это время.

— Высвобожу, — пообещал я послушно.

— Вот и хорошо, — произнес голос, — тогда до завтра. Запишите адрес…

Я слушал, чувствуя, как сердце начинает стучать чаще, вдруг это и есть долгожданный шанс, который каждого посещает раз в жизни, здесь главное — не упустить… но это стремление телеканальные идиоты-ведущие тоже используют для дурацких приколов, над которыми потом ржут слесари-водопроводчики, их основная аудитория, потому я совладал с дрожью в голосе и ответил как можно спокойнее:

— Хорошо, давайте ваш телефон, перезвоню.

— Пишите, — ответили на том конце провода. — Мой мобильный…

— Нет-нет, — сказал я, — дайте официальный телефон фирмы. Который в справочниках.

— А-а-а, — ответил голос после короткой паузы, — вот вы зачем… Все понятно, вы абсолютно правы. Записывайте… Если заблудитесь, перезвоните вот по этому номеру. Вам объяснят, с какой стороны проще подъехать, а то у нас движение затруднено, а стоянка только для наших сотрудников.

Записывая первые три номера, я одновременно кликнул по яндексу, выпрыгнула искомая страница. Да, телефоны существуют, организация такая тоже есть. Располагается в достаточно приличном здании в центре, а это немалые деньги за аренду. Так что не бедные.

— Разберусь, — пообещал я.

— Тогда до завтра.

— До завтра, — ответил я.

На том конце щелкнуло, я остался с трубкой в руке, а потом опустил на рычажки с такой осторожностью, будто это неразорвавшийся снаряд Второй мировой. В череп полезли мысли о розыгрыше, это могли быть коллеги по кафедре, меня не слишком жаловали: я не прогнулся под нажимом Кокошина, а остальных он заставил работать по его темам, создавая таким образом «школу». Понятно, что я, как живой укор, всем мозолил глаза. Впрочем, теперь меня нет, заноза исчезла, а сам по себе я никому на кафедре не насолил и не стал врагом, чтобы мне мстили и после ухода.

Глава 2

Полночи я проворочался, пытаясь заснуть, но сердце стучит так громко и требовательно, что я встал, ноги понесли к компу, а там необъятный сладостный мир инета… но заставил себя свернуть на кухню, руки так тряслись, что едва не выронил аптечку, из которой умею пользоваться только анальгином.

Принял таблетку, за неимением снотворного, и, странное дело, анальгин, расширив сосуды, заставил тело расслабиться. Я наконец заснул, хотя уже почти утро, а проснулся достаточно свеженький и уже взбудораженный, посмотрел на часы, раннее утро. В ванной из зеркала взглянуло бледное лицо интеллигента, небольшие круги под глазами, морда вытянулась, но начальнику отдела кадров, думаю, по фигу, как выглядит претендент на свободную вакансию, лишь бы пахал и не слишком закладывал за кадык.

Время тянулось настолько мучительно медленно, что, даже погрузившись в инет, я время от времени в недоумении и беспокойстве поглядывал на часики в уголке экрана: время замедлилось или же мои реакции настолько взметаболировали?

За час до шестнадцати я уже стоял на троллейбусной остановке, шесть остановок до станции метро, там еще восемь перегонов, пересадка на другую ветку, четыре перегона, и я вышел в двух кварталах от указанного адреса. Старый центр, улочки тесные, кривые, машинами заставлено все пространство, пешеходы едва протискиваются под стенами: автомобили заполонили и тротуары. Будь у меня машина, пришлось бы оставлять ее бог знает где, а потом ножками-ножками.

Красный забор, красный кирпичный старинный храм, явно относится к памятникам, охраняемым государством, так как не видно ни попов, ни богомольных сварливых бабок. В глубине скромно расположилось добротное здание старой постройки, недавно отштукатуренное, но небрежно, на скорую руку и кое-как, явно гастарбайтерами из южных республик, никогда не державшими в руках кисть и мастерок. У подъезда слева тускло поблескивает медью небольшая доска.

Я прочел дважды: «Благотворительный фонд содействия укреплению связей между культурами», всерьез встревожился, все только и говорят, что через такие вот благотворительные фонды отмываются громадные бабки. Не хотелось бы держать ответ перед судом за растраченные деньги, которых в глаза не видел, в то время как хозяева фонда положат в швейцарский банк очередные пару миллиардов долларов.

Три ступени ведут к массивной двери, я потянул за ручку, заперто. Слева от двери вмонтированный в стену черный ящичек с темным блестящим «глазком» телекамеры и решеткой переговорного устройства. Приосаниваться поздно, рассмешу, если кто сейчас наблюдает за мной, я просто нажал кнопку звонка.

Через мгновение из решетки раздался суровый мужской голос:

— Ваше имя?

— Евгений Черкаш, — ответил я. — Звонивший отсюда, правда, меня назвал Юджином.

Мужской голос ответил с пониманием:

— Они все русские имена на свой лад переводят. Я — Василий, так они меня зовут Бэзилом… Входите!

Щелкнуло, дверь чуточку отодвинулась. Я потянул на себя, чувствуя, что открываю люк в башню крейсера, переступил порог. Справа в небольшом холле мужчина в униформе охранника поднялся из-за барьера, глядя сурово и требовательно.

— Паспорт?

— Пожалуйста.

Он быстро просканировал взглядом страницы, я стоял смирно, не желая отвлекать неосторожным движением, а то вдруг подумает, что выхватываю из-под полы автомат.

Наконец он вернул документы и кивнул в сторону коридора:

— Прямо, а там скажут.

Я молча двинулся в указанном направлении. Очень добротно и некричаще отделано, чувствуются действительно большие деньги. Был как-то в одной богатой фирме, так там буквально все кричало о роскоши, о богатстве, о виллах на Канарах, а здесь все достойно, достойно.

В конце коридора нечто вроде кабинета, но вместо стены стойка мне по пояс. По ту сторону за столом перед экраном компьютера высокая золотоволосая девушка с крупным породистым лицом валькирии. Она вскинула на меня глаза, голубые на загорелом лице, высокие скулы аристократки и выступающая нижняя челюсть воина, плечи пловчихи, а крупной груди позавидует Памела Андерсон. У сидящих трудно определить рост, но, пожалуй, выше меня на полголовы.

— Да? — спросила она вопросительно. — Чем могу помочь?

Я опомнился, развел руками.

— Простите, засмотрелся. Вы не снимались в «Нибелунгах»?.. Мне назначил встречу господин Кронберг.

— Минутку, — ответила она, взгляд перепрыгнул с моего лица на экран, пара переключений, она кивнула: — Да, поднимайтесь на второй этаж.

— Благодарю, — ответил я с поклоном.

По лестнице поднимался, чувствуя на спине ее взгляд и очень довольный собой, что так умело ввернул насчет «Нибелунгов». Вообще-то я всегда запаздываю с комплиментами, как и в отношениях с женщинами, но, к счастью, время патриархата прошло. Теперь если постесняюсь подойти к понравившейся женщине, то она сама подойдет, познакомится, позовет к себе потрахаться, а то и оттрахает тебя тут же за углом. Словом, хорошее пришло время.

Лестница вывела в небольшой чистый светлый холл, за большим столом миниатюрная девушка с башенкой блестящих, как крыло новенького «мерса», черных волос. Похоже, подняла повыше, чтобы компенсировать рост, сейчас все комплексуют, что у них не метр восемьдесят пять — необходимая планка, чтобы предложить себя в манекенщицы.

Она посмотрела на меня, улыбаясь и вся лучась радостью, словно увидела старого друга.

— Вы пунктуальны, — сказала она щебечущим голосом.

— Спасибо, — ответил я. — Я этот… э-э… Евгений Черкаш.

— Я знаю, — сообщила она так же радостно и посмотрела словно бы с укором, как я мог подумать, что такого замечательного парня она не знает. — Да-да, вам назначено.

— Спасибо.

Однако, взглянув на часы, она сказала уже более деловито:

— Вас ждут, однако… минуту.

— Я подожду, — ответил я поспешно.

Она нажала клавишу, произнесла отчетливо:

— Господин Черкаш в приемной.

Я рассматривал ее, чувствуя некоторое несоответствие ее внешности довольно скромному состоянию здания. Хотя здесь, в старом центре, все стоит баснословно дорого, но такое впечатление, что фирма не слишком богата, в то же время обе секретарши производят впечатление молодых герцогинь. Если на конкурсах «Мисс Вселенная» и не заняли бы первые места, а довольствовались разве что пятыми-шестыми из-за недостатка в облике блинности, то по манере держаться, осанке, полному достоинства облику и вообще ауре — самый высший свет.

Она взглянула на меня внимательно:

— Заходите. Только господин Кронберг очень занятый человек, не засиживайтесь.

— Учту, — ответил я кротко.

Она не поднялась, чтобы распахнуть передо мною дверь, я сам потянул за литую медную ручку, не слишком массивную, не слишком вычурную, а в самый раз для здания средней ветхости и фирмы среднего достатка.

Кабинет неширок, просто большая комната, на полу дешевая дорожка. За массивным письменным столом сидит мужчина и, скосив глаза на дисплей, что-то выстукивает одним пальцем на клаве.

Я медленно пересек пространство, он кивнул, не отрывая взгляда от невидимой для меня картинки.

— Садитесь. Я сейчас закончу…

Будь эта фирма еще ниже достатком, я бы решил, что меня выдерживают, чтобы дать понять свою значимость, но тогда бы начали выдерживать еще в приемной, да и этот господин Кронберг не выглядит человеком, склонным к таким дешевым штукам.

Настоящий английский аристократ той эпохи, когда Англия еще была Англией, а не пуделем, пристегнутым к американскому бронетранспортеру. Тогда ни один англичанин, разговаривая с кем-то, не держал руки в карманах, раньше такое было бы равносильно самоубийству для джентльмена. Я когда смотрю на нынешнего премьера Англии, сразу вижу, что он кандидат от лейбористов, то есть рабоче-крестьянской партии, и потому чешет свои фаберже в присутствии и на виду на полном рабоче-крестьянском основании: принимайте меня таким, какой я есть, и сами того… не стесняйтесь, мы же от обезьяны.

Этот же строг и величественен, хотя не на троне, а за компом, да еще одним пальцем. Умное удлиненное лицо сосредоточено, на лбу складки, одет безукоризненно, я не вижу его носки, но уверен, что в цвет и тон галстуку. Если, конечно, их под цвет галстука кто-то подбирает. За столом сидит не по-тониблэрски, а с прямой спиной, плечи развернуты, словно десятки фотокорреспондентов снимают его для обложки журнала, который разойдется среди своих, а не среди лейбористски настроенных тониблэров.

По заключительному движению я понял, что он энтерякнул, лицо просветлело, но не от вспыхнувшего экрана, это только в кино дисплей освещает работающего, подобно фарам автомобиля, просто чуть-чуть расслабился и даже улыбнулся, довольный результатом.

— Простите, — сказал он, переводя взгляд внимательных серых глаз на меня, — что задержал. Итак, господин Черкаш, сразу к делу, если вы не против.

— Да-да, — сказал я торопливо, — буду рад…

— Один наш сотрудник, — продолжил он, рассматривая меня спокойно и бесстрастно, — как-то наткнулся на ваши работы, творчески использовал одну из ваших идей… и она увенчалась успехом.

— Рад…

— Мы тоже рады. Получилось так, что мы обратили на вас внимание. И сейчас намерены предложить вам работу.

— Спасибо, — сказал я растерянно, так как он сделал паузу в ожидании моей реакции, — но я… гм… очень уж кабинетный исследователь… Для любого бизнеса я камень на шее.

Он коротко улыбнулся и продолжил чуточку снисходительно:

— Я просмотрел вашу последнюю работу. Весьма, весьма… Мне понравилось.

— Это о нерентабельности рабского труда в Римской империи?

Он снисходительно улыбнулся.

— О нерентабельности рабского труда вообще. Ту вашу работу я не читал, понятно, все не охватить, а вот о новейших методах экономического стимулирования я просмотрел внимательно.

Я сказал польщенно:

— Спасибо.

— Не за что, — ответил он великодушно. — Ваша работа того стоит. Написана простым и понятным языком, как могут излагать только умные люди, которые знают предмет. Вы довольно зло и круто разделались с теориями, что рабовладение пало под натиском бунтов, революций и освободительной борьбы. А также общей гуманизации общества и всяких там просветительных идей…

Я настороженно помалкивал, но он посмотрел на меня с ожиданием, и я тихонько вякнул:

— Насчет просветительных идей, это касается освобождения рабов в Северной Америке, уже девятнадцатый век.

— Но и тогда, как вы пишете, это была вовсе не гуманитарная, как сейчас бы сказали, акция?

Я осмелился тихонько пожать плечами.

— Нет, конечно. Никакие силы не освободили бы рабов, если это не было бы выгодно самим рабовладельцам. В историю, к сожалению, привносят слишком много поэзии.

Он кивнул, сказал с удовольствием:

— Вот-вот, поэзии. И некоторой, я бы сказал, идеализации. Как сверхгуманности идеалистов, настаивающих на освобождении рабов, так и мощи революционного движения самих рабов. Вы блестяще показали, что все делалось и делается всегда по желанию рабовладельцев, которые просто стали капитанами бизнеса, основанного на еще более жестокой эксплуатации «свободных людей». И сейчас эти рабовладельцы, будем говорить откровенно, продолжают придумывать новые экономические модели, чтобы заставить «свободных» работать еще и еще больше… Не так ли?

Я кивнул.

— Да, господин Кронберг, вы поняли совершенно верно. Сейчас придумываются новые и новые мотивации, чтобы принудить людей трудиться еще более каторжно. Как никогда не трудились рабы.

— И как заставить их трудиться невозможно, — добавил он.

— Вы абсолютно правы.

— И в то же время, — уточнил он, — чтобы люди чувствовали себя свободными делать, что сами хотят?

— Но делали нужное хозяину, — добавил я услужливо. — Вы абсолютно правы, хозяин сейчас всего лишь называется уже не рабовладельцем. Он сумел сложить заботу о рабах на самих рабов. Теперь раб не только сам заботится о пропитании, одежде и жилье, но и сам спешит на работу, старается ухватить ее побольше! Это и было всегда мечтой рабовладельца, но осуществить смогли ее только сейчас.

— Вот-вот, — сказал он понимающе, — это и привлекло наше внимание к вашим работам… Не только четкое и ясное объяснение, почему рабов отпускали на свободу даже в Древней Греции и Риме, почему дикая Европа, где рабства не было изначально, быстро догнала и обогнала, а затем и разгромила рабовладельческий Рим, но и все остальные случаи, когда рабы в южных штатах Америки работали гораздо хуже тех, кто получил свободу, и оказалось экономически выгоднее дать им свободу всем… А главное, что только вы сделали проекцию на наше время: чем выше степень свободы простого человека, тем больше сможет сделать, поработать, дать продукции…

Я слушал настороженно, мозг разогрелся от попыток понять, как все-таки можно мои отвлеченные академические занятия наукой присобачить к сегодняшней рыночной экономике.

Он тоже замолчал, словно ожидая моей реакции, а я замер в мучительном ожидании, все еще не веря в чудесный шанс, в избавление свыше, в этого deus ex machina. Все-таки моя дисциплина чуть ли не единственная на свете, что ну никак не прикладная. Сейчас все прикладное, даже ученые-пауковеды, что всю жизнь занимались исследованием задней лапы паука-охотника и писали на эту тему толстые диссертации, начинают в духе времени доказывать, что их исследования применимы для развития бионики, для внедрения новых технологий, основанных на двигательных сокращениях лапы, потому что паук прыгает, оказывается, не силой мышц, а мгновенным повышением кровяного давления в лапах, что нашим машинам позволило бы перепрыгивать сорокаэтажные дома.

Но я не могу придумать даже такое, моя дисциплина абсолютно академична, я уж и не представляю, как эти толстосумы намереваются приспособить мои знания. Разве что дадут лопату и пошлют копать от забора и до обеда, но и для этого проще нанять мигрантов… Впрочем, как известно, интеллигентный человек даже канаву выкопает быстрее и лучше, чем стандартный работяга, которому надо успеть пару раз сбегать за водкой, двенадцать раз покурить и несколько раз сходить в бытовку полапать кладовщицу Маньку.

Так что да, могут дать и лопату…

Он рассматривал меня очень внимательно, я чувствовал себя, словно боярин под проницательным взором Ивана Грозного.

— На вас получены самые хорошие характеристики, — заметил он, — но я предпочитаю старые испытанные методы. Бывает, посмотришь на человека и сразу видишь, кто он и что, а все бумаги, которые собрал и принес, — липа, хоть и настоящая. Да-да, бывает такое, дипломы и награды настоящие, а все равно липовые.

Он помолчал, ожидая моей реакции, я спросил настороженно:

— Хорошие? Характеристики?

— Представьте себе.

— Господи, откуда?

Он чуть-чуть раздвинул губы в улыбке.

— У нас свои каналы.

Я сказал скромненько:

— Да сейчас почти все лауреаты — липовые. А те, кто чего-то стоит, брезгливо сторонятся такой известности.

Он поинтересовался:

— Вы тоже сторонитесь?

Я ощутил ловушку, ответил осторожно:

— Нет, просто работаю. Мне моя работа нравится. А что меня не увенчивают дипломами… ну и ладно. Мне и без них хорошо. Работе это не помогает и не мешает.

Серые глаза всматривались в меня с интенсивностью даже не рентгеновского аппарата, а чего-то помощнее, вроде гамма-излучателя.

— Мы хотим вам предложить работу, — проговорил он наконец. — К стыду своему, должен сообщить, что вас заметили не здесь, под боком, а ребята из Гарвардского университета. Хотя они тоже наши… Сообщили, порекомендовали. Правда, мы тоже кое-что замечаем у них под носом, чего они не видят.

Глава 3

От его слов повеяло большими деньгами, сердце забилось чаще. Кончики пальцев возбужденно зачесались, словно уже пересчитывают крупные купюры.

— У вас, — сказал я осторожненько, — большая фирма… наверное.

Он чуть раздвинул в улыбке губы.

— Давайте сперва о том, что мы можем вам предложить. Первое: зарплата у вас будет… сколько получаете сейчас?

— Триста долларов в месяц, — ответил я, умолчав, что уже не получаю.

Он кивнул, лицо не изменилось, когда проговорил:

— Ну, мы можем предложить вам в десять раз больше. Например, три тысячи устроит? Хотя что мелочиться?.. Пять тысяч долларов. Плюс — любая машина, квартира в престижном доме… сами подберете варианты, платиновая карточка, авиабилеты на все рейсы в любые точки мира… и прочая ерунда, отсутствие которой не должно беспокоить творческого человека. У него просто все должно быть, чтобы не обращал на быт внимание, а занимался делом. Не так ли?

Я, потрясенный, словно на полном ходу ударился на мотоцикле о стену, пробормотал:

— Это теория… На самом деле даже творческие люди, заполучив большие деньги, либо спиваются, либо бросают работу.

— Рад, что вы это учитываете, — сказал он.

— Да что учитывать… Насмотрелся.

— Понимаю вас, — сказал он сочувствующе. — Но ваш психологический портрет говорит, что вы весьма устойчивы к таким соблазнам.

Я осмелился чуть-чуть пожать плечами.

— Вряд ли это устойчивость. Я не такого высокого мнения о своей железной выдержке. Просто я люблю свою работу, а это перевешивает другие соблазны.

Он коротко взглянул на экран компьютера, снова кивнул.

— Да. Совпадает.

Он чуть улыбнулся, и я осмелился поинтересоваться:

— Неужели там моя медицинская карточка?

Он кивнул.

— Здесь больше, чем карточка. У вас прекрасный показатель искренности. Практически вы ни в одном слове не соврали, не преувеличили, не преуменьшили! А вы же знаете, что никогда человек не бывает так близок к идеалу, как при заполнении анкеты для приема на работу.

— И все равно, — сказал я, — что-то слишком высокая у вас зарплата для человека моего уровня. И все эти бонусы, словно я управляющий банком. Такое ощущение, что вы меня с кем-то спутали.

Он покачал головой.

— Нет-нет, с финансами все верно. Но я благоразумно не упомянул о том, с чем это связано. Сперва, так сказать, сладкую и очень крупную морковку, а потом — хомут на шею. Дело в том, что будете допущены к очень большим тайнам.

Я вздрогнул.

— Тайные службы? Нет-нет, никакого ФСБ, КГБ, ГРУ, ЦРУ или Штази!.. Я всего этого боюсь и не хочу!

— Штази уже давно нет, — ответил он со вздохом. — Как и ГРУ фактически уже не разведка, а черт-те что. Правда, у нас с ними абсолютно ничего общего. Но вы знаете, что даже парфюмерные или автомобильные фирмы, неважно, охраняют свои коммерческие тайны с большим тщаньем, чем государственные? Государственные — это государственные, их не жалко, а свои — это о-го-го! Если вовремя подсмотреть дизайн нового авто у конкурента, ему можно нанести ущерб в десятки миллиардов долларов!

Я перевел дыхание.

— Так, значит, вы…

Он вскинул руку.

— Не скажу ни слова, прежде чем вы не подпишете договор о неразглашении.

Меня внезапно обдало холодом.

— А жить где должен?

Он улыбнулся.

— Подумали про Лос-Аламос и прочие закрытые города? Успокойтесь, будете жить здесь, в Москве. А если хотите, в Нью-Йорке, Париже, Лондоне, Мадриде… да в любой точке земного шара. Сейчас, как знаете, очень модно продавать однокомнатную в Бутове и покупать на вырученные деньги большой дом в Арабских Эмиратах. А вам и продавать не надо: мы подберем квартиру в любом месте, чтобы вам самому не возиться. Разумеется, все за счет фирмы.

Я пробормотал:

— Все страшнее и страшнее…Что я должен делать?

— В основном то же, чем и занимались. Ну разве что в срочном порядке проводить какие-то исследования по вашей же специальности. И, конечно, выдавать рекомендации.

Я прошептал:

— Боюсь и представить, что это за работа.

— Вы ею уже занимаетесь, — сказал он покровительственно. — Так что подумайте. И еще один момент, очень неприятный, если вы общечеловек или «зеленый». Ввиду риска потери важных данных вы будете постоянно… под наблюдением. Нет, за вами не будет ходить угрюмый тип в длинном пальто с поднятым воротником. Его прекрасно заменили высокие технологии. Я имею в виду, что в вашу одежду будут вмонтированы микрофоны и даже видеокамеры. Сейчас они достигли размеров макового зерна, так что заметить просто нереально.

Он молчал, всматривался в меня уже не так интенсивно, но изучающе, а я старался держать лицо неподвижным, чтобы он не понял, что думаю на самом деле.

— Согласен, — сказал я наконец.

Он помолчал, спросил с некоторым недоверием:

— Уверены? Вопросов больше нет?

— Пока нет, — ответил я честно. — Потом будут, это естественно.

— Естественно, — согласился он. — Что ж, наши аналитики не ошиблись в вашей реакции насчет прослушивания. Кого-то бы она удивила. Хотя вообще-то ваш ответ очень уж… нестандартен. Большинство начинают гневно говорить о неприкосновенности частной жизни…

Он замолчал, глядя вопросительно. Я ответил, не раздумывая:

— Я прекрасно понимаю, что подобная неприкосновенность — пережиток прошлого. Мы не в лесу живем! С каждым годом и даже месяцем будем жить все больше на виду. Уже сейчас из-за мобильников со связью третьего поколения муж может контролировать жену, а она в состоянии в любой момент проверить, на службе он или развлекается с девочками в сауне.

Он усмехнулся.

— Я рад, что вы это принимаете так спокойно.

— Да не спокойно, а просто нормально!

— Ну, мужчинам мобильники с видеосвязью потому и не нравятся, что скрываться труднее.

— Никаких претензий, — сказал я с жаром. — Завтра будут видеть не только меня в постели или в туалете, но и все мои анализы… Как и любого другого. Открытость неизбежна. Частной жизни в старом значении этого слова не будет, это точно.

— Очень хорошо сказано, — проговорил он в раздумье. — Вы вообще-то должны так сказать, если хотите получить у нас работу, но… вы говорите искренне, потому что именно так и думаете. Кстати, вот договор, просмотрите и подпишите. На каждой странице.

Страниц оказалось всего две, это приятно удивило, сейчас ларек по торговле зажигалками, заключая договор о сотрудничестве с другим ларьком, составляет его на двадцати страницах убористого текста с множеством статей, подстатей и всевозможных оговорок.

Ничего нового я не увидел в сравнении с тем, что сказал Кронберг, подписал в нужных местах. Он взял оба экземпляра, прочел, удовлетворенно кивнул, затем, к моему изумлению, сложил бумажные листы вчетверо и опустил в скромного вида большую пепельницу в виде золотой жабы. Я непонимающе смотрел, как он коснулся передней правой лапы. В пепельнице мгновенно взвился короткий дымок и сразу рассеялся.

Кронберг тщательно растолок пепел, нажал задние лапы, и пепел исчез, превратившись в легкое колечко дыма, какие любят пускать курильщики.

Я смотрел изумленно, он повернул в мою сторону голову, серые глаза внимательно осмотрели мое лицо.

— Изумлены, хорошо. Но вопросов не задаете. Почему?

— Секретность, — пробормотал я. — Могут выкрасть не только бумаги, но и компьютерный файл. Без чего можно обойтись, лучше обходиться.

Он кивнул, все еще не сводя с меня пристального взгляда.

— А как, по-вашему, мы добиваемся, чтобы договоры все же не нарушали?

Я осторожно развел руками.

— Во-первых, сверхвысокой зарплатой и разными бонусами. Во-вторых… если братки на рынке умеют добиться, чтобы соглашения с ними выполнялись, то фирма, у которой возможностей больше…

Я не договорил, все же прослушивается и записывается, он сам предупредил. Кронберг выслушал и снова кивнул.

— Вы правы. Мы возвращаемся к благородным временам, когда верили на слово. Договор, который вы подписали, — это так… простое напоминание, что обязывались хранить наши тайны. А заставлять соблюдать их через суд мы не будем.

— Это понятно.

Он поднялся, протянул руку.

— Рад приветствовать вас как нового сотрудника!.. Пройдите с Глебом Модестовичем, он вам покажет, как и что…

Я повернулся, следя за его взглядом. В дверях уже стоял невысокий худой человек с растрепанной неухоженной шевелюрой, как модно было в двадцатых годах прошлого века, в стеклах очков отражается свет люстр, и казалось, что в черепе полыхает пламя.

В коридоре Глеб Модестович остановился, худое нервное лицо застыло в некоторой нерешительности.

— Вам уже показали, где у нас буфет, где туалет?

— Нет, — ответил я с недоумением.

— Давайте покажу.

— Да это не к спеху…

— Да? Вот что значит молодость. А вот мы, старшее поколение, вынуждены посещать последнее заведение чаще. Все-таки сидячий образ жизни ведет к простатиту, учтите! А вы даже слова такого, как аденома, наверняка не знаете… На всякий случай, туалет во-о-он в конце коридора. А второй этажом выше. Тоже в таком же месте. А теперь пойдемте, покажу вам ваше место. Простите, я имею в виду, ваш кабинет, а место ваше вполне достойное.

Я спросил опасливо:

— Кабинет?

Он оглянулся на ходу:

— А что?

— Да как-то, — пробормотал я, — даже в солидных фирмах сотрудники сидят по десять человек в комнате.

Неожиданная широкая улыбка преобразила его лицо, он стал похож на доброго рождественского дедушку с мешком подарков.

— Так уж получилось, — ответил он, но я не услышал в его голосе тревоги, что скоро все изменится и все будут сидеть друг у друга на головах, экономя дорогие метры и даже сантиметры. Хотя теперь все чаще начинают считать в дюймах. Понятно, с чего начали.

Он толкнул дверь без таблички и номера, комната оказалась небольшой, даже крохотной, то есть стол, рабочее кресло, при виде которого у меня перехватило дыхание. Я такие видел только в элитных магазинах, где продают офисную мебель для работников высших категорий банков, глав богатых фирм и генеральных директоров.

Я оглянулся на Глеба Модестовича.

— Дух захватывает…

Он кивнул, довольный.

— Осваивайтесь. Я пойду, у меня дел уйма. Если что, спрашивайте без стеснения. Мы все в локальной сети, мое имя уже знаете.

Он дружески хлопнул меня по плечу, дверь за ним мягко захлопнулась. Я обошел стол и осторожно опустился в кресло. Да, именно таким должно быть кресло для человека, который проводит за столом весь рабочий день. В меру мягкое, в меру жесткое, с удобным валиком, что упирается в поясницу, его можно регулировать, вот механизм запуска массажа спины, вот множество кнопок в обоих подлокотниках, надо поискать мануал…

Экран монитора огромен, я такие видел на последней выставке, где разработчики бахвалились не только диагональю, на что в первую очередь обращают внимание непрофессионалы, но временем отклика, углом обзора и прочими важными вещами, а вот сам комп… Я заглянул под стол, ожидая увидеть привычную коробку, но там пусто, только толстый кабель от монитора опускается и ныряет в стену.

Впрочем, понятно, эти ребята раскошелились на сервер, а у нас только мониторы да клава с мышкой. В игры не поиграешь в рабочее время, порносайты тоже подождут до возвращения домой. Впрочем, какие игры, для меня моя работа — лучшая из игр. К тому же за такую зарплату я вообще готов отказаться на всю жизнь от любых игр и любых порносайтов, хотя это, конечно, совсем не по-мужски.

Я посидел за столом, привыкая к роскошному креслу, опустил руки на столешницу. По экрану плавают рыбки очередного навороченного скринсейвера, графика обалденная, что говорит и о разрешающих возможностях дисплея, и о мощи проца.

Внезапно всплыли слова Кронберга о размере моего жалованья, голова тут же закружилась. Везде ходят слухи о фирмах, что принимают на работу, обещая золотые горы, но первую и вторую зарплату задерживают, с третьей просят подождать, чтобы с четвертой выдать сразу все… а потом эти фирмы исчезают или же просто увольняют работника без выплат ему задолженности.

А вдруг здесь что-то подобное? Уж слишком невероятная зарплата… Пять тысяч долларов — с ума сойти. Мне по фигу, что олигархи в час получают больше, даже в минуту, но для человека, сидевшего на двухстах долларах в месяц, потом переползшего на двести пятьдесят, уже моя последняя зарплата в триста долларов казалась огромной, и лишиться ее было трагедией.

И вот теперь так сразу… Еще Кронберг сказал, что мне прямо сегодня же выделят машину. Не подозревают, что я за рулем не ахти, последний раз сидел за ним, когда в школе девочек учили кулинарии, а мальчики обучались автовождению.

Страшно подумать, что за машину мне выделят?! Если фирма солидная, то работников пересаживает на добротные, чтобы «видом своим не позорили», а здесь, судя по всему, очень крутые дяди, очень…

Но еще страшнее представить, что именно от меня потребуют за такие деньги. Я зябко передернул плечами: от таких денег всегда пахнет криминалом. И хотя я в деньгах нуждаюсь просто отчаянно, но за решетку тоже не жаждется. Может быть, лучше получить раз-другой зарплату и по-быстрому уволиться? Кстати, что-то я, ошалев от счастья, не выяснил у них этот щекотливый вопрос: можно ли уволиться? Или из этой фирмы выносят только ногами вперед?

Постепенно осваивая интерфейс, я кликнул на иконку с портретом Глеба Модестовича. Тут же появилось окошко на четверть экрана, четкость изумительная, как и цветопередача.

Он произнес вопросительно:

— Да? Проблемы?

— Нет-нет, — ответил я поспешно. — Я хотел спросить, когда приступать? И в чем будут мои обязанности?

— Вы уже, — проговорил он медленно, — можно сказать, приступили… Результатами ваших последних исследований мы воспользовались достаточно успешно. Это я к тому, что вы уже заработали некоторый аванс. Так что не стесняйтесь сегодня же выбрать себе машину по вкусу. И начинайте подбирать квартиру. Наши ребята предложат вам пару десятков на выбор. Но теперь работать будете, естественно, уже над выполнением некоторых наших заказов.

— Хорошо, — ответил я послушно, — как скажете.

Он внимательно всмотрелся в мое лицо.

— Впрочем, — сказал он, — это не запрещает вам заниматься и дальше своей научной деятельностью. Более того, это и в наших интересах.

— В каких?

Его губы раздвинулись в усмешке.

— Просто приятно, — ответил он неожиданно. — Просто так. Приятно, когда сотрудники сыты, обуты, одеты и растут, растут, не обращая внимания, что ценники на продукты изменились, что квартплата повысилась и что бензин подорожал.

Я пробормотал:

— Да меня цены на бензин как-то не волновали.

— И не будут волновать, — согласился Глеб Модестович. — Несмотря на мощный мотор вашей машины.

— Мощный?

Он пожал плечами.

— Не на малолитражке же будете ездить?

— Ну, я как-то не думал об этом.

Он кивнул.

— Подумайте. Или давайте я распоряжусь, чтобы вам помогли подобрать? Да, это будет проще. Так что сегодня просто осваивайтесь. Работать начнете завтра. Я имею в виду, над определенными заказами. А так, я же понимаю, вы работаете всегда и везде, чем бы ни занимались…

— Ну вообще-то… — пробормотал я.

Он перебил:

— Не оправдывайтесь, мы все здесь такие. Никакие развлечения не бывают такими интересными, как любимая работа! Ждите, сейчас я к вам пришлю…

Окошко исчезло, он отключился без предупреждения. Я встал, стараясь не смотреть на стены в тех местах, где могут быть вмонтированы телекамеры. И хотя я мелкая сошка, однако средства наблюдения настолько подешевели и настолько автоматизированы, что дороже пачку жвачки купить, чем пару микроскопических телекамер с великолепным разрешением. Так что вполне все может писаться и затем проверяться с помощью простейших компьютерных программ.

В дверь постучали, я сказал громко:

— Войдите!

Глава 4

Через порог, к моему изумлению, переступила та дюймовочка с высокой копной волос, на которую я засмотрелся на втором этаже. Улыбнувшись, сказала важно:

— Меня зовут Эммануэлла.

— Очень приятно, — сказал я. — Да что там приятно! Я просто счастлив…

Она наморщила носик.

— Правда, никто меня так не зовет.

— Почему?

Она сказала уже грустно:

— Если бы я была такого же роста, как Тина! И с такой же фигурой… А так все зовут Эммой, а то и вовсе Эмкой.

— А Эммочкой?

Она кивнула:

— Тоже бывает, но это тоже… не Эммануэлла.

— «Эммочка» звучит прекрасно, — не согласился я. — Как «Дюймовочка». По-моему, это намного лучше, чем «Дюймовина»!

Она хихикнула:

— Здорово, никогда такое не думала. Наш шеф прав, в нашу фирму пришел головастый сотрудник!

— Спасибо.

— Нет, правда. Головастость проявляется во всем, правда?

— Не думаю, — ответил я осторожно. — Я вот никогда не пробовал разбивать лбом кирпичи и пробивать доски. Пожалуй, и пробовать не буду.

— Пойдемте, — велела она. — И вообще, Евгений Валентинович, сходите в туалет, я подожду.

Я сконфузился:

— Да что вы о таком…

— Я обслуживающий персонал, — объяснила она важно, — и должна о вас заботиться.

— Ох, ну ладно. Я быстро!

Когда я вышел, она посмотрела на мои ладони с сомнением, но промолчала, что не слышала плеска воды из-под крана. Я потащился за нею, стараясь рассматривать ее ладную фигуру понезаметнее. Дело не в подсматривающих телекамерах, просто, если вдруг оглянется, самому будет не по себе, хотя мой взгляд вообще-то можно рассматривать как комплимент. Очень откровенный комплимент, а живем мы во все более открытом мире.

— Эмма, — сказал я неуклюже, — если можно, то Евгений Валентинович — это как-то парадно слишком. Вы же не моя студентка.

Она оглянулась через плечо, глаза широко распахнуты в удивлении:

— А как?

— Ну… можно Евгений.

Она ахнула:

— Как можно! Вы ж профессор!

— Я доктор наук, — ответил я, защищаясь, — но не профессор! Первое — это звание, а второе — должность. Ее получить куда труднее, так как докторство — это звук, а профессура — высокий оклад, власть, влияние, рычаги… Так что я никогда не был профессором. И вряд ли меня бы туда пустили.

Похоже, она чувствует, что мой взгляд устремлен на ее ноги: идет, как манекенщица по подиуму, спина ровная и даже чуть откинута назад, это чтоб те, кто впереди, хорошо рассмотрели ее красиво очерченную грудь. А я, топая сзади, все не отрывал взгляда от неимоверно длинных для ее роста ног, вот всегда засматриваемся на подобные, наш мужской пунктик, тяга к таким ногам чисто инстинктивная, сами не понимаем, почему длинные так ценятся, вот сколько анекдотов про них, однако я привык до всего докапываться, а здесь решение на виду: при длинных ногах женская задница сама поднимается к нашим ладоням, а пальцы начинают дергаться от жажды ухватить эти ягодицы, что прямо просятся в руки. А короткие ноги, опуская женский зад всего на три-пять сантиметров, ухитряются почти начисто загасить инстинкт хватания и совокупления! Этот рефлекс образовался, видимо, еще в лемурье-обезьяньем прошлом, когда наши четвероногие предки еще не понимали, что самочку вообще-то можно приподнять…

Я догнал, пошли рядом, я косился на ее высокую грудь, разрез блузки как раз позволяет увидеть верхние края розовых кружочков, а когда ткань оттопыривается при движении, то даже сами кончики, как будто твердеющие под моим взглядом.

На повороте я едва не ударился об угол, засмотревшись. Эмма сделала вид, что не заметила, хотя губы дрогнули в очень даже довольной усмешке. Охранник скользнул по нас равнодушным взглядом и снова повернулся к экрану. Что там, я не видел, но, судя по едва слышным звукам, идет в слэшере.

Чистый влажный воздух ударил в лицо, мокрый тротуар блестит, в лужах отражается умытое солнце. Автомобили просто сияют, как молодые жуки-бронзовки, что только что выбрались из коконов. Обходя лужи, Эмма подвела меня к элегантному «Форду». Я ухитрился забежать вперед и открыть перед нею дверь. Выглядело несколько комично, так как открывать пришлось левую. Эмма села за руль, я поскорее обогнул машину и торопливо залез в кресло справа.

Она сказала строго:

— Пристегнитесь. Правила ужесточили.

— Да, мы уже почти Европа, — согласился я и защелкнул ремень безопасности, что среди настоящих мужчин — а кто из нас ненастоящий? — считалось малодушием и даже трусостью.

— Мы и есть Европа, — уточнила она. — А всякие там парижи и лондоны — как хотят.

Машину она повела умело, быстро, профессионально точно, сразу подстроилась под «зеленую волну». Я невольно засмотрелся на ее длинные ноги, что провоцирующе приподнялись на педалях, коротенькая юбочка тут же начала сползать к поясу, попытался строго напомнить себе, что длинные ноги — не роскошь, а средство передвижения, но внутренний голос возразил, что чем длиннее ноги — тем короче ночи, и хотя в ногах правды нет, но если они вот такие красивые и длинные, то это обстоятельство даже для правозащитника воспринимается не так болезненно.

Она иногда перехватывала в зеркале мой блудливый взгляд, на ее губах проступала понимающая улыбка. Чтобы скрыть неловкость, я поинтересовался нейтральным тоном:

— А как вы попали в эту фирму?

— Лучше на «ты», — сказала она.

— Спасибо, Эмма. Как ты попала в такую богатую фирму?

Она ответила очень серьезно:

— Просто опубликовала в газете объявление.

— Какое?

— «Стройная, привлекательная брюнетка с пышной грудью и длинными ногами ищет высокооплачиваемую работу в ночное время. Интим не предлагать».

— А почему в ночное?

— Я учусь в МГУ на дневном.

— Понятно… И как по объявлению?

— Как видите, работаю, — ответила она еще серьезнее. — Правда, все чаще работа находится и днем, стараюсь разгрузить Тину. Это та платиновая блондинка, что на первом этаже. Задерживаться приходится до поздней ночи. Но не жалуюсь, зарплата высокая. У вас… прости, у тебя, думаю, еще выше, не так ли? Работать нетрудно, люди интеллигентные и очень воспитанные. Я из старой семьи потомственных гуманитариев, мои родители тяжело приняли коммерциализацию жизни, так что здесь мне очень-очень нравится. И родители довольны, фирма приличная.

Он круто свернула и вкатила на просторную стоянку перед огромным зданием с яркой светящейся надписью «Автосалон». Пока она надевала туфли на высоком каблуке, я снова ухитрился выскочить и открыл ей дверцу. Выглядело, как если бы богатая бизнес-леди сама водит машину, а я ну вроде телохранителя.

Входя за нею в салон, я сделал вид, что всех просматриваю подозрительно, мол, на службе, а если кто подойдет к охраняемой мной особе чуть ближе, чем можно, — раздеру в клочья. А что не голиаф, так это для маскировки. Голиафов сразу вычисляют, а я зато из давидов, побивающих голиафов.

Машины меня потрясли, никогда не видел столько сверкающих, блистающих и ослепляющих одним своим видом. Эмма повела меня вдоль ряда. Перед нами петушком то справа, то слева забегал менеджер, весь из себя почтительность и услужливость, что и понятно: не пирожками поштучно торгуют. Тут каждый проданный пирожок такие деньги приносит…

— Как вам это? — спросила Эмма.

Я тупо уставился на могучий внедорожник.

— А на фига он мне? У меня нет дачи.

— По городу будете гонять, — пояснила она. — Все мужчины любят сильные машины.

Из деликатности не добавила, что мелкие мужчины всегда почему-то выбирают еще и огромные машины. Потому если видишь на дороге большой «Форд»-внедорожник, который вдвое выше твоего «жигуля», то за рулем обычно гигант ростом в метр с кепкой.

— Нет, — ответил я.

— Тогда этот?

Мы проходили мимо красавца лимузина с открытым верхом.

— Шутишь? — удивился я.

— Почему?

— Чтоб огрызки яблок бросали? И бумажки от мороженого?

Она посмотрела пораженно.

— Что за дикая мысль?

— Думаешь? — спросил я. — У нас ректор такой купил… На десять минут вышел на Тверской в какой-то бутик, а когда вернулся, в лимузине мусора было больше, чем на свалке в Новогирееве!

Она поморщилась.

— Дикари какие-то. Конечно, когда ездишь по трущобам, чего ожидать от их жителей?

— Да, — согласился я, — Тверская… гм… это еще та улица. Всем трущобам трущоба!

— Так во всех городах и странах, — сказала она рассудительно, — в центре всех крупных городов живут негры и прочие безлошадные люмпены. А приличные люди покупают особняки в Южном Бутове. Или там же — приличные квартиры. Центр города нужен тем, у кого нет машины… Понятно?

— Не совсем, — ответил я.

— Со временем и особняк купите, — сказала она убежденно. — Вы ведь из элиты?

— Я?

— Не делайте большие глазки, — уличила она. — Сами так наверняка думаете, просто помалкиваете. Не из скромности, а чтобы не выхихикивали!

Я пробормотал:

— Но все же машину давай подберем поскромнее.

Она неожиданно согласилась:

— Вы правы, Евгений Вален… Евгений! Настоящие солидные люди не нуждаются в выпячивании своего достатка. Как насчет вот этого «мерса»?

— На них бандиты ездют, — возразил я. — И депутаты, что тоже… гм…

— Тогда «бээмвэ»?

— И на них бандиты…

— Да сейчас бандиты на всем ездят, — ответила она. — Да и вообще, кто сейчас не бандит? Давайте вот эту возьмем? Смотрите, последняя модель, все навороты вошли, мотор мощный, но цвет скромный. Вообще, только знатоки заметят, что машина из высшего класса…

Я колебался, но Эмма умело нажала, оказывается, у нее не только ноги могут свести с ума, мозги тоже работают блестяще, владеет и логикой и напором. Я сдался, через полчаса мы вышли из автосалона с документами, страховкой и всем необходимым на «Опель Антару». Эмма заикнулась, чтобы я сразу за руль, я было дернулся к машине, но с усилием взял себя в руки, чувствуя некоторое отвращение брать в руки такое интеллигентное, ответил с еще большим усилием:

— Эмма, конечно, выгляжу трусом… Но скоро час пик, а я за рулем пока еще не орел, не орел… Скорее вроде пингвина в полете. Автосалон работает круглосуточно, лучше подъеду ночью, когда улицы более пустые, и… Мне вообще вспомнить надо, как крутить баранку!

Она так же внимательно смотрела в мои глаза.

— Да, — ответила она тихо, — именно так вы и должны были ответить. Как странно…

— Что, — переспросил я, задетый, — тебе предложили, чтобы ты предложила… тьфу, и даже сказали, что я отвечу?

— И даже в каких выражениях, — ответила она, в ее прекрасных глазах промелькнула грусть. — Это очень уютный мир, в котором все заранее известно, не так ли?

— Так, — ответил я, но ощутил, что голос мой не совсем тверд. — Конечно же, мир должен быть предсказуемым.

— И стабильным, — произнесла она.

— И стабильным, — согласился я чуть громче, чем следовало. — Только стабильность гарантирует прогресс и нарастающее процветание.

— Да, — подтвердила она, — именно так и говорит шеф. Вы удивительно подходите друг другу. И вообще…

— Что?

— Многие говорят именно так. И в этих выражениях. Я имею в виду нашу компанию. Пойдемте, тут рядом охраняемая стоянка, я перегоню туда вашу машину. А то магазин за нее больше не отвечает.

Она и в самом деле перегнала на стоянку, уплатила, после чего я снова забежал вперед к ее машине и распахнул перед нею дверцу. Мужчина должен оставаться им, даже если женщина — простая секретарша. Эмма села за руль, а пока снимала туфли, я обошел машину и сел рядом. На девушку приятно смотреть даже сейчас, когда она, сдвинув бровки и чуть закусив губу, умело выбиралась из затора на стоянке, где машины стоят впритык, загораживая дорогу, а возможность проехать чисто теоретическая.

Я бы не смог выбраться и после месяца тренировок, но Эмма умело маневрировала, подавала машину назад, выкручивая руль, наконец мы выбрались на простор и понеслись по автомагистрали.

Я поинтересовался:

— А ваше руководство не опасается, что, получая такую зарплату… скажу честно, дикую в сравнении с той, на которой сидел, ударюсь в загулы? Да еще и роскошная машина… Только красивых женщин возить! Даже роскошных. Под стать машине.

Она улыбнулась, но глаза оставались серьезными.

— Нет, не опасаются.

— Почему? Это было бы нормально.

— Но вы ненормальный, — ответила она. Мне показалось, что она добавит словами Кронберга, что мы все в этой фирме ненормальные, но она лишь обронила: — Нас всех видят как облупленных. И заранее, как вы уже убедились, просчитывают наши поступки и даже слова.

Мне почудилась в ее словах грусть, я поспешил утешить:

— Поступки просчитать нельзя. Просто у всех у нас есть приоритеты, которые легко заметить. Меня, к примеру, в казино на цепи не затащить, но легко западаю на виртуальные игры. А если мир попадается красочный, то могу сидеть там сутками.

Она лукаво улыбнулась:

— А как же ваша наука?

Я вздохнул:

— Только наука оттуда и выдергивает. Стоит вспомнить, что геройствую в виртуальных мирах за счет реальной науки, так и начинаю выкарабкиваться. Так что работа — мой приоритетный наркотик. Она перебивает все остальные!

— Вот это и заметили, — сказала она тихо. — И женщины вас не окрутят. Как казино, алкоголь, наркотики или даже баймы четвертого поколения.

— Уже есть пятого!

— Еще нет, — уличила она. — Только аннонсировали первую! «Территория» делает «Троецарствие-2».

— Все ты знаешь, — сказал я восхищенно. — Я именно это и хотел сказать!

Она хитро заулыбалась:

— Что я все знаю?

— И это тоже.

В ее голосе, когда сказала о неокручиваемости работников нашей фирмы, словно бы прозвучало некоторое осуждение. Все-таки в мужчинах как бы ценится, как мы сами считаем, лихость, что вообще-то от слова «лихо», а лихо — это беда, несчастье, безрассудная дурость. Мы гордимся своим умением наступать на грабли, даже на грабельки, неумением обходить стены и вообще препятствия, хвастаемся расшибленными головами и тем, что вчера перепили, а сегодня с утра блюем.

— Но я уже окручен, — возразил я, защищаясь. — Еще как окручен!

Она тихо и загадочно улыбнулась.

— Вон мой дом, — сказал я. — Тот, что с игровым клубом в торце.

Она посмотрела внимательно, скорость не сбавляет, я выждал, когда почти поравнялись с домом, сказал:

— Спасибо, что подвезла!

— Какой подъезд? — спросила она.

— Да я тут выйду, — запротестовал я. — Чего тебе сворачивать и пробираться, там плохой проезд…

— Какой подъезд?

— Четвертый…

Она остановила машину, выждала, пока на противоположной стороне прошел поток, и свернула, лишь тогда пояснив:

— Не могу я вас оставить переходить улицу!.. Тут такое движение. И вообще, Евгений, привыкайте, что вас должны подвозить именно к подъезду. И дверь раскрывать перед вами.

— Ого!

— Вот-вот, — сказала она строго и тут же мило улыбнулась. — Сами можете открывать двери только перед такими милыми куколками, как я.

Машина остановилась у моего подъезда, я проговорил неуклюже:

— Может быть, зайдем ко мне? Чашечку кофе…

Она улыбнулась:

— В другой раз. Но спасибо за приглашение!

Я остался на асфальте смотреть, как она довольно уверенно лавирует в узком проходе между припаркованными где попало автомобилями, затем выехала на шоссе и понеслась, набирая скорость.

В душе осталось ощущение праздника. Я даже понюхал рукав, чуть-чуть пахнет ее духами.

Глава 5

В старину самые знаменитые разбойники, чувствуя старость и приближение смерти, завещали награбленное монастырям и просили монахов молиться за их грешные души. Да и не только знаменитые, просто мы не знаем, когда родились те или иные великие злодеи, но в истории остались даты их смерти, а также баснословные суммы, пожертвованные монастырям, занимающимся благотворительностью. Великие преступники как бы возвращали людям то, что у них когда-то отняли.

Современные миллиардеры, устав от бизнеса, учреждают свои благотворительные фонды, куда сбрасывают десятки, а то и сотни миллионов долларов в целях оказания помощи бедным, бродячим собакам, спасения пингвинов, борьбы со СПИДом и наркоманией. Тоже как бы замаливая грехи, что когда-то топтали всех на пути к успеху, калечили и вообще не церемонились.

Так что мое удивление насчет огромного жалованья хоть и понятно, но беспочвенно. Все-таки мы занимаемся хоть и благородным делом, но малоэффективным. Правда, в моем случае лечим не сами симптомы, а именно болезнь, так что лично мне такой высокий оклад назначили как бы не совсем зря.

Вся эта психотерапия прокручивалась у меня в мозгу, когда утром брился, чистил зубы, наспех завтракал и перед зеркалом повязывал галстук.

Машина пока на стоянке, у меня нет пары лишних дней на регистрацию, получение номеров, техосмотр и прочие заморочки. Так что на автобусе и метро с пересадками я добрался за четверть часа до начала работы.

Охранник кивнул, Валькирия из «Нибелунгов» по имени Тина уже за своим столом подправляет макияж, мне кивнула, как старому знакомому. Эммы еще нет, я чуть ли не на цыпочках прошел к своему кабинету, робко открыл дверь, будто опасаясь, что там кто-то уже сидит.

Экран засветился от прикосновения к сенсорной пластинке, никто, кроме меня, его не запустит, класс. Та-а-ак, скорость скачивания… ни фига себе, что у них тут за мощности?

Через четверть часа, окончательно ошалев, я кликнул на иконку с лицом Глеба Модестовича. Она расширилась на экран, Глеб Модестович пересматривал бумаги, на вызов вскинул голову.

— А, Евгений Валентинович… Вопросы?

— Вопросы, — подтвердил я виновато.

— Не стесняйтесь, — ответил он. — У всех много вопросов. А у нас есть ответы!

— Но у меня дурацкие, — предупредил я.

— У всех поначалу дурацкие, — успокоил он. — Слушайте, мой кабинет в конце коридора. Вы его увидите сразу.

— Удобно ли? — усомнился я.

— Удобно, удобно, — заверил он.

— Тогда приду прямо сейчас? — спросил я. — Или когда вам лучше?

Он вздохнул.

— Лучше сейчас. Быстрее войдете в курс дела. Давайте, топайте.

Я заискивающе улыбнулся, все-таки у него своих дел полно, с другой стороны — каждый за себя, один бог за всех, так что я должен в первую очередь лоббировать интересы самого ценного человека на свете. Понятно, кто этот человек.

Глеб Модестович поднял голову от бумаг, суетливо указал мне на кресло по эту сторону стола. Дисплей, судя по всему, включен, потому что он отвел от него взгляд с явной неохотой, словно в Red Light Center кого-то подтащил к постели.

— Садитесь, садитесь… Кофе хотите? Или чаю?

— Не отказался бы, — промямлил я осторожно.

— Да не волнуйтесь, — заверил он, — я не сам делаю. Хотя скажу не без хвастовства, уж что-что, а кофе делать я умею. Но, увы, самому не положено. По рангу.

— Да я ничего…

Он тронул клавишу и сказал негромко:

— Люся, две чашки кофе… Евгений Валентинович, предпочитаете слабый или крепкий?

— Лучше крепкий, если можно.

— У нас все можно, — ответил он и, улыбнувшись, добавил: — Кроме того, что нельзя… Люся, две крепкого.

Я сразу за ухватился за последние слова:

— А многое нельзя?

— Многое, — ответил он. — Но если человек нормален, он ограничений почти не заметит. Все-таки мы многое не делаем вовсе не потому, что кого-то страшимся?

— Резонно, — согласился я.

Открылась дверь, вошла с подносом в руках незнакомая девушка, такая же хорошенькая, как и Эмма, только полнее. Мягко улыбнувшись, переставила на стол чашки с дымящимся кофе, вазочку с печеньем и кусочками сахара, оставила ложечки и молочник, так же молча ушла, провоцирующе двигая ягодицами.

Глеб Модестович проследил за моим взглядом.

— Из отдела снабжения, — сказал он. — Не дело, если высоколобые занимаются, скажем, чисткой обуви. Так какие проблемы?

Я опустил в темную жидкость два кусочка сахара, в голове сотни вопросов, медленно размешивал серебряной ложечкой. Кабинет постепенно заполнялся густым ароматным запахом.

— Глеб Модестович… если честно, то когда мне сказали, какую зарплату буду получать, я согласился так поспешно, что едва из штанов не выпрыгнул. Сейчас же хочу понять… в пределах допустимого, конечно, чем занимается фирма, чтобы быть максимально полезным. У меня никогда не было идеалом «получаю столько-то рэ и ничего не делаю». Я люблю работать, хотя с таким заявлением даже в рыночное время выгляжу полным идиотом.

Он смотрел на меня без насмешки, лицо оставалось серьезным. Сахар размешивал так же машинально, как и я.

— Не вы один, — заметил он устало. — Не вы один. Могу сказать, что здесь вы среди… подобных экземпляров. Я, кстати, тоже больше люблю работать, чем развлекаться.

Я подумал невольно, что в его возрасте уже ничего больше и не остается, как работать, а он, словно прочитав мои мысли, добавил:

— И всегда любил. Даже во времена, когда был моложе вас, Евгений Валентинович.

— Да я ничего такого…

Он прервал:

— Насчет нашей работы, Евгений Валентинович. Наша цель, вы будете смеяться — сейчас принято смеяться над всем, особенно над святыми целями, — наша цель — самая благая на свете. Выше ее, как говорится, нет вообще. Итак, чем занимается фирма? Скажу честно: работаем на благо всех людей. Не какой-то группы, нации или религии, а именно всего человечества.

Я спросил осторожно:

— Благотворительная организация?

Он кивнул:

— Именно!

— То есть, — уточнил я, — принимаете пожертвования, покупаете на них зерно и отправляете в Африку?

— И это тоже.

Он наконец положил ложечку на блюдце и осторожно прихлебывал кофе, удерживая чашку двумя руками. Я тоже так люблю смаковать, но, чтобы он не подумал, что передразниваю, взял одной рукой, продев палец в ушко ручки.

Мне показалось, что он заметил искусственность моего движения, по губам скользнула легкая улыбка.

Я пробормотал ошарашенно:

— Простите… Вот уж не ожидал увидеть под такой солидной крышей таких… таких идеалистов!

Он ответил мягко:

— Евгений Валентинович, разве вы забыли свои работы? Такой идеализм экономически выгоден. Общество без войн быстрее развивается, богатеет, люди начинают заботиться о своем здоровье, а не только о том, как бы уцелеть, выжить… Общество без конфликтов охотнее развивает науку, культуру, искусство. Общество с высоким уровнем образованности скорее создает научно-технические ценности.

Я пробормотал снова:

— Да, но… все, когда произносят слово «общество», подразумевают общество своей страны!

— Согласен, — ответил он мягко. — Что ж, мы — первые, кто заботится обо всем человечестве. Для нас нет разницы не только между населением европейских стран, но даже мусульмане, которые сейчас с Западом в жесткой конфронтации, а кое-где даже идут бои, — для нас такие же люди, как и жители Берлина, Парижа, Москвы или Лондона. И мы помогаем им в меру своих сил поддерживать мир, гасим конфликты…

— И что, — спросил я почти шепотом, — удается?

— Гасить конфликты?

— Да.

Он грустно улыбнулся:

— Иногда удается.

Я молча допивал кофе, совершенно ошеломленный и раздавленный. За спиной Кронберга маячат миллиарды долларов, но все они вкладываются в операции не для разжигания по планете войн, а для их удушения?

Глеб Модестович наблюдал за мной с мягкой отеческой улыбкой, как смотрит умудренный опытом родитель на дитятю, что изрекает непререкаемые детские глупости, вроде того, что никогда не женится, будет моряком или дворником, чтобы первым собирать на тротуаре красивые пуговицы.

— Евгений Валентинович, — заговорил он снова, с сожалением отставляя чашку, — мы не прекраснодушные глупцы, как вы могли подумать… сперва. Напротив, мы видим дальше правителей государств, которые озабочены сиюминутными проблемами. Спокойствие в Кении необходимо Штатам и Европе, куда идет кенийская нефть, Индии и Китаю, куда Кения поставляет алмазы для технических нужд, Аргентине, Венесуэле, России, Перу… да вы сами знаете, насколько мир сейчас тесно связан! Очередной взрыв на нефтепроводе в Турции — и вот уже падают акции нефтяных бирж по всей планете. Взлетают цены на нефть и любое топливо, а следовательно — на любую продукцию, — замедляются темпы роста всех индустриально развитых стран… Рухнула ипотека в США — сразу прокатилась цепочка кризисов по всему миру… Я уж не говорю, что немедленно начинаются споры в обществе: принимать или не принимать в ЕС Турцию и прочие исламские страны, это оставим за кадром. Наша цель проще: обеспечивать научно-техническое производство во всех странах. Для этого, как понимаете, нужен мир и… процветание!

Я сказал осторожно:

— Да, но…

— Договаривайте, — посоветовал он. — Здесь вы среди своих.

— Одного мира маловато, — закончил я.

— Точно, — сказал он удовлетворенно. — В Советском Союзе был мир, никаких конфликтов, но то была тишина могилы. И наука постепенно хирела… А чтобы из человека выжать все соки, нужна именно демократия!

Он засмеялся, показывая ровные красивые зубы. Слишком ровные и слишком красивые, чтобы быть естественными.

— И свобода, — поддакнул я.

— Демократия и свобода, — согласился он. — Только они позволяют человеку раскрыть все свои возможности… иначе конкуренты затопчут. И то общество, где свобода и демократия реализованы наиболее полно, опережает по темпам развития те, где свобод недостаточно, где власть правительства слишком сильна, где ограничений многовато… Люся, принеси еще кофе! Я по глазам вижу, что Евгений Валентинович тоже не против.

Через полминуты вошла Люся, в руках поднос с дымящимися чашками и горкой печенья, но брови сурово сдвинуты, спросила строго:

— А не много на сегодня?

— Всего вторую чашку! — возмутился Глеб Модестович.

— День только начался, — напомнила она неумолимо. — Ладно, если попросите еще, то я сначала измерю вам кровяное давление. А то и анализы некоторые возьму!

Последние слова она произнесла таким угрожающим тоном, что Глеб Модестович только жалобно вздохнул, а она, поглядев на него строго, удалилась.

Я взял чашку, что поближе ко мне, и сдобное печенье. Глеб Модестович в неудовольствии посмотрел на закрывшуюся дверь.

Я сказал осторожно:

— Значит, посылаете не только зерно и медикаменты?

Он криво усмехнулся, покачал головой.

— Вы сами понимаете, что так почти никто не делает. Уже не делает. Ну, если где-то землетрясение, то да, направляем зерно, медикаменты и палатки. Однако если где-то просто ужасающая бедность длится и длится, то мы таким людям даем не рыбу, а удочки.

— А, это понятнее…

Он кивнул:

— Вот-вот. А из этого вытекает и следующее допущение. Чтобы удочки у них не отобрали, мы помогаем в тех местах — заметьте, я не говорю «странах», я говорю «местах», это не случайно! — помогаем установить более справедливый режим управления. Это можно называть хоть оранжевыми революциями, хоть военными переворотами — неважно. Главное, чтобы там установился мир и чтобы люди жили богато и счастливо. Словом, мы стараемся предусмотреть все возможные конфликты и заранее предложить способы их решения.

Я пробормотал:

— Но, простите, я все еще не уяснил свою роль. Что я должен делать?

Он сказал терпеливо:

— Сейчас поясню. Простите, что зашел издалека, но так понятнее. Все понимают, что глобализация уже не в младенчестве, но мало кто понимает, на какой она стадии. И какой уровень сотрудничества между… между умными людьми разных стран, рас и религий. Словом, мы уже сейчас заботимся о предотвращении войн всюду, даже в странах, которые по старинке считаются нашими противниками.

Я кивнул, на душе потеплело, хотя некоторая настороженность ворочается в груди, царапая костяным панцирем. Похрустывая печеньем, я сказал торопливо:

— Да-да, когда-то станем одним человечеством.

Он произнес со вздохом и очень терпеливо:

— Мы как раз и работаем над тем, чтобы стали. Нет, это я неверно выразился. Мы как раз не стараемся слить все страны и нации воедино. Для нас это не важно. Точнее, мы не глобалисты. Как и не антиглобалисты. Для нас важно, чтобы люди не голодали, не воевали, не спорили из-за цвета кожи и вероисповедания! Чтобы не устраивали терактов и всего того, что портит качество жизни и тормозит прогресс.

Я произнес медленно:

— Святость человеческой жизни?

Он улыбнулся горделиво, словно это именно в нашей фирме и как раз в его отделе возникло это понятие, но я встречал его еще в Библии, так что не надо, хотя, если честно, об этой святости вспомнили и заговорили совсем недавно.

— Святость человеческой жизни, — повторил он торжественно. — Вы правы, это у нас во главе угла. Никто не смеет на нее посягать! Потому не должно быть войн, терроризма и даже преступлений…

Я невольно переспросил:

— И преступлений?

Он кивнул:

— Вы быстро хватаете. Насчет преступлений, вы правы, вопрос сложный и очень спорный. Потому с большинством так называемых преступлений мы даже не боремся. В человеке заложено бунтарство, что нередко выливается в проступках против общества… но это не значит, что человек обязательно плох.

— Простите, теперь понятнее.

Он кивнул снова.

— Когда говорю о преступлениях, то это так, обобщенно. Мы боремся и против преступлений, если те слишком глобальны и приносят слишком уж большой вред другим людям. А если какая-то мелочь… Борьба с преступлениями — щекотливый вопрос. Если пойти по этой дорожке слишком далеко, то и за супружеские измены придется наказывать, а это, как все понимаем, изымет из нашей жизни половину очарования!.. Но это, как вы понимаете, общие слова. За эти цели и эти идеи борется все человечество. Или утверждает, что борется. Во всяком случае, никто уже не говорит, что убивать и грабить — хорошо. Это тоже наша заслуга. Словом, как вы поняли, наша организация потихоньку и незаметненько для общества подталкивает человечество к миру и прогрессу.

Я помолчал, озадаченный. Как-то не вяжутся такие сверхглобальные цели с этим неприметным домиком с плохо окрашенным фасадом.

— И в чем, — спросил я, — это выражается?

— В наших рекомендациях, — пояснил он. — Сильные мира сего не всегда умнее и мудрее нас. Но даже будь все так, они все равно не в состоянии охватить все и вынуждены окружать себя знающими людьми. Раньше императоры, цари, короли и всякие султаны окружали себя мудрецами, а теперь — советниками, консультантами. Названия разные, но суть одна. Нас с вами можно с тем же основанием называть мудрецами, а мудрецов Сулеймана Великого — консультантами. Вы будете получать задания, сдавать будете мне. Если они меня устроят, я передам их выше. Какие из них проходят — не знаю. О том, какое приняли к действию, можем только догадываться.

— Как?

Он мягко улыбнулся:

— Чаще всего косвенно.

— По каким-то признакам?

— Да. Мы сами об этом узнаем чаще всего из СМИ.

Я слушал, кивал, весь во внимании, по всему телу нарастает знакомая радостная дрожь, как всегда, когда сталкиваюсь с трудной задачей, но всеми фибрами чую, что в состоянии ее решить. Не надо быть мудрецом, чтобы понять, наша фирмочка не единственная, а всего лишь одно из низовых звеньев огромной организации, разбросанной по всему миру. И что идей, как улучшить мир вообще или остановить кровопролитие в отдельно взятом районе, где-то наверху собирается огромный ворох. Там их еще раз просматривают, отбирают с десяток самых-самых, а некое руководство уже…

Нет, оборвал я себя, это я залетел слишком высоко. На самом деле такие организации наверняка выполняют чисто местные задачи, но тем самым работают и на все человечество. Вряд ли какое-то правительство разрешит чужим действовать на своей территории, но наверняка выслушивает рекомендации. Применять или нет — другой вопрос, а свои мудрецы на что, пусть решают, без варягов обойдемся, и все такое.

Он молча допивал кофе, к печенью почти не притронулся, за мной наблюдал внимательно. Я не сводил с него взгляда, наконец он сказал потеплевшим голосом:

— Вижу, вам не терпится получить первое задание.

— Хочу, — признался я. — Деньги обещаны большие, машину уже сейчас могу взять и пользоваться…

— Не хотите оставаться в долгу? — сказал он понимающе. — Хорошая реакция.

— Не хочу, — подтвердил я. — Конечно, понимаю, что могу не соответствовать такой высокой зарплате, но буду лезть из кожи, это обещаю.

Он неожиданно усмехнулся.

— Вы будете лезть из кожи не только ради зарплаты.

Я насторожился:

— А что еще?

— Сама работа, — ответил он загадочно. — Вы из тех, кто любит работать. А когда поймете, что ваша работа в самом деле спасает жизни… или хотя бы делает людей счастливее, то будете работать так, что не останется времени на виртуальные баймы!

Я молча улыбнулся. Ну, на баймы я всегда выкрою время. Пусть даже за счет сна.

Глава 6

Следующие два дня я занимался машиной: поставил на учет в ГАИ, прошел ТО, хотя непонятно, зачем для новой машины ТО, она же только из салона, почему сразу не выдают, а потом садился за руль где-то в полночь, ездил по тихим ночным улицам, где все равно движение не прекращается полностью, но все же ориентироваться на шоссе намного проще. За три такие ночи освоился, все вспомнил и утром четвертого дня приехал на службу уже на машине.

Я все вспоминал слова Глеба Модестовича, как он сказал, что приятно, когда сотрудники сыты, обуты и одеты. Значит, застал времена, когда сытость и обутость были не нормой, как теперь, а редким явлением. И не просто застал, даже мой отец застал, не говоря о деде, а уже тогда был руководителем, раз так это запало в его лексикон. Еще тогда старался вырвать для своих сотрудников лакомый кус, талоны на одежду и обувь. Гордился, что сумел «своих» обеспечить лучше, чем в соседнем НИИ. Сколько же ему лет? Я уже видел академиков, увлеченных работой, что в столетнем возрасте продолжают исследования, ездят на троллейбусе в библиотеку, в то время как «простой народ» мечтает дожить до пенсии по старости в шестьдесят лет да поскорее сесть на шею государству, требуя от него льгот, еще раз льгот и разных прибавок к пенсии.

Сегодня после обеда раздался звонок, Глеб Модестович с экрана посмотрел поверх очков строго и значительно.

— Чем занимаетесь?.. Впрочем, это неважно. Ерундой какой-нибудь. Бегом ко мне. Есть задание. Спешите, пока другие не перехватили!

Я ринулся из кабинета, пронесся, как конь, по коридору и ворвался к нему, не постучав. Он поднял от бумаг удивленное лицо, и я понял, что простую шутку принял за чистую монету. То ли здесь работу не хватают из рук, то ли ее столько, что делать — не переделать.

— Готов, — отрапортовал я.

— Сядьте, — посоветовал он. — Итак, первое задание. С виду простое, но это только с виду. На Черкизовском рынке нарастает взрывоопасная ситуация. Все больше голосов, что черножопые захватили и контролируют весь рынок. Уже вспыхивали мелкие стычки с местными, но мы ожидаем большого взрыва…

— Взрыв уже был, — напомнил я.

— Я говорю о взрыве народного гнева, — уточнил он. — Хотелось бы его предотвратить. Поезжайте, посмотрите, соберитесь с мыслями. Если появится какое-то решение, жду с нетерпением.

Я откланялся и вышел из кабинета. На рынок ехал, правда, настолько осторожно, что гаишники дважды останавливали и спрашивали, ничего не найдя: чего, гад, крадешься. Приходилось объяснять, что не прячусь на такой могучей машине, а все еще восстанавливаю прерванные навыки езды.

На Черкизовском провел около часа, переговорил с продавцами, изображая покупателя, и решение созрело еще по дороге в офис.

— Глеб Модестович, — сказал я, переступая порог, — ситуация в самом деле взрывоопасная. Очень хорошо, что вы успели обратить на нее внимание. Еще несколько дней, и местные, объединившись, устроят кровавую бойню. У всех накипело!..

Он сказал нетерпеливо:

— Это я знаю. Вы приступаете к поискам решения?

— Уже нашел, — ответил я скромно. — Если, конечно, оно вас устроит. Если нет, буду искать что-то еще.

Он спросил недоверчиво:

— Нашли? Так быстро? Что вы предлагаете?

— Удовлетворить, — ответил я, — требования местного населения. Русскоязычного, как говорят ублюдки, будто мы не в России!.. Но не по всему рынку, а выделить четкий участок рынка. Скажем, пятую часть. И чтобы сразу было видно, что там — торгуют русские. Только русские. Только своим товаром. С огородов или еще откуда-то — неважно.

Он смотрел исподлобья, морщился.

— Это слишком просто. И что это даст, по-вашему?

— Ясную картину, — ответил я. — Вы ведь застали еще Советскую власть?

Он поморщился сильнее.

— Я половину жизни прожил при том строе.

— Значит, помните разговоры в республиках, что Россия их объедает? Я сам не помню, но я хорошо изучал и тот отрезок времени. Во всех республиках население искренне полагало, что если бы удалось вырваться из-под гнета проклятой Москвы, то сразу же разбогатеют и заживут счастливо, не так ли?

— Так, — подтвердил он. — И что?

— После распада СССР все увидели, кто на самом деле кого объедал. И теперь практически все республики, кроме Азербайджана, где недавно открыли новые запасы нефти, смотрят на Россию с завистью. То же самое будет и на рынке. Если удовлетворить часть требований… часть!.. то есть не убрать всех черножопых, а дать русским свободно и беспрепятственно торговать плодами своего труда, то накал на время снизится, а за это время гамбургского счета…

В его глазах холод начал таять, он кивнул:

— Ну-ну, договаривайте.

— За это время покупатели, заходя на «русскую сторону», увидят, как они и чем торгуют. Одно дело — кричать, что черножопые захватили рынок, а их выживают, другое — сразиться на равных. Покупатели увидят, что и товар у наших хуже, и цены выше, и сами продавцы — морды грубые и неумытые. В то время как черножопые любого покупателя встречают, как дорогого и любимого генерала. Даже маршала, что принес им спасение. Нет, я не идеализирую торговцев с юга, я бывал у них там на местах, в массе такие же, как и наши: не всегда вежливые, не всегда опрятные, и товар там всякий…

Он кивнул снова.

— Да, чтобы добраться до Москвы, нужна хотя бы решимость. Сюда едут лучшие, везут лучшие товары. Тот, что похуже, на месте сожрут.

— Вот-вот, — сказал я. — А патриотизм местных жителей, что поддерживают «наших», не распространяется на свой кошелек. Все мы, говоря о поддержке своих товаров, все-таки покупаем импортное: от носков и чайников до автомобилей. Мы не японцы, что упорно покупали дорогое отечественное, хотя американцы наводнили страну дешевыми и качественными товарами. И вот теперь японцы уже теснят на рынках саму Америку… А наши погалдят, что наше — это хорошо, но покупать пойдут к проклятым черножопым, которые и хитрые, и подлые, и все лучшие места захватили. Пойдут к ним потому, что те вкалывают по шестнадцать часов в сутки, каждую сливу оботрут и помоют, а наши продают их прямо в птичьем говне и с прилипшей паутиной… словом, мы должны убрать почву для слухов и домыслов, дать сойтись тем и другим в матче с гамбургским счетом.

Он слушал внимательно, ничего не записывал, но я понимал, что все здесь записывается, распечатывается, автоматически правится орфография и даже грамматика.

— Так-так, — сказал он наконец. — Идея неплоха.

— Спасибо, Глеб Модестович. Позвольте, я разовью мысль. Дело не в том, что черножопые работают лучше русских: все приезжие пашут лучше местных. Украинцы и молдаване работают в России лучше, чем на Украине и в Молдавии, русские в Европе или в Штатах больше вкалывают, чем в России. Из Грузии или Азербайджана сюда приехали те, кто здесь собирается вкалывать втрое больше, чем вкалывал у себя дома. И рвут жилы по шестнадцать-восемнадцать часов в сутки без выходных и праздников, стараются не потерять место, заработать, чтобы вернуться в пенаты героями…

Он кивнул, глаза внимательнее.

— Продолжайте.

— Здесь же они, — договорил я, — конкурируют с местными русскими, которые не прошли такой жестокий отбор. И те, понятно, проигрывают. Вот если эти кавказцы встречаются где-нибудь в Канаде или Венесуэле с русскими, то русские, понятно, не уступают ни по выживаемости, ни по любым другим признакам. Хотя бы уже потому, что приехать на край света за длинным рублем — надо иметь и здоровье, и отвагу, и решимость вкалывать по шестнадцать часов без выходных и праздников, чтобы заработать даже больше местных, которым, как говорится, и стены помогают.

— В самом деле, — повторил он задумчиво, — идея неплоха. Полностью конфликт не погаснет, но для взрыва накала будет маловато. Одно дело — бить плохих, чтобы помочь хорошим, да еще нашим, другое… гм… бить хороших чужих, чтобы помочь хреновым нашим. В нашем народе все-таки есть чувство справедливости. Чурок пойдут бить, если будут убеждены, что чурки — сволочи. А когда сравнение на рынке сделать наглядным, понятным для каждого входящего… Тогда и чурки станут не черножопыми, а армянами или азербайджанцами. Спасибо, Евгений Валентинович. Приятно было убедиться, что вы настолько… молниеносны!

— Я бываю и тугодумом, — признался я. — Но я рад, что вам понравилось. Какое следующее задание?

Он отмахнулся.

— Не так скоро. Загляните ближе к концу дня. Я пока что пойду с вашим предложением выше…

Я поклонился и вышел, тихонько прикрыв за собой дверь.

До конца дня я шарил по инету, мелькают новости политики, науки, военной техники, сельского хозяйства, изучил прогнозы на все-все, пропуская только шоу-бизнес и спорт, сравнивал динамику роста рынка ценных бумаг Китая и Японии, трижды сходил в туалет, дважды — без всякой необходимости, но в надежде хотя бы краем глаза увидеть коллег, не один же я из низового состава.

Эмма поглядывала из-за высокого барьера насмешливо, я видел только ее голову с затейливой прической, что делает ее похожей на диковинный цветок.

— Проблемы с мочевым пузырем? — поинтересовалась она деловито. — Рекомендую гепаундететавит.

— А это что? — спросил я.

— Не знаю, — призналась она. — Слышала рекламу, что у кого проблемы с простатой, тот должен принимать этот гепаундететавит.

— У тебя хорошая память, — сказал я, — может быть, и ДНК знаешь, как полностью?

— Дезоксирибонуклеиновая кислота, — ответила она незамедлительно и покачала головой с укоризной. — Этому в школе учат, Евгений Валентинович. Так вам заказать гепаундететавит? Принесут из ближайшей аптеки! Немедленно.

— Нет у меня никакого простатита, — ответил я сердито. — У меня вообще никогда горло не болело.

— Здорово, — восхитилась она, — а у меня всякий раз после мороженого… Вам чего-нить принести в кабинет?

— Чего? — спросил я опасливо.

— Ну там кофе могу, чай еще умею… Печенье у меня есть. Работы почти нет, могу и поухаживать за единственным молодым мужчиной.

— Единственным? — переспросил я. — Кстати, а где все? По кабинетам?

— А где им еще быть, — удивилась она. — Вы ж кабинетные работники! Это вы все в коридор почему-то. Наверное, потому, что я здесь? Ну, скажите!

Я виновато развел руками.

— Конечно же, Эмма, разве может быть другая причина?

В шесть часов ровно я вышел из кабинета, украдкой оглянулся, но коридор пуст, только на самом конце все так же покачивается над полированным деревом стойки изящная башня из блестящих черных волос.

Когда я проходил мимо, Эмма вскинула голову, улыбнулась во весь рот.

— А, мой поклонник… Евгений Валентинович, вы ведь мой поклонник?

— Ну еще бы, — ответил я поспешно. — Попробовал бы я им не быть! Надеюсь, я не единственный?

— Но самый молодой, — заявила она безапелляционно, — так что я на вас глаз положила. А сейчас, если хотите, можете заглянуть к Глебу Модестовичу. Он так и сказал: «Если у него будет желание…»

Я задумался над такой странной формулой приглашения, обогнул ее стойку и постучал в дверь. С той стороны донесся голос Глеба Модестовича:

— Открыто.

Я вошел, он возился у окна с зацепившейся шторой. Лохматые волосы стоят дыбом, как у клоуна, на макушке ярко отсвечивает розовая лысина.

— Проблемы? — спросил он, не оглядываясь.

— Да не совсем, — ответил я стеснительно. — Просто пока чувствую себя не в своей тарелке. Никогда не думал, что буду работать в благотворительной организации.

Он обернулся, посмотрел искоса.

— Да? А мне казалось, что именно у нас вам и место. Ваши работы в обычном мире абсолютно неприменимы на практике, не так ли?

— А здесь?

— А случай с Черкизовским рынком? — ответил он вопросом на вопрос.

Я пожал плечами.

— Считаю это частностью. Вообще-то мои работы касаются общемировых процессов.

Он скупо улыбнулся, сел за стол.

— Спешите домой?

— Вообще-то нет.

— Тогда кофейку? — предложил он. Я кивнул, он сказал по связи: — Люся, два кофе и что-нить к нему.

— Если не затруднит, — сказал я на всякий случай.

— Нисколько, — заверил он. — А насчет работы… дайте время. Я имею в виду, себе. Главное пока что другое. Вам, я вижу, нравится у нас. Поверьте, все остальное придет.

Я спросил осторожно:

— А здесь еще есть сотрудники? А то, простите, никого, кроме вас и секретарши, я за весь день не увидел.

— Вы вроде бы не курите? — спросил он. — Народ больше в курилке встречается. Правда, у нас даже Арнольд Арнольдович недавно бросил… Все сидят в своих норах, им там уютно. Общаются больше по связи, вам стоит к ней подключиться.

Вошла Люся, перегрузила с подноса, кроме кофе, еще и кучу бутербродов. Глеб Модестович наблюдал внимательно, поинтересовался:

— Сыр козий?

— Конечно, — ответил Люся удивленно, — вы же велели…

— Это я для себя велел, — сказал он сварливо, — а вдруг ты для нового сотрудника решила верблюжьего положить. Ладно, беги.

Я осторожно взял бутерброд, мягкие подогретые хлебцы и нежнейший сыр, кофе просто дивный, я наслаждался вкусом, хотя вообще-то непривередлив и прекрасное от хорошего просто не отличу.

Люся ушла, бросив на меня игривый взгляд.

Я пробормотал:

— Ну не стану же я просто тыкать во все фамилии и говорить: «Здрасте, я новый сотрудник…»

— Ничего, — утешил он, — все обедают вон в том кафе, видите ребристую крышу? Это рядом, через дом отсюда. Сегодня вы просто пропустили обед…

— Я перекусил на Черкизовском, — сообщил я. — Знаете, от сердца отлегло. Я все еще мандражирую, если честно. Я ученый, привык к точным формулировкам, а здесь не могу сформулировать ни цели нашей фирмы, ни мое направление работы… А зарплата настолько огромная, что я очень хотел бы оправдать ее успешной работой!

Он покачал головой.

— Не торопитесь, все узнаете. А фирму нашу точнее называть организацией. А вот Орест Димыч, это наш самый экстравагантный сотрудник, упорно зовет масонской ложей. Отчасти это так и есть, хотя, конечно, никаких средневековых ритуалов, клятв и прочей ерунды нет.

— А цели и средства?

Он спокойно и с достоинством кивнул.

— Прекрасный вопрос, как говорят интервьюированные, чтобы подольститься к всемогущему телеведущему. Или к репортеру. Цели и средства наши практически совпадают с тем, что во все века провозглашалось масонством. Вернее, средства совпадают. Ну там свобода, равенство, братство, демократия, выборная система, гласность… Но разве это плохо? Разве не к их необходимости вы пришли во всех своих работах?

— Так то я, — ответил я. — Вы, конечно же, знаете, что из универа меня пинком под зад?

Скупая улыбка чуть тронула его губы.

— Зачем вы себя принижаете? Вы вполне могли остаться, приняв условия академика Кокошина. Он, кстати, вполне нормальный человек.

Я сказал чуть раздраженнее, чем хотел бы себе это позволить:

— Хотите сказать, что ненормальный — я?

Он даже не удивился, спокойно кивнул.

— С точки зрения академика — да и не только академика, ведь вас многие коллеги не поняли?.. — вы человек неадекватный. Вся соль в том, что мы здесь все чуточку сдвинутые. И вам предлагаем присоединиться к когорте ненормальных.

Глава 7

Я ощутил оторопь, не люблю общаться даже со слабо помешанными, но мозг услужливо напомнил про зарплату в пять тысяч долларов, автомобиль, обещанные квартиру, бесплатные перелеты — это все ненормально, нормальные триста долларов в месяц и на троллейбусе, так что в такой ненормальности что-то есть…

И еще момент: он сказал, что предлагают присоединиться. Значит, я пока что еще вне их организации. Хотя и работаю на них. Ну вроде как в Тевтонском ордене, где были рыцари, связанные орденской клятвой, и потому звались братьями, и было множество кнехтов и прочего люда, что работали на орден, при необходимости даже брались за оружие и вступали в бой рядом с братьями, но членами Ордена не являлись.

— Тогда все в порядке, — ответил я натужно бодро. — Рад, что все так хорошо. Простите, что отвлек! До завтра.

— До завтра, — ответил он, хлопнул себя по лбу. — Кстати, загляните по дороге в кабинет наших техников. Обязательно загляните!

В коридоре Эмма рассеянно улыбнулась мне и тут же перевела взгляд на экран. Ближе к выходу неприметная дверь с табличкой «Техобслуживание», я постучал и, не дождавшись отклика, толкнул. Помещение весьма и весьма, все стены уставлены мониторами, за длинным столом сидят шесть человек. Один сразу поднялся мне навстречу.

— Что же вы так долго, — сказал он нетерпеливо. — Можно подумать, увиливаете!

— От чего? — спросил я опасливо.

— От всего, — ответил он внушительно. — Должны бежать сразу к нам, чтобы не было сомнений в вашей лояльности…

Он говорил чересчур строго, чтобы я понимал, что шутит, но у меня все равно по спине пополз недобрый холодок. Подошел еще один техник, мои часы сняли и сунули мне в карман, на память, а взамен нацепили что-то фирменное. Я не понял, куда вмонтированы средства наблюдения: в браслет или в сами часы, но это и неважно. Часы вроде бы в самом деле дорогие, швейцарские. Настоящие, хотя подделки сейчас делают так же тщательно, а стоят раз в тридцать дешевле. Мягко порекомендовали, чтобы при контактах в квартире я вообще снимал и вешал на стену, у многих возле кровати есть такой особый крючок.

У меня нет аллергии на часы или браслет, обычно и сплю, не снимая, но многие снимают, так что все нормально, я всего лишь из тех, кто не снимает. Как я понял, дело даже все-таки не в часах, а в изящном браслете. Где там запрятана телекамера, я не стал досматриваться. Думаю, их несколько, чтобы наблюдение не нарушалось, какой бы стороной я часы нe повесил. Когда телекамеры стали размером с маковое зернышко, проблема видеонаблюдения сразу перестала быть проблемой.

Второй техник надвинул мне на палец кольцо. Тонкое, элегантное, теперь и мужчины перешли от массивных перстней к утонченной элегантности.

— Все, — сказал он. — Видите, и совсем не больно!

Я кисло улыбнулся, поблагодарил и вышел. На просторной стоянке блестят чистыми спинами автомобили наших сотрудников. Похоже, я покинул работу первым. Ну да я человек не стадный вообще-то, а инет у меня и дома есть…

На стоянке я в нерешительности обошел вокруг своей машины. Велико трусливое желание пойти к троллейбусной остановке или к станции метро. Там все спокойно, другие рулят. А на своей машине — это прежде всего ответственность, забитые дороги в час пик.

Я вздохнул и сел за руль этого сверкающего могучего чуда.

Одежда одеждой, ее можно снять под предлогом, что надо принять ванну. Часы в ванной снимают даже те, кто и спит, не снимая. А вот это тонкое изящное кольцо останется и в ванной, и в постели, и во время интимных моментов. Такое кольцо свидетельствует, что женат. Но если раньше женатые мужчины, выходя из дому, тайком снимали, здесь главное — не забыть надеть при возвращении, то сейчас, когда столько развелось охотниц на богатых женихов, многие неженатые, напротив, начали предпринимать такие вот защитные меры предосторожности.

Я с удовольствием вспоминал, как Кронберг удивился, что я так спокойно принял новость о постоянном мониторинге. Человек старого поколения, когда подсматривание считалось ужасным, преступным, он все еще живет теми представлениями, потому и реакцию ожидал другую, но я из новых, прекрасно отдаю себе отчет, что в усложняющемся мире без видеонаблюдения сперва за перекрестками улиц, за станциями метро, за вокзалами и даже аэропортами, а потом и за личной жизнью граждан — не обойтись в обществе, если оно все еще стремится быть высокоразвитым.

Абсолютно свободны только пещерные люди, да и то лишь до момента, когда начали сбиваться в стаи. Уже тогда пришлось некоторые свои прихоти пригасить, чтобы не мешали обществу, и с тех пор наступать на горло своим желаниям приходилось все больше и больше.

Но выбор всегда был: не нравится ужиматься свободой — иди на свободные земли и живи, как хочешь! Выбор есть и у меня: не хочешь видеонаблюдения — оставайся на прежнем уровне жизни. Не нравятся ограничения, накладываемые обществом: стричься, бриться, ходить опрятным, посещать службу — иди в бомжи, ройся на помойках, зато абсолютная свобода!

Проснулся, полусонный потащился чистить зубы. Вспомнил, что за мной теперь наблюдают или могут наблюдать, автоматически подтянул живот, словно на пляже перед проходящей мимо блондинкой, разозлился сам на себя: как будто это для них важно, какой у меня живот!

Вынимая из подставки зубную щетку, я привычно положил пенис на край раковины и, пока чистил зубы, смачно и с удовольствием опорожнял мочевой пузырь, придирчиво рассматривая струю мочи: если кирпичный цвет, то хреново с почками, если оранжевый — мало пью жидкости, а если вот такой, как щас, — цвета соломки, то в самый раз, почки в порядке, жидкости потребляю в норме… Вот только опорожнять пузырь что-то стал в два приема, а это вроде бы говорит о разрастающейся аденоме. Сейчас то ли она помолодела, то ли наши задницы постарели от постоянного пребывания в креслах. С другой стороны, ночами в туалет не встаю, так что еще далеко до тревожащих признаков привычной, как говорят, мужской болезни.

Почистив зубы, заодно отряхнул и пенис, зашвырнув пару желтых капель на зеркало и потолок.

Телекамеры, наверное, уже расставлены и по квартире: со стационарных удобнее снимать, чем с ручного браслета, иначе голова закружится наблюдать.

Я поймал себя на том, что невольно присматриваюсь к местам, откуда за мной могут следить блестящие глаза, но опять же разозлился: сам же считаю, что в высокоразвитом обществе должна быть служба наблюдения и за частной жизнью! Потому что бомбу мастерят не на улице, а как раз дома, на кухне, так что все мы ради безопасности своей, своих близких и своих детей — должны поступиться частью своих свобод. Если я в самом деле так думаю, а я думаю именно так, то какого хрена?

Просто с непривычки, сказал я себе, успокаивая. Наоборот, гордиться надо, что я уже живу так, как остальные будут жить через какое-то количество лет.

Дверь лифта раздвинулись, я шагнул в кабину и ощутил запах мочи. Под ногами огромная желтая лужа, даже стенка под зеркалом в темных влажных потеках. Брезгливо отстранившись, простоял несколько пролетов. За пять этажей до первого лифт остановился, двери разошлись в стороны, с площадки шагнул мужчина, поздоровался.

Я сразу же указал ему под ноги. Он подпрыгнул и даже сделал движение выйти, но дверцы уже захлопнулись, лифт пошел вниз.

Он сказал с укором:

— Ну что ж вы так не сдержались?

— Да вот не добежал до работы, — ответил я в тон.

Он покачал головой.

— Надо с этим что-то делать. В новые дома всегда всякая бомжатина прет…

Лифт остановился, я пошел к дверям подъезда, а мужчина зашел в консьержскую. Солидный человек, не оставляет такое без внимания. А я все-таки малодушный, предпочитаю, чтобы с жалобами обращались другие.

Наш дом все еще заселяется, квартир здесь две трети коммерческие, потому покупают до сих пор. Периодически к подъезду подъезжает трейлер, дюжие грузчики начинают таскать новенькую мебель. В просторной комнатке консьержки появился стол, стулья, диван, телевизор, цветы, а из окошка на входящих теперь смотрит улыбающееся лицо приветливой бабульки.

Сегодня на работе я впервые увидел двух сотрудников, а когда наступило время обеда, за мной зашел Глеб Модестович. В облюбованном кафе один небольшой зал, оказывается, наша фирма, к великой радости хозяев кафе, заказывала ежедневное обслуживание в течение часа, а меню наши составляют заранее.

Меня приветствовали, хотя больше всего мне обрадовался хозяин кафе: пришел еще один кошелек. Глеб Модестович представил всем нового сотрудника, я раскланивался, на меня смотрели с некоторым любопытством, все старше меня по меньшей мере вдвое, к тому же я чувствовал, что своей докторской степенью никого не удивлю. Разве что тем, что она у меня с двадцати восьми лет, в то время как обычно ее получают лет в пятьдесят, реже — в сорок.

С меню помог разобраться Глеб Модестович, теперь в каждом кафе изощряются над блюдами по собственным рецептам, можно крупно попасть. Дальше пошло нормально, я ел наваристый суп и прислушивался к горячему спору между Цибульским и Жуковым. Обоим, похоже, под шестьдесят, но крепкие, налитые силой и взрывной энергией, только Жуков больше похож на медведя, который любому даст отпор, но сам в драку не лезет, а Цибульский прямо сыплет бенгальскими искрами, только и смотрит, в кого бы вцепиться острыми зубами.

Жуков обронил за обедом, что для продвижения его проекта нужна реклама, Цибульский сразу же фыркнул:

— Реклама? Ты не с Марса упал?

— Нет, — ответил Жуков. — А что такого? Ты про рекламу слышишь впервые?

— У нас Россия, — сказал Цибульский с вызовом. — Не в курсе?

— Да помню, помню… И что, в России не крутят рекламу по жвачнику? Не размещают в газетах, журналах, в инете?

Цибульский сказал с полным превосходством:

— Эх ты! Живешь в России и не знаешь, что у нас уникальная страна! И с уникальным народом. Здесь никакая реклама не срабатывает! И все деньги, что вбрасываются в это дурное дело, — это брошенные на ветер. Но по дурости, как же, — на Западе так! — запускают и запускают эту дурацкую рекламу…

— Какую? — спросил Жуков.

Цибульский отмахнулся:

— Любую. Любая реклама в нашей стране — дурацкая. Потому что рекламодатели не учитывают наш менталитет. У нас со времен первых царей вся власть и гласность были в кулаке правительства, не так ли? И они говорили то, что нужно правительству. Вот и въелось в нашу кровь это недоверие к СМИ.

— Сейчас пришло новое поколение, — заметил Жуков сухо, — оно не застало авторитарной власти попов и коммунистов.

Цибульский отмахнулся с большим пренебрежением.

— И что? Чтобы воспитать доверие к телевидению и прессе, надо, чтобы родители с пеленок это вдалбливали детям, как вон в Европе. И то дети, на то они и молодые бунтари, будут отбиваться и говорить, что телевидение и пресса все врут, раз в руках правительства хотя бы косвенно. А у нас и родители говорят, что вся пресса врет! Что ты от молодого поколения хочешь?

— Значит, все те дяди, что крутят рекламу, — дураки?

— Нет, эти дяди не дураки, еще как не дураки, но вот те, кто заказывает рекламу, — дураки набитые. И еще круглые. Как отличники!

Жуков насупился.

— Это ты на что намекаешь?

— Не вздыбливай спину, — сказал Цибульский успокаивающе. — Здесь почти все отличники. Вот и Евгений Валентинович, посмотри, какой молодой красавец! Отличник… наверняка.

Я смолчал, и меня деликатно перестали втягивать в спор. Я ел, присматривался, прислушивался. По всему, под крышей нашей фирмы сумели собрать очень даже неглупых и достаточно продвинутых ученых. Хотя до сих пор непонятно, что именно они делают, чем занимаются.

Мне все больше кажется, что мы выполняем роль, как бы это сказать мягче, менеджеров. Тех самых, именуемых в просторечии манагерами… Честно говоря, я, как и большинство населения, отношусь к ним с некоторым пренебрежением. Как к ловкачам, что сами ни черта делать не умеют, но присосались руководить теми, кто умеет.

И то, что их становится все больше: младшие менеджеры, средние, старшие, главные, генеральные, — говорит вроде бы о том, что эти паразиты плодятся гораздо быстрее, чем специалисты, которые умеют что-то производить. Если так пойдет и дальше, то скоро на каждого работающего будет по менеджеру.

Что такое менеджер? В старые времена это был надсмотрщик за рабами, что орал «Давай-давай!» и лупил плетью тех, кто давал недостаточно. По мере роста цивилизации функции надсмотрщика почти не менялись, только теперь начал лупить рублем, так больнее.

Однако же как в древности без надсмотрщика обойтись, увы, не могли, так и сейчас не получится. Сейчас тем более. Мир усложнился настолько, что без усилий уже не понять, что происходит. Тем более не понять, что и как делать. А к тому же лавина технологических новшеств, что вносит резкие изменения как в работу, так и в послеработье, загулы и расслабухи. Вот тут уже крайне необходимы люди, что быстрее других схватывают изменения в производстве и торопливо внедряют у себя, тем самым обходя конкурентов.

Конкуренция же двигает так необходимый нам прогресс. Так что от менеджеров на самом деле зависит намного больше, чем понимают даже знатоки проблемы управления. Хороший менеджер в состоянии так перестроить дела в хилой фирме, что даже без дополнительных вливаний она взыграет и обойдет на финишной прямой более сильных конкурентов.

Наша фирма, как я понимаю, занимается планированием менеджмента в самых разных масштабах. Здесь есть рекомендации как малым фирмам, так и глобальным корпорациям. Правда, я не думаю, что гиганты обращаются к нам с заказами, но, возможно, наши рекомендации все же попадают на стол хотя бы мелким сошкам в кабинетах крупных игроков.

Глава 8

Охранник поприветствовал широкой улыбкой. Чем-то нравлюсь, наверное, молодостью. В его двадцать лет видеть только умудренных жизнью величавых старцев наверняка угнетает. Молодых женщин что-то не видно, если не считать Тину, Эмму и Люсю, которые всегда на виду.

В здании я исследовал уже все от подвала до крыши, отыскал и буфет, благодаря которому Тина и Эмма в рабочее время никогда не покидают офис, начал скучать и подумывать, что не мешало бы объяснить Глебу Модестовичу, что дома я могу выполнять такую же работу с точно таким же эффектом. А то и лучше, принимая во внимание, что неожиданные яркие мысли приходят в том числе и в ванне с горячей водой или на толчке, когда отматываешь туалетную бумагу.

Эмма, посматривая на экран, настукивала двумя пальцами текст. Я зашел так, чтобы не видеть экран, а то ей придется альтабиться, но зато мой взгляд прикипел к низкому вырезу ее блузки. Она подняла на меня слегка затуманенный работой взгляд.

— Что, — предложила деловито, — показать сиськи?

— Ни в коем разе, — испугался я.

— Почему? Думаете, страшные?

— Потеряется вся прелесть тайны, — признался я. — Так могу только догадываться о весьма волнующих деталях, додумывать их, ну там цвет и расположение родинок, волосы, а вы сразу все испортите…

Она хитренько улыбнулась.

— А если это входит в мои планы?

— Какие?

— А чтоб посмотрели раз и больше не засматривались на сиськи!

Я покачал головой:

— Не поверю. Современная девушка, вот слова какие употребляете, и вдруг не хотите, чтобы я жадно смотрел на ваши… и чтоб даже не представлял, что с ними вот прямо щас уже делаю?

Она поколебалась, ответила чуть замедленно:

— Иногда, представьте себе, в самом деле не хочу. Наверное, на меня действует все это сумасшедшее окружение. И я начинаю думать не о том, чтобы вроде невзначай нагнуться, дабы вы увидели мою тщательно выбритую пилотку, что вообще-то нормально для любой современной девушки, а ломаю голову над квантовым императивом, тензорными уравнениями…

Я развел руками.

— Эмма, мы с вами — родственные души. Просто рассогласование во времени. Я только что часа два подряд думал о квантовом императиве и решал тензорные уравнения, а сейчас вот вышел, самец, ведомый инстинктами, целиком одурманенный вашими духами…

Она засмеялась:

— Да, у нас с вами как у моей замужней подруги. Она хвасталась недавно: у нее с мужем, дескать, полная сексуальная гармония! Вчера она не хотела, а сегодня он не может… Идиллия. Как вам работа?

— Первое задание уже выполнил, — похвастался я. Подумал о телекамерах и подслушивающих устройствах, добавил легкомысленным тоном: — Но слишком простенькое. Думаю, это вроде школьного задания, ничего серьезного. Просто проверка моих способностей. А вы чем занимаетесь?

— Курсовую пишу.

— На работе?

Она вскинула брови.

— Почему с таким ужасом? Это не мешает моим обязанностям. На самом деле у нас очень тихая организация, работы мало… Или ее просто не видно. Бывает, целыми днями занимаюсь только своими делами.

— Мечта любого бюджетника, — сказал я искренне. — Да и не только бюджетника. Думаю, нам с вами крупно повезло.

Она посмотрела лукаво.

— На что намекаете?

— Только на работу, — заверил я. — Но если вы хотите как-то соблазнить меня на что-то греховное, то со всей строгостью хочу заявить: отбиваться не буду! Более того, пойду вам навстречу.

— Ах, Евгений Валентинович, — сказала она печально, — почему я не вамп? Тогда бы да, я бы распоясалась и даже обеструсилась. Увы, на самом деле я такая тихая серая мышка… где-то глубоко внутри.

— Так то внутри, — сказал я решительно. — А человек только в том человек, что снаружи. Так что, пожалуй, я вам наверняка поддамся. Такое у меня чувство.

Она посмотрела лукаво, вдруг улыбка тронула ее губы.

— Да, вас сейчас распирают гормоны… Это и понятно, высокая зарплата и роскошный автомобиль — самые мощные стимулы выработки тестостерона. Уже в череп изнутри бьет, да?.. А может, гм, в самом деле помочь вам привести тонус в норму?..

Она задумалась, я сказал умоляюще:

— Эмма, вы как в воду смотрите!.. Вернее, всего меня насквозь…

Она сказала нерешительно:

— А как вариант, чтобы в ванной ручками-ручками?

Я скривился.

— Да сколько можно… Так и до импотенции недалеко. Я, правда, не понимаю, зачем она мне вообще, эта беспокоящая потенция, но так, на всякий случай, пусть будет. Вдруг понадобится.

— Сейчас в моде асексуализм, — напомнила она.

— Это что-то вроде импотенции?

— Нет, асексуалы как раз могут, но не хотят.

— Раньше таких женщины называли мерзавцами и хамами, — пробормотал я. — Так что не надо в асексуалы. Я лучше по старинке сексуалом. Значит, поможете и с этой проблемой?

Она призадумалась.

— Ну… если учесть, что с выбором автомобиля тоже помогла… Кстати, а почему с таким пустяком не подкатываетесь к Тине?.. Ах да, простите, я даже на каблуках вам до подбородка. Ну пусть до бровей, а для вас, мужчин, рост почему-то так важен, дурачки закомплексованные. Впрочем, лично мне это только на пользу. Я подхожу всем. Ладно, Евгений Валентинович. Посмотрим, сперва проверим, как вы научились управлять автомобилем.

— Вы имеете в виду ту, главную проверку?

— Ну да! Мужчина всегда должен крепко держать руль.

После окончания рабочего дня я лихо подогнал автомобиль прямо к подъезду, Эмма выпорхнула, как яркая бабочка, веселая и подпрыгивающая на ступеньках. Я потянулся к дверной ручке, но Эмма проскользнула в машину чуть ли не раньше, чем я успел открыть дверь.

— Привет, — сказала она весело, — ну что, давайте знакомиться?

— Только не здесь, — ответил я испуганно, — я и так еле держу руль, а с расстегнутыми штанами…

Она хихикнула.

— Ах, Евгений Валентинович, о чем вы размечтались!.. Давайте выруливайте, а я критиковать буду.

— В смысле?

— Не так тормозите, не так разгоняетесь, дорогу не держите…

— У меня опустится либидо, — предостерег я.

— Ничего, я сумею поднять… когда надо. Вы уже бывали в «Артании»?

— Нет, а что это?

— Да новый ресторан открыли неподалеку. Стриптиз, говорят, там шикарный.

— Показывай дорогу, — сказал я решительно, — если стриптиз, да еще шикарный…

Она надула губы.

— Вот так сразу. Уверены, что в моем исполнении будет хуже?

— Но ты же сама восхотела, — запротестовал я. — Я так понял, что у тебя несколько нестандартная ориентация.

Она задумалась.

— Кто знает, может, и нестандартная… Как-то некогда было задуматься. Я совсем замученная и задавленная гранитом науки.

— Как и я, — сообщил я. — Вот щас мы с тобой распояшемся по самой полной!

В ресторане едва удалось отыскать свободный столик, как раз на двоих. Эмма сжалилась и уступила мне свое место, чтобы лицом к эстраде. Стриптизерши в самом деле толковые, танцуют хорошо, позы принимают самые что ни есть эротические, но без особой вульгарности, вечер только начался, обе пока трезвые, столы и тарелки чистые, как и вилки, даже блюда мне понравились, хотя, конечно, проголодаться успел, однако как ни пытался, но развязаться не удавалось.

Вокруг довольные улыбающиеся лица, я тоже улыбался, но если все улыбаются потому, что им все нравится, то я лишь подстраивался к всеобщему дикарскому веселью. Эмма поглядывала на меня с понимающей улыбкой. По-моему, у нее те же проблемы, хотя женщины обычно быстрее попадают в струю веселья.

— Коньячка? — спросила она. — А то вы, Евгений Валентинович, слишком уж офирмились…

— Как это?

— Слишком умный, — ответила она с гримаской. — Разучаетесь получать кайф от простых человеческих радостей. Именно от простых! Даже очень-очень простых. От них даже козы умеют. Даже жуки и бабочки всякие.

— Куда нам до жуков, — пробормотал я печально.

— Старайтесь, — сказала она наставительно. — А то в самом деле одни тараканы выживут!

— Стараюсь, — ответил я. — Нет, коньяк — это слишком. Попробуем поглупеть от шампанского.

— Только не сопротивляйтесь поглупению, — предостерегла она. — А то среди вас и в этом деле начинается…

— Что?

— Кто кого перепьет. А надо бы наоборот: кто быстрее опустит интеллект до нуля… или хотя бы приемлемых для веселья величин. И денег уйдет меньше, и здоровью не такой вред, да и вообще быстрее начнете получать кайф от простых и этих… как их, ага, человеческих радостей.

Я осушил бокал шампанского, постарался не скривиться, кислятина, а у меня нормальные мужские вкусы — люблю сладкое.

— Да теперь, — пробормотал я, — вообще можно без алкоголя. Это раньше нужно было женщину напоить, чтобы залезть к ней в трусы…

На эстраде после короткого отдыха заревели трубы, оглушительно бамкнули медные тарелки, загрохотал барабан, и начался ритмичный рев, который после третьего бокала шампанского почему-то начал нравиться. Эмма поднялась и потащила танцевать, и хотя из меня танцор как из слона балерина, но я добросовестно шевелился и двигал задом, так как в такой толчее не потанцуешь, что и хорошо.

Эмма прижималась ко мне, пару раз игриво пощупала причинное место, я зарычал, наконец она сказала деловито:

— Ладно, возвращайтесь к столу. Я сейчас вернусь, подправлю помаду.

Вернулась свеженькая, в глазах вопрос, я поднялся навстречу.

— Я уже расплатился. Пойдем?

— Пойдемте, — ответила она тут же. — Зайдите, помойте руки. Я не хочу, чтобы ваш мочевой пузырь лопнул. Вы ж из тех, что терпят… Интеллигент — это тот, кто терпит.

Она ждала на улице у машины, но когда я подошел, с другой стороны подбежал невысокий юркий парнишка.

— Я здесь, — сказал он быстро. — Вызывали? Куда ехать?

Эмма назвала мой адрес, парень сел за руль, работа у него такая: отвозить поддавших на их машине, а мы уединились на заднем сиденье, где Эмма, в поисках экстремального секса, начала энергично сдирать с меня штаны. Я, как конфузливая барышня, сперва хихикал и противился, потом сообразил, насколько выгляжу глупо и немужественно, водитель уже откровенно ржет, я сделал вид, что просто прикалываюсь, и некоторое время играли в женщину-вамп и последнего девственника.

Когда подъезжали к дому, я уже натянул штаны, а Эмма деловито подновляла стершуюся губную помаду.

Она вошла в мою комнату, очень серьезная и с оценивающим выражением в глазах. Однокомнатная холостяцкая квартира, простенькая мебель, телевизор с небольшим экраном, кухня так вообще спартанская… Я посмотрел ее глазами и решил, что при моей зарплате со временем все здесь заменю.

Эмма оглядывалась с интересом, я сразу же метнулся к плите: кроме кофе, я вообще-то готовить ничего не умею, но в холодильнике что-то отыщется. Эмма держится так, словно четверть часа тому не развлекались на заднем сиденье, сейчас она снова милая приветливая леди, а я — принимающий гостей хозяин.

Но она вдруг посмотрела на меня очень задумчиво и произнесла очень-очень серьезно:

— Евгений Валентинович, вам как требуется: с прелюдией или сразу в постельку?.. Или даже без постели, ну ее на фиг, сэр?

— Лучше с прелюдией, — ответил я ей в тон. — Не слишком длинной, правда. Чтоб успеть по чашке кофе. А то без прелюдии почти то же самое, что одному в ванной.

— Какой вы старомодный, — удивилась она. — Вот уж не подумала бы. А я, дура, смотрю: наконец-то молодой парниша появился в коллективе! Ну и что, если профессор, у всех есть недостатки, зато молодой, что для меня, я ведь тоже старомодная чуточку, имеет некоторое значение…

Я спросил с надеждой:

— Значит, это ты на меня глаз положила?

— Я, — заверила она, — все я.

— Камень с души, — пробормотал я. — И все провернула так, чтобы я смотрел на твои ноги до тех пор, пока не вообразил их на своих плечах, а потом уже, понятно, инстинкты взяли верх, и пошло по накатанной?

— Мы ж в таком месте работаем, — объяснила она, — у нас все предсказуемо.

— Ага… Выходит, это не я буду свои гормоны приводить в норму, а ты — свои?

— Вот видите, Евгений Валентинович, — сказала она ласково, — вы и в этих делах догадливый. Далеко пойдете!

Я пробормотал:

— Нет, я так не согласен. Мое мужское самолюбие уязвлено. Я должен быть сверху. В смысле, моя позиция сверху…

— Договорились, — сказала она быстро.

— Нет, я не то имел в виду, — сказал я строго. — Вы, Эмма, мне голову не дурите, я еще с утра задуренный. Я сейчас совсем не головой соображаю.

— Вот и хорошо, — произнесла она еще ласковей. — Зачем мне, умной женщине, умный мужчина в партнеры? Одно стеснение будет. И расслабиться не получится.

Я предположил нерешительно:

— А может, это вы будете дурочкой? Как-то традиционнее. Привычнее.

— Старые привычки надо ломать, — сказала она строго. — Мы, как и негры, слишком долго страдали от вашего мужского шовинизма. Теперь пришел час расплаты!

Я вздохнул и покорно склонил голову.

— Винюсь. За всех мужчин приму издевательства и вымещение… злобы. Нет, справедливой мести.

Пока я делал кофе, она проверила холодильник и сумела буквально из ничего сделать нам по бутерброду. Брехня, что женщина из ничего может сделать только салат, прическу и трагедию! Бутерброды вполне, вполне…

Заснули мы на смятых и влажных простынях, и, хотя разогрелись так, что от наших тел накалился даже воздух, я не сбрасывал ее горячие ноги, когда она во сне забрасывала на меня.

Глава 9

Блондинка — это среднее между человеком и резиновой куклой. Такое определение я придумал, когда Эмма, весело напевая, возилась на кухне. И неважно, что брюнетка, дело не в цвете волос. Хорошенькая, работоспособная, с прекрасной памятью, ведет все дела шефа, а значит — допущена во все его тайны, но на самом деле мало отличается от резиновой куклы грядущих технологий, когда такая кукла будет еще и за пивом бегать к ларьку или заказывать его по инету, чесать тебе пятки и делать за тебя ставки на бирже.

На все мои вопросы отвечает честно и правдиво, ничего не утаивая, но я с разочарованием увидел, что я знаю намного больше, а она все еще полагает, будто работает в крупной благотворительной организации.

За первую неделю на службе ничего не произошло, я томился в ожидании заказов, все-таки такую зарплату отрабатывать надо. Глеб Модестович успокоил, от меня пока что требуется только готовность и знание ситуации в мире. По тому, как он сказал «в мире», я с холодком восторга понял, что нашими разработками пользуются и коллеги за рубежом.

Возвращаясь с работы, обнаружил, что в большом лифте нашего дома вдрызг разбили зеркало. А вечером квартиры обошел тот мужчина, с которым мы ехали в лифте, стараясь не особенно вступать в лужу мочи, пригласил через час спуститься в холл на собрание жильцов.

Собралось едва ли треть из живущих, обсудили проблемы, выбрали председателя домового комитета, конечно же — самого инициативного, а именно того, с кем мы ехали в злополучный день, после чего договорились, сколько платить ежемесячно за улучшенную охрану, и тут же с облегчением и осознанием выполненного долга разошлись. Днем спустя, возвращаясь с работы, я наткнулся в холле на крепкого усатого дядю в пятнистом комбинезоне десантника. И хотя эти комбинезоны продаются в любом магазине и на любом базаре, но этот дядя показался в самом деле достаточно крупным, бывалым и побывавшим.

Он сидел в кресле и смотрел на дверь, так что я сразу попал под прицел его холодных глаз. Поднявшись, он загородил дорогу.

— Кто? К кому?

Голос звучал зло и недружелюбно. Я ответил почти тем же злым и раздраженным тоном:

— К себе! А что, надо разрешение?

— Надо, — отрубил он. — Документы есть?

— Не ношу с собой, — отрезал я. — А что, надо?

— Кто может подтвердить, что вы здесь живете?

Я, все больше заводясь, назвал номер своей квартиры, он тут же отыскал ее в списке, но сказал с сомнением:

— А откуда видно, что вы и есть Евгений Черкаш?

Из лифта вышла пара жильцов с собачкой, раскланялись со мной. Дядька указал на меня, те заулыбались и подтвердили, что все верно, я владелец квартиры в этом доме, но какой, не знают.

Дядька кивнул мне:

— Проходите. Служба такая.

— Порядочки, — фыркнул я. — Полицейское государство!

Сегодня, возвращаясь с работы, снова увидел того же усатого дядьку. Он мазнул по мне цепким схватывающим взглядом, сравнил с тем фото, что отпечаталось в его мозгу, и вопросов больше не задавал. Я прошел мимо к лифтам, подумал, что вообще-то не так уж плохо, когда на входе такой вахтер. На самом деле уже не вахтер, а военизированная охрана, но все по привычке называли его вахтером, тем более что как раз и несет вахту.

Потом сменили и остальных двух теток, что обычно смотрели телевизор и вязали одновременно, а кто в это время проходит в дом, им без разницы. Мужчины же относятся к своим обязанностям серьезно: даже тех, кто уже не раз приходил в гости, задерживали и сами звонили хозяевам: в самом ли деле ждут таких-то… фамилия неразборчива… Или же эти называют вас для отвода глаз, а сами пойдут грабить квартиры на других этажах?

В первые дни это смешило и раздражало, но, когда в соседних домах, где вахтерами оставались мирные бабульки, какие раньше были у нас, прокатилась волна квартирных ограблений, а в нашем доме ни одной кражи, даже самые ворчливые признали, что бдительность — роскошь совсем не излишняя.

Но кражи — это что-то из разряда ЧП, а вот что в лифтах и на площадках теперь всегда чисто, зеркала никто не бьет, на лестнице не встретишь укуренного наркомана, неизвестно как сюда попавшего, а то и компанию пьяных парней и шлюшек, что оставляют после себя гору бутылок, окурков, шприцов и прочего мусора, — это здорово.

Раз в неделю Глеб Модестович собирал всех на планерку. Я не знаю, что такое планерка и какой бывала раньше, словцо дошло из того времени, когда у власти были коммунисты, но сейчас это свободный треп и жаркий обмен мнениями. Тему обычно задавал Глеб Модестович, а дальше то ли брейнсторминг, то ли обычная брехаловка. Иногда наши разговоры напоминали болтовню поддатых грузчиков у пивного ларька, когда те берутся рассуждать о глобальных проблемах и способах их разрешения, но иногда я ловил себя на странной и пугающей мысли, что мы скрупулезно разбираем события в разных частях земного шара не просто так, не просто…

Через месяц я получил пять тысяч долларов, в пересчете на рубли, разумеется. И хотя внутренне был готов, но все равно ошалел, получив несколько пачек в банковской упаковке. Ехал домой и думал: не ограбят ли, никого не буду подвозить, даже если проголосует красотка с вот такими ногами от нижней челюсти, а в лифт не зайду с незнакомыми, словно я непорочная девица, страшащаяся изнасилования…

Через два месяца меня вызвал Глеб Модестович. Очень серьезный, пригласил сесть, сам встал, прошелся вдоль стены, зачем-то выглянул в окно.

— Евгений Валентинович, — сказал он, повернувшись ко мне и глядя в глаза неотрывно, — как вам у нас?

— Я… — сказал я, — просто счастлив.

Я порывался вскочить, трудно сидеть, когда начальник стоит, да еще если он вдвое, если не втрое старше, но Глеб Модестович повелительным движением загонял меня обратно в глубину кресла.

— Не подпрыгивайте, могу же я немного размять старые кости?.. Мне много сидеть вредно. Вы тоже, Евгений Валентинович, вроде бы прижились. Ваше участие в планерках показывает, что очень хорошо вникаете в то, что сейчас происходит по всему миру. Ваши идеи, что вбрасываете, очень часто оригинальны и очень интересны.

— Спасибо, Глеб Модестович.

— Не за что. Главное, ваши идеи… что и как исправить, при всей оригинальности достаточно реалистичны.

Я позволил себе вставить осторожно:

— Игра ума. Вообще-то это самые лучшие в мире игры.

— Вы правы, — согласился он, добавил со странной усмешкой: — А что не игры? Как подумаешь, от каких странных вывертов все зависит… Вы все еще верите, что наша организация — чисто благотворительная?

Я сказал осторожно:

— Да, но случай с Черкизовским рынком показал, что иногда мы действуем несколько активнее. Я уже знаю по новостям, что там треть всех рядов выделено только для местных. И что в московское правительство подано предложение распространить это нововведение на все рынки столицы.

Он даже глазом не моргнул, в глазах непонятное выражение то ли одобрения, то ли осуждения.

— Успеваете за новостями следить, — резюмировал он, — это хорошо. Кстати, такое предложение подано не только в московское. Надеюсь, пройдет и по всей России. Это вам большой плюсик… Ну, а теперь о наших баранах. Вы правы, благотворительность благотворительностью, но у нас задачи несколько поважнее.

Я превратился в слух. Он заметил мое изменившееся лицо, медленно кивнул.

— Догадались? Верно, вам открываем допуск на этаж выше. На самом деле мы занимаемся не столько благотворительностью, хотя это выглядит именно так, а… убираем помехи с дороги научно-технического прогресса. Хотя да, это и на конечном этапе выглядит как благотворительность, ибо только прогресс в состоянии избавить человечество от нищеты, голода, болезней и преждевременных смертей. А благотворительность в чистом виде — глупость. Конечно, мы можем развозить в голодающие страны зерно и медикаменты — и развозим! — но это не лечение болезни, а лишь примочки, чуть-чуть снимающие боль.

Я сказал торопливо:

— Ну да, вы говорили, что голодающим даете не рыбу, а удочки.

Он кивнул.

— Что-то в этом роде. И останавливаем тех, кто попытается мешать местным ловить рыбу. Останавливаем, как вы уже знаете по своей работе, не насильственно, а стараемся отвлечь на другие цели, разжигаем иные интересы. Конечно, могли бы и силой, мы не слюнтяи, как можно подумать изначально, но силовые методы неэффективны! Эффективнее, как у вас сказано в ваших работах, когда человек сам рвет жилы, развивая свой бизнес.

Я слушал, слушал, и, как недостающие обломки хитрой головоломки, многое становилось на свои места. Не только я занимаюсь делом, но и все сотрудники. Не симптомы лечим, а боремся с самой болезнью. А иногда успеваем даже предотвратить. Вообще-то главная задача медицины — не лечить, а предотвратить заболевание.

— Благодарю за доверие, — сказал я с чувством.

Он хитро прищурился.

— Признайтесь, уважение к нашей организации повысилось?

Я замялся, затем кивнул.

— Честно говоря, сперва относился к ней не совсем серьезно. Ну, как ко всем благотворительным. Ценил только за высокую зарплату. А теперь уважаю по-настоящему.

Он наконец сел, откинулся на спинку кресла, довольный, только что не заурчал, как сытый кот у камина, некоторое время изучал меня с удовольствием на лице, наконец изрек:

— Хорошо, идите! Помните, теперь вам придется решать задачки потруднее. И… поглобальнее.

— С удовольствием поработаю в полную силу, сэр.

Только в коридоре сообразил, что брякнул не совсем умно, а как бы, бахвалясь, проговорился, что вообще-то работал спустя рукава.

Через месяц я получил десять тысяч долларов, что повергло в радостный шок. Когда Глеб Модестович сказал насчет допуска на этаж повыше, я расценил это как рост доверия, мол, буду знать чуть больше, но чтобы сопровождалось и такой финансовой добавкой!

На планерках-бреймстормингах по-прежнему изощряемся в придумывании способов выхода из локальных конфликтов, мирим враждующие стороны, находим компромиссы между группировками на Балканах, перекрываем пути наркотрафика и нелегальных поставок оружия, рушим последние диктатуры, уменьшаем преступность…

И хотя большинство идей, понятно, от веселого настроения или желания щегольнуть оригинальностью, но не оставляет ощущение, что какая-то часть предложений, пусть самая крохотная, все же обрабатывается и доводится до сведения власть держащих. Если эта догадка верна, тогда я могу понять, почему у нас такая сверхвысокая зарплата. Вообще-то это рентабельно: собрать вместе яркие умы, что обычно горят на сотую часть силы в окружении обычного народца, и заставить их тереться друг о друга, высекая яркие искры озарения.

Сегодня изощрялись на тему раскованной морали, хорошая и приятная мишень для зубоскальства, оттянулись по полной, все-таки умнейший собрался народ, а когда умнейший — шутки сыплются градом, все изысканные, с двойным-тройным дном, отточенные уже в момент возникновения. Глеб Модестович сдержанно улыбался, но глаза оставались серьезными, наконец негромко похлопал ладонью по столу.

— Да, — сказал он в тишине, — сейчас достаточно спокойный период. Если не считать, конечно, что Штатам придется отступить из Ирака, что нефть продолжает дорожать, но это все заранее известно, а значит, не опасно. Но при всем этом благополучии не стоит забывать, что такая тишина вполне может быть взрывоопасной…

Роберт Тарасюк, профессор, доктор и лауреат множества премий, сказал угодливо:

— Это точно, шеф.

— Вот-вот, — проронил Глеб Модестович. — Мы должны учитывать, что ситуация может резко измениться….

— Золотые слова, — сказал Тарасюк с восторгом, — да, мы все должны это учитывать и постоянно работать над этим!

Глеб Модестович перевел взгляд на меня.

— В старые времена во флоте первым давали высказаться самому младшему. У вас, Евгений Валентинович, какие-то предложения есть?

— По какому вопросу? — спросил я.

Он обвел взглядом присутствующих. Они все смотрели уже на меня. Смотрели требовательно, я чувствовал, как начинаю взмокать.

Глеб Модестович сказал медленно:

— Обществу нужно постоянно подбрасывать что-то, иначе дурная энергия будет прорываться, как теперь любят говорить, непредсказуемо. А стабильному обществу не нужны ни забастовки, ни стихийные демонстрации, ни акции протеста… неважно, против чего эти акции.

Я подумал, спросил осторожно:

— А если мы сами организуем эти акции?

Он ответил незамедлительно:

— При условии, что они будут под нашим контролем.

— Это можно, — сказал я. — Например, во всем мире наблюдается ужасающая дискриминационная политика насчет заселяющихся гостей…

Тарасюк надулся и прервал недовольно:

— Это где же? Это в каком же, простите, месте?

Глеб Модестович вскинул успокаивающе ладонь.

— Тихо-тихо, дорогой Роберт Панасович. Это наш юный друг уже подает, как это будет… э-э… подаваться в СМИ. Верно?

Я кивнул.

— Да. Я вчера вернулся из Ярославля, два дня прожил в хорошем отеле. Даже очень хорошем, элитнейшем! Пять звезд, надо же… Но, увы, даже там я с прискорбием обнаружил разделение гостей по дискриминационному признаку. Представьте себе, мужчин селят отдельно, а женщин — отдельно! Это в наше-то просвещенное время, когда уже сто лет как даже в школах ввели совместное обучение мальчиков и девочек!

Я говорил с подъемом, после подъема жалованья и жаркого романа с Эммой чувствовал себя намного увереннее. Судя по прищуренным глазам Глеба Модестовича, он все понимает, принимает и одобряет. Закомплексованный работник будет держаться зажато, рискованную мысль не выскажет, а именно в ней, возможно, и нашлось бы ценное зерно, так что эта педагогическая мера сработала. Кто знает, возможно, Эмма работает по особому контракту, проверяя сотрудников, но вряд ли признается. По крайней мере, вот так сразу.

Сотрудники начали задумываться, вон у Арнольда Арнольдовича брови сдвинулись над переносицей, а лоб Ореста Димыча избороздили глубокие морщины.

Жуков поинтересовался:

— Предлагаете инициировать запросы в сенатах и прочих парламентах по поводу совместного поселения в номера мужчин и женщин?

Я покачал головой.

— Нет, мы же говорим о том, чтобы чем-то занять население?.. Вот пусть само население и начнет. А мы незаметно поддержим. Начнется ожесточенная полемика в прессе о допустимости и недопустимости, о моральных границах, о законах нравственности, которые нельзя нарушать…

Жуков хмыкнул.

— Как будто уже не все их нарушили! Да еще и узаконили… Простите, что прервал.

Я наклонил голову, принимая извинения, в груди разлилось приятное тепло, сам Жуков, ветеран из ветеранов, извинился, это ж надо. Так в самом деле уверюсь, что чего-то стою.

— Вообще-то знаем, чем все это закончится, — продолжал я. — И другие умные люди знают. Но идиоты, которых большинство, начнут шумную кампанию…

Арнольд Арнольдович тонко улыбнулся.

— Насколько я понял, начнем мы?

— Мы бросим первый камешек, — уточнил я. — Если понадобится, то где-то поддержим одной-двумя статьями в прессе. Но думаю, что все покатится без нашего вмешательства.

Он потер руки, почти промурлыкал:

— Люблю изящные решения. Когда большие результаты достигаются минимальнейшим вмешательством. Как верно выразился наш юный друг: бросить крохотный камешек в нужное время и в нужном месте. А лавина пойдет по точно указанному маршруту.

Арнольд Арнольдович сказал задумчиво:

— А знаете… это может даже оздоровить общество. На сторону этого предложения могут встать, как ни странно, даже ортодоксальные секты… да что там секты, церковь наверняка встанет.

Жуков спросил ошалело:

— Церковь?

— Ну да. Не усек?

— Прости, я что-то кофе недоперепил, голова чугунная.

— Говорят, гильотина помогает, — любезно посоветовал Арнольд Арнольдович. — Церковь, как известно, пока что твердо стоит против однополых браков. Несмотря на попытки отдельных священников легализовать такое противоестество, церковь помнит, что за такое Господь сжег Содом и Гоморру, так что…

Жуков сказал быстро:

— Я понял! Сейчас мужчин селят вместе, а это как бы подталкивание к гомосексуализму! Ведь это раньше парни могли пройти по улице в обнимку, и никто бы не подумал на них ничего из того, что сразу подумают сейчас, а теперь, когда даже кровати стоят рядом…

— Верно, — поддержал Цибульский, — расселить, чтобы и мыслей подобных не было! А женщина на соседней постели — это кайф. Можете трахаться — это нормально, можете сохранять супружескую верность: то и другое — хорошо, естественно.

Глеб Модестович быстро набрасывал что-то в блокноте, вскидывал обезьянью мордочку, всматривался в наши лица, будто рисует шаржи, но я скосил глаза и увидел множество мельчайших закорючек тайного языка стенографии.

Только Орест Димыч помалкивал, но я уже в каком-то прозрении видел по его лицу, что перед его мысленным взором все центральные города Европы и Штатов, митинги на улицах и столкновения демонстрантов с противоположными лозунгами, радостный всплеск оживления в СМИ, новые темы и даже рубрики в телепередачах, дебаты в правительствах, разноречивые требования общества…

Глава 10

Предложения, идеи и пожелания я сдавал Глебу Модестовичу. Сотрудники все те же, новых не прибавилось, так что всех уже знаю как облупленных и только теперь заметил, что очень давно не видел Эдуарда Кронберга.

Тихонько во время обеда в кафе спросил у Глеба Модестовича, не заболел ли Кронберг, это тот, который принимал меня на работу. Арнольд Арнольдович и Жуков переглянулись, а прямодушный Тарасюк сказал грубо:

— Что тебе до Кронберга? Живи, работай.

— Да я просто так… — пробормотал я. — Интересно.

— Он здесь вряд ли появится, — сказал Тарасюк. — Глеб, передай, пожалуйста, аджику… Спасибо!

Я смотрел, как он щедро поливает красной пастой бифштекс, лицо спокойное, но чем-то предупреждающее, что про Кронберга говорить не стоит.

Глеб Модестович взглянул на меня с пониманием в добрых глазах, помялся, не зная, что сказать, повернулся к Жукову.

— Володенька, вы пойдете на выборы?

Жуков так удивился, что выронил бутерброд и едва поймал его над чашкой чая, но половина красной икры все равно обрушилась в горячий напиток.

— Черт, — сказал он со злостью, — ну что вы каркаете такие глупости? Любой политический режим — это парламент шлюх, не так ли? Только при демократии шлюхи — сам народ. А у меня к шлюхам никогда не было почтения, и я никогда не ставил между собой и шлюхами знак равенства. Да, бывало, пользовался, чего греха таить, но я и туалетом пользуюсь.

— Фи, — сказал Арнольд Арнольдович с достоинством.

— Вот именно фи, — рыкнул Жуков сердито. — Нашел о чем спрашивать! За столом.

— Так ведь все телеканалы забиты этой подготовкой к выборам, — сказал Глеб Модестович, оправдываясь. — Такие дебаты, такие страсти! Хотя вы правы, ничего не изменится, кого бы ни выбрали.

Арнольд Арнольдович вежливо хохотнул:

— Выборы проводятся только для того, чтобы узнать, чей предвыборный прогноз оказался точнее. Этот тот же ипподром, на который вы хаживаете…

— Это было в молодости, — огрызнулся Жуков. — Очень далекой.

— А для недо… как вы их там, вся жисть — игра, игра, игра… Играя, старятся и мрут, так и не став взрослыми.

— Они еще и гордятся, — бросил Тарасюк обвиняюще, — что остались детьми! Представляете, здоровенные дети в пятьдесят лет с умом и желаниями младенцев!

Он умолк и проводил взглядом двух женщин, что заняли столик у окна. Одна сбросила на спинку стула легкую блузку, обнажив блестящие загорелые плечи и почти открыв удивительно округлую и приподнятую грудь, вторая сразу откинулась на спинку, давая возможность всем мужчинам в кафе любоваться ее пышной и удивительно четко очерченной грудью.

Жуков, потаращив глаза с восторгом, вдруг помрачнел и фыркнул с неприязнью:

— Силикон!

Цибульский тут же поддакнул:

— Да, ненастоящие.

— Ага, — буркнул и Орест Димыч с готовностью.

Они принялись за десерт, но время от времени поглядывали на женщин, да и как не поглядывать, такие сиськи приснятся — встанешь утром с мокрыми трусами. Любопытно, мелькнула мысль, впервые за всю историю человечества совпали мнения и отношение как самых старых пердунов и дряхлых злобных бабок, так и тинейджеров. Раньше абсолютно во всем вкусы диаметрально расходились. Все, что нравилось старшему поколению, для молодых парней — отстой, маразм, а молодые парни, с точки зрения стариков, вообще с ума сходят.

И вот впервые мнения абсолютно совпали. Когда в инете появляется пышногрудая красотка, тут же пацаны пишут комменты: «силикон, говно!», «а сиськи-то силиконовые», тем самые подразумевая, что говно, или «не верю, что настоящие!».

Я сперва удивлялся дебилам, дословно повторяющим слова старух на лавочке перед подъездом. Старухи, правда, в свое время отвергали и короткие юбочки, и бикини, и краситься было низзя, и ресницы подводить, да и губная помада — грех, ну хоть про помаду малолетние дурочки молчат, хотя силиконовые сиськи или гель в губы — это всего лишь само собой разумеющийся следующий шажок от тонального крема, помады и туши для наращивания ресниц.

Потому я с молчаливым сочувствием наблюдаю, как Тина приходит на работу вся в тщательно замазанных кровоподтеках, потом даже татуаж появился, что значит — надо запрятать крохотный шрамик от подтяжки.

Тарасюк первым расправился с пирожным и большой чашкой травяного чая, ушел, не дожидаясь остальных: дела, дела. Мы еще некоторое время наслаждались десертом, здесь готовят великолепно, и такой же дружной группой потопали к своему зданию.

— Хорошо, — сказал Орест Димыч довольно, — и жизнь, эта, хороша…

— Бабс нету, — заметил Жуков глубокомысленно.

Я кивнул на улицу, к троллейбусной остановке как раз подошла целая стайка молоденьких женщин.

— А эти что?

— В фирме, — пояснил Жуков. — На легких ролях их много, но чем выше — тем женщин меньше.

Арнольд Арнольдович молча кивнул, а Орест Димыч заметил с усмешкой:

— Волнует проблема равенства? Женщины по-настоящему сравняются с мужчинами лишь тогда, когда согласятся облысеть.

Глеб Модестович хохотнул и погладил свою лысину.

— И еще признают, — добавил он, — что это весьма респектабельно!

Жуков и Орест Димыч засмеялись, я понял, что политкорректность в нашей фирме, к счастью, и не ночевала. Думаю, ее вообще не пускают даже на порог, остановив на входе и тщательно проверив металлоискателями.

— С женщинами легче работать, — осмелился вякнуть я. — Они понятнее, проще, предсказуемее. Не то что мужчины… А нам, как я понимаю, нужен предсказуемый мир.

Глеб Модестович поморщился.

— Евгений Валентинович, мир ни в коей мере не является предсказуемым. Но мы стараемся сделать его…

Он запнулся на минутку, я подсказал услужливо:

— Предсказуемым!

Он отмахнулся.

— Нет, управляемым. Да, представьте себе! Когда мир предсказуем, то это всего лишь предсказуемость. В смысле, предсказуемость пассивна. Но когда мир управляем, а мы стараемся делать именно это, то становится в какой-то мере и предсказуемым. Если, конечно, все получается так, как мы планировали…

У меня дыхание сперло, я почти прошептал:

— А что… удается иногда и… управлять?

Он усмехнулся.

— Работайте, Евгений Валентинович, работайте! Все увидите.

— Со временем, — добавил Жуков.

— И очень не сразу, — уточнил Цибульский злорадно.

— Но увидите, — утешил Арнольд Арнольдович.

Вечером я выкатил из супермаркета тележку с кучей продуктов, предпочитаю запасаться сразу на недельку как минимум, крутил головой, пытаясь вспомнить, где припарковал машину, за спиной раздался веселый вопль:

— Женька!..

Толя Ратник, веселый и раздобревший, облапил меня, помял, руки крепкие, чувствуется человек физического труда, оглядел с головы до ног.

— Что-то ты худой и бледный, как червяк… Мало получаешь?

— Да нормально, — ответил я, улыбаясь.

Он покосился на корзину из металлических прутьев, где, помимо хлеба и молока, еще и пакеты с экзотическими сортами сыра, нарезка ветчины и шейки, банка с красной икрой, десертные редкости.

— Вроде не голодаешь, — сказал он чуть ревниво, — все грызешь гранит… как ее, науки?

— Как и ты — кирпичи.

Он захохотал.

— Еще как грызу. И, знаешь, нравится. Когда смотрю на те дома, которые строил, такое чувство удовлетворения, будто Марью Семеновну трахнул! Ты хоть помнишь ее? Помнишь-помнишь, ее все мальчишки помнят… А когда мы наконец врубились, почему она этим местом трется об угол парты, разговаривая с нами на уроке, какой был у нас шок, какие мы планы потом строили?

Я с досадой махнул рукой.

— И не придумали ничего лучше, как мазать углы парт мелом.

Он помрачнел.

— Да, идиоты были. Мне бы нынешние мозги тогда… Эх…

Я невольно расхохотался.

— Тогда бы ты не только Марью Семеновну, но и Ленку, что за тобой бегала, а ты не замечал…

— А какие у нас учительницы были, — сказал он мечтательно, — это только теперь понимаешь, что старше нас всего на пять-шесть лет, а тогда казались такими взрослыми тетками!.. Самое то бы их трахать, ночами это самое снилось, а наяву и подумать не могли…

— Ты что-то на учительшах повернут, — сказал я предостерегающе. — Сам чем занимаешься? Чем занят в этом квартале банкиров?

Он гордо подбоченился.

— Банкиров? А посмотри вон на тот небоскреб! Офис нашей компании. Меня, между прочим, назначили прорабом, вон приехал за утверждением. Говорят, если справлюсь, продвинут выше. Им нужны молодые и энергичные.

— Такие везде нужны, — заверил я. — А что ты пропал так внезапно? Мог бы позвонить хоть раз за все время!

Он сказал смущенно:

— Да знаешь, у меня так получилось, что и диск в компе дефрагментнул, и мобильник с тех пор пару раз поменял, так что все телефоны друзей гавкнулись. Кто живет рядом, те записал заново при встрече, а кто в другом районе, увы… Когда встречаюсь вот так, как с тобой, записываю заново.

Я удивился:

— Ты че, с Луны упал? В компе теперь бэкап по дефолту, со старого мобильника просто вынимаешь карту и переписываешь на новый… Может, у тебя украли?

— Нет, жена настояла, чтобы купил попрестижней. А я к нему, гаду, никак не привыкну. Чересчур он, сволочь…

— Что?

Он замялся, подыскивая слова.

— Наглый. Смеется, что не те кнопки жму. Всякий раз выдает такое, что разбил бы о стену! А то, что мне нужно, прячет так, что сам никогда не отыщу.

— А мануал? — спросил я сочувствующе.

Он раздраженно отмахнулся.

— Двести страниц убористого текста со схемами и таблицами вдобавок! Вон мой Ванюшка сразу в нем разобрался без всякого мануала. Но не буду же я с собой таскать ребенка, чтобы объяснял, что и как…

Я спросил с сочувствием:

— Ты что же, носишь его только для престижа?

Он ответил с легким раздражением и обидой:

— Ты что, звоню, конечно. Но звоню, как с обычного телефона. Помнишь, у нас в квартирах стояли?.. А в этом гаде еще и фотоаппарат, диктофон, проигрыватель, радиоприемник и еще какая-то хрень. И на каждую — сотни настроек. Это слишком, как я считаю. Не нужно человеку столько. Нормальный человек должен понимать все. Знаешь, Женька, меня эта проклятая навороченная техника унижает!

Он в самом деле расстроился, пока рассказывал, лицо раскраснелось, а глаза сверкали. Я с сочувствием сопел и разводил руками. Он мой ровесник, а что уж говорить о старшем поколении, что и мобильник берет в руки с опаской, на кухне предпочитает старую газовую плиту, а не современную с программным обеспечением и сотней функций, что умеет все, но сама ничего не сделает, пока ей не дашь команду. А команду можно ей дать с мобильника, подъезжая к дому, чтобы успела включить и печь, и кофемолку, и чтобы, входя в квартиру, ощутил запах свежесваренного кофе, что только-только…

— Знаешь, — сказал я неуклюже, — меня тоже часто раздражает, что изготовители напихивают в один гаджет несколько устройств. Чаще всего таких, которыми не пользуемся.

— Вот-вот, — сказал он обрадованно. — А зачем они?

— Время такое, — вздохнул я, — впервые в мир пришла избыточность. Впервые! Мы по старой привычке стараемся понять все, как было раньше, но сейчас надо иначе.

— Как?

— Да просто не обращай внимания, — посоветовал я. — Вот в компе у тебя масса программ, ты же не стараешься понять, как работает Виндовз? Работает и работает. Так и с мобильником. Но только…

Он посмотрел с подозрением.

— Что? Договаривай.

— Все-таки осваивай, — договорил я, — хотя бы функции того, что тебе нужно. Мобильник не только хранит все номера, но сам позвонить может, если забудешь, он тебя и разбудит, как будильник, и напомнит о важной встрече, и все звонки тебе хранить может и записывать…

Я говорил правильные слова, но получалось вяло и занудно, сам с чувством неловкости понимал, что Ратник ничего этого не сделает. Его мысли заняты новым назначением, он уже прикидывает, как расставит бригады каменщиков, чтобы повысить скорость укладки кирпича. Ему нужен гаджет, что начинает служить ему сразу, а не требует долгого периода на освоение.

— Пиши мой номер, — велел я.

Он вытащил мобильник, в самом деле сверхнавороченный, изготовители эту модель позиционируют как «мужскую», то есть для широкой мужской ладони, а в такой объем постарались вбить столько, что этот мобильник только что картошку на кухне не жарит. Да и то, надо на всякий случай заглянуть в мануал…

Не доверяя ему, я сам вбил номер своего в недлинный, к удивлению, ряд, скопировал в долговременную память, засунул сразу в бэкап. Ратник с уважением смотрел, с какой легкостью я переключаю, перескакиваю из режима в режим.

— Здорово, — сказал он. — Ну прям как Ванюшка!

— Спасибо, — поблагодарил я. — Кстати, как он?

— Растет, — ответил он с гордостью. — На свой комп поставил какую-то игруху, теперь весь район в нее играет!

— Как это? И ты столько народу терпишь?

— Да нет, — объяснил он путано. — Он поставил такую игру, что по Интернету все играют. Теперь его комп уже не комп, а сервер!.. Игра не то вор чего-то там, не то циркуль… или отвес, не помню.

— Линейка, — сказал я.

— Вот-вот, — сказал он обрадованно. — И ты в него играешь?

— Не совсем, — сказал я. — Но близко, близко. Ладно, рад был с тобой повидаться! Если что, звони.

На другой день я то и дело вспоминал встречу с одноклашкой-прорабом, и даже когда собирал сведения о масштабах наводнения в Индонезии, перед глазами возникало его ликующе-смущенное лицо.

— Над чем задумались так глубоко, Евгений Валентинович?

Я вздрогнул, Глеб Модестович и Арнольд Арнольдович смотрят на меня отечески с легкой и даже с ласковой иронией.

Я смущенно развел руками.

— Какую-то программу адаптации бы разработать…

Арнольд Арнольдович смотрел непонимающе, Глеб Модестович переспросил:

— К чему адаптации?

— К быстрым переменам, — объяснил я. — Встретил одноклассника, который почти не умеет пользоваться мобильником. В смысле, пользуется им только на сотую долю его возможностей. А его родители так и вовсе не принимают усложнений даже в их же собственной квартире. Он им сделал ремонт, выбросил старую кухню, так вот старики… да какие они старики?.. Пятьдесят или шестьдесят лет, даже не знаю, никак не могут приспособиться даже к обычной для нас электронной программируемой плите!

Глеб Модестович кивнул, лицо стало сочувствующим.

— Да, таких миллионы. Нет, миллиарды.

— Вот я и думаю, — сказал я горячо, — как сделать так, чтобы следующая волна не смяла их вовсе? Сейчас уже живут в мире, где на смену обычным деньгам стремительно приходят кредитные карты. Покупки совершаются по инету, а в продуктовых магазинах можно расплачиваться прикосновением пальца. Везде электроника, начиная от входной двери в дом и заканчивая… нет, она нигде не заканчивается, а только расширяет и расширяет присутствие! Но что будет, когда компьютер, которого и сейчас многие боятся, станет управлять квартирой? Включать свет, будильник, соковыжималку, стиральную машину, посудомойку, климатизер и кондиционер?.. Да еще, чуть позже, начнет присматриваться к кровяному давлению, рекомендовать сменить диету, подсказывать, что трансляцию футбольного матча лучше не смотреть из-за риска повысить до опасного уровня кровяное давление…

Они слушали терпеливо, переглянулись, Арнольд Арнольдович смолчал, а Глеб Модестович сказал раздумчиво:

— Я не думаю, что эта задача является приоритетной.

Он посмотрел на Арнольда Арнольдовича явно за поддержкой, тот нехотя кивнул.

— Да-да, Евгений Валентинович, сейчас есть более насущные задачи.

— Делаю, — заверил я. — Пока что я укладывался в сроки. А насчет адаптации… это так, в свободное время. Но когда-то придется заняться всерьез. И лучше раньше, проблема уже назрела. Более того, ее надо было начать решать еще вчера.

Они снова переглянулись, Глеб Модестович сказал с затруднением:

— Евгений Валентинович, я не хотел этого говорить, но мы хорошо знаем эту проблему. А кто предупрежден, тот вооружен, как говорили римляне.

Я спросил с облегчением:

— Значит, над этой проблемой работают?

Арнольд Арнольдович хмыкнул, Глеб Модестович развел руками.

— Евгений Валентинович, я сейчас не могу вам ничего сказать. Вам остался всего один ап до того… как узнаете намного больше. Если доживете, перед вами раскроются все наши тайны… и ваши сомнения рассеются.

Я пробормотал:

— Простите, я по наивности полагал, что только я ем сено, а остальные — солому. Извините! Я пошел, пошел, пошел трудиться.

Арнольд Арнольдович сказал в спину очень дружелюбно:

— Евгений Валентинович, мы очень ценим вас!

— Спасибо, — сказал я уныло, — что не вдарили.

Глава 11

В кабинете я попытался сосредоточиться на работе, но что-то тревожило, я отмахивался, влезал в дебри философских построений основ будущего общества, однако мысль упорно возвращалась к словам Глеба Модестовича.

Возможно, над проблемой адаптации населения к быстрым и резким переменам работает большая группа специалистов, которым я и в подметки не гожусь. Конечно, я не поверю, что есть на свете умнее меня, все мы считаем себя самыми умными, но примем за рабочую гипотезу, что такие есть.

Так вот я не вижу следов работы этих умников. Народ по-прежнему уверен, что в будущем у них будут разве что автомобили круче и морды шире, и когда придет вторая шоковая волна, слабые сойдут с ума, а сильные бросятся крушить лаборатории, институты и заводы, что порождают такую технику.

Страшнее всего то, что почти следом за второй волной нахлынет третья. Люди не успеют смириться с последствиями второй, как на улицах появятся киборги, виртуальная реальность смешается с пополненной, исправленной и затем с реальной, непонятные существа будут возникать из ниоткуда и пропадать прямо на месте, все — на немыслимых скоростях… И все это те, кто переживут и примут шоковые волны, будут считать это нормальной жизнью, а остальные ощутят себя в мире, захваченном инопланетянами. Неужели наши этого не понимают?

Сегодня обратил внимание, что вообще-то уже во всех странах законы слегка и как бы незаметно подправлены, чтобы верхним было проще жить и проще править. Не так давно Чейниш, один из очень богатых людей, хоть не входит даже в первую тысячу самых богатых, в пьяном виде на полном ходу сшиб мужчину с двумя детьми на тротуаре. Все — насмерть. Раньше этого было бы достаточно, чтобы отправить на электрический стул, но по нынешним законам в суд должен подать именно пострадавший, в данном случае — безутешная женщина, разом потерявшая мужа и двух детей. Однако Чейниш сразу же предложил ей пять миллионов долларов, она потребовала десять, сошлись на семи, и суда не последовало.

Еще, помню, кто-то из высоких чиновников тоже в пьяном виде задавил несколько человек, одного — когда тот переходил дорогу в неположенном месте, и еще четверых, когда удирал от полиции. И снова удалось откупиться, хотя пришлось отдать сорок миллионов. Правда, когда на счету восемьсот миллионов, то потеря сорока — это совсем не потеря.

Этот новый институт сделки с правосудием и мировых соглашений чем-то хорош, чем-то отвратителен. С точки зрения целесообразности я еще не просчитал все его плюсы и минусы, но вообще-то заняться этим стоит, тенденция к ослаблению демократических ценностей замечается по всему миру.

Правители без стеснения передают свои выборные посты детям, будь это Буш-старший Бушу-младшему в демократической Америке, пожизненные президенты в полудемократических Азербайджане, где тоже от отца к сыну, в Ливане и прочих египтах. Президент Аргентины передал президентство жене, про тоталитарные каэндээры и говорить нечего, там это в порядке вещей. Вообще, вся элита общества совокупляется только в своем кругу, женится и разводится, и тут уж неважно: политическая, финансовая или артистическая элита — все ведут себя одинаково и все больше обособляются от «простых», хотя по инерции все еще говорят о политкорректности и внимании к «маленькому человеку» Достоевского.

Словом, миновало то умопомрачение, когда были сломаны все сословные перегородки и всех-всех уравняли в правах, превратив в однообразную серую массу. Так длилось достаточно долго, но постепенно природа, как говорится, взяла свое: свиньи упорно лезли в грязь, волки втихую начинали драть овец, а орлы перестали ползать, «как все», и воспарили в небеса.

Расслоение общества началось заново, на этот раз уже не по тому, кто кем рожден, а кто что может. У простолюдина по-прежнему остаются шансы подняться до элиты, хотя бы через науку, но этих шансов все меньше и меньше: у генералов от науки тоже есть детки, свояченицы…

При ближайшей встрече с Глебом Модестовичем я изложил свои взгляды на эту проблему как можно более доступно, генералы не должны вникать во все, им надо давать готовое, но он все равно не совсем вник даже в разжеванное, спросил с горестным недоумением:

— Евгений Валентинович, почему у вас такая ненависть и презрение к правам человека?

Я сжался, трудно что-то объяснять общечеловеку, а в Глебе Модестовиче эта общечеловечность сочится из всех ноздрей, но он смотрит добрыми коровьими глазами, часто моргает и сопит жалобно, я ответил без охоты:

— У меня нет к ним ни того, ни другого.

— Но как же…

— Глеб Модестович, честно, ей-богу!

Он развел руками, глаза беспомощно замигали.

— Но вы так отзываетесь о них.

В кабинет бесцеремонно зашел Цибульский, кивнул панибратски и начал рыться на полках, словно в своем сарае запчастей для машины. Я вздохнул, но до обеда еще десять минут, ответил с терпеливой безнадежностью:

— Это не презрение. Кому-то нужно заглядывать дальше. Права человека уже не надо защищать — они утвердились. Их и защищать сейчас как-то неловко, не находите?.. Что-то эти защитники помалкивали, когда в их странах были диктаторские режимы! А как только пали, так эти герои начали кричать громче всех о свободах и правах.

Цибульский оглянулся через плечо, я уловил хитрый огонек в глазах. Глеб Модестович смотрел угрюмо, порывался возразить, но интеллигентность не позволяла, наконец сказал, защищаясь:

— Я не жил при диктаторских режимах!

— Наши ведущие правозащитники жили, — напомнил я. — Вернее, ваши. Но тогда были исправными партийными функционерами. И не на последних ролях, кстати! А потом вдруг быстренько перестроились. Эта гнусность тогда так и называлась «перестройка». Не помните? Поройтесь в печати тех лет. Я читал внимательно, это моя профессия… Везде перестроившегося человека считали подонком, а у нас это стало государственной политикой. Утром были рьяными коммунистами, а в обед по сигналу сверху стали защитниками свобод и ярыми антикоммунистами!.. Ну да ладно, все человеки, я все равно их не презираю, хотя стоило бы.

— Так в чем же тогда…

Я посмотрел на часы.

— Как вам сказать… Как я уже вякнул, кто-то должен смотреть и дальше. За горизонт. Находились люди, что заглядывали за этот виднокрай, когда права человека были еще в подполье! Сейчас они вот, наяву, в них живем.

— По ним живем, — уточнил он.

— Вот-вот, по ним. А раз так, то позарез надо знать, что дальше за этими правами! Это плохо, когда горизонт приблизился вплотную. Простому электорателю неважно, что за горизонтом, а политик обязан видеть!

Он хлопал глазами, старался понять, мне стало его жалко, не люблю ломать укоренившееся мировоззрение людей, хороших людей и хорошее мировоззрение. Понимаю, Арнольд Арнольдович или даже грубоватый Жуков не хотят вторгаться в такие деликатные области, Глеб Модестович у всех вызывает симпатию, но, по мне, раз уж настойчиво домогаешься «правды», то получи — жестокую и неуютную.

— И что, — спросил он почти шепотом, — там… на следующем витке?

— Ожидаемая неожиданность, — ответил я.

— Это… как?

— Право интеллектуального меньшинства, — ответил я без всякой жалости. — Дурость и перегибы системы прав человека уже сейчас достигли той стадии, что высоколобые наконец перестали чувствовать свою вину, что умнее и талантливее слесарей и домохозяек. И неминуемо возьмут власть в свои руки. Уже берут, присмотритесь! Слесаря же должны хорошо слесарить, а домохозяйки — хозяйничать в доме. Но не управлять государством.

Цибульский вытащил огромную коробку и удалился с нею, бережно прижимая к пузу. Глеб Модестович молчал, я даже удивился, что не спорит. Возможно, и сам смутно понимает, что не все так хорошо, если общество в первую очередь откликается на массовые запросы, что значит — запросы далеко не интеллектуалов. Наконец задвигал кожей на лбу, заморгал, я думал, что сейчас втянется под черепаший панцирь устоявшегося мнения, под ним спокойно и уютно, там он «как все люди», тем более — интеллигентные, но он поинтересовался как будто уже деловито:

— Значит, и на том витке права будут?

— Именно на том и будут, — ответил я с облегчением. — Справедливые! Сейчас эти «права», как асфальтовый каток, придавили и уравняли всех. Вернее, распластали! В начальной стадии внедрения прав это было прогрессом: тогда больше прав было у людей хитрых и нечистых на руку, что сумели взобраться на вершину власти… Их уравняли в правах со слесарями, что правильно, но со слесарями нельзя уравнивать и тех, кого условно назовем профессурой…

В обед, когда мы уютно расположились в кафе, я все еще чувствовал неловкость за свою ультрость, но помалкивал, когда долго расправлялись с холодными закусками, и только за горячими блюдами заметил, что Цибульский поглядывает на меня хитро, словно собирается тайком сунуть за шиворот ящерицу.

Я закончил с бифштексом, остались сырники и чай, он придвинулся ко мне со стулом и сказал заговорщицки:

— Евгений Валентинович, вы очень хорошо объяснили нашему добрейшему Глебу Модестовичу насчет прав.

— Спасибо, — сказал я настороженно.

— На здоровье. И даже в той области, что именно придет после правового общества…

— Спасибо, — повторил я, — но, чувствую, меня занесло, как Остапа. Новичку непозволительно так широко раскрывать хлебало. Все-таки я еще слишком мало знаю.

— И все верно объяснили, — договорил Цибульский, он чуть улыбнулся. — Тогда не зацикливайтесь на этом.

— На чем?

— На пропаганде между нашими сотрудниками.

— Да это я от безделья, — ответил я. — До обеда было время, а новую работу десять тысяч курьеров еще не принесли.

— Понимаю. Но все равно… Скажу по секрету, что мы уже знаем, что будет после правового.

У меня вырвалось невольно:

— Что?

Он хитро улыбнулся.

— Постарайтесь апнуться. Тогда эта информация станет доступной и для вас.

Апанье, понятно, хоть и зависит от моих усилий, но оценивается вышестоящими товарищами. Сочтут, что достоин апа, — хорошо, нет — нет, а могут еще и понизить лэвэл, мы в демократическом мире, где терять еще легче, чем находить. Мое дело — пахать и пахать. Однажды приснилось, что потерял работу, проснулся в холодном поту. Даже не из-за высокой зарплаты: о таком поле деятельности раньше даже мечтать не мог…

Еще с первой недели слышал про массажные кабинеты для наших сотрудников, но столько работы, что игнорировал, но сегодня Жуков и Цибульский чуть ли не силой затащили меня, объяснив, что после массажа буду работать еще лучше.

Уютный кабинет, стандартный стол, разве что добавочные валики для головы и ног, но вместо здоровенного массажиста у стола в ожидающей позе стоит чуть ли не дюймовочка с тонкой фигурой, слишком хорошенькая для того, чтобы быть… настоящей массажисткой.

— Ладно, — пробурчал я, отступать поздно, — только самый общий. И недолго.

— Как скажете, — ответила она нейтрально.

Я лег мордой вниз и закрыл глаза. Не знаю, был ли я обрадован или больше разочарован, но у нее оказались сильные руки со стальными мышцами, умело и точно находила в моей спине участки с отложениями извести, безжалостно разламывала, растирала, заставляя не только морщиться, но и всхрюкивать от боли. Потом взялась за ноги, холодно и точно назвала все признаки болезней людей моей профессии, сообщила, что у меня наверняка начинается простатит и даже аденома, хоть пока и небольшая, но, к счастью, не полезла проверять.

Заканчивая, заставила перевернуться, промассировала руки и грудь, а когда закончила, ехидно улыбнулась.

— Разочарованы?

— Не знаю, — ответил я откровенно. — Неужели во мне столько болезней?

— В зачаточном виде, — успокоила она. — Первая стадия, редко где вторая. Но кое-что уже пора лечить. Я выпишу рецепты.

Я торопливо оделся, лицо ее раскраснелось и покрыто бисеринками пота.

— Господи, вы еще и врач?

— Я хороший врач, — ответила она с достоинством. — А массаж — мое хобби. И подработка.

— Все как у меня, — сказал я. — Спасибо… как вас зовут?

— Елена. Приходите еще.

— Спасибо, Лена.

В коридоре встретил Тарасюка, тот с интересом посмотрел на мое разрумянившееся лицо.

— Евгений Валентинович, у вас такой вид, будто только что рассказали неприличный анекдот!

Я помотал головой.

— Нет. Зато прошел через массаж. Это покруче любого анекдота. Но в самом деле здорово!

— Приятно, — кивнул он. — Очень приятное действо.

— Чувствую себя посвежевшим, — сообщил я.

Он кивнул снова.

— Да. Кстати, интересная тема для психологов. Известно, что польза от массажа если и есть, то близка к нулю, но так как удовольствие немалое, то наше подсознание начинает как бы реабилитировать это времяпрепровождение. Ну, как подростки могут доказывать пользу дискотек или потребление пива… Интересный феномен!

Я пробормотал:

— Но я в самом деле чувствую себя обновленным.

— Вы лежали почти час, — напомнил он ехидно, — расслабляли свое тело. И без массажа отдохнули бы… А взбадривающий массаж все равно уступает чашечке крепкого кофе. Даже крохотной чашечке!.. Но нам настолько приятно чувствовать, как наши мышцы трогают, трут, теребят, растягивают, что придумываем в оправдание своего ничегонеделания, будто оздоравливаемся и все такое…

Глава 12

Сегодня домой заявился сравнительно рано, только-только закончился час пик, все успели поужинать, и кто перед телевизором попивает пивко, кто поспешно включает комп и с разбега бросается в онлайновый мир байм, а я, все-таки не будучи асексуалом, с тоской посмотрел в окно, где к станции метро бегут молоденькие созревшие девчонки, трясут сиськами и попками, начнут сексуалить еще на станции, потом в вагоне, на дискотеку прибегут уже разогретые, с блестящими глазами и сочными ротиками…

Я ругнулся, к окну так и тянет, а еще к телефону, есть с десяток веселых молодых женщин, готовых приехать немедленно, с ними прикольно, легко, удобно, но что-то во мне протестует то ли от старомодности, из-за чего я постоянно чувствую себя обязанным чем-то отплатить, то ли от врожденного недоверия ко всему, что легко достается.

Правда, теперь женщин добиваться не надо, то дикое пещерное время ушло, теперь чаще они добиваются мужчин всеми способами, даже курсы такие и учебники есть, но все равно я осторожен. Тем более, поднимаясь со ступеньки на ступеньку в своей организации, как бы я ни помалкивал о своих успехах, женщины все замечают по косвенным признакам: прекрасной квартире, постоянно обновляемым автомобилям, моим командировкам…

Вздохнув, я включил комп, у меня четырехъядерный, загрузка с отдельной флеш-памяти, так что к работе готов через несколько секунд. Кликнул на значок инета, однако вместо страницы новостей на экране задвигались в эротическом танце голые девушки, сочные и ухоженные, с крупными чуть провисшими сиськами, это сейчас входит в моду, а жопы без намека на тату, ибо татуировки имитируют одежду, а тут сама порочная обнаженность…

Ругнувшись, я восстановил исходную страницу запуска, щелкнул по значку файервола и велел скачать обновления, а то неутомимые хакеры ухитряются взламывать защиту и всобачить рекламу вот так нагло и напрямую. Прошли те золотые времена, когда хакеры просто хулиганили, а теперь ни один пальцем не шелохнет, если хорошо не заплатят. А за возможность разослать вот так прямо на экраны фотографии голых баб с их телефонами и уверениями в полной конфиденциальности — самое то, за что платят. Ведь я, если честно, с полминуты рассматривал их сиськи и жопы, а если напрягу память, то даже сейчас могу вспомнить и телефон, и адрес сайта…

Мысль продолжала обрабатывать идею, я получил на экран не просто голых баб, а именно самых ухоженных и, следовательно, дорогих. Как будто хакеры умеют по каким-то данным определить, у кого самые дорогие компы, из тех, что месяца два-три продаются по бешеной цене, а потом их стоимость падает в три-четыре раза, и они поступают в свободную продажу для рядовых юзеров…

Мелькнула тревожная мысль, что это кто-то из нашей организации так подшутил… хотя подшутил ли, это может быть и какой-то проверкой, нас же все время проверяют и прощупывают, так что держаться надо настороже.

Хотя, если верить спинному мозгу, то у меня стойкое впечатление, что высшему руководству по фигу наш моральный облик. И если бы половые забавы могли повысить работоспособность мозга, то нам бы порекомендовали не только баб с вот такими жопами, но и за счет фирмы обеспечили бы соответствующими животными, инструментами и прочим-прочим.

Но, как известно, перегиб в сексе не просто вредит работе, а сказывается на ней катастрофически. Потому мы все предпочитаем недотрахаться, чем переборщить на этом поприще.

Я тупо уставился на вышедшую на середину экрана строгую девушку в больших роговых очках, скромной блузке и в длинной юбке. Она сообщила мне, что раз я принимаю ее на работу, то могу изменить ей не только облик, но и поправить фигуру.

Ага, мой мозг снова выкинул хитрый финт. Пока я размышлял о хакерах и способах взлома, а затем инсталлировал новую версию файервола, пальцы как бы сами по себе тайком включили Электронную Девушку, и теперь она в центре, а по бокам масса настроек. Ну да, одежду могу сменить на самую легкомысленную, а то и вовсе раздеть догола, волосы в моей воле удлинять, укорачивать, менять цвет, но это все фигня в сравнении с тем, что могу ей сделать вот такие сиськи… нет, сделаем еще больше… еще… Нет, это чересчур, давай посмотрим, в каких пределах можно задавать значение жопы и пилотки…

Заинтересовавшись, девелоперы молодцы, каждый месяц закачивают патчи с новым контентом, я прогнал секретаршу по двум новым комнатам офиса, снова изменил ей вымя, добавил амплитуду раскачивания в определенных позах…

…и ощутив, что довел себя до оргазма, не стал сдерживаться, после чего сбегал в ванну, а затем с чистой совестью и прояснившимися мозгами сел за разработку проекта по навязыванию населению Пакистана новой системы выборов в законодательное собрание.

Потому, проговорил я мысленно, надо быть подозрительным по отношению ко всем-всем! Все хитрые гады, все. Даже Эммануэлла — хитрая лисичка, что так охотно прыгнула в постель.

Лучше всего следить, добавил уже тише, а то вдруг и мысли скоро начнут читать, могут именно «свои».

На другой день с утра весь отдел собрался у Глеба Модестовича, подводили итоги. Его самого то и дело вызывали на связь в отдельную комнату, он уходил бледный и расстроенный, взъерошенный больше обычного. Я страшился и подумать, с кем же разговаривает в такой тайне, а пока его нет, я сам спровоцировал разговор о проблемах пола. Как только огонек разгорелся, я скромно умолк, тихонько сопел в уголке, почтительно слушал, как мичман генералов.

Пришел Глеб Модестович, явно чем-то расстроенный, без внимания и даже очень рассеянно послушал. Почему-то с подозрением посмотрел на меня, но я сама святая невинность, хлопаю глазами и жадно внимаю, как подросток более опытным друзьям, что уже прошли Крым и Рим, теперь делятся безвозмездно опытом.

— Это почему такой интерес к теме? — спросил он с удивлением. — Вроде взрослые люди… Или появилось что-то новое?

Тарасюк со злорадным видом кивнул в мою сторону.

— Да вот наш юный друг полагает, что пришло время еще больше ослабить вожжи.

Глеб Модестович устало фыркнул:

— Куда уж еще?

— Евгений Валентинович полагает, что можно, — заверил Тарасюк.

Глеб Модестович повернулся в мою сторону.

— Так и чуял, — сказал он с мягким укором, — что это вы бросили спичку, Женя! Больно уж овечку изображаете. Что это на вас нашло?

— Озарение, — ответил я скромно. — Озарение нашло.

— Ах вы наш гений! И что же придумали?

— Делая секс общедоступным, — сказал я, — и таким же простым, как почесывание, мы уже сейчас убиваем двух зайцев. Для основной массы населения, большинства, как всегда подчеркивает наш дорогой Роберт Панасович, это как для римского плебса ежедневные хлеб и зрелища, без которых то римское большинство не представляло роскошной жизни…

Глеб Модестович с укором оглянулся на Тарасюка, тот энергично замотал головой, мол, клевета со стороны молодого поколения.

Цибульский вставил ехидно:

— Только мы, как демократы и расчетливые экономисты, заставили плебс самих добывать эти хлеб и зрелища. Мы лишь до предела упростили им работу.

Я кивнул, благодарный за поддержку.

— Вот-вот. А для меньшинства — это низведение секса до такой ерунды, что на него можно вообще не обращать внимания. Вот так мы дали начало движению асексуалов, немыслимому в прошлые десятилетия! Молодые ученые теперь занимаются делом, а не ходят по бабам. Мы стараемся вдолбить в общество, что сексуальное удовольствие можно получить очень просто: мастурбацией, виртуальным сексом, при помощи резиновых кукол… и множеством других способов, не отвлекаясь от дела. Или вообще не обращать внимания на такую ерунду: ночные поллюции сами сбросят вырабатываемые организмом излишки.

Глеб Модестович морщился, но время от времени кивал, словно говорил: я этого не одобряю, но так, увы, есть, человек — свинья, продолжай, только не зарывайся.

— Это понятно, — сказал он наконец. — Но, Женя, что за гадость вы хотите еще легализовать?

— Вы очень точно выражаетесь, — отметил я.

— Насчет гадости?

— Насчет легализации.

— Так что же?

— Инцест, — ответил я. Все затихли, переглядывались, я собрал волю в кулак и сказал с нажимом: — Да, инцест! Да ладно, мне самому такое говорить противно, но ведь нам нужна победа одна на всех, и за ценой не постоим?.. А цена как раз копеечная. Сейчас, когда только и слышишь про гомосексуалистов, когда лесбиянки не сходят с экранов телевизоров, когда трансвеститы… словом, я не могу понять, почему совершенно забыт инцест? Как раз в нем нет противоестественности! Не надо, как в гомосексуализме, трахать мужика или подставлять ему свою задницу. И мать, и сестра — женщины…

Цибульский сказал восторженно:

— Во! Я же сказал — молодое поколение! Со здоровыми инстинктами. Чувствуете?

— М-да, — воскликнул Жуков задумчиво.

Цибульский произнес хищно:

— Продолжайте, Евгений Валентинович! Все так интересно и ново… Простите, Глеб Модестович…

Я показал ему кулак, но все ждут обоснования, я начал на ходу развивать идею, что вообще-то, если по уму, то первыми надо было давно легализовать не гомосексуалов, а простейший инцест, то есть совокупление между кровными родственниками. Ну там брат с сестрой, мать с сыновьями, отец с дочерьми… да и с сыновьями заодно, чего уж ставить рогатки.

— В смысле? — насторожился Жуков.

— Не перебивайте молодое поколение, — возмутился Цибульский. — Все интереснее и интереснее. Я уже прям чувствую прилив нездоровой бодрости и энтузиазма…

— Если вспомнить, — продолжал я, не давая себя сбить с пути, — запрет на инцест был наложен из-за опасности получить больное потомство, мол, если сестра родит от брата, то обязательно урода. Это было все правильно! Но ситуация резко изменилась. Сейчас секс полностью отделен от продолжения рода. Секс — это как зайти в кафе и поесть хорошо приготовленное мороженое, сходить в кино, искупаться в озере или просто почесать спину. Такое можно как со знакомой девушкой, так и с сестренкой. Или мамой. Так что в инцесте сегодня гораздо меньше противоестественного, что смущает в гомосексуализме и прочих перверсиях. Инцест — как раз самое естественное и нормальное, самое здоровое и надежное. Даже более здоровое и надежное, чем с коллегами в офисе, однокурсниками или соратниками.

Жуков прорычал одобрительно:

— Молодец, подметил!.. Особенно насчет с соратниками. Глеб Модестович, возьмите на заметку. А то есть тут некоторые шибко продвинутые.

— Главное, — сказал Цибульский восхищенно, — с ходу! Что значит, знает предмет. И тему. И вообще в ней ас. Когда только все успевает…

— Вот именно, все, — сказал Жуков.

Я снова показал Цибульскому кулак.

— Ты на что намекаешь?

Он испуганно отстранился.

— Я? Ни на что! А ты на что подумал?

Тарасюк почесал репу.

— Эх, — сказал он сокрушенно, — как я просмотрел? Это же на поверхности лежало!

Арнольд Арнольдович довольно ухмыльнулся.

— Свойство могучего ума, — он посмотрел на меня с усмешкой, мол, не принимай это всерьез, — заметить сокровище, через которое другие перешагивают каждый день, не замечая его.

— Евгений Валентинович молодец, — согласился и вечно недовольный Орест Димыч. — Только пусть уточнит, что для продолжения рода все-таки необходимо избегать не только инцеста, но и близкой родственности… Желательно вообще брать жену из другой расы.

Глеб Модестович поморщился.

— Ну, насчет другой расы — это экстремизм.

— Статистика утверждает, — возразил Орест Димыч, — что метисы обладают лучшей жизнестойкостью, чем их родители!

Жуков отмахнулся.

— Да это неважно. Главное, чтобы насчет инцеста запустили в широкое обращение.

Глеб Модестович кривился, члены нашей группы продолжали переглядываться. Арнольд Арнольдович спросил с неловкостью в голосе:

— Это хорошо, когда вот так зубоскалим. Но, как полагаете… есть смысл запустить эту машину всерьез?

— Да, — ответил я автоматически, еще не сообразив, что он имеет в виду под запускаемой машиной. — Надо еще учесть, что некоторая часть общества хотела бы оказаться в рядах продвинутых, в том числе и сексуально, но в то же время чтоб не соприкоснуться с гомосексуализмом, эксгибиционизмом, вуайеризмом и всем прочим. Это по их понятиям — запачкаться.

— А по вашим? — поинтересовался Жуков любезно.

Я посмотрел на него строго.

— А вам это к чему?

— Да так, — ответил он бесстыдно, — я просто любознательный.

— Обойдетесь, — сказал я. — По ночам с фонариком собирайте обо мне сведения.

Цибульский хохотнул:

— А самое главное — инцест всегда под рукой. В смысле в доме. Далеко не ходить! А сейчас народ разлени-и-и-ился. Все ему подай да принеси…

— Еще с ними меньше конфликтов, — добавил Жуков хмуро. — Все-таки родня.

— Свои, — согласился и Цибульский лицемерно. — Всегда помогут друг другу.

Тарасюк слушал-слушал, сказал вдруг:

— Убедили. Пойду трахать внучку.

— С чего вдруг? — уточнил Цибульский с подозрением.

— Бегает передо мной в одних прозрачных трусиках, — объяснил Тарасюк с негодованием. — Провоцирует! А я терпи?

— А сколько ей лет? — спросил Цибульский живо.

— Пятнадцать. А что?

— Малолетних все равно нельзя, — злорадно заметил Цибульский. — Спроси у Евгения Валентиновича.

Тарасюк посмотрел на меня, я развел руками.

— Увы, низзя…

— Почему? Это ж какое удовольствие пропадает! У меня есть еще одна, той двенадцать, а уже глазками так и стреляет. Евгений Валентинович, возьмись за снижение возраста! Они уже все созрели. Пророк Мухаммад вообще малолетками увлекался…

Я подумал, покачал головой.

— Во-первых, у нас на севере не так быстро созревают эти плоды. Во-вторых, надо собрать плоды этого урожая. А потом, когда затихнет и устаканится, можно поднимать новую волну. Но там придется очень осторожно… Нужны гарантии, что детям не будет нанесен ущерб. Со взрослыми проще: сами отвечают за свои поступки, а за несовершеннолетних отвечаем мы.

Арнольд Арнольдович смотрел и слушал очень внимательно, но пропикал таймер, Арнольд Арнольдович сказал нетерпеливо:

— Значит, работу Евгения Валентиновича признаем удовлетворительной?

— Выше, — сказал Цибульский. — Жаль, что у нас только уд и неуд.

Глеб Модестович поднялся, и мы все встали, а я прямо подпрыгнул и едва не встал по стойке «смирно». Почему-то у меня не проходит ощущение, что у нас полувоенная организация.

— Значит, удовлетворительно, — произнес он измученным голосом. — О снижении возраста для совокупления пока думать не стоит. Полагаю, что эта операция и не понадобится. Но пусть лежит в дальнем ящике! Придет беда — достанем.

Дома я сидел перед компом, как верующий перед иконой, прикидывал, куда это меня занесло. До сих пор я искренне полагал, что наша организация прорабатывает разные сценарии того или иного явления, конфликта, стихийного явления или изменения климата, потом подает варианты возможных решений куда-то наверх, а нам переводят какие-то суммы за проделанную работу

Но вчера Глеб Модестович вел себя так, словно именно от нас зависит, будет ли, к примеру, развернута в обществе кампания по легализации инцеста. Весьма самонадеянно, я бы сказал. Или слишком уж он заработался, сам не понял, что говорит.

Тинкнул сигнал, комп сообщает, что принял еще одно письмо, на кухне пискнула плита, доложила, что куриные яйца очень крупные, потому варила их две с половиной минуты вместо двух, зажужжала кофемолка, хрюкнула аська, мол, один из твоих друзей вошел в онлайн, и тут же поступил звуковой сигнал, что кто-то ушел в АФК.

Интересно, мелькнула мысль, как они переговариваются между собой. Ведь переговариваются, гады. Все уже в одной цепи, синхронизируют свои усилия. Все рассчитано так… нет, уже сами рассчитывают так, чтобы к моему приходу было готово, как на плите, так и вода в ванной. Даже не к приходу, а к моменту, как войду в квартиру, кондишен успеет понизить температуру до заданных двадцати четырех, а кофеварка только-только включится, потому что я должен раздеться, быстро ополоснуться в душе, а когда выйду, голенький и шлепая босыми конечностями, на кухне как раз закончит поджариваться бифштекс, в это время включится кофемолка, затем кофеварка…

Едва покончу с бифштексом, в чашку из хромированного носика хлынет черная струйка горячего кофе. А тостер щелкнет, выбросив на лоток два свежеподжаренных хлебца.

На третий день ко мне в кабинет зашел Глеб Модестович. Во взгляде укор и некое неодобрение, однако голос оставался теплым, когда он сказал:

— Ну вот, Евгений Валентинович, можете начинать…

— Что? — спросил я.

— Свою пропаганду инцеста, — ответил он вежливо, но поморщился. — Одобрение сверху получено.

— Э-э-э, — сказал я блеюще, — а как начинать?

— Вам виднее, — заметил он ласково, — теоретик вы наш.

— Все верно, — ответил я уныло, — я ж только теоретик…

— А теперь беритесь, — пояснил он, — за внедрение. Никто не подскажет вам, как лучше внедрять эту пакость в массы.

Я ощутил его почти враждебность, сказал виновато:

— Глеб Модестович, мне инцестовики самому не нравятся! Но мы же выполняем полезную функцию по сглаживанию конфликтов в обществе? Вот и… Или считаете, что не сгладит?

Он вздохнул.

— Сгладит.

— Так что же?

Он посмотрел с укором.

— Евгений Валентинович, да больно уж гадкое это дело. Хотя, конечно, чтобы выдвинуться молодому, нужно браться как раз за такое… ну, за которое не берутся больно чистенькие.

Я пробормотал:

— Я не ради продвижения. Просто была поставлена задача, я предложил решение. Конечно, существуют и другие способы достижения золотого века. Например, всем стать хорошими, честными и замечательными! Только как это сделать? А вот легализация инцеста снизит накал страстей в обществе почти на треть процента.

Он грустно кивнул.

— Я все понимаю. Действуйте!

— Как? — спросил я и поправил себя: — Какие у меня возможности? Чем я располагаю?

— Напишите, — ответил он, — сколько вам понадобится телевизионного времени. В какое время и на каких каналах. В каких печатных органах вам зарезервировать место для пространных статей. Чьи желательно подписи получить: политиков, ученых, актеров, а то и вовсе артистов, шоуменов, депутатов…

Я спросил потрясенно:

— Все это в наших силах?

Он пожал плечами.

— Евгений Валентинович, это же вопросы простой коммерции! Плати — получай время на телеканале. Можно закупить даже место в программе для диспутов. Только подготовьтесь получше. Или кого-нибудь натаскайте, если сами побоитесь запачкаться.

— Я ничего не боюсь, — ответил я и сразу ощутил себя крутым и сильным.

Глава 13

Однако, когда подошло время выступить на телеканале, страх подтачивал, как сто тысяч короедов большой и здоровый с виду дуб. Наконец страх перешел в ужас, а ужас в вообще что-то непотребное с дрожанием коленей.

К счастью, желающих покрасоваться на экранах телевизоров столько, что я с легкостью подобрал за полчаса до выступления целую кучу народа. Причем две трети прямо спрашивали, что говорить и чью сторону держать, это, мол, для того, чтобы я оценил их верность и приглашал в телестудию дальше.

В назначенный час я бледный, едва не падая в обморок, стоял за кулисами и слушал каждое слово, всматривался в пышущие благородным негодованием лица, как с одной стороны, так и с другой. Одни негодовали от расширения разврата, другие возмущались недостатком гражданских свобод и ущемлением прав.

У тех и других достаточно доводов, но если противники оперировали старыми, привычными, заезженными, то апологетов инцеста я вооружил поистине революционными лозунгами, на которые так хорошо клюет молодежь, дал четкое обоснование для людей среднего возраста, а всех занимающихся инцестом объявил отважными революционерами, сбрасывающими оковы тысячелетней тьмы и невежества.

Один из защитников вовремя вспомнил, что это вообще-то при всей революционности еще и обращение к истокам, очищение святого чистого источника, оскверненного и замутненного христианской пропагандой и глупыми запретами. Лот совокуплялся со своими дочерьми, и только это спасло мир и человечество. Все мы — дети инцеста, так что называть инцест чем-то неподобающим — это наезд на Священное Писание!

На другой день тема легализации инцеста попала на все первые полосы газет, о нем заговорили в инете, по радио, начались бурные дискуссии. Глеб Модестович сообщил несколько хмуро, что даже если общество и не примет инцест, то сама горячая тема свое дело сделала: споры достигли такого накала, что наверняка отвлекли на себя внимание горячих голов, а благодаря этому не состоялось несколько десятков демонстраций, пикетов, массовых беспорядков и даже убийств.

Через пару недель ожесточенных обсуждений на всех уровнях прессы и власти я ощутил, что инцест начинает переламывать предубеждение, что это что-то крайне нехорошее. В то же время я чувствовал, что с легализацией несколько труднее, чем с вышедшими из подполья гомосексуалистами или с трансвеститами. Те на виду, им прошлось бороться за легализацию в общественных местах, а инцест происходит, как правило, в семье: мать с сыном, отец с дочерьми, брат с сестрой, все тихо и по-домашнему, на люди и не выносится.

Глеб Модестович кривился, но организовал ряд интервью с видными деятелями искусства, что баловались инцестом, проплатил с десяток статей в прессе и сам удивился, как из скрытого ручейка мгновенно образовалась бурная и широкая река.

Конечно, в первую очередь на поверхность вышли те, кто уже практикует инцест, но в их ряды стали массово вливаться и те, кто раньше ни сном ни духом, как говорится. Я побаивался, что за мной в организации закрепится какая-нибудь дурная кличка, так бывает, коллеги — народ жестокий, но как-то обошлось, хотя острили и посмеивались многие.

Арнольд Арнольдович в мою защиту привел императора Диоклетиана, который в ответ на упреки сына, что отец ввел налог на общественные уборные, поднес ему под нос горсть золотых монет и спросил, чем пахнут. Когда тот ответил, что ничем, Диоклетиан сказал нравоучительно: «А ведь они из говна!» Я кисло улыбался, сравнение не очень-то, но, с другой стороны, Диоклетиан прославился мудростью, один-два изданных им закона на грани фола его величие не портят.

Правда, из всего, что сделал Диоклетиан, помнят именно это знаменитое «Деньги не пахнут!», так что и обо мне могут говорить, что это тот, который маму имел во все щели.

Через пару месяцев, когда инцест окреп, укрепился, когда появились общества инцестлавов и прошли государственную регистрацию, когда начали создавать свои политические партии и свое лобби, на моем дисплее замигала иконка внутренней связи, я увидел крохотное лицо Глеба Модестовича.

Торопливо кликнул, лицо расширилось на весь экран. Растрепанный, с печальными глазами, он посмотрел на меня грустно, словно изобрел атомную бомбу и не знает, что с нею делать, спросил нерешительно:

— Евгений Валентинович, я вас не слишком отрываю?

— Вообще не отрываете, — ответил я бодро.

— Правда?

— Правда-правда!

— Ну смотрите, — сказал он грустно, — а то, если отрываю, вы скажите. У меня, собственно, ничего срочного, но хотелось бы перекинуться парой слов.

— Я весь внимание, — ответил я с готовностью.

Он грустно улыбнулся.

— Я человек из прошлого века, Евгений Валентинович. И больше ценю живое общение.

— Бегу, — сказал я, вылезая из кресла.

— Будьте осторожнее в коридоре, — посоветовал он.

— А что там?

— Да только что пол помыли. Скользко, убиться можно.

— Буду осторожен, — пообещал я.

Через пять минут я уже входил в его кабинет, постучав предварительно и услышав слабое «Открыто». Глеб Модестович утопает в низком кресле, на изогнутом столе три монитора, на всех графики и таблицы, на голове огромная дуга с наушниками.

Он повернулся ко мне вместе с креслом, медленно стащил дугу и, морщась, помассировал красные распухшие уши.

— Садись, Евгений Валентинович.

— Спасибо.

Я сел, он поинтересовался:

— Кофе, чаю?

— Да чего уж тянуть, — ответил я с натужной бодростью, — давайте уж сразу! Что я натворил снова?

Он покачал головой, грустное лицо стало совсем печальным.

— Евгений Валентинович, — проговорил он медленно, мне показалось, что всесильный шеф тщательно подбирает слова, это удивило и насторожило. С одной стороны, льстит, богоподобный шеф снизошел, чтобы объяснить нечто мелкому муравьишке вживую, с другой страшит: для кого подбирают слова, тому не доверяют. — Евгений Валентинович, дорогой… Я очень ценю ваш энтузиазм и вашу неистовую работоспособность…

Он сделал паузу, выбирая палку не слишком тяжелую, чтобы не убить с одного удара, я сказал поспешно:

— Спасибо, шеф! Я счастлив вашей оценкой.

Он кивнул, а как же иначе, я должен быть счастлив, продолжил тем же тоном и так же рассчитывая слова и даже слоги:

— …однако, Евгений Валентинович, как я уже говорил вам… старайтесь не слишком уходить с нашей линии…

— Шеф, но я…

Он прервал нетерпеливым взмахом руки.

— Евгений Валентинович, вы как историк хорошо помните судьбу великого Рима. Необъятная Римская империя раскинулась на весь тогда известный мир, там были лучшие ученые, скульпторы, поэты, музыканты… Римская юриспруденция и сейчас служит основой всей правовой системе, римские дороги и сейчас работают… И вот при том могуществе Рим начал, как мы говорим теперь, наслаждаться жизнью. А то, что раньше считалось распущенностью и развратом, быстро стало нормой. В римском обществе расцвели как инцест, скотоложество, гомосексуализм и лесбиянство… так и все прочие вывихи, я всех даже не знаю. Чем это кончилось, знаете сами. Вот пока все, что я могу сказать.

Я всплеснул руками.

— Глеб Модестович! Охотно принимаю ваше замечание. Ну, как от отца родного!..

Он смотрел с недоверием, но спросил вроде бы с надеждой:

— Правда?

— Истинная, — заверил я. — Если вы про тот инцест, то я про него уже и забыл. Это была одна из задач, я ее решил. Признаю, грубо, но при ее решении не было ни убийств, ни народных волнений, ни всплеска инфляции, ни пересмотра договоров и государственных границ! Даже, как говорится, ни одно животное не пострадало! А сейчас я занимаюсь проблемой сепаратизма в Бельгии. Не менее увлекательно, честное слово.

Он слушал, кивал, наконец вздохнул с великим облегчением.

— Ну тогда все хорошо. Я уж боялся, как бы вы не восхотели продолжать, а то и возглавить это движение. Они собираются выдвигать своего кандидата на президентских выборах! А при думских выборах наверняка преодолеют семипроцентный барьер.

— Не может быть!

— Уверяю вас. Что, передумаете?

Я замотал головой.

— И слушать о них не хочу. Это была всего лишь одна из решенных задач. Уверен, не самая сложная, мне еще предстоит решать и посложнее. Я о них уже и забыл, Глеб Модестович! Ну, почти забыл… Во всяком случае, думаю только о проблеме Бельгии. Все-таки, на мой взгляд, франкоговорящие могут оторвать свою провинцию, и тогда Бельгия вообще перестанет быть Бельгией с одними валлийцами…

Он уже улыбался, сказал кротко:

— Хорошо, Евгений Валентинович, идите работайте. У меня с души вот такой камень свалился.

Он показал руками, какой камень, такой мог бы раздавить и слона, так что Глеб Модестович у нас круче Шварценеггера.

Я вышел, шатаясь так, что задел плечом дверной косяк. Шеф недоволен самой возможностью, что я влез бы в это дело с головой и возглавил бы стремительно растущую партию инцестофилов. Хотя сама по себе идея возглавить движение мне самому кажется великолепной и замечательной, а также грандиозной и многообещающей, но только у меня планы еще грандиознее, а политика в мои планы не входит.

Однако, даже не сказав конкретно, почему именно мне лично заниматься моей идеей не стоит, он дал ясный, как он считает, намек. Увы, ясным кажется только ему. Я слишком прагматичен, у меня отсутствует поэтическое воображение, чтобы я мог вот так уловить некие эфемерные связи и, связав их в некую сеть, получить реальную картину.

Единственное, что приходит в голову, — это совсем уж дикое… У меня всегда так, если нет понятного решения, мысль начинает хаотично метаться, как броуновская частица при быстром нагревании среды, перед глазами пляшут бредовые образы, картинки.

Он закончил многозначительными словами: «…чем это закончилось, знаете сами». Значит, ключ к пониманию спрятан здесь. Величие Рима, как все мы знаем, закончилось грандиозным его падением, что всем миром было воспринято как конец света. Рим выглядел вечным и несокрушимым, какой сейчас кажется наша цивилизация, но… пал страшно, необъяснимо. Среди руин драгоценного мрамора, привезенного на кораблях из дальних стран, выросла высокая трава, а затем и дикие деревья. Под их сенью невежественные пастухи пасли коз на Капитолийском холме, где совсем недавно принимались судьбоносные для всего мира решения.

В учебниках истории обычно сообщается об ордах варваров, что взяли и разрушили Рим. Так понятнее школьникам. Гораздо труднее объяснить, что мощь Рима была уничтожена изнутри странной и непонятной религией, христианством, которая казалась просвещенным римлянам абсолютно непонятной и неприемлемой. А эти христиане, называя Рим «вавилонской блудницей», не желали ничего иметь с ним общего, а себя называли сверхчеловеками…

А варвары, уничтожившие Рим, кстати о птичках, все были христианами.

Дальше я додумывать не стал, повеяло вдруг могильным холодом. Не может быть, чтобы все было так страшно. Мы ведь живем в том самом прекрасном Риме с его свободными отношениями!

Прошло с полгода в фирме, однажды меня в очередной раз вызвал Глеб Модестович, я пришел и встал навытяжку. Он устало махнул рукой.

— Перестаньте… Если и дальше так пойдете, скоро я буду перед вами тянуться.

— Что случилось? — спросил я встревоженно.

Он посмотрел мне в глаза и сказал медленно, наблюдая за моей реакцией:

— Вы получили повышение. Помимо роста жалованья, вас ждет допуск на уровень выше. Это значит, что работа станет сложнее, а задачи — масштабнее.

Я пытался справиться с рожей, что расплывается, как жидкое тесто на сковородке, но губы как будто кто тянет за уголки.

— Правда? — спросил я шепотом. — А какие задачи? И масштабы?

Он кивнул.

— Хорошие вопросы. Впрочем, вы неоригинальны. У нас только двое из десяти сперва спрашивают, каким будет жалованье.

— А остальные?

Он хмыкнул.

— Вы не единственный, кто любит работать. Тут есть такие, что просто обожают!

— Я тоже обожаю, — запротестовал я. — Да всякий мужчина обожает ту работу, которая совпадает с его хобби. Глеб Модестович, огромное вам спасибо!

Он отмахнулся.

— Я при чем? Я просто передаю вам решение руководства. Наверху внимательно изучили ваше дело, и уж не знаю сколько было «за», сколько «против», но вас повысили. Быстрее вас продвигался только Жуков, он за первые полгода одолел три ступени!

— Я ни с кем не соревнуюсь, — заверил я счастливо. — Две за полгода — это чудо!.. Что нужно делать в таких случаях? Закатить пир? Позвать нашу фирму?

— В обед закажите кофе на всех, — посоветовал он. — Жест важнее истраченной суммы. Все они получают больше вас, так что размахом их не удивишь. Ну, идите. Я вас уже поздравил.

Глава 14

Эммануэль, как она обожает себя называть, а так просто Эмма, ухитряется работать, успешно заниматься в первоклассном вузе и оказывать разного рода сексуальные услуги нашим сотрудникам. Последнее она и не скрывает, но только со мной иногда садится в машину, и мы едем ко мне.

Квартира у меня давно не та, и хотя эта еще не своя, снимаю, зато шикарная пятикомнатная, две спальни, два туалета и две ванные, а комнат так вообще неизвестно для чего столько, но на гостей это почему-то действует, ахают, восторгаются и даже ужасаются.

Когда Эмма зашла в нее первый раз, она изумилась размерам и обстановке, но как-то дежурно, и я сразу ревниво понял, что у некоторых наших куда шикарнее. А то и у всех. Сейчас она сразу же пошла на кухню, делает это искренне, любит похвастаться, что готовит просто чудесно.

Я пошел следом, обнял сзади, ноздри уловили чистый запах полевых цветов. Она недовольно подвигала плечами.

— Не мешай. Ты яичницу с ветчиной любишь вкрутую?

— Из твоих рук съем любую, — заверил я.

— Какой ты… противный.

— Почему?

— Не выказываешь уважения, — упрекнула она. — Я стараюсь, а тебе все равно. Кстати, как тебе мой разрез глаз?

— Красиво, — согласился я.

— Красивее, чем вчера?

Я присмотрелся, что-то в самом деле иначе, но если бы я помнил, как она выглядела вчера! Или вообще. Мы, мужчины, к мелочам не присматриваемся. Нам чтоб были сиськи, это самое главное, а уж оттенки размера и формы не так важны. Мы разницу замечаем, если она в разы.

— Эх ты, — протянула она с неудовольствием, — все вы такие… Для вас же стараюсь! Я разрез глаз изменила. Чуточку по-восточному, но со скандинавским оттенком. Ну как?

Я честно посмотрел еще раз, но все равно не понял, как это по-восточному со скандинавским, кивнул и сказал поспешно:

— Да-да, теперь вижу, здорово!.. Надеюсь, это недорогая операция?

Она отмахнулась.

— А если бы и дорогая? В нашей клинике все делают бесплатно. Даже самые сложные.

— Брешешь, — сказал я искренне.

Она обиженно надула губки.

— Зайди и проверь. Для сотрудников самые сложные и дорогие косметические услуги бесплатны. Даже за пластическую хирургию, за которую кинозвезды платят миллионы, у нас только ставят галочку.

— И не высчитывают из зарплаты?

— Ни копейки.

— Проверю, — пообещал я.

Конечно, мне это по фигу, и проверять не буду, я ж ничем таким не пользуюсь, я достаточно молод, но это еще одна странность нашей организации, над которой подумать стоит. Одно дело бесплатно лечить зубы сотрудникам, иначе с больными он такое наработает, век не расхлебаешь, другое — сделать ему сложнейшую и дорогостоящую операцию по изменению внешности.

Не кроется ли здесь что-то криминальное?

Мы развалились в постели, слишком усталые, чтобы шевельнуть рукой или ногой, оба приводим дыхание в норму, но у нас, мужчин, после коитуса сразу же очищается и начинает мощно работать мозг, словно ему год показывали только порнокартинки, а у женщин сразу же начинает работать язык.

Я слушал милое щебетанье обо всем и ни о чем, начал задавать наводящие вопросы и вот так в постели с голой женщиной выяснил, как шпион какой, довольно странную вещь. Оказывается, все сотрудники регулярно проходят курсы терапии стволовыми клетками, которую обычно называют омолаживающими процедурами. А также полный набор всевозможных укалываний ботоксом, впрыскивания гелей, подтяжек и прочего рестилайна.

И все это, как в остальном мире, тайком, словно нечто противозаконное или хотя бы стыдное. Все-таки у нас халява ценится куда выше, чем заработанное. Это видно по тому, что все деятели хоть шоу-бизнеса, хоть президенты стран и олигархи, да вообще любой, кто нашел время и деньги позаботиться о здоровье и внешности, клянутся и божатся, что это они от природы такие моложавые прыгунчики, а никаких впрыскиваний, никакого ботокса, вообще ничего ни-ни!

Хотя как раз бахвалиться природными данными и есть стыдно. От нас не зависит, чем наделили родители, зато какие мускулы сами накачали, диплом какого университета получили, какую работу выполнили — это заслуга наша!

Хорошо хоть перестали бахвалиться, что упиваются вусмерть. По крайней мере в верхнем эшелоне перестали, а насчет простого народа у меня свое мнение, лучше его вслух не произносить в приличном обществе.

Эмма рассказывает просто и бесхитростно, это не тайна, просто это я, задуренный работой, еще не знал, хотя, был бы женщиной, выяснил бы в первую очередь и уже воспользовался бы давно. Я слушал, старался удержаться от недоверчивого хмыканья, но все равно одно никак не укладывается в голове.

Да, все упирается в стоимость. Потому, хоть у нас, хоть на Западе, к омолаживанию стволовыми клетками прибегает только элита. Вернее, только элита может себе это позволить. Остальным не по карману. Стволовыми клетками омолаживались, судя по нашим данным, которые, кстати, есть и в свободном доступе в инете, Фрэнк Синатра, Марлен Дитрих, Жаклин Онассис, Игорь Сикорский, Иосиф Броз Тито, Менахем Бегин, Фидель Кастро, Ричард Никсон, Фердинанд Маркос, Жорж Сименон, Томас Манн, Чарльз Чаплин, Софи Лорен, Уинстон Черчилль, Герберт фон Кароян, Генри Миллер, Пабло Пикассо, Сальвадор Дали, Грета Гарбо, Альфред Хичкок, Мэрилин Монро, Джон Рокфеллер, Джимми Картер, Джон Кеннеди, папа Пий ХII, Шарль де Голль, Сомерсет Моэм, Глория Свенсон, Барух и многие другие, как власть имущие, так и дяди с большими деньгами.

И после ряда таких имен я должен поверить, что наша фирма из простого человеколюбия омолаживает стволовыми клетками рядовых сотрудников?

Не знаю, может быть, эти стволовые поддельные… но, с другой стороны, зачем эти процедуры вообще? Даже поддельными?

Эмма наконец повернулась на бок, забросила на меня ногу.

— А ты не заметил, — спросила она хитренько, — что у нас в фирме все женщины — красотки?

— Заметил, — признался я, — мороз по коже, до чего же все совершенны!.. Даже не знаю, откуда таких набрали.

Она наморщила нос, мордочка стала совсем хитренькой, как у молодого лисенка.

— Сказать?

— Ну не томи!

— Для сотрудников, — сказала она таинственным шепотом, — существуют не только бесплатные проездные билеты в общественном транспорте! Не знал? Ах ты, свинья, я ж тебе только что это рассказывала! Так ты меня слушаешь?

— Да слушаю-слушаю, — сказал я торопливо. — Просто… Наверное, не поверил… вот так сразу.

— Я ж говорю, есть еще и своя поликлиника… Ну, клиника тоже есть.

— Знаю, — сказал я, — проходил осмотр. Ну и что?

— Ты не заметил самое главное, — сказала она обвиняюще.

— Что?

— Корпус пластической хирургии, — сообщила она обвиняюще. — Мужчины такие невнимательные!.. Это тебе там нечего делать, а я когда побывала… целый день визжала и прыгала дома на ушах! Такие возможности! Это интереснее даже, чем ювелирные витрины рассматривать!

Она щебетала, а я снова обалдело помалкивал. По ее словам, если другие процветающие фирмы своим сотрудникам дают оплачиваемые отпуска и посещение соляриев, фитнес-залов и поликлиник за счет предприятия, то у нас также обязательны приемы бадов, ноотропиков, регулярные посещения кабинета косметолога, где ставят уколы ботокса, подкачивают гель, а то и делают несложные косметические операции.

Для сложных существуют специализированные клиники. Я вспомнил, что то один, то другой появляются с изменившимися мордами: у кого-то исчезли бородавки или родинки на видных местах, кто-то делает волосы погуще, как будто лысина — уродство, кто-то меняет излом бровей или форму губ, хотя это пристало только женщинам…

— Кстати, — спросила она птичьим голосом, — а как ты ухитрился ни разу не посетить косметолога?

— Гм, — ответил я несколько озадаченно, — во-первых, я — мужчина, а во-вторых, рановато на липосакцию или какие-нибудь подтяжки. Это когда брюхо будет шлепать по коленям или щеки перестанут помещаться на плечах…

Она хихикнула.

— Да, такое рано, признаю. Но подсадку стволовых клеток — никогда не рано.

— А зачем? — удивился я.

— Станешь моложе, — ответила она и снова хихикнула. — Но тебе это в самом деле пока рано. Зато резко освежает организм! Энергии море, жаждется горы свернуть, все дела переделать. Правда, ты и так готов… гм… но все-таки… хоть я и блондинка, но посоветовала бы даже такому умнику не отказываться.

Я покачал головой:

— Увы, увы.

— Принципы? — спросила она со странной настойчивостью.

— Да просто некогда, — отмахнулся я как можно естественнее, но внутри меня нечто насторожилось, я в этой фирме улавливаю недоговоренное еще до того, как о нем подумают. — Мне нравится моя работа.

И вообще я советской властью доволен, едва не добавил я громко, глядя в места предполагаемых видеокамер наблюдения. Слава нашему мудрому и замечательному руководству, ведущему нас по пути успеха и процветания!

Она засмеялась, погладила меня по животу.

— Я знаю. По твоему лицу видно, когда ты получаешь новое задание.

— Как?

— Оно у тебя светится радостью, — сказала она с упреком. — Что, неужели интересная работа для мужчины важнее оргазма?

Я засмеялся, чмокнул ее в щеку. Когда не хочешь врать, лучше всего вот так, можно еще сказать какую-нибудь банальность насчет ее свежей кожи и милых розовых ушек. Это слушают все с удовольствием, даже если уши как у слона.

— Это быстро, — сказала она уже настойчивее, словно ее увлекла эта идея. — Никаких стационаров! Один укол в вену — и все. А медицинская карточка и все твои анализы у них уже есть.

— Не знаю, — ответил я, — зачем мне это?

Она посмотрела мне прямо в глаза, лицо стало серьезным, и прошептала таинственным голосом:

— Не отказывайся сразу. Сперва подумай.

На ночь она не осталась. Я отвез ее домой, несмотря на протесты, все никак не привыкну, что она просто обслуживающий персонал, и в ее негласном контракте, возможно, есть и пунктик идти навстречу желаниям работников фирмы, чтобы те не попадали во всякие неприятные истории на стороне.

Возвращаясь, тщательно анализировал ее голос, интонацию и выражение лица. Не думаю, что сознательно старается донести до меня какую-то информацию или подтолкнуть на что-то, но умный догадается и по косвенным признакам, а дурак и железобетонные факты обойдет, как надолбы, и двинет по своим делам.

Перед глазами пробегают кабинеты, лица сотрудников, подтянутые фигуры, внимательные глаза… Вообще-то вид у всех цветущий, но это и понятно, когда на халяву такие блага. Как не попользоваться на всю катушку, это не аппарат с минеральной водой за счет фирмы в холле, даже не кабина солярия: за счет фирмы убрать бородавки или мешки под глазами — дорого, какой дурак от такого откажется?

Однако, как мне кажется, внешнему виду в нашей фирме придается значение, как бы сказать аккуратнее и никого не лягнуть, слишком большое. Можно подумать, добываем нефть прямо в офисе, потому нефтедоллары девать некуда. Или наш верховный шеф и какой-нибудь его соперник постоянно сравнивают сотрудников и бахвалятся друг перед другом, как породистыми собаками.

На другой день я занимался рутинным сбором информации по молодежным движениям нового типа, а мысли то и дело возвращались к разговору в постели. Вообще-то ничего странного, если на первый взгляд, но у нас ничего не бывает просто так, а сейчас чем больше об этом думаю, тем больше вижу несостыковок, на которые раньше, увлеченный работой, просто не обращал внимания.

Да, у нас выглядят намного лучше среднего не только женщины, но и мужчины. Даже Глеб Модестович, на что уж не следит за своим внешним видом, но скажи кому, что ему далеко за шестьдесят, кто поверит? Так что наша фирма проявляет невероятную заботу о сотрудниках. С другой стороны, это необязательная процедура. Никто не подталкивает посещать кого-то еще, кроме стоматолога. Да и к стоматологу не заставляют.

Ну да, сказал я себе хмуро, тут и подталкивать не надо: такие клиники пока только олигархи и власть имущие посещают. А если на халяву, кто откажется?

До обеда я дотерпел, а в кафе задал пару наводящих вопросов, народ сразу развеселился, посыпались шуточки, приколы, смешные истории, и к концу десерта я уже понимал, что для наших сотрудников посещения косметических кабинетов как бы обязательны. Официально не обязательны, но к этому незаметно подталкивают. Начиная от простых процедур типа подсадки стволовых клеток: укол в вену и — гуляй, — и заканчивая сложнейшими операциями по всобачиванию имплантатов. Женщины подтягивают грудь и ставят силиконовые подушки, исправляют форму носа, щек, скул, подбородка, откачивают жир, откуда только возможно, а мужчины проделывают все то же самое, разве что под сиськи ничего не подкладывают, хотя некоторые и туда, по слухам, ухитрились вставить имплантаты, чтобы грудь выглядела шире, бугристее и мужественнее.

Конечно, можно объяснить все как заботой о сотрудниках, так и точным расчетом: сильные и работоспособные выдают продукции больше, однако странное ощущение, что есть еще какой-то момент, который никак не уловлю.

Я допил чай, какой-то суперредкой фирмы, с флавоноидами и еще чем-то жутко полезным, что завтра те же самые специалисты по чаям объявят жутко вредным, поднялся с широкой улыбкой.

— Все, бегу!.. Мороженое без меня!

Два дня я старательно, хоть и урывками, разрабатывал план, как стыдливое желание выглядеть моложе вывести из тени, узаконить, легализовать, а то почти каждая женщина, побывавшая на столе пластического хирурга, чуть ли не на Библии клянется, что ничего не делала, что это у нее и лицо такое от природы, и сиськи, и похудела именно в том месте, где нужно.

Наконец бодро явился к Глебу Модестовичу и гордо изложил подробный план, как сделать моду на здоровье.

Он слушал внимательно, но я не понимал, чему он морщился, выражение неудовольствия то и дело пробегает по его интеллигентному лицу. За стеклами очков поблескивает нетерпение. Руки его лежали по обыкновению ладонями на столешнице, сердце мое сжалось, когда его тонкие пальцы музыканта начали нетерпеливо постукивать по столешнице.

— Довольно, Евгений! Довольно.

Я пролепетал:

— Я… в чем-то не прав?

Все мое существо ждало, что шеф кивнет и скажет, что ты, Женечка, как он стал иногда называть, абсолютно прав, потому неча рассусоливать, а надо идти и внедрять план в жизнь, для этого он дает неограниченные полномочия… ну, и еще какой-нибудь пряник сверху, однако он кивнул и сказал раздраженно:

— Да, конечно.

Из меня пискнуло:

— А… где я ошибся?

— Везде, — коротко ответил Глеб Модестович. Увидел мои умоляющие глаза, я сгорбился и поджал хвост, он нервно дернул щекой, голос его прозвучал сухо и отрывисто: — Евгений, это просто хрень!.. У вас что, работы нет? Так я вам сейчас подбавлю!

— Нет-нет, работы много…

Он сказал неумолимо:

— Нет, я вам все-таки добавлю. И чтоб все было сделано в кратчайшие сроки!

Когда я, вконец разбитый, тащился к себе по коридору, Эмма подняла на меня взгляд прекрасных глаз, в них уже не сочувствие, а сострадание. Судя по ее лицу, все знает, я спросил хриплым голосом:

— Сколько там в моем досье?

— Три минуса, — ответила она печально. — Евгений, где это вы так сорвались? На чем?

У меня в глазах потемнело. Три минуса — это полный провал, это отбрасывает меня назад так далеко, что начинать чуть ли не с самого начала.

Глава 15

Меня в самом деле завалили работой так, что тряслись ноги под непомерным грузом, а хребет угрожающе потрескивал. Я стискивал зубы, сидел на ноотропиках, мозг все время вздрючен, пашет так, как разогнанный проц, сплю урывками, но и во сне ищу варианты. К своему изумлению, все-таки умудрился перелопатить всю гору, везде найти решения, а за день до срока с торжеством и в ожидании большого пряника представил Глебу Модестовичу.

Он молча принял и так же молча передал по своим каналам выше, мне ничего не сказав. Там то ли попало выше, то ли затерялось на полдороге, а то и сразу в архив, все может случиться, в мировой экономике далеко не все идет так, как рекомендуем, а политики так вообще выдают такие финты ушами, что диву даешься. Вот уж точно не компьютеры, а человеки, на любую дурь не только горазды, но и охотны.

Через недельку я робко поинтересовался у Эммы, что там напротив моей фамилии. Она сообщила с глубоким сочувствием, что по-прежнему все три минуса на месте.

Я задержал дыхание, потом сказал себе, что мне и так хорошо. Зарплата высокая, машина просто чудо, хотя можно купить уже классом выше, работа просто замечательная, неча пытаться прыгать выше головы, будь счастлив и тем, что есть. И ничего страшного, что уже никогда не догнать ни Жукова, ни Цибульского, ни даже Арнольда Арнольдовича. Они ушли далеко вперед. И уходят все дальше.

И пусть. Не мое это дело — гонка за лидером.

Прошел еще год. Я все чаще чувствую себя сыщиком-любителем, который по своей инициативе вынюхивает самые зловещие заговоры и успевает сорвать их в последний момент, в то время как все могущественные секретные службы государства хлебалами щелкают.

Сегодня Глеб Модестович, просматривая сводки, обронил, что вот уже шестой месяц кривая напряженности в обществе растет. Пока на сотые доли процента, это не улавливает обычная статистика, но мы обязаны обратить внимание. Возможно, подумать о превентивных мерах.

— Полагаю, — сказал Арнольд Арнольдович задумчиво и посмотрел на меня внимательно, — с легкой руки нашего народного любимца и юного дарования… можно еще ослабить так называемые моральные устои в графе «секс».

Жуков охнул:

— Арнольд, ты шутишь? Куда уж больше?.. Я вчера шел через парк, а там на лавочке преспокойно так это трахается парочка! Парень сидит, приспустив штаны, а девица у него на коленях ерзает и выгибается… Это днем, при солнечном свете!

Тарасюк спросил с недоверием:

— Что, все видно? Где, пойду смотреть!

— Нет, — ответил Жуков, — у нее юбочка, так она ею прикрыла. Но сейчас мода ходить без трусиков…

— Точно? — переспросил Тарасюк. — И где они тусуются?

Жуков, не обращая на него внимания, закончил:

— …так что с коитусом теперь проблем нет…

— Ага, — сказал Цибульский с непонятным удовлетворением, — прикрыла! Значит, еще есть где ослаблять вожжи. Ну, наш Евгений Валентинович разойдется, чует мой вздрюченный нерв…

Они ржали, только Глеб Модестович кривился, да еще Жуков улыбался несколько деревянно. Арнольд Арнольдович поймал взглядом меня, поинтересовался:

— Евгений, вы у нас на этой ступеньке еще новенький, скажите, как ваше мнение?

Я пожал плечами.

— Не знаю, нужно ли ослаблять, у меня пока нужных данных нет, но если брать историю вопроса, то…

— Ну-ну, — поощрил Цибульский злорадным голосом, остальные тоже умолкли и смотрели на меня заинтересованно. — Вы ж у нас историк! Что интересного в области истории этого самого?

— Ослабить можно, — сообщил я, — люфт еще большой.

Жуков прорычал грозно:

— Даже большой? И где же он? И так уже сексуальная свобода просто не знаю куда еще!

— Человек в области секса пока что на очень коротком поводке, — ответил я. — Понимаю, нельзя переворачивать мусорные баки на улице, разбивать витрины, бросать на проезжую часть камни… но совокупляться с себе подобными? Где вред, если нет насилия? Посмотрите вон на бегающих собак, на кошек, даже на птичек вот на той ветке! Все они свободны в сексе и трахаются, когда захотят. У человека все еще масса условностей. Согласен, раньше их было в сто раз больше, но… зачем оставлять остальные? Почему нельзя совокупляться не просто на улице, но даже совершенно незнакомым?.. Идут себе по улице навстречу друг другу, встретились взглядами, мгновенно оценили один другого… и, если есть желание, тут же и посовокуплялись! И пошли себе дальше по делам, спросив имя или не спросив — без разницы. Вот это настоящая свобода. Но ее пока нет.

Глеб Модестович поморщился и спросил хмуро:

— И как вы думаете, зачем?

— Чтобы не терять рычаг, — ответил я. — Дать сразу все свободы — обожрутся. Несварение будет! А так даем человечку свободы строго отмеренными ломтиками. Он доволен прогрессом, а у нас пряники влияния расходуются экономно…

— Абсолютно верно, — согласился Глеб Модестович. — Как видите, ребята, если кто и сомневался, что так быстро перевели Евгения Валентиновича на этот этаж, теперь видите, как он все схватывает?

Вечером я еще ломал голову над загадочными словами шефа насчет перевода на некий этаж. Работаю в том же кабинете, жалованье все то же, разве что задачки мне подкидывают уже не масштабов Черкизовского рынка. Но это ничего не значит, на своей прошлой работе я прослеживал влияние мировоззрения протестантизма на арабские страны, но это не значит, что я как-то воздействовал на те процессы.

По дороге домой заехал в автосалон. Менеджер встретил еще у входа:

— Что вам показать?

— Ну… — сказал я, — хотя бы… «Порш». Да, «Порш» подойдет.

Он широко заулыбался.

— Великолепный выбор! В какой комплектации?

— Чтоб усе было, — сказал я. — Все навороты, диски девятнадцать дюймов… если нет, то не меньше восемнадцати, шипованная резина… Нет-нет, никаких универсальных, я в России живу, а не в Греции…

Раньше сумма в сто тысяч евро казалась запредельной, а сейчас сам удивился, как легко выложил эти деньги. За эту сумму можно было взять «Астен», с виду он даже круче, но в моих краях «Порш» звучал как символ богатства, а вот про «Астена» никто не слышал.

Вообще-то, расплатившись, тут же пожалел, что не взял «Бентли» или «Ламборджини», оба по триста тысяч евро, цена, конечно, кусается, но я мог бы осилить, кое-где затянув ремень и снизив расходы, даже влезть можно в краткосрочный кредит, зато сами слова «Бентли», «Ламборджини» у нас крепко-накрепко связаны с миллионерами.

Ладно, придет время и «Бентли». Может быть, придет.

Тьюринг, основатель кибернетики, отец современной компьютеризации, предсказал создание мыслящих машин. Он же предложил простейший тест, названный впоследствии «тестом Тьюринга», суть его в том, что человек общается с сидящими за шторкой другим человеком и машиной. Если за пять минут, задавая вопросы и получая ответы, он не сможет определить, где машина, то значит, она уже мыслит.

Он считал, что вычислительные машины пройдут этот тест уже в 2000 году. Их память к тому времени будет достигать 200 мегабайт!

Так что оптимистичные прогнозы даже таких гениев не всегда оправдываются. Тем более не стоит доверять тем, кто выдает желаемое за действительное. На это и нужно делать акцент в нашей пропаганде… э-э… здорового образа жизни.

Глеб Модестович изложил это нам в своей привычно строго-добродушной манере, сдвинул очки на кончик носа и посмотрел поверх.

— Все поняли?

Арнольд Арнольдович сказал благодушно:

— Все. А теперь объясни, к чему ты это?

Глеб Модестович пожал плечами.

— Ну, как делаются эти прогнозы? Какой-нибудь доктор наук, которому лет сорок, прикидывает, что ему осталось жить еще лет тридцать-сорок, и говорит, что бессмертие будет достигнуто в 2030 году, то есть когда он будет стоять на краю могилы и… все-таки успеет ступить в вечную жизнь! Ну, вы поняли. Эти прогнозы делаются не столько на прогрессе науки… невозможно предугадать временные затраты при переходе на новые технологии… а подгоняются под себя, любимого.

— Ну да, — согласился Арнольд Арнольдович, — все, что за пределами его жизни, уже не стоит внимания. Это понятно.

— Как по-человечески, — зло хохотнул Жуков. — Как понятно! Так бы я этого человека, даже в себе самом, за ножку и об угол… С размаха! Чтоб не пачкал меня своей человечностью.

Глеб Модестович помотал головой, не давая увести себя в сторону.

— Стоп-стоп. Давайте ближе к нашей работе. Как только увидите где такое дурное заявление… ну, что бессмертие или хотя бы полное излечение от всех болезней будет достигнуто в обозримом будущем, вытаскивайте пример Тьюринга. Если даже такой гений ошибался…

Тарасюк сказал угодливо:

— Да, шеф! Есть, шеф. Все поняли. Так и сделаем! Сделаем, ребята?

Жуков пробормотал:

— Да не мельтеши.

— Я мельтешу?

— Ты мельтешишь, — сказал Жуков. — Здоровенный, как носорог, а мельтешишь, как комар какой.

Тарасюк фыркнул и сделал вид, что смертельно обиделся.

Арнольд Арнольдович исчез на три дня, а потом появился в кафе, когда мы обедали, весь усталый, с темными кругами под глазами, а еще с сильно распухшими и отвисшими, как у хомяка, щеками.

Еще недавно он ослеплял всех блеском безукоризненных зубов, но оказалось, что и сверхсовременные зубные протезы имеют свои пределы. Или не свои, это как считать, потому что любые протезы «пробивают» не такую уж и прочную костную ткань так, что та глубоко проседает, и протезам всякий раз приходится делать перебалансировку или вовсе изготавливать их заново.

Я вспомнил, что уже несколько лет газетчики бьют в литавры о новом подходе в зубном протезировании, когда вместо осточертевших вставных челюстей в кости вживляют металлические штыри, а на них навинчивают керамические зубы. И вид прекрасный, и гарантия на двадцать пять лет. Потом появились первые осторожные уточнения, на которые все равно никто не обращал внимания: эта процедура со штырями возможна, если зубы потерял в молодости. В том возрасте и кость еще не успевает рассосаться от неиспользования, и вставная челюсть ее не «проклацает» за годы и годы. А вот тем, кому это как раз нужно, старикам, остается только облизываться.

Арнольд Арнольдович сидел за соседним столом, я слышал, как он рассказывает Тарасюку сварливо-обиженным голосом:

— …и представьте себе, ему самому лет шестьдесят, должен бы меня понимать, так нет же! Посмотрел так это с недоумением и говорит: а зачем вам идти на все эти муки?.. Можем, дескать, предложить улучшенный вариант вставной челюсти. Прослужит еще лет семь, а то и все десять… Этого достаточно, чтобы дожить спокойно и с достоинством…

Тарасюк спросил с интересом:

— И что ты ему?

Арнольд Арнольдович сказал зло:

— А что я могу? Это у него не профессиональная ошибка, мировоззрение такое! Нормальное мировоззрение, кстати. Обычное! Как у всех идиотов. Это мы здесь ненормальные. Как я ему могу сказать, что хочу не доживать, а жить? Жить полноценной жизнью здорового мужчины, а не спокойно доживающего свой век старого пердуна?.. Он просто не поймет. Он же нормальный!

Тарасюк спросил деловито:

— А что вам делали? Имплантаты вставили?

Арнольд Арнольдович отмахнулся.

— Голубчичек, ты ведь тоже из того времени, когда в мир пришли первые холодильники, стиральные машины? Помнишь, как они дико ревели, рычали, прыгали по всей квартире, их приходилось загораживать чем-то тяжелым в углу… Не говоря уже о том, что холодильники почти не морозили, а стиральные больше рвали, чем стирали? Вот на таком этапе и это дело… Мне всего лишь отрезали щеки. Ну, не совсем щеки, отрезали от нижних десен мясо и пришили к щекам. Зачем-то в будущем понадобится это мясо, не знаю. Делала операцию совсем молоденькая такая дюймовочка, я только и заметил ее имя на визитке, Марина Вадимовна. По всем показаниям после операции должна была быть дикая боль, высокая температура, мне выписали кучу таблеток, надо было прикладывать лед, но… все обошлось. Это и ей плюс, мастер высокого класса, и мне, что веду праведный, как ангел, образ жизни.

Тарасюк поинтересовался деловито:

— Телефончик? Так, на всякий случай.

Арнольд Арнольдович усмехнулся.

— Я еще комплимент пытался всобачить, мол, зря мне морду закрывали. Я бы смотрел на ее милое лицо, и любая боль отступила бы!.. И знаешь, что она сказала?

— Что?

— Это, мол, меня самого спасали от ее вида. Она, помимо того, что в маске, нагруднике из брезента, резины и наморднике, еще и в водолазных очках, на голове и на ушах зеркала и прочие причиндалы. Увидел бы, заикой стал.

— С чувством юмора, — ответил Тарасюк. — В самом деле дай адресок. Ну, и что потом?

Арнольд Арнольдович сказал с тоской:

— Через месяц начнется самое страшное. Сейчас вот надо ждать, пока мясо приживет. Как видишь, жрать могу только жиденькую манную кашку. Потом предстоит новая сдача анализов, а через пару дней в одной операционной под общим наркозом вырубят молотком и зубилом кусок кости из бедра, а потом в другой операционной уже под местным наркозом этот кусок будут приживлять в том месте, где у меня в челюстях просела «проклацанная» протезом кость. Если не сдохну и если все приживется… а шанс один из трех, то через полгода операцию повторят…

— Зачем?

Арнольд Арнольдович вздохнул.

— В моем возрасте кости не только проседают. Истончаются — вот главная беда. Так что надо наращивать их не только вширь, но и ввысь. А это делают в два этапа. Если и во второй раз все приживется, то еще через полгода в эти приросшие кости вобьют штыри. Если и они приживутся, то дадут с полгодика, чтобы заросло, а уже затем на них насадят металлокерамические зубы.

Тарасюк молчал и смотрел на Арнольда Арнольдовича с жалостью. Я поймал себя на том, что тоже смотрю с брезгливой жалостью. Сколько Арнольду Арнольдовичу, уже семьдесят?.. Да какого хрена так себя мучить, сколько ему там осталось жить, все старики ходят с протезами, и ничего, нормально.

Он словно уловил мой взгляд, обернулся и посмотрел очень внимательно.

— А что скажете вы, Евгений Валентинович? Только откровенно!

Щас, мелькнула у меня мысль, так и скажу откровенно, что думаю.

— Вы отважный человек, — ответил я. — И мужественный. Всем нам подаете пример. Надо жить, а не доживать. А с холодильниками и стиральными… Не отказались же от них? Совершенствовали, совершенствовали, так и зубы будут имплантировать когда-то не в пять приемов в течение полутора лет, как вот получается с вами, а за полчаса в районной клинике. Всем желающим!

Он улыбнулся.

— Молодец, Евгений. Хорошо ответили. Вы, правда, так не думаете, я догадываюсь, что' мысленно ответили на самом деле, я был в вашем возрасте и знаю, как смотрят на семидесятилетних, но сказали правильно. Это главное. А второе, хороший пример насчет холодильников и стиральных. Сейчас холодильники сами заказывают в магазинах продукты, а стиральные машины лучше тупых хозяев определяют, как бережнее постирать ту или иную вещь. Будет то же самое и с зубами. И не только с ними.

Я открыл рот возразить, что ничего такого не думал, но наткнулся на его насмешливый взгляд и захлопнул пасть. В самом деле, он был в моем возрасте и знает, что думаю я, а вот я пока не могу заглянуть под его черепную коробку. Главное, чтобы он хуже относиться ко мне не стал. Все-таки он всего на ступеньку ниже, чем Глеб Модестович.

И на несколько выше, чем я.

Когда возвращались из кафе, медленно и неспешно, дескать, сытые не бегают трусцой или как еще, Арнольд Арнольдович поглядел на меня и сказал Жукову громко:

— А еще я хорошо запомнил слова моего учителя, в свое время они меня поразили, как гром с ясного неба… Он сказал, что не подал бы руку себе двадцатилетнему, не захотел бы разговаривать с собой тридцатилетним! Даже сорокалетний абсолютно неинтересен ему, себе нынешнему…

Жуков поинтересовался:

— А сколько ему было?

— Да где-то под семьдесят, — ответил Арнольд Арнольдович. — Но дело не в годах, а в количестве линек. В двадцать лет он качал железо и был спортсменом, в тридцать лет ушел в другую крайность и стал йогом-вегетарианцем, в тридцать пять боролся за независимость Украины, в сорок лет рвался выстроить заслон против наступления проклятого НАТО… Разве что с шестидесятилетним собой он еще пообщался бы, но уже со снисходительной усмешкой. Тот еще в плену старых иллюзий, традиций, искренне считает какие-то идеи абсолютно верными и с пеной у рта будет защищать их, считая критиков недоумками и подлыми врагами…

Жуков покосился в мою сторону, весело оскалил зубы, но хмыкнул с недоверием.

— Да, я уже понял, к чему привел ты такой пример. Но Евгению Валентиновичу пока такое говорить рано.

Я спросил обиженно:

— Почему?

— Жестоко, — ответил Жуков.

Цибульский кивнул, глаза смеялись.

— Но я не скажу дальше, — сказал он, поддразнивая. — Дальше Евгений сам додумает. Если, конечно, для думания нащупает верный путь.

Тарасюк все чаще щеголяет атлетической фигурой. В последний раз, как я заметил, исчезли его выпирающие ребра, зато стала заметнее грудь. Он подкачал ее то ли гантелями, то ли вставил имплантаты, но теперь фигура просто на загляденье. Говорят, родился рахитом, грудная клетка была искривлена, и вот только теперь, через восемьдесят лет, прошел курс коррекции, когда концы одних ребер обрезали, другие подогнули и закрепили, убрали сало и жир с боков так, чтобы там вообще больше не нарастало.

В последний раз он появился, щеголяя тяжелой нижней челюстью и массивным раздвоенным подбородком. Я невольно признал, что да, красиво, из хилого интеля превратился в мускулистого супермена, а желваки, размером с кастеты, так и играют под ровной молодой кожей.

Только не понял, на фига этому старому пердуну такое молодое тело? Не понимаю. Убейте меня, не понимаю.

Эмма поймала меня на том, что задумчиво смотрю ему вслед, расхихикалась, повисла на шее, потом ухватила за руку и потащила, потащила, обещая показать нечто совсем уж необыкновенное.

— Раздевайся здесь, — сказал я, слабо упираясь.

Она хихикнула снова.

— А что ты еще не видел?

— Ты умеешь показывать по-разному, — вывернулся я с ответом, — уж и не знаю, где тебя такому научили.

— Все сама, — заверила она горячо, — все сама! Вот такая я талантливая.

Она протащила меня через двор к зданию на другой стороне сквера. Я отшатнулся было от вывески, в которой сказано что-то про экстремальную хирургию, но Эмма пищала, толкала, пихала, тащила и волокла, пока не всобачила в просторный уютный кабинет, мало похожий на медицинский, слишком много роскоши и гламура, хотя какие-то намеки на врачебность присутствуют.

Из-за стола поднялся моложавый человек в белом халате, крепко пожал мне руку.

Эмма прощебетала весело:

— Сергей, здрастьте!.. Вот еще один все хочет к вам попасть, да все стесняется. Молодой ищщо, как он говорит по наивности.

Медик окинул меня быстрым цепким взглядом, глаза смеялись, кивнул на кресло:

— Садитесь.

Я с неловкостью сел, тут же спинка начала мягко отодвигаться. Я хотел встать, но рука медика удержала, а Эмма сказала весело:

— Не дергайся! Щас тебе пузико вскроем, кишки вытащим, посмотрим на свет…

— Какая ты кровожадная, — сказал медик укоризненно. Улыбнулся мне: — Не обращайте на нее внимания, она всех пугает. Какие проблемы?

— Да нет проблем, — пробормотал я.

— Что хотели бы изменить?

— Да тоже вроде бы все в порядке, — ответил я, — но раз уж такая мода всех охватила, то не хочу отставать. Посмотрите сами. Но чтоб не во вред и чтоб р-р-раз и готово.

Он взялся за мою голову, ощупывал и медленно поворачивал, всматривался, снова щупал, прямо всего измацал и исщупал, даже за уши подергал и нижней челюстью подвигал, словно я корова, перетирающая траву в хлеву.

— Можно подправить подбородок, — проговорил он задумчиво.

— А что с ним? — спросил я испуганно.

— Все в порядке, — успокоил он, — нормальный подбородок. Но можно сделать массивнее и чуть выдвинутее. Говорят, это свидетельство характера, упорства и силы воли.

Эмма подсказала ехидно:

— И сексуальной мощи, и сексуальной мощи!

— И сексуальной мощи, — подтвердил врач. — Что, как вы понимаете, сейчас куда важнее, чем быть умным или благородным.

Я покачал головой.

— Имплантаты? Не хочу.

— Какие имплантаты? — удивился он. — Имплантаты, если тяжелые случаи. Когда челюсти практически совсем нет. А вам пару инъекций рестилайна, и подбородок будет как у Габсбургов! Или Гогенцоллернов, не помню. Только челюсти их помню.

— Не хочу, как у Гогенцоллернов, — сказал я.

— Тогда как у Габсбургов, — предложил врач.

— И как у них не хочу, — ответил я.

— Тогда просто подкорректировать овал?

— А что… это долго?

— Всего пятнадцать минут, — воскликнул врач.

— Ну… если в самом деле это так просто…

Правда, еще минут пятнадцать пришлось отдать на анестезирующие пластыри, после которых я уже не чувствовал уколы. Их оказалось больше, чем пара, но посчитать не смог, Эмма заглядывала то с одной стороны, то с другой, корчила рожи и показывала жестами, что вот-вот кончусь в жутких мучениях.

Глава 16

После корректировки подбородка уломали еще и на инъекцию стволовых клеток. Теперь мозг работает интенсивнее, про отдых молчит, высыпаюсь за пять часов, а из минусов, пожалуй, лишь то, что другие считают огромным, даже огромаднейшим плюсом: потенция выросла, все время хочется трахаться, в мозгу то и дело скабрезные мысли.

Будь я Васей-слесарем, я бы только гордился, что вот потрахал свою, заглянул к соседу и трахнул его жену, потом вышел на улицу и поимел бабу из соседнего подъезда и сразу готов еще кого-нить, вот такой сексуальный богатырь, но лично меня, такого умного, это отвлекает, уже дважды бегал в ванную и вручную сбрасывал лишнее, очищая мозги.

Увы, нет пока такого средства, чтобы повышало потенциал либо мозгов, либо гениталий: одна и та же порция крови ходит по кругу по телу. Правда, если сделать инъекцию стволовых Васе-слесарю, то вряд ли с ходу начнет в уме решать интегральные уравнения.

Эмма всякий раз поглядывает хитренько, когда выхожу в коридор, хитренько и заинтересованно, все знает и все понимает, во взгляде ожидание, но если от меня чего ждут, то хрен получат. Здоровый мужской рефлекс: делать противоположное тому, что женщина из тебя выжимает. Это на службе делаю то, за что платят, но в быту всегда наоборот, такая защитная мера.

— И как себя чувствуете, Женечка? — поинтересовалась она таким сладеньким голосом, что я воочию увидел ее головку с растрепавшимися длинными волосами на моей подушке. — Ничто вас не тревожит, ничто жить не мешает?

— А вот ничто, — ответил я нагло. — Ну совсем ничто!

— Значит, не подействовало, — сказала она огорченно. — Говорят, в преклонном возрасте хоть подсаживай эти стволовые, хоть нет — результат один.

— Да-да, — подтвердил я, — это точно. А что, хочешь сравнить до и после?

Она скромно опустила веки.

— Ну… интересно. А то про всякое наслышана…

— Любопытство кошку сгубило, — напомнил я.

— Я не кошка, — ответила она обиженно. Подумав, уточнила: — Я скорее собачка.

— Какой породы? — спросил я с подозрением.

— А какой ты хочешь? — поинтересовалась она. Добавила сразу: — Вообще-то могу быть любой, только скажи.

— Настоящая женщина, — похвалил я. — Знаешь, будем считать, ты меня дожала. Ко мне поедем? Или к тебе?

— Лучше к тебе, — сказала она. — Безопаснее.

На очередной планерке, что проходила буднично и в привычном штатном режиме, Глеб Модестович в конце концов отодвинул бумаги в сторону, оглядел собравшихся в его кабинете поверх очков.

— Так, с этим все ясно. Или какие-то вопросы?

Я покосился по сторонам, все скучали, вопросов ни у кого, видно по глазам. Тарасюк задумчиво щупает подбородок, все не привыкнет, что у него челюсть как у гиппопотама: могучая и крайне мужественная. Арнольд Арнольдович что-то просматривает на коммуникаторе, а Жуков угрюмо смотрит в стену.

— Может быть, — произнес Глеб Модестович задумчиво, — у кого-то появились за это время какие-то невысказанные идеи?

Тарасюк сказал с блаженной улыбкой:

— Ну, идей у всех масса…

— Знаю я ваши идеи, — ответил Глеб Модестович сварливо. — А как насчет идей, какие в обществе появятся новые течения, взгляды, как изменятся вкусы?.. Нам, а не дяде с Марса реагировать! Евгений, что вы на этот счет думаете?

— Да всякое, — промямлил я.

— А все-таки, — спросил он настойчиво, — что может появиться в ближайшем будущем? Измениться?

Все повернулись и смотрели на меня с насмешливым интересом, мол, давай выкручивайся, а мы позабавимся.

Я развел руками.

— Скажем… глупо и дико выступать против грудных имплантатов у женщин, да и у мужчин, кстати… глупо и дико высмеивать тех, кто впрыскивает гель в губы, хоть верхние, хоть нижние, пользуется ботоксом или прибегает к услугам пластической хирургии.

— Ну-ну, — подбодрил Глеб Модестович.

— Но, конечно, — продолжил я, — это будет продолжаться еще некоторое время, масса простого народа консервативна. Это она всех женщин, рискнувших сбросить платок с головы, называла распущенными и шлюхами, категорически запрещала пользоваться помадой и косметикой… Потом, конечно, толпа все принимает, но сперва новаторам крови попортит, попортит! По очереди запрещала вальс, как непристойный танец, потом — буги-вуги, рок-н-ролл, бикини, короткие юбки…

— Так-так, — сказал он чуточку нетерпеливо, — и к чему этот экскурс?

— Сейчас идет борьба с нудистами, — объяснил я, — что желают ходить голыми не только на специально отведенных для них пляжах, но и по улицам городов. Толпа уже приняла бы это, если бы большинство населения соответствовало критериям, которые они сами для себя считают допустимыми для обнажения прилюдно: хорошая фигура или… длинный пенис.

Тарасюк гыгыкнул, Арнольд Арнольдович посмотрел на меня сконфуженно. Кто-то еще хихикнул.

Я продолжил упрямо:

— Все-таки не многие решаются выйти голыми даже на нудистский пляж с огромным пивным животом или с мелким крючком на месте полового члена. А вот дай этим стесняющимся пенисы по тридцать сантиметров, тут же выйдут не только на пляж, но, возможно, и на улицы. Может быть, еще и с этим связаны как всевозможные методы увеличения полового члена, так и — внимание! — некая крохотная хирургическая операция, когда врач подрезает мужчине одну-единственную жилку, а освобожденный с привязи пенис увеличивается в размерах почти вдвое. Правда, в возбужденном состоянии будет такого же размера…

Тарасюк перебил озадаченно:

— Так на фига?

— …для прогулок важно, — ответил я, — не как стоит, а как висит, а с этим все норм! Эта операция сейчас обгоняет по популярности все остальные. Значит, нудизм скоро выплеснется на улицы. Что предпримем? Кто-нибудь занимается этой проблемой? К чему это может привести, на что повлиять? Есть ли опасные подводные камни?

Все посерьезнели, переглядывались, но натыкались на требовательный взгляд Глеба Модестовича и опускали головы. Он оглядел всех строго.

— Роберт Панасович, это, мне кажется, больше по вашей части.

Жуков и остальные с облегчением хихикнули, все задвигались, а Тарасюк обиженно завопил:

— Почему я? Почему я? Нудист я, что ли?

— Вы занимались проблемой молодежной моды, — напомнил Глеб Модестович. — Это близко по теме.

— Да где близко, где близко?

— Очень близко, — подтвердил Арнольд Арнольдович, в голосе чувствовалось облегчение, — кому, как не вам…

— Да-да, — загалдели все, — Роберт Панасович у нас самое то!

Тарасюк дулся до обеда, но, когда мы всей гурьбой завалились в наше кафе, уже острил и рассказывал анекдоты. Жуков в ожидании, пока принесут его обед, просматривал новости на карманном ПК, вдруг заулыбался, хихикнул, гордо напряг плечи и подтянул пузо, словно перед приближающейся красоткой.

— Что там? — спросил Тарасюк заинтересованно. — Новый порносайт открыли?

— Круче.

— Да ну? Что еще круче?

— Через два года, — сказал Жуков счастливо, он улыбался во весь рот, — Интель обещает запустить в производство девяностоядерный проц!

— Закон Мура в действии? — спросил Арнольд Арнольдович.

— В супердействии, — воскликнул Жуков, — сроки сокращаются!.. Удвоение оборачивается уже за девять месяцев!

— А там, — сказал Тарасюк, — будет восемь, семь, шесть, пять…

Жуков сказал мечтательно:

— И настанет день…

У всех лица стали настолько отрешенно-мечтательными, что я поневоле насторожился. Ощутил, что «день» произносится как «День», это что-то особое, спросил, не думая:

— Какой день наступит?

Они умолкли, переглянулись, наконец Тарасюк сказал без нотки превосходства, а даже как бы чуточку виновато:

— Ты еще не допущен на уровень В…

Весь день я ломал голову на работе, по дороге домой и даже дома. Ничего особенного не приходит в голову, разве что при ускорении научно-технического прогресса темп настолько взвинтится, что уже не будем успевать усваивать открытия. Это в самом деле будет особый День, хотя, конечно, не день, это растянется на какой-то срок побольше, чем день.

Правда, велика надежда на технологии, что позволят расширить наши возможности. В смысле, возможности человеческого организма, когда не то мозг начнет работать впятеро быстрее, не то можно будет информацию закачивать прямо в мозг, как на хард.

Конечно, еще непонятно, как это произойдет, за первенство борются сразу три ведущие технологии: нано, био и медицина, но все уверяют, что как только развернутся, то человек сможет избавиться от болезней, быть всегда молодым, очистить сосуды от бляшек: в том числе и сосуды мозга, так что человек будет все помнить и никогда ничего не забудет. Возможно, про наступление такого дня и говорит Жуков, когда мы сразу хотя бы обновим память, вспомним то, что учили в школе и университете, а новые материалы будут усваиваться моментально и с предельной точностью.

Правда, я предпочел бы не это «записывание в память», об этом мечтают как раз простые, которых Тарасюк так презрительно называет быдлом, а пропускание через быстрое усвоение материала. Чтобы я быстро смог прочесть и усвоить нужное, критически отделив важное от неважного, оставив полученную информацию лежать не в том же виде, как получил, а пополнить ею те отделы и закрома, где уже копятся данные по целому ряду интересных вопросов.

После недолгого перерыва в работе появился Арнольд Арнольдович. Я его увидел только в обеденный перерыв, он шел рядом с Глебом Модестовичем и улыбался, улыбался, улыбался, как дурак или голливудский герой, что в большинстве своем тоже дураки, но очень даже денежные дураки, а раз денежные — то не дураки вовсе.

Он и в мою сторону сверкнул звездным блеском безукоризненных зубов. Нижняя челюсть стала мощнее, массивнее, так и веет здоровой мужской агрессией, что, как шампанское, бьет в женские головы и разогревает низ живота.

— …да, — услышал я его голос, — тоже в Нижнем Новгороде!.. У них процент приживаемости самый высокий в Европе.

— А в Европе, — щегольнул знаниями Глеб Модестович, — самый высокий в мире.

— Вот-вот! — сказал Арнольд Арнольдович. — Я ему и так и эдак, а он уперся! Говорит, я патриот. Да хотя б патриот России, а то — Новгорода. Я говорю, что ты талант зарываешь в безвестности…

Жуков перебил:

— Это Дмитрий Язовцев? Ну, он не так уж и безвестен. У меня, уж поверьте, такие люди на заметке, Арнольд Арнольдович! У него своя клиника «Садко», к нему ездят делать зубы тузы из Москвы. И все насчет таких вот рискованных операций. Но что правда, то правда: переезжать даже в Москву не хочет. Про Швейцарию и слушать не желает. Да, Арнольд Арнольдович, я его вношу в особый список. Ноев ковчег — как раз для таких. Хотя, конечно, первыми туда ломанутся звезды шоу-бизнеса…

Слушавший ревниво Цибульский сказал саркастически:

— Ага, щас! Так мы их всех и примем. Разбежались.

Они вошли в кафе, я чуть замедлил шаг, вдруг ощутив, как пахнуло холодом мирового пространства. Цибульский, конечно же, прикалывается, мол, раздавать пропуска, кто пройдет через игольное ушко, а кто нет, будем мы. Но почему-то от такой шуточки мороз по коже, будто смотрю в дуло заряженной пушки, готовой выстрелить.

Может быть, потому, что у Цибульского чувство юмора на таком же уровне, как у моих ботинок, хотя острит постоянно.

Официантки быстро и ловко расставили тарелки с холодными закусками, бутылки с минеральной водой и соками. Арнольд Арнольдович жестом показал, что ему этой фигни не нужно, давайте сразу горячее жареное мясо.

К их столику подсел Орест Димыч, стеснялся, но все время заглядывал в рот Арнольду Арнольдовичу.

— А можно вопрос?..

— Ну-ну, — сказал Арнольд Арнольдович поощрительно.

— Я вот все думаю… Вы ведь столько мучений перенесли…

— Семь операций, — ответил Арнольд Арнольдович. Лицо его потемнело. — Семь операций. И полтора года без зубов.

— Все на жидкой еде? — ужаснулся Орест Димыч.

— Да.

— Не представляю! Стоило это тех мучений?

Арнольд Арнольдович сказал задумчиво:

— Как вам сказать… Все зависит от того, сколько планирую проскрипеть на этом свете. Сейчас мне семьдесят. Если не дотяну до семидесяти пяти, то проще было бы, вы правы, обойтись обычным протезом. Год сплошных и, скажем прямо, мучительных операций не стоит… возможно, не стоит двух-трехлетнего кайфа с беспроблемными зубами. Но если проживу до восьмидесяти или больше, то однозначно: стоило! Вообще-то планирую, тьфу-тьфу, с нашими возможностями прожить до ста лет. И тогда эти зубы сполна отработают все те муки, что я за них вынес.

Орест Димыч глубоко задумался, словно прикидывал свои шансы на подсадку костной ткани.

На стол передо мной поставили салат из рыбы, я ухватился за вилку, но помедлил, за мой стол пересел Глеб Модестович и знаком велел официантам ему подать тоже сюда.

— Дорогой Евгений, — обратился он ко мне, продолжая прерванный в офисе разговор, — кто-то из наших в прошлое время мудро заметил: «Кто не был радикалом в молодости — в старости будет сволочью». Потому не смущайтесь, если вы были крайне правым или крайне левым. Или вообще террористом. Если я вам скажу, кем были некоторые наши уважаемые руководители… вы за голову схватитесь.

Я пробормотал:

— Да, я слышал, что это как бы необходимый элемент развития… Но… гм… большинство населения благополучно пропускает эту стадию. Они сразу становятся благополучными и благопорядочными членами общества.

Тарасюк повернулся к нам, зло хохотнул:

— Сразу в сволочи!

Глеб Модестович поморщился.

— Дорогой Роберт Панасович, зачем так… резко. Просто они… не развиваются. Но вообще для общества это не является необходимым. Развиты должны быть только ведущие особи. А ведомые… им достаточно повышать рабочую квалификацию по мере роста научно-технического прогресса.

Тарасюк сказал едко:

— То-то я и заметил, что сволочей все больше. Время сволочей!

— Не перегибайте, — заметил Глеб Модестович мирно. — Это теперь называется иначе.

— Как?

— Ну… по-разному.

Тарасюк захохотал.

— Ну да, по-разному! Я сам могу дать несколько определений, как только вон те девушки пройдут дальше…

— Это называется, — сказал Глеб Модестович мягко, — реалистичным взглядом.

Я молча работал ножом и вилкой. Не мое дело пищать, когда общаются гиганты. Хотя, конечно, мне есть что сказать. Я вообще все чаще ловлю себя на том, что сказать мне есть что.

Цибульский, пожирая салат из овощей, поглядывал через витрину на шумную демонстрацию «зеленых», протестующих против вырубки леса в бассейне Амазонки. И лес им жалко, но главное, что за один только последний год там бесследно исчезло больше тысячи редких видов жуков, мух и комаров, а это невосполнимая потеря генофонда планеты.

Я никак не среагировал, но Тарасюк, тоже поглядывая на шумную демонстрацию, буркнул недовольно:

— Ишь, невосполнимая… Меньше комаров, кому вред?

Жуков пояснил:

— Эти чудики имеют в виду, что таких уже никогда не будет. А вдруг в их генах скрыт какой-нибудь секрет?

Глеб Модестович с удивлением посмотрел на него поверх очков, как на пещерного человека в звериной шкуре и с каменным топором в волосатой длани.

— Шутите? Генетики уже сейчас делают не то что мух, а свиней с заданными свойствами! Через три-пять лет можно будет менять и гены человека… Зачем нам комары? В лаборатории за неделю можно наделать разных насекомых больше, чем природа слепым перебором создала за три миллиарда лет!

Тарасюк спросил деловито:

— Так что, «зеленых» разогнать? Я щас распоряжусь.

Жуков фыркнул:

— И лишить Ореста Димыча работы? Это же он их создал и до сих пор руководит. Ты лучше смотри за хиппаками.

— Какими хиппаками? С Луны упал? После хиппарей десяток течений сменилось!

Жуков небрежно отмахнулся.

— Все они хиппаки. Всех в газенваген… Кстати, кто знает, дауншифтеры — новое движение, заумь или поколение?

— Ничего нового, — возразил Арнольд Арнольдович, — это те же самые работяги, что раньше рыли канавы. Раньше наибольшее, что могли, — накопить на покупку земельного участка за городом, потом всю жизнь строили дачу. Остаток жизни копались в грядках, не обращая внимания на прочий мир. Сейчас из-за повышения уровня жизни их быт просто масштабнее. Потому заметнее и кажется новым явлением.

— Ну, — пробормотал Жуков недовольно, — одно дело покупать дачу, другое — особняк в Арабских Эмиратах. Идет смешение рас, культур, проникновение европейских ценностей в исламский мир…

— А исламских, — сказал Цибульский желчно, — в Европу.

Глеб Модестович посмотрел в мою сторону.

— А что скажет наш самый юный теоретик-практик?

Я подумал, что для дискотеки я уже дряхлый старик, а здесь еще совсем младенец, ответил с младенческой почтительностью:

— Не знаю, но я бы не стал их пока выделять в особую группу. Слишком разные люди занимаются дауншифтерством. Думаю, все наши стимулы для других категорий населения срабатывают и для них. В большинстве своем. Их можно зачислить условно в группу пенсионеров, не достигших пенсионного возраста. По изменениям в психике.

— Значит, — сказал Цибульский въедливо, — это все-таки отдельная категория граждан?

Я развел руками.

— Формально да. Но мы ведь работаем с проблемными или с теми, кто в будущем может стать проблемой? Дауншифтеры — те же йоги, их философия: плюй на все и береги здоровье. Они для нас все равно что растения. Не обращаем внимания, а если надо, то проедем на своем танке и по растениям.

Глеб Модестович взглянул остро, мне показалось, что мысленно отметил во мне некую скрытую черточку. Да я и сам удивился, с таким безразличием отозвавшись о вообще-то не самых худших людях. Дауншифтеры — это все-таки чаще всего работники среднего и высшего звена, которые умеют добиваться успеха, скапливают капитал, а потом уходят в бесконечный и бессрочный отпуск, проводя немалый остаток дней где-нить на берегу теплого южного моря.

— М-да, — произнес он медленно, — вообще-то с этой быстро растущей категорией хорошо бы поработать… По подсчетам, каждый четвертый из менеджеров планирует стать дауншифтером!.. Но это на потом, сейчас мы в роли пожарных, что едва успевают к очагам возгорания.

Арнольд Арнольдович первым расправился с жареной бараниной, со вздохом отодвинул тарелку с обглоданными костями и, доставая зубочистку, проговорил задумчиво:

— А не поразжигать ли мне национальную рознь?

Цибульский сказал укоризненно:

— Что это вы нашему Глебу Модестовичу палки в колеса вставляете? Он, как мать Тереза, всех мирить старается в национальных конфликтах, а вы…

— Так он в другом районе мирит, — напомнил Арнольд Арнольдович. — Я ему там не помешаю. А когда он напримиряет, я и там поразжигаю. Чтобы молодежи было чем заняться, да и старикам чтоб поговорить о чем…

Странное чувство, что острят, прикалываются, но в то же время и говорят как бы совершенно серьезно. Странное чувство юмора у наших сценаристов мировых конфликтов.

Глава 17

Еще через два месяца Эмма, мило улыбаясь, сообщила, что Глеб Модестович просил зайти к нему после работы. Я привычно заглянул ей за низкий вырез, классные сиськи, о чем тут же и сообщил, а то вдруг забыла, дурочка, предложит зайти к нему сейчас.

Она помотала головой так энергично, что башня из волос начала рассыпаться, я бросился ловить крупные локоны, а то вдруг упадут на пол и разобьются. Она высвободилась из моих щупающих лап, поправила блузку на холмиках, глаза смеялись.

— Нет уж, — возразила она, — он сказал, чтобы после работы.

— И что это значит?

Она пожала кукольно-узкими плечиками.

— А ты не знаешь?

— Нет.

Она мило улыбнулась.

— Наверное, не желает отрывать тебя от дел. Видимо, ценит!

— Да ладно, — сказал я, — знаем, что это значит. Хорошо, не забуду.

В конце рабочего дня я постучал, услышал «войдите», толкнул дверь. Глеб Модестович корпит над бумагами, я остановился перед столом едва не навытяжку, это должно понравиться, но он даже не поднял головы, кивнул на кресло:

— Садитесь, Евгений. Все ускоряется в этом мире, но и проблемы, увы, ускоряются, если можно так сказать…

— Можно, — сказал я. — Все можно, лишь бы понятно. А я понял. Ну, насчет ускорения.

— Ты вообще понятливый. И схватываешь на лету, как летучая мышь.

— Спасибо. Только я предпочел бы схватывать, как что-нибудь более красивое.

— Ну как ласточка, годится?

— А как сокол, можно?

Он улыбнулся.

— Пусть даже как орел. Это не комплимент, я тут дал одну задачку ребятам, но хочу, чтобы и ты подключился… если будет время.

Я заверил искренне:

— Да я уже закончил с прошлой работой! Осталось только сдать.

Он чуть улыбнулся.

— Люблю, когда от работы не увиливают, а рвут из рук! Именно работу, а не прибавку к жалованью. Вообще-то это мечта любого руководителя. А у амбициозного подчиненного, наверное, мечта все делать самому, чтобы шеф увидел, насколько он силен? И что остальных надо попросту выгнать…

Я запротестовал:

— Ничего подобного! Я вообще не амбициозен. Конечно, я хотел бы делать больше и получать больше, но я никогда ничего не делал для того, чтобы пролезть повыше.

Он кивнул, серые глаза наконец улыбнулись, отстав от губ на пару минут.

— Знаю. Ты просто чудо… Так вот в чем сейчас проблема. Технический прогресс все больше высвобождает народа, а бездельничающие чреваты для общества. Кому не дают строить, те начинают ломать. Мы и так для них придумываем какие-нибудь бесполезные работы, но как бы значимые в глазах общества, мы открываем новые сферы производства вроде грудных имплантатов или резиновых кукол пятого поколения, что уже умеют имитировать оргазм, это мы организовываем движение «зеленых» как бы против себя самих, а также движение и слеты болельщиков, где выпускаем пар из наиболее агрессивных молодых людей…

Он говорил, я слушал, в голове начали быстро рождаться идеи, но не перебивал, слушал, наконец он сказал с кривой усмешкой:

— Нам нужно продержать общество в мире и спокойствии еще как минимум тридцать лет. Возможно, сорок. По самым пессимистическим оценкам, нужно будет продержаться пятьдесят лет, но, думаю, при таком ускорении технических решений уложимся и в сорок…

Я старался не выказывать волнение, Глеб Модестович проговаривается, может быть, нарочито, как бы допуская меня на ступеньку выше и заодно проверяя мою реакцию, но, как бы то ни было, в моем мозгу целый рой предположений.

Я спросил наконец осторожно:

— А почему именно такой срок?

Он чуть помедлил, пауза была совсем крохотная, но я заметил.

— За это время будут решены основные задачи нашего развитого общества. Уровень техники будет настолько высок, в том числе — бытовой техники, что человечество навсегда… подчеркиваю, навсегда!.. избавится от голода, болезней и даже, как уверяют наши футурологи, от старости.

Я осторожно кивнул.

— Да, вроде бы воевать будет не из-за чего. А если и захочется, то всяк побоится терять свою жизнь, стоимость которой неизмеримо возросла.

Он сказал, пристально глядя на меня:

— Одно дело — красиво погибнуть в бою, когда и так осталось десятка два-три лет, да и то последние в дряхлости и болезнях, другое — погибнуть в расцвете сил, зная, что впереди тысячи и тысячи лет довольства и развлечений! Как думаете, стоит нам гнуть спину, чтобы дотащить человечество до такого дня?

Дня, мелькнуло у меня в голове. Возможно, именно про этот день и шла речь. По идее, наша каторжная работа по охране человечества закончится, когда в мире наступит такое изобилие всего, в том числе и здоровья, что человек уцепится за свою вечную жизнь обеими руками, ногами, зубами и всеми фибрами. Тем более что весь труд ляжет на плечи машин, а человеку останется только отдыхать, придумывать все новые и новые развлечения.

— Есть вариант, — сказал я.

Он оживился.

— Давайте!

— Судя по тому, что обществу понравилась сексуальная революция… отдельных представителей и религиозные секты в расчет не принимаем, мы говорим об обществе в целом, понравилась феминизация, демаскулинизация, вполне без особых эксцессов легализованы половые извращения, как их называли совсем недавно…

Он слушал внимательно, кивнул, мне почему-то показалось, что он и сейчас всех гомосеков, лесбиянок и прочих-прочих считает извращенцами. Более того, мелькнула ужаснувшая меня самого мысль, будь его воля, он их всех бы либо к стенке, либо в газовые камеры, либо просто вывозил бы в море и топил в глубоком месте.

Не знаю, почему такая мысль мелькнула, но не уходила и мешала говорить четко и формулирующе:

— Так вот, стоит пойти еще дальше… Нет, не с извращениями, а в тех областях, которые на самом деле не вызывают протеста, однако почему-то запрещены в любом цивилизованном обществе.

Он не сводил с меня пристального взгляда.

— Это что же такое мы просмотрели?

— Туалеты, — ответил я. — Когда жена сидит на унитазе, муж нередко заходит ополоснуть руки или просто поговорить с нею. Это нормально. Женщина сидит, тужится, что не мешает им обсуждать какие-то вопросы. Да что там муж с женой: к любой женщине, с которой поимелся, заходишь в туалет и разговариваешь, а она отвечает без стеснения. Ну, может быть, в первый раз и постесняется чуть, но потом на такой пустяк, что беседуешь в туалете, когда один дефекалит, внимания уже не обращаешь…

Он наконец кивнул.

— Да, верно. И что предлагаете? Или…

— Вы уже догадались, — ответил я быстро. — Да, я предлагаю, во-первых, убрать разделение на женский и мужской туалет под предлогом, что это дискриминационно, во-вторых, снять все дурацкие перегородки между кабинками, чтобы мужчины и женщины могли сидеть рядом…

Он в сомнении побарабанил пальцами по столу.

— Гм, не будет ли это слишком… шокирующим?

Я энергично помотал головой.

— Нет. Если вы заметили, некоторых мужчин куда больше напрягает подойти к писсуару, если соседний кем-то занят.

— Не заметил, — признался он. — Хотя… если порыться в памяти… да, что-то такое имеет место быть, да. А почему?

— С этой рекламой виагры и удлинения пениса, — сообщил я, — те мужчины, у которых пенис короче метра, начинают чувствовать себя неполноценными и стараются мочиться так, чтобы соседи не видели, что за штучку он достает из штанов. Так что проблемы с обычными унитазами не будет. Я предвижу другое, что эти мужчины будут садиться на унитазы рядом с хорошенькими женщинами, вроде бы чтоб познакомиться.

Он хмыкнул.

— А на самом деле… Гм, неужели так серьезно? Вы наблюдательный человек. Тогда, может быть, к стенкам писсуаров приделать небольшие выступающие щитки, что закроют вытаскиваемое из штанов чудо? Под видом защиты от брызг?

Я подхватил с энтузиазмом:

— Вы подали прекрасную идею!

Он спросил с сомнением:

— Какую?

— Эти писсуары можно разместить по всем улицам. В смысле приделать к стенам домов через каждые, скажем, сто метров. Или километр, метраж точнее высчитают урологи. И тогда никто не окажется в неудобном соседстве. Зато общество, помимо неоспоримых удобств, получит повод похихикать, посудачить. Карикатуристы и юмористы вовсю оторвутся на всех, а мы тем самым предотвратим несколько сот митингов, демонстраций и некоторые взрывы недовольства. Все-таки многие участвуют в митингах протеста просто так, ради развлекухи. Скучно им!

Он слушал, поглядывал иногда на монитор. Я понял, что все записывается, декодируется и выдается в виде текста на экран. После моего ухода шеф либо сам будет анализировать, либо отдаст группе экспертов на проверку пригодности к внедрению.

— Вот что, — сказал он, — как хорошо, что ты холостяк…

Я насторожился:

— Это чтоб дети не плакали, когда меня убьют?

Он засмеялся.

— Женатые если и любят ездить в командировки, то жены против, а тебе все можно, завидую. Отправляйся в Испанию, там проблемы с нелегальными мигрантами из Африки. Слишком уж… проблемы. Такими волнами пошли высаживаться на берег, что уже не только Испания, вся Европа в панике… Посмотри на месте, что можно сделать. Хотя бы подправить в нужную сторону.

Я спросил осторожно:

— Испания тоже входит в сферу нашей деятельности?

Он отмахнулся.

— Не прикидывайся, что еще не понял. В нашу сферу деятельности входит весь мир. Это если вам надо, чтобы открытым текстом.

Я улыбнулся ехидно:

— Глеб Модестович, но вы круто заработались! Даже забыли, что я не Тарасюк или Арнольд Арнольдович. Это они порхают по странам и континентам, а я это… невыездной.

Он посмотрел с недоумением:

— А что случилось? Лукашенковец? Патриот?..

— Да нет, — пояснил я, — просто мелкая сошка. А за рубеж нужны какие-то визы, а я еще ни одной в глаза не видел, даже не знаю, что это, еще загранпаспорта какие-то особые…

Он отмахнулся.

— Все это у вас есть.

— Но… я не знал!

— Ерунда, — сказал он еще нетерпеливее. — Как только вы апнулись до уровня… до нужного уровня, вам автоматически сделали зангранпаспорт и все прочее, соответствующее. Конечно, не само, но есть служба, которая высвобождает наших сотрудников от утомительных мелочей куда-то ходить и заполнять какие-то бланки.

Я сказал совсем ошалело:

— Ну… это… я бесконечно тронут! Вот это сервис! Это не задницу вытереть в элитном туалете… Класс. Я счастлив. Терпеть не могу стоять в очередях и доказывать, что я не верблюд.

— Вот для этого и существует такой отдел в нашей фирме, — сказал он. — Так что успеха. Билет на самолет получите у Эммы.

Часть II

Глава 1

Вышел я, слегка ошеломленный, с какой легкостью у нас говорят о таких вещах. Международные границы теперь намного более прозрачные, чем во времена дядюшки Джо, но все-таки, все-таки существуют. Или когда работаешь в такой могучей фирме, то условностями можно пренебречь?

Машина доставила меня в аэропорт, а там, минуя контроль, молчаливые люди провели сразу в небольшой зал ожидания для VIP-персон, но рассмотреть толком не успел: подали автобус, и нас вежливо пригласили пройти к выходу. Я все украдкой присматривался к сопассажирам: никто не носит золотых цепей, одеты скромно, но даже от тех, кто в теннисках, распространяется аура власти и благополучия.

Я старался держаться солидно как в аэропорту, так и в автобусе, что вез к гигантскому лайнеру. Но когда нас, элитных, подвезли к особому трапу, по которому мы поднялись в отдельный салон, где у каждого терминал, с которого можно выходить в инет прямо с борта, я не мог сдержать ликующей дрожи, и все время хотелось заорать: смотрите, я лечу первым классом!

В соседнем салоне, огромном, как ангар, путешествуют эконом-классом, по четыре кресла в ряд. И расстояния там намного меньше между креслами, а здесь можно сесть у окна, не заставляя пассажира на крайнем кресле вставать, выйти, можно даже одним движением пальца превратить кресло в уютное ложе. Да и для завтрака не доска, что прикреплена к спинке кресла, что впереди, откидывается, а выдвигается настоящий столик. И конечно же, такое обслуживание разве что арабские шейхи могут себе позволить. Я косил, как заяц, во все стороны, стараясь не выказывать невежества. Все ведут себя так, словно и родились в этом салоне.

Я даже жалел, что перелет длился так недолго, но, когда сошел с трапа, сердце вновь ускорило радостный бег: вот она, Испания! Страна Эль-Сида, мавров, Дон Кихота и Лойолы!

Надо сказать, что к комфорту человек привыкает быстро, я как должное принял, что в аэропорту меня ждали, усадили в лимузин и на большой скорости, разве что без мигалки и ревуна, которыми в Европе не пользуются даже члены правительства, доставили в роскошный отель.

В лимузине, где чуть ли не все удобства с бассейном, вода в бокале не дрогнула ни разу, когда я освежал горло и глотку, а затем чуть ли не на руках внесли в отель.

Правда, пока везли в гостиницу, я смотрел в окно и помалу чувствовал растущее разочарование. Телевидение испортило всю свежесть впечатлений. Человек, который, к примеру, ни разу не видел Эйфелевой башни, будет ею восхищаться, но нет таких, кто не видел бы ее несколько десятков раз в кино, где на ней дерутся, стреляют, прыгают ниндзя, целуются влюбленные, злодеи с верхней площадки осматривают Париж, с которого начнут захватывать мир… и любой турист, видя ее наяву, не находит в ней ничего нового. Напротив, вживую она не столь привлекательна, как на экранах, где ракурс выбран нужный, и подсветка, и музыка пощиплет струны сердца…

По обе стороны шоссе проносились окрестности, которые не отличить от южных областей Украины, Крыма или Ставрополья. Люди одеты в общеевропейскую одежду, так что испанца издали не отличить от хохла, кацапа или чурки. Дома тоже среднеевропейские, разве что где-то в глубине сохранились в мавританском стиле, но это памятники, а памятники смотреть не люблю, с ними почему-то ассоциируется кладбище. Впрочем, понятно почему.

В отеле встретить меня выбежал сам главный менеджер с помощниками, они смотрели, как он прогибается, мнется, краснеет и бледнеет по очереди, покрывается от испуга потом, кланяется и все время разводит руками.

— У нас, простите, — говорил он на очень правильном английском, которого в Англии уже не услышишь, — сейчас в городе фестиваль нудистов, представляете, двенадцать тысяч человек прибыло!.. у них какое-то юбилейное шествие ожидается! А еще в это же время, представляете, здесь же состоится Всемирный съезд офтальмологов! Этих поменьше, но все-таки человек двести-триста. Совпало, к несчастью… Все отели и гостиницы переполнены… Вы же так внезапно… Если бы хоть за сутки, чтобы мы успели забронировать…

— Нет свободного номера? — спросил я.

— Отдельного нет, — вздохнул он и посмотрел умоляюще. — Может быть, все-таки устроит двухместный? Одно место, правда, уже занято, однако номер из трех комнат… Роскошный номер!

Я махнул рукой.

— Ерунда, сойдет. Я не жить сюда приехал. Проконсультирую и уеду.

Он возликовал так, что мне стало жалко беднягу. А может, мелькнула мысль, с этим у них строго: организация платит хорошо, но и выгоняет при каждом промахе? По спине прошел холодок. При моем комфорте уже немыслимо жутко было бы вернуться на мои прежние триста долларов в месяц. Правда, сперва я жил на тысячу, а девять откладывал, но потом разошелся, и теперь уже почти ничего не остается на черный день. Сейчас жалованье кажется вполне нормальным. Вообще-то и больше могу потратить.

Коридорный подхватил мой чемоданчик, портье забежал вперед и сам нажал кнопку вызова лифта, все чувствуют себя виноватыми, что опростоволосились, и я подумал невольно, а не принадлежит ли и этот отель нашей организации. Коридорный хотел взять у меня ключ, но я открыл сам: слышал про случай, когда по ошибке выдали ключ от чужого номера. Двери распахнулись в шикарный зал, люстра, как в Большом театре, стол на двенадцать персон, шикарнейшая мебель под старину, дорогая посуда в серванте, портреты на стенах, еще две двери слегка приоткрыты, показывая просторные и хорошо меблированные комнаты.

— Все в порядке, — сказал я.

Они поблагодарили за чаевые и неслышно скрылись. Я перевел дыхание, все еще напрягаюсь, когда даю эти самые злополучные чаевые, никак не могу отделаться от тягостного чувства, что унижаю человека, а ведь почти не застал Советской власти, когда давать чаевые считалось позором для дающего и унижением для принимающего.

По номеру прошелся осторожно, стараясь ни к чему не притрагиваться. Настоящие апартаменты, первая комната — приемная, вторая — кабинет, третья — спальня. Огромная массивная двуспальная кровать занимает треть площади, по бокам только небольшие туалетные столики.

Только сейчас ощутил, что едва слышно пахнет духами. И хотя духами теперь пользуются и мужчины, но почему-то решил, что духи женские. Да и вообще владельцы гостиниц очень охотно выполняют пока еще негласное предписание, что в целях борьбы с дискриминацией по половому признаку нужно стараться селить в двух- и более местные номера женщин и мужчин поровну.

Постояв на пороге, я вернулся в холл и заглянул в платяной шкаф. Здесь запах духов более стойкий, а на плечиках женские платья и даже костюм. Мне он показался слишком консервативным, все-таки нудистки и в одежде должны быть ярче и более вызывающими, но вообще-то какой из меня знаток…

Я все еще прикидывал, какой же окажется эта нудистка, как дверь отворилась. Вошла женщина, повернулась, закрывая дверь, и я уже со спины увидел, что это далеко не рядовая, более того — нудистка высшего класса. Есть такое понятие «синий чулок», так называют сторонящихся мужчин женщин, хотя на самом деле под мешковатыми одеждами таких синих чулков нередко скрываются офигенные формы. Так вот у этой женщины в самом деле формы офигенные. По крайней мере, если смотреть сзади…

Она повернулась, и я понял, почему она стала нудисткой. Такую фигуру любая женщина захочет показать мужикам не только по одному при совокуплении, а всем сразу. Чтоб смотрели и завидовали тому, с кем ложится в постель, хотя, возможно, она предпочитает однополую любовь.

Лицо умное, строгое, массивные очки в роговой оправе выглядят, как маска для плавания, настолько огромные, глаза серьезные, нос классически тонкий, губы хорошей формы, но без всякого силикона, как и добротная грудь: силиконовая принимает неестественно округлую форму, а натуральная при таких размерах слегка провисает…

— Здравствуйте, — сказал я первым. — Меня зовут Евгений, но вам проще выговаривать как Юджин. Это со мной вам придется делить номер.

Она нахмурилась, взгляд стал недружелюбным.

— Почему это? Второе место уже забронировано.

Я виновато развел руками.

— Сожалею. Видимо, ваш партнер зачем-то снял бронь.

Она покачала головой, не сводя с меня настороженного взгляда.

— Такого не может быть. Ее присутствие завтра обязательно.

— Сожалею, — повторил я, — но вторая половина номера — моя. Если у вас есть вопросы или подозрения, перезвоните портье.

— Я так и сделаю, — сказала она резко.

— Вот и хорошо, — сказал я с облегчением. — Я рад, что объяснять буду не я. Если вы не против, я пока что займу ванную.

— Против, — сказала она немедленно. — На улице жара, я вся в пыли, мне нужно помыться.

Я вздохнул.

— Желание женщины — закон. Я подожду.

— Но прежде позвоню портье, — предупредила она. — Не занимайте ванную комнату.

Я покорно развел руками. Она звонила, выясняла, ссорилась, повышала голос, я вытащил ноутбук и водрузил на «свою» половину стола. Женщина, стоя ко мне вполоборота, говорила четко и сердито, я молча любовался изысканной линией ее груди, успел подключиться к инету и просмотреть пару важных новостей, когда она наконец возмущенно фыркнула и, опалив на мне волосы негодующим взглядом, ушла в ванную, громко хлопнув дверью.

Я скачал пару файлов в загашник, потом разберусь, поймал себя на том, что инстинктивно чешу, как бабуин, то под мышками, то в районе гениталий, наконец озлился: сколько можно занимать всю ванную, мы же все-таки в цивилизованном обществе, а отмена дискриминации должна быть не только на бумаге…

Она лежала в просторной треугольной ванне, вода закрыта толстым одеялом ажурной пены, только голова и плечи нудистки сверху, и, подняв в воздух длинную ногу, над которой поработали прекрасные дизайнеры из ведомства природы, медленно и нежно водит по ней намыленной губкой. На меня метнула сердитый взгляд.

— В чем дело? Я только начала мыться!

— Ни фига себе, — сказал я, — только что!.. Уже двадцать минут прошло. Слона можно вымыть. А если не тянуть, то и стадо. Нет-нет, я не лезу к вам, успокойтесь. Душевая кабинка, к счастью, на месте, никто не спер. Кто в самом деле хочет смыть пыль и пот, тому достаточно и душа.

Она сказала раздраженно:

— А если я не хочу, чтобы вы на меня глазели?

Я ответил учтиво:

— Понимаю вас. Но представьте себе, что я в толпе на тротуаре, когда вы идете со своим юбилейным шествием. Вы не можете избежать моего взгляда! Я все равно рассмотрю ваши сиськи, вашу задницу и даже складки на боках…

Она умолкла, ошарашенная и явно удивленная, посмотрела на меня раз-другой как-то странно, затем возразила чисто автоматически:

— У меня нет складок. Во всяком случае, слишком заметных!

— Извините, это я так. А сейчас, если вы не против…

Она была против, еще как против, но я разделся, бросил одежду поверх ее платья и встал под душ. Стенок нет, даже стеклянных, я осторожно повернул кран на пол-оборота, чтобы от сильного напора вода не разбрызгивалась в ее сторону. Во всяком случае, чтобы не попадала в ванну.

Прохладные струи сразу начали вымывать из тела усталость. Я некоторое время нежился. Хлюпанье в ванне прекратилось, я чувствовал, что она искоса рассматривает меня. В отличие от нее, скрытой в пене, я экспонирован полностью. Наконец я выдавил в ладонь порцию геля, процесс мытья занял пару минут, мы, мужчины, не слишком любим заниматься этой ерундой, сделал напор сильнее и еще пару минут постоял под стегающими струями, чувствуя себя чистым и уже не таким раздраженным.

Когда я закрыл воду и начал вытираться, женщина, не глядя в мою сторону, намыливала вторую ногу, так же картинно приподняв ее над ажурной пеной. Я не стал комментировать ее скорость, вот был бы дураком, если бы стал дожидаться, взял одежду и вышел, позволив ей посмотреть и на мою голую задницу.

Она появилась только через полчаса, к этому времени я уже просмотрел результаты своей работы, подобрал материалы по новейшим религиозным течениям Востока, там этот котел кипит бурно, и подумывал заказать обед в номер.

Волосы она упрятала в огромный белоснежный тюрбан, что поднимается на полметра, сама в целомудренном халате почти до щиколоток.

— Я вообще-то уже работала за этим столом, — заметила она холодно.

— Увы, здесь один письменный, — сообщил я. — Вы не обратили внимания? Но если хотите, я пересяду на другой конец.

— Хочу, — отрубила она.

Я молча взял ноут и перешел с ним на противоположный конец великанского стола. Женщина молча прошла к шкафу с одеждой, хлопнула дверца. Я скосил глаза, ее полные белые руки, ухоженные, как говорят, мелькали в полутьме шкафа, перебирая одежду.

Я заметил как бы невзначай:

— Вообще-то это подпадает под статью о дискриминации.

Она спросила, не поворачиваясь:

— Что именно?

— Что перед другими мужчинами вы раздеваетесь донага, — сказал я злорадно, — а перед своим соседом по гостиничному номеру укутались до пят. Хоть они тоже нудисты, а я нет, но все равно это дискриминация.

— Вы уверены? — спросила она, не поворачиваясь.

— Полностью, — отрубил я. — И вообще…

— Что?

— Такое отношение по меньшей мере неэтично.

Она фыркнула, я думал, что проигнорирует, однако она повела плечами, халат соскользнул, она подхватила его на полпути к полу и неторопливо повесила в шкаф. Я молча и обалдело пялился на ее безукоризненную спину, тонкую талию и великолепной формы жопу на длинных спортивных ногах. Ягодицы эффектно приподняты, словно поработали дизайнеры вместе с хирургами, однако, когда она приподнялась на цыпочках, чтобы зацепить плечики крючком за перекладину, ягодицы напряглись, заиграли, задвигались, что совершенно немыслимо даже при малейшей имплантации.

Закрыв дверцу, она повернулась ко мне и, уперев руки в бока, поинтересовалась ядовито:

— Ну что?

— Бесподобно, — прошептал я искренне, забыв, что она безмозглая нудистка, любительница ходить голой везде, где удается, — я счастлив, что успел первым увидеть то, что завтра увидят все. У вас в самом деле фигура… чудо!

— А жирные складки на боках? — поинтересовалась она подозрительно.

— Никаких, — поклялся я. — Господи, да вы истязаете себя в шейпинг-клубе!

Она скривила губы.

— Ну так профессия обязывает…

— Нудисты — разве профессия? — поинтересовался я. — Ах да, это хобби, а по профессии вы, наверное, стриптизерша?.. Или девушка из элитного эскорта?

Глава 2

Сейчас, когда она стояла передо мной, совершенно обнаженная, я видел, что она далеко не девушка, но красота зрелой женщины еще как не уступает, как мне кажется, одинаковым малолетним красоткам, что еще не успели приобщиться хотя бы к какой-то индивидуальности.

— Похоже? — поинтересовалась она с интересом. Я видел смех в ее глазах, явно наслаждается ситуацией, когда сижу, красный, как вареный рак, и тупо смотрю, не в состоянии отвести взгляд от ее роскошных сисек. — Или как?

Я кое-как совладал с собой, подумаешь — голая, для нее это обычное дело, она от этого кайф ловит, ответил почти внятно:

— Но, как я понимаю, фигуру поддерживать в такой форме весьма… да, весьма. Для работы — понятно, но ради хобби? Гм… впрочем, вы можете быть инструктором элитного шейпинг-зала. Для такой работы нужно иметь идеальную фигуру, иначе растеряете клиентов. А так они смотрят на вас и…

Довольная улыбка скользнула по ее губам.

— Давайте на этом остановимся.

— Так вы инструктор?

Улыбка на ее губах стала шире.

— Лучше я не отвечу ни «да», ни «нет». Хорошо?.. Ладно, мне надо высушить голову.

Я послушно повернулся к ноуту, но едва за спиной раздалось жужжание фена, скосил глаза в ту сторону. У нудистки волос оказалось втрое больше, чем я усмотрел в ее туго затянутом узле. Сейчас целая грива, достаточно длинных, чтобы своим буйством и роскошью возбудить эротические фантазии, а если учесть, что сушит, то выпрямившись перед зеркалом, то сильно наклоняется, чтобы достать трубочкой фена затылок… как будто иначе не достанет, блондинка — это не цвет волос, то я, пока еще в состоянии, силой повернул себя к ноуту, чувствуя, что двигаю нечто вроде утеса на Волге. Гениталии налились горячей тяжестью.

С высушенными и неуложенными волосами ее прическа стала напоминать гриву молодого льва. Отложив фен, она как будто собралась одеться, но посмотрела на меня, я сижу, как вбитый в сиденье огромный гвоздь, зажимаю ногами разбухающие фаберже, усмехнулась и легкой танцующей походкой направилась к столу.

Я сглотнул слюну, надеюсь, не слишком шумно, когда она преспокойно уселась на противоположном конце и тоже раскрыла ноут, почти такой же, как у меня, только в ярко-красном исполнении, от «Феррари», со вздыбленным конем на месте трейдмарки. Я бы не знал, что это «Феррари», если бы не Тарасюк, что, купив себе этот автомобиль, приезжает на нем к офису и все не нахвастается наворотами.

Ее голова напоминает созревший одуванчик в красных лучах заката: пышные волосы горят пурпуром, в них как будто накапливается электричество, что заряжает тело, вон как вздулись и заалели ее некрупные, но ярко очерченные соски… А ниппели, какие ниппели…

Я поймал себя на том, что двигаю губами, уже ощущая некий вкус, спохватился и, чудовищным усилием воли пригнув голову, чуть не сломал занемевшую шею, заставил себя смотреть в экран.

Слуха иногда достигают легкие щелчки клавиш, я улавливал момент, когда ее пальцы нажимают на ввод, это всегда после короткой паузы, даже чувствовал, когда переключает раскладку, сознание раздвоилось, я тупо пялился в экран, но все время ощущал, что за его рамкой увижу роскошное тело, тугие сиськи и сочную женскую плоть, полностью открытую взору и в то же время недоступную. Недоступную уже тем, что я не могу вот так встать и хватануть ее лапами. Я мужчина, но не животное, как бы ни старались нас в этом уверить всякие гады, что манипулируют нами с какой-то целью… Так они, видите ли, конфликты в обществе сглаживают, зародыши войн гасят, брехуны…

Раздался телефонный звонок, она дернулась к аппарату, но я сижу ближе и машинально взял трубку.

— Алло?

Вежливый мужской голос поинтересовался осторожно:

— Инессу можно?

— Не знаю, — ответил я, — сейчас спрошу. Инесса, вас можно?

Она поморщилась от глупой шутки.

— Ему — да.

Я передал трубку, но не удержался, сказал язвительно:

— Вы же не знаете, кто звонит! Впрочем, у нудистов, как я слыхал, промискуитет…

Не слушая, она сказала в трубку:

— Да?.. Мишель, мы все успеем, не волнуйся!.. Нет-нет, Тинера привлекать не надо. У него и так дел по горло… Да, Вернера и Йогеля можно загрузить… Хорошо, я прослежу… Не забудь, мы должны уложиться до конца недели…

Я смотрел в экран, слышал только, как она выключила трубку. Циферки в уголке экрана сменяются с раздражающе замедленной скоростью, будто каждая выползает из застывающего клея, наконец я ощутил, что женщина на том конце стола выпрямилась, услышал характерный щелчок, с которым ноут захлопывается и запирает себя на замочек.

Я поднял голову, придав лицу вопросительное выражение, мол, только щас увидел, что на том конце стола хто-то сидит. Она со вздохом облегчения откинулась на спинку. Похоже, в самом деле работала на полном серьезе. У них, нудистов, сидеть вот так голыми — обычное дело, это мне как будто горячих углей насыпали в штаны, а она и сейчас вон сладко потянулась, сиськи поднялись, вызывающе нацелившись в меня красными разбухшими сосками, словно уже побывали у меня во рту. Я услышал довольный вздох, затем она красиво изогнула руку, взглянув на запястье с крохотными часиками.

— Ого! Через час заседание комитета…

Я неотрывно смотрел на ее левую грудь, что от такого движения колыхнулась и сместила прицел, так что воображаемая линия приходила мимо моего уха.

— У вас фестиваль завтра? — спросил я.

— Да, — ответила она с заминкой.

— В котором часу?

— Да вот уточним на заседании…

Еще раз зевнув, она поднялась, стройная и грациозная, с красивым сочным телом, которому позавидовала бы мелкосисечная и узкобедрая гречанка Венера Милосская. Чего у той Венеры больше, так это талии…

— Надо успеть, — сказала она равнодушно, — пообедать. Я не забываю принять нужное количество калорий.

— Вы, наверное, каждую морковку на аптекарских весах взвешиваете? — поинтересовался я.

— Если это необходимо, — ответила она холодновато.

Я смотрел, как она деловито перебирала платья в шкафу, сказал ей в спину, вернее в оттопыренные ягодицы:

— Давайте, я закажу обед в номер? Это сэкономит несколько минут. А потом уйдем вместе. У меня тоже дела, дела…

Она повернулась, красиво очерченные дуги бровей приподнялись.

— Не дороговато будет?

Я развел руками.

— Ваша организация сумела забронировать места для своих… гм… членов, а обеды в стоимость не входят?

Она ответила спокойно:

— Только шведский стол утром. И все.

— Бережете фигуры, — понял я. — Ну да, нудистам это необходимо. А то премерзкое зрелище, когда на улицы выходят толстые мужики с отвисающими до колен брюхами. И такие же бабищи.

Она удовлетворенно улыбнулась, я понял, что предложение принято. Возможно, еще и потому, что не останусь в номере рыться в ее тряпках и нюхать ее трусики. Пока я диктовал по телефону меню обеда на двоих, она повесила платье обратно, но вытащила халат и, укутавшись в него, вернулась к столу.

Все равно зрелище великолепное: пышные рыжие волосы, длинные ноги выскальзывают наружу провоцирующе и дразняще. Официант вкатил тележку, быстро и бесшумно расставил на столе, хотя тоже косил глазом на ее великолепные ноги, вышколенно исчез, а я предложил Инессе невинно:

— Теперь халат можно и снять…

Она поинтересовалась:

— А нужно ли?

— Нужно, — сказал я горячо, — у меня аппетит будет лучше. И вообще почудится, что жить стоит!

Она раздвинула губы в улыбке, показывая ровные красивые зубы с острыми кромками, как у молоденькой девушки, какие бывают только у подростков и у тех, кто ставит металлокерамику у очень хорошего дантиста.

Не вставая, распустила пояс, дразняще повела плечами, халат послушно соскользнул по шелковой гладкой коже. Она так и осталась сидеть, словно в белой пене, с довольной улыбкой посматривала на мое лицо, когда я то и дело невольно задерживал взгляд на ее полных грудях.

После обеда она оделась довольно быстро. Я смотрел, как перед зеркалом подводит карандашом линию губ, помады почти не видно, как и косметики, а когда водрузила на переносицу массивные очки, я сказал одобрительно:

— До чего же здорово…

— Что? — поинтересовалась она, не поворачиваясь от зеркала.

— Этот вот контраст… Строгая такая леди, само воплощение сурового бизнеса, а затем р-р-р-раз!.. и великолепнейшая нудистка!

Она приподняла брови, словно в удивлении, но я понял, что лишь рассматривает мимику, вживаясь в роль неприступной строгой леди то ли бизнеса, то ли еще чего воинственно-неженственного. Отодвинулась, смотрела строго и придирчиво.

— Ну как?

— Бесподобно, — сказал я искренне.

— Никто не заподозрит во мне нудистку?

— Никто, — заверил я. — Так когда у вас демонстрация?

Она задумалась, сдвинула плечами.

— Я же говорила, когда уточним программу фестиваля, решим и насчет демонстрации. Планируем на завтра, но в котором часу — уточним. Сейчас собираем координационный совет. А что, есть желание посмотреть?

— Еще бы, — ответил я. — Только у меня тоже программа ой-ой, палец не просунуть. Хотя бы одним глазком…

— Все будет транслироваться по телевидению, — успокоила она. — Правда, в вечерних новостях, когда дети уже спят.

Я ухмыльнулся.

— Я начинаю верить в свою везучесть.

Выйдя из отеля, я сразу выехал на места высадки нелегалов, но до воды так и не добрался, даже не увидел издали кромки моря. Сотни, если не тысячи ярких палаток, а между ними сидят и лежат тысячи и тысячи иссиня-черных негров, более черных, чем голенища генеральских сапог, и с такой же блестящей кожей.

По периметру все обнесено колючей проволокой, дежурят уже не полицейские, а солдаты на броневиках и танках. Беглецы не пытаются протестовать или качать права, это все потом, когда обживутся и обнаглеют, когда захотят создать и обустроить свою Африку посреди Европы, а сейчас это просто дрожащие овечки, что безумно счастливы подаренной одежде, сытной еде и даже тому, что не бьют, как было там, на родине.

Меня сопровождал комиссар по правам человека. Я смотрел на его удрученное лицо и видел, что за те тридцать лет, что он занимается этими нелегалами, он прошел по всем этапам, от горячего желания спасти и помочь до жгучей ненависти. Сейчас вот готов все это выжечь напалмом, но не уходит с такой работы: все-таки опыт, знание предмета, умение прогнозировать ситуацию на основе уже прошлых лет.

Я пытался переговорить с беглецами, но моего знания английского и французского оказалось недостаточно, однако особенное взаимопонимание и не потребовалось. Я их понимал достаточно хорошо, как и правительство Испании. Как и правительства стран Европы, что все пытаются найти решение в духе французских просветителей прошлых эпох. И даже когда понимают, что так решение не отыскать, трусливо ищут в пустой комнате, ищут, потому что выйти на свежий воздух и увидеть реальность — страшно.

— Ясно, — сказал я наконец. — Все ясно.

Он с надеждой посмотрел в мое лицо. Похоже, уже что-то слышал или знает больше о нашей организации, чем я сам, потому что весь засветился радостью, как стоваттная лампочка.

— Правда? Вы примете меры?

— Пока ясна проблема, — уточнил я. — А также ее… гм, размеры.

Он сказал уныло:

— Да проблемы все видят. И все говорят! Говорят, говорят, говорят…

— И никто не решается сказать вслух то, — ответил я, — что у каждого вертится на языке. Хорошо, я возвращаюсь в отель. Нужно поработать, да и сообщить руководству, что с материалом ознакомился на месте.

Он повернулся в сторону военных и замахал обеими руками. Один из раскрашенных под джунгли джипов сорвался с места и лихо подкатил к нам. Я сел рядом с водителем, можно бы, конечно, и на роскошном лимузине, но тот застрял бы в песках, а джип проходит везде.

В черепе потрескивало, когда я поднимался в свой номер, будто идут подвижки костяной коры наподобие тех, что приводят земную к землетрясениям. В моем мозгу нечто подобное: полученная информация запустила цепную реакцию, мозг кипит, выдает решение за решением. Все красивые и экстравагантные, но, к сожалению, имеющие чисто академический интерес, а к реалу их приспособить проблематично.

Номер закрыт, я вставил ключ в скважину, все еще настороженно прислушиваясь, вдруг да в номере оргия, надо бы сразу выработать линию поведения: то ли присоединиться, то ли строго напомнить, что в гости могут приходить только с нашего общего согласия. А остальным — в коридор, в ресторан, на веранду или вообще к чертовой матери.

Звуки музыки доносились из второй комнаты, но я довольно быстро сообразил, что это телевизор. Моя соседка заработалась, как погляжу. Вообще-то, как теперь понимаю, любое мероприятие требует серьезной и тщательной работы по подготовке. Это для нас, зрителей, все сводится только к шествиям, фейерверкам и концертам, но даже нудистам приходится создавать координационные комитеты, если хотят чего-то большего, чем вдвоем-втроем показаться голыми на улице.

Я сидел за компом, идеи прорастают быстро, корни и ветви дают побеги, там завязываются новые узелки, что обещают новый скачок в развитии событий, как благоприятных, так и совсем наоборот. Я лихорадочно стучал по клавишам, выстраивал, бесперспективные надо бы уничтожать безжалостно, но я оставлял, рискуя запутаться: иногда именно бесперспективные наталкивают на решение проблемы, как говорится, от противного…

Хлопнула дверь, я работал так сосредоточенно, что даже не поднял головы. Ее шаги прошелестели мимо, потом я услышал приглушенный звук льющейся воды, снова прошелестело совсем близко, пахнуло духами.

Когда я оторвал взгляд усталых глаз от экрана, Инесса уже сидит на прежнем месте. Белоснежный халат прекрасно обрисовывает ее фигуру, однако волосы гладко зачесаны и собраны в тугой узел. Не видел бы, как много у нее волос, решил бы, что у этой очкастой мымры всего три волосинки.

Она сосредоточенно смотрит в экран, кисти рук чуть двигаются. Печатает, судя по всему, десятью пальцами. Ну, женщины ко всему подходят основательнее, а нам, мужчинам, не хватает терпения, мы же орлы и вообще лихие парни, нам и так сойдет, кроме того, как же без элегантной мужской небрежности вроде расстегнутой ширинки или рукава в говне?

Я иногда поглядывал на часы, теперь цифры сменяются с сумасшедшей скоростью, а я не успел выбрать даже приемлемый вариант из той кучи, что дерутся в моем мозгу за первенство, будто сперматозоиды, где каждый стремится опередить всех, вскочить в яйцеклетку первым и поспешно захлопнуть дверь перед носом у остальных.

С мыслями примерно то же самое, но здесь я сам, как опытный генетик, отбираю самую многообещающую, подхватываю ее и помещаю в яйцекле… тьфу, в питательную среду мозга, чтобы развивалась, росла и дала нужный результат.

Глава 3

На восьмом часу я ощутил, как беспокойно и в недоумении ворочаются кишки, бродят в животе и подбирают крошки. Некоторые начали недовольно ворчать, одна жалобно заскулила, словно голодный щенок.

Я оторвался от компа, помотал головой.

— Жуть… Я думаю, стоит перекусить перед сном.

Она с напряжением смотрела в экран своего ноута, ответила рассеянно:

— Перекусите ножку стола, если у вас хорошие зубы…

— Я насчет поужинать!

Она пробормотала:

— На ночь есть вредно.

— Так то на ночь, — ответил я. — У вас работы еще на часок?

— Думаю, — ответила она так же рассеянно, — что на два…

— Ого! Значит, на три. А за три часа до сна снова вполне удобно покушать. Я закажу на двоих, с вашего разрешения. Что предпочитаете?

Она отмахнулась.

— Полагаюсь на ваш выбор.

Я посмотрел с подозрением, но на ее лице нет и намека на кокетство или что-то еще сугубо женское. За компом сидит и сосредоточенно работает интеллектуально развитое гомо сапиенс, со мной общается одной стотысячной сознания, а так полностью в работе, готовит проведение своего дурацкого фестиваля.

— Хорошо, — ответил я, — не жалуйтесь.

Продиктовав заказ, я помедлил, представляя себе удивление в глазах работников ресторана, стиснул зубы и добавил три бутылки лучшего шампанского. На всякий случай заказал и бутылку коньяка, вдруг нудистке он больше по ндраву, посмотрел на нее вопросительно, но она, погруженная в свои невидимые мне расчеты, не прореагировала.

В трубке прозвучало:

— Все?

Я подумал, добавил:

— Можете еще цветы.

— Какие? — уточнили на том конце провода.

— Какие?.. — повторил я, этот вопрос всегда ставил меня в неловкое положение, вопрос какой-то дурацкий, как будто они чем-то отличаются, кроме цвета, размера и цены, но сказать вслух, что дайте крупных или ярких, — посмотрят, как на придурка, хотя сами придурки, если вникают в такие глупости, и сейчас я ответил со вздохом: — Да сами подберите сообразно случаю, времени, погоде, гороскопу и сводке военных действий из Ирака.

На том конце провода ошарашенное молчание, я поспешно опустил трубку на рычажки. Инесса так и не отрывала взгляда от экрана. Лицо сосредоточенное, умное, строгое, в глазах явные проблески интеллекта, что, однако, не портят, а даже придают некоторую пикантность.

Официант привез столик, заставленный так, что от самого столика видно одни колеса, он перегрузил все на обеденный стол и умело расставил, а когда дверь за ним захлопнулась, я мягко обратился к прекрасной нудистке:

— Давайте сделаем перерыв.

Она подняла затуманенные глаза, я почти увидел в них отражение графиков, диаграмм и колонок с цифрами.

— Что?.. Ах да, ужин… Господи, даже цветы!

— Надеюсь, вам понравятся, — сказал я со скромным достоинством. — Сам подбирал, так сказать… Соответственно моменту.

— Э, какому? — поинтересовалась она с настороженностью в голосе.

— Погоде, расположению звезд, потеплению климата… и ряду менее значимых факторов.

Она кивнула, продолжая рассматривать цветы, встала, обошла стол кругом, на лице явное удовольствие.

— Ого, шампанское… По какому поводу?

— А разве нудистам нужен повод?

— Но вы вроде бы не совсем нудист…

— Я стараюсь угодить даме, — ответил я галантно. — Тем более нудистке, после ее тяжелого трудового дня.

Она посмотрела на меня с подозрением:

— Что вы имеете в виду под тяжелым трудовым днем?.. Ладно, не оправдывайтесь. Представляю, что вы нафантазировали. Открывайте шампанское, день в самом деле был неплохим. Надеюсь, у вас тоже. Кстати, а вы кто? Не из этих ли чокнутых очкариков, что собрались на какой-то свой конгресс?

Я взял бутылку, а пока пальцы привычно срывали фольгу и скручивали проволоку, объяснил:

— Нет, я не Байрон, я другой, еще неведомый… в том смысле, что я здесь по делам своей фирмы, которая не любит афишировать свое присутствие. Но официально я прибыл на конгресс офтальмологов, вы правы.

Она посмотрела на меня с новым интересом в глазах.

— Да-да, я где-то слышала, что здесь пересекаются пути торговцев нелегальным оружием. Значит, снабжаете «калашниковыми» арабов?

Я ответил скромно:

— И не только «калашниковыми». Но это так, между нами. Считайте, что я пошутил, хотя это не шутка.

Пробка пыталась вырваться для глупого хлопка, я придержал, спустил напор газа и, убрав пробку, наполнил бокалы. Нудистка наблюдала за мной с интересом, торговцы оружием — романтические личности. Я залюбовался, с каким изяществом она взяла фужер, длинные женские пальцы с ухоженным маникюром держат только ножку тонкого фужера, да еще когда вот так указательным придерживает, будто поглаживая, прозрачную стенку, за которой кипит бешено несущимися к поверхности и выпрыгивающими там пузырьками.

— За ваш удачный марш завтра, — провозгласил я тост. — За то, чтобы в ваше движение вливалось все больше народу! В первую очередь, конечно, женщин. И чтобы вы свободно могли ходить голой… простите, обнаженной!.. по улицам городов, заходить в магазины и пользоваться любым транспортом, не встречая препятствий ни со стороны закона, ни со стороны устаревшей морали.

Она слушала с интересом, глаза загадочно поблескивали, затем кивнула и поднесла край бокала к губам. Я засмотрелся, с каким изяществом пьет, так тоже надо уметь, аристократка, я же чуть было не проглотил залпом, но сдержался и, как и она, вальяжно опустил на стол, осушив до половины.

— Прекрасное шампанское, — похвалила она. — Господи, да еще и коллекционное… Вы разоритесь на таких ужинах!

Я отмахнулся.

— Лишь бы вам понравилось.

Она всмотрелась в меня, губы тронула улыбка.

— Ах да, доходы от нелегальной продажи оружия уступают только торговле наркотиками? Тогда вы можете позволить себе такое шампанское и такой коньяк.

Я отмахнулся вполне искренне, и она, похоже, ощутила, что для меня в самом деле абсолютно безразлично, что шампанское стоит по тысяче долларов, а коньяк — полторы. Да и сам ужин почти столько, сколько шампанское и коньяк, вместе взятые.

— Мужчины должны думать о работе, — ответил я, поспешно поправил себя: — И вообще все достойные люди. Вот вы успешно продвигаете нудизм, вы увлечены этой идеей, вон как работаете…

Она спросила встревоженно:

— Как? У меня круги под глазами?

— Нет-нет, — заверил я.

— Слава богу, — сказала она с облегчением и добавила задумчиво: — А то я уже хотела раздеться. Ну, чтобы смотрели не на круги.

Я чуть было не сказал, что круги вообще-то есть, так что… но вовремя сообразил, что надо мной просто прикалываются. Она, посмеиваясь, неспешно и красиво работала ножом и вилкой, время от времени поглядывала на меня через огромные стекла очков.

Бутылку шампанского мы допили, в России немыслимо оставить недопитой, и хотя мы в Испании, но привычки — вторая шкура, две другие остались нетронутыми, как и коньяк. Взамен насладились изысканным десертом.

Потом мы неспешно пили кофе, что вообще-то не делают люди перед сном, если в самом деле собираются спать.

Свет она погасила, оставив крохотный ночничок у двери, чтобы не расшибить в темноте лоб, но я видел, что разделась полностью, как и я. Я вообще всегда сплю голым, привычка, а в эту жару, как бы хорошо ни работал кондишен, ложиться спать в белье вообще не просто сумасшествие, а некое извращение.

Она зашла со своей стороны и, чуть откинув край одеяла, легла, стараясь не касаться меня. Я сказал негромко:

— Спокойной ночи. Постарайтесь не стаскивать одеяло. Это раздражает.

Она ответила так же равнодушно:

— А вы постарайтесь не лягаться.

— Я давно вышел из лягального возраста, — сообщил я. — А еще не забрасывайте на меня ногу, хорошо? Они у вас прелесть, но когда спокойно спишь…

— Не буду, — пообещала она, — я вообще отвернусь. А вы не тыкайте мне в спину коленями.

— Не буду, — поклялся я.

— И пенисом тоже, — сказала она строже. — Я устала и хочу спать. Вам, кстати, надо бы купить резиновую куклу. На той стороне улицы есть такой маленький магазинчик…

— Завтра загляну, — пообещал я. — Для вас захватить что-нибудь? Ну, вы понимаете, какого вида товары я имею в виду.

В полутьме ее голос прозвучал с легкой насмешкой:

— Я здесь всего на пять дней. Обойдусь.

— Смотрите, — предостерег я. — Жарко, уровень солнечной радиации высок, а мы и на обед ели жареное мясо с острыми специями. Да и на ужин что-то похожее…

Она пробормотала:

— Я чувствую, что ваши гормоны уже давят вам на мозг.

— Справлюсь, — пообещал я. — Спокойной ночи.

— И вам того же.

Некоторое время оба лежали совершенно ровно, как бревна, затем я зевнул, она почесала нос, снова минут на пять-шесть тишина. Я чувствовал, как она иногда шевелится, стараясь делать это незаметно, у самого все зудит от желания хотя бы почесаться, но терпел, а когда уж совсем невмоготу, повернулся на бок и поскреб ногтями голень.

В полутьме послышался негромкий задумчивый голос:

— Может быть, вам стоит попросить меня о помощи? А то у вас что-то совсем уж странное…

Я чуть не заорал, что да, конечно, давай берись, но сдавил себя, как жабу в кулаке, ответил сдержанно:

— Ну что вы, я никогда не принуждаю женщин.

— Я ж не предлагаю меня насиловать.

Я почти прошипел:

— Но и просить не стану. Вообще-то мастурбация не такой уж и грех.

Она сказала торопливо:

— Только не в мою сторону!

— Не беспокойтесь…

Через пару минут молчания она спросила с интересом:

— Вы уже приступили? А то что-то не слышу вздохов.

— А вы? — спросил я. — Постанываете совсем тихо. Я едва расслышал.

— Я не постанываю! — ответила она возмущенно. — Я вообще ничем не занимаюсь. Мои руки поверх одеяла.

— И мои, — заверил я.

Я видел в полутьме, как она повернулась в мою сторону. На темном лице глаза блеснули, как осколки слюды.

— В самом деле? — спросила она. В голосе прозвучало удивление. — Как хорошо, что вы такой равнодушный к этой ерунде. Ну, раз уж и вам не спится… почему-то, можем поболтать о пустяках. Или о той же работе…

— Да, конечно, — ответил я. — Не спится. Почему-то.

— Как вы полагаете, — спросила она и, придвинувшись чуть ближе, закинула на меня ногу, — консервативная часть общественности окажет ли сопротивление, если завтра нудисты не просто выйдут на демонстрацию, но и после фестиваля попробуют разгуливать по улицам обнаженными?

Я едва не взвыл, когда сгиб ее горячего колена лег на мой уже вздутый и твердый, как гранит, пенис. А она, придвинувшись вплотную, прижалась к моему боку мягкой грудью и, блестя глазами, смотрела с великим интересом.

Я сказал пересохшим ртом:

— Конечно, окажет…

— Почему? Во время фестиваля обещали не мешать.

— Одно дело клоуны на улицах, — ответил я отстраненно, потому что весь сосредоточился на том месте, которое придавила коленом, — на это время детей можно убрать в лагерь, другое…

— Жаль, — проговорила она.

— Жаль, — согласился я.

Глубоко вздохнув, она невольно сдвинула ногу ниже на пару миллиметров и тут же, выдыхая, вернула ее на место. Я сжал зубы, издевается, зараза, но не поддамся, я же мужчина, а не животное, а мужчиной считается тот, кто умеет открывать шампанское, пользоваться столовыми приборами и подавлять сексуальные инстинкты.

— Но общество становится толерантнее, — произнесла она задумчиво и с надеждой, — когда-то стена рухнет…

— Обязательно, — сказал я.

— И тогда люди перестанут стыдиться того, чего не следует стыдиться…

Колено ее сдвинулось ниже, еще ниже, наконец мои гениталии получили свободу, которой совсем не обрадовались, а она, устраиваясь поудобнее, опустила голову мне на плечо. Я замер, когда она, все так же приудобливаясь, положила руку мне на грудь. Ладонь оказалась горячей, словно только что из кипятка.

— Перестанут, — проговорил я сквозь зубы.

Ее ладонь опускалась все ниже, очень медленно и дразняще. Я сжимал челюсти, все это подается как невинные прикосновения во время интересного разговора двух интеллектуалов, и если сейчас ее схвачу, то… конечно, вряд ли станет говорить, что я изнасиловал, но покажу себя человеком со слабой волей, а во мне настолько силен инстинкт бойца, что мне важнее вот по-мальчишечьи доказать свою стойкость, чем удовлетворить свои животные инстинкты.

Ее ладонь то замирала, то снова сдвигалась, а когда я уловил, что движение подчиняется ритму моего дыхания, стал дышать глубже, чтобы ладонь соскальзывала со вздымающейся груди дальше. Наконец ее пальцы коснулись того, чего должны были коснуться, обхватили, сжали.

Над ухом прозвенел ее тихий смех.

— Сдаешься?

— Нет, — прохрипел я.

— А так?

— И так не сдамся…

— А вот так…

— О господи…

Я ухватил ее грубо и жадно, рывком оказался сверху. Она засмеялась победно, быстро выгнулась, ее длинные ноги оказались на моих плечах, а мои пальцы погрузились в ее ягодицы, словно стальные крюки. Ее глаза сияли, кипящая лава тяжелыми волнами бьет в мозг, я выпустил из себя животное, но рулил им с помощью могучего интеллекта, который знает многое, ага, многое, и раз уж не совсем животное, тот должен уметь больше и здесь, в животности… В смысле быть больше животным, чем животные.

Наконец после долгой изнурительной схватки мы расцепили руки и упали рядом. Кровь стучит в виски, грудь вздымается, а рядом точно так же часто дышит моя соперница, потом я услышал тихий смех.

— Да, — донесся срывающийся голос из темноты, — мы переборщили с жареным мясом…

— Да еще со специями, — согласился я, жадно хватая раскаленным ртом воздух.

— Завтра нужно исключить из меню…

— Обязательно, — согласился я. — Еще один такой оргазм, и я откину копыта!

— А я, — сказала она, — раз уж перенесла такое, теперь все на свете выдержу.

Глава 4

Утром я проснулся, держа ее в объятиях, и долго выкарабкивался, стараясь не разбудить. А выкарабкиваться пришлось долго, наши тела так переплелись, что и сам не сразу определил бы, где чья нога. Нудистка перевернулась на спину, роскошные волосы разметались, закрыв всю подушку, и это показалось настолько эротичным, что я засмотрелся на них больше, чем на уже отдохнувшие от моих жадных пальцев ее полные груди.

Я едва успел заказать обильный завтрак в номер, когда она проснулась. Официант с коридорным вкатили столик и перегружали на большой стол, когда она вскочила и пробежала, сверкая голыми ягодицами, в душ.

У меня в голове вертелись, метаморфозировались и преобразовывались новые идеи. Каким-то образом мозг ухитрился все же работать над проблемой, ради которой я и прибыл. Странное вообще-то ощущение. Вроде бы я трахался, как распираемый гормонами молодой грузчик или новобранец, получивший наконец-то увольнительную, но, как оказалось, трахался не совсем я, а только часть меня, другая же упорно работала над проблемой заслона для нелегалов.

После завтрака мы разбежались по делам, очень строгие и деловые. Она ничего не говорила о себе, но я понял, что замужем, к тому же очень крепко замужем. Видно по тому, что даже не представляет жизни вне замужества. С той первой ночи, хотя нам отпущено всего четыре дня, она просто стала моей женой де-факто. Мы не чувствовали себя любовниками уже утром. Она держалась так, словно мы женаты лет двадцать. Да и я снова влез по уши в поиск методов обуздания этого жуткого наплыва нелегалов, проблема не только Испании, даже в Австралию прут, как лемминги. Словом, общался с нею, как со старым другом в юбке, которого знаю еще со школы.

Поздно ночью, наскоро поужинав, ложились в общую постель, совокуплялись и мирно засыпали. Она просто и буднично рассказала особенности своей анатомии и физиологии, и я теперь учитывал, что у нее оргазмы только клиторальные, а вагинальных никогда не бывает, она учитывали мои, которые и особенностями назвать трудно, я со своими желаниями абсолютно статистическая норма мужских предпочтений, утром мы завтракали и спешили по делам.

Надо сказать, что обоих нас такое устраивало как нельзя лучше. Она, как и я, человек деловой, любовники и всякие интрижки ей только помеха, а вот такое стабильное — самое то. И в области секса, что вроде бы как необходим для цвета лица, так и вообще в обустроенности быта. Мы с этой кампанией по отмене дискриминации в гостиничном бизнесе вообще-то сделали великое дело. Сейчас командировочный, едва поселившись в номер, не начинает лихорадочно листать справочник с предложением интимных услуг, не пытается уговорить горничную, не забивает себе голову вариантами поиска, кого бы успеть трахнуть, мы его сразу включаем в семейную жизнь, что в первую очередь благотворно сказывается на его командировке и работе.

Фестиваль нудистов увидел только краем глаза дважды, когда проезжал к ратуше, но лиц не рассмотрел, большинство размалеваны, вроде стесняются, а в бодиарте как будто и не голые. Но другие довольно весело трясли сиськами, смеялись и принимали самые эротичные позы, что, впрочем, ни к чему их не обязывало.

Еще на второй или третий день она поинтересовалась:

— Ну и как ваш этот… как его там… офтальмовский съезд?

— Офтальмологический, — поправил я. — Все идет прекрасно, даже лучше, чем я предполагал.

Она поинтересовалась:

— Вы с докладом уже выступали?

Я замахал руками.

— Что вы, что вы! Никаких докладов.

— Почему?

— Я не настолько самолюбив, чтобы провалить бизнес, засвечиваясь так глупо.

— А что ж тогда прекрасно?

— Много народу, — сообщил я. — Масса ерундовых докладов и много скуки. В этой серой толпе легко затеряться даже такой глыбище, как я.

В последнюю ночь, насытившись сексом, лежали расслабленные, понимая, что завтра разъедемся и уже никогда-никогда не увидимся: мир велик. Я чувствовал, что и ей чуточку грустно, все-таки в какой-то мере сроднились, пусть даже самую-самую малость, что-то в нас есть общее, оба не поняли, что, но чувствуем странное единство, только не хотим сказать вслух, это обяжет обоих.

— Ваш фестиваль прошел успешно, — сказал я неуклюже. — По всем каналам мирового телевидения крутят ролики. И утром, и вечером…

— Успешно, — согласилась она.

— Круги пойдут, — сказал я и подумал, что вообще-то в этом направлении можно поработать нашей фирме. — Вы просто первые ласточки.

Она обняла меня за шею, я ощутил горячие губы на щеке.

— Спасибо.

— Да ладно, я жалею только, что не увидел тебя! Ты была наверняка королевой карнавала.

Она загадочно усмехнулась.

— Не совсем так, но… успех имела.

На пятый день утром я обнаружил, что номер пуст. Женские вещи исчезли, остался только запах тонких элегантных духов. В тоскливом настроении побрился, завтрак заказал в номер, а потом отбыл в здание городского совета, где выдал кое-какие рекомендации, а вообще посоветовал подождать завтрашнего дня, когда вернусь в фирму и посоветуюсь с шефом.

До самолета еще несколько часов, я успел побывать в местной церкви и библиотеке, тоже кое-что отыскал любопытное, что пригодится. Уже почти опаздывая, забежал в отель за чемоданом, где, кроме ноута, вообще-то почти пусто. Когда спустился в холл, мыслями уже в аэропорту и одновременно в кабинете Глеба Модестовича с докладом о положении дел в Испании, обратил внимание, что в холле непривычно многолюдно. Чинные деловые люди в строгих костюмах собирались кучками, выжидающе посматривают в сторону дверей.

У всех на лацканах таблички с именами и фамилиями, а ниже одинаковая надпись «Одиннадцатый конгресс офтальмологов». У них, похоже, тоже заключительный день. То ли ждут банкета, то ли сперва раздадут пряники, а потом неизбежный банкет…

Я пробирался к выходу, как вдруг взгляд зацепился за высокую стройную женщину в строгом деловом костюме, с гладко зачесанными волосами и в очках в широкой оправе. Инесса беседовала с высоким и сильно сутулым мужчиной в таком же деловом костюме, хотя и с привычной мужчинам неряшливостью, обоим недостает в руках по бокалу с шампанским, чтобы совсем уж светский раут. Я напряг зрение, но сумел только рассмотреть у нее на лацкане костюма пластмассовый прямоугольничек участника конференции офтальмологов.

Ни фига себе нудистка, промелькнуло ошарашенное. Неужели она и здесь нашла приятелей? Или по совместительству еще и офтальмолог…

Она повернулась, словно ощутив мое присутствие, наши взгляды встретились. Красиво подведенные брови слегка приподнялись в удивлении, но тут же по губам скользнула иронически-грустная улыбка.

Думаю, мою растерянную рожу надо было видеть, особенно сейчас, когда я вдруг сообразил наконец, что никакая она не нудистка, а участница съезда этих самых глазников, как их называла моя бабушка.

Надо было бы подойти и сказать что-нибудь, но я отступил к дверям и поинтересовался у швейцара:

— Послушайте, вы тут всех наверняка знаете… Вон та высокая красивая женщина с гладко зачесанными волосами..

Швейцар проследил взглядом за моей вытянутой рукой.

— В очках в роговой оправе? — уточнил он.

— Да-да. Кто она?

— Доктор наук Инесса Хеллер, профессор, член Координационного комитета офтальмологов, — отрапортовал он. — Что-то еще, но я не запомнил, сэр.

— Достаточно, — сказал я убито и, сунув ему на чай, отправился к ожидавшей меня машине.

Не знаю, утешение ли, что я так и остался для нее таинственным злодеем, продавцом оружия в горячие точки, бывшим солдатом удачи, убивцем и циничным гадом?

В Кении разгорелась ожесточенная гражданская война, в конфликт начали втягиваться соседние страны. Волна насилия докатилась и до Южно-Африканской Республики, черное большинство вознамерилось вообще ликвидировать белых, видя в них основной источник несчастий.

Я получил задание попробовать решить эту проблему, но так уж получилось, что еще до получения задачи в мозгу вспыхнула одна оригинальная, хоть и очень циничная идея. Я поиграл с нею, как с безделушкой, но, когда получил задание разобраться и выдать какое-то решение, я, не очень задумываясь о последствиях, оформил все должным образом и тут же отправил обратно, удивив своей оперативностью.

Глеб Модестович вызвал к себе, морда хитрая, сказал великодушно:

— Перестаньте тянуться, у меня чувство юмора хилое, не оценю. Садитесь, слушайте. Во-первых, жалованье вам повышается до двадцати тысяч…

— Ого, — сказал я невольно, — приятно, конечно. А что я должен делать?

— Да вообще-то ничего особенного. Вы даже не заметите разницы…

Я покачал головой.

— Договаривайте, Глеб Модестович.

Он вздохнул, развел руками.

— Евгений, с переходом на второй уровень некоторые пункты в нашем договоре начинают работать. Как вы понимаете, никто бы не стал вас убивать, если бы вы решили покинуть нашу фирму. Никаких секретов вы не узнали, наши конкуренты ничем бы не воспользовались… А вот сейчас будете допущены к некоторым тайнам, которые разглашать в самом деле не стоит. И наблюдение за вами будет вестись.

Я спросил разочарованно:

— А до этого не велось?

Он усмехнулся.

— А зачем?

— Ну, не знаю. Хотя бы чтоб проверить, что я о вас говорю.

Он отмахнулся.

— Да ерунда это все. Мало ли что можно сказать то ли сгоряча, то ли для красного словца… Важнее то, что вы без конфликта со своим «я» согласились на тотальное прослушивание и просматривание. Это самая главная проверка на… адекватность. На способность жить в быстро меняющемся настоящем. Этого было достаточно.

Я спросил напрямик:

— Значит, если теперь вздумаю уволиться, меня собьет грузовик? Или неизвестные хулиганы зарежут в подворотне, для виду забрав кошелек и часы?

Он засмеялся.

— Нет-нет, что вы! В любой момент можете уйти, хотя мне, честно говоря, будет очень жаль потерять такого сотрудника.

— А когда будет нельзя? — полюбопытствовал я.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Как только согласитесь принять первое задание своего нынешнего третьего уровня. Уже по нему сможете догадаться, что занимаемся не только одной благотворительностью.

Я дипломатически промолчал, что об этом трудно не догадаться, все-таки я здесь уже не первый год, но с другой стороны — трудно провести четкую грань между активной благотворительностью и деликатным, как можно более незаметным вмешательством.

Эмма выпрямилась на своем рабочем месте, кокетливо повела плечиками. Волосы уложены в башню другой формы, ей бы в архитекторы пойти, блузка с таким же низким вырезом.

— Поздравляю, — сказала она.

— Спасибо, Эммочка, — ответил я. — Стараюсь вот. Ты досрочно семестр сдала, а я отстаю от тебя, отстаю… Хоть чуточку разрыв сокращаю! Сегодня тебе не так стыдно будет забросить мне задние лапки на плечи? Считай, что там погоны с большими звездами!

— Сегодня не могу, — ответила она. — И завтра. Оба вечера заняты моим бойфрендом. Он меня не видел уже неделю, гормоны его вот-вот разорвут в клочья.

— Меня тоже, — сказал я сварливо.

— В очередь, — ответила она твердо. — Вы здесь не стояли, товарищ! А он уже стоял. Весь.

— Эх, а когда подойдет моя очередь?

— Послезавтра, — ответила она и предупредила: — Но из очереди не отлучайтесь, товарищ!.. А то за вами уже заняли…

— Бронирую, — сказал я. — Никуда не отлучусь, дождусь.

В коридоре встретил Арнольда Арнольдовича, он насвистывал и вертел в руках, читая надписи, коробку с флешкой нового поколения. Увидев меня, сказал жизнерадостно:

— Я слышал, вы сегодня апнулись?

— Было такое, — ответил я скромно и счастливо.

— Это в который раз?

Я двинул плечами.

— Пусть начальство считает.

— В любом случае поздравляю. Вы всем пришлись ко двору. Даже Цибульский, а он всем недоволен, и то говорит о вас как о милом и скромном человеке.

— Спасибо.

— Вы у нас меньше года?

— Что вы! Три года уже…

— Господи, как время летит!

— Да уж…

— Еще раз, — сказал он живо, — поздравляю с быстрым апом. Редко кому удавалось так быстро пройти этот левл. Но не расслабляйтесь, говорю серьезно! Слишком уж большой соблазн — высокий оклад и всякие привилегии… Сколько я видел ребят, что срывались в загулы!

Я помотал головой.

— Что вы, я как раз горю жаждой приступить к решению задач покруче.

Он посмотрел с сомнением, но повторил все так же обеспокоенно:

— Не расслабляйтесь, не расслабляйтесь… Иногда мне кажется, что это у нас делается нарочито.

— Что?

— Да вот чересчур высокие оклады, бонусы, привилегии. Как будто отсеиваем нестойких. По-моему, это не совсем рационально. Все-таки и нестойкие приносят пользу. А когда они спиваются — кому выгода? Никому…

— Не сопьюсь, — пообещал я. — Я вообще алкоголя не люблю. Просто не нахожу в его поглощении никакого удовольствия. Даже рюмочку, как говорят, для компании или для аппетита. И на баб-с не падок. Хорошо, когда они есть, а когда нет — то и фиг с ними.

Он ухмыльнулся.

— Не горюйте, вы среди таких же придурков!

Глава 5

Апнутость дала не только оклад повыше: я получил право на машину с водителем, от чего пока что воздерживаюсь, самому нравится за рулем. Правда, если в голову стучит мысль, то не могу сразу же раскрыть ноут и записать, а то и сразу начать работать, вот для таких моментов и нужен шофер… Ладно, свежие мысли прокручиваю в мозгу, а когда приезжаю — записываю сразу апгрейденный вариант, память пока не подводит.

За обедом поздравили и остальные коллеги, вообще все выглядели веселыми и довольными. Жуков, как обычно, пока официант перекладывал блюда с подноса на стол, просматривал новости по наладоннику, хмыкал, хрюкал, хмурился, морщился, но в какой-то момент у него сорвалось довольное:

— Судный День все ближе!

Он тут же осекся, я перехватил опасливый взгляд, брошенный в мою сторону, но Тарасюк, не заметив, сказал благодушно:

— Да, темп нарастает. Все ускоряется.

А Орест Димыч проговорил с восторгом и удивлением:

— А мой дед, он живет с нами, рассказывает, как ездил на телеге! Грузы развозил.

— Ну и что, — буркнул из-за своего стола Цибульский, — подумаешь. И сейчас в парке можно прокатиться в карете.

Орест Димыч потряс головой.

— Ты не понял. Он по городу ездил на телеге! По городу развозил грузы. Автомобили тогда уже появились, но их было мало, и они были очень слабенькие… Дед говорит, полуторки, больше не тянули. Дверцы фанерные, крыша парусиновая, борта из сосновых досок… Ломались, застревали, так что лошадь с телегой была серьезным конкурентом! Представляешь?.. Это же почти Средневековье!.. Древние римляне ездили на таких телегах, даже египтяне на таких же!.. У меня дед, можно сказать, прямиком к нам из Древнего Египта!.. Радиоприемник был чудом. Громкоговорители на столбах стояли, люди на работу шли по гудку, потому что часов ни у кого не было. А сейчас?

Глеб Модестович в продолжение разговора стоял у окна, рассматривая улицу, сейчас повернулся к нам, лицо странное. Сказал дрогнувшим голосом, в котором мне почудилось недоумение:

— А в самом деле, Судный День стал ближе…

— Как много в этом звуке, — ответил Жуков.

— Как много, — сказал со смехом Тарасюк.

Арнольд Арнольдович поддержал многозначительно:

— А будет еще больше.

Все замолчали, наконец дошло, что хотя и я апнутый, но пока еще не на той ступеньке доступа, чтобы вот так при мне. Я сделал вид, что ничего не слышу, старательно нагребал ножом на вилку салат и отправлял в пасть с преувеличенным аппетитом.

После обеда в своем кабинете я безуспешно лазил по инету, искал какие-то зацепки. Конечно, вводить в окошко поиска слова «Судный День» глупо, миллион ссылок поведут в разные стороны, но ни одна не окажется верной. Этот Судный День — наше словотворчество и означает нечто такое, чему в мире либо нет названия, либо там называется совсем по-другому.

Первый раз, когда я услышал это слово, его назвали просто День, хоть и явно с прописной, а теперь уже Судный…

За следующий месяц еще дважды услышал про День, который все ближе и ближе, а еще через два месяца краем уха поймал «Судный День», но зато произнесенное так, что вроде бы нужно встать и, вытянув руки по швам, петь гимн. Возможно, высшие иерархи нашей организации и поют некий гимн по утрам. Пусть даже мысленно, сейчас же все пишется на безразмерные диски, так что осторожность должна стать второй натурой.

Раньше не замечал или же был слишком внизу, но сейчас, если копнуть, ощущаю, что хотя этого Судного Дня все ждут, более того — работают на приближение этого Судного Дня, однако же… как будто и страшатся его! Вроде бы понятно в общем, кто не страшится любого суда, а Судный День как бы подразумевает, что с каждого спросится за грехи его. Ну, грехи — понятие расплывчатое, сегодня грехи, завтра — нет, все легализуется, но вот за дела могут и спросить…

Думаю, Томлинсон не переживет такого суда, хотя ничего злого и не совершил в жизни.

Я временами чувствовал нервную дрожь, очень уж пугающие бездны распахиваются справа и слева. Наверное, это у всех, кто залетает высоко, подобные ощущения, я ведь привык быть маленьким кабинетным ученым, который никому не нужен, а вот олигархам приходится бояться всего. Я не олигарх, но допущен к опасным тайнам… хотя еще не врубился, к чему же допущен, и уже страшно.

Иногда на работе, да и в постели с Эммой, вспоминал профессора офтальмологии, которая так ловко подыграла мне, олуху. Чего это я, идиот, решил, что моим соседом по номеру окажется именно нудистка? Конечно же, портье, зная, что я очень важный клиент, постарался поместить меня в номер с другим, пусть не очень важным, зато приличным клиентом. Но у меня сработал «синдром командировочного», и я заранее настроился именно на нудистку…

Но как она поиздевалась, как поиздевалась… Впрочем, заодно и натолкнула на одну здравую мысль. Я понимаю, почему нудизм вот уже несколько столетий безуспешно пробивает себе дорогу, но воз и ныне там. Нудизм любопытен, но у классического нудизма нет будущего.

Если взять издалека, то честь, к примеру, занимала всегда очень высокое место в жизни общества. Даже будучи христианами и прекрасно понимая, что самоубийц хоронят за оградой кладбища и в рай не пускают, ибо самоубийцам вечно гореть в аду, люди чести все равно пускали себе пулю в лоб при малейшей оплошности по службе, при карточном долге… да при самых разных обстоятельствах, «смывая кровью», как тогда считалось, свою вину.

Это мы, наша организация, так бы и оставили, если бы так поступали все. Но другие, наподличав и наворовав, предпочитали пойти под суд, получить тюремный срок, отсидеть и побыстрее выйти по амнистии или за примерное поведение. Вот эти-то и посмеивались с чувством полнейшего превосходства над теми, кто пускал пулю в лоб. Они, мол, гниют в земле, а я их дочерей трахаю благодаря наворованным тогда и спрятанным деньгам…

То же самое относится и к женщинам. Добродетельные обычно остаются у разбитого корыта, а все ценное расхватывают хитрые и не стесняющиеся ложиться и раздвигать ноги под любым, кто может чем-то помочь и посодействовать.

Таким образом, общество разделилось на две категории граждан. Одни соблюдали нравственный и уголовный кодекс, а другие — только уголовный. Понятно, что первые постоянно проигрывали вторым, для которых не существовало ни бога, ни заповедей Моисея, ни рыцарского кодекса чести, ни правил поведения в обществе.

Потому и только потому, чтобы не дать именно этим людям окончательно захватить власть в обществе, было принято тяжелое решение упразднить нравственные законы везде, где только возможно. Чтобы хорошие и нравственные люди уже не уступали по дефолту жуликам и проходимцам. Если те и другие будут отвечать только перед законом, то шансы на победу у безнравственного человека будут не столь уж бесспорны.

Я читал секретные доклады и постановления, сердце трепещет, как у пойманного воробья, душу распирает гордость и ликование, что допущен к таким тайнам. И что теперь я должен продолжать эту трудную, неблагодарную, но такую нужную работу.

Подзаправившись ноотропиками, а потом для верности запив большой чашкой крепкого кофе, я с полчаса терзал мозг вариантами, что еще можно сделать в этой области. Любой дурак видит, что еще не все сделано, многие устаревшие моральные нормы и сейчас одним осложняют жизнь, а другие набирают очки как революционеры и ниспровергатели.

Глеб Модестович согласился принять меня с моими идеями сегодня же, попросил только прийти после обеда, у него важное совещание… тут он сделал паузу, и я замолчал, вздохнув, представив, на каком уровне с ним совещаются.

А после обеда я выложил свои доводы насчет упразднения статьи за связь с несовершеннолетними. Хотя бы для начала разрешить учителям заниматься любовью с учениками. Поводом послужил суд, на котором тридцатипятилетняя Кристина Киллерд обвинялась в сожительстве с одиннадцатилетним учеником из ее класса.

Родители ученика не выразили протеста, разумно рассудив, что пусть лучше со своей учительницей, чем в подворотне с одноклассницами и вообще неизвестно кем, где быстро и болезни подцепит, и попробует наркотики, и симулянты секса, а с учительницей, мол, безопасно. Еще и уроки подучит с учительницей между сексом.

И хотя общественное мнение в целом было за то, чтобы посадить ее в тюрьму, а затем лишить права преподавать, но я уловил некую недостаточность аргументации. В основном звучало: мы так не делали, значит, и ей нельзя.

Фигня, конечно. Большинство удерживается от преступлений вовсе не из-за своих высоких моральных качеств, а из-за банальной боязни, что поймают. И будут неприятности.

Глеб Модестович слушал внимательно, я вообще заметил за ним эту особенность: чем бы ни был занят, в состоянии мгновенно переключиться и, выслушав любую ахинею, постараться ухватить в ней зерно, если оно есть.

— Во всяком случае, — заметил он, — начните дискуссию в прессе. Средства будут выделены.

— Когда?

— Да хоть сегодня.

— Спасибо!

— Если дискуссию удастся повернуть нужным образом, — продолжал он, — переведите ее в кампанию за отмену дискриминации, устаревших запретов! Это привлечет внимание, толпа обожает все, связанное с сексом. А затем, возможно, удастся внести какие-то поправки в закон, уточнения, исключения. Например, учителям заниматься сексом с учениками можно, а садовникам и вахтерам — нельзя.

— Или, — подхватил я, — учитель может заниматься сексом только с учениками своего класса! Или в тех, где преподает. Таким образом просто переводится степень знакомства с учениками на более высокий… гм, или иной уровень. В этом случае будет не травма, а бережное обучение…

Он кивнул.

— Прекрасно. Делайте. Потом начнутся крики за расширение списка, это займет внимание значительной части толпы. Хотя нет…

Он прервал себя, задумался. Я видел, как собрались морщины на его лбу, спросил с тревогой:

— Что случилось?

— Когда будут выборы?

Я напряг память, промямлил в недоумении:

— Через полгода…

— Только начните не сейчас, а через два месяца, чтобы подгадать к выборам. Проще будет провести нужных нам людей.

Я козырнул и отбыл плести паучьи сети.

Через пять месяцев кампания за разрешение секса учителей с учениками достигла невиданного размаха как в прессе, так и в обществе. Эту животрепещущую проблему живо и с превеликим удовольствием обсуждали на кухнях, на улице, в транспорте, не говоря уже о прессе и телевидении.

Глеб Модестович вызвал меня к себе, показал отклики и поздравил меня с успехом.

— Закон еще не принят, — возразил я.

— Уже внесен в Госдуму, — напомнил он. — Как у нас, так и в Штатах.

— Мы работаем синхронно?

— Мы работаем везде, — ответил он с улыбкой.

— А сколько будет рассмотрений?

Он отмахнулся.

— Это неважно. Пройдет, гарантирую. Вообще с легализацией свободных отношений в сексе мы сделали великое дело, лишив ловкачей их главного преимущества — беспринципности! И строгих нравственных правил. Ну, к примеру, как ни превозносилась нравственность и девственность женщин, мужчины увивались за более доступными женщинами. Ореол порочности… гм… это что-то. Мы всегда слетались на него, как пчелы на мед…

— Как мухи на говно, — поправил я.

Он поморщился, но кивнул.

— Согласен. В нравственных категориях есть такая удивительная вещь: если говно большинство начнет называть медом, то в сознании следующего поколения говно уже и будет медом. А мед — говном. Мы так и поступили с нравственностью, щепетильностью, верностью, честью и прочими понятиями. Таким образом, в обществе, где все женщины, говоря по-старому, — бляди, уже не осталось дур, старающихся остаться до замужества девственницами и потому остающихся на обочине жизни. Возвращаясь к нашим баранам…

Мне показалось, что его губы сложились в трубочку, будто поправил «…к нашему барану», но я уже злобно рассматривал его, словно выбирал, куда всадить из гранатомета, и он смолчал.

— Возвращаясь к нашим баранам, — повторил он, я подумал, что он уже забыл, из-за чего начал речь, но он то ли вспомнил, то ли просто готовил речевой оборот: — Хочу еще раз сказать, что это уверенно продолжает нашу линию на выравнивание шансов всех-всех. Сейчас та женщина, что первой выйдет на улицу обнаженной, привлечет повышенное внимание и неслабый интерес… тем самым первой соберет все сливки успеха. Но выйти голой — это не степень магистра получить! Там все заслужено упорным трудом, а здесь всего лишь отсутствием нравственных тормозов. Вы совершенно правильно предлагаете убрать последние тормоза. Одежда — всего лишь защита от холода, осадков и еще элемент украшения. Но — не больше! Никакой сакральной роли. Таким образом, нравственные женщины не будут отодвинуты в тень менее принципиальными подругами.

— Спасибо за понимание, — пробормотал я.

— Словом, я рад за вас, — сказал он торжественно.

Я понял, что продолжение этой ритуальной фразы может звучать как «…а теперь пошел вон», и сказал торопливо:

— Глеб Модестович, у меня еще одна идея!

— Что?

— Не совсем оригинальная, — заторопился я, — а как бы развитие предыдущей. Ничего нового, клянусь! Всего лишь еще один шажок в том же направлении!

Он вздохнул, посмотрел мрачно.

— Знаю я ваши «ничего нового».

— Честное слово! Шажок, даже шажочек…

— Ладно, говорите. Скажу сразу, я против.

Я перевел дыхание, спросил с надеждой:

— А нет ли у нас каких-то связей или хотя бы достаточно прочных контактов… в медицинском мире?

— Медицинский мир широк, — ответил он с кислой улыбкой, — в какой именно области? Зубы полечить?

Я потрогал нижнюю челюсть.

— Да вы меня сегодня в зубы еще не били. Ни ногой, ни… вообще. Пока. Контакты должны быть в области заботы о здоровье и долголетии. Причем не слишком дорогостоящей заботы, чтобы всем была по карману.

Он ответил медленно, глядя мне в глаза:

— Все есть. У вас что-то конкретное?

— Да, — ответил я.

— В каком состоянии? Когда сможете положить на стол?

Я вытащил из нагрудного кармана вчетверо сложенный лист бумаги, аккуратно развернул и молча положил перед ним. Он взглянул на лист, на меня, коротко усмехнулся, я уловил одобрение, а также хитрую искорку в глазах, мол, я так и думал, углубился в чтение.

Звякнул мобильник, но Глеб Модестович одним движением заставил его умолкнуть, даже не взглянув, кто звонит. Я затаил дыхание, шеф явно заинтересовался.

Наконец он поднял голову.

— Как я понимаю, — спросил он в упор, — это только триггер?

— Да, — ответил я торопливо.

— Дальнейшие действия вы продумали?

— Сперва продумал их, — объяснил я, — просчитал, что это даст. И только тогда подумал о триггере. Мне кажется, вся эта затея обойдется нам совершенно бесплатно. За исключением, конечно, исследований, которые должны дать этот результат.

Он отмахнулся с великолепной небрежностью Цезаря, у которого полмира в кармане.

— За исследования не волнуйтесь. Думаю, результаты будут уже на этой неделе.

Я ахнул.

— Так скоро?

Он скривил губы.

— Ситуация такова, что тянуть не стоит. Просто опубликуем ваше предложение как… как результат многолетних наблюдений большой группы ученых. Нет-нет, не опасайтесь разоблачений! Ряд видных ученых все подтвердят. Идите и… готовьте следующие шаги. Вернее, перепроверьте, раз уж у вас все готово. Это будет уникальная операция потому, что мы надеемся получить очень много, не вкладывая в нее миллиардов евро.

Глава 6

В пятницу незадолго до конца рабочего дня на экране выпрыгнула иконка с портретом Глеба Модестовича. Я кликнул, увеличил окошко, он посмотрел на меня поверх очков и сказал заговорщицки:

— Дорогой Евгений, загляните в бюллетень медицинских новостей… Чтоб долго не искать, вот ссылка… Да ладно, открою прямо на вашем экране.

Высветилась страница медицинского сайта, а там на самом верху новостей я прочел:

«Внимание: сенсация! Медики рекомендуют мужчинам рассматривать женскую грудь. Обнаженную!!!

Мировую медицинскую общественность взбудоражил факт, что созерцание женской груди очень даже положительно сказывается на здоровье мужчин. В эксперименте приняло участие пять тысяч человек, причем половина ежедневно рассматривала женскую грудь в разных ракурсах по десять минут, а вторая группа была контрольной и женскую грудь видела не чаще, чем остальное население планеты.

Оказалось, что мужчины из первой группы сохранили низкое давление, нормальный уровень сахара в крови, хорошо работающую сердечную мышцу, а также чистые от холестериновых бляшек сосуды.

Профессор Карл Вазенберг, который проводил эксперимент, заявил на конференции: в сутки достаточно рассматривать всего десять минут обнаженную женскую грудь, это даст больше, чем получасовая аэробная гимнастика или часовой бег трусцой по лесу. Циркуляция крови улучшается с первой же минуты созерцания, это не только препятствует отложению холестерина на стенках кровеносных сосудов, но и сокращает риск сердечных приступов вчетверо. Мы рекомендуем всем при любой возможности не отказываться от этого простого и приятного упражнения».

— Великолепно, — прошептал я потрясенно. — Господи, да здесь же слово в слово, как я написал! Что за связи у нашей организации, с ума сойти…

Пальцы мои тряслись, когда я по приказу Глеба Модестовича срочно созывал всю команду в актовый зал. Еще не успели рассесться, как я вывел эту заметку на широкий экран. Тарасюк, Жуков, Орест Димыч читали с недоверием, Цибульский сразу же потребовал ссылку. Я лишь проскроллировал вниз, она там наготове, а также ссылки на академические работы профессоров Чернова, Лейнера, Пойти Сойтиса и академика Топорова, которые обосновали это в более наукоемких и потому непонятных латинских терминах.

— Ни фига себе, — пробормотал Цибульский, — до чего же у меня здоровые, оказывается, инстинкты…

— Любишь сиськи рассматривать? — поинтересовался Тарасюк.

— А то! Будто сам не любишь.

— Я больше люблю задницы.

— До жоп наука еще не опустилась, — сказал я, — а насчет женской груди выводы ученых проверены и подтверждены независимыми группами в ряде стран, далеких от Германии. Так что ни географическое расположение, ни раса, ни вероисповедание не препятствуют… Козырный туз все-таки в рукаве у биологии.

Арнольд Арнольдович молчал, я видел, что его мощный мозг уж начал работу с новыми данными, а я, повинуясь его кивку, продолжил:

— С нашей стороны будет промахом не воспользоваться этими данными.

Он промолчал снова, а Цибульский уточнил живо:

— Как?

— Очень просто, — ответил я, чувствуя знакомую дрожь, — мы можем на этой основе начать новую кампанию, что резко снизит напряжение во всех слоях общества! Начинать следует осторожно: сперва с небольших офисов, контор и фирм, где сотрудники уже хорошо знают друг друга. Обычно они уже все со всеми перетрахались, все всё друг о друге знают, как и какие у кого сиськи, так что тамошним женщинам обнажиться до пояса — только дай повод, они и так уже обнажались перед всеми, но только вроде бы тайком и перед каждым по одному.

Цибульский блудливо ухмыльнулся.

— А кое-кто и в групповухе…

— Да, — согласился я, — что лишь упрощает снятие последнего барьера. Словом, в таких конторах женщины обнажатся, как я полагаю, в первый же день обнародования такого открытия ученых. Под давлением, конечно же, мужчин, которые будут настаивать, понятно, упрекать, что хотят их преждевременной старости и отбрасывания копыт, а женщины убедят себя, что обнажаются только ради спасения здоровья коллег. Так что в первый же день, от силы — на второй…

— А в крупных конторах? — спросил Цибульский деловито.

— Потянутся следом, — заверил я. — Стоит только кому-то начать! Никакая женщина не потерпит, что другая пользуется повышенным вниманием, а на нее никто не смотрит… если самой нужно только пальцем шевельнуть. В смысле, чтобы сбросить бретельку с плеча.

Глеб Модестович наконец зашевелился, все почтительно затихли, а он проговорил в полной тишине негромким властным голосом:

— Как результат, во всех этих учреждениях перестанут обсуждать выборы в парламент и предвыборные программы кандидатов в президенты… Неплохо-неплохо.

Я сказал быстро:

— Но это только первый шажок!.. Второй — это клубы, дискотеки, кафе, рестораны, трибуны спортивных стадионов… Очень скоро это выплеснется и на улицы.

Он сказал задумчиво:

— Вид обнаженных женщин на улице, обнаженных хотя бы до пояса… гм… способен не только предотвратить подготовку к митингу, но и вообще отменить забастовку, а то и революцию. Игривое настроение в обществе продлится довольно долго.

Цибульский вставил:

— Как медик могу сказать, что на таком же повышенном уровне продлится не менее трех-четырех месяцев. Затем несколько спадет и будет спадать, но не опустится до нынешнего. То есть нужное нам благодушие и хорошее настроение общества будут поддерживаться на более высоком уровне, чем нам удается сейчас.

Жуков пробормотал:

— Но достаточном ли для того, чтобы дотянуть без крупных катаклизмов до Судного Дня…

Цибульский фыркнул:

— Если было бы достаточно, нам можно бы свернуть всю работу и сложить лапки, дожидаясь. Увы, эта сволочь по имени жизнь еще подкинет нам задачи! Головоломные.

— С такими ребятами, — сказал Арнольд Арнольдович, — как наш юный гений, будем решать, решать…

Я ощутил горячую благодарность к нему, а на Цибульского посмотрел с неодобрением. Глеб Модестович нетерпеливо постучал карандашом по столу.

Все утихли, он сказал негромко:

— Роберт Панасович, займитесь развертыванием широкой кампании. Позаботьтесь, чтобы эта новость попала во все выпуски новостей и чтоб прозвучала в достаточно сенсационной форме. В лучшее время эфира. А потом чтобы повторили несколько раз. Хотя новость такая, что не забудут, но лучше напомнить, чтобы натолкнуть на разные идеи… Думаю, еще до начала финансированной и направляемой нами кампании кое-где начнут сами…

Тарасюк быстро записывал, спросил, не поднимая головы:

— Тогда можно сегодня же начать пропаганду… гм… здорового образа жизни в тех кафе и дискотеках, которые напрямую принадлежат нашему концерну?

Глеб Модестович кивнул.

— Для того и созданы.

Он не договорил, но я понял, что наша организация какие-то места, где группируется публика, содержит не только для извлечения прибыли, что понятно, но и для каких-то экспериментов над большими группами населения.

По спине пробежал холодок, меня начинают допускать к тем тайнам, разглашение которых в самом деле чревато. А это значит, наблюдение за мной уже включено.

По первому телеканалу в самое удобное для зрителей время началось жаркое обсуждение необычной темы: «Здоровье и нравственность». Я освободил место на диске, чтобы записать программу полностью, включил за пару минут раньше, сел перед телевизором на диване, как заправский телеидиот, там на экране фейерверки, фанфары, я такое видел только в цирке, и здесь, как в цирке, клоуны выходят… господи, как удалось затащить в дискуссию виднейших политиков, политологов, главу Центра Здоровья, двух академиков?

Они кланялись, рассаживались за круглым столом, друг на друга посматривают, как боксеры перед боем. В аудитории на скамьях в шесть рядов расположились «люди из народа», эти будут подбрасывать вопросы. Все цветное, яркое, любая телепередача — прежде всего шоу, так что даже академик, объясняя теорию гравитации, должен надеть колпак с бубенцами и выписывать формулы на доске, для доступности приплясывая и выкрикивая матерные частушки.

Ведущий, громогласный и наглый шоумен, представлял каждого, будто расхваливал раба на невольничьем рынке. Я хоть и вслушивался жадно, но половину пропускал мимо ушей, почти все слова пустые, наконец начались сами дебаты. Уже зная, какие рычаги задействованы, я все-таки задерживал дыхание и стискивал кулаки, когда академик Хворостов начал доказывать, что обнажение даже до пояса нанесет сильнейший удар по нравственности, что вызовет волну преступности, наркомании и насилия.

Отвечал ему очень заторможенный человек с таким тихим голосом, что я добавил звук и наклонился ближе к телевизору. Как выяснилось, психолог и психотерапевт с огромной практикой, член редколлегии вестника медицинских наук, он как-то вяло сообщил, что сексуальные проблемы лежат в основе абсолютного большинства преступлений. Всякий, кто знаком с работами Фрейда, а их еще никто даже не поколебал, знает, что единственный способ смягчить проблему, а то и полностью ее решить — не загонять сексуальные инстинкты вглубь, это чревато, как уже сказано, а постараться по возможности выпустить пар.

Выступил академик Крабе, профессор Нейниц и еще какая-то докториса. Все излагали научные факты из области физиологии и психики, ни «за», ни «против», они-де беспристрастные ученые.

С доводами против выступала безобразно толстая женщина. С возмущением и очень крикливо говорила противным визгливым голосом о высокой нравственности нашего народа, о недопустимости разврата, о высочайшей культуре нашего высоконравственного народа, который никогда не допускал ничего вот такого бесовского…

В поддержку выступил такой же толстый поп, даже еще толще, целый стог неопрятного сена, на груди огромный золотой крест, на пальцах вызывающе массивные золотые перстни с драгоценными камнями. С ходу предложил вместо этой бесовщины, как верно сказала истинная дочь православной церкви, женщин одеть по-христиански, то есть — обязать носить длинные платья и обязательно покрывать голову платками, ибо непокрытость — синоним разврата, и непокрытых женщин в старые добрые времена клеймили и презирали.

И хотя я понимал, что таких вот неумных и отталкивающих даже внешним видом подобрали специально, все равно ощутил, что ненавижу этих двух идиотов, жаждущих повернуть историю вспять, а женщин загнать в домостроевские гаремы.

В защиту частичного обнажения в публичных местах выступали, как на подбор, хорошо одетые люди с приятными лицами, приятными мягкими манерами и очень интеллигентной речью. Иногда я успевал уловить моменты, что говорят как бы по подсказке, или, точнее, еще не совсем затверженное, но это я, человек подозрительный и знающий всю механику, а так, на непредвзятый взгляд, они выступали очень искренне и убедительно. Но главное, выступали, не раздражая слушающих, когда так и хочется поступить наоборот, а как бы оформляли в ясные слова то, что мы все и так думаем.

Я часто всматривался в лица «простого народа», и хотя знаю, что это за простой и как их отбирали, но все равно их реакция важна: они не участвуют в дискуссии, им не нужно готовить и оттачивать аргументы, их мимика сейчас важнее, чем то, как проголосуют.

Шоу, как я чувствовал, удалось: все выступают с жаром, ярко, прибегают к метафорам и ярким сравнениям, что завтра будут повторяться в общественном транспорте по дороге на службу, в офисах, конторах. Завтра же наиболее настойчивые мужчины уговорят коллег-женщин обнажиться до пояса или хотя бы время от времени показывать им сиськи… нет-нет, дорогая, там же сказано: пятнадцать минут нужно созерцать, не меньше! Лучше совсем сбрось блузку и лифчик, неужели хочешь, чтобы я помер раньше?

Конечно, я знал, чем закончится голосование, но не предполагал, что за обнажение выступят практически все: двести два — «за», четверо — «против», пятеро воздержались. Это в самом деле победа, потому что если наши специалисты подготовили для голосовании «за» половину аудитории, а то и меньше, здесь главное не победа, а заявить о таком требовании, то это тотальное «за» говорит, что в самом деле общество созрело для такого смелого шага.

Глава 7

Эмма поглядывала почему-то несколько смущенно, я подошел поближе, увидел через стойку, что сидит, обнаженная до пояса, вытягивается от усердия, спину держит прямо. Ее грудки с острыми кончиками торчат от возбуждения вздутые, с красными вершинками. В ответ на мои вытаращенные глаза показала длиннющий, как у ящерицы, язык.

— Подбери челюсть, — потребовала она грозно.

— Да, гм, трудно…

— Для вашего же здоровья стараюсь!

— Спасибо, — пробормотал я. — Круто…

— Ты что, — спросила она агрессивно, — телевизор не смотришь?

— Нет, — признался я. — Если бы тебя показывали! А то всегда такая хрень…

— А вот и не всегда! Там трижды выступали медики. Профессора, а не какие-нибудь доктора наук. Сообщили, что наука доказала, если четверть часа в сутки смотреть на голые сиськи, у вас улучшится здоровье, давление, и вообще будете жить на пять лет дольше!

— Круто, — повторил я. — Э-э, спасибо за заботу о нашем здоровье… Ты молодец, самоотверженная такая…

— Забочусь, — сказала она настойчиво, чтобы я понял, что сама бы она никогда и ни за что, она порядочная и даже старомодная девушка, но если надо коллективу, то она готова принести некоторую жертву и дать смотреть на свои сиськи даже бесплатно.

— Я намекну Глебу Модестовичу, — пообещал я, — чтобы повысил тебе зарплату.

— Я не ради зарплаты!

— Понимаю, как не понять? Ты у нас золотце. Но любое проявление лояльности фирме должно поощряться.

— А-а-а, против этого я не против!

Тарасюк начал спешно собирать по инету самые красочные фото в высоком разрешении, где фотомодели демонстрируют обнаженную грудь.

Цибульский, понимая, что любые статичные фото быстро приедаются, хуже того — к ним привыкаешь и перестаешь замечать, тут же задал поиск по всякого рода отклонением от классического вида, формы и размера. Обалдевшие, мы собирались возле его стола и таращились на сиськи, одни размером с грецкие орехи, но с дойками в полпальца, другие — огромные, как тыквы на выставке, с розовыми ореолами такого размера, что их можно пустить на тюбетейки ортодоксальным евреям.

В отдельную папку он собрал по формам: широкие и плоские, длинные и вытянутые, с очень тонкими или, напротив, невероятно толстыми сосками, не во всякой рот влезут, даже в мужской. Цибульский гордо посмеивался, когда все начали скачивать его коллекцию и устанавливать, как обои, на свои дисплеи.

Тарасюк охотился за клипами в данной области, ругался, что все в скверном разрешении, но инет велик, и сумел собрать около сотни фрагментов, где красотки трясут грудью: кто из стороны в сторону, раскинув руки, кто поддерживает их ладонями и дразняще поднимает вверх-вниз.

Я скачал и поставил скринсейвером ролик, где одна спортсменка, желающая стать фотомоделью, научилась двигать сиськами, не притрагиваясь к ним ладонями. Выглядит потрясающе, когда груди — немаленькие и очень эротичные! — поднимаются и опускаются по очереди, даже танцуют в игривом ритме.

Полюбовавшись, вдруг подумал: а что, если в самом деле так оно и есть? Смотреть на голые сиськи — приятно. В самом деле любая хмурость уходит, улучшается настроение. А хорошее настроение — это отсутствие стресса, то есть нет почвы для предпосылок инсульта или инфаркта…

Несколько минут тешился иллюзией, что вот какой молодец, угадал, потом оборвал себя и сказал трезво: не теряй голову и не беги за толпой, как в свое время Насреддин, что пустил нелепый слух, а потом, глядя на бегущую толпу, сказал себе, что раз столько народа поверило, значит, это все правда…

Пожалуй, это вообще первое, что удалось внедрить нашей организации так легко: всего лишь подстроенная публикация и ток-шоу с участием медиков. Ток-шоу прокрутили в записи несколько раз по всем каналам, а дискуссии в прессе возникали уже без нашего участия.

Буквально на следующий день в офисах начали обнажать грудь молоденькие женщины, а женщины постарше поспешно записывались в кабинеты пластической хирургии на имплантацию груди. Молодежь приняла с энтузиазмом: на дискотеках смотрели на девушек в майках, как на деревенских дурочек, считалось хорошим тоном не раздеваться во время танца, а уже заходить в зал с обнаженной грудью.

Через два-три дня обнаженногрудые появились на улицах. Сперва в компании, в группе не так неловко, да и помогут отгавкаться от злобных старух, а потом уж и одинокие девушки свободно и независимо шли по своим делам: в офис, в магазин, на службу, стараясь ни на кого не глядеть, чтобы обнажение не выглядело приглашением к чему-то более тесному, как всегда понимают мужчины.

За пару следующих месяцев я апнулся еще трижды. Жалованье поднялось до пятидесяти тысяч в месяц, квартиру я сменил, даже Эмма намекнула, что неприлично человеку с таким достатком жить в доме, что ниже среднего. Я пробовал вякнуть, что вообще-то в России квартиры предпочитают покупать, а не снимать, мы ж не Запад, она посмотрела с великим удивлением.

— Не Запад? — переспросила озадаченно. — Разве ты не ездишь по Западу так же свободно?

— Ну, езжу…

— Эх, Евгений Валентинович, каким ты бываешь консерватором.

— Каким?

— А вот таким! Давай я подберу тебе квартиру, а если так уж захочешь купить, то скажи — фирма сразу купит для тебя.

— Нет, — запротестовал я, — предпочитаю за свои. Я получаю просто дико много.

Она загадочно улыбнулась.

— Даже не представляешь, сколько будешь получать, когда перейдешь на левл выше.

Я насторожился. Видимо, здесь апы — одно, а левлы — другое. Апы — вроде ступеньки, а левлы — этажи. Но все-таки я не на первом: Глеб Модестович сказал, что за мной теперь будет глаз да глаз, а это значит, что я из «учеников» перешел в «подмастерья», так сказали бы в масонской ложе.

Задачи, которые мне спускал Глеб Модестович, бывали довольно интересными, обычно все из той области, которой я и хотел заниматься в универе, только слишком, как мне казалось, расплывчатые. Я же предпочитаю конкретику, которую можно приложить к действительности, и очень гордился как все более широко распространяющейся волной демократизации в гостиничном бизнесе, когда уже почти во всех странах Европы мужчин и женщин стали заселять в общие номера. Более того, в Швеции, Нидерландах и Германии вообще запретили селить в номера одних мужчин или одних женщин: в этом увидели дискриминацию другого пола.

Гордился и тем, что в офисах женщины обычно работают, обнаженные до пояса, не говоря уже о вечеринках, дискотеках, фитнес-центрах, кафе или парках отдыха. Правда, возгордиться слишком уж не удалось, как-то забрел в кабинет к Цибульскому, у него на стене огромный лист ватмана, жирным фломастером начертаны странные лестницы, похожие на ветвистые молнии. Каждый корешок несет обозначение, я подошел ближе, всматриваясь. Цибульский наблюдал с победной улыбкой.

— Ну как, нравится?

— Да так, — ответил я неопределенно, — просто еще не понял, что за схема. Катание на коньках — понятно, а что такое скайфайт, к которому идет ниточка? При чем тут дельтапланеризм, если от него стрелка к дайвингу, а дайвинг, если мне память не слишком изменяет с кем попало, что-то вроде ныряния в воду…

Он слушал с победоносной улыбкой.

— Тепло-тепло… Но все же приятно встретить такого невежу.

— Почему?

Он ухмыльнулся.

— А покуражиться собственным превосходством?

Я развел руками.

— Над такой овцой? Нет славы в превосходстве над таким ничтожным соперником. Да и не соперник я…

Он сразу посерьезнел.

— Не принимай всерьез. Это я шучу так. Нестандартно? Да все мы здесь нестандартные. Ты тоже. А схема эта просто показывает наглядно, сколько и какие виды спорта появились в последнее время.

— Дельтапланеризм — это в последнее время?

Он покровительственно усмехнулся.

— В твоем возрасте может казаться, что и компьютеры были всегда. Да, дельтапланеризм придумали на моей памяти. Как и подводное плаванье с аквалангами. Маски и ласты тогда же изобрели, я уже заканчивал вуз. А вот серфинг, роликовые коньки, скейт, сноубординг — совсем уж новинки. Сейчас вот думаю, где разместить на листе все эти суперновые виды спорта, когда прыгают на велосипедах и мотоциклах, перебираются на малой скорости через препятствия…

Я подумал, сказал осторожно:

— Входит в моду лазанье по стенам… Начинали сперва карабкаться просто по стенам высотных домов, а сейчас строят специальные стены! С крохотными выступами, за которые можно ухватиться только кончиками пальцев…

Он кивнул.

— Знаю-знаю. Уже разместил, смотри!.. Но за ним еще есть пустое место…

— Как это?

Он сказал смущенно:

— Я вывел формулу, сейчас она проходит обкатку, так что еще не совсем идеальна… Словом, когда у молодежи появляется какой-нибудь новый вид времяпрепровождения, я тут же рассчитываю: есть ли у него будущее. Более того, возможны ли ростки к новым видам спорта?

Я вспомнил, что уже видел не раз какие-нибудь смешные, нелепые, а чаще всего просто дурацкие соревнования, самое простое из который — бег в мешках, бег с огромным куском сыра или бег через километровую полосу, заполненную липкой грязью до пояса. Некоторые из этих соревнований выказывают удивительную живучесть, как, к примеру, соревнования лесорубов Канады: кто быстрее срубит и распилит дерево, но они вот уже триста лет остаются развлечением сугубо местным, а есть такая дурь, как лазанье по стенам, что, вчера родившись, сегодня уже охватила эпидемией половину населения земного шара, а завтра будет настойчиво стучать в двери Олимпийского комитета.

Он наблюдал за мной заинтересованно, я наконец догадался:

— Значит, ты мониторишь появление новых видов спорта?

— Бери шире, — ответил он скромно, — развлечений.

— Развлечений, — повторил я, — которые можно ввести в ранг спорта?

Он кивнул.

— Так. Но это не все, малыш.

Я сжал челюсти, не терплю, когда меня так называют, хотя ростом я в самом деле не слишком, да и по возрасту здесь, пожалуй, самый молодой.

— А что еще?

— Подумай, — предложил он. — Мы все здесь для того, чтобы думать.

По мне словно прошел разряд электрического тока. Я вздрогнул, прошептал:

— Ты еще и пробуешь создавать их сам…

Он горделиво улыбнулся.

— В точку. Более того, на этой карте два вида спорта, которые придумал я и умело внедрил в массы. Если угадаешь с первого раза — с меня пиво.

Я повернулся к стене с ватманом, скрывая волнение. Волосы зашевелились от суеверного ужаса и великого почтения. Господи, с какими титанами мне посчастливилось работать бок о бок! Подумать только, эти люди создают то, чем часть человечества начинает заниматься с великим удовольствием, а другая часть, побольше, с интересом следит за соревнованиями, болеет, комментирует, пишет в блогах, создает группы поддержки и фанатские команды для битья морд идиотам, что болеют за соперников.

— Вот это, — сказал я, — а еще вот… нет, вот это!

Он выглядел сконфуженным.

— Что, такие плохие? Уступают другим?.. Как удалось вычислить?

Я сказал милостиво:

— Нет, не уступают. Просто ты их выписал чересчур тщательно. С великой любовью, как каллиграф. А остальные — просто надписи.

Он сказал с облегчением:

— Все равно с меня пиво. И всем скажу, что я в споре проиграл.

Комп довольно заурчал, увидев меня на пороге кабинета, огромный экран вспыхнул приглашающе, но я опустился в кресло и бараньим взглядом уставился в стену напротив. Хороший щелчок по задранному носу, ничего не скажешь. И хотя я не слишком еще и задираю, но все-таки счел себя уникальным, но вот с виду такой ржущий и пустоголовый Цибульский создает новые виды спорта и развлечений, что охватывают весь мир быстрее, чем мое дурацкое движение голосисечников, и держится предельно скромно.

Не думаю, что Тарасюк, Жуков, Арнольд Арнольдович или Орест Димыч ему уступают, да и остальные, с кем мне приходилось сидеть за столом хотя бы во время обеда, в каждом слове и жесте демонстрируют блестящий ум и умение смотреть далеко за горизонт.

— За работу, — сказал я себе зло. — Ишь, расслабился, уникум из Бобруйска…

Глава 8

Неделя за неделей, месяц за месяцем летят, как с деревьев листья. Я вкалывал, не обращая внимания на смену дня и ночи, весны и лета, на мелькающие за окном то снег, то желтые от цветущих одуванчиков поля.

Однажды на экране мигнула иконка с лицом Глеба Модестовича, тут же звякнул сигнал, на весь экран высветилась его раскудлаченная голова. Стекла очков блестят так, что глаз не видно, а кажется, что в глазных впадинах полыхает яростное пламя.

— Евгений, — произнес он коротко, — зайдите ко мне.

Я вскочил.

— Есть, хозяин! С мячиком?

Он поморщился.

— И кто это вас апает, такого несерьезного?

— Не знаю, — ответил я. — Думал, что вы. Бегу!

В коридоре пусто, я в самом деле пробежал, чувствуя в себе застоявшиеся силы. Однако перед дверью кабинета главы фирмы я перешел на шаг, поправил одежду и постучал четко и аккуратно.

— Входите, Женя.

Переступил порог кабинета я с некоторым душевным трепетом, что не покидает с первого же дня. Казалось бы, должен привыкнуть, но благоговения не уменьшается. Напротив, все больше убеждаюсь в могуществе корпорации, с этим осознанием растет и почтительный трепет, едва подумаю, в какой фирме работаю.

Глеб Модестович поднял голову от бумаг на столе, лицо слегка осунувшееся, под глазами темные мешки, но взглянул достаточно приветливо.

— А, Евгений… Садись, дорогой. Как здоровье?

— Спасибо, не жалуется.

— Ха-ха, отлично. А я вот такого сказать не могу. Увы, все наше могущество не спасает нас от старости, ветхости и, увы, отбрасывания копыт. Или, как говорят ныне, склеивания ласт.

— Медицина двигается гигантскими шагами, — сказал я с глубоким сочувствием. — Каждый день сыплются открытия…

Он ухмыльнулся.

— К счастью, не только в медицине. Вот у меня на столе целый перечень… Надо решить, какие разрабатывать, какие притормозить, какие нам безразличны… Как тебе работа в фирме?

Я ответил с жаром:

— Чудо!

— В каком смысле?

— Даже мечтать не мог о работе в такой… организации!

Он уловил, что слово «фирма» я заменил на слово «организация», но не подал виду, скупо улыбнулся.

— Хорошо. И ты пришелся ко двору. И отзывы о тебе хорошие, и, что главное, результаты твоей работы. Это все-таки главнее. Хороших людей, к счастью, много, но мало хороших специалистов. Да еще в таком поле, где ты хоть и не один, но ты один из лучших.

Я промолчал, не зная, как реагировать, только смотрел ему преданно в глаза и неслышно вилял хвостом. Он покосился на экран, улыбка раздвинула губы, сказал чуть строже:

— Есть мнение, что ты уже дорос до настоящей работы.

Голова моя вздрогнула, будто по ней ударили молотом. Даже зашумело, а в глазах вспыхнули искры. А то, чем я занимался, не настоящая?

— Если вы считаете, — пролепетал я, — вам виднее… Не мне оценивать, что и как я делал.

Он кивнул.

— Правильный ответ. Тебе поручают задачу, ты ее решаешь, а как она применяется… и что из этого получается — уже не твоя забота. Если даже не сработает, то это скорее из-за криворукости тех, кто внедряет в жизнь. Сейчас тебя переводим на уровень Б.

Я замер. Мне казалось, что между моим С+ и Б стоит целый ряд ступеней, а то и этажей. Он, внимательно наблюдая за моим лицом, кивнул.

— Ты прав. Твоя последняя работа оказалась просто шедевром. К счастью, и в реал ее сумели ввести без сучка и задоринки, так что все наши увидели твои возможности во всем блеске. А так как обходимся без всякой бюрократии, то иди сейчас к себе уже сотрудником с правами категории Б. Не успеешь дойти до своего кабинета, получишь доступ ко всем файлам этого стаза.

Я прошептал:

— Инцидент в Кении?..

Он кивнул.

— Да. Все получилось.

— Но еще не…

Он выставил ладонь.

— Включи телевизор. Сегодня впервые прошла инфа по всем каналам! Би-би-си с облегчением сообщила первой, что межплеменные и межрасовые столкновения идут на убыль. Как видишь, у простого народа появилась более лакомая морковка, а ее подкинул ты, мы это хорошо знаем. Так что автоматы если и не сдадут, то снимут с плеч. Ты уже спас несколько тысяч человек от резни, а в целом спасаешь целый регион от опустошения. Кроме того, мы не можем позволить, чтобы нефтяные заводы перестали работать. Тем более нельзя позволить их взрывать…

Он улыбался, довольный, я рискнул спросить шутливым тоном:

— Те нефтяные тоже наши?

Он вскинул брови.

— Нефтяные?.. Нет, конечно.

— Простите, мне показалось.

Он отмахнулся.

— Да все нормально показалось. Если по большому счету, то и заводы, и вся система нефтепроводов — наши. И не только в Кении. На самом деле не так уж важно, кто числится собственником. Неважно даже, кто считает всерьез себя их собственником!

Он говорил все еще шутливо, довольный успехом операции «Умиротворение Кении», но я чувствовал холодную и жестокую правду. Заботясь о мире и благополучии в Африке, наша фирма… или организация, всего лишь заботится о благополучии своих угодий и тех людей, которые их обрабатывают.

И не только в Африке.

За час до конца рабочего дня замигала иконка вызова. Глеб Модестович взглянул с экрана строго и требовательно.

— Евгений? На радостях еще не ушел праздновать?.. Зайди ко мне.

— Иду, — ответил я послушно.

Бросаясь к двери, подумал, что мой начальник выглядит непривычно строгим и подтянутым. И эта шуточка невпопад, будто старается смягчить что-то неприятное.

В кабинете находился высокий мужчина в строгом сером костюме, джентльмен с полным безразличия и некоторого высокомерия лицом и холодным взглядом светлых глаз. Он повернулся в мою сторону, не сделал ни единого лишнего движения, словно его повернули невидимые руки, а Глеб Модестович поспешно вскочил из-за стола.

— Вот, господин Макгрегор, — сказал он как-то чересчур поспешно, — наш сотрудник Евгений Валентинович. Тот самый, который сегодня переведен на уровень Б.

Незнакомец, которого он назвал Макгрегором, кивнул с самым безразличным видом.

— Отлично. Благодарю.

Глеб Модестович спросил искательно:

— Я вас покину на некоторое время?

Макгрегор кивнул, даже не взглянув в его сторону.

— Да.

Глеб Модестович исчез с такой бесшумностью, словно в виде дыма просочился сквозь замочную скважину. Макгрегор неспешно обошел стол, я молча смотрел, как он снова без единого лишнего движения опустился в кресло Глеба Модестовича, вскинул на меня взгляд, после паузы кивнул на кресло по эту сторону стола.

— Садитесь, Юджин. У меня к вам короткий разговор. Точнее, сообщение. Но сперва пара вопросов.

Я послушно сел на самый краешек, что-то по спине мурашки, посмотрел с ожиданием.

— Слушаю вас внимательно.

В его глазах я отчетливо видел сомнение, будто ожидал увидеть что-то намного солиднее и респектабельнее. Хотя бы в возрасте, с лысиной и окладистой бородой.

— После тех событий в Кении, — произнес он с расстановкой, — к вам вообще относятся с большим вниманием. Кстати, у вас был карт-бланш на то… как вы поступили?

Я развел руками.

— Нужно было действовать быстро. Я и так едва успел. Кроме того, это было лучшее из решений, что пришли в голову.

Его глаза стали задумчивыми.

— Может быть, да, а может быть, и нет. Теперь уже не узнать, ибо проблема решена, возвращаться к ней никто не будет, других дел выше головы. Но то, как вы все провернули, говорит не только о вашем понимании происходящего.

Я поинтересовался:

— А о чем еще? О жестокости?

— Некоторые сказали именно так.

— Малой кровью, — ответил я, — удалось предотвратить пролитие большой крови. Иначе пожар охватил бы полконтинента. Вспышка трайбализма — это заразно.

Он сказал медленно:

— Вас никто не винит. Просто в вас увидели то, чего раньше не замечали.

— Что именно?

— Вы способны действовать быстро и круто. Даже жестоко.

— А был вариант лучше?

— Я и говорю, — повторил он, уклонившись от моего вопроса, — вы сработали молниеносно. После небольшого обсуждения наверху там пришли к мнению, что вы поступили абсолютно верно. Но посоветовали присматриваться к вам.

— Я весь на виду, — пробурчал я уязвленно, — куда уж больше присматриваться. Даже мои анализы у вас есть… А зачем здесь проговорились, что за мной усиленное наблюдение? Это же преднамеренно? Теперь буду больше таиться!

Он чуть растянул губы в холодной улыбке.

— От нас не утаишься. Теперь не просто постоянно снимают бесконечный фильм, да еще с разных ракурсов, но и анализируют движение лицевых мускулов, позы, движения. Человек, понимая, что за ним наблюдают, будет осторожен в словах, но с мимикой справиться труднее! А наши специалисты исходят из того, что даже мимику можно подделать, но практически невозможно контролировать сокращение глубоких мышц. Зато наша аппаратура их реакцию фиксирует тоже. Так что если вы после нашего разговора вдруг измените поведение, это тоже заметят. И насторожатся.

— О господи, — ответил я, — какие сложности. Как будто я президент страны.

Он ухмыльнулся, но не ответил. Глаза его стали непроницаемыми, но я увидел в них такое, что тут же закрыл рот. В самом деле, что такое теперь президент отдельно взятой страны?

После паузы он поднялся, протянул мне руку. Я автоматически ухватил его ладонь, он сильно стиснул мои пальцы.

— Вы переводитесь на уровень Б, — сказал он торжественно. — Жалованье было пятьдесят тысяч долларов? Сейчас удваивается… Да-да, вы не ослышались, сто тысяч в месяц. Плюс множество бонусов, в том числе выбор для жилья любого курорта мира или любого города. В том смысле, что вам не нужно туда ехать и что-то покупать. Просто скажете — и все к вашему приезду будет готово.

— А работа? — спросил я.

Он впервые чуть раздвинул губы в усмешке, что показалась мне не очень доброй.

— Рад, что вас это интересует в первую очередь. Работы будет больше. И, главное, она будет… поглобальнее. До свидания, теперь я буду держать с вами связь. И задания будете получать от меня лично.

— Р-рад, — пролепетал я.

Он кивнул.

— Хорошо. Конечно, и другие начальники отделов будут стараться вас привлекать к своей работе, у нас это принято.

— А можно?

— Конечно, — ответил он коротко. — Такое сотрудничество даже поощряется. Но, конечно, задания от меня приоритетнее.

Он ушел, а я остался сидеть, чувствуя, как ноги стали ватными. А то, чем я занимаюсь и что делаю, недостаточно глобально?

Эмма подняла на меня глаза, когда я вышел из кабинета, мне показалось, что в ее взгляде мелькнул испуг. Но тут же улыбнулась весело и задорно, показала язык, острый и гибкий, как у молодой ящерицы.

— Вот это ап так ап! Я здесь уже седьмой год, но никто и близко не показывал такой прыти…

— Сижу на месте, — ответил я с неловкостью, — какая уж прыть.

— Не прибедняйся, — уличила она. — Все уже знают, что ты скоро от нас ушлепаешь…

Я удивился:

— С какой стати?

— Возможности, — ответила она серьезно.

Я скривился.

— Мы что, в дикое время живем? Сейчас везде возможности одинаковые. Был бы ноутбук и выход в инет.

— Этого мало, — вздохнула она.

— Мне хватает.

— Вот увидишь, — сказала она убежденно.

Через неделю дела отыскались за океаном, я немедленно вылетел в командировку. И хотя уже бывал там пару раз, но на этот раз я получил доступ к Блю Джину, поработал до глубокой ночи и понял, что малышка права. Во всем мире есть только четыре машины такого класса, но невозможно летать через океан всякий раз, когда возникнет нужда в помощи суперкомпьютера.

На этот раз я даже не удивился, когда мне выдали новый паспорт и сообщили, что с гражданством все в порядке. Кроме того, чтобы потом не было хлопот, мне заодно оформили гражданство еще в двух десятках стран.

Глава 9

Представитель риелторской фирмы встретил меня в аэропорту и сразу доставил в центральную часть Нью-Йорка. Карнеги-хилл, как сказал он почтительно, место проживания самых богатых и самых влиятельных людей Штатов. Есть возможность снять или приобрести в собственность квартиру на семнадцатом этаже вот этого прекрасного дома.

Я удержался от желания сказать, что в собственность, я ж теперь европеец.

— Хорошо, — сказал я солидно, — посмотрим, что за апартаменты.

Мы поднялись на просторном лифте, широкая площадка, похожая на городской сквер, как по размерам, так и по количеству клумб и цветов.

— Ваша справа, — сказал риелтор почтительно.

— Справа вся моя сторона?

— Да. На площадке всего две квартиры. Прошу вас…

Дверь мягко распахнулась, мы вступили в дивную светлую квартиру, всю в бело-розовом мраморе, пилоны в стенах, толстые тяжелые шторы кремового цвета, дорогая мебель таких же светлых оттенков. В самой квартире простор, не меньше сотни метров, а также потрясающий вид из окна. Нет, не зелень лесов или безмятежные лужайки, что-то они мне все по фигу, люблю как раз смотреть на небоскребы, на гигантские мосты, эстакады, сложные многоуровневые развязки…

А на точно вымеренном расстоянии от нашего дома, чтобы солнечный свет и все такое, высятся два сорокаэтажных чуда из стали, стекла и бетона, оба от земли и до крыши кажутся сплошными окнами, разделенными на секции узкими полосками рам. Заходящее солнце красиво и страшно сверкает на верхних этажах, на средних уже вечер, а внизу совсем почти ночь, ярко светятся огни реклам.

— Двести сорок метров, — сказал он почтительно.

— Чего? — уточнил я. — Над уровнем моря?

— Квадратных метров, сэр.

— Ого, — вырвалось у меня. — И на фига мне столько?

Он улыбнулся.

— Так спрашивают только богатые люди.

— А бедные?

— Эти радуются. Им чем больше, тем лучше.

Он следил за мной, а я осматривал не столько квартиру, в ней можно заблудиться, сколько созерцал вид на город и залив. Стена от пола и до потолка из бронированного стекла, настолько прозрачнейшего, что словно ее и нет, я почти чувствовал дыхание морского воздуха.

— Беру, — сказал я коротко.

Он осведомился учтиво:

— В наем? На какой срок?

— Покупаю, — поправил я.

Он кивнул, но во взгляде я прочел: ага, русский, сразу видно. Это европейцы и американцы снимают, а русские все покупают. Я подумал с хмурой иронией, что все на высшем уровне, но я настолько быстро привыкаю к роскоши, что и для меня уже не роскошь, а просто комфортная среда обитания. С ужасом вспоминаю дни, когда сам ходил в магазины и покупал себе продукты, тратя драгоценное время на черт-те что. Сейчас даже насчет одежды не заморачиваюсь: все принесут на дом, я не привередливый.

В Нью-Йорке я проработал месяц, почти не вылезая из офиса, потом понадобилось на пару недель в Париж, я чуть было и там не купил квартиру, но приступ жадности уже прошел, в самом деле проще снимать, всегда есть свободные номера. Особенно апартаменты.

В эту поездку пришлось ломать голову, как смягчить — просто смягчить! — возрождение черного национализма в той же Франции, Испании, Германии и вообще в Европе. Приехавшие как беглецы, выходцы из Черной Африки размножаются со скоростью домового муравья, почти все принимают ислам, и вот уже у них свои кварталы, куда боится заходить полиция, свои города и даже провинции…

Я в разговоре с Макгрегором, который дал это задание, поинтересовался, почему именно смягчить. Не лучше ли попытаться решить эту проблему раз и навсегда, при желании решение отыщем.

Он покачал головой.

— Нет.

Я вякнул робко:

— Но ведь когда-то снова придется…

— Это когда-то, — ответил он.

— Экономичнее бы сейчас, — сказал я настойчиво.

Он помолчал, сказал уже мягче:

— Ценю ваш энтузиазм и готовность взяться за более трудную задачу.

— Вполне по плечу! — заверил я.

Он покачал головой.

— Поверьте, это не лучше. Действуйте.

Несмотря на мягкий тон, я уловил, что это окончательно, обсуждению не подлежит. Возможно, решили не усложнять проблему потому, что в Кении я погасил костер хоть и быстро, но не навечно, трайбализм через несколько лет может проснуться снова. То есть не верят, что смогу найти перманентное решение?

Обидно, тем более что в Европе не так критично, как было в Кении, где уже пошли массовые столкновения и началась гражданская. Здесь у меня есть время, и я мог бы придумать что-то гораздо более эффективное и с окончательным решением.

Похоже, меня привлекли к решению этой задачи потому, что трайбализм в Европе свирепствует не только африканский, но и свой, европейский. Только африканский, да еще в Африке, моментально душим, а в Европе деликатничаем. Хоть с африканским, хоть с европейским. К примеру, прибалтийские страны, общая численность населения которых достигает численности одного из районов Москвы, сейчас ревностно борются за восстановление национальных языков, своей культуры и вообще возврата к национальным традициям. Ситуация та же, что и в Черной Африке: «своего» почти ничего не осталось, все уступило русскому. Местные националисты повторяют все то, что мне пришлось остановить в Африке, но там возврат к традициям означал возврат к людоедству, что, по нашим понятиям, зашкаливает: самобытность самобытностью, но это уж чересчур, даже когда пообещали не есть белых специалистов, а только своих соплеменников или таких же черных из других племен.

Мне казалось, что даже ребенку понятно, что эпоха малых языков, хоть языка племени тутси, хоть эстонского, миновала. В Эстонии, к примеру, миллион человек, из них треть — русские, эти вообще не знали местного языка, а остальные две трети тоже говорят на русском, и вот вместо того, чтобы оставить все как есть или же учить население английскому — все равно эстонского не знают! — по всей Прибалтике местные националисты упорно насаждают свои наречия с их невероятно длинными словами и абсолютной невозможностью применять в науке, технике, искусстве… Зачем? Уже сейчас треть мира говорит на английском. Завтра будет говорить вся планета.

Такая же ситуация в Латвии и Литве, где взялись возрождать туземные языки в угоду своему трайбализму. Да что там Прибалтика, та же ситуация во множестве карликовых государств, где ко всему еще отыскиваются и свои этнические меньшинства, что требуют признания своего языка и даже отдельных территорий для создания своих государств. Это в наше время, когда мир стремительно сливается в единое целое!

Я некоторое время поворочал проблему со всех сторон, но махнул рукой. Не стоит заниматься тем, что решится само собой. Дети прибалтов уже сейчас говорят на английском, а то, что их дедушки потрясают медалями от Гитлера и бредят о временах Ягайлы, — это старческая блажь, с нею не нужно даже бороться. Она отпадет сама собой, когда отомрут носители тех идей.

А с африканским трайбализмом в Европе справиться нетрудно, стоит только вспомнить, как было раньше и что теперь. Взглянуть, как говорится, шырше. И решение становится очевидным. Но это почему-то не устраивает Макгрегора, так что поищем что-то попроще. Не вылечим, а успокоим боль, собьем температуру и уберем симптомы…

Кстати, любопытно, почему Макгрегор предпочитает именно такое решение? Он не выглядит прекраснодушным идеалистом, что побоится пролить кровь. И все-таки предпочел половинчатое решение.

Сегодня день годового отчета, Макгрегор внимательно просматривал распечатку с результатами моей деятельности, морщился, кривился, я покрывался холодным потом, а он все сдвигал брови, во взгляде я видел, как неодобрение перерастает в осуждение.

— Много риска, — сказал он наконец. — Слишком… Зашкаливает!

— Но ведь оправдалось, — вякнул я слабо.

Он сказал резче:

— Те, которые были разрешены! А которые пришлось остановить? Там бы вы наломали таких дров…

Я смолчал, опустил голову. На самом деле я и сам не был так уж уверен, что все получится, но в организации даже не стали прикидывать риски, а просто зарубили.

— Ключевые слова, — сказал он раздельно и веско, — это «стабильность» и «безопасность». Я уполномочиваю вас предпринимать во имя стабильности и безопасности в мире любые… подчеркиваю, любые!.. действия.

Я промолчал. По-моему, при всей важности поддерживать стабильность и безопасность не стоит забывать о более дальних целях. Нередко желание поскорее установить стабильность и безопасность в каком-то взрывоопасном регионе приводит к куда более масштабному взрыву в недалеком будущем.

Он взглянул на меня поверх очков, я вздрогнул, почудилось, что с легкостью прочел мои мысли, что, конечно, для меня чревато. Здесь, чую нутром, не совсем та сладенькая и беззубенькая благотворительная организация, какой показалась вначале.

И какой кажется другим дурачкам.

Я был у двери, когда услышал за спиной резкое:

— Юджин!

Я замер, сердце остановилось, а весь я начал покрываться холодным потом. Макгрегор смотрел на меня неотрывно тяжелым угнетающим взглядом.

— Да, господин Макгрегор, — проговорил я непослушными губами.

— Юджин, — повторил он строго, — вы слушали меня внимательно?

— Да, господин Макгрегор!

Он кивнул.

— Хорошо. Назовите два слова в моей длинной речи, что вас так утомила, которые показались вам самыми важными.

Я прошептал:

— Стабильность и безопасность.

Он смотрел неотрывно, глаза были темные, как две бездны.

— У вас не только хорошая память, но и неплохо работает центр анализа. Впрочем, это я и раньше знал. Что вам показалось в этих двух словах?

Я торопливо замотал головой так, что уши захлопали, как у отряхивающейся после купания собаки.

— Ничего, сэр!

— Юджин, говорите правду.

— Господин Макгрегор, — взмолился я. — Все ваши слова для меня — руководство к действию!

Он криво усмехнулся.

— Вот как?

— Уверяю вас!

Он помолчал, затем, не сводя буровящего взгляда, спросил:

— Руководство?

— Да!

— Это хорошо, — проговорил он. Я чуть-чуть расслабил мышцы, готовые лопнуть от перенапряжения. — Это хорошо… что даже, когда сомневаетесь, все равно действуете строго по инструкциям. Не так ли?

— Так, — заверил я. — Так!

Он кивнул и как выстрелил неожиданный вопрос:

— Но все же сомневаетесь?

Я не успел с лицевыми мускулами, и Макгрегор наверняка тоже это увидел, лгать поздно, я промямлил жалко:

— Я все выполняю в соответствии… А мои сомнения не мешают мне работать, да и сомнений практически нет, вы же знаете… вы все знаете!

— Не все, — уточнил он, — но многое. Вы правильно выделили ключевые слова, но одновременно и усомнились в них. Не так ли?

Я молчал убито, он видит меня насквозь, но даже если не заметит сейчас, то аналитики покажут ему расшифровку моих лицевых мускулов, задержек и запинок в речи, нервозности тона, и все это изобличит меня больше, чем если бы признался сам.

— Это не само сомнение, — сказал я торопливо. — Мне просто показалось… на миг!.. что при всей важности поддерживать стабильность и безопасность не стоит забывать о более дальних целях. Нередко желание поскорее установить стабильность и безопасность в каком-то взрывоопасном регионе приводит к куда более масштабному взрыву в недалеком будущем… Но это только мнение дилетанта, не принимайте его за мои убеждения!

Он помолчал, меня трясло, наконец он проговорил все еще ледяным голосом:

— Юджин, вы хороший работник. Но в нашей организации сосредоточена большая, очень большая мощь… и потому в ней должна быть железная дисциплина! Потому вы должны прилагать все усилия для наиболее точного выполнения того, что сказано вашими руководителями.

Я кивнул.

— Да, сэр! Есть, сэр. Я делаю, я так и делаю.

Он некоторое время еще сверлил меня жутким взглядом, я почти не дышал, наконец он кивнул.

— Хорошо, идите.

— Спасибо, сэр!.. Есть, сэр… Благодарю, сэр…

Я повернулся и почти на ощупь отыскал ручку двери. Открыл и уже переступил порог, когда услышал за спиной голос:

— Юджин.

Я обернулся, ни живой ни мертвый, словно ожидаю выстрел в грудь, Макгрегор смотрел по-прежнему без улыбки, но жестокости в лице стало меньше.

— Когда-нибудь, — сказал он негромко, — если сумеете апнуться, вам станет не только известно больше, но и…

— Сэр?

— …и понятно, — договорил он.

Дверь захлопнулась за мной, я прислонился к косяку на дрожащих ногах, все тело стало как желе, словно из него вынули все косточки.

Глава 10

Я погрузился в будни нашей деятельности, что, по сути, почти ничем не отличается от работы звеньев пониже, с той лишь разницей, что здесь и масштабы другие, и уже не «рекомендации», а сразу руководство к немедленному действию.

Умному человеку, что иногда выныривает из несущей его реки жизни, часто кажется, что человечество движется, подобно «Титанику», в густом тумане. Ориентиры потеряны, посреди рейса передумали плыть в назначенное место, что это нами помыкают, рулевого сместили, и самые нахальные из кочегаров по очереди командуют в рубке управления, где каждую кнопку нажимают наугад, да еще и выслушивая приказы и наставления веселящихся на всех палубах пассажиров, у нас же демократия…

И хотя теперь я понимаю, что на самом деле не совсем так, всеми все-таки управляет воля нашей организации, но все равно лично меня задевает, что управляем косвенно, не напрямую. И непонятно почему. У нас вообще-то достаточно сил, как теперь догадываюсь, чтобы однажды явить миру новую систему. Более справедливую и более, как ни странно, демократичную, хотя права некоторых будут урезаны. Права тех, кому при воцарении предыдущей системы… этой вот, при которой все еще живем, плюемся, но живем… дали прав чересчур много.

Ленин в свое время заявил, что каждая кухарка должна уметь управлять государством. Но его последователи во всем демократическом мире США и Европы не обратили внимания на слова «должна уметь». Больше привлекло то будоражащее обстоятельство, что кухарка может управлять государством. Вот и управляют кухарки, так и не научившиеся «уметь». А мы почему-то молчим.

На этом этаже я познакомился и сблизился с начальником одного из крупных отделов Генрихом Штейном, веселым и очень общительным культурологом, человеком без возраста, он выглядит когда старым, даже древним, а когда сияет улыбкой, как мальчишка, и хлопает тебя по спине, как было принято в его молодости.

У него широкое поле деятельности, несколько тысяч сотрудников, а сам он — специалист по придумыванию сенсаций. За сегодня, как он похвастался, забросил в новости гипотезу о «руинах древних цивилизаций на Луне», о найденных микроорганизмах в упавшем вчера метеорите и даже сочинил жутко правдоподобную информацию о первой действительно успешной передаче мысли на расстояние.

Он же раздувает время от времени затухающие слухи про НЛО, реанимирует лох-несского монстра, придумывает сенсацию насчет нового исчезновения корабля в бермудском треугольнике…

— Простому человеку нужно постоянно что-то жевать, — говорил он с апломбом. — Это умный находит себе занятие сам, а простому должны подсовывать жвачку к тупой морде мы! А то начнет мычать и бодать рогами забор. В смысле устраивать беспорядки, громить ларьки, разбивать припаркованные машины, ломать телефонные будки…

К нему в кабинет заглянули Бенедикт Вульф и коллега из соседнего отдела Жорж Гадес. Вульф поздоровался со мной, вздохнул:

— Как жаль, что нельзя вывести на улицы пулеметы и перестрелять всю эту шваль…

— В самом деле, — поддержал Штейн с готовностью. — Тогда бы мне, может быть, не навалили бы столько работы.

Жорж и он переглянулись, пряча улыбки. Шеф Вульфа, Хансен, в молодости как раз и отличился в роли одного из вожаков такой вот уличной банды.

— А вы как на это смотрите, Юджин? — спросил Вульф.

Я на провокацию не поддался, спросил с тихим ужасом:

— Как можно? Или вы… эти ужасные русские?

Штейн заметил весело:

— Одно очко в пользу рашен!

— Сдаюсь, — крякнул Вульф и шумно почесал затылок. — Но вообще-то ради того, чтобы изничтожить тысячу идиотов, и стоит пожертвовать одним… э-э… потенциально способным на что-то иное?

Штейн вздохнул.

— Да из них половина способна. Но только кому ими заниматься?

— А главное, — добавил Вульф презрительно, — нет необходимости. Наука достаточно укомплектована кадрами, а процент рабочей силы на примитивных работах постоянно сокращается.

— Автоматика рулит! — сказал Гадес.

— Рулит, — согласился Вульф. — Так что всю эту бесполезную людскую массу нужно чем-то занимать… пока не придет окончательное решение этой проблемы.

Они переглянулись и замолчали. Я сделал вид, что не слышу, своих дел выше крыши, но сердце колотится, будто стою над пропастью, а далеко внизу на страшной глубине багровеют угли адских костров.

Прыгая из страны в страну, я координирую деятельность отделов, которые теперь подчинены мне, ловлю на себе почтительно-завистливые взгляды коллег, которых быстро догоняю, обгоняю и оставляю далеко позади. За эти несколько лет я вырос от рядового сотрудника до начальника отдела класса Б, однако сейчас я на том уровне, когда все вокруг меня… Б. И гордиться, собственно, нечем.

Слетал в Москву, намеревался пробыть там с недельку, а просидел полгода. Россия слишком уж непредсказуемая страна, ее заносит то в одну, то в другую сторону, а для нас нет ничего важнее, чем стабильность и предсказуемость.

Или — стабильность и безопасность, как требует Макгрегор. Правда, и в России как-то забывал насладиться своим всемогуществом. Да, честно говоря, руководить не слишком люблю, трудные случаи берусь решать сам, мне так и надежнее, и намного интереснее.

Вернувшись в Нью-Йорк всего через пару лет, поработав в Лондоне и Берлине, отметил с горечью, что Макгрегор все-таки стареет, даже Вульф и Штейн сдают. Когда с ними постоянно рядом, не замечаешь, но стоит всего на годик-другой отлучиться, а время летит, видишь, что хоть организация наша вечная, но ее люди — нет…

Появились новые сотрудники, хоть и на низших уровнях. Вместо блистательной Клаудии за ее столом трудится не менее эффектная Синтия. Она так радостно и тепло заулыбалась мне, словно каждую ночь видит меня во сне в своей постели.

Макгрегор принял с распростертыми объятиями, сообщил, что следит за моими успехами, они впечатляют, и вообще я молодец. Вечером чтоб не спешил уходить, посидим за шампанским, Вульф еще не все вылакал, вспомним старое, поговорим о новом…

Выглядел он уставшим и замотанным, все время отвечал на звонки, отмахивался от сотрудников, а когда вышел проводить меня в коридор, к нему тут же подбежал запыхавшийся Гадес.

— Мистер Макгрегор, — сказал он, запыхавшись, — мистер Макгрегор! Что именно вы не одобрили в интервью директора школы?

Макгрегор ответил замученно:

— Он упомянул, что в его детстве всех приучали спать с руками поверх одеяла. Даже не объясняя почему. Принято, вот и все. Мужчины спят, дескать, только так.

— И что?

Макгрегор сказал раздраженно:

— Проследите, чтобы этот фрагмент убрали.

Гадес воскликнул непонимающе:

— Но мы сами спали с ручками поверх одеяла! Хорошее, кстати, правило.

— Хорошее, — буркнул Макгрегор, — но то мы, а то — они. Сейчас общество слишком уж дуреет от безделья, может такого натворить… Пусть уж лучше ручки под одеяло. Авось найдут себе занятие… Меньше будет перевернутых и подожженных машин, меньше идей о «правильном» устройстве общества.

Гадес хрюкнул недовольно, повернулся в мою сторону:

— Юджин, зайдете сегодня ко мне! Для вас работка…

— Почему именно для меня? — спросил я, ощетиниваясь.

Он нагло заулыбался.

— Так это вы у нас специалист находить panem et circenses для нашего славного и самого демократического, черт бы его побрал, большинства.

— Это как?

Гадес хитро подмигнул и ушел, оставив в неведении. Макгрегор сдержанно улыбнулся.

— Гадес сделал вам комплимент, сам того не замечая. У вас самая широкая аудитория, Юджин. А с нею работают самые изощренные умы. Зато Гадес занимается то проблемами курдов, то басков, то северных осетин… Там горячие точки, льется кровь… вроде бы интереснее там гасить конфликты, но вы их уже переросли. Размах все-таки не тот.

Вечером я робко постучал в дверь кабинета Гадеса, услышал недовольный рык, что можно расценить и как приглашение, и как «пошел на», переступил порог, потому что именно в таких вот пороговых ситуациях проявляется характер человека, я эту истину помню, а видеонаблюдение еще не отменено.

Гадес быстро переключал с экрана на экран картинки боев в Черной Африке, спросил отстраненно:

— А, Юджин… что у вас?

Я открыл и закрыл рот, но, если Гадес забыл, что сам меня вызвал, надо использовать, и я сказал с подъемом:

— Хорошенько все обдумав и просчитав, я вижу необходимость разрешить использовать допинги в спорте!

— В профессиональном? — поинтересовался он отстраненно, явно думая о чем-то своем и не проявляя интереса.

Я занервничал, хотел подтвердить, потом вскинулся.

— Почему только? В любом. Спорт есть спорт! Четкой границы между профессиональным и любительским нет, да и зачем? Если человек хочет накачивать себе чудовищную мускулатуру или увеличивать, скажем, прыгучесть, то это его личное дело. У нас свобода личности или не свобода?

Его взгляд стал чуть внимательнее, я остановился, он кивнул.

— Продолжайте, Юджин, продолжайте.

— Собственно, я уже сказал, — ответил я нервно. — Хватит с нас лицемерного замалчивания применения допингов… и не менее лицемерной борьбы с ними! Отменить все запреты. И тогда увидим реальную картину. Почему-то во всех других областях деятельности человека хотим видеть реальную картину, а в данном случае лицемерим, как будто я даже не знаю кто!

— Так-так, — сказал он. — Дальше, Юджин, дальше!

Я перевел дыхание, вроде бы заинтересовал всесильного шефа соседнего отдела класса А, заговорил уже без прежней дрожи голоса:

— Главное, вернем прежний интерес населения к спорту.

— А что, — спросил он удивленно, — разве интерес упал?

— Нет, — ответил я.

— Так в чем же…

— Упадет, — ответил я быстро.

Он посмотрел поверх очков.

— Уверены?

— Да.

— Почему?

— Слежу за тенденциями, — сообщил я. — Пошла волна интереса к здоровью. Такая, что из-за нее, кто бы подумал, даже в мировой экономике некий перекос! А в Европе и США вообще черт-те что… Героями становятся не чемпионы мира, а какие-то дряхлые бабки. Вся заслуга их в том, что прожили сто или больше лет. У них берут интервью, их фотографии печатают в таком формате, что раньше разве что Марадону… Да и антидопинговые скандалы всем надоели! А при разрешении использовать любые медикаменты спорт снова станет честным и чистым. И тот, кто раньше отваживался использовать тайком допинг, теперь не будет иметь преимущества над «честными». Теперь на эту ерунду будут обращать внимания меньше, чем на ориентацию спортсмена.

Он кивнул.

— То есть вы хотите с допингом сделать то же самое, что с легализацией блядства?

— То не я легализовал, — ответил я быстро, — я только… предложил сделать еще пару шажков в том же направлении.

— И успешно внедрил, — сказал Гадес, и я не понял, с осуждением или одобрением. — Ну… я не против. Просчитай последствия…

— Уже просчитал!

— Да? Быстрый, как электрический веник… Ладно, действуй. Наблюдать не буду. Но если сорвешься — сорву голову.

Я вышел на подгибающихся ногах.

Через месяц я уже, как вызванный на пожар, летел в Москву, где собрал группу специалистов и натаскивал их на подготовку к президентским выборам, ибо «безопасность и стабильность» — вот наш лозунг!

Как-то вечером я проезжал мимо автосалона, там на открытой площадке новая модель «Роллс-Ройса», народ собрался, ахают. Времени у меня с запасом, я быстро подал в правый ряд, припарковался, умело оттеснив какое-то существо на китайской штуке удмуртской сборки.

Этот «Роллс-Ройс» в самом деле вобрал в себя все достижения науки, техники и дизайна, сплавил воедино и произвел такое чудо. Я обошел вокруг, позаглядывал в окна, а в голове простучала мысль, что вообще-то пора менять как модель, так и саму машину. Макгрегор напоминает, чтобы мы всегда шли в ногу. На Вульфа, который привык к своему допотопному «Ниссану» и не желает с ним расставаться, смотрит очень неодобрительно.

Цена оказалась вполне приемлемой, всего четыреста тысяч евро. Я прошел к старшему менеджеру, быстро оформил заявку. Этот экземпляр продать не могут, выставочный, однако если господин желает, то поставят меня на очередь, и уже через пять-шесть месяцев я стану обладателем этого уникального автомобиля.

— Ставьте, — ответил я, прекрасно понимая, что стану владельцем уже завтра или послезавтра, как только после моего звонка очередной автомобиль соскользнет с конвейера и пройдет стадию ручной сборки.

Да, кстати, почему ждать до завтра-послезавтра? Попробуем напрячь наше бюро обслуживания…

Я сделал всего пару звонков, переждал, съездил по делу, а когда возвращался, позвонил начальник отдела сервиса и сообщил ликующе, что я могу забрать понравившуюся мне машину, все документы уже оформляют.

Вообще-то, размышлял я, выруливая на «Роллс-Ройсе» на шоссе, по четыреста тысяч евро также «Майбах» и «мерс», но чем-то слово «Роллс-Ройс» больше ласкает слух. Очень уж красивая и незапятнанная репутация, великая и славная история, на нем ездили короли и президенты, а «Майбах» какая-то темная лошадка. Репутация же «мерса» надолго испорчена бандитами, что избрали его «своим авто», это стало нарицательным: если на «мерсе» — то обязательно бандит, а еще подгадили политики, мало отличимые от бандитов, тоже предпочитают «мерс», так как привыкли, будучи бандитами.

Полдня я разбирался с почтой, даже нам забрасывают спам, потом вызвал Жукова, Роберта Панасовича и Ореста Димыча, раздавал им задания, я предпочитаю работать вживую, если удается, мне почему-то предпочтительнее видеть лица.

Заглянул Глеб Модестович, послушал, насколько умело руковожу начальниками отделов. Потом вбежал ликующий Арнольд Арнольдович, потрясая над головой распечатанными листками.

— Вот! — сказал он с торжеством. — Все данные по пшенице К-578.

— Последняя модификация? — спросил Жуков недоверчиво.

— Да. Уже пришла. Смотрите, с повышенным содержанием меди, цинка, йода, а также с антибиотиками, которые остановят развитие холеры и прочих кишечных заболеваний. Рекомендуется в первую очередь завезти в Индию и прочие жаркие страны, где холера бывает часто…

Жуков взял листок, Тарасюк смотрел через его плечо, Арнольд Арнольдович с энтузиазмом заговорил о следующей модификации, что позволит накапливать в зернах вещества, препятствующие развитию онкологических заболеваний, я слушал внимательно, а когда ощутил, что можно и мне вякнуть, сказал почтительно:

— Простите, а как насчет «зеленых»? Снова бьют тревогу, что модифицированные продукты могут быть опасными…

Все промолчали, только Жуков спросил иронически:

— Насколько?

Я развел руками.

— Точных данных еще нет, модификация началась сравнительно недавно. Однако…

— Ну-ну, — подбодрил он.

— Многие, в том числе и видные ученые, утверждают, что это может негативно отразиться на здоровье будущих поколений.

Я не понял, почему все сдержанно заулыбались, а добрейший Глеб Модестович просто похлопал меня по плечу:

— Не переживайте, юноша.

— Вы имеете в виду, что беспокойство не имеет под собой почвы? — переспросил я. — Есть данные, что все будет в порядке?

Все снова улыбнулись и углубились в изучение анализа нового сорта пленницы. Глеб Модестович развел руками.

— Нет, дорогой Евгений… который теперь чаще Юджин, ха-ха, я не это имею в виду.

Я решил быть настойчивым, а то впечатление, что от меня что-то скрывают, поинтересовался:

— А что?

Он вздохнул.

— А подумайте сами. Просто подумайте. И… возможно, поймете. Вам самому так будет интереснее.

Последнее он добавил, чтобы я не обиделся, а то это «возможно» прозвучало двусмысленно, а так вроде бы интеллектуальная игра, хотя ничего загадочного в этом нет. Если на мой взгляд.

Я сделал вид, что тоже углубился в колонки цифр, как будто что-то понимаю в них, ну не мое это дело — цифры, я оперирую массивами понятий и определений, а цифры — это уже воплощение, это черная, хоть и очень квалифицированная работа виднейших ученых, лауреатов международных и нобелевской премий.

Однако позже в своем кабинете вернулся мыслями к странному разговору. Первое, что просится в голову — это стремительный расцвет науки и техники, что уже через пару-тройку десятилетий резко изменит жизнь и, возможно, начисто искоренит все болезни. В этом случае все опасения насчет того, что нынешняя пшеница испортит жизнь нашим праправнукам, — лишены основания. Генетические нарушения наука начнет исправлять уже лет через двадцать, нечего трястись за здоровье прапраправнуков. Они в любом случае будут здоровее и совершеннее нас…

Я вроде бы чувствовал успокоение, во всяком случае, сообщил себе, что все в порядке, однако где-то в глубине сознания ворочается беспокойная мысль, что Глеб Модестович имел в виду что-то совсем иное.

Глава 11

После обеда я зашел к нему с идеей, как быстро и безболезненно интенсифицировать обучаемость в школах и особенно в университетах и вузах. Глеб Модестович заинтересованно слушал мою горячую филиппику в адрес студентов, что списывают, не ходят на занятия, а экзамены сдают, кто по блату, кто по везению, кто по хитрым шпаргалкам.

— Нужно быстро и резко перестроить саму систему обучения, — закончил я горячо. — Начиная с первых классов школы и заканчивая старшими курсами в вузах!..

Он поинтересовался:

— А что в ней не так? Имеете в виду мировую или российскую?

— И мировую, — ответил я, — хотя российская, конечно же, намного гаже.

Зашли Жуков и Цибульский, переглянулись, Жуков показал мне знаками, чтобы продолжал, на них не обращал внимания. Я в самом деле чувствовал, что когда меня несет, то и вправду могу не обращать на этих слонов внимания.

Глеб Модестович поинтересовался мирно:

— Почему «конечно же»?

Я сказал зло:

— Потому что только у нас есть девиз, который понимают все: воровать так миллион, а иметь так королеву! А также пан или пропал, либо грудь в крестах, либо голова в кустах… Отлынивать от занятий не мы придумали, послушайте хотя бы песенку вагантов! О драках поют, пирушках, гулянках и бабах, но не про учебу, однако только в России все подобное возводится в степень!..

Глеб Модестович полюбопытствовал:

— Простите, а почему?

Я посмотрел с подозрением, но иронии не уловил, смотрит заинтересованно и сочувствующе, как на инвалида от рождения. Я пожал плечами.

— Наверное, потому, что у нас, в отличие от европейских стран, учеба в школе и вузах ассоциируется с государственной властью и угнетением. В России никогда не было власти выборной! И свободных, негосударственных университетов. А бороться против власти всегда было необходимостью для русского народа. Как, впрочем, и для любого. Но в Европе учатся потому, что без учебы никуда не возьмут, а у нас потому — что заставляют. Потому с такой гордостью рассказывают хоть школьники, хоть студенты, что ни черта не учились, на экзамены шли с пустой головой, а вот по хитрости да ловкости сумели все сдать и получить диплом!

Он сказал благожелательно:

— Ну и пусть говорят. На самом деле больше похвальбы. Чему-то да научились.

— Да? — спросил я горько. — Но закончившие вот так вузы строители страшатся идти на прием к врачам, врачи боятся заходить под крыши домов, что строили такие же герои, все вместе понимают прекрасно, почему у нас лопаются трубы, падают самолеты, природа загажена, люди болеют, птичий грипп валит уже и коров, при всем нашем природном богатстве мы все еще нищие…

Он смотрел со странной улыбкой, в которой мне чудилось то презрение, то брезгливая жалость, вроде я юродивый Васька, обличавший нравы царя Ивана Грозного, то я улавливал некое сочувствие, будто я неполноценный ребенок, что стремится участвовать в разговоре взрослых.

Жуков и Цибульский переглядывались, потом Жуков вообще отвернулся и смотрел в окно, Цибульский откровенно скалил зубы.

Глеб Модестович поглядел на них, вздохнул и повернулся ко мне.

— Дорогой Женя, вы так хорошо все говорили… Даже лучше, чем я когда-то… гм… в далекой молодости.

Жуков хмыкнул.

— Не такой уж и далекой. Ты вещал это всего пять лет тому. Только не так убедительно.

— Верно, — поддержал Цибульский. — Евгений говорит лучше. Его доводы отточены, а ты растекался мыслию по древу. Да и в пересчете на возраст… ты допетрил в свои восемьдесят лет, а Евгений сообразил уже в тридцать.

— Мне уже давно не тридцать, — поправил я невесело.

— Да, — сказал Жуков мне в тон, — совсем уже старый.

Глеб Модестович хмурился, затем криво улыбнулся.

— Ладно-ладно, я помню, как вы тогда слушали. И не могли возразить.

— Сразу, — уточнил Жуков. — Сразу не могли возразить.

Цибульский скривил рот.

— Не могли потому, что тоже стояли на позициях общечеловечности. Понимали, что дурь, что ломать надо, но… вот так вслух сразу и возразить не смогли, пока не перебороли в себе эту гниль.

— Не гниль, — уточнил педантичный Жуков. — Это было правильно и необходимо. На определенном этапе. А то, что этот этап миновал, пока еще не все поняли. Общественное сознание очень инертно. Так что не бросайтесь обидными словами. Главное — неверными.

Я сидел тихонько, как мышь в комнате, полной кошек, забытый в ленивом разговоре могущественнейших людей планеты, уверенных и все понимающих в причинах и следствиях работы приводных ремней к мировому колесу. Глеб Модестович поглядывал на меня с той же странной усмешкой, во взглядах друзей я уловил то же снисходительное: ба, оно разговаривает! Как человек!

— Евгений, — проговорил Глеб Модестович мягко, — вы хороший человек. Очень хороший. К сожалению, пока еще в цепких лапах политкорректности… но это у вас пройдет быстро. Мы уже видим по ряду признаков, что процесс начался, скоро вы стряхнете остатки этой дури, которую господин Макгрегор не позволяет именовать дурью… по известным причинам.

Цибульский ехидно улыбнулся, Жуков хохотнул, сам Глеб Модестович недовольно поморщился. Меня обдало холодком, я вдруг сообразил по какому-то наитию, что политкорректность — дело рук именно этого сухого и педантичного человека, который некогда придумал… на самом деле не так уж давно, этот способ сгладить противоречия в обществе. И теперь Цибульский несколько ревниво смотрит, как созданный им инструмент быстро устаревает за ненадобностью, а на смену приходят другие.

В том числе и те, которые придумал и внедрил я.

— И что потом? — спросил я робко. — Если уж процесс начался? Разве не нужны нам более квалифицированные специалисты?

Глеб Модестович кивнул:

— Нужны.

— Их можно получить, — сказал я с жаром, — не прибегая к дополнительным вливаниям средств! Не строя новых университетов, не делая чего-то особого!.. Мы можем разработать особую программу… надо только продумать хорошо. Мы сумеем убедить гораздо больший процент учиться хорошо!

Я говорил сумбурно, скомканно, даже сам уловил, что надо убеждать людей, а не процент, но языковые огрехи — ерунда, главное, чтобы ухватили суть. И разрешили этим заняться, потому что на разработку новой идеи — как заставить учиться намного охотнее — потребуется немало времени. Даже не знаю сколько.

Они переглядывались, я снова уловил странное смущение, витавшее в кабинете. И все более усиливающееся. Глеб Модестович отводил глаза, Цибульский смотрел на меня со странной застывшей улыбкой, только Жуков поерзал и проговорил с отчетливо прозвучавшей виноватой ноткой:

— Евгений, уверяю вас, все продумано. Вам не случайно… э-э… дали понять, что это мы уже проходили.

— Но, может быть, — возразил я, — не нашли решения?

Он покачал головой.

— За пять лет нашли бы. Дело в другом…

— В чем?

Вопрос сорвался с языка прежде, чем я его прикусил, неприлично вот так требовать ответа. По губам Глеба Модестовича пробежала одобрительная улыбка, мол, давай, Цибульский, выкручивайся, а тот развел руками.

— Евгений, пока прошу только поверить. Вы поднимаетесь по ступенькам служебной лестницы так быстро, что я не сомневаюсь…

Он сделал паузу, глядя мне в глаза строго и значительно, а Жуков, менее склонный к драматургии, досказал простым языком улицы:

— Скоро, Евгений, все узнаете. Просто не сорвитесь раньше.

Я вышел из кабинета Глеба Модестовича на подгибающихся ногах. В лицо пахнуло свежестью из распахнутого окна, я подставил лицо ветерку и ощутил, что капельки влаги на лбу превращаются в пар.

Ни фига себе, поворот. Ожидал всего: непонимания, недостатка средств на такую титаническую программу, невозможности выделить на разработку множество людей, — ко всему был готов и запасся контраргументами, но вот такого, мол, то, что вы сейчас рассматриваете, дорогой Женечка, мы уже давно прожевали и выкакали… нет, этого не предусмотрел.

С какими покровительственными усмешками рассматривали меня свысока! Мол, мы все это давно прошли, а вот оно только-только вышло на эту тропку, зеленое, как молодой лягушонок, таращит глаза в удивлении и спешит сообщить о своих открытиях.

Черт, опозорился так, что спина горит, будто отхлестали плетью. Уже начал гордиться, что вот я какая круть, судьбами народов кручу-верчу, а на самом деле — нуб из нубов. Со мной даже не разговаривают всерьез. Только что по головке не погладили! Но сказали ясно: иди, мальчик, играйся в своей песочнице. Вот когда подрастешь…

Страх накатил внезапно, я зябко передернул плечами, еще не понимая, в чем дело, потом сообразил, что только на мгновение допустил мысль о настоящем могуществе этих людей, и уже это обрушило весь Ледовитый океан на голову. Уже сейчас я меняю взгляды, устои и даже стремления как отдельных слоев общества, так и целых народов. А кто там… на вершине?

В коридоре меня нагнали двое из новеньких сотрудников, Чернов и Уваров, я слышал топот, но оборачиваться не стал, а Чернов забежал вперед и сказал просяще:

— Евгений Валентинович, нам спущен план снизить напряженность среди молодежных групп Москвы на три процента, а мы набрали только два с половиной!

— И что? — огрызнулся я, еще чувствуя унижение от разговора с более продвинутыми, чем я, товарищами по организации.

Уваров молчал и смотрел на меня с надеждой, а Чернов сказал заискивающе:

— Говорят, вы просто гений по молниеносному придумыванию вариантов!

— Ну да, — сказал я саркастически, — только эти варианты чаще бьют меня по морде…

— Ну, а сейчас ударят нас, — сказал он с готовностью.

Я пожал плечами.

— Ладно, попробуйте пропихнуть законопроект насчет снижения возрастного ценза для голосования.

Чернов удивился:

— Куда уж снижать, если сейчас шестнадцатилетние сопляки уже решают, кому быть президентом?

— А что шестнадцатилетние? Сейчас и двадцатилетние такие же… ну, пусть не круглые идиоты, но пока еще у них нет мудрости и опыта, чтобы понимать, что для страны лучше, а что хуже.

— Так зачем же?

— Тинейджеры полагают, — объяснил я, — что все уже знают и что судить могут обо всем. Мол, ума и мудрости уже хватает. Не будем спорить, подтвердим! Зато у них накал политических страстей снизится… дай-ка подсчитаю… ага, на целых два с половиной процента!

Чернов спросил с недоверием и надеждой:

— Так много?

— Проверь, — предложил я.

Он покачал головой.

— Нет-нет, верю. Говорят, ваша интуиция точнее любых расчетов. Что ж, иногда и полпроцента спасают от социального взрыва, а два с половиной… гм…

А Уваров сказал осторожно:

— Возрастной ценз и так весьма низок, вы абсолютно правы. Не вызовет ли это негативную реакцию в обществе? Будет похоже на карикатуру, если на избирательные участки придут четырнадцатилетние молокососы.

Они смотрели все-таки с надеждой, как на спасителя.

— Во-первых, — объяснил я, — как я уже сказал, сами молокососы уверены, что могут даже править страной, а не только правильно выбирать президента. Во-вторых, я заготовил доводы о все более раннем созревании европейцев. Даже в школу идут не с семи-восьми лет, как раньше, а уже с пяти. Трахаться начинают тоже не с восемнадцати, а уже в средних классах школы, а самое главное… это в-третьих, что всем такие вопросы по фигу, мир сейчас сходит с ума: до чемпионата мира по футболу всего-навсего полтора месяца! Все страсти кипят только из-за футбола. Сейчас можно в любой стране провести любой закон. Вообще приходи и бери всех голыми руками…

Чернов задумался, а Уваров заговорил торопливо:

— Евгений Валентинович, вы абсолютно правы. Законопроект сработает, если его пропихнуть. Большое… нет, просто огромнейшее спасибо! Вы просто спасли наши шкуры.

— Спасибо, — сказал и Чернов.

Из офиса я вышел на этот раз с чувством, как говорят, глубокого удовлетворения. Во всяком случае, настроение улучшилось весьма и весьма. Правда, когда пересекал тротуар от подъезда к моему припаркованному авто, ощутил, что насчет удовлетворения еще в одной области я весьма отстал, задолжал своему холимому ныне организму.

Жара, мясной обед со специями, снова в эту жару — так вот-вот взорвусь от переполнения гормонами, если не испытаю это самое чувство глубокого удовлетворения.

Из норы метро с потоком прибывших пассажиров вынырнула и хорошенькая девушка с чистым одухотворенным лицом, почти без косметики, с крохотной красной сумочкой через плечо.

На ходу взглянула на часики, а я и так знаю, что без десяти минут восемь, в это время обычно назначают свидание у памятника Пушкину, а она не рассчитала и прибыла чуть раньше, такое бывает, если, кроме метро, добираешься еще и на автобусе или троллейбусе,

Она замедляла шаг, уже осматриваясь в поисках свободной лавочки, где будет терпеливо ждать, наши пути пересекаются под углом в девяносто градусов, даже не взглянула на меня, лишь остановилась, давая пройти, чересчур выгляжу напористым, а я улыбнулся и сказал ей почти шепотом:

— Сто долларов за минет вон в том авто, хорошо?

Она в негодовании посмотрела мне в глаза, затем бросила взгляд на машину.

— Это вон та, с темными стеклами?

— Да, — сказал я.

— У меня не больше десяти минут, — предупредила она все еще с холодком.

— Пяти хватит, — заверил я.

К машине она прошла, настороженно оглядываясь и делая вид, что идет мимо. Я открыл левую дверцу, девушка скользнула на сиденье, я обошел машину и сел за руль.

Сказать, что уложился в пять минут, — признать, что не так уж и приспичило. Уложился в минуту, а пока она вытирала рот и подкрашивала губы, я вытащил две сотенные.

— Держи. Здесь и бонус. Ты мне здорово помогла.

Она взяла деньги, улыбнулась.

— Спасибо, ты очень щедрый.

Но, прежде чем выйти, она быстро стрельнула глазами на людей вокруг памятника, на выходящих из метро, лишь потом выскользнула из машины.

Поток по Тверской плотнее плотного, я подавал машину назад по миллиметру, всякий раз ожидая, что вот-вот заденут, и, когда наконец получил пространство для выезда, успел увидеть, как из метро вышел парень с букетом цветов, а девушка с красной сумочкой ликующе бросилась ему на шею.

Я вклинился в поток, мозг в самом деле чист и ясен, освободившись от волн бьющих в него сексуальных требований, снова готов работать, работать, работать с удвоенной энергией. Девчонка тоже счастлива, получив двести долларов за минуту помощи незнакомому мужчине, в то время как эта услуга стоит от силы двадцать долларов, и вообще хороший мир создаем, с хорошими правилами и человечным отношением друг к другу!

Глава 12

Сегодня мне в очередной раз положили распечатки с графиками и показателями, которых мир достигнет к 2050 году. Их много, по разным отраслям экономики, по биржевым показателям и пр., пр., пр. Эти данные регулярно публикуют в солидных изданиях, откуда они перекочевывают в газеты и на телевидение, их помещают в инете, обсуждают видные экономисты.

Когда раньше попадались на глаза, я смутно чувствовал некую неправильность, но работы всегда выше головы, да и мое дело задавать вектор развития, а подсчитывание, когда и сколько будет произведено, добыто или потрачено, — занятие для математиков. Вот только хоть и не математик, но чувствую некую и очень большую неправду.

Именно большую, слишком большую, чтобы отнести к погрешности в вычислениях. Погрешности бывают на доли процента, а в случае с нашими специалистами — на сотые доли. Доморощенные аналитики при небольших фирмах могут ошибаться по-крупному на целых один-два процента, что очень много, однако не оставляет ощущение, что наши эксперты выдают прогнозы, где показатели вообще высосаны из пальца.

Подозрение, что это не ошибка, а намеренное деяние, постепенно укреплялось в мозгу. Пару недель я пытался разобраться сам, придумал даже некую конспиралогию, группу заговорщиков в нашей среде. В конце концов, окончательно запутавшись, пришел к Макгрегору, единственному, кому верю безоговорочно: все-таки это он ныне самый старший из тех, кто снисходит до общения со мной.

Он выслушал внимательно, но я ощутил себя разочарованным: сперва взгляд был острым, как лазерный луч, что прожигает бронированные плиты, затем потух, а сам Макгрегор рассматривал меня с ленивым интересом, как мудрый дед слушает лепет внука о страшных жуках, которые он видел в траве.

Когда я закончил, он улыбнулся и сказал отечески:

— Все хорошо, Юджин. У вас есть чутье, я рад за вас. Это не ваше поле деятельности, но вы неправильность не увидели, а именно учуяли! Это очень ценное свойство.

— Вы, — спросил я осторожно, — возьмете это под свой контроль?

Он покачал головой.

— Там все под контролем.

— Но эти графики…

— Простая проекция, — закончил он спокойно. — Экстраполяция. Мол, сейчас у нас такой-то прирост вэвэпэ и потому столько-то в стране машин и телевизоров, а через тридцать лет будет машин и телевизоров столько-то… Вы правы, это ерунда. Настоящие специалисты экстраполяцию не считают ни надежным инструментом, ни вообще инструментом. Но, Юджин, вы уж просто поверьте, так надо.

— Так считать? — спросил я туповато.

Он усмехнулся.

— Демонстрировать такие графики.

— Но это же давать неверное представление о будущем?

Он кивнул, взгляд на миг стал острым, даже добрая отеческая улыбка коснулась его тонких губ.

— Да. Вы правы. Спасибо, Юджин, идите работайте.

Я вышел, подавленный и ошарашенный, то ли я совсем дурак, то ли от меня скрывают что-то совсем уж очевидное. Но и в этом случае я дурак: должен бы разобраться.

По коридору быстро шел навстречу Генрих Штейн, сопровождаемый Вульфом и Гадесом, они что-то пищали виновато, Штейн рубил воздух рукой и взревывал, устраивая разнос, а при видя меня велел быстро:

— Юджин, у меня для вас работа. Следуйте за мной… Да-да, утро доброе!

Я включился в его свиту, работы не боюсь, хотя уже предпочитаю получать кайф от реализации собственных задумок. Штейн сказал на ходу Вульфу:

— В инете все чаще появляются статьи о возможности бессмертия! Не забывайте реагировать немедленно.

— Да-да, шеф, — ответил Вульф угодливо. — Вы только скажите как? С газетами я запросто, но как с инетом?

— Вам и такое подсказывать? — удивился Штейн грозно.

— Планирую, — сказал Вульф поспешно, — запустить интервью с учеными, развенчивающими этот бред.

— А фильмы? — спросил Штейн резко. — Как сказал дедушка Ленин, кино — величайшее из искусств для простого народа!

— Спонсируем! — ответил Вульф клятвенно.

— Достаточно?

— В самом полном объеме, — поклялся Штейн. — Даем даже больше, чем просят! Правда, ни один из великих режиссеров не соглашается на сотрудничество, да и топовые актеры отказываются, зато другие хватают охотно.

— Не забывайте, — велел Штейн строго, — обеспечивать им хорошую прессу.

— Делаем, шеф! — воскликнул Вульф ликующе. Он покосился на молчащего Гадеса, что идет рядом, но молчит, как немой. — Сразу с момента подписания договора обеспечиваем оживленные разговоры, интервью, слухи. Во всех средствах информации идут материалы об актерах, придумываем смешные эпизоды на съемках, публика это обожает, подпускаем таинственности…

Они отставали по одному, выясняя, что к ним нет претензий и пока нет новых заданий, надо разгребать старые завалы, рядом со Штейном перебирал ногами только я, и, больше чтобы не молчать, я сказал, невольно перенимая манеру Вульфа:

— А стоит на такие мелочи обращать внимание? Пусть говорят, бессмертие не так уж и плохо.

Он взглянул на меня искоса.

— Юджин, мы все работаем в одной команде. Наша задача — стабильность общества. И постоянное приращение мировой экономики. Хотя бы на один процент в год. Сейчас вот благодаря взрывному росту в Индии, Китае и России даем почти два процента.

Я пробормотал ошарашенно:

— Но… разве это как-то связано?

— Очень прочно, — заверил он. Снова бросил на меня беглый взгляд. — Только на очень глубоком уровне. Не вникайте, у меня для вас работа действительно важная и, главное, срочная.

Синтия распахнула перед нами двери, улыбнулась мне тайком от Штейна, будто здесь возможны какие-то секреты, подмигнула. Я вошел вслед за ним, мозг уже разогревается в ожидании нового задания, но где-то в глубине сознания отложилось, что какая-то неправильность прозвучала.

Штейн велел по внутренней связи:

— Кофе и горячие хлебцы! На троих. Нет, на четверых или даже пятерых.

Я сел по его властному взмаху, весь внимание, он горит злой энергией, прямо распираем ею, какой ему еще кофе, взорвет же, как гранату с выдернутой чекой…

Он словно прочел мои мысли, вздохнул глубоко, потер виски.

— Черт, с каждым годом все больше работы… Сильно устаете, Юджин?

— Я не устаю от работы, — заверил я.

— Да?.. Завидую. Сам таким был… А теперь вот иногда и полежать хочется, чтобы голова совсем опустела… И никакого там человечества с его стремлениями. Кстати, как вы определяете эти самые «стремления человечества»?

Застигнутый врасплох, я промямлил:

— Ну, не формулировал еще…

— Гм… Я тоже, — сказал он. — А ведь это основа. Впрочем, если взять только нормальные и здоровые стремления, а мы другие вообще не принимаем в расчет, то их можно выразить словами: «Чтоб всем было хорошо». Согласны?

— Ну да, конечно! — воскликнул я.

— А это значит, — произнес он с нажимом, — исполнение древней формулы «Эдeм дас зайне», то есть каждому свое. Объясняя на пальцах… уж извините, нам часто приходится объяснять на пальцах даже своим, это потом нынешние наши формулировки станут общим местом, а сейчас да, приходится, рискуя даже обидеть подробным разъяснением… Так вот, объясняя на пальцах, ученым и всем творческим людям — сингулярность, а болельщикам футбола — беззаботную жизнь в земном раю, то есть не работая, не болея, вечно наслаждаясь счастливой жизнью людей, у которых «все есть».

Я торопливо кивнул:

— Да-да, Генрих! Это будет только справедливо.

Он уточнил:

— Даже более чем справедливо.

Открылась дверь, Синтия внесла кофейник и тарелку с горячими поджаренными хлебцами. По комнате распространились манящие запахи. Штейн достал из шкафа фарфоровые чашки с золотыми ободками.

Он разливал кофе по чашкам, когда явились его непосредственные подчиненные Кольвиц, Бернс и молодой тихий сотрудник Эмерсон. Штейн спросил хмуро, не отрывая взгляда от коричневой струи, заполняющей его чашку:

— Кольвиц, что у вас с этой дурью насчет бессмертия, разумных роботов, скорой революции в генетической перестройке человека?

Кольвиц сел, расположился повольготнее, руки сразу потянулись за хрустящими хлебцами.

— А никак, — ответил он хладнокровно. — Я действую больше на писателей и сценаристов.

— И как?

— Из своего личного фонда, — объяснил Кольвиц, — выделяю по два-три миллиарда в год именно на эти цели.

— Как? — повторил Штейн свирепо.

Кольвиц усмехнулся.

— Это очень сложный процесс, шеф. Пишущие — люди гордые. Они не должны знать, что ими управляют. Некоторые догадываются, конечно, но если за косвенные заказы платят впятеро больше, чем за «крик души», то пишут и благоразумно помалкивают.

Штейн побарабанил пальцами по столу.

— Поздравляю, коллега. Мне эти вещи смотреть некогда, но мне на время своего отпуска дети подбросили внука, так вот тот смотрит все подряд и пересказывает мне за обедом. Вчера он посмотрел фильм, как один умник сделал репликантку одной сволочной красотки, но ввел в ее характер черты идеальной женщины… Сразу скажу конец: через пару недель счастья вдруг случайно встретил ту сволочь и понял, что женщина-сволочь лучше идеальной женщины… Следом шел фильм, и малыш тоже его посмотрел, о том, как сверхразумный робот, чей интеллект равен интеллекту всех людей на свете, помноженному на миллион, захотел стать человеком, потому что живой человек слаб, глуп и смертен.

— И покончил с собой? — спросил Кольвиц.

— Разрушил себя, — поправил Штейн. — Вы тоже смотрели?

— Нет, просто мы настоятельно рекомендуем всем «простым» придерживаться такого мировоззрения. Через средства СМИ, конечно.

Штейн хмыкнул, но голос его смягчился:

— Да внедрили это, внедрили, не спорю. Но нужно поддерживать, а то появляются в этом чертовом инете опасные мысли…

— Инет не проконтролируешь, — согласился Кольвиц, — но можно дать ложные ориентиры.

Я чинно прихлебывал кофе, хлебец взял только один, хотя рядом Бернс схрумал уже пятый и нагло тянется за шестым, слушал и старался понять, почему Штейн полагает, что нужно внедрять формулу «Робот — дура, человек — молодец», почему фильму, ратующему против бессмертия, надо делать широкую рекламу…

Кольвиц неспешно рассказал о когда-то виденном фильме «Двухсотлетний человек» и сказал, что нужно делать вот такие. Они успокоят массы и внушат им тупую уверенность, что вот они — лучшее, что есть на свете. И что все только и думают, чтобы стать такими, как вот они.

Сейчас мечтают стать такими простыми и свободными, как слесари, всякие там засраные профессоры и академики, а потом будут мечтать и всякие идиоты, что попробовали срастить себя с компьютерами, спохватились, но… поздно, либо так и живите уродами, либо делайте себе короткое замыкание от зависти, что не можете, как нормальные люди, пить водку и блевать в подворотне, болеть за футбольную команду и ездить летом в отпуск на берег моря.

Штейн, как хозяин, снова разлил кофе по чашкам. Бернс свою накрыл ладонью, но хлебец взял. Похрумывая, он предложил учредить свободное и независимое от всех правительственных организаций общество по поддержке литературы и искусства, где будем выплачивать премии за романы, созданные в нашем духе. В смысле в духе той идеологии, какая нам нужна, а не той, какая будет пытаться утвердиться на самом деле.

Кольвиц ушел первым, Бернс посоветовался со Штейном насчет расширения контингента миротворческих сил в Малайзии и тоже ушел, прихватив так и не сказавшего ни слова Эмерсона.

Штейн повернулся ко мне.

— Текучка замучила?

— Пока тяну, — ответил я скромно.

— Хорошо тянешь, — одобрил он. — Ты делаешь половину работы всего вашего огромного отдела! Но вот тебе еще материал… Посмотри, что можете сделать. Наши аналитики прогнозируют уже весной если не вспышку, то усиление брожений и даже волнений среди молодежи. Уровень просчитать не удалось, но это может быть опасным.

— Да, — согласился я. — Вон одни футбольные фанаты что творят…

— Вот-вот. Сейчас по всем отделам сверху пришла директива выработать ряд мер, которые погасили бы до необходимого уровня. Понятно, что отберут не все, а только лучшие.

Он посмотрел на меня очень выразительно.

— Если не одно, — пробормотал я. — Лучшее.

— Правильно мыслишь.

— А что, — сказал я с ходу, так как уже продумывал нечто близкое, — если сыграть на предрасположенности к халяве?

— К халяве?

— Ну да. Это в России почему-то уверены, что именно они по своей лени все хотят на халяву, а, мол, Запад все трудом, все трудом, как будто не на Западе тысячи алхимиков старались из свинца сделать золото и враз стать супербогачами!

Он кивнул, взгляд стал острым.

— Продолжай.

— А на Востоке, — сказал я, — и джинны из бутылок, кувшинов и даже медных ламп, пещеры Али-Бабы, полные сокровищ, только и потрудись сказать: «Сезам, откройся!» Как будто не Запад, а также Восток и все остальное человечество постоянно искало халяву, не брезгая раскапывать захоронения фараонов и прочих знатных, закопанные клады пиратов и затонувших кораблей!

Он слушал, взглядом понукая продолжать, я сказал ободренно:

— В искусстве есть даже особый поджанр, я бы его назвал «Любители халявы». Его, правда, никак не называют, но это самый популярный жанр! Там и «Остров сокровищ» Стивенсона, и масса как книг, так и фильмов, смотреть их приятно, потому что ассоциируешь себя с героем, а тот, пройдя через ряд нехитрых приключений, получает… да, получает, а не зарабатывает!

Он выслушал преамбулу с некоторым нетерпением.

— Понятно, — сказал он отрывисто. — Что предлагаешь?

— Увеличить количество лотерей, — отрапортовал я. — А также увеличить сумму выигрыша. Чтоб и самые тупые и ленивые имели шанс стать в одночасье миллионерами! А то и мультимиллионерами. Это снизит накал желаний получить сразу все и быстро, попытавшись грабить магазины.

— Так-так, хорошая идея.

— И проводить ее раз в год, — сказал я, — но билеты продавать как минимум за полгода. Таким образом, купившие билеты ждут дня розыгрыша главного приза и тем самым выбывают из всякой активной деятельности на эти полгода!

— Разумно, — сказал он задумчиво. — Для этой цели можно учредить не один, а, скажем, три. Один в полмиллиарда долларов, а два по сто миллионов.

— Отлично! — вырвалось у меня. — Купившие билеты будут считать дни и расписывать в мечтах, как и на что потратят такие громадные деньги! На это время их и на цепи не затянуть ни в какие забастовки, пикеты, уличные беспорядки.

Он спросил задумчиво:

— Лотереи общенациональные?

— Да, — подтвердил я. — Но вообще-то пора создать первую общемировую. Мы стараемся объединить человечество? Под этим благородным лозунгом общепланетная лотерея самое то. У всех есть шанс, несмотря на различия в цвете кожи, религии, партийной принадлежности, половой ориентации…

Глава 13

Несколько месяцев пролетело, как один день, снова командировка в Москву. Макгрегор дал подробнейшие инструкции, кроме того, велел обязательно дождаться от него звонка. Это звучало загадочно и чуточку пугающе. Я пообещал, что буду ждать, как соловей лета.

Аэропорт, самолет, снова аэропорт, там ждет машина, что на большой скорости и с воем сирены доставила в центр. Особнячок все тот же, охранник узнал и отсалютовал шутливо, уже знает о моем повышении. На первом этаже платиновая блондинка, рослая и красивая, похожая на Тину, но, увы, не валькирия. Улыбнулась слишком уж обещающе, такого взгляда от гордой Тины я никогда не видел, мило сообщила, что наверху меня уже ждут.

Эмма подпрыгнула, глаза как блюдца, завизжала счастливо и бросилась мне на шею. Я с удовольствием чмокнул ее щечку, спросил строго, не выпуская из объятий:

— А почему сиськи не наружу?

Она хихикнула:

— Как ты ревностно заботишься о продвижении своей идеи!

— А что, в Москве она затормозила?

— Наоборот, — заверила она. — Россия настолько жаждет быть Западом, что по улицам вообще ходят голые. Разве не заметил?

— Заметил, потому и удивился.

Она помотала головой.

— Наших, наоборот, это отвлекало бы. Да и не тот у нас народ, если ты понимаешь, о чем я говорю…

— Уела, — сказал я. — Хоть и с трудом, но понимаю… А как ты сумела задержаться? Из универа вылетела?

— Что ты, благополучно закончила!

— И как?

— Представляешь, мне предложили работу здесь!

— Здорово, — сказал я. — Значит, ты здесь в самом деле на месте. В самом деле поздравляю, рад за тебя.

За ее спиной распахнулась дверь, улыбающийся Глеб Модестович возник на пороге.

— Оставь жмакать наш цветок! Все лепестки помял. Заходи, уже весь коллектив ждет.

В его кабинете вокруг стола уже расположились Жуков, Цибульский, Тарасюк и все остальные, на которых я совсем недавно смотрел снизу вверх, а теперь, похоже, сравнялся. А то и обогнал, если не скромничать чересчур.

Мы обменивались рукопожатиями, Жуков и Цибульский полезли обниматься, шумно хлопали по спине, и я видел, что они искренне рады моему успеху, продвижению, моим удачным предложениям по оздоровлению обстановки в мире… потому что это как-то работает и на нас.

И на нас, мелькнуло в голове. Похоже, это как-то связано с тем, что загадочно сказал Макгрегор. Нам достаточно и полузатушенного пожара, если новый разгорится не скоро.

Улыбающаяся Эмма внесла заставленный шампанским огромный поднос, Глеб Модестович вытащил из шкафа бокалы. Усадили и Эмму, позвали по такому случаю даже красотку с первого этажа, но рассадили их с Эммой по разные стороны стола, чтобы рослая блондинка и дюймовочка не выглядели комично рядом.

Глеб Модестович рассказал, что они сделали за это время, я кивал и удивлялся, сделали в самом деле немало, но в глубине мозга ворочалась мысль, что вообще-то сейчас я занимаюсь более глобальными проблемами.

Жуков восторгался моей идей раздеть женщин во имя здоровья мужчин, нас же беречь надо, рассказывал, как самые смелые даже в метро спускаются обнаженными, а в час пик там такая давка, такая давка… Сегодня говорю одной: женщина, уберите с моих плеч локти, она отвечает: это не локти, а груди. А-а-а, говорю, тогда оставьте.

Цибульский уличил:

— Что брешешь? Это когда ты в метро спускался? В раннем детстве при дедушке Ленине?

— При Ленине не было метро.

— Ух ты, помнишь… А на сиськи все еще смотришь!

Все посмеивались, на улицах все еще жадно смотрят на женщин, рискнувших выйти обнаженными, зато в офисах, где все «свои», это стало привычным, хотя до полной привычности никогда не дойдет: вид обнаженного женского тела всегда будет поднимать дух даже у самого заморенного работой мужчины.

Глеб Модестович, пока все наполняли бокалы для второго раза, щелкнул пультом, на стенном экране побежали первые статистические данные за период с момента введения моды ходить с обнаженной грудью. Цифры сильно разнятся, разброс велик, но бесспорно одно: производительность труда, как ни странно, повысилась. Честно говоря, я ожидал этого и надеялся, но на всякий случай говорил только о снижении накала социальных страстей, об отвлечении внимания от проблем незаконной иммиграции, о сокращении числа митингующих, словом, проявил несвойственное мне вообще-то благоразумие.

Жуков поднял бокал и предложил тост за мою великолепную идею раздеть женщин, нам на радость и всему человечеству на здоровье.

— И на радость, — добавил Цибульский. — Вкусы человечества тоже иногда совпадают с нашими.

— Но очень редко, — уточнил Орест Димыч.

— Тем выше успех Евгения, — сказал Жуков. — Он сумел сделать приятное нам и в то же время утихомирил быдло.

Я улыбался, кланялся, хотя несколько покоробило это «быдло», но будем считать, что Жуков не совсем удачно подобрал эпитет к понятию «простой народ», хотя Жуков вообще-то раньше в словах был очень точен. Впрочем, шампанское быстро бьет в голову.

Сомкнули бокалы, зазвенел хрусталь, пара капель сорвалась на стол, Глеб Модестович с возмущенным криком начал убирать бумаги и перебрасывать на подоконник.

Арнольд Арнольдович сказал тепло:

— Я сразу заметил этого юношу. Такие горы сворачивают с удивительной легкостью! И всего-то надо смотреть, чтобы не передавили… своих.

Глеб Модестович засмеялся:

— Да, когда азарт в крови, я тоже посматривал, чтобы Женя не шибко… Но прямо родился ювелиром. Нигде лишних жертв, всегда высший класс работы!

— Молодец, — сказал и Орест Димыч тепло. Он потянулся ко мне с бокалом. — За ваши успехи, Евгений!

— Спасибо, — отвечал я, — спасибо… спасибо…

Глеб Модестович повернулся к компу и, опустив пальцы на мышь, подвигал курсором. На стенном экране появилось большое помещение, явно офис. Множество работников в белых рубашках и при галстуках сидят за компьютерами. Некоторые в отгороженных кабинках, большинство же расположились в ряд за длинными, как лента эскалатора, столами. Женщины, естественно, обнаженные до пояса, а некоторые вообще в стрингах, это когда трусиков не видно вовсе, из-за чего пошла шуточка, что раньше, чтобы увидеть женскую попку, нужно было разорвать трусики, а теперь, чтобы увидеть трусики, нужно разорвать женскую задницу.

— Вот, смотрите, — сказал он.

Одна из женщин, что все чаще поглядывала на крупного мужчину, тот зевал и то и дело тер кулаками усталые глаза, поднялась и подошла к нему легкой игривой походкой. Я не услышал, что она сказала, он повернул голову и смотрел на нее непонимающе. Она подошла вплотную и наклонилась, оттопыренный сосок уперся ему в губы.

Цибульский потер ладони.

— И что бы вы сделали? — спросил он весело.

Я ответил настороженно:

— Боюсь, что в этих вопросах я не оригинален.

Мужчина захватил губами ее сосок, женщина откинула голову и засмеялась. Мы наблюдали некоторое время, Глеб Модестович сказал со странной интонацией:

— В некоторых ситуациях мы все неоригинальны.

— То есть, — уточнил я, — предсказуемы?

— Вот именно.

Мы продолжали наблюдать за ними, я почти чувствовал, как уставший организм клерка поспешно открывает кладовочки с дополнительным запасом сил, бледное лицо розовеет, кровь разогревается, расширяет сосуды и начинает носить больше кислорода в мозг и вообще в мышцы, он на глазах оживает, усталость куда и делась, но когда он попытался ухватить женщину за бедра и усадить на колени, она ловко увернулась, отодвинулась и, смеясь, погрозила пальцем.

Мужчина с сожалением наблюдал, как она ушла, нарочито двигая ягодицами из стороны в сторону с такой амплитудой, что едва не задевала сидящих по обе стороны прохода.

— Ну как? — спросил Глеб Модестович.

— Хорошо, — ответил я осторожно. — Закономерное… э-э… развитие.

— Та женщина, — заметил Глеб Модестович одобрительно, — просто молодец. Не так ли?

— Да, явно приподняла ему настроение, — согласился я.

Экран погас, Глеб Модестович повернулся к нам, глаза довольно блестели.

— А хорошее настроение, — сказал он, — это более высокие показатели труда. Что нам и надо. А то эксперты обещают замедление роста мировой экономики… Надеюсь, мы такими методами остановим всякое замедление.

Я решил, что шутит, но он смотрел серьезно, и я подумал внезапно, что, возможно, прав. Я недооцениваю не только себя, но и ничтожные вроде бы факторы, а они на самом деле более важные, чем открытие гигантских залежей нефти в Антарктиде. До тех залежей еще надо добраться, а вот голые сиськи уже сейчас вносят немалые изменения в быт, взаимоотношения, даже в работу.

— Будем стараться, — ответил я все-таки осторожно. — Я очень хочу, чтобы прогресс нарастал, а не замедлялся.

— Он и будет нарастать, — заверил он, будто лично управлял мировым прогрессом, как своим автомобилем. — А наша задача — не давать сбавлять темпы… Кстати, мне показалось, что у того мужика проблемы с давлением. Но после такой профилактики, полагаю, придет в норму.

— А не повысится еще больше?

— Только на полчаса, — заверил он, — а потом выправится. Я в том возрасте, когда начинают сами следить за сердцем, читать литературу… Словом, вы своей идеей насчет легализации обнажения в публичных местах помогли не только снизить накал социальных выступлений, но и сохранили жизни паре миллионов человек, что померли бы в этом году от сердечных приступов.

Я пробормотал ошарашенно:

— Ну, вообще-то надеялся… но не думал, что все будет так четко выражено…

— А приятно узнавать, что сами сильнее, — поддразнил он, — чем даже думали?

Я сказал почтительно:

— Глеб Модестович, это только здесь в вашей организации я такое начал понимать.

— В нашей, — поправил он. — Она давно уже и ваша. И вы, не прибедняйтесь, уже в нашей элите. Допуск Б, не так ли?

— А-3, — ответил я скромно.

Он тихонько ахнул, остальные посмотрели с великим уважением. Честно говоря, когда Макгрегор на днях сообщил, что я с уровня Б переведен на А-3, я не ощутил волнения и ликования, какие ощущал раньше, когда поднимался со ступеньки на ступеньку. То, что мой оклад вырос до полумиллиона долларов в месяц, тоже не впечатлило: теперь как-то одинаково — сто тысяч или пятьсот тысяч, все равно не понимаю, куда и как их тратить. Одно польстило, что никто и никогда, оказывается, не продвигался по служебной лестнице так быстро.

После того как все осушили по третьему бокалу, Цибульский повернулся ко мне с великой заинтересованностью в глазах.

— Евгений, а когда за жопу щупать будет можно?

Жуков также подхватил с жарким энтузиазмом:

— Да-да, Евгений, проясните вопрос. А то наш эксперт по бабам просто извелся. А вы специалист…

— По жопам, — сказал Цибульский мечтательно.

— По сиськам, — поправил Жуков строго. — Пока только по сиськам, не путайте. Прошу вас, Евгений.

Я подумал, развел руками.

— Сожалею, но ваша светлая мечта вряд ли осуществима в этот временной период. И на данном этапе. Разве что в самом узком кругу. В смысле в офисах, где все не только друг друга знают, но и дружат. Все-таки смотреть одно, а прикасаться… гм… кто-то может счесть за оскорбление. А то и за харассмент.

— Жаль, — сказал Цибульский, он тяжело вздохнул. — Я бы лучше за жопу щупал. Да и Арнольд Арнольдович больше любит жопы…

Арнольд Арнольдович сказал с негодованием:

— Я? Да вы с ума сошли! Я — порядочный человек! Я Марию Цветаеву читаю. И Ахмадулиной у меня полное собрание сочинений!

Цибульский удивился:

— А чем это мешает щупанью жоп?

— И не поймете! — отрезал Арнольд Арнольдович гневно. — Вы совершенно бездуховный человек! Вы совсем стихи не читаете!

Цибульский в задумчивости почесал затылок.

— Да, это мой прокол. Как и живу до сих пор, сам удивляюсь… Но все-таки, Евгений, вы все же подумайте над жопами. В смысле сделать их такими же доступными, как и сиськи.

Я покачал головой.

— Сиськи тоже нельзя щупать. Только смотреть.

Жуков подсказал тихонько:

— Ну, смотреть — только первый шажок.

Цибульский посмотрел на него с надеждой.

— Вы думаете?

— Точно, — подтвердил тот. — Наш хитроумный Евгений сдвинул крохотный камешек, который вызвал лавину по всему миру. А лавина захватит и жопы, и все то, что спереди, а там немало, и вообще на этом поле нужно было только начать. Евгений молодец, нашел точку приложения для минимального воздействия. По нашим прикидкам, во всем мире уровень напряжения снизится на три-четыре процента, а в наиболее горячих точках даже на пять-шесть. А вы знаете прекрасно, что иногда достаточно снизить всего на одну-две десятых процента, чтобы уличные митинги рассосались.

Лица посуровели, посерьезнели, веселость испарилась, сейчас это снова высоколобые ученые высшего ранга, которые заставляют земной шар крутиться так, как нужно, а не как ему хочется. Я ощутил трепет и ликование, я ведь тоже принадлежу к касте тех, кто не просто воздействует на человечество, таких немало, но и всякий раз видит результаты своей работы. И хотя я сделал очень мало, но меня, самого молодого среди них, уже заметили, приняли, со мной общаются, как с равным, что наполняет меня таким восторгом, что готов подпрыгнуть и взмахнуть руками, в уверенности, что смогу летать.

Глава 14

Эмма провела ночь со мной, горестно сообщив, что никогда бы и ни за что, я противный, но к начальству надо подлизываться. Я возразил, что я не начальство, зря старается, она ехидно напомнила, что не начальство только потому, что предпочитаю блистать сам, а не руководить работой других.

Утром мы ехали в офис, Эмма рядом со мной, тайны из того, что спала со мной, не делает, современная независимая женщина, время зря не тратит: смотрит в крохотное зеркальце и подводит линию губ. Звякнул мобильник, я поднес его к уху, держа руль одной рукой.

— Слушаю.

— Это Макгрегор, — сообщил голос из-за океана. — Я переговорил с руководством. Там приняли мое предложение передать российское отделение нашей организации в ваше распоряжение. Так что действуйте!

Я охнул.

— Я? Почему я?

— Вы лучше знаете этот регион, — сказал он жестко. — Знаете особенности мышления и поведения местных… э-э… жителей.

По-моему, он удержался от слова «туземцев», вспомнив в последний момент, что native, «туземец», в русском языке означает совсем не то, что в английском.

— Какие у меня полномочия?

В голосе Макгрегора прозвучало неудовольствие.

— Что-то вы стали осторожны, Юджин. Не узнаю вас. Полномочия самые широкие. Как набирать, так и выгонять набранных. А также будете руководить отделом.

— Слушаюсь, шеф. Хотя…

— Никаких «хотя»! Приступайте, дело не терпит.

— Спасибо, — ответил я растерянно. — Честно говоря, не ожидал…

— Мы не говорили, — ответил он, — потому что могло не пройти. Вы слишком новый еще человек. И в некотором смысле слишком быстрый.

Я спросил с неловкостью:

— Мне самому им сказать?

— Им сейчас позвонят, — пообещал он. — Действуйте!

Связь оборвалась, я спрятал мобильник. Эмма все подкрашивала губы, стирала, благо времени еще много, ее глаза расширились, когда увидела мое лицо.

— Что случилось?

— Свинюшка, — сказал я, — накаркала.

— Свинюшки не каркают!

— Ну, нахрюкала.

— Да что случилось?

— Кто тебя просил вякать про начальство?

Она насторожилась.

— Продвигают выше?

— Уже продвинули, — сказал я с горечью. — Теперь нашей крохотной фирмой руководю я. А изобретательством будут заниматься другие. Помоложе, наверное.

Она порывисто обняла меня за шею, я ощутил ее горячие губы на щеке.

— Поздравляю!

— С чем, дурочка?

— Зато красивая!

— Дык кто спорит, что красивая… А я боюсь начальствования. Сразу такая стена между друзьями.

Она спросила удивленно:

— А они у тебя есть? Мне казалось, только коллеги. Все вы, как страусы, с головами в работе. Это она для каждого из вас — жена, любовница, связь на стороне и даже на эскалаторе. Я вижу только ваши задницы. По ним уже отличать научилась…

— Ладно-ладно, — сказал я и ощутил внезапно, что она чудовищно права, я так и не сблизился ни с кем, хотя все, как на подбор, люди умные, интеллигентные и такие именно, с кем хотел бы общаться и помимо работы, — понимаю, что ты называешь задницами, бессовестная.

Она замолчала, умница, чует, что сейчас я если что и отвечу, то обязательно невпопад. Макгрегор прав, бешено вертелось в мозгу, в России свои особенности, да еще такие, что ни в одной другой стране такое даже не померещится. В смысле в страшном сне. Но в некотором роде несколько проще: это в Штатах в каждом городе возможности равные, а в России все лучшее стягивается в Москву, беззастенчиво покупая всевозможные таланты высокими благами, высоким жалованьем, льготами, прибылью и даже возможностями уйти в загул.

С другой стороны, нужно четко разделять приехавших в Москву и так называемых «коренных москвичей». Обычно это самая что ни есть шушера, у них нет ни ума, ни таланта, ни силы воли, живут только за счет квартир и дач, которые им оставляют умирающие бабушки, а при системе «айн киндер» на каждого коренного в каждом поколении освобождается две-три квартиры и дачи. Таким образом, «коренные» одну квартиру продают, две сдают в аренду, а в одной живут, так что работать им просто нет необходимости. Но и те немногие, что работают, работают спустя рукава, хотя должности у них нередко нехилые, правда, за счет родни, что устроилась повыше. Да и то эта родня обычно некогда приехала из провинции, пахала день и ночь, отказывала себе в стакане молока, но карабкалась по служебной лестнице.

Словом, придется прежде всего проводить некую сегрегацию. «Коренных москвичей» — направо, приезжих — налево. Коренным сделать комплимент, а среди приезжих отобрать самых толковых и работоспособных. Первый барьер они преодолели еще тогда, когда решились оставить свою насиженную работу на местах и прибыть в Москву, где начинать приходится почти всегда с нуля, на что не соглашаются другие, не менее талантливые, но без нужной отваги. А эти приехали, работали сперва черт-те где, но пробились, получили, сумели, теперь работают по своим темам и быстро поднимаются по служебной лестнице, тесня «коренных» и вызывая их злобу.

Правда, трудности ими казались до момента, пока я не вспомнил, что вообще-то знаю всех специалистов в области социального моделирования, стратегических исследований новых проблем, футурологов и вообще всех более-менее значимых социологов.

Я припарковался у входа, охранник выскочил из здания и открыл дверь машины, а когда я вышел, браво отдал честь. В коридоре блондинка вскочила и вытянулась, хотя не смогла удержать расплывающиеся в улыбке губы.

В холле вся команда во главе с Глебом Модестовичем высыпала навстречу с плакатом: «Добро пожаловать, шеф! Поздравляем с апом! Не будь строгим!»

— Буду, — сказал я, пожимая руки и отвечая на объятия. — Всех согну в бараний рог. Я зверь лютый и алкающий крови.

— Молодые, — поддакнул Жуков, — всегда злые.

— Давайте в большой зал, — сказал я. — Ничего нового не скажу, сами знаете, зато охотно послушаю вас.

— Вы правы, шеф! Надо всем пощупать мускулы и посмотреть зубы.

Странно чувствовал себя, оказавшись во главе более огромной фирмы, чем я ее считал раньше, но в то же время понимаю, что я обогнал здесь всех в работе, в количестве внедренных в жизнь предложений, идей, проектов и потому могу лучше направить общую интеллектуальную мощь.

Эмма дважды приносила кофе и печенье. Я заслушивал всех по очереди, под столом едва не щипал себя, чтобы увериться в реальности: передо мной отчитываются в проделанной работе те, на кого я совсем недавно смотрел снизу вверх. Последним отчитывался Глеб Модестович, я страшился встречаться с ним взглядом: он не только старше меня в два с половиной раза, его жизненный опыт просто невообразим, в то время как я поневоле больше ориентируюсь на интуицию и догадки.

В заключение Эмма внесла шампанское, быстро разлили, Глеб Модестович предложил осушить за мои быстрые апы. Все с энтузиазмом и дикарским весельем выпили, пошел быстрый, живой и немного бестолковый общий разговор, когда все свои, никто ничего не скрывает и не стесняется промахов.

И все-таки говорили о работе, все в нее влюблены, никто о бабах, что немыслимо в других «нормальных» компаниях, а Цибульский сказал весело:

— А вот сегодня наткнулся в инете! Прекрасный стишок про гамельнского крысолова. Жаль, не запомнил, а то бы прочел вам… Там, типа, этот крысолов идет по странам, и все дураки и гады идут за ним: ворье, жулье, хамье, бандиты, бабники, жиголо, бомжи, футболисты и фанаты, сутенеры, шлюхи, политики, демократы, спортсмены…

Арнольд Арнольдович сказал с неудовольствием:

— Я читал этот стих, но ты что-то вписал в строй идущих за крысоловом слишком уж много народу. Не было там ни спортсменов, ни демократов…

Жуков сказал весело:

— Да ладно тебе придираться! Пусть будут. Все равно не понадобятся после Дня.

— И в Ноев ковчег их не возьмут, — вставил Цибульский.

Глеб Модестович крякнул и строго посмотрел на Цибульского. Тот сконфузился и быстро-быстро начал рассказывать свеженький анекдот про блондинку, что ехала без номера, и гайца, который взялся ей прикрутить номер.

Но Жуков, ничего не замечая, произнес с удовольствием:

— Хорошо сказал! С чувством. Все дураки и лодыри чтоб за крысоловом в море…

— Наболело, — заметил Орест Димыч знающе. — Всех достала эта мразь…

Арнольд Арнольдович возразил:

— Ну почему сразу мразь? Нормальные люди. Это же за таким крысоловом уйдет девять десятых человечества!.. Да и те, кто останется, не преступившие законы только потому, что трусят нарушать, а в душе такое же говнецо. Это мы, с их точки зрения, — какие-то придурки. Разве не во всех анекдотах профессора оставляет в дураках ленивый студент, а пьяный слесарь-водопроводчик оказывается вообще умнее и круче всех на свете?

Глеб Модестович слушал всех, как всегда, внимательно и серьезно. Сказал неожиданно:

— А ведь так и случится. Только крысолов не уведет всех этих… а, напротив, оставит. А уйдут… дальше как раз те, кто не являются этими… перечисленными. Остальные же пусть живут, как жили. Им уютно в мире таких и всех тех, кого упомянул поэт. А еще больше он не упомянул, как мы все понимаем.

Жуков бухнул тяжелым голосом:

— Дык быдла всегда было абсолютное большинство, чего там!

Я соглашался со всем, а то, что говорим о простом народе чуточку неуважительно, даже можно сказать без уважения вообще, так он, честно говоря, и не дает повода себя уважать. Мне как ученому нужны реальные поводы, чтобы уважать, а не лозунги типа: «У нас самый великий народ», «У нас самая великая история», «У нас самые великие победы» или даже «Самый нравственный народ на свете — наш».

Я как ученый привык копать до истины. А тут и без копания видно, что это только брехливые лозунги.

Глава 15

Тайком спонсируемый нашей организацией, вышел очередной фильм, разоблачающий стремление людей к бессмертию. Напыщенно-философский, странная смесь боевика и морализаторства, собрал огромную аудиторию благодаря постоянно подогреваемому интересу с помощью умелых папарацци, утечки информации, скандалов, слухов, рекордным гонорарам за роли, похвалам критиков, что видели кусочки при монтаже и в один голос уверяли, что на экраны выходит шедевр.

Я посмотрел тоже, поддержав и своими деньгами работу Штейна, фильм вообще-то с гнильцой, но мало кто уловит, оглушенный неимоверными спецэффектами и массовыми батальными сценами, которые вообще-то ни к селу ни к городу. Но если актеры топ-звена уклонились от участия в этом фильме, то программисты сделали честно все, что можно за те десятки миллионов долларов, выделенные на их работу.

Да и баталисты из расчета неслыханные сто долларов за один день статиста собрали для массовых съемок чуть ли не все население штата. Да еще и разрешили забрать домой средневековые костюмы, в которых промаршируют по полю.

Выходя из зала, я прислушивался к разговорам, по спине то и дело пробегала сладкая дрожь. До чего же мы, оказывается, сильны! Ведь откровенное говно, но никто из выходящих не решается сказать это вслух. Я нарочито подходил к наиболее интеллигентным с виду, прислушивался, но все мямлят и мямлят, восхищаются как-то стандартно, то ли в самом деле не поняли, то ли моветон сказать, что режиссер не совсем прав в основной идее…

На другой день после премьеры фильма на работе поздравляли Штейна. Я молча удивился, к чему такое внимание, на мировой рост экономики фильм не влияет ни в ту, ни в другую сторону, видимо, из-за того, что Штейна прочат в Совет организации.

Сам Штейн бегло просмотрел отзывы о фильме, но я видел, что его мысли уже заняты другим. К нему подошел Вульф, сказал в некоторой нерешительности:

— Мы сами велели не показывать жестокие сцены в СМИ, ну там убийства, расчлененные тела, а сейчас думаю, хорошо ли?

— Но ведь вы сказали, — напомнил Штейн, — что…

— Это так, — согласился Вульф, — с другой стороны, в обществе может появиться ощущение, что война — это не так страшно. А вот если показывать все ужасы войны, расчлененные трупы, все случаи, как отрезают уши или даже головы… это наполнит ужасом и омерзением общество. Вы проработайте этот вариант, проработайте…

Штейн сказал задумчиво:

— Вообще-то пятьдесят на пятьдесят…

Вульф спросил:

— Евгений, а вы как думаете?

Я пожал плечами.

— Я? Никак? Не думал об этом.

— А если сейчас спросят?

Я снова подумал, пожал плечами еще неувереннее.

— Я бы показывать стал. Негуманно, зато даст эффект. Нормальный человек преисполнится отвращением. А так как нормальных пока еще больше, чем маньячков…

Штейн нетерпеливо кивнул, не дослушав:

— Показывайте.

Вульф сказал обрадованно:

— У меня таких материалов горы накопились! Все ка-а-ак вывалю, даже у полиции из рук дубинки попадают.

Он посмотрел на мое ошарашенное лицо, подмигнул лихо. Штейн оглянулся на меня.

— Юджин, смотрите и учитесь, — сказал он наставительно. — И прокладывайте дорогу к разуму человеков через их сердца. Можно, конечно, и сразу к умам, но кто сейчас живет умом? Все как и в Древнем Египте… Дорога к умам труднее, длиннее и, увы, ненадежная.

Вульф вставил быстро:

— Вы же сами запустили слоган: трахайтесь, а не умничайте!

Штейн грустно улыбнулся:

— Да, примерно так, все верно. Но мы лишь облегчаем себе работу по управлению большими массами. Лично для себя предпочитаем умничающих. Но управлять проще теми, кто чаще проводит время в поисках коитуса.

К суперкомпьютеру я получил доступ на три дня кряду, что наполнило завистью даже высших чинов из генштаба. Они якобы моделируют возникновение тайфунов, дабы найти на них управу, но на самом деле снова и снова проигрывают различные сценарии войны в Ираке, иногда виртуально захватывая Иран и Сирию и всякий раз уничтожая собственную экономику.

Что так закончится, могу сказать и без компьютера, дураку понятно, но у военных особая логика. Я же моделировал события альтернативной истории, что дает гораздо больше для понимания нынешних процессов. События далекого прошлого очень редко совпадали с прогнозом, слишком мало достоверных начальных данных, зато случившееся за последние два века совпадало удивительно близко с настоящим. Правда, за исключением случаев, когда во главе государства становились харизматические лидеры вроде Гитлера или Сталина. А вот в истории США с прогнозом совпало абсолютно все.

В азарте я отступил еще на столетие и загрузил данные о переселенцах, прибывших на «Майфлауэре». Все остальное по стране уже в памяти компа: климат, расположение индейских племен, рельеф, животный мир, ископаемые, — и, к моему радостному потрясению, события начали развиваться по тому же сценарию и даже в тех же временных рамках, что и в реале! Гражданская война началась вообще год в год, а карта Соединенных Штатов составлялась таким же темпом и в те же сроки. Только имена президентов оказались иными, но это ничего не меняло: политику президенты проводили абсолютно ту, что была в реале. Этому как раз я не стал удивляться: при демократическом выборе, а это в Штатах обеспечили сразу, главное — волеизъявление народа, так что личность не играет роли.

И то, что сейчас во главе Штатов довольно глуповатый президент, — это лишь зеркальное отражение всего штатовского общества, что тоже сильно поглупело в целом: не умеет связать пары слов, а благодаря компьютеризации разучилось даже писать буквы. Интеллектуалы над ним смеются, но этих интеллектуалов — капля в американском море, а в целом президент такой, какова страна, в этом и есть суть демократии.

Но хотя Америка в целом быстро тупеет, однако ее элита развивается быстрее всех в мире, я имею в виду интеллектуальную элиту, а все остальное, что домохозяйки называют элитой… понятно, какое слово больше применимо к этим разбогатевшим шоуменам, спортсменам, рекламщикам, порнозвездам, актерам, манекенщицам и прочим идолам простого и даже слишком простого человека.

К счастью, я общаюсь только с элитой. Остальные пусть идут лесом.

Звонок от Макгрегора застал меня все там же, у пульта Голубого Джина. Даже при немыслимой скорости в один петафлопс результата приходится ждать иногда часами. Я сдвинул два кресла и приловчился спать там, пока Голубой Джин обрабатывает новые данные.

— Юджин, — сказал Макгрегор, в голосе прозвучало неодобрение, — я слышал, вы приспособились там не просто ночевать. Скоро и девок туда водить будете?

— До этого еще не дошло, — заверил я.

— Загляните ко мне, — сухо предложил он. — Кстати, через пару недель вступит в строй компьютер, что даст семьдесят петафлопс в секунду. Его вам, конечно, не дадут, зато этот, который мучаете сейчас, будет практически постоянно в вашем распоряжении.

— Спасибо, — ответил я с чувством. — Какие девки, когда такая новость?.. Через двадцать минут буду у вас.

В Нью-Йорке наша организация тоже работает под вывеской благотворительного фонда. Потому здание выглядит неброско, даже скромно. В комнатах никакой роскоши, разве что оборудование для работы всегда лучшее из всего существующего.

Кабинет Макгрегора на верхнем этаже, но и там не пентхауз: обычный деловой кабинет. Секретарша сразу же кивнула на его дверь, я переступил порог и сразу увидел следы сильнейшей усталости на его умном породистом лице аристократа.

— Вы там и живете? — фыркнул он. — Не перегорите. Садитесь.

Я опустился в кресло, сказал осторожно:

— Пока мне это не грозит.

— Откуда вы знаете? — спросил он устало. — Бывает, что человек работает, работает, даже на небо ему взглянуть некогда, а потом р-р-раз… и в загул. Или буддизм какой-нибудь. Сидит, созерцает пуп. Теперь, говорит, именно так достигается высшее знание.

— Я это уже прошел, — заверил я.

— Правда? Когда?

— В юности. Была такая мода. Меня тоже краем захватила. Но это как ветрянка: ушла, оставив стойкий иммунитет.

Он не позволил себе такого простонародного жеста, чтобы потереть усталое лицо ладонями, это не простоватый Глеб Модестович, только пошевелил бровями, будто так можно разогнать кровь, взгляд его оставался прям и строг.

— Итак, — сказал он, я чувствовал измождение в голосе. — У меня две новости, как в том анекдоте: хорошая и плохая.

Я не стал говорить, с какой начинать, Макгрегор — это не друг Вася, а Макгрегор, вздохнув, продолжил тем же сухим бесцветным голосом:

— Наши социологи говорят, что закон Мура действует не только в компьютерном деле. Сроки наступления Дня сократились… пусть не вдвое, но почти в полтора раза. Это первая новость. Вторая, увы, тревожнее. Давая все больше и больше свобод простому человечку, мы тем самым делаем его неуправляемее.

Он умолк, в серых холодных глазах вопрос, я ответил осторожно:

— Неуправляемость возникает от плохого управления. Плохое управление — от незнания, чем управляют. Это миф, что существует особая каста управленцев, которым все равно, чем управлять: баней, пекарней или банком. Это в прошлом веке было так, а сейчас, когда все внимание простому человеку…

Он слушал внимательно, дважды кивнул.

— Я полагаю примерно так же. Потому оставьте на некоторое время Голубого Джина, срочно разработайте план, чем еще занять быдло, то есть полноправных и уважаемых друг другом граждан… занять их еще больше! Еще и еще. Чтобы у них вообще не оставалось времени не только на демонстрации протеста, а чтобы вообще в окно посмотреть было некогда. Черт бы побрал этот прогресс, на который мы работаем! Слишком быстро высвобождает людей от тяжелого физического труда. Теперь лучшим умам приходится ломать головы, чем занять эти бездельничающие толпы!

Кровь забурлила в моих жилах, я ощутил такой прилив сил, что боялся шевельнуться, чтобы неосторожным движением не разнести кресло, в котором сижу.

— Сэр, как я понимаю, — спросил я почтительно, но твердо, — это задание касается не нашей области или даже страны, а всего европейского мира?

Он вздохнул, потер лоб рукой.

— В идеале — всего мира, — сказал он устало, — но я понимаю, что для мусульман нужно искать другие подходы.

— Сроки? — спросил я.

— Никаких сроков, но как можно быстрее. Сами понимаете, все то, что предложите, еще надо успеть воплотить в жизнь…

После работы с Голубым Джином, когда чувствуешь себя богом, как-то скучно и даже противно придумывать, чем занять основную массу человечества. Где-то около процента сами находят, чем заняться, но абсолютное большинство даже это не умеет, им нужны затейники, клоуны, шоумены, ток-шоу и футбольные матчи.

Технический прогресс с каждым годом высвобождает от тяжелого физического труда несколько десятков миллионов людей. Другим трудом заниматься не умеют, дурной силы много. Если не убедить их, что самое лучшее на свете занятие: ломиться на футбольные матчи, воплями поощрять свою команду, а после матча бить морды болеющим за другую команду, — начнут разбивать уличные лотки, переворачивать и поджигать автомобили. За фашистов, за демократов, за спасение пингвинов — неважно. Однако всех не загонишь в футбольные фанаты, хотя с нашими возможностями это нетрудно, только фанатов будет многовато…

Потому наши и придумывают новые виды спорта и развлечения. Как я потом узнал, над этим заданием целенаправленно трудятся сотни наших сотрудников разных уровней, а еще сотни ломают головы над проблемой так называемой занятости, то есть стараются придумать какую-нибудь правдоподобную имитацию работы, чтобы люди за нее получали «зарплату» и всерьез верили, что трудятся и деньги получают именно за свой труд, вроде бы полезный и нужный обществу.

Срочно вылетел в Сингапур, там назревает что-то совсем примитивное вроде возрождения старых верований предков и прочей хрени. Как вижу, чем больше мир сплачивается в один народ, тем ярче и злее прорываются националистические, даже трайбалистские порывы. Прав был дядюшка Сталин насчет обострения классовых противоречий по мере подхода к светлому будущему всех стран и народов — коммунизму.

Самолет коснулся колесами посадочной площадки минута в минуту. Трап подали без задержек, яркое солнечное небо и сухой знойный воздух после сумрачного дождливого дня в Лондоне, улыбающиеся бортпроводницы прощаются сердечно и советуют повеселиться в их прекрасном городе-государстве.

Несмотря на то что придется копаться в чем-то примитивном, я вошел в здание аэропорта с широкой улыбкой на, в общем-то, довольной харе. Что-то в этом есть, когда вот так свободно перепрыгиваешь из страны в страну, из одной климатической зоны в другую, все это без трудов и хлопот, все в комфорте.

Глава 16

Первый жестокий облом и болезненный удар по самолюбию: после великолепного перелета на таможне я чем-то очень не понравился местному чиновнику.

Возможно, тем, что мы одинакового возраста, но я — преуспевающий, по всему видно, не только по часам за тридцать тысяч долларов, а он вот несчастный служащий. Может быть, похожий на меня красавчик обрюхатил его дочь или жену, плюнул в суп или пнул его собачку, но этот гад мурыжил меня по максимуму, сколько было в его власти, чтобы самому не загреметь за нарушение закона.

Раньше, как рассказывал дед, уборщицы и вахтеры издевались над профессорами, ибо незаменимые люди — трудно было найти человека на зарплату вахтера или уборщицы, — зато сейчас их легко увольнять… ныне же другая беда, намного страшнее: бюджетные работники, как тончайшая сеть кровеносных сосудов, охватили всю страну, но, как только ощутили свою незаменимость — та же крохотная зарплата и независимость от хозяина, — сразу же эти необходимые организму клетки начали превращаться в раковые.

В своем номере я включил проектор, на стену упал яркий квадрат два на два метра, несколько прикосновений к клавишам ноута, прозвучал сигнал вызова, спустя пару секунд раздался голос Макгрегора:

— Минутку, сейчас закончу!..

Пришлось ждать три минуты, наконец появилась яркая картинка кабинета Макгрегора. Он вернулся от двери, провожал кого-то, кивнул приветливо:

— Прибыли?

— Да, уже полчаса.

— И как?

— Да встретили хреново, но кое-какие идеи уже есть.

— Так быстро? — спросил он, но в голосе я слушал удовлетворение. — Да, вы умеете удивить… Что придумали?

Я рассказал вкратце, как и что можно попробовать для того, чтобы погасить такую дурость в зародыше. Он внимательно слушал, кивал, даже что-то переключил на невидимом для меня пульте, словно уже начал отдавать приказания.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Хоть это и вчерне, но тут почти нечего шлифовать. Прекрасно!.. Кстати, а что со встречей? Обычно там приветливый до тошноты персонал.

— Сейчас все наоборот, — ответил я, он смотрел с вопросом в глазах, я рассказал про инцидент.

Он посерьезнел, кивнул, хмыкнул:

— Да, это раздражает. Но, если хотите, его можно убрать. Совсем.

— Хочу, — воскликнул я, потом поинтересовался, прежде чем он успел отдать какой-то приказ: — В смысле уволить?

Он отмахнулся.

— Да что нам такие мелочи? Убирать — так подчистую. Вам стоит пальцем шевельнуть, любого из «простых» тут же машиной собьют, с балкона сбросят, пристрелят, удушат, удавят, отравят… как хотите, словом. Если скажете именно утопить — утопим. Это просто…

Я открыл рот.

— Неужели все так просто?

Он поморщился.

— Разве мы не должны заботиться о своих сотрудниках? А отмщение — один из видов заботы.

Я пробормотал:

— Вообще-то ту сволочь надо в порошок стереть. Во всяком случае, она не должна поганить своим существованием землю.

— Совершенно правильные слова, — произнес он спокойно, словно я предложил прибить муху. — Вы своей успешной работой спасаете миллионы жизней!.. И, помешав вам вовремя добраться до места назначения, он, возможно, убил десяток или сотню тысяч человек.

Я чувствовал тепло в груди, Макгрегор не из тех, кто расточает пустые комплименты, но вот так просто взять и убить ту сволочь… гм… может быть, просто переломать ему все кости? Перебить обрезком водопроводной трубы колени и локти, но пусть живет?

— Ну как? — спросил он нетерпеливо.

Я пробормотал:

— Конечно, эту сволочь надо стереть в порошок… бы… да…

Он опустил ладонь на стол.

— Что-то слышу в вашем голосе неуверенность. Странную для вас даже. Давайте поступим так… Завтра свяжитесь со мной и скажите, как вы хотите, чтобы этого мерзавца ликвидировали. А пока займитесь проектом 12-В, что-то параллельная группа не только не вытянула его, но и завалила…

Я поднялся, понимая, что разговор закончен, в коридоре возликовал снова, представляя, как сотру в порошок этого мерзавца… хорошо бы, чтобы он меня видел перед смертью и понял, что это за то, что мурыжил меня, наслаждаясь властью, а вот теперь, сволочь, наслаждаюсь я. Отрубить тебе руки и ноги, а потом только пустить пулю в лоб. Нет, вообще перебить битой ноги и руки, а то от потери крови снижается чувствительность к боли, а я хочу, чтобы эта сволочь испытала все по полной программе…

Позавтракал наскоро в отеле, через полчаса уже знакомился с ситуацией на месте. Что-то перестало мне нравиться быть пожарником, хотя обычно нахожу хорошие решения проблем и даже горд этим. Но растет гордость, что мои глобальные проекты уходят наверх и не встречают особых возражений. Более того, есть косвенные данные, что рекомендации приняты и начинают оказывать на общество влияние.

Пляжи забиты, по улицам разгуливают полуголые и очень раскрепощенные девушки. Воздух пропитан чувственностью, пахнет жареным мясом, острыми специями, что так горячат кровь, и в мозгу помимо воли сразу начинают крутиться фривольные ролики.

Стискивая челюсти, я загрузил извилины по полной программе. Солнечная радиация, соленый привкус на губах от близости моря, другой часовой пояс — все взвинтило метаболизм, и к вечеру решение уже оформилось в четкие параграфы, что, когда и в каком порядке делать. Более того, появились и запасные варианты на случай, если мое гениальное решение не покажется Макгрегору гениальным.

Поздно вечером я вылетел обратно, а утром вошел в офис выспавшийся, свеженький, бодрый, полный злой нерастраченной энергии. В голове начал оформляться план, как заодно вытянуть еще и 12-В из дыры, куда проект попал из-за неумелых действий разработчиков. Вот что значит набирать работников по пышным титулам, званиям и лауреатству.

По дороге вспомнил, что обещал сразу же зайти к Макгрегору и сказать, что с той сволочью сделать, замедлил шаг, но раз обещал, надо идти, улыбнулся секретарше, референту и помощнику, проходя их кабинеты, наконец переступил порог Макгрегора.

Он поднял голову от бумаг.

— А, Юджин, заходи, заходи!.. Садись.

Я садиться не стал, только подошел к столу и сказал с неловкостью:

— Да хрен с ней, той сволочью.

Он удивился, поднял голову.

— Что так?

— Да просто….

— Что, приступ милосердия?

Я помотал головой.

— Нет, просто подумал, что таких до черта. Одного убить, а остальные будут жить? Но всех убивать — земля опустеет.

Он внимательно всматривался в мое лицо.

— Взрослеете, Юджин.

— Да я уже давно не мальчик, — возразил я.

— Да нет, мужаете. Матереете. Будь вы моложе… духом, сегодня бы подписали ему приговор. А так, гм, проявляете несвойственную возрасту мудрость.

Я отмахнулся.

— Да какая мудрость. Просто перегорело.

— Мужаете, — повторил он знающе. — Уметь отказаться от мести — признак взрослости. И понимания, что жизнь… вот такая. И что люди почти все такие. Но не убивать же их?

Я кивнул.

— Вот-вот. И я это говорю.

Он широко улыбнулся.

— Хорошо, идите. Вы правы: не убивать же их… сейчас.

Я вышел со странным чувством, что хотя Макгрегор вроде бы и пошутил в последней фразе, но что-то в ней прозвучало тревожно. И как бы всерьез. Вот это «сейчас». Странно, почему обычная шутка, пусть не совсем удачная, так засела, словно глубокая заноза…

По дороге я крутил фразу так и эдак, что-то в ней коррелирует с наплевательским отношением к жизни человеческой, как продемонстрировал шеф, абсолютно спокойно предложив «убрать» неприятного человека. Даже уточнил, как именно убрать: сбить машиной, удавить, утопить…

Возможно, он как раз и рассчитывал, предлагая мне не принимать решение сразу, что к утру я остыну? Наверное, так, это я по горячности не сразу врубился, но все мы обычно остываем, и шеф это прекрасно понимал. И уже знал, как по своему опыту, так и по всем-всем, что за ночь злость выкипит, я отнесусь так, как отнесся. А реакции у меня вполне адекватные ситуациям мира, в котором живу.

И все-таки, все-таки витает ощущение, что если бы я все-таки сказал, что хочу смерти того мерзавца, его бы в самом деле убили. Именно так, как я закажу. Большие корпорации безжалостны, для них ничего не стоят не только жизни отдельных людей, население целых регионов иной раз стирается в пыль, если там ценные ископаемые или территория вдруг оказывается для корпорации чем-то ценной.

Да что там указывать на корпорации, если даже ведущая сверхдержава, постоянно рассуждающая о мире, вторгается в самую нефтеносную страну и оккупирует ее, заботясь, как все прекрасно понимают, прежде всего о своем контроле над мировыми запасами нефти, а для этих тупых туземцев умело развязали гражданскую войну суннитов и шиитов, так что пусть убивают друг друга в день хоть по сотне, хоть по тысяче: войска расставлены вокруг нефтяных скважин да вдоль трубопровода с нефтью — наши интересы обеспечены!

Наша же корпорация, границ которой все еще не вижу, помогущественнее, как теперь с трепетом ощущаю, даже самих Штатов, не говоря уже про отдельные страны Европы или Азии. Так что для нее вполне по силам смахнуть с карты, если понадобится, целые народы или нации, как, к примеру, каких-нибудь курдов, иракцев, югославов или белорусов.

А раз по силам, то… пожалуй, здесь такие люди, что мыслят, так сказать, глобально. А при подлинном глобализме кто станет брать в расчет отдельные человеческие жизни?

Сегодня побывал в центральном офисе, он занимает сорокаэтажное здание на Манхэттене. Все этажи забиты до последнего уголка, начиная с пятого по семнадцатый, каждый этаж отдан под одну из крупных стран.

Некоторые дублируют друг друга по отдельным линиям, так как занимаются не странами, а блоками, союзами, начиная от военных и заканчивая такими гигантами, как Европейский союз.

На самом верху расположен главный зал, он похож на тот, из которого управляют космическими кораблями: три десятка постоянно работающих экранов, строгие и немногословные работники, что либо наблюдают за событиями в разных регионах мира, либо непосредственно дают указания исполнителям на месте.

Я все не привыкну, что с каждым апом мне открывается что-то новое, а мое представление о безобидной и беззубой благотворительной организации меняется настолько быстро, что уже страшновато. Однако если прислушаться к разговорам этих вершителей судеб между собой, то разочарование может охватить не только меня, такого требовательного и влюбленного в свою работу.

Как и в какой-то мелкобюджетной организации, где тихо звереют от безделья или от наплыва докучливых посетителей, рассказывают друг другу, как классно отдохнули летом на таком-то курорте, а также делятся планами, где отдохнут следующим летом, так и здесь с весны начались рассуждения, кто куда поедет, где лучше, где веселее, где прикольнее.

Помню, меня донимали вопросами, куда поеду отдыхать, еще со школьной скамьи, хотя я до сих пор не понимаю, от чего отдыхать, и сейчас то один, то другой интересуется, где проведу приближающийся летний отпуск. В разговоре то и дело мелькают названия дорогих и престижных курортов, санаториев, отелей, сравнивают уровни и бонусы, я быстро теряю нить, а мозг тут же переключается на более интересное — работу.

Макгрегор, давая очередное задание, поинтересовался:

— О чем это Вильямс вам так жарко рассказывал?

Я отмахнулся.

— Да так, ерунда…

Он сказал строго:

— Смотрите, смотрите. А то вы отошли каким-то удрученным. А это не в наших интересах, чтобы сотрудники были чем-то угнетены. Нам нужно, чтобы все были веселы, здоровы и жизнерадостны!

Я посмотрел с подозрением, не шутит ли, но лицо Макгрегора оставалось абсолютно серьезным.

— Ерунда, — повторил я. — Достали с этим отпуском. Всем доложи, куда поеду…

Он мгновенно заинтересовался:

— А в самом деле, куда? — Увидел мое лицо, развел руками и спросил с изумлением: — Еще не решили?

— Нет, — ответил я сердито. — А что, это обязательное условие — куда-то ехать? А нельзя ли мой отпуск провести на работе?

В его холодных глазах промелькнул огонек, но лицо оставалось бесстрастным.

— Можно, все можно. У нас все условия, чтобы вы все… работали с полной отдачей. Мы, можно сказать, выжимаем из вас все соки, однако… как вы сами понимаете…

Я кивнул:

— Понимаю.

Он все-таки договорил:

— От вашей работы зависит благополучие и благосостояние сотен миллионов людей. Более того, скажу более пафосно: вполне возможно, гася мелкие военные конфликты, вы предотвратили несколько больших войн между государствами. Вообще-то проскальзывало мнение, что в одном случае удалось предотвратить разрастание в полномасштабную третью мировую войну.

Я ощутил холодные иголки по всему телу.

— Господи, неужели даже так?

Он наклонил голову.

— Теперь вы понимаете, почему мы без всякой жалости загружаем вас? Но сейчас я понимаю, что вам в самом деле необходим отдых…

Я запротестовал:

— Да в жопу этот отдых! Я прекрасно отдыхаю на работе!

Он скупо улыбнулся.

— Я неверно выразился. Не отдых, а поездка на престижный курорт. И рты всем заткнете.

— Да фиг с ними, — ответил я. — Всем рты не заткнешь. К чему-то другому прицепятся.

Он посуровел, глаза снова стали холодными, а взгляд властным.

— Юджин, вам действительно нужно съездить на курорт.

— Мистер Макгрегор…

Он покачал головой.

— Считайте это приказом. Я уверен, что это пойдет вам на пользу.

Голос его звучал непреклонно, я вышел со смиренным видом, но злой, как шахид при виде попрания исламских святынь. И не помогает напоминание себе, что Макгрегор по какой-то дури считается лучшим из лучших психологов планеты. Хрен он что понимает во мне! Чужая душа — потемки, а уж такая сверхсложная и уникальная, как моя, это ваще…

Начальник отдела быта посмотрел с недоумением.

— Отдых?.. Ах да, вы же в том возрасте, когда все друзья осаждают, приглашая на вечеринки, дискотеки, групповухи, танцплощадки.

Я поморщился.

— В гробу я видел эти дискотеки. Да и не тот у меня возраст, увы…

Он удивился.

— Не тот? А выглядите юношей.

— Этому юноше под сорок, — сказал я горько. — Потому, наверное, мне и рекомендован отдых на море. Видимо, цвет моего лица встревожил начальство…

Он прервал:

— Юджин, я все понимаю, поверьте. Вам нужно в самом деле поехать отдохнуть. Нет-нет, не спорьте! Посмотрите, где сейчас самая подходящая погода, ну там абсолютно синее небо без единого облачка, чистое море, пальмы, туземки, кварцевый песок на пляже…

Я пробормотал:

— Ладно, авиабилет, надеюсь, тоже за счет фирмы?

Он не понял шутки, расхохотался с чувством полнейшего превосходства:

— Все еще не привыкнете? Рекомендую Антильские острова. Или Мальдивы. Хорошо сейчас на Майорке и во Флориде. Хотя нет, там бывают тайфуны, а вас беречь надо… Канары и берег Испании не советую. Вы перекрыли каналы для наплыва черных из Африки, но те, что приехали, устраивают беспорядки. Да-да, требуют отмены дискриминационного закона… ишь, законы уже выучили!.. Словом, местные стонут… Но сейчас ими не занимайтесь, там пока все под контролем, других горячих точек хватает. Про Кипр, Грецию и Турцию молчу, это для неимущих. Пожалуй, вам стоит сейчас вот сюда…

Он ткнул пальцем в карту.

— А что там? — спросил я.

— Да все то, о чем мечтают люди весь год. Езжайте прямо сейчас, пока желание не пропало. Авиабилет вас будет ждать на выходе у вахтера, там же и машина, что отвезет в аэропорт.

— А… а что за курорт?

Он поморщился.

— Я же говорю, проблем не будет. Все как обычно: в аэропорту вас встретят, отвезут. За номер платить не надо, ха-ха, сэкономите! Отель принадлежит кому-то из наших. Так что вас поместят в гостевых апартаментах. Успеха!

Часть III

Глава 1

На этот раз я принял салон для випнутых как должное, быстро же мы рассобачиваемся, а сходя с трапа, уже ждал, что подхватят под руки и отведут к лимузину. Все так и случилось, разница только, что лимузин не строго черный, а белого цвета с легкомысленными бабочками и стрекозками на дверцах.

Отель прямо на берегу, мою багажную сумку внесли в номер и поспешно удалились, заверив, что как я только, то они сразу. Я осмотрелся с порога, в моем воображении сама собой возникла прекрасная профессор офтальмологии и потенциальная нудистка, однако апартаменты оказались пустыми. Я прошелся по апартаментам, чувствуя смутное разочарование. Однако умом понимаю, что на курорте такого уровня вообще исключены подселения в номера. На высшем уровне богатства и власти если кто-то хочет дискриминировать других, он волен это делать.

Наконец вышел на балкон, что оказался вовсе не балконом, а бесконечной верандой. Я осторожно пошел по ней, пугливо косясь в панорамные окна, но там все тянутся комнаты и даже залы моего номера. В конце концов я убедился, что занимаю весь этаж, сказал шепотом: ни фига себе, остановился, услышав внизу голоса.

Со стороны пляжа идет группа веселых загорелых мужчин в шортах, с ними и три женщины, что держатся несколько в сторонке, явно эскорт. Мужчины ржут, хлопают друг друга по спинам, я услышал про неудачный прыжок с ластами, и тут память услужливо вывела на мысленный экран лицо говорящего, совместила изображение с новостями светской хроники…

Вот они как выглядят на отдыхе, эти миллиардеры, эти владельцы нефтяных компаний, топ-звезды бизнеса и топ-звезды, если не ошибаюсь, киноиндустрии! Вообще-то кино почти не смотрю, разве что отрывок, если случайно включу не на тот канал, да и то моментально переключаю при первой же фальши, а я фальшь почему-то замечаю, хоть и не критик…

До обеда еще рано, я облачился в плавки прямо в номере, здесь это дозволяется, перед выходом на пляж постоял перед зеркалом. Чувство такое, что я мелкий аферист. Крупные уже наворовали миллионы, сделали себе пластические операции и отдыхают на Гавайях, а я вот только готовлюсь обманывать людёв. Сейчас у меня вид эдакого альфонса, жиголо, все мое богатство — это фигура и морда, больше за мной ничего путного нет.

Правда, для абсолютного большинства ничего больше и не надо.

Белый кварцевый песок приятно ожег голые ступни, впереди бесконечно синее небо и такое же синее море с прозрачной вблизи водой.

Пляж почти пуст, если не считать барахтающуюся в полосе прибоя солидных габаритов парочку да еще неумелого серфингиста, что так и не оторвал пузо от доски, продолжая загребать руками, как веслами. Чуть позже я заметил в одном шезлонге дремлющего очень солидного товарища, даже господина, можно сказать, а то и вовсе пана, следующие пять шезлонгов стоят под знойными лучами пустые, а еще дальше…

Я невольно замедлил шаг. Она возлежала на шезлонге или, точнее, в шезлонге. Это я привык на тряпочке или прямо на песке, а буржуи и в таком простом деле отдыхают, расслабляются и получают удовольствие плюс и сверху. Я невольно замедлил шаги, кося так, что глазные яблоки выпячивались из орбит, будто улиточные. Лицо и фигура женщины словно созданы в первоклассном научно-исследовательском институте. Во времена древних греков с их Афродитами и музами, что теперь смотрятся как базарные торговки, не могло быть и речи о женщинах с такими выразительно узкими лицами в нижней части, когда челюсть — как у щуки, щеки ввалились, будто у старухи, ведь до недавнего времени символом красоты были пухлые щечки, а теперь это оставлено служанкам, настоящие же красотки блистают вот такой необычностью.

Безразличный взгляд ее холодных синих глаз скользнул по мне, как по проходящей мимо корове. Веки с длинными загнутыми ресницами опустились раньше, чем я выпал из поля ее зрения. Шаги мои все замедлялись, жаждется опуститься в такое же легкое кресло рядом, свободно, да и вообще на пляже в это время почти никого, только в сотне шагов мамаша с отвислым пузом возится с малышом, уговаривая его трудолюбиво строить песочный домик, а тот норовит бежать в волны, но робость пересилила, ноги сами несут меня дальше.

Опустился в такой же шезлонг я в двух десятках шагов. Есть целая дисциплина, как располагаются люди в определенных пространствах: через сколько столиков нужно сесть в кафе, если там только один посетитель, к какому писсуару подойти в общественном туалете — боже упаси, если там есть свободные, а вы становитесь с кем-то рядом! — в каком месте сесть на садовой скамейке, когда там сидит незнакомая женщина, и так далее, так далее.

Я по этим правилам когда-то лишь мазнул взглядом, ничего не запомнил, но отпечаталось, что они есть, потому даже сейчас откинулся на спинку и, подставив лицо солнцу, встревоженно думал: а не слишком ли близко? И не слишком ли далеко? И то и другое можно расценить как грубость, а я позволяю себе быть грубым только в своих работах, а так по жизни я сама обходительность и толерантность…

Через полчаса, когда я решился повернуть голову, шезлонг красавицы был пуст. Чувство потери было таким сильным, что даже солнечный свет поблек, а во рту я ощутил горечь.

До обеда купался, лежал в полосе прибоя, здесь волны накатывают совсем крохотные, щекочут пятки и замирают, коснувшись подбородка, уходят в песок, затем, сочтя, что солнечных лучей получил достаточно, вернулся в отель.

В ресторане прохлада, я переоделся в номере, в тенниске и шортах и то неловко, правда, тремя столами дальше расположилась целая семья: папаша, жена и двое детей, все в купальниках. Потом зашел еще один, тоже в одних плавках, далеко не Аполлон: пузо свисает, грудь впалая, руки тонкие, но никакого стеснения — сел за столик возле окна, взял свежую газету вместо меню и углубился в чтение.

Официант, тут же оказавшись перед ним, выслушал что-то совсем короткое, похоже на «фирменное», исчез и буквально через минуту появился с подносом, уставленным доверху холодными и горячими закусками. Меня обслужили тоже моментально, я изобразил очень равнодушного к еде человека, вообще-то в самом деле почти равнодушен, но сейчас изобразил деятеля, который даже не утруждает себя составлением меню: об этом должны позаботиться его личные врачи и спортивные диетологи.

Я жевал травку и подцеплял на вилку ломтики холодного мяса, глаза бросают взгляды по сторонам исподтишка, и когда в ресторан вошла та красавица, сердце учащенно забилось. Королева, настоящая королева, она настолько царственно окинула все помещение безразличным взглядом, что все поблекло в сиянии ее красоты и величия, так же царственно прошла через зал…

Сердце охнуло и сорвалось в пропасть: красавица, заметив мой восторженный взгляд, чуть-чуть улыбнулась и, не поворачивая головы, продолжала путь. Ее столик в самом центре, что и понятно, она разговаривала с официантом, а я смотрел на нее, боясь дышать: улыбнулась, в самом деле улыбнулась мне! Может быть, уже и забыла о моем существовании, но тогда улыбнулась…

Официант ушел, красавица положила меню и, поймав мой взгляд, чуточку повернула голову. Я не успел опустить глаза, мы некоторое время смотрели друг на друга, я чувствовал себя зачарованным, а затем она вдруг поднялась и… направилась ко мне.

Я страшился дышать, а она подошла к моему столу, в глазах вопрос.

— Вы никого сейчас не ждете?

— Нет-нет, — пролепетал я, — с чего бы…

Она смотрела на меня в упор большими синими глазами, которые сейчас казались темными, как летнее небо.

— Тогда не возражаете, если я присяду за ваш стол?

— Не возражаю, — ответил я хриплым голосом, — еще как не возражаю! Боже, что я плету!.. Если теперь попытаетесь встать и уйти, я либо вас убью, либо сам убьюсь!

Она улыбнулась, села легко и грациозно. Ее глаза внимательно изучали мое лицо.

— Я здесь второй день, — сообщила она. — Еще вчера убедилась, что ни мужчин достаточно интересных, ни женщин, ни даже чем-то любопытных пар. И вот вы, такой загадочный…

Я промямлил:

— Я?

— Вы, — ответила она и улыбнулась.

Официант принес поднос к ее столу, но посмотрел в нашу сторону, приблизился нерешительно.

— Ваш заказ, простите…

— Ставьте сюда, — распорядилась она. — Потом кофе. И печенье с кокаином.

Официант поклонился и ушел, я пробормотал в ужасе:

— С кокаином?.. Разве можно?

— Здесь все можно, — успокоила она. Заметив мое выражение лица, сказала успокаивающе: — С утра и до обеда иногда употребляю кокаин, это взбадривает, зато на ужин принимаю немного марихуаны. Это успокаивает, дает хороший сон. Мой врач говорит, что мой организм прекрасно адаптировался.

Я опасливо оглянулся.

— А как… власти?

— В такие отели власти не показываются, — успокоила она. — По крайней мере в виде властей. А вы еще спрашиваете, почему такой загадочный… Таких простых вещей не знаете!.. Меня зовут Ингрид. Я актриса, получила «Оскара» за женскую роль второго плана, сейчас отдыхаю перед следующими съемками…

— Меня зовут Юджин, — представился я. — Увы, я ничем не знаменит, в кино не снимался, штангу не поднимал, на мотоцикле через сто автомобилей не прыгал.

Она чуточку усмехнулась.

— Верю. Однако вы здесь. Это разжигает любопытство. К тому же вы единственный одинокий молодой мужчина здесь. Так что не удивляйтесь, что я к вам так пристаю…

Ее глаза смеялись, я чувствовал смятение и все никак не мог выкарабкаться из состояния, когда женщина руководит ситуацией. Унизительно для мужчины, мешает всему, от такого положения дел недалеко и до импотенции, многие так ими и становятся, женщины не должны рулить, но эта рулит и, похоже, передавать мне руль не собирается. Хотя и понимает, зараза, что такое ощущение делает нас беспомощными и в постели.

Постой, мелькнула трезвая мысль. А кто сказал, что она хочет довести дело до постели? Просто поболтать восхотелось скучающей кинозвезде. А кроме меня, как сказала откровенно, подходящих кандидатур не оказалось…

С другой стороны, сказал внутренний голос, раз другого нет, то почему бы не лечь с тобой? Солнечная радиация способствует усиленной выработке гормонов. На юге у моря всегда хочется трахаться и трахаться.

Она ела свой бисквит и откровенно посмеивалась, наблюдая за моим лицом, на котором, боюсь, все мои мысли проступают крупными печатными буквами.

Я чуточку озлился на себя за непривычную робость: ну и что, если мои мысли как на тарелочке? Еще бы не хотелось ухватить ее за сиськи! Кем бы я тогда был?

— Я бы и не сказала, — произнесла она с аристократической ленцой, — что вы из тех молодых красавцев, которые толпятся у дверей продюсеров… в надежде, что их заметят.

Я спросил так же медленно:

— И почему бы не сказали?

Она вздохнула.

— По внешности, да, годитесь для роли любовника. Но нет у вас в глазах заискивания искателя роли. У вас вид человека…

— Ну-ну, — подбодрил я довольно, в ожидании, что щас похвалят.

— Вид человека, — закончила она, — кто сам пишет сценарии. И кто режиссирует. И даже… продюсирует.

Я чувствовал себя глупо под ее проницательным взглядом. Это нормальной женщине не придет в голову, что я могу быть насиликонен и наколагенен, а эта привыкла, что мужчины даже губы красят, так что с ходу может определить, где у меня имплантаты.

Но нет, кажется, не врубилась. Значит, наша организация привлекает лучших из лучших не только для манипулирования мнением общественности.

Главное, трудно определить, льстит с какой-то целью или говорит правду. Я в самом деле выгляжу, как киноактер, играющий то ли первых любовников, то ли благородных рыцарей, что и на турнире орлы, и после турнира могут искупаться в озере, чтобы показать зрителям мощь обнаженной фактуры.

А она, скорее всего, красотка от природы, без всяких хирургических вмешательств. Когда десять поколений миллионеров, они всегда могут выбирать в жены самых красивых девушек, так что дети все красивее и красивее. Этой красотке незачем хирург, ей даже краситься не нужно: губы пухлые и пунцовые, ресницы длинные и загнутые, кожа чистая, то и дело окрашивается нежнейшим румянцем, что немыслимо при любом тональном креме.

После третьего бокала шампанского она откинулась на кожаные подушки, забросив руки на спинку дивана, грудь приподнялась, нацелившись сосками уже выше моей головы. Я невольно уставился на них, ну просто не мог оторвать взгляда, как будто какой деревенский дурачок, а она вздохнула и, опустив руки, взяла пальцами низ майки.

Я застыл, а она медленно, не сводя с меня взгляда, начала поднимать майку, обнажая красивый загар, показались полные груди, майка закрыла на миг лицо, наконец Ингрид стащила ее и со вздохом облегчения отшвырнула на другой диван. Только сейчас словно бы перехватила взгляд на ее торчащие соски.

— У меня гиперчувствительная грудь, — объяснила она, словно извиняясь. — Любая одежда раздражает соски… Зимой еще терпимо, а летом это просто невыносимо! Если мои соски потрогать, не грубо, конечно, могу получить оргазм уже от такой ласки. При таком раскладе, вы понимаете, постоянное трение ткани…

— Здорово, — восхитился я, хотя внутри себя съежился от такой медицинско-хирургической откровенности. — Вам музыкантом или писательницей… впрочем, вы актриса, там тоже очень хорошо нужно уметь чувствовать…

Она кивнула.

— Да, бывают люди с такой вот нервной организацией. Не знаю, хорошо это или плохо.

— Хорошо, — сказал я убежденно. — Вы продукт высокой цивилизации! Раньше люди были грубые и бесчувственные, но мир движется в сторону богатства тонких чувств. Они необходимы для науки.

Она улыбалась, слушая мой сбивчивый бред, наконец сказала ясно и просто:

— Допивай, и пойдем к тебе.

Глава 2

Черт, я же искренне полагал, что все женщины ниже пояса одинаковы! И оргазмы со всеми один в один, позы тут ни при чем, как и размер задниц или форма сисек. Но сейчас я лежал на спине, жадно хватая пересохшим ртом воздух, и чувствовал, что отыскалась еще одна нервная система, на пару с прежней выдали такое, что едва не разнесли в клочья своего хозяина.

Она счастливо вздохнула и, по-женски закинув на меня ногу, затихла, прижавшись к моему боку мягким горячим телом, сладким и сочным. Легкий запах духов щекотал мои ноздри, я приводил в норму бешено бьющееся сердце, грудь уже перестала бурно вздыматься и опадать до самого хребта, а когда я ощутил, что смогу говорить, сказал ей в макушку:

— Не поверишь, но сейчас я как будто в первый раз…

Она тихонько хихикнула.

— Это как?

— Как будто потерял девственность, — объяснил я. — Тогда тоже, помню, был атомный взрыв. И великое освобождение…

— Что, и сейчас?

— Сейчас вообще термоядерный. В миллион килотонн. Как только ты это и делаешь…

— Это ты все, — сказала она обвиняюще и пощекотала длинными ресницами мою грудь. — Кажется, я даже сознание потеряла… на пару секунд, а то и больше.

— Я и сейчас без сознания, — заверил я. — Во всяком случае, мозги точно потерял.

Она снова хихикнула.

— Мозгами зарабатываешь? Тогда тебе их нельзя терять, это точно.

— А что, — спросил я с интересом, — я похож на штангиста? Или элитного баскетболиста?.. Даже на чемпиона мира в супертяжелом по боксу не совсем похож… А вот ты как раз та, что одним своим появлением осчастливливает мир. Кто на тебя взглянет, сразу излечивается от депрессии, гриппа, свинки и даже рака, потому что все болезни — от нервов, а нервам стоит только на тебя взглянуть…

Она слушала рассеянно, что я там плел, да я и сам не очень вслушивался, просто распирает жажда сказать что-то хорошее, ласковое. Она вздохнула тихонько:

— Да, все верно, мне роли дают за мою внешность. Так и стала кинозвездой. Правда, не первой величины, тем более я не суперстар…

— Но по мордашке и фигуре, — сказал я торопливо, — ты вполне, вполне… Дашь фору Анжелине Джоли! И этой, как ее… у которой вот такие…

Я показал, она кисло усмехнулась.

— Да я и на интеллект не жалуюсь, — произнесла с той же скромностью. — Моя беда в том, что поднялась не со дна, откуда многие звезды выкарабкиваются так отчаянно. Мои родители не просто миллионеры, а миллионеры в четвертом поколении.

— Ого!

Она приподняла голову, посмотрела мне в лицо, не смеюсь ли, снова опустила ее на грудь.

— Это значит, — пояснила на всякий случай, — что вот уже три наших поколения учится в лучших университетах планеты. А когда все доступно…

Она сделала паузу, я дунул ей в ухо и сказал торопливо:

— Не продолжай! Я прекрасно понимаю, у девочек со дна всего два варианта: карабкаться наверх любой ценой или… остаться на дне. А тебе и так хорошо, уютно, защищенно. Ты не станешь сосать режиссеру, его шоферу и его собаке только для того, чтобы получить роль. А другая — станет. И потому она сейчас, пройдя через все муки и унижения, купается в лучах славы. Тебе просто никогда не приходилось рвать жилы ради успеха. Не объясняй, я не вчера родился.

Ее пальцы пробежали по моему животу, я невольно напряг мышцы, но устыдился и тут же распустил. Она щекотала кончиками пальцев пузо и бока, дыхание уже не жгло мою грудь, а грело, как весеннее солнышко.

— А кто ты?

Голос прозвучал тихо и равнодушно, но я ощутил глубоко запрятанную нотку заинтересованности.

— Я?.. — переспросил я. — Стыдно признаться, но… представь себе, что я случайно сорвал банк в крупном казино.

Красиво очерченные губы чуть дрогнули в улыбке.

— Ты не игрок. У них другое выражение лица. Они по-другому смотрят, двигаются.

— А счастливый лотерейный билет? — спросил я. — Представь себе, купил всего один… и вдруг — самый крупный выигрыш!

Она подняла голову и внимательно посмотрела мне в лицо. Лицо оставалось спокойным, расслабленным и умиротворенным после хорошего секса, но в глазах что-то едва приметно блеснуло, словно из темного плаща высунулся самый кончик шпаги.

— Все верно, — произнесла она с легкой улыбкой, — выиграть миллион или сто миллионов может каждый. И ты мог бы.

— Так что же?

— Но ты, — произнесла она медленно, — не из тех, кто ринется на курорты, чтобы прожигать эти миллионы. Ты даже не из тех, кто покупает лотерейные билеты.

— Но мог купить приятель и подарить мне, — сказал я, не отступая.

— Ты его выбросил бы в мусорное ведро, — ответила она, — как только приятель повернулся бы к тебе спиной. Есть вещи, которые одни люди делают всегда, другие — изредка, а есть люди, которые никогда… Ты из тех, кто никогда не надеется на удачу.

— Спасибо, — сказал я, — хотя, конечно, удача бы не помешала. Во всяком случае, отказываться не стану.

— Станешь, — произнесла она обвиняюще. — Возможность удачи таких, как ты, расхолаживает. Ты уж точно делаешь ставку только на успех. И твое пребывание здесь — результат успеха.

Моя кровь уже собралась там, где и надлежит быть, — в коре головного мозга, я непроизвольно прикидывал, чем вызван ее интерес: на искательницу богатого спонсора не похожа, богатого мужа такие предпочитают искать в более близком окружении — режиссеров, продюсеров или на худой конец таких же звездных актеров. Не стоит скидывать со счетов, что такие вот суперэлитные курорты кишмя кишат агентами всех стран.

Ее пальцы наконец опустились ниже, мозг продолжал работать в привычно интенсивном режиме, однако мысли начали прерываться, пошли вразброс, затем вовсе поблекли, и я понял, что мозг скоро начнет задыхаться от кислородного голодания, так как поток крови пошел в гениталии.

— Что ты со мной делаешь, — выдохнул я и грубо ухватил ее в объятия.

Она тихонько засмеялась.

— А не ты со мной?

На пляже, однако, она продолжала держаться отстраненно, но все-таки признавала, как знакомого, отвечала на приветствие, и за то спасибо. При современной морали потрахаться — вовсе не повод для знакомства. Правда, вечером второго дня она осталась в моем номере и на ночь, но утром ускользнула настолько быстро, что не успел рассмотреть ее без косметики.

После ее ухода звякнул мобильник, я увидел на дисплее аватару Макгрегора.

— Слушаю, — сказал я.

Хорошо знакомый суховатый голос произнес:

— Дополнительная информация интересует?

— Вообще-то я уже все понял, — ответил я, — но… я человек хозяйственный.

— Пошарьте в ноуте, — посоветовал он. — Я уже сбросил вам пару файлов.

Я поморщился, все время забываю, что в операционной системе моего ноутбука «позволен» удаленный доступ, даже мониторинг, повернулся к столу.

— Директория гэймс… поддиректория коунтер-страйк… сэйвы…

Макгрегор отключился, а я сел за стол, всматриваясь в экран. Среди игр запрятана директория с теми файлами, доступ к которым даже у меня в режиме ридонли и которые должны исчезнуть, если мой ноут откроет кто-то другой.

Высветилась фотография с обложки журнала «Мир кино», Ингрид счастливо улыбается и прижимает к груди золотую статуэтку, затем побежали фото с ее участием в светских вечеринках, кадры из фильмов, и ближе к концу появилась полная справка: где родилась, кто родители, чем занимается, с кем связана, кто ее партнеры…

Я читал, сжимал кулаки. Ингрид практически нигде и ни в чем не соврала. Нет, она в самом деле не сказала ни слова неправды. В самом деле кинозвезда, дочь богатых родителей, миллионерша в четвертом поколении, прекрасное образование, свободно говорит на пяти языках, среди ее поклонников очень видные люди. Она просто не упомянула о своей связи с разведкой Национальной безопасности Штатов, но я ведь и не спрашивал. К тому же она там не работает, а просто иногда выполняет некоторые щекотливые поручения. Набивающийся на близкий контакт Джеймс Бонд в смокинге или в юбке все равно вызовет подозрения у человека, которому есть что скрывать, это только в кино на баб мужчины западают так просто, теряя головы. В реале мужчины, которые теряют головы от баб, редко поднимаются в карьере выше бригадира, лишь некоторым удается вскарабкаться до кресла директора какого-нибудь заводика, так что наверху только те, кто трезв всегда.

Конечно, можно сослаться на одного из президентов США, что еще как запал, да еще и попал, но там другое: выборы свободные и демократичные, а шоферы и грузчики выбирают того, кто больше всего похож на них, то есть своего парня. Но где эволюцией правят не выборы, а конкуренция и жестокий отбор, женские чары не срабатывают.

Я снова включил связь с Макгрегором и, едва он появился на экране, спросил:

— Можно узнать, чем я заинтересовал?

Он уточнил:

— В смысле случайно или направленный выбор?

— Да.

— Уточню. Но вы, Юджин, должны понимать, что и без заинтересованности вами секретными службами вы уже вызываете интерес, как его вызывает всякий, появившийся на курорте, где на чай дают сотни долларов…

Связь оборвалась, я откинулся на спинку кресла и попытался сам разобраться, кто мог мною заинтересоваться и что из этого может последовать. Некоторое время мысли ложились прямо и четко, потом начали вторгаться с подкрашенными эмоциями, замелькали сиськи, жопы, длинные ноги на моих плечах, я снова ощутил жар и прилив крови к причинному месту и… понял, что лучше дождаться ответа Макгрегора.

Вечером в кармане шортов дернулся мобильник. Я вытащил и отщелкнул крышку, на экране появилось лицо Макгрегора.

— Развлекайтесь спокойно, — посоветовал он, опустив ненужное «здрасте». — Она здесь совсем по другому делу. Пока осваивается.

— А ее интересы?

— К вам?

— Ну, каждый из нас в центре мира, — объяснил я, ерничая от неловкости.

Он усмехнулся.

— Вы в самом деле выглядите некоторым курьезом. Как будто действительно выиграли сто миллионов долларов, но еще не знаете, с чего начинать их тратить. Так что ее интерес обоснован. Тем более что вы не из тех, кто покупает лотерейные билетики, я с нею полностью согласен.

— Значит, мне достаточно просто надувать щеки и делать вид, что я некто значительное?

— Хороший ход, — похвалил он. — Так она сразу потеряет к вам интерес.

Я пробормотал уязвленно:

— Ну, спасибо. Так уж мне хочется, чтобы красивая женщина потеряла ко мне интерес! Я похож на самоубийцу?

— Нет-нет, — сказал он успокаивающе, — отдыхайте, развлекайтесь. Но если вдруг начнет проявлять к вам интерес выше допустимого, мы просто велим отозвать ее. Или прекратить с вами контакты.

Я прошептал:

— Господи… Вы можете даже там вмешиваться? Молчу-молчу…

Он посмотрел немигающе и сказал ровным голосом:

— Отдыхайте, наслаждайтесь.

Экран погас, я поднялся и начал готовиться к завтраку, потом постараюсь на пляже снова ее отыскать. Интересно, будет ли все такой же неприступной или же позволит начать сближение и на людях? Папарацци на этот курорт не допускаются, а в руках миллиардеров я еще ни разу не видел фотоаппарата.

Да и вообще, мелькнула ироническая мысль, с джеймсамибондами в век цифровых технологий покончено раз и навсегда. После первого же задания попадает в списки всех контрразведок мира, так что второе выполнить уже просто не дадут. Потому сейчас шпионские задания выполняют непрофессионалы.

Все знают человека с детства, могут проследить его жизнь от яслей и до университета, далее — чем занимался и как занимался, словом, обычный клерк… и вдруг именно он закладывает бомбу, выкрадывает секретные документы или же в нужный момент предоставляет свою машину тем, кто совершил теракт, и убегает от полиции.

Будь Ингрид агентом-профи, ее давно бы знали как агента во всех службах, а так она в самом деле работает в кино, занимает высшие строчки в рейтингах, в деньгах не нуждается, а своей стране помогает, видимо, из чувства патриотизма.

Глава 3

Макгрегор окинул меня оценивающим взглядом.

— Хорошо, хорошо… Загорели, взгляд изменился. И целых семь дней сумели продержаться!

Вульф, Штейн и Гадес весело заржали. Мы обменивались рукопожатиями, меня хлопали по плечам, нахваливали за плотный загар, интересовались, не слишком ли истощил себя на таком курорте в окружении красоток, там один персонал чего стоит, предлагали сходить на курс восстанавливающих уколов.

Подошел Кольвиц, оглядел критически.

— Целых семь дней? Из какого-то вшивого месяца?

Во взгляде его было брезгливое презрение, что за идиот, не воспользовался возможностью целый месяц наслаждаться всеми доступными человеку благами на самом наимоднейшем курорте? Все оплачено, в соседях и за столом самые богатые люди планеты, все кинозвезды, все знаменитости.

Макгрегор коротко усмехнулся.

— Кольвиц, вы свободны.

Тот исчез, я облегченно вздохнул, остальные посмеивались, еще раз поздравили меня с возвращением и удалились.

Макгрегор спросил:

— Ну как сам отдых?

— В задницу, — ответил я сварливо. — Я спал с кинозвездой, но последние две ночи снилось, что совокупляюсь с Голубым Джином. Вообще-то он во сне был Голубой Джиной. И сейчас у меня пальцы чешутся от жажды пощупать клаву, словно это вот такие сиськи!

— Но отдых был необходим, — сказал он полувопросительно.

Я отмахнулся.

— Да понял я, понял!.. Это чтоб у меня не возникали мысли, что хорошо бы в отпуск. Да не было у меня таких мыслей, не было!

Он спокойно кивнул:

— Да, теперь уж точно не будет. Вы увидели самый роскошный курорт в мире. И… заскучали.

— И что, — спросил я все еще раздраженно, — что это значит, по-вашему?

Его губы дрогнули, я с изумлением увидел, что могущественный шеф в самом деле улыбается. Это было так непривычно, как если бы улыбнулась акула.

— Это многое значит, — ответил он с непонятным мне подтекстом, — но пока скажу одно: вы работаете там, где должны.

Вульф и Штейн переглянулись, я с облегчением перевел дух.

— Спасибо, шеф.

— Тут почти все такие, — заметил он. Я удивленно раскрыл рот, он засмеялся: — Что, думали, вы один такой уникальный?

— Нет, я думал, что урод, — ответил я.

— Почему?

— Не умею наслаждаться жизнью. Не умею ей радоваться!

Он покачал головой.

— А вы разве не радуетесь?

— Еще как! — вырвалось у меня. — Но только не бабам. Бабы — это все-таки…

Я замолчал, подбирая слово, он сказал благожелательно:

— Просто. Это слишком просто. А вам уже требуется что-то особенное. Люди простые, что тоже ищут что-то еще, уходят во всякие там перверсии, те на том же этаже, а творческим людям доступны радости классом выше… Что вы и доказали. Ладно, идете проверьте свой кабинет, ничего ли там не сперли…

Я кивнул, Макгрегор повернулся, чтобы уйти, я сказал просительно:

— У меня там одна мыслишка появилась…

Он оглянулся, в суровых глазах насмешка.

— Одна?

Вульф захохотал, но посмотрел на часы, затем на шефа. Штейн показал мне взглядом, чтобы заканчивал, Макгрегор им самим нужен.

— Честно говоря, — продолжил я тоном ниже, — их вагон и две тележки, я могу их все сразу…

— Упаси господи! — сказал Макгрегор с иронией.

— Тогда вот пока одна, — заговорил я торопливо, — понимаю, почему с такой неприличной поспешностью приняли в Европейский союз скопом, не глядя, целую кучу стран, что раньше были в орбите Советского Союза!.. Ну зачем богатой и сытой Европе эти нищие Болгария, Польша, Чехия, Словакия, Румыния и прибалтийские республики?..

Макгрегор усмехнулся.

— Говорят о расширении демократии.

— Говорят, — сказал я раздраженно. — Мы тоже говорим одно, думаем другое, а делаем третье! Европой движет панический страх перед исламом и нашествием негров из Африки, для нас это не секрет. Размножаются в слаборазвитых, как мыши, так что скоро вся Европа повторит судьбу Косова. Единственное спасение, да и то не спасение, а отсрочка гибели — поскорее влить в Европу страны бывшего социализма, где негров нет вообще… Как и мусульман почти нет.

Вульф и Штейн поглядывали на меня нетерпеливо и с осуждением, как на нарушителя корпоративной этики. Я чувствовал себя как на иголках, задерживаю шефа, но раз уж начал говорить — надо успеть закончить, другого шанса повторять сначала не будет.

Макгрегор кивнул.

— Верное понимание ситуации. Юджин, вы хорошо видите суть за красивыми лозунгами о демократии и политкорректности. Но все-таки вы тревогу поднимаете зря.

— Я разве поднимаю?

Он усмехнулся шире.

— Намереваетесь, разве не так?

— Так, — признался я. — А разве не правда то, что я сказал?

Вульф и Штейн уже смотрели на меня с любопытством, как на говорящего пингвина. Макгрегор оглянулся на них, кивнул, мол, сейчас освобожусь, повернулся ко мне.

— Правда, — сказал он ровным голосом. — Ну и что?

— Как?.. Но я полагал… что наша организация… мне казалось, что если мы в состоянии предотвращать войны, то что-то сделали бы и с наплывом эмигрантов в Европу? Ведь это грозит…

Я запнулся еще и потому, что они все смотрят не только с превеликим интересом, но и с иронией.

— Ну-ну, — спросил Макгрегор, — чем грозит?

— Остановкой прогресса, — выпалил я. — Дело в том, что фундаментальные науки развивали только страны… ну, побоюсь сказать насчет цвета кожи, а то пришьют расизм, но… с христианской ориентацией! А все остальные страны, где ислам, буддизм или синтоизм, — либо копировали готовое, либо в лучшем случае слегка модернизировали, видоизменяли, совершенствовали. Сейчас эти страны обеспечивают массовость продукта, будь это компьютеры или автомобили, но завтра…

Я снова запнулся, меня слушает, это хорошо, а Макгрегор спросил уже без иронии:

— Что завтра?

— Завтра прогресс затормозится, а потом встанет, — ответил я с трудом, с жутью понимая, что это произойдет даже раньше, чем я думал. — Потому что Европа станет исламской. Вы же помните: арабы и алгебру придумали, и науку вперед двинули, но как только туда пришел ислам, там все замерло. То же самое будет и в Европе.

Все трое переглянулись, Штейн проговорил задумчиво:

— А парень не дурак. Видит и те течения, что в самой глубине.

Макгрегор чуть улыбнулся.

— Это Кронберг не совсем дурак. Выловил его в какой-то дыре.

Я чувствовал на себе их доброжелательные взгляды, даже промолчал, что Москва не совсем уж и дыра, это их Нью-Йорк — дыра, Макгрегор продолжил тепло:

— Вы хорошо все видите, Юджин. Но забудьте про эту проблему.

Я переспросил:

— Забыть? Вы хотите сказать, что кто-то уже над ней работает?

Они переглянулись снова, Макгрегор покачал головой.

— Не стану вам врать, Юджин. Никто не работает. Но все равно не занимайтесь ею.

— У меня есть некоторые идеи, — сказал я торопливо. — Пара таких, что сразу даст взрывной эффект!..

Он произнес тем же теплым голосом, но в нем проскользнула властная нотка:

— Все будет хорошо, Юджин. Но вы же знаете, из всех проблем девяносто процентов решаются сами, а остальные десять… неразрешимы вообще.

— А эта?

Он чуть-чуть улыбнулся.

— Проблема, которая вас так волнует, находится в первой группе.

В старом московском кафе по-домашнему уютно. Мне нравится скакать по городам и весям, прыгать по странам и континентам, но приятно и оказаться снова здесь, увидеть знакомые морды и поговорить за жисть. Считается, что за жисть говорят так, бездельники, от избытка свободного времени, но у нас и легкая болтовня чаще всего служит подступом к реальной работе.

Мы уже насытились, неспешно расправлялись с десертом и смаковали кто кофе, кто чай, Арнольд Арнольдович с удовольствием пил козье молоко.

— Где побывали, Женя? — поинтересовался Глеб Модестович. — Смотрю, загар такой средиземноморский… А уезжали белым таким червяком.

Я отмахнулся.

— Стыдно сказать…

— Да где? В борделе?

— Почти. В элитном! На Каннском кинофестивале.

— Ого, — сказал Цибульский завистливо. — Я бы с нашим удовольствием! Кинозвезды, фотомодели…

— Да я больше фильмы смотрел, — объяснил я. — Не до фотомоделей. Десятка три перелопатил, тенденции пытался уловить…

— И как?

— А никак. Писатели и киношники — народ непредсказуемый. Только и заметил, что уже в двух фильмах о рыцарях короля Артура появились негры. Так что можно предположить, что теперь, когда стремительно нарастает экономическая, военная и политическая роль Китая, то на политкорректном Западе сперва среди рыцарей Круглого стола появятся один-два китайца, а потом все станут ими, китайцами. А то и сам король Артур.

— Это когда Китай захватит Америку, — отрезал Жуков сердито, — не раньше.

Арнольд Арнольдович заметил от соседнего стола:

— Ну, а чтобы среди рыцарей Круглого стола появились русские, фильм нужно делать в России?

— Только так, — ответил Жуков горько. — Разве что окружить Штаты атомным подводным флотом? И тайком заложить в крупных городах по атомной бомбе?

Глеб Модестович подумал, согласился:

— Да, уж лучше обойтись без русских в Камелоте. Как-то дешевле обходится.

— А если снимать о королевстве Камелот, — сказал Цибульский, — в Черной Африке? Все рыцари будут неграми?

Арнольд Арнольдович брезгливо проворчал:

— Я вообще не понимаю, откуда выпрыгнули все эти африканские страны? Когда я учился в школе, в Африке жили только два народа: бушмены и готтентоты. И еще в одном месте пряталось крохотное племя пигмеев, что не племя, а ветвь измельчавших бушменов. Вот и все! Откуда эти страны, эти всякие тутси, бэтси, сукси и зимбабве…

Цибульский хохотнул:

— Зимбабве — это не народ, а страна.

— А откуда выпрыгнула? Вроде раньше не было!

Цибульский пожал плечами.

— Не то Трансвааль, не то Родезию переименовали. Они там все попереименовывали.

— Эх, — сказал Арнольд Арнольдович с досадой, — мельтешат, мельтешат… Зачем мельтешат?

— Весь мир мельтешит, — утешил Цибульский.

— Размельтешился, — согласился Арнольд Арнольдович раздраженно. — Не к добру…

— Отмельтешатся, — утешил Жуков с угрозой. — Все пройдет, как сказал мудрый Соломон. И мельтешение тоже отмельтешится… Эх, скучно-то как… Я вот вношу предложение в мэрию парад сексуальных меньшинств назначить на День десантника… Нам важен результат, а он очевиден: общество на несколько недель будет занято разборами полетов, судебными исками, смакованием репортажей с места событий, выступлениями по жвачнику избитых представителей творческой интеллигенции, дискуссиями в прессе на тему: дурость это со стороны властей или же нарочитая провокация, — причем мнения разделятся строго поровну, что даст возможность вести полемику долго, а это то, что нам и надо…

Цибульский хихикнул:

— Ну да, а тебе забава!

— Я ж и говорю, — ответил Арнольд Арнольдович, — что-то скучно стало. Надо вносить в жизнь какое-то оживление. Все мы за государственный счет или за счет фирмы, неважно, украшаем себе жизнь. Даже если для этого надо иногда пойти на липосакцию или увеличение пениса…

Жуков удивился:

— А пенис при чем? Тонкую талию хоть издали видно!

— Увеличение увеличению рознь, — объяснил Арнольд Арнольдович. — Сейчас с легкой руки нашего замечательного Евгения Валентиновича наиболее популярно декоративное увеличение.

— Это… как?

— Если человек делает себе операцию по увеличению полового члена, — объяснил Арнольд Арнольдович рассудительно, — то это понятно зачем. Если же он просто подрезает ту уздечку, чтобы пенис не сдерживался внутри, а вывалился на всю длину, то это в первую очередь для демонстрации…

— А если собирается демонстрировать только одной-единственной? — спросил Цибульский ехидно.

Арнольд Арнольдович отмахнулся:

— Вероятность таких мужчин равна вероятности, что луна сделана из сыра. Скажи лучше, только тем женщинам, с которыми раздевается наедине. Или в групповухах, это не так важно. Полагаю, что так локально и будет… сперва. Но потом этот человек восхочет обязательно продемонстрировать свое сокровище и на публике. Сперва на нудистском пляже, потом и на улице. Что и произошло с подачи Евгения Валентиновича…

Я запротестовал:

— А я при чем?

— Вы были триггером, — сказал Арнольд Арнольдович обвиняющее.

— Медики придумали до меня!

— Но вы ее узаконили, — уточнил он. — Вы ее легализовали. Вы ее ввели в быт.

— Ну…

— Вот и не отнекивайтесь. А то еще придумаем вам какую-нибудь медаль за заслуги.

Цибульский сказал со злорадной задумчивостью:

— Представляю, что на этой медали будет изображено…

Арнольд Арнольдович посмотрел на меня и очень интеллигентно и конфузливо замахал руками.

— Перестаньте, перестаньте! Лучше скажите, это уже имеет последствия?

— Имеет, — сказал Глеб Модестович, — но вообще-то нетрудно было просчитать на примере женщин, хоть и говорится о разнице мужской и женской психики. Женщины раньше мужчин начали заниматься всякими ботоксами и подтяжками, и они же именно потому усиленно начали демонстрировать свои прелести сперва отдельным мужчинам, потом и на публике. Это и понятно…

— Почему? — спросил Арнольд Арнольдович.

Мне показалось, что он просто отводил огонь шуточек от меня. Глеб Модестович тоже бросил на меня беглый взгляд и ответил с несвойственной ему тяжеловесностью:

— Элементарно. Вложить несколько тысяч долларов, а то и несколько десятков тысяч в мучительную операцию, месяц ходить в корсете, спать в неудобной позе… а потом демонстрировать свои сиськи только одному мужчине? Ну, пусть всем тем, с тем совокупляется, — все равно мало! Любой захочется, чтобы все оценили и восхищались. А для этого приходится обнажаться на публике. Так что надо быть готовыми к толпам голых самцов на улицах. Это случится, как только количество этих операций пройдет некую критическую точку.

Они заговорили уже без ехидных улыбочек, серьезно и заинтересованно. Тенденция есть, ее можно успеть скорректировать в ту или иную сторону, посыпались варианты решений, некоторые просто от веселого настроения, некоторые — реальные.

Официантка принесла по второму разу кофе и пирожные, но ее даже не заметили, хотя мини-юбочка уже больше похожа на поясок, а сиськи наружу. Арнольд Арнольдович начал быстро чертить график, его перебивали и тыкали пальцами, куда надо вести линию.

Хорошо, подумал я счастливо. Хорошо возвращаться в это гнездо, где за несколько лет моей работы почти ничего не изменилось!

Глава 4

В кабинете Макгрегора воздух пропитался ароматом крепкого кофе. Перехватив мой недоумевающий взгляд, он криво усмехнулся.

— В чем-то я традиционалист… Вы, молодое поколение, предпочитаете ноотропики, а я пользуюсь проверенным веками. Юджин, я вас вызвал затем, что появились признаки сознательного торможения разработок в области нанотехнологий.

— У нас?

Брякнул и ощутил, что сказанул глупость, но Макгрегор лишь кивнул и пояснил:

— Да, в развитых странах. А это чревато.

— Да, — согласился я, надо что-то сказать, — это нехорошо.

Он нервно дернул щекой.

— Юджин, вы еще не понимаете, чем это чревато на самом деле. Это не значит, что высокие технологии войдут в жизнь на несколько лет позже…

Он сделал паузу, я спросил глупо:

— А что значит?

— Нам просто не дадут завершить их вообще. Никогда!

Он замолчал, я быстро прокрутил в мозгу все возможные варианты развития событий, спросил испуганно:

— Азиатский мир?

Он кивнул.

— Да, их менталитет. Франция уже вот не Франция, а какое-то Марокко, и хотя мы не расисты и даже не националисты, но для нас вовсе не безразлично, что темп научных разработок во Франции резко замедлился! Ислам направлен на изучение внутреннего мира человека, он хорош по-своему, но в данном случае нам нужно именно быстрое развитие технологий, чему не мешает католическая церковь.

Я сказал осторожно:

— Ну, вообще-то мешает…

Он отмахнулся.

— Мешает, как церковь, как вообще любая религия, но ислам намного сильнее, живучее и способен даже человека науки отвратить от работы в лаборатории ради посещения мечети и углубленного изучения Корана. Сейчас иммиграционная политика в Европе такова, что ее захлестывают могучие волны нашествия иммигрантов из Азии, Востока и Африки. А это грозит резко затормозить нашу работу…

Я подумал, репа разогревается, как проц без обдува, от интенсивной работы, я ощутил жар, спросил, запинаясь:

— Но тогда… нужно привлекать… простых… в смысле европейцев? Мы не сможем… через правительства или партии… Там все на поддакивании массам… Но если суметь правильно настроить массы местных против иммигрантов…

Он прервал:

— Юджин, вы все правильно поняли! Действуйте. Времени у нас мало. А то, что вы сделаете, не сработает сразу. Боюсь, что мы уже сильно опоздали. Только бы не… слишком.

— Мы все успеем, — заверил я, хотя четко еще не понимал, что именно успеем, но Макгрегор очень устал и нуждается в поддержке. — У нас хватит сил!

Он криво усмехнулся, потер виски, лицо бледное, осунувшееся. Темные мешки под глазами стали еще выразительнее. Я задержал дыхание, встретив его взгляд, но Макгрегор лишь пару мгновений изучал меня, затем кивнул на кресло.

— Юджин, вы уже догадываетесь, что от нашей работы зависит будущее всего человечества. Это не красивые слова, это невеселая правда…

Я молчал, чувствуя за тонкими стенами здания бесконечный черный космос. Чтобы зубы не стучали, покрепче стиснул челюсти. Пальцы сжали подлокотники так, будто я старался выдавить воду.

— Мы в той стадии, — сказал он, — что при этой чертовой политкорректности все еще можем упустить шанс… да, все еще можем не просто опоздать, но и… никогда не добиться. Сейчас Европа наводнена мусульманами, а это значит, что все больше населения уходит в духовные искания…

Я кивнул, Макгрегор не говорит, что ислам — это терроризм, умный человек, да и я не тупая толпа, заполнившая площадь на митинге, мы оба знаем прекрасную и могучую силу ислама, но, к сожалению, она направлена в глубь души человеческой, но не на высокие технологии.

— Все стремительнее развиваются азиатские тигры, — сказал он тяжело, — все сильнее оказывают влияние на события в мире Южная Америка, Африка, весь арабский мир… Мы можем не успеть!

Я решился спросить осторожно:

— Но в то же время мы не хотим и тормозить их развитие? Как я догадываюсь, это вовсе не потому, что мы вот такие политкорректные и гуманные?

Он нервно дернул уголком рта, то ли улыбка, то ли судорога.

— Конечно, не потому. Мы рискнули сыграть на опережение! Это огромный риск, мы сейчас балансируем на гребне стремительно несущейся волны, которую сами же и создали. Но, выбери мы сценарий с более спокойным развитием, нас могла бы подмять азиатско-исламская волна. Я говорю не о расах или национальностях, а о духовной разнице… Нашей устремленности к высоким технологиям мог бы прийти конец.

Я пробормотал:

— Но сейчас высокие технологии активно развиваются даже в Китае… Ах да, простите, это же наши фабрики! Да и вообще наше влияние.

Он кивнул.

— Именно. Но если наше влияние сменится влиянием ислама?.. Потому и надо спешить! Сейчас мы, а не Северная Корея или Иран, лидируем в высоких технологиях. Но наше преимущество настолько крохотное, что мы практически на равных хоть с Кореей, хоть с Ираном. Обе страны могут ввергнуть мир в ядерную зиму, тогда будет не до науки — выжить бы в норах!

Я молча слушал, в нужных местах кивал. Уже знаю, что когда человечество подойдет к сингулярности, лавина научных открытий будет нарастать и нарастать, мир будет изменяться в месяцы, дни, а потом часы! Для нормальных людей, не ставших сингулярами, мир внезапно окажется населен сверхчеловеческими… нет, сверхчеловек — это прежде всего человек с возведенными в степень его человеческими возможностями, а мир окажется населен сверхразумными и потому абсолютно непонятными существами.

— Мы все же должны успеть, — сказал я без особой уверенности. — Должны…

Он ответил очень серьезно:

— Юджин, нам приходится очень спешить. Наша земная цивилизация выжила и просуществовала до нашего дня просто чудом! Это невероятное стечение удачных обстоятельств. Я уж не говорю, что само происхождение жизни является настолько уникальным, что когда настоящие ученые пытаются просчитать эту вероятность, у них получается настолько запредельная цифра, что жизни ста дециллионов вселенных будет недостаточно…

Я сказал робко:

— Но в Дакоте построили новую станцию, чтобы ловить сигналы других цивилизаций из космоса…

Он отмахнулся.

— Юджин, это наша станция. Мы такие устанавливаем… ну, вы уже поняли зачем. По глазам вижу. Вы очень понятливый молодой человек и все схватываете мгновенно. И вы не зашорены, что еще важнее. Так вот нам не всегда будет так везти! Возможно, сплошная полоса удач прервется полосой катастроф. Ну там Солнце взорвется, а оно в самом деле очень нестабильно, мы эти данные тщательно скрываем, или мощный поток гамма-лучей из пространства зацепит Солнечную систему, комета или метеорит по Земле шарахнет… да есть тысяча опасностей, и что тогда?

Я сказал осторожно:

— Вообще-то всех этих катастроф мы уже не увидим. Достаточно одной.

Он сказал тяжело:

— В том-то и дело. Вот тогда и взвоем!.. И схватимся за головы, осознав, что если бы, к примеру, Гитлер не развязал Вторую мировую войну, которая опустошила центр цивилизации — Европу, мы бы уже сейчас строили города на спутниках Юпитера и Сатурна, а на Марсе и Венере уже цвели бы яблони!.. А если бы удалось избежать Первой мировой, которая опустошила не только вашу Россию, но и всю Европу?.. Германии снова пришлось поднимать всю науку и промышленность, а это непросто.

Я сказал тихо:

— Понимаю. Если бы удалось избежать кровопролитнейших войн, мы бы продвинулись дальше… А так можем и не успеть. Увидим летящий в нашу сторону астероид, что через десять лет разобьет Землю вдрызг, и поймем, что если бы научная мысль работала не над конструированием фаллоимитаторов нового типа, а над ракетными двигателями…

Он отмахнулся, голос прозвучал с мягким укором:

— Юджин, что вам эти фаллоимитаторы? Их не избежать. А вот если бы десятки миллионов человек не погибли в последнюю мировую, среди которых сотни тысяч ученых, если бы не разбомбили научные центры… эх, словом, сейчас спешить очень, очень надо. Возможно, от спасения нас отделяют не века, а всего лишь годы, даже месяцы. Так что вперед, Юджин, как у вас говорится, и — с песней!

— Есть, шеф, — ответил я, вскакивая. — И барабан на шею.

— Мы работаем без барабанов, — напомнил он строго, но глаза смеялись. — Есть наивные, которые полагают, что идеология берется из ниоткуда и существует сама по себе. Люблю таких! На их фоне таким себя гением чувствуешь… Вот, к примеру, когда уже при капитализме стало не хватать рабочих рук для бурного роста промышленности, мы быстро придумали движение за равноправие женщин, финансировали его…

Я кивнул, улыбнулся понимающе.

— Да, это было круто. Женщины дальше сами сражались за свои права, наша организация их только направляла… Таким образом в производство было вброшено сразу несколько десятков миллионов рабочих рук, что вызвало новый бурный рост.

Макгрегор посмотрел на меня вопросительно.

— Вы все понимаете верно, Юджин. Нам нужен бурный рост, потому и была придумана идеология равных возможностей для всех. Весь мир вовлекли в изнурительную работу на износ, больше похожую на бег по пересеченной местности с мешком камней на плечах!..

Я видел, что должен как-то среагировать, помялся и развел руками.

— Ну да, теперь да. Как только отпадет необходимость, чтобы все люди работали на нашу программу… в смысле, как только будет выполнена, отпадет необходимость и в такой идеологии?

Макгрегор сказал почти ласково:

— Договаривайте, Юджин, договаривайте. Не страшитесь.

От его тона пахнуло смертельным холодом. Я сказал, стараясь не меняться в лице:

— Отпадет необходимость и в… массе этих рабочих рук.

— Вместе с их носителями, — договорил Макгрегор, чувствуя, что я никак не решусь произнести роковые слова. — Вы же видите, Юджин, они не нужны будут даже в автоматизированном мире, где все будет под контролем умных механизмов. Я уж молчу про сингулярность, про нее сами легко додумаете.

Ошалелый, я долго перебирал разговор и, кажется, уловил подсказку Макгрегора, что хорошо бы в свободное от работы время придумать новую идеологию для людей, в которых отпадет необходимость. В том смысле, что не только тяжелый ручной труд, но и вообще любой труд все больше перекладываем на плечи умных машин. А значит, святость идеологии труда нужно заменить чем-то иным, не менее, как говорится, священным.

Человек должен верить, что он не просто живет, но и выполняет какую-то священную миссию. Иначе такое начнется…

Я снова сократил сон до трех часов, лихорадочно перерывал горы материалов, начал нащупывать некую идею, потом она выкристаллизовалась в некие тезисы. Дескать, человечество, как и отдельный человек, тоже проходит через циклы: работа-отдых-сон, работа-отдых-сон… Так вот сейчас первый рабочий день человечества заканчивается, впереди тысячелетний отдых, сон, а потом снова придется засучить рукава.

Синтия сперва заглянула в список, не лишен ли я права доступа на Олимп.

— Ого!.. Еще один зеленый плюсик…

— А что это значит? — поинтересовался я.

Она сказала важно:

— Это как фантики. Или крышечки от пепси. Насобираешь много — получишь приз.

— Приз — это…

— Угадали, — ответила она, — это повышение. Но вы сперва насобирайте фантики.

Я сказал самоуверенно:

— Я, да не насобираю?

Она улыбнулась, я прошел мимо и толкнул дверь. Макгрегор поднял голову от бумаг, взгляд поверх очков некоторое время оставался расфокусированным, затем я снова увидел собранного и остро мыслящего главу международного отдела по особым операциям.

— Да, Юджин?

— Я набросал тут вариантик, — сказал я скромно.

Он поинтересовался с недоумением:

— Чего именно?

— Новой идеологии для человечества, — ответил я, едва не лопаясь от гордости. — Вот, взгляните, шеф.

Все свои разработки я сумел ужать до странички, понимая, что шеф не станет просматривать кучу бумаг, а потом и страничку подсократил на треть. Сейчас Макгрегор просматривает ее с едва сдерживаемым нетерпением, и я порадовался, что наступил на горло своим песням и сократил, а потом еще и еще раз сократил.

— Та-а-ак, — произнес он наконец озадаченно, продолжая пробегать глазами текст, — ты в самом деле сделал это…

— Да, шеф.

— С такой идеологией, — сказал он и отодвинул листок, — человек действительно ощутит себя важным. При полном безделье и то ощутит! Даже полное ничтожество будет считать, что выполняет священную миссию… Гм… Зачем ты этим занимался? Или только сегодня пришла идея, и ты решил записать, блеснуть?

Я покачал головой.

— Что вы, шеф! Я работал две недели. С утра и до утра. Без сна и отдыха.

Он продолжал всматриваться в меня.

— Хороший ты человек, Юджин, — произнес он с некоторым сожалением. — Очень хороший. Другой бы уже давно все сообразил.

Когда я вышел из кабинета, Синтия смотрела сочувствующе, как на тяжелобольного. Я спросил сердито:

— Что случилось?

— Ничего, — заверила она. — Совсем ничего… Только два плюсика возле твоего имени исчезли.

Я прошел мимо до двери, там наткнулся лбом на неожиданную мысль, круто развернулся.

— А минус появился?

— Нет, — заверила она с испугом.

Я вышел в коридор молча, подумал только, что минус может означать все, что угодно. Недаром же Синтия так испугалась.

Глава 5

Вчера купил «Бугатти» за полтора миллиона евро. Просто зашел и купил. Без напряга. Самая дорогая на сегодня машина в мире, но я даже не ужимался в бюджете. Правда, последние месяцы прошли в такой напряженной работе, что иногда ел в дорогом ресторане, иногда на ходу поглощал дешевые бутерброды, иногда вообще забывал перекусить даже на бегу.

Денег на счету подкопилось, даже возникла мысль купить какое-нибудь предприятие, чтобы еще и добавочный доход на случай черного дня.

По-моему, кое-кто из наших так и сделал. Работаем на износ, некоторые не выдерживают нагрузки, сваливают на отдых, подкопив солидную сумму. Остаются по большей мере такие фанаты, как Макгрегор, или безголовые вроде меня. У нас нет лазейки для отступления, мы слишком увлечены возможностями, когда мир можно втихую перекраивать, подталкивать, гасить и разжигать конфликты, вести ускоренным темпом к прогрессу даже тогда, когда уже и большая часть общества желала бы полежать на лугу и понаблюдать за стрекозами.

— Мы все работаем на износ, — сказал как-то Макгрегор, — но надо сделать так, чтобы и все население планеты работало на износ. Пусть даже не подозревая, что это не их желание, а наше.

— Все на износ? — спросил я. — Я как-то застал нечаянно разнос, который вы устроили Штейну…

Макгрегор взглянул на меня остро.

— Вы запомнили?

— А вы? — ответил я вопросом на вопрос. — Мне кажется, вы что-то заметили!

Он досадливо покусал губы, глаза смотрели в одну точку.

— Конечно, заметили.

— И что?

Он устало развел руками.

— Вы не знаете, что это не только со Штейном. Увы, подобное случилось с целым рядом наиболее высокопоставленных… сотрудников.

— Очень жаль, — вырвалось у меня.

Он поморщился.

— Что вы за идеалист такой? Должны радоваться… Не поняли? Освобождаются места наверху…

— Ну как можно!

Он отмахнулся.

— Да шучу-шучу. Устают люди. Пашут-пашут, а потом вдруг… Все-таки мы человеки, а не самопрограммируемые… Нас создавала и программировала эволюция совсем не для такой работы. Это мы сами пытаемся прыгнуть выше головы! Но одни могут, другие — нет.

Его взгляд метнулся мимо меня на экран, я видел, как вздулись желваки, кожа на скулах натянулась, а в глазах появилось затравленное выражение.

— Черт!.. Опять…

— Что стряслось? — спросил я встревоженно.

— Давление растет, — ответил он раздраженно. — В паровом котле…

— В какой стране? — спросил я деловито.

— Данные со всех континентов, — ответил он зло. — Черт, только что принимали экстренные меры, выпускали пар… Внимание! Начальникам отделов срочно ко мне. Срочно.

Минуты через три в кабинет быстро заходили встревоженные сотрудники. На меня поглядывали хмуро, предполагая, что это я виноват в срочном вызове.

Макгрегор нетерпеливым жестом велел всем сесть, сказал жестко:

— Непредвиденное повышение напряженности в обществе!.. Сразу на полпроцента всего за две недели. Это беспрецедентно. Дорогой Фриц, попрошу вас заткнуться со своими пятнами на Солнце! Уже достали. Мне нужны не объяснения, а результаты. Всем временно оставить все проекты и срочно искать пути снижения напряженности в обществе!

Штейн, ощутив, что персонально ничего не грозит, сказал бодро:

— Все сделаем, шеф!.. Не впервые гасить мировые пожары.

Макгрегор посмотрел хмуро, не понравилось, что Штейн недостаточно проникся серьезностью момента, сказал раздельно и жестко, словно произносил самое важное заклинание всех времен и народов:

— Любой ценой, понимаете?.. Любой ценой удержите этих существ от войн!

— Мэйк лав, но во, — вздохнул Гадес.

— Да, — едва не прорычал Макгрегор. — Великий Данциг резко снял накал страстей, направив чувства в сторону секса, но сейчас в сексе дозволено все…

Я вскинул руку. Он рыкнул недовольно:

— Что?

Я поднялся и сказал вежливо:

— Не все. Раньше многое даже между мужчиной и женщиной считалось развратом, вы лично те времена застали, а теперь уже не разврат даже с однополыми. Однако есть еще ниши…

Он прервал резко:

— Не надо подробностей. Я даю вам полную свободу! Делайте все, только бы эти дряни не воевали, не устраивали революций, не искали повода для конфронтаций. Нам нужно прожить мирно еще несколько лет. Чтобы мировое вэвэпэ не снижалось. Всего несколько лет, ясно?

— Куда уж яснее, — пробормотал я и сел.

Он хлопнул ладонью по столу.

— Все. Идите.

Толпясь в дверях, мы поспешно покинули всегда такой гостеприимный кабинет. Я слышал, как Кольвиц пробормотал:

— Не знаю, как вас, а меня ужасает разврат в обществе. Ужас, мы же и насаждаем!

Штейн метнул в него острый взгляд, но ничего не сказал. Промолчал и я. Похоже, именно здесь проходит незримый водораздел между людьми и трансчеловеками, что идут в сингулярность.

Людей ужасает потому, что живут в этом мире, а мы относимся равнодушно, потому что это безобразие в их обществе, не в нашем. В их мире трахаются люди, собаки, насекомые, все недалеко ушли друг от друга, в нашем будет то, что сами возьмем из этой вселенной, если изволим. А еще придумаем себе в миллиарды раз больше высоких радостей, каких люди даже вообразить не могут.

Умер Тотлинг, один из старейших. По слухам, не то глава, не то один из глав, я все еще не знаю структуру верхушки нашей организации. Как раз тот печальный случай, когда не помогла ни финансовая мощь, ни собственный институт долголетия, который следил только за его здоровьем и взвешивал под неусыпным контролем каждую морковку, не помог круглосуточный мониторинг здоровья. С возрастом диапазон возможностей снижается, это в молодости можно выпить литр виски и весь вечер танцевать, ночь напролет трахаться, утром опохмелиться и бежать на работу, а в зрелом, назовем его так, возрасте шаг вправо — шаг влево уже может выйти боком…

Тотлинг всего лишь пробыл на одном из рядовых официальных приемов чуть дольше, выпил всего бокал шампанского, но это можно было делать еще год назад, но не в этом… словом, лучшие медики планеты пытались вывести его из сумеречного состояния, но организм был настолько изношен, что нельзя ни один орган поддерживать за счет других, как обычно делается в современной медицине.

Я видел, как помрачнел Макгрегор, как стал неразговорчивым всегда словоохотливый Вульф. Не то чтобы они были друзьями не разлей вода, мне кажется, в зрелом возрасте друзей только теряют, а не приобретают, но они были из одного отряда элитных борцов за продление жизни, и любые потери бьют по остальным.

В обед мы сидели в кафе, кусок в горло не лез, хотя я Тотлинга почти не знал, видел только на портретах и знал, что он один из создателей «зеленой революции», что покончила с постоянным голодом в Индии и почти всех слаборазвитых странах, он разделил английский доминион на Индию и Пакистан, избежав большой войны, а еще он предотвратил несколько конфликтов в арабском мире, что привели бы к войне.

Вульф проворчал:

— А у него ж все было… Любой институт геронтологии мог бы купить.

— Не все могут даже олигархи, — откликнулся Штейн.

— Да и никто еще не знает, — сказал Гадес, — что нужно для долгой жизни. Одни уверяют, что надо прекратить трахаться, мол, жизнь не расходуется, другие — что трахаться нужно как можно больше и чаще, организм тренирует сердце и спинной мозг. Те и другие оперируют данными, цифрами, графиками… те и другие профессора и академики… с ума сойти!

Штейн фыркнул:

— А что тебя тревожит?

Гадес проворчал с неудовольствием:

— Ну, что есть истина, к примеру.

— Зачем это тебе? — спросил Штейн с изумлением. — Нет, скажи!.. Ты что, Пилат? Тебе что, в самом деле важно, сколько будут жить эти люди? А Тотлинга заморозили в тот же момент, как признали его мертвым. Он еще нас переживет!

— Может быть, — сказал Гадес хмуро. — Но я хотел бы дожить до времен, когда отчалит ковчег с моим живым телом, а не превращенным в замороженное полено.

Только Вульф пожал плечами.

— При чем тут эти люди? Мне самому интересно.

Они заметили, что я слушаю, заулыбались и перевели разговор на другую тему. Я тоже сделал вид, что и не слушал вовсе, но осталось странное ощущение и какая-то неясная заноза в странном словосочетании насчет «этих людей». Как будто разговор идет о марсианах. Или атлантах, что с Атлантиды или Лемурии.

В связи с автоматизацией простейших процессов, как говорят везде и всюду, высвобождается все больше рабочей силы. То есть все больше самых «простых» теряют работу, а переучиваться на более сложную не хотят. У них удачный повод получать высокое пособие по безработице, устраивать беспорядки на улицах с требованиями уравнять размер пособия с зарплатой министра труда, а остальное время проводить в пьянстве и дебошах.

Правительства всех стран ломают головы, чем бы занять всех этих существ. Раньше было проще: бери кирку и ломай камень для пирамиды фараона, завоевывай Сибирь, осваивай Новый Свет, распахивай целину, отвоевывай Гроб Господень, сейчас же везде создаются министерства с огромными штатами, где заняты одной-единственной проблемой: чем занять всю эту толпу, как обеспечить ее занятость? Уже вовсе не для того, чтобы получить от них что-то для общества, а чтобы хотя бы не вредили, для этого им и пособие, и раздача бесплатного хлеба и зрелищ…

Всем нам, сотрудникам организации, вне зависимости от того, кто чем занимается конкретно, сказано, чтобы заодно тоже искали пути, чем занять все это стремительно растущее… гм… никто не произносит слово «быдло», но я чувствовал его в контексте.

Макгрегор обронил, что у нас не только больше возможностей, чем у правительств отдельных стран, но, главное, мы не стеснены необходимостью заискивать перед «простым народом», добиваться его поддержки на выборах. Потому прежде всего мы должны думать об эффективности. Это не исключает, что все будет проведено тайно, но скрытность можно обеспечить отвлекающими маневрами или другими средствами, которыми не располагает правительство отдельной страны.

Штейн на днях назначен еще и начальником сектора паранормальных явлений. Это не значит, что верит в эту хрень, он и так руководит распространением хрени по всем средствам информации, а главное — придумывает и придумывает сенсации.

Последняя его работа — придумка насчет появления неких суперодаренных детей, которых якобы назвали «детьми индиго» по цвету ауры, которая от них исходит. Конечно, Штейн придумал и саму ауру, и цвет — слово понравилось, так объяснил нам, а какой это цвет, мол, сам не знаю, — а также составил целый набор свойств, которыми обладают эти уникальные дети.

Я читал и удивлялся: усваивают знания мгновенно, то есть без учебы, а это ж самая что ни есть великая мечта лодырей и халявщиков, также они видят людей насквозь, лечат их болезни, видят в землю на два метра вглубь…

На меня Штейн посматривает с дружеской и покровительственной усмешкой: он в начальниках крупного отдела уже лет двадцать, а мне даже сектор никто не доверяет, здесь я все еще служащий общего отдела, у нас именуемый инструктором. А что глава каких-то региональных служб — это из Нью-Йорка не видно. Американцы вообще полагают, что вокруг США — пустыня, Сибирь и дикие народы.

— Человек жаждет чуда, — сказал он безапелляционно, — любого! Если верующие видят, как плачут иконы, старые бабки верят гадалкам, то люди интеллигентные и с высшим образованием нуждаются в чем-то более… ну, более! Все равно нуждаются, как и старые суеверные бабки.

— А образование? — возразил Вульф.

— Образование ни при чем, — отрезал Штейн. — Жажда чуда — это более глубокое чувство, чем образованность.

— Халява, — пробурчал я.

— Халява, — согласился он охотно. — Халява для всех. Если раньше была для всех одна халява — от богов, то с приходом христианства источников стало два: белая и черная магия. То есть халяву мог дать как бог, так и дьявол. Потом пришло образование, образованные уже не верят в чертей и ангелов… однако жажда чуда никуда не делась!

— Вот и даешь им детей индиго, — сказал я.

Он хитро прищурился.

— Понравилось?

— Нехило, — признал я.

— Всего лишь?

— Здорово, — сказал я. — По крайней мере оригинально. Такое, что как раз для рерихнутых, облаватенных, закашпированных… Там дурь проходит, но пустоту заполнить чем-то надо.

— Вот-вот, — сказал он. — Умный ты мужик, Юджин.

— Я не мужик.

— А кто?

— Мужчина. Это у вас в Штатах одни мужики.

Он отмахнулся и сказал примирительно:

— Мужиков везде хватает. Некоторые еще и гордятся, что они мужики. Правда, правда! Сам таких идиотов видел.

Вульф спросил непонимающе:

— А можно мне узнать разницу? А то я ваш русско-американский менталитет усваиваю плохо.

Штейн посмотрел на меня.

— Можно я объясню этому европейцу?

— Валяй, — сказал я.

— Мужчина, — сказал Штейн, — это почти что джентльмен, только попроще. Более массового, так сказать, розлива. Осовремененный, адаптированный. Мужик — это из бывшего простонародья, что до сих пор выходит на улицу с расстегнутыми штанами. И слюни не вытирает. А если вытирает, то рукавом. И сморкается двумя пальцами…

— Иногда ухитряется одним, — уточнил я. — Попеременно зажимая ноздри большими пальцами. На асфальт.

Вульф поворачивал голову то к одному, то к другому, в глазах непонимание, как такое возможно, а Штейн закончил злорадно:

— Еще сморкается в скатерть. Хоть русский мужик, хоть американский. Хоть европейский.

— У нас в Европе таких нет, — запротестовал Вульф.

— Мужики есть везде, — сказал Штейн веско. — Мужик неистребим! В каждом из нас есть мужик на разной глубине затоптанности. Я их раньше кормил дрянью попроще, но когда мужики получили высшее образование, то пришлось им впаривать нечто вроде бы духовное и высокое: рерихнутость и всякое, а потом бермудский… Дети индиго, можно сказать, уже законченный проект! Я насытил его кровью и плотью, он уже разрабатывается на полном серьезе без всякого участия моей команды! Я сам удивился, как легко он пошел, хотя я всех людей перебросил на другой проект…

— Какой?

Он погрозил пальцем.

— На какую разведку работаешь? Так я тебе и скажу, что у нас в части двадцать пулеметов, три тачанки и пароль «Гренада»!.. Ха-ха, это будет бомба, Юджин, когда запущу в массмедиа!.. Дураков на свете много. А еще больше тех, кому без чуда жизнь немила. Им хоть бермудский треугольник, хоть дети индиго — сразу счастье в глазках, жизнь обретает смысл…

Я перебил:

— Бермудский треугольник тоже ты?

Он вздохнул, развел руками.

— Я тогда еще здесь не работал… Идею подал сам ныне почивший… Он поиск Старших Братьев по Разуму поставил на широкую ногу, привлек… вернее, отвлек внимание общественности и посещения нашей планеты зелеными человечками придумал… Правда, про похищения это уже чисто моя придумка!

Вульф сказал, оживая после неподъемной информации о загадочной натуре мужика:

— Мои специалисты подсчитали, что только поиски инопланетян на Земле снизили уровень социальной напряженности на две десятых процента!.. И не меньше пяти-шести сотен излишне активных, что могли бы для властей стать источниками неприятностей, удалось спихнуть в эту безопасную дурь. Плюс несколько миллионов человек заняли свои мозги этой ерундой, а могли бы наткнуться на что-то нежелательное…

Я развел руками.

— Детей индиго обсуждают не так часто, как НЛО, но, признаю, вы сумели отвлечь от острых вопросов немало голов. Хорошая находка!

— Еще не то будет, — пообещал Штейн таинственным шепотом. — Пока сказать не могу, но сам увидишь! Одну наводку дам — попадутся и самые грамотные.

— А вот не попадусь! — сказал я.

Он хохотнул.

— Ты же не просто грамотный. Ты еще и умный парень, а это совсем другое. Грамотных у нас много…

Он хлопнул меня по плечу, захохотал громче и удалился походкой победителя. Я проводил его взглядом. Штейн мог бы придумать что-то попроще и охватить народу побольше, но он берет мишенью интеллектуальный слой. Учитывает, что демократия демократией, а правит меньшинство. Демократия — это припугивание толпой толпы в интересах толпы. Но припугиваем мы, меньшинство.

Все-таки любое общество строится по единому скелету. У Макгрегора периодически собираемся точно так же, как мы собирались у Глеба Модестовича.

Сегодня он начал с того, что у каждого человека есть свой запах, по нему его отличает от других не только собака, но жена, дети и даже соседи. Но как бы человек ни был индивидуален, в толпе обретает общий для толпы запах агрессии, насилия, убийства, поджогов, перевернутых автомобилей, разбитых витрин, опрокинутых мусорных баков…

Зато публика, в отличие от толпы, запаха не имеет, потому с нею не только легко иметь дело, но и приятно. Публике нужно всего лишь рanem et circenses, а так делай что хочешь: хоть вводи диктатуру, хоть гомосексуальные браки, можно продать или подарить Курилы — публике это по фигу. Потому мы должны постоянно следить, чтобы народы оставались публикой и ни в коем случае не становились толпой.

Штейн вставил ехидно:

— Толпой следует управлять в соответствии с ее дуростью, а не по-умному. Умного толпа не только не поймет, но и не примет.

— Поэтому, — уточнил Вульф, — на предстоящих выборах президента не стоит делать ставку на Миллигена. Слишком умен, образован… А то, что профессор, а не, скажем, актер или спортсмен, так вообще моветон…

— Президент вообще-то должен быть даже глуповат, — согласился Макгрегор. — Вот у нас в Штатах один глупее другого, а каждого следующего называют худшим президентом в истории Америки! Но здесь такая точная система сдержек и противовесов, что ни один президент просто не в состоянии наделать больших глупостей. В смысле для страны. А то, что президента Германии или Франции путает с далай-ламой, — это его личные промахи.

— Ага, личные! — пробурчал Гадес.

Макгрегор взглянул на него строго.

— А что? Простому народу это даже нравится. Мол, такой же, как и они сами.

— Тогда он, может быть, прикидывается дураком?

— Может быть, все может… — согласился Макгрегор. — Но до чего докатились, а? Чтобы стать президентом, нужно доказать, что ты такой же дурак, как и большинство избирателей.

Я слушал, помалкивал. Мир усложняется стремительно. Раньше только клинические идиоты не понимали, что в нем происходит, потом — простые дураки, затем — недалекие, а сейчас и люди в самом деле умные, развитые, начитанные… путаются в самых, казалось бы, простых понятиях.

И все потому, что нельзя ухватить все. Чем больше становятся специалистами в своей области, тем меньше успевают понять общемировое, и тем легче ими манипулировать.

Вчера я запросил тридцать миллиардов долларов на разработку онлайновых игр. Из них двадцать — на темы Средневековья, так как в том простом мире любой человек, даже футбольный фанат, чувствует себя уверенно и может выбрать роль хоть повелителя королевства, хоть мудреца и мыслителя, хоть исследователя тайн природы или просто путешествовать, зная наперед, где что лежит.

А вот современность — такая мутная водица, которую надо замутить еще сильнее, чтобы ничьи случайные прозрения не помешали строительству нового мира.

Эти игры по моему негласному заказу ускоренно клепают по всему миру. Играйте, ребята, в онлайне, убивайте и режьте там, не выходите на демонстрации, митинги, протесты…

Макгрегор усмотрел в прогнозах усиление напряженности в молодежной среде, специалисты обещают повышение на треть процента.

Мы по его вызову явились моментально, знаем, когда срочно, а когда можно проволынить, Макгрегор оглядел всех строго и хлопнул ладонью по столу.

— Треть процента!.. Это много. Срочно принимайте меры.

Штейн спросил настороженно:

— В чей отдел?

— В общий, — ответил Магрегор, все посмотрели на меня, он тут же поправился: — В общий котел. Кто придумает решение первым, тому и пряник.

Штейн сказал с облегчением:

— Понятно, тогда это Юджину.

— Почему? — спросил Макгрегор.

— Он самый быстрый, — ответил Штейн. — На ходу подметки рвет.

Макгрегор поднял взгляд на меня.

— Беретесь?

— Почему я, — пробормотал я. — Это нечестно. Пусть все берутся. Вдруг у кого-то озарение, и он прямо сейчас выдаст стопроцентный результат!

Вульф сказал с некоторой злорадностью:

— Такую проблему лучше всего решить в сфере ослабления вожжей. Предпочтительно в морали. А в этой области блестяще зарекомендовал себя, по слухам, долетающим из далекой сибирской Москвы, некий гениальный сексуальный маньяк…

Я нахмурился, все-таки за мной закрепляется некая сомнительная репутация. Хотя все понимают, что блестящих результатов я добивался именно потому, что делал то, чего другие пугливо сторонились, как бы на них ничего не подумали, но все-таки подчеркивают, что они-де чистенькие…

Макгрегор кивнул, все понимает, даже умнейшие люди подвержены мелким страстишкам, похлопал ладонью по столу.

— Берутся за решение все. Повторяю, чье решение будет своевременным и удачным — получит пряник. Все! Идите, работайте.

Мы вывалились из кабинета небольшой, но плотной толпой, галдящей и слегка вздрюченной. Штейн крутил головой.

— Треть процента… треть процента… Не так уж и много…

— Так не треть процента, — уточнил Вульф, — а на треть процента. А сколько там уже есть?

— В смысле до взрыва?

— Да хотя бы до выхода первых ребят с бейсбольными битами на улицы.

Штейн буркнул:

— Надо смотреть. Я уж думал, что успеем все развернуть до…

Вульф кашлянул, мне почудилось, что он указал взглядом на меня. Штейн тут же поперхнулся, замялся, развел руками.

— М-да, — сказал он, — не успеваем. Вечно не успеваем! Только начнешь, как что-то новое влезает, вытесняет…

Я сделал вид, что ничего не заметил. Гадес посмотрел на него с укором, а мне сказал наигранно легко и весело:

— Юджин, ты хорошо придумал насчет инцеста. Жаль, нельзя повторить.

— Специалист, — сказал Вульф с похвалой. — Знаток!

— Да ладно тебе, — сказал Штейн. — Он просто знает, что нужно для простого народа.

— Быть ему президентом, — воскликнул Вульф. — Я обещаю голосовать только за Юджина!

Штейн сдвинул плечами.

— А что? Все верно, хорошие правители всегда уделяют много внимания простым людям. Но это не обязательно добродетель. Собаки, например, уделяют много внимания блохам. Так вот ты уделяй, уделяй, но… будь отстраненнее. Это непорядок, если собака вдруг почувствует себя блохой.

Он хлопнул меня по плечу и, хохотнув, ушел. Вроде бы подбодрил, но у меня остался нехороший осадок. Все верно, когда на такой высоте, то не до отдельных людей, мы оперируем многомиллионными массами. Хорошим полководцем считается тот, который бестрепетно пошлет на верную смерть десять тысяч человек, чтобы выиграть битву, заодно истребив сто тысяч солдат противника. Умом понимаю, но все-таки слишком глубоко во мне эта интеллигентская гнильца, что зудит о совести, о нравственности, о внимании к отдельным людям. Даже к этим, простым, которых я в глубине души презираю, но никогда не говорил такое вслух, не принято.

Глава 6

Сегодня, когда я докладывал о проделанной работе Макгрегору, в кабинет ворвался Штейн, лицо белое, сказал отрывисто:

— Только что в Центре Крионики повысилась температура!..

Макгрегор вскочил, отшвыривая стул, лицо напряглось, глаза загорелись бешеным огнем.

— Насколько серьезно?.. Докладывайте. А вы, Юджин, прошу вас, слетайте туда немедленно!

Я пулей вылетел из кресла.

— Бегу.

Макгрегор успел крикнуть:

— Гребаная страна, опять перебои с электричеством!

Я бегом выскочил из кабинета, промчался по коридору и так же на скорости достиг стоянки. Охранник провожал меня удивленным взглядом, а я понесся, превышая скорость, повернул в запрещенном месте и даже проскочил на красный свет. Прикроют, если чего, у нас права никогда не отберут, через двадцать минут бешеной гонки я остановился перед зданием Центра Крионики.

Насчет гребаной страны — это он со зла, на самом деле перебои с электричеством случаются во всех странах, не только здесь, в США, самое грандиозное было совсем недавно, когда восемь часов две трети страны жили без электричества, миллионы оказались заперты в подземках метро, в лифтах, на подъемниках…

К счастью, все окончилось благополучно, да и трудно там навредить: все системы продублированы, имеются собственные мощности. Однако реакция Макгрегора показательна. Почти у каждого из верхнего эшелона там родители, у кого-то жена… Да и для каждого уже припасена индивидуальная камера.

Я прошелся вдоль камер с крионированными, постращал бледного управляющего санкциями, он клялся, что произошел исключительнейший случай, что я и сам вижу, я кивнул милостиво и отбыл.

По дороге просмотрел новости, снова на передних полосах глупость видного ученого, прогнозирует, что через сто тысяч лет человек будет двухметрового роста и сможет жить сто пятьдесят лет.

В кабинете Макгрегора все еще Штейн, Вульф и Кольвиц, уже знают, что с крионикой норм, но на всякий случай там еще больше подзатянут гайки и усилят бдительность. Я с ходу рассказал про ученого идиота, простых вещей не понимает, все трое слушали с интересом, переглядывались, а Вульф не выдержал и хохотнул, но оборвал себя и сказал виновато:

— Простите, Юджин, продолжайте. Это очень интересно. Жаль, Гадеса сейчас нет, он бы тоже послушал с удовольствием.

Я спросил настороженно:

— Гадес при чем?

Все улыбались, а Штейн, из них самый мягкий и терпеливый, сказал почти ласково:

— Дорогой Юджин, Гадес отвечает за эту линию умонастроения общества. Ему было бы интересно, как воспринимает ее та часть, которая… не самая тупая. Ему пришлось бы в чем-то подкорректировать.

— В смысле?

— В смысле, — сказал Штейн уже в лоб, раз до меня не доходит, — чтобы и вы поверили. А то такие вот умники и разрушают тщательно сконструированную легенду! Призванную обеспечивать стабильность и спокойствие в обществе. Вся стабильность покоится на нескольких легендах, самая известная выражена в форме религий. А вы из тех разрушителей, что ввергают общество в волнения, революции и кровопролитие… К счастью, наша организация вас выловила вовремя. Теперь работаете не на разрушение, а на укрепление.

Они смотрели и улыбались, как всезнающие боги. Я спросил жалким голосом:

— А что… с этим прогнозом? Если вы знали, что он ложный… зачем его было запускать в общество?

Вульф и Штейн переглянулись и, потеряв интерес, ушли с разрешения Макгрегора. Кольвиц демонстративно зевнул и, достав наладонник, начал тыкать пальцем в сенсорный экран.

Макгрегор поморщился, в глазах укоризна, но не в мой адрес, как я понял с облегчением, сказал неожиданно терпеливо и мягко, но мне послышалась в его мягком голосе жалость:

— Юджин, один блестящий и популярный, хоть не очень умный поэт однажды написал поистине гениальные строки: «Если к правде святой мир дорогу найти не умеет, честь безумцу, который навеет человечеству сон золотой!» Это не совсем то, но как отдаленная аналогия, гм… наверное, подходит. Пусть люди живут спокойно и думают, что все великие перемены где-то в далеком будущем. И не болезненными сдвигами и переломами в жизни, а медленно, постепенно и плавно. Если всем сказать, что уже лет через тридцать-сорок наступит сингулярность и начнется Великий Отсев, аналог Страшного суда… что начнется? А нам не нужны никакие подвижки в обществе. Нам нужно, чтобы уровень мировой экономики неуклонно рос. До наступления сингулярности.

Я пробормотал ошеломленно:

— Мы их дурим и… в этом?

— Для их же блага, — ответил Макгрегор хмуро. — Вы же не рискнули бы заявить, скажем, в Лондоне или Париже лет триста назад, что бога нет?.. Возмущенная таким богохульством толпа разорвала бы на месте, даже для костра бы не осталось. Главное же, пусть работают, а не устраивают митинги с требованиями, чтобы в сингулярность войти всем-всем. Это мы понимаем, что политкорректность была необходима на определенном этапе, но она себя уже сейчас почти изжила, скоро ее отбросим, как раньше отбросили феодальную систему отношений, кастовую, сословную и прочие-прочие, однако для общества пусть пока существует…

— Будем ломать постепенно?

Он мягко улыбнулся.

— Да вообще не будем ломать.

Он больше ничего не сказал, это я ломал весь день голову: если политкорректность устарела, то почему не будем ломать вообще?

Снова меня кольнула странность, что Макгрегор, мудрейший человек, так бездумно отмахивается от идей окончательного решения некоторых острых проблем, да и вообще от разных вариантов занять простой народ, так сказать, капитально. Я бы сказал, что это недооценка моих предложений, если бы это был не Макгрегор.

Макгрегор и раньше сразу все схватывал, понимал саму суть моих идей и когда отказывает, то совсем не потому, что считал идеи дурацкими или нежизненными, я это вижу. И все-таки отказывает иногда совершенно необъяснимо…

Странность, непонятная мне странность. И хорошо бы в ней разобраться до того, как все эти странности разберутся со мной.

Я уже убедился, что в нашем современном и раскрепощенном нашими усилиями мире возможно все. Любые взгляды, теории, движения. Желательно развивать их в сторону дальнейшего раскрепощения населения от сдерживающих нравственных норм, нам это на руку.

Однако при желании можем с легкостью повернуть рычаг в другую сторону. Народ на улице в тот же миг завопит о необходимости твердой руки, потребует вернуть общество к нормам шариата, домостроя, или как это время называлось в Европе, когда женщинам сразу после рождения удаляли клитор, чтобы не отвлекались от высоких мыслей.

Правда, пока нам это не нужно, хотя я еще не врубился, почему дорога только one way. Я бы просчитал, чтобы мировая экономика темпов роста не убавила. И чтобы коренное население Европы не размывалось выходцами из Индии, Пакистана, Африки…

Когда сказал об этом Макгрегору, он пренебрежительно поморщился.

— Не нужно бояться падения рождаемости в Европе, — сказал он спокойно. Весь его вид говорил, что достали с этими глупостями насчет демографии. — Не нужно бояться взрывного роста демографических показателей на юге…

— На юге, — спросил я, — это в Индии и Китае?

Он отмахнулся.

— Не только. И в Африке, и в Южной Америке… Пусть, пусть…

Я заметил, как сзади неслышно подошел Штейн, прислушался и вдруг улыбнулся уголком рта. Судя по его виду, Макгрегор занимается благотворительностью, объясняя мне эти очевидные вещи. Хотя, конечно, ничего не понимаю… Разве не понятно, что скоро Европа вообще вымрет? Но еще до того, как вымрут так называемые «белые», власть перейдет к «небелым». Англия и Франция уже почти на четверть омусульманились, и попытки правительства остановить процесс сползания к исламу выглядят жалкими и смехотворными. Поздно. Можно полностью запретить иммиграцию, но уже приехавшие мусульмане размножаются с бешеной скоростью, и скоро Франция превратится в новое Косово. А также Англия, Голландия, Швейцария… и прочие-прочие чистенькие европейские страны.

Я ломал голову, поворачивал проблему так и эдак. Создается твердое впечатление, что руководству не только все давно известно, но они знают решение.

Вдруг мороз пробежал по моей шкуре. Я вспомнил, как на меня посмотрел Штейн, улыбнулся чуть-чуть и легонько подмигнул. Дескать, пусть так думают работники низшего звена, но ты не обращай внимания, работай над проблемами, которые перед тобой поставили. А «демографическая проблема» для нас не проблема. Ее не просто мониторят, она… запрограммирована!

Я закрыл глаза и потряс головой. Не понимаю. Как? Почему? Каким образом это хорошо, если количество европейцев-католиков неуклонно сокращается?

Глава 7

За столом секретарши, где я впервые увидел Клаудию, потом Синтию, а в последние разы сидела Изабель, на этот раз трудится молодая женщина с внешностью бизнесвумен и короткими иссиня-черными волосами в стиле начала прошлого века.

Она загадочно улыбнулась мне и произнесла деловым голосом:

— Мистер Юджин, как только у вас будет свободное время, мистер Макгрегор просил бы вас зайти к нему.

Я сказал настороженно:

— К чему такие церемонии? Я и сейчас могу.

Она покачала головой.

— Мистер Макгрегор сказал, чтобы вы зашли, когда у вас будет свободное время.

— Для мистера Макгрегора всегда свободное, — ответил я. — Что-то в лесу издохло: шеф не вызывает, а просит! Не к добру…

— Ну что вы уж так, мистер Юджин, — сказала она укоризненно. — Мистер Макгрегор строг, но справедлив.

— Наверное, бить будет, — предположил я. — Вас как зовут?

— Мария.

— Хорошо смотритесь, Мария.

— Спасибо, мистер Юджин.

— Здесь было много красивых женщин, — сказал я, — но вы просто супер!

Она улыбнулась.

— Мистер Юджин, я всегда в вашем распоряжении. Во всех смыслах.

Я кивнул, а как же иначе, но, все еще встревоженный, повернулся и отправился к лифту, подумал перед ним хорошенько и вернулся к себе.

Указания руководства лучше выполнять как можно ближе к отданному приказу, даже если этот приказ — совет или пожелание.

Я засел за комп, тут же забыл обо всем, очнулся, когда кровавый закат залил кабинет нереально красным светом, будто я на Марсе. Часы одурело показывают поздний вечер, зимой бы это уже была глубокая ночь, но в сентябре еще поздний день для таких, как я. Я копировал из инета фрагменты новостей, чтобы выстроить в нужную цепочку, а затем поиздеваться, выжимая нужный мне ответ, как неожиданно раздался требовательный звонок.

Я кликнул, на экране возникло хмурое лицо Макгрегора.

— Все еще работаете?

— Уже заканчиваю, — ответил я торопливо. — Простите, зацепила меня одна идейка… Хотя бы стоящая, а то хрень какая-то…

Он помолчал, я чувствовал себя пойманным, но не потому, что запрещено задерживаться, просто как бы подтверждаю, что мне надо было побывать на самом фешенебельном курорте, чтобы увидеть сладость нашей работы.

В серых глазах Макгрегора мелькнула непонятная искорка.

— Вы столько лет на этой каторге и все еще задерживаетесь после работы?

— Да я ненадолго, — ответил я, оправдываясь. — Так, пустячок, уже почти закончил.

— Завтра закончите, — сказал он. — Зайдите, пожалуйста, ко мне.

— Есть, шеф, — ответил я послушно. — Уже бегу.

— Не споткнитесь, — буркнул он.

— Как можно, шеф! Я же ценность…

Он не ответил на мою попытку сострить, чтобы вызвать какую-то реакцию, кивнул, экран погас. Я поставил комп на пароль, мою сетчатку глаза и прочие биоданные даже здесь не подберут, вышел в коридор.

Мария приветливо улыбнулась, я успел уловить момент, как она незаметно напрягла грудь, чтобы розовые ниппели обозначились сильнее, я ей ответил такой же широкой улыбкой.

— Шеф вас ждет, — сообщила она.

— Да, — ответил я, — а то бы предпочел поторчать у вас.

— Да ну? Что-то не замечала!

— Я просто скромный, — заверил я. — И жутко застенчивый. Все не решаюсь сказать, какие у вас классные сиськи.

Она оживилась, спросила торопливо:

— Правда? У меня натуральные, правда! Вот пощупайте.

— В другой раз, — сказал я быстро, — а то не смогу уйти, а это, сама понимаешь, чревато.

Она с сочувствием улыбнулась.

— Идите, Юджин, идите. Но помните, в любой момент и в любом месте. И как вам понравится.

Я толкнул дверь, Макгрегор стоял ко мне спиной и водил электронным карандашом по огромному экрану на полстены. Там вспыхивали искорки, как при электросварке, тут же гасли, и мне показалось, что именно так он гасит в зародыше конфликты, что могут разрастись в широкомасштабные войны.

— Новые проблемы?

Он проговорил, не оборачиваясь:

— А как иначе? У нас не девятнадцатый век, когда столетиями ничего не менялось. Глазом не успеешь моргнуть… Садитесь, Юджин.

— Насиделся, — сказал я. — С вашего разрешения постою.

— Как хотите…

— Вы правы, — сказал я, — что едва успеваем подкидывать человечеству новые цацки! Только пока с ними забавляется, ручки поверх одеяла держит…

Он сказал с тоской:

— Да уже не успеваем с этим рanem et circenses швырять в толпу то пряники, то морковки, то разводы Ани Межелайтис. Задолбал этот…

Он стиснул челюсти, задавив какое-то словцо. Я смолчал, таким всегда сдержанного Макгрегора еще не видел, а потом сказал осторожно:

— Вообще-то для них идей вагон и маленькая тележка. Мы же понимаем, с каким контингентом имеем дело. Это для умных придумывать трудно, а для демократического большинства — раз плюнуть. К примеру, можно предложить внедрить в массы уже разработанные грудные имплантаты для мужчин…

Он обернулся, вперил в меня злой взгляд. Лицо показалось мне осунувшимся и взбледнувшим.

— Издеваетесь?

— Абсолютно серьезно, — заверил я. — Хотите, перекрещусь?

Он скривился.

— Знаю, какой из вас христианин. А при чем тут эти…

— Имплантаты, — подсказал я.

— Да, имплантаты. Я не ослышался, вы сказали…

Он замолчал вопросительно, я сказал с готовностью:

— Имплантаты для мужчин. Грудные. Просто я уверен, что при нашей специфике мы должны не столько работать пожарной командой, но и несколько опередить события. Заранее полить водой место, где возможно возгорание…

Он кивнул, глаза посерьезнели, взгляд стал внимательным.

— Вообще-то верхний эшелон как раз этим и занимается, — ответил он спокойно. — Но я рад буду выслушать ваши предложения, если они у вас есть. А то мне кажется, что у вас все еще послеотпускное настроение.

— Предложений вагон и маленькая тележка, — повторил я.

Он недоверчиво усмехнулся.

— Вообще-то я в вас верю. Вы из тех, кто не ждет подталкивания. Итак?

Я положил перед ним популярный медицинский журнал, на обложке красуется гигантская цифра «62» и помельче: «Такой процент женщин, что сделали имплантацию груди или готовятся к такой имплантации».

Макгрегор внимательно посмотрел на обложку, поднял вопросительный взгляд на меня.

— Обложка? Или где-то закладка?

— Обложка, — ответил я. — Для женщин имплантация уже стала обычным делом. Они свои сиськи то надувают, то вытаскивают имплантаты и ставят другие, более изысканной или причудливой формы, а вот мужчины посмеиваются над их «дуростями», а сами втихую завидуют.

Он хмыкнул.

— Неужто завидуют?

— Еще как, — заверил я. — Это нам с вами неважно, какие у нас фигуры… не уроды и ладно, а те, у кого нет ни науки, ни спорта, ни искусства, ни вообще никакой страсти, те пробуют время от времени накачивать себе мясо на тренажерах… Увы, на долгие усилия мало кто способен. Но очень многие готовы заплатить кругленькую сумму, чтобы им из впалой груди сделали могучие мышечные латы. Я консультировался у хирургов, на самом деле это несложно, и, как вы знаете, некоторые из наших сотрудников кое-что себе уже имплантировали. Я говорю о мужчинах. Только мужчины это тщательно скрывают! Можно пойти по тому же пути, что проложили женщины, можно чуть сложнее, зато мужская грудь будет на ощупь твердой, как дерево или тугая резина. Это по выбору. Впрочем, есть и другие варианты. Все специалисты говорят, был бы спрос, а они могут все наладить быстро для массового удовлетворения…

Он задумался, похлопал карандашом по ладони.

— Для массового… это как?

— Если убедить народ, — сказал я, — что в имплантатах для мужчин нет ничего стыдного, то скрытый спрос выйдет наружу. К клиникам выстроятся очереди из мужчин!

— Так-так, дальше.

— Это в свою очередь, — сказал я, — позволит резко понизить цены. Имплантация, что доступна пока только хорошо обеспеченным людям, станет по карману людям со средним достатком.

Он подумал, кивнул.

— При массовости даже с менее, чем средним. Последствия прикидывали?

— Да, — сознался я. — Но и без того ясно, что это, во-первых, повысит занятость, во-вторых, не удовлетворенные жизнью начнут искать выход энергии не в уличных демонстрациях и переворачивании автомобилей. Когда получат фигуры аполлонов, то пойдут в свободное от работы время по бабам, по бабам…

— Да хоть по мужикам, — произнес он отстраненно, — хоть по козам и коровам… Нам бы еще несколько лет продержаться без конфликтов.

— Нужно открыть такую клинику, — сказал я. — С тайным дотированием. Чтобы цены более демократичные. Народ начнет приходить. Имен пока спрашивать не надо, пусть все тайно…

— Гм… посмотрим.

— Первую статью, — сказал я, — о пользе грудных имплантатов для мужчин напишу сам. Обосную так, что всякий с имплантатами будет выглядеть прогрессивным демократом, а без имплантатов — фашистом и, хуже того, патриотом. Ну ладно, обойдемся без политики, это я так, но мужскую имплантацию введем в моду. Мы уже знаем, как делать модой всякую ненужную хрень.

Он коротко усмехнулся.

— Да, руку набили.

— Зато мир, — сказал я, защищаясь, — во всем мире! Все заняты.

— Да-да, — сказал он, — лучше, когда человек занят хренью, чем политикой.

— Так я берусь?

— Спасибо, Юджин. Вы очень хорошо вписались в коллектив. Уж поверьте, с другими за такое долгое время случалось всякое. Готовьте обоснование, а я прямо сейчас дам команду на создание такой клиники. Наверное, стоит поручить это Гадесу, он и здание быстро подыщет подходящее, и команду лучших специалистов подберет…

Я повторил:

— Имплантация для мужчин, как я уже сказал, существует. Но это единичные и тщательно скрываемые случаи. Мужчина лучше умрет, чем признается, что его бицепсы или грудные мышцы — дутые. Наша цель изменить отношение общества к этой проблеме!.. А клиники и без нас начнут расти, как грибы.

Он подумал, кивнул:

— Прекрасно.

— Тогда я прямо сейчас начну раскрутку? — спросил я.

Я откланялся и хотел торопливо покинуть кабинет, чтобы Макгрегор не видел мою счастливую улыбку, а в коридоре тихонько завизжу, люблю вот так с ходу решать проблему, вроде бы экспромт, хотя проблему мужских имплантатов продумал заранее и даже придумал кое-какие хитрые ходы по промоушену, однако Макгрегор сказал быстро:

— Стоп-стоп! Во-первых, сейчас уже ночь. А ночью спать надо, а не раскручивать какую-то дурь, хоть и нужную дурь. Во-вторых, сядьте. Я вас вызвал по весьма определенному… гм… делу. Посидите, подождите.

Я послушно опустился в кресло, но не развалился в нем, неприлично такое в присутствии начальства, а так это задницей на самый краешек, чтобы и спина прямая, и готовность вскочить и броситься выполнять приказы. И, конечно, преданный взгляд на руководство, оно такое любит, а мне нетрудно.

Макгрегор снова повернулся к экрану, кончик электронного карандаша еще быстрее запрыгал по экрану. Я молча следил за искорками, потом отвлекся и начал рассматривать слева от экрана портрет в массивной раме из темного дерева, оттуда на входящих строго смотрит Уотерг, один из председателей организации начала прошлого или даже позапрошлого века. Это он сумел вопреки даже сопротивлению многих членов организации обеспечить резкий взлет мировой экономики и технического прогресса. Я уже знал, что рост промышленности в том веке внезапно уперся в резкую нехватку рабочих рук, что раньше было просто немыслимо. Рост всех экономических показателей затормозился, и тогда Уотерг сумел сломить сопротивление Совета и доказать необходимость реформы самого мировоззрения с тем, чтобы к работе привлечь женщин, в то время не имевших даже права голоса.

Но если просто дать женщинам равные права с мужчинами, равную оплату и попытаться их привлечь к мужской работе, то абсолютное большинство с возмущением отказалось бы от такой гнусности, такого непристойного предложения. Однако Уотерг умело начал разжигать недовольство женщин, что их ущемляют в правах, считают домашними неграми, не допускают даже до выборов…

Движение суфражисток — его рук дело, затем переросло в феминизм. Умело дирижируемые им, мужчины вяло сопротивлялись, наконец женщины победили и с триумфом устремились на рабочие места, раньше принадлежащие мужчинам «по праву».

Лишь немногие женщины, да и то много лет спустя, начали подозревать, что их умело и безжалостно провели, но осознание запоздало: треть женщин уже трудились в производстве, а это дало новый мощный толчок экономике, прогрессу и процветанию.

Портрет Уотерга всякий раз смотрит строго на входящего, как бы спрашивая: а ты сумел сделать что-то подобное по масштабности?

Сбоку распахнулась дверь, ввалился Штейн, очень довольный и потирающий ладони. Обменялись рукопожатиями с Макгрегором, но поглядывали на дверь. Я не понимал, кого ждем, затем в коридоре раздались шаги. Я насторожился, что-то происходит, Макгрегор посматривал на меня с иронией и любопытством.

Глава 8

В кабинет вошел… Кронберг, Эдуард Кронберг. Человек, который несколько лет тому пригласил меня на работу! Все такое же умное удлиненное лицо, сухая фигура с прямой спиной и развернутыми плечами, умные внимательные глаза.

Я охнул, подпрыгнул, глаза мои полезли из орбит. Кронберг со сдержанной улыбкой протянул руку, все такой же родовитый герцог.

— Юджин, я всегда говорил этим двум, что у меня есть нюх на бриллианты!

Я осторожно пожал эту аристократическую ладонь, удерживаясь от желания приложиться к ней губами, словно я на приеме у папы римского.

Кронберг смотрел на меня с отеческой улыбкой, Макгрегор развел руками.

— А я всегда удивлялся, как вам удается… порой в кучах навоза… и вот такое…

— Талант, — сказал Штейн почтительно. Подумал и уточнил: — Нюх на людей. Как у свиньи на желуди.

Кронберг еще раз крепко сдавил мне пальцы и выпустил из ладони.

— Я рад, Юджин, что вы оправдали мои ожидания. Садитесь, теперь вы один из нас. Я, как вы поняли, член Совета Двенадцати. Вы отныне кандидат в члены Совета, так что от вас нет тайн.

— Почти нет, — уточнил Макгрегор, но это прозвучало скорее шутливо.

Я выждал, когда они сядут, оглянулся на Макгрегора. Тот бросил карандаш на стол, поморщился.

— Что там за шум на улице?

— Демонстрация протеста, — буркнул Штейн.

— Против чего?

Штейн отмахнулся.

— А им не все равно? Главное — побузить. Когда еще можно бить бейсбольной битой по автомобилям, по стеклам витрин? И вообще весь народ пугливо уходит с дороги — красота!.. Конечно, несколько человек знают, ради чего ведут всю эту толпу, но остальные…

— Быдло, — сказал Макгрегор зло.

Кронберг посмотрел на него в ироническом удивлении.

— Не любишь ты простой народ, — сказал он с упреком, но, как мне показалось, слишком картинным.

Макгрегор удивился:

— А за что его любить?

— Ну… хотя бы за то, что вышли мы все из народа, дети семьи трудовой…

— Не на тот мотив поешь, — уличил Макгрегор. — Пожил бы в нашей стране…

— Подзабыл, подзабыл, — признался Кронберг. — А когда-то эта песня звучала и у нас… Коммунистическая партия и у нас была силой. А вообще, разве хорошо не любить народ? Вот помню, было в России такое движение «народники». Образованные дворяне шли в народ, растворялись в нем, чтобы почерпнуть в нем исконно-посконную мудрость. Глубинную, настоящую!

— Что, — спросил Штейн с интересом, — почерпнули?

— Нет, — признал Кронберг, — вернулись разочарованные. Но это потому, что плохо искали. Или мелко рыли.

— А надо было глыбже?

— Исчо глыбже и глыбжее!

Макгрегор помалкивал, а когда разговор начал затихать, сказал лениво:

— Это срабатывает чувство вины. Вон у нас все еще чувствуют вину перед неграми. Нет-нет, уже не из-за того, что их прапрадедушки держали негров в рабстве. То было давно, а сейчас нашли новый повод чувствовать себя виноватыми. Это еще те народники, мать их, как говорят в России…

Штейн спросил удивленно:

— А что за новый повод?

— Потому, что и сейчас негров почти нет в университетах, — объяснил Макгрегор, — нет среди ученых, во всей Америке не найти негра-математика! Дурачкам все равно, что это не потому, что негров не допускают в высшие заведение, напротив — дурачье их туда затаскивает, но неграм самим больше нравится гонять в баскетбол и заниматься рэпом. Так и с крепостными в России, так и во всем мире с простолюдинами.

Кронберг послушал, сказал с удовлетворением:

— Ну хоть кто-то сказал концептуально! А то все упирают, что это быдло гадит в подъездах, спивается и блюет в подъезде. Вот и Макгрегор как-то блевал… Ну-ну, были свидетели! Ну и что, если нет записей? Ты тогда еще не был среди нас. Но к тебе уже присматривались… Ошибка в том… нет, это не ошибка, это просто очередной виток развития. Вот как пишет наш друг Юджин: сперва были рабы, потом стали простолюдинами. К ним относились, как и положено к низшему классу, но когда культура и прочее от элиты высшего света стали поступать в массы высшего света… хорошо я загнул?.. так вот среди этой массы и родилось то сочувствие к простолюдинам, что сперва родило гениальную мысль: они такие же люди, как и мы, — а затем уже совсем дурацкую: давайте им дадим те же права и свободы, какие у нас.

Макгрегор покосился на меня, подмигнул неожиданно и фыркнул:

— А когда у нас подряд шли две умные мысли?

Штейн гоготнул:

— А две дурацкие?

— Дурацкие вообще ходят стаями, косяками, стадами! А вот умные… Потому и пошли это эгалите, фратерните и это… как его… ну, которое братство. В смысле, братство с простолюдинами. Но так как простолюдинов хрен поднимешь до своего уровня, пришлось спуститься самим в быдлизм. Надо сказать, что сопротивлялись недолго: спускаться всегда легче, чем переть наверх.

— Да уж, — согласился Макгрегор, — я как-то поймал одного недавно, что играет в тетрис…

Штейн надулся.

— А что в тетрисе плохого? Вспомнил старое доброе… Вечное, можно даже сказать.

— Да ладно, все мы люди. Вон Гадес вообще занимается бог знает чем с нашей уборщицей, и то ничего. Мы пока что в телах этих двуногих обезьян, так что все простительно. Пока простительно.

Но Штейн все равно надулся, брови сдвинуты, отвернулся, весь преисполненный негодования и достоинства, бьющего фонтаном через край. Гадес, к счастью, занят тем, что набирает на браслете часов какой-то код, не слышит инвектив, так что Макгрегор и уел в свое удовольствие, и остался небитым, что вообще-то немаловажно для счастья в этом мире.

Мне все казалось, что не просто весело перешучиваются, а идет какой-то пробный тест для меня, и хотя я помалкиваю почтительно, но мою мимику наверняка смотрят на мониторах под разными углами, сравнивают с шаблонами, где уже висит табличка, что означает то или другое выражение на морде лица.

На всякий случай я надел и держал почтительно-внимательное выражение, а когда Кронберг или Макгрегор косились на меня, я торопливо кивал, мол, ну а как же еще, это же само собой!

Кронберг вздохнул, развел руками и посмотрел на меня прямо.

— Вот видите, Юджин, с какими неполиткорректными чудовищами приходится мне работать.

Макгрегор презрительно скривил губы.

— Политкорректность… Она понятна и объяснима, если встать на точку зрения тех существ, что ею пользуются. Но мы — не они.

— Не они, — сказал и Кронберг. — Политкорректность оправданна в быту, среди простых людей. Там, на дне, они все — белые, черные, цветные, краснокожие… то бишь кавказоиды, афроамериканцы, еще какие-то типы, но только не китайцы, арабы или индийцы — никого нельзя назвать тем, кем он является! Но эта хрень не для нас. У нас здесь нет белых, негров, китайцев или индийцев. У нас только умные люди, индекс интеллекта которых выше ста. По нашей шкале!

Он посмотрел на меня так, словно подозревал во мне негра преклонных годов. Я торопливо кивнул, а так как от меня ждали не только кивка, но и каких-то слов, я сказал вежливо:

— Я тоже не замечаю, какого цвета кожа у наших сотрудников. И какой разрез глаз.

— Вот видите, — сказал Кронберг, — и Юджин полагает, что политкорректность — чушь.

— Он так не полагает, — запротестовал Макгрегор. — Юджин, разве вы так полагаете?

Я ощутил себя на краю пропасти, но от меня требовали четкого ответа, и я решился, будто прыгнул в бездну:

— Я глубоко уважаю законы, но я никогда не поставлю рядом академика, даже если это Кокошин, и спившегося наркомана, что не вылезает из тюрьмы за кражи и убийства.

Кронберг сказал с удовольствием:

— Вот видите? А политкорректность не только ставит знак равенства, но еще и требует, чтобы этому наркоману оказывали больше внимания, чем академику. Ребята, на нас слишком большая ответственность, чтобы мы играли еще и в политкорректность. Потому у нас нет чернокожих, которых взяли только для того, чтобы демонстрировать равное отношение ко всем расам, верам и сексуальным вывихам.

— Только по ай-кью, — подтвердил Макгрегор. Торопливо поправил сам себя: — Точнее, по качеству и важности выполненных работ.

— Что и есть более точный показатель ай-кью, — сказал Гадес, — чем всякие дурацкие тесты…

Штейн ухмыльнулся.

— Не злись! Прими как данность, что при всех своих озарениях и гениальных догадках иногда бываешь на редкость туп. Даже близок к полной идиотии. Наверное, это у тебя для того, чтобы накопить энергию для рывка.

Гадес хмурился, глаза зыркали недоверчиво и зло. Я слышал как-то краем уха, что некоторые тесты выдают ай-кью Гадеса самые высокие цифры, другие же опускают ниже плинтуса. Понятно, все тесты несовершенны, мы сами их составляем, пересматриваем и поправляем, но ни у кого не бывает такого дикого разброса показателей, как у Гадеса.

Кронберг, что уже не вмешивался в странный, на мой взгляд, разговор, поднял руку и сказал в темный циферблат часов:

— Мария, принеси пять бокалов и шампанское.

Штейн тяжело вздохнул, сейчас он выглядит тихим, приветливым и доброжелательным, как никогда, сказал с тоской:

— Политкорректность политкорректностью, но, конечно же, править должно цивилизованное меньшинство…

Кронберг хмыкнул:

— Так в чем проблемы?

— Не понял, — ответил Штейн.

Кронберг развел руками.

— А что не понять? Разве мы не правим?.. Юджин это давно понял. И от него уже ничего не скрыто.

Вошла Мария, в руках широкий поднос, бутылка шампанского и пять фужеров. Молча переставила на столик, двигаясь четко и без намека на кокетство, мне на мгновение показалось, что я в Москве: там мой ап отмечали почти так же, глобализация несет с собой и некоторую унификацию. Она быстро и умело расставила перед нами бокалы, открыла бутылку, я опасливо ждал: стрельнет или не стрельнет, залив все пеной, как из огнетушителя, но обошлось, Мария подержала бутылку наклоненной, придерживая пробку, затем красиво разлила по фужерам и, оставив бутылку на середине стола, исчезла.

Кронберг взял один фужер в ладонь и задумчиво смотрел, как стремительно поднимаются серебристые пузырьки кверху.

— Мы правим тайком, — ответил он сумрачно. — А это унижает. Такое сродни обману.

— Меня ничуть не унижает, — ответил Штейн бодро. — Напротив, я чувствую себя, как отважный и очень хитрый подпольщик в стане врага!

— Ну вот, — сказал Кронберг с укором, — даже в стане врага… А для меня эта тупая толпа, какой бы ни была невежественной и скотской, — это моя семья. Я из нее вышел и никак не стану, да и не смог бы рассматривать ее как врага! Но и не могу подчиняться желаниям толпы. Потому эта двоякость…

Макгрегор напомнил:

— Но с этим дело потихоньку меняется.

— Как? — спросил Кронберг.

Он медленно поднял бокал, взгляд устремлен поверх бокала.

— Истина проясняется, — пояснил Макгрегор, — медленно, осторожно, но общество подводится к мысли, что ранее главенствующий рабочий класс — уже не главенствующий. И что все богатые и вообще власть имущие — не обязательно злобные эксплуататоры, отбирающие у бедных последние копейки. А самое важное, что мы наконец-то от иллюзий «виноватых дворян» вернулись к реальному раскладу…

— А в чем? — спросил въедливый Штейн.

Макгегор посмотрел на него сверху вниз, как на мелкого жука непонятной породы.

— А в том, что наконец-то сумели убедить и себя, что ни перед кем не виноваты: дороги открыты перед всеми. Еще мы сумели убедить простолюдинов, что там внизу им и место.

— Сумели ли… — пробормотал Гадес.

— Сумели, сумели! — сказал Макгрегор. Он поднял бокал, шампанское словно кипит, пузырьки подпрыгивают и красиво взрываются в воздухе. — Вспомните книги, фильмы и прочее — о славном трудовом народе! Да не берите Россию, а то начнется, возьмите Америку, Францию, Германию… да всю Европу. Везде романы были о простом человеке, о человеке труда, будь это романы «Гроздья гнева», «Американская трагедия» или что еще. Тем, кто писал о рабочем классе, — Нобелевские премии давали наперебой, это ж было о Главном! А потом чувство вины перед простым и чересчур простым человеком утихло. Даже самые гиперчувствительные убедились, что быдло на дне не потому, что его там держат злые и могущественные лорды, а потому, что быдлу там нравится. Конечно, быдло хотело бы стать богатым и получить докторские степени, но быдло не хочет для этого ни учиться, ни работать. А так как без труда не получается, то хрен с ним, с богатством: в могилу его не заберешь, как и прочие утешительные поговорки, что ставят быдло в собственных глазах выше олигархов, ученых и даже президента.

Макгрегор подумал, кивнул:

— Да, в точку. Сейчас, на какой канал ни переключу жвачник, там либо о президентах, либо о поп-звездах, либо о футболистах или теннисистах, что зарабатывают за сезон десятки миллионов долларов… Еще свадьбы королей и герцогинь всяких показывают обязательно. И никакого тебе трудового народа на первом плане!

— Разве что, — вставил Штейн ехидно, — если он выходит на улицы и поджигает автомобили. Но тогда это быдло всякий раз очень политкорректно разгоняет полиция. Главное то, что быдло уже без протеста воспринимает, что вся пресса говорит не о нем, величая Великим Рабочим Классом, а как раз о тех, кого принято было презирать и ненавидеть.

Кронберг улыбнулся мне и кивнул на бокалы.

— Берите, Юджин. Вы слишком почтительны. Хотя, конечно, почтительность редко бывает слишком. На слишком еще никто не жаловался, так что вы правы… Рабочий день давно кончился. Мы все заслужили по глотку шампанского. Весь простой народ, который кое-кто тут так неуважительно именует быдлом… Штейн, дорогой, я же не сказал, что ты не прав!.. Успокойся. Так вот весь простой народ уже давно нажрался и сидит с ящиком пива перед жвачником, сегодня трансляция матча с чемпионата футбола, а мы все пашем и пашем, морды и жопы в мыле.

Макгрегор буркнул:

— Потому простой народ и доволен своей жизнью. Он с пивком смотрит футбол, а мы пашем на его благосостояние… как он думает.

— А разве не так? — спросил Штейн ехидно. — Когда еще так заботились о простом народе?

Кронберг ухмыльнулся.

— В той же мере, как заботился, судя по работам Юджина, рабовладелец, а затем и феодал. Только феодал почему-то думал, что преследует сугубо свои личные цели.

Он поднял бокал над столом, но не провозгласил тост, а спросил меня в упор:

— Юджин, у вас есть какие-то непонятки по поводу нашей организации?

Наши бокалы с тихим мелодичным звоном сомкнулись над серединой стола. Масса серебряных пузырьков все еще стремительно рвется через кипящее жидкое золото, один вид такого зрелища настраивает на счастливое созерцание великолепия.

Все поднесли бокалы к губам, я осторожно держал его в руке, вопрос задан в лоб, неспроста задан, я ответил с почтительной осторожностью:

— У меня все еще эволюционирует представление о ней. От чисто благотворительной…

Кронберг прервал с улыбкой:

— Признайтесь, презирали тогда?

— Нет, — ответил я с той же осторожностью, все время понимая, с кем разговариваю, — просто уважал… недостаточно.

Макгрегор хохотнул.

— Уважал недостаточно! Красивый ответ. Емкий.

— Вывернулся, — ухмыльнулся и Штейн. — Значит, от чисто благотворительной… к чему?

— К активно вмешивающейся в жизнь человечества, — ответил я честно, здесь надо отвечать честно, любую фальшь заметят сразу. — Это мне нравится больше.

Они сидели в свободных позах, хозяева организации и, как теперь с холодом прозрения понимаю, практически всего-всего на свете, Штейн вообще чуть не лег, сдвинувшись по наклонной спинке вниз и забросив на подлокотники руки, Макгрегор же вопреки этикету поставил локти на стол и, чуть наклонившись вперед, смотрит на меня, как угледобывающий комбайн на жирный пласт.

— Юджин, — сказал он размеренно, — мы та организация, что все века и даже тысячелетия тянула человечество по дороге прогресса. Вернее, организации. Увы, мир бывал разделен слишком уж, но когда после опустошительных войн контакты возобновлялись, мы с изумлением и радостью видели, что даже на землях нашего самого лютого противника идет та же тайная работа, что и у нас: по вытаскиванию человечества из грязи. Мы поспешно налаживали контакты и… старались их не терять, когда короли, императоры, папы, цари, князья, шахи и султаны затевали новые войны.

Кронберг дотянулся до бутылки, я молча смотрел, как он наполнил бокалы жидким солнцем, от которого не будет головной боли и усталости в теле.

— Прозит, — сказал он, подняв бокал на уровень глаз. — Макгрегор забыл добавить, что мы всегда старались гасить любые войны. Хоть и говорят, что война — двигатель прогресса, но мы всегда понимали, что могли бы заставить человечество трудиться больше и без жестоких кровопролитий, после которых сперва приходилось отстраивать города и заново распахивать заросшие бурьяном поля, а уже потом только думать о восстановлении университетов! Наука все-таки — удел богатых стран. Стабильных. Когда говорят пушки, молчат не только музы.

— У науки тоже есть муза, — лениво проговорил Штейн. — Правда, она тоже молчит, увы.

— Словом, — напомнил Кронберг мягко, — если бы не наша организация, которой несколько веков, войн было бы намного больше. И человечество, скорее всего, ездило бы еще на телегах.

— Если бы вообще уцелело, — буркнул Макгрегор.

— Если бы вообще уцелело, — согласился Кронберг. — Мы старались отслеживать изобретения, что послужат в первую очередь опустошительным войнам, и… закрывали их.

— Как? — спросил я.

Глава 9

Они переглянулись, по губам Кронберга пробежала улыбка, а Макгрегор, напротив, слегка потемнел лицом, уронил взгляд. Мне даже показалось, что его рука с бокалом шампанского задрожала. Во всяком случае, он поспешно опустил фужер на стол.

— По-разному, — ответил Кронберг жестко. — Иногда достаточно было подкинуть такому гению золотишка, чтобы тот тут же в загул. А там бабы, драки… словом, быстро забывает, что гений, а не просто мужик с хорошо подвешенным пенисом, у которого появились деньги. Других приглашали ко двору, давали пышные одежды, титулы, пустяковую, но занимающую время работу. Или те должны были присутствовать при всех ежедневных церемониях, что вообще-то считалось великой привилегией, за такое боролись. Лишь единицы оказывались неподкупными фанатиками…

Мое сердце забилось, он тоже помрачнел, а мне так хотелось, чтобы в нашей организации все шло идеально. Кронберг сказал наконец тяжело:

— К примеру, один очень юный и талантливейший математик уже в свои двадцать лет вывел формулу, что привела бы к созданию атомной бомбы. Это было почти в Средневековье!

— Не в Средневековье, — возразил Макгрегор, — Как раз эпоха Просвещения. Во всяком случае, ее так называли тогда.

— И сейчас так зовут.

— Ну, она и была такой эпохой… в сравнении.

— В сравнении, — согласился Макгрегор.

— Да, — вздохнул Кронберг, — но все равно это слишком-слишком… Представьте себе, атомную бомбу создали бы еще в начале Первой мировой войны, а то и в девятнадцатом веке!.. Жуть. Пришлось к этому гению подослать одного из наших специалистов по особым случаям. Заспорили из-за какой-то бабы, дуэль, смертельное ранение… Гений умер в свои двадцать лет, бумаги же с расчетами ядерной реакции секретный агент Балабуха, так звали человека, убившего Эвариста Галуа, выкрал и принес нам. Но даже мы не стали хранить. Да-да, сожгли от беды подальше. Так мир избежал атомной войны во времена, когда правители уж точно начали бы взрывать города своих противников! А сейчас и нравы помягче, и диктаторы вынуждены считаться с мнением более просвещенных и, что важнее, могущественных стран… Словом, это все заслуга нашей организации. Мы свято храним имена всех наших братьев, что жили в те мрачные века, а их могилы нами помечены и… охраняемы.

Он замолчал, ожидая моей реакции, как будто ее не видно по моему лицу, я сглотнул ком в горле и сказал сипло:

— Значит, наша организация… может поспорить даже с церковью, кто старше?

— И да, и нет, — ответил Кронберг. — Как единая организация с единым Уставом и едиными Правилами — да, мы моложе, оформились только в Средние века. Тогда как раз шло бурное создание всякого рода рыцарских и прочих духовно-воинственных орденов. Мы один из таких воинственных орденов… что разросся и дожил до наших дней. Однако, если учесть те тайные организации, что существовали еще со времен Древней Месопотамии и Древнейшего Египта, мы на данном этапе самая старая организация на земле.

Он бросил пару слов по внутренней связи, возникла Мария с новой бутылкой шампанского. Макгрегор поморщился:

— Эдуард, ты чего?

— Да все нормально, — ответил Кронберг бодро. — Не часто такое бывает…

Я сидел как на иголках, в кабинете растет напряжение, что-то связано со мной, на губах Штейна двусмысленная улыбка, а Гадес поглядывает на меня, как на бычка, которого ведут на заклание.

Кронберг улыбнулся мне и сказал ровным голосом, словно о само собой разумеющихся пустяках:

— Юджин, мы убрали с политической арены мира всех более или менее стоящих личностей. А внедрив на всей планете демократию и выборную систему глав государств, получили абсолютно управляемое стадо и полностью прогнозируемую картину в любой ситуации.

Макгрегор заметил с легкой улыбкой:

— Вы заметили, что даже умело подменили понятия? Раньше назвать человека предсказуемым было тяжким оскорблением, а теперь, если кого-то хотят оскорбить, говорят о таком: «Он человек непредсказуемый».

Кронберг кивнул:

— А о ситуациях говорят, что они могут стать непредсказуемыми… Это заслуга в первую очередь, дорогие друзья, нашего дорогого Макгрегора, вот он собственной персоной, горд и не краснеет. Это он сумел внедрить, он… Мир должен быть предсказуемым, так надо, конечно. А предсказуем — значит управляем.

Я спросил осторожно:

— А как же проблема ислама?

Макгрегор поморщился, будто прикусил больной зуб, Кронберг сказал хмуро:

— Это наша головная боль, вы правы. Как лично вы определяете роль ислама?

— Как очень благородную, — ответил я, — в глазах трех четвертей мирового населения планеты.

— Это как?

— Ислам умело взял на себя представительство, — объяснил я, — всех неимущих или малоимущих… Как людей, семей, групп, так и целых государств. Он представляет, как не парадоксально, даже интересы Индии, с которой воюет, интересы Китая, всех азиатских стран и даже Латинской Америки! Человеческая психика — такая хитрая штука: понимаем, что США правы, но симпатизируем их противникам. В данном случае исламу. Потому что основной противник у Штатов — это не Россия, которую Штаты все равно постараются уничтожить, не Ирак, КНДР или Иран, а именно ислам. Даже в таких прикормленных странах, как Саудовская Аравия или Арабские Эмираты.

Они слушали внимательно, Макгрегор продолжал морщиться, но кивал, а Кронберг сказал со вздохом:

— Вы прекрасно все формулируете. И наши ощущения облекаете в четкие слова. У Макгрегора хороший помощник, я вижу. И даже соратник.

Штейн пробурчал:

— Ислам, ислам… Черт бы его побрал!

— Ислам непредсказуем, — сказал с кривой улыбкой Гадес.

— Все так, — ответил Макгрегор с тоской. — И лидеры у исламистов выбираются не толпой идиотов, как во всех демократических странах, а выдвигаются на роль вожаков благодаря уму, силе характера, отваге… С исламом потруднее, но, к счастью…

Он умолк, взглянул на меня искоса и смолчал. Зато Кронберг договорил:

— К счастью, можно обходиться и без исламских стран. Потенциал человеческих ресурсов достаточен.

Они переглянулись, им всем понятно, я же, ощутив недоговоренность, деликатно промолчал. Хотя от меня вроде бы и нет больше тайн, но некоторые вещи я должен, видимо, понять сам. Но в глубине мозга отложилось: потенциал человеческих ресурсов достаточен для чего?

Кронберг сказал задумчиво:

— Главное, суметь продержаться Европе… В Европу я зачисляю и Штаты, понятно. А для этого нужно постоянно подбрасывать плебсу всякий цирцензес. Хлеба уже у всех хватает, как и пива, а цирцензес требуют еще и еще. Желательно, все более грандиозное… Юджин, наш дорогой Макгрегор говорит, что вы в любой момент готовы предложить что-то еще для отвлечения плебса от массовых выступлений?

— Конечно, — ответил я, не моргнув глазом.

Он прищурился.

— Например?

Я сказал неторопливо, формулируя на ходу, сейчас многое поставлено на карту:

— Можно организовать очень прогрессивное движение за легализацию зоофилии…

Гадес спросил недоверчиво:

— Это что же… с животными?

Я пожал плечами.

— А какая разница?

Штейн хохотнул.

— Юджин абсолютно прав! Какая разница?

Гадес повернулся к нему всем корпусом.

— Что ты имеешь в виду?

Штейн пояснил весело:

— Какая, говорю, разница, с какими животными трахаются эти животные? Вчера трахались только с самками своего вида, потом мы, чтобы чем-то занять их, разрешили им трахаться друг с другом… в смысле самец с самцом. Теперь только и разницы будет, как мудро предлагает наш самый юный член, что будут трахать коз, собак, овец и прочую живность. Какая разница, говорю и я, все равно животные с животными!

Гадес поморщился.

— За что я вас люблю, так за искренне людоедские высказывания. Как будто мы марсиане. Они такие же люди. Ну, почти.

Кронберг постучал по столу.

— Тихо-тихо. Итак, поступило предложение о легализации зоофилии. Юджин полагает, что это снимет на какое-то время напряженность в обществе, направит энергию в иное русло…

Макгрегор хохотнул, мы энергию в это «иное» русло направляем еще с сексуальной революции.

Кронберг смотрел на меня очень внимательно.

— Юджин, — проговорил он, — я в первую очередь поздравляю себя, что сумел заприметить вас. Вы нигде не высовываетесь, но работы ваши говорят сами за себя. Мне понравился ваш жесткий стиль.

Я пробормотал:

— Жесткий?

— Не удивляйтесь, я имею в виду выводы, к которым вы пришли. Вернее, даже не вы, а всякий читающий ваши работы непременно приходит к определенному мнению. В этом ваша сила.

Макгрегор посматривал на него лениво и вальяжно. Кронберг вообще посмотрел на одного, на другого, те ответили ему едва заметными кивками. Кронберг улыбнулся, я смотрел, как он сделал глоток шампанского, Макгрегор тоже смотрел с ожиданием.

Кронберг проговорил неспешно:

— Я рад, что наши мнения совпадают. Мне кажется, наш юный друг мыслит правильно. И все его работы… гм… в русле нашей доктрины.

Сердце мое начало стучать чаще. Вообще-то в другом случае я бы обиделся, какой же юный, почему с такой снисходительностью, но если правильно понимаю, тут нет никого моложе лет так это за девяносто, а кое-кто и очень здорово за, скорее здесь почти все под сотню, с этой пластической хирургией на глазок возраст не определишь, так что я в самом деле еще желторотый…

…но даже при моей желторотости я уже с ними вровень, пискнула глубоко спрятанная мысль. Держись, Юджин! Не раскрывайся.

Кронберг перевел взгляд на меня. В его глазах я видел сомнение, наконец он сказал с затруднением в голосе:

— Мы — старые волки, все повидали. А Юджин — молод, в нем еще много идеализма.

— Он ученый, — напомнил Макгрегор.

— И очень трезвый ученый, — добавил Штейн. — Ты сам говорил о выводах!

— Говорил, — согласился Кронберг, — но это абстрактные выводы. Одно дело говорить о древних египтянах, другое — о наших современниках.

Гадес подумал, сказал медленно:

— Мой голос — за.

Штейн сказал немедленно:

— Я уже сказал — за.

Кронберг, улыбаясь, произнес с удовольствием:

— Я — за. Поздравляю, Юджин!

Я спросил осторожно:

— С чем?

Все трое улыбались, вместо Кронберга ответил Макгрегор:

— С последним апом.

— Ого, — вырвалось у меня. — Как это… последним?

— Потому что последним, — сказал Макгрегор, улыбаясь.

— В самом деле, — заверил Кронберг. — Это немало. С этого дня для вас действительно не остается никаких тайн, Юджин. Я имею в виду, тайн в нашей организации.

Макгрегор сказал лениво:

— Ну что ты, Эдуард… Это значит, что для него не останется тайн практически нигде. Правда, вряд ли его заинтересует такая ерунда, как тайны Пентагона, Кремля или лондонских секретных служб. Мелочь, суета, копошащиеся в мусоре муравьи…

Я сидел, не двигаясь, вытянулся так, будто стою навытяжку. Сердце раздулось, как испуганный еж, колотится часто-часто, а в черепе мечется всполошенная мысль: неужели я добрался до вершины? Конечно, я не стану им равным, но если получу высшую степень допуска, то я в самом деле на вершине… вершине доверия!

Кронберг вперил в меня пристальный взгляд.

— Вам осталось узнать сущий пустяк, Юджин. Я все сказал про нашу организацию. Но это, собственно, больше методы. А вот цель…

Макгрегор, Штейн и Гадес молчали, улыбались, но я чувствовал, как в комнате сгущаются тучи, а воздух пронизан электричеством. Кронберг посмотрел на меня пытливо.

— Юджин, я в ваших работах уловил здоровую нотку, — сказал он. — И абсолютное отсутствие политкорректности.

— Я же занимался наукой, — осторожно сказал я, — а не политикой.

Кронберг обернулся к остальным.

— Видите? Политиканы могут придумывать любые трюки, чтобы понравиться избирателям, легко скажут, если надо, что дважды два равняется пяти или двадцати, а то и вовсе стеариновой свече, но в науке такие трюки не проходят. Там дважды два всегда равняется четырем, а умный человек всегда ценится выше укуренного алкоголика, что бы там ни говорили «зеленые», правозащитники, моралисты и прочие-прочие, кого мы вытянули на верх благосостояния и где они могут высасывать из пальца задней ноги идеи всеобщего равенства.

Макгрегор кивнул, взглянул на меня коротко.

— Юджин, вам пора несколько сдвинуть приоритеты предпочтений, — заявил он. — До этого времени вы просто безболезненно гасили конфликты, как и абсолютное большинство наших работников, но сейчас вы на том уровне, когда возможно более точное… можно сказать, хирургическое вмешательство.

— Слушаю вас, — ответил я напряженно. — Слушаю очень внимательно.

— Нам кажется, что темпы разработок приоритетных направлений начинают спадать… Вы очень хорошо поработали, сместив вектор интереса простых людей в нудизм, зоофилию и прочие радости простого человека. Да, это резко уменьшило количество демонстраций протеста, забастовок и столкновений, но…

Он развел руками, лицо стало несчастным. Я сказал осторожно:

— Позволено ли мне будет узнать…

Он отмахнулся.

— Конечно, позволено. Вам теперь позволено все. А нужно как-то переориентировать население… нет-нет, отрывать от развлечений нельзя!.. но все же как-то побудить больше вкладывать деньги в развитие новых технологий. Предпочтительно биотехнологий, а также нано- и вычислительной техники.

Макгрегор вставил:

— По данным наших аналитиков, в следующем году будут охотнее всего покупать акции компаний горнолыжных курортов, нефтеперерабатывающих комплексов, рыболовной, а также, естественно, газовой. На втором месте акции массмедиа, бумажной промышленности… Короче говоря, акции высоких технологий в этом году упали с третьего места по росту инвестиций на пятое, а в следующем сдвинутся на седьмое-восьмое.

— А этого очень бы не хотелось, — сказал Кронберг хмуро.

— И мне, — сказал я искренне. — Простите…

Он отмахнулся.

— Вы совершено правы, не извиняйтесь. Что толку от быстрейшего развития горнолыжных курортов, если у вас через год-два начнут скрипеть суставы, а старческие немощи проявляться все нагляднее?.. И тут уж неважно, есть у вас миллионы или нет.

— Я запомню это, — сказал я пылко, — как приоритетное задание!

— Спасибо, Юджин, — сказал Кронберг, чем меня удивил настолько, что я встревожился. Небожители только отдают приказы, но не снисходят до спасибостей. — Да, это самое приоритетное.

Макгрегор, допивая шампанское, обронил лениво:

— Слава богу, уже даже церковь пришла к мнению, что жизнь неизлечимо больных людей поддерживать не следует. Если раньше двадцать медиков высшей квалификации из года в год были заняты только тем, что поддерживали жизнь безнадежного паралитика, — это та дурость, принятая нашими дедами, за которую расплачиваемся мы, внуки.

Кронберг поморщившись, торопливо уточнил:

— Юджин, делайте поправку на простых паралитиков и… ценных. Вы понимаете, что мы сделаем все, чтобы поддерживать жизнь крупного ученого! Но поддерживать жизнь вечно пьяного слесаря, что и трезвым никогда не был, пользы обществу от него никакого…

Я кивнул.

— Понимаю.

Он добавил:

— Вот потому сейчас нам удалось продавить закон о праве на добровольную смерть, а завтра…

Он умолк, но Макгрегор, усмехнувшись, сказал желчно:

— Завтра ужесточим. Или, вернее, сузим рамки жизнеспособности. Всех прочих начнем отбраковывать.

Штейн поморщился.

— Ладно-ладно, не спешите. Я буду голосовать против. Жизнь человека пока что священна. Как нормального, так и быдла…

Кронберг сказал с укором:

— Ну что ты все «быдло» и «быдло»? Все-таки мы ученые и политики, а не польские паны времен Речи Посполитой. Замени…

Гадес сказал ехидно:

— Что, плохому танцору политкорректность мешает?

— Не политкорректность… Не хочу быть похожим на туповатого помещика.

Гадес сказал вдруг:

— А давайте назовем простой народ недосингами! Если мы — сингуляры, то они — недосингуляры. Но это длинно, а проще будет «недосинги». И достаточно понятно.

— Кому? — спросил Штейн саркастически.

— Нам, посвященным. А остальные пусть идут лесом.

Штейн поморщился.

— Слово какое-то… корявое.

— Консерватор, — сказал Гадес обвиняюще. — Все новое кажется сперва корявым!

Глава 10

Кронберг торопил созданные под нашим покровительством научно-исследовательские институты, чтобы начинали работу над переносом «эффекта жемчужницы» на человека. Для этого пришлось создать еще пару научных центров под прикрытием. Опыты над человеком ставить низзя, зато сейчас две большие группы ученых работают наперегонки, победителю обещаны не только гранты, но и, как говорится, все-все, что пожелаете.

Я быстро выяснил, что жемчужница не только сама живет бесконечно долго, но и делится своим умением с другими. К примеру, лосось всегда умирает после нереста, но если на нем паразитирует жемчужница, она впрыскивает в его организм некое вещество, лосось снова бодр и весел, о смерти не думает, живет себе и живет, вместо одного раза, как остальные, он нерестится каждую осень. И при пятом-шестом нересте молод так же, как и при первом!

Курировать работы над жемчужницей с лососем взялись Кольвиц с Бернсом, выяснив, что гормональные и прочие сдвиги при старении людей и лососей совпадают до сотых процента. Оба обещали быстрые и сенсационные результаты, и вскоре я узнал, что их статус повысился до А, а кабинеты переместились на два этажа вверх.

Сегодня Кронберг и Макгрегор шли через зал, оживленно беседуя, вдруг Кронберг поймал меня взглядом, что-то сказал Макгрегору, тот посмотрел на меня и засмеялся.

Я демонстративно проверил, застегнута ли ширинка. Макгрегор сказал весело:

— Кронберг уверен, что вы не любите негров! Это правда?

— Негров? — удивился я. — Да при чем тут негры?

— Ну, — сказал он, — а как вы оцениваете людей?

Я развел руками.

— По их работе. По интеллекту. По вкладу в прогресс.

Кронберг улыбнулся, похлопал меня по плечу.

— Видите, Макгрегор? Не удалась ваша провокация. Ум везде одинаков! У умных людей общие признаки, как и у всех дураков, несмотря на различие наций, одежд, языка, религий, даже взгляда на жизнь. Потому наша организация абсолютно интернациональна. Мы даже не знаем, кто из работающих в ней какой нации, веры или прочей допотопной дури.

Макгрегор добавил:

— Да никого это и не интересует, если честно.

— И Юджин, — сказал Кронберг с улыбкой, — конечно же, понимает, почему так.

Я зябко передернул плечами.

— Да, конечно. Когда Ноев ковчег отчалит, на его борту будут люди одной нации… в нашем понимании нации. В сингулярности исчезнут расовые различия уже потому, что не будет… бр-р-р, выговорить страшно!.. даже наших привычных тел.

Они измерили меня внимательными взглядами, словно взвешивали, насколько искренне я готов расстаться со своим мускулистым наколлагененным телом, Макгрегор сделал движение идти дальше, но Кронберг сказал мне спокойно:

— Теперь вы понимаете, почему не бьем тревогу, что население Индии, Китая и прочих слаборазвитых стран увеличивается с пугающей непосвященных скоростью?.. Пусть, нам нужны рабочие. Рабочие, техники, инженеры. Даже конструкторы. Чем их больше, тем шире основание пирамиды. Все равно фундаментальные науки развивают только в США и двух-трех институтах Европы. А для них и не требуется много… гм… населения в стране.

— Это потому что…

Я не договорил, горло сжали невидимые пальцы. Кронберг кивнул.

— Не бойтесь произносить такие слова вслух, — сказал он спокойно. — Конечно, в нашем кругу. Это потому, что мы не возьмем в сингулярность всю эту огромную кишащую массу. Взять их — это преступление. Не перед ними, конечно. Перед будущим. Которое определяем мы!

Они ушли, а я с облегчением выпустил воздух из груди. Черт, я же не раз слышал в нашей организации «…этих возьмем в сингулярность», «этих не возьмем», но воспринимал это как «…мы идем к победе коммунизма» или «мы повысим в следующем году вэвэпэ страны», то есть как нечто общее, а оказывается, что все говорилось буквально!

Я чувствовал озноб в теле и непривычную робость, а чтобы оробеть мне, тихому в манерах, но вообще-то наглому внутри, это надо издохнуть не одному стаду мамонтов. Итак, мы в самом деле планируем одни категории населения взять в сингулярность, других — оставить.

Вот именно эта операция и называется «Ноев ковчег». А мы определяем, кто чистые, кто нечистые. И если Ной брал тех и других поровну, то мы, по словам Кронберга, такой ошибки не повторим.

Я зажмурился, ударил себя кулаком в бок. Черт, я бы предпочел решать задачи любой сложности, скажем, по обузданию разбушевавшейся толпы, чем влезать в морально-этические проблемы. Мне даже про эвтаназию слушать не хочется, хотя умом я и понимаю доводы о ее целесообразности. Но то умом…

Большой минус большинства работ в том, что новооткрытые истины излагаются таким тяжелым и сложным для простого человека языком, что делают эти истины ему совершенно недоступными. А для специалистов, кто сам работает в близких областях, этот язык не кажется сложным, сами так излагают.

Ну, на простой народ нам наплевать, как я вижу, во всяком случае, его мнение в расчет не берем, но усложненное объяснение мешает и тем специалистам, которые хотели бы сохранить мозговую энергию на свои работы, а результаты чужих исследований получать в более удобоваримой форме.

Я старательно просматривал эти научные труды с чертежами, выкладками и формулами, пока не сумел изложить для себя и других, кому буду втемяшивать, в достаточно простой и понятной форме: все существа на Земле когда-то оказывались на грани гибели, и одни торопливо менялись в целях выживания, другие дохли. Когда началось глобальное потепление и пересыхали водоемы, одни рыбы дохли, другие научились дышать воздухом, а третьи наловчились переползать из пересыхающих озер в более просторные. А потом и вовсе — перебегать.

Они стали динозаврами, но, когда снова нависла гибель, одни смышленые полезли на деревья и, прыгая с одного на другое, сумели отрастить крылья, другие ухитрились вырастить шерсть и стать теплокровными. Остальные же погибли. У человека появилось то, что позволяет ему спастись при очередной надвигающейся катастрофе: от столкновения с астероидом, вспышки на Солнце или еще чего-то внешнего, — мышление. Мышление вывело его из пещер, и вот сейчас мышление обещает вывести даже из последней темницы: тела, в которое каждый из нас всажен намертво. Именно намертво, ибо покинуть его невозможно, а когда эта тюрьма разрушается от ветхости, мы погибаем под ее обломками.

Нами все еще движет инстинкт выживания, даже если развиваем не только науку и технику, а искусство или индустрию развлечений. Инстинкт выживания заставил самых живучих рыб полезть на берег, а потом и на деревья, так и сейчас инстинкт выживания заставит перейти в кремнийорганические тела, в то время как все остальные, подобно старым рыбам и динозаврам, останутся верны «человечности» и перемрут, подобно всем вымирающим видам.

Мы сейчас впервые начинаем понимать, что мы, люди, — это совсем не то, что наши тела. То есть наши человеческие тела — это то, в чем живем мы и что пока не в состоянии радикально изменить, тем более — не можем покинуть и остаться живыми, но самым продвинутым уже понятно, что это когда-то произойдет. Причем произойдет скоро. Быстрее, чем думают даже оптимисты.

Конечно, сейчас одна мысль о подобном вызывает ужас и отвращение у абсолютного большинства, но я уже усвоил, что большинство всегда не право, или даже: большинство не право всегда, так что мне абсолютно начхать на мнение футбольных фанатов, которых, конечно же, больше, чем академиков.

Да, я люблю и берегу свое тело, хорошо кормлю эту капризную сволочь, заботливо укрываю от холода, накачиваю мышцы и бегаю на тренажере, чтобы укрепить сердечную мышцу, но как только мне предложат тело на основе кремния, я возьму его без колебаний. Нет, как только появится возможность за любые деньги поменять мое жидкостное тело на цельнотвердое, что обещает хотя бы вдвое больше возможностей, я отдам все, чтобы заполучить его. А кремнийорганическое обещает возможностей не вдвое, а в миллионы, миллиарды раз больше.

Теперь понятно, почему все эти работы по нанотехнологиям ведутся чуть ли не втайне. Нет, втайне удержать такое невозможно, но можно создать завесу несерьезности и отдаленности, что все это будет реализовано — если еще будет! — в последующих поколениях, а сейчас, мол, веселитесь, ребята, жизнь хороша, вон новая группа клоунов вышла, вон новый экстремальный вид спорта придумали, а там и чемпионат мира по футболу близок, надо готовить команды болельщиков…

Потом, конечно, начнутся крики о святотатстве, о посягательстве на творение самого господа, забывая, что господь поручил перестройку человеческого организма самому человеку и сам проследил, как человек сделал обрезание своим детям, тем самым бог разрешил редактировать его творение, дабы это творение росло и умнело, развивалось, менялось, перестраивалось…

На самом деле человек уже втихую превращается в киборга, только пока что это не воспринимается как киборгизация, хотя на самом деле все именно так: вставные челюсти, клапаны сердца, пластмассовые суставы, протезы, чипы…

Потом запустят миллиарды наноботов в пока еще биологические тела, чтобы убивать микробов, отдирать со стен холестериновые бляшки, уничтожать раковые клетки — это все воспримется еще мирно, ведь человек внешне будет оставаться таким же, каким был в Средневековье, Древнем Риме или в Месопотамии, однако наступит момент, когда удастся заменить слабые нынешние тела биокибернетическими, и вот тогда…

Холодная дрожь тряхнула меня с такой силой, что я поспешно вскочил, руки обхватили плечи, будто я выскочил на берег из замерзающего озера. Темный ужас клубился в сознании, я торопливо включил жвачник, там, к моему облегчению, толстомордый идиот громко орет песню про баб, чуть отпустило, но на всякий случай я ринулся на кухню, там мой спасательный аппарат: кофемолка.

Наша организация спонсирует книги и фильмы для усиления дымовой завесы над работами в области нанотехнологий. Под нашим присмотром косяком выходят произведения, где для тупых и особо тупых шеренгами идут киборги: что-то полужелезное, получеловеческое, мыслят ничуть не лучше среднего человека, а еще жутко страдают, что вот их злые люди превратили в киборгов и что они — ах-ах! — страстно жаждут стать снова человеками. Молчаливо имеется в виду, чтобы состариться и подохнуть в болезнях и немощи, когда от слабости уже срешь под себя.

В бюджеты фильмов о таких вот киборгах вбрасывают сотни миллионов долларов, такие же суммы вкладываем в фильмы о далеком будущем, где простые русские парни Джоны и всякие Смиты побивают кулаками всяких железных диктаторов галактики, очень похожих на злодеев районного масштаба. Дымовую завесу ставим по всем направлениям, где кто-то может что-то пронюхать. Ладно, нюхайте, но мы вам предлагаем сенсацию получше и поярче: вот Аня Межелайтис подралась с любовником, вот Леся Коркина сидит в кафе так, что хорошо видна ее плохо выбритая пилотка, а вот папарацци застукали президента в интиме с внучкой премьера…

Для тех же, кто все же время от времени читает статьи о новинках науки и техники — все еще находятся журналисты, что освещают такие события, — мы поворачиваем так, что вот с развитием нанотехнологий можно будет вылечить любую болезнь, выращивать зубы взамен утерянных, не допускать облысения, поседения, липосакцию будут проводить одним движением пальца, а вообще-то придумают пилюли, чтобы можно было жрать в три горла и никогда не толстеть.

Конечно же, будет миллион телеканалов, и все о спорте, концертах, интимной жизни кинозвезд и спортсменов топ-класса, порноканалы станут доступными и бесплатными, вход на все стадионы тоже свободный… и вообще панэм эт цирцензес будет на высшем уровне, все будут довольны.

Ну, а все эти разговоры о замене человеческого тела на металл — это фантастика, это игра ума, это ученые строят рабочие гипотезы, которые только развивают мысль, но в этом направлении никто не двигается. Всерьез, конечно, а работы в отдельно взятых лабораториях не в счет, то просто наука, теоретическая наука, абстрактная, как наука о формировании галактик, что абсолютно ничего не дает сельскому хозяйству и никак не влияет на жизненно важный для нас всех исход футбольного матча между Бразилией и Германией.

Я вздрогнул, неожиданно промелькнула резкая до боли в ушах и невероятная до глупости мысль. А что, если, помимо заботы о всеобщем спокойствии, здесь что-то еще?

Сегодня Макгрегор с утра рассеянно-грустный, выслушивает наши доклады с отстраненным видом, дважды вызывал Марию с кофейником, наконец отпустил всех, а мне сказал невесело:

— Наш мир — все тот же Ноев ковчег: горстка людей и уйма скотов. Не так ли?

Я сказал несколько растерянно:

— Ну да, это же всегда так было…

— Всегда, — согласился он. — Только в старое доброе время каждый получал то, что заслуживал. А сейчас горстка людей надрывает жилы, чтобы обеспечить беспечную и бездумную жизнь веселящихся скотов. Так называемое общество потребления, черт бы его побрал!.. Ну, а чтобы снова все вернуть на правильный путь, и задуман проект «Ноев ковчег».

Холод прокатился по всему моему телу. Все недомолвки, обрывки непонятных фраз, намеки — все начало выстраиваться в стройную картину.

— Ноев ковчег… — прошептал я. — Но тогда мир был оставлен на затопление… А спаслись только те, кто уплыл на ковчеге!

Он кивнул, серые стальные глаза неотрывно следили за моим лицом.

— Все верно. Кстати, вы зачислены в команду ковчега.

Я прошептал:

— Спасибо… Обещаю убирать за самыми противными животными.

Он улыбнулся, покачал головой.

— Чтобы не повторять ошибки, мы решили их не брать на борт вовсе. Ни чистых, ни нечистых. Только люди! Как вы сами догадываетесь, в сингулярном мире не очень-то нужны такие животные, как пьяный слесарь дядя Вася, что каждый день лупит жену и скандалит с соседями. К тому же самое главное — потопа не будет. Мир не утонет, все останутся жить так, как и жили. Только мы все равно уплывем. Горстка!

Я вышел на подгибающихся ногах. Мария вскинула на меня удивленный взгляд.

— Мистер Юджин, — услышал я участливый голос, — что-то случилось?

Я вздрогнул, мотнул головой.

— Нет-нет, Мэри, все в порядке.

— А то у вас такой взгляд был…

— Какой?

— Странный, — ответила она с улыбкой. — Как будто решали: дать мне конфетку или бросить ее в пропасть. И меня вместе с конфеткой.

Я натянуто улыбнулся.

— Ну и ассоциации у тебя!

Чертова женская интуиция, мелькнула мысль. Вроде бы просто хорошенькая куколка, без единой мысли в головке, а как-то почуяла, что Ноев ковчег отчалит без нее. Правда, не могу представить, что ей делать в сингулярном мире. Все мы будем настолько связаны в общую сеть, что секретарей и референтов не понадобится.

Впрочем, как верно сказал Кронберг, здесь не будет никакого потопа. Все будут жить, как жили… Добавлю, что все будут жить лучше, ибо мы, став бессмертными и всемогущими, легко избавим их всех от болезней, усталости и даже можем дать всем желающим вечную жизнь и вечную молодость. Да, к себе не пустим, но в их мире можем организовать рай.

Так что я, чувствуя некоторую вину перед этой куколкой, могу позаботиться о ней здесь, в ее мире. Создать для нее хоть сказочные дворцы, хоть собственные яхты и самолеты, дать возможность самой менять свою внешность в любых пределах…

Я тряхнул головой, что-то я слишком самозакопался в своих фрейдизмах. Еще неизвестно, захочется ли сингуляру обратить внимание на оставшихся. Мало ли внимания мы уделяем муравьям и жужелицам, а ведь люди от нас будут дальше, чем сейчас мы дальше даже от микробов…

Впрочем, все зависит от нас. Оставим себе такую функцию или такое чувство — будем заботиться, нет — нет. Мы ведь сможем не только управлять своими эмоциями, но и сами программировать их, создавать новые, необычные… Можно будет ввести такое чувство двух- или трехпроцентной значимости, как вот сейчас доброжелательно относимся к брошенным собакам, белочкам в лесу, порхающим бабочкам. На нашу жизнь они не влияют, конечно, но и вредить им не станем. Более того, поможем, если это не будет стоить нам ни денег, ни усилий.

Глава 11

Я уткнулся лбом в оконное стекло. Кажется, начинаю смутно улавливать, на что далекое и страшное намекал Арнольд Арнольдович, когда рассказал о своем учителе. Вообще-то, если подумать, то даже я, тридцатилетний, не нашел бы о чем говорить с собой двадцатилетним, который был дико и по-идиотски влюблен в соседку, что потом оказалась обыкновенной шалавой. Я уже тогда, кстати, был уверен, что знаю и понимаю все, а родители — старое дурачье, свое отжили, ни хрена не врубаются в современность…

Глаза мои сами закрылись от стыда, я помотал головой, замычал и снова уперся лбом, выбрав место, где стекло еще не нагрел.

Если это перевести на общечеловеческие масштабы, то мы будем уходить от «простых» все дальше и дальше. И рано или поздно даже самым сверхгуманным из нас станет абсолютно неинтересно, что происходит с теми существами. И тогда кто-то просто смахнет их. Нет, не уничтожит, это слишком громко. Мы от людей даже на первой ступени сингулярности будем стоять намного дальше, чем люди от бактерий, так что какое уничтожение, простая стерилизация ряда планет от гнилья органики. Когда чистим кишечник, мы не думаем, что этой процедурой убиваем сотни миллионов бактерий, которые тоже жить хотят. Или когда пастеризуем молоко.

На работе нужно заниматься делом, но, когда подошло время ланча, я поинтересовался у Кронберга, что будем делать с теми, кто на ковчег не попадет, но и на берегу спокойно оставаться не захочет. Натура человеческая такая, требует больше, чем заслуживает.

Кронберг поморщился.

— Видите ли, Юджин, миром в самом деле правит экономика… И всех этих существ, как только исчезнет в них необходимость, можно будет утилизовать.

— В смысле?

Он остро взглянул на меня.

— Учитесь, юноша, видеть смысл и в недоговоренном. Сейчас говорим о необходимости поддерживать все слои, потому что без этого рухнет система, ведущая нас на вершину. Но как только дотянемся до молодильных яблок Гесперид, нам лестница уже не нужна. Ее можно бросить в костер, разломать и приготовить из палочек что-то другое, просто отшвырнуть и забыть… С этой чудовищно разросшейся массой могут быть как мягкие, так и жесткие варианты.

— Какие?

— Я пока не вижу необходимости в жестких, — произнес он задумчиво. — Все идет настолько благополучно, что на всех этих ставших бесполезными людей можно будет просто махнуть рукой. Пусть живут, как живут. Свободно и независимо. Без нас, конечно, начнутся экономические провалы, кое-где обрушится все вплоть до феодального строя, но это нас не касается, у нас будут свои захватывающие дух проблемы и задачи. А эти существа нам будут неинтересны. Я имею в виду людей вообще.

Он улыбнулся мне. Я ощутил, что про жесткие варианты лучше не спрашивать.

— А вы готовы к превращению в сингуляра?

Он пожал плечами.

— Почему нет? Как ни странно, я не вижу в таком превращении что-то… необычное. Резкое! Дело в том, что я и так превращаюсь, и превращаюсь постоянно. Уже столько превращений, что от прежнего меня как не осталось даже тех молекул, так не осталось и прежнего радикала… Мои однокашники не узнали бы во мне своего лидера футбольной команды. Потому я сравнительно спокойно смотрю на сингулярность как на всего лишь следующую ступеньку.

— Ого, ступеньку? Это будет этаж!

— Пусть этаж, — согласился он. — Я с прежним собой имею только общий паспорт. И ничего, доволен. В личине сингуляра я буду совсем другим… но буду все еще я. Хоть и с другими возможностями и другими взглядами. Но эти взгляды я изменю тоже, как уже менял их много раз.

Я сказал потрясенно:

— Так вот зачем вы поощряете эти глупости графоманов, в которых описывается далекое будущее, где звездолеты похожи на громадные телеги! И где на звездолетах перевозят звездную пехоту, звездных десантников и прочих звездных, что на самом деле даже не завтрашнее будущее, а вчерашний день.

Он спокойно кивнул:

— Да, людям нужно дать уверенность в завтрашнем дне. И даже в послезавтрашнем.

— Особенно, — пробормотал я, — в послезавтрашнем. Люди должны думать, что все будет так же, только больше и лучше.

Он посмотрел на меня с непонятным мне интересом.

— Хороший вы человек, Юджин, — сказал он неожиданно. — Умный, быстрый, жесткий, деловой… И в то же время весь в стереотипах. Но я понимаю, это потому, что некогда было остановиться и подумать. Над работой думаете постоянно, а вот над тем, что такое хорошо, а что такое плохо, — не задумывались с детства.

Я пробормотал:

— А что странного? Моральные стереотипы не меняются…

— Не менялись, — уточнил он. — Тысячи лет не менялись. Но приходит новый мир… Как вы думаете, кто будет в числе первых бессмертных? И сингуляров?

Вопрос чересчур прост, я чувствовал подвох, но ответил без запинки:

— Те, у кого есть деньги. Олигархи, миллиардеры, крупнейшие ученые, звезды…

Он кивнул, хотя мне показалось, что при слове «звезды» иронически улыбнулся, мол, это еще посмотрим, кто из них войдет, а кто нет, но вслух сказал:

— Хороший ответ. Без демагогии насчет равных возможностей и прочей лабуды для простых. А теперь другой вопрос: а кто, по-вашему, не будет допущен?

Я ответил также без запинки:

— Бомжи, рецидивисты, клинические идиоты…

Он снова кивнул, даже не дослушав:

— Хорошо. Теперь последний вопрос. Итак, вы твердо знаете, кто стопроцентно получит физическое бессмертие и войдет в сингулярность, и так же стопроцентно знаете, кто ни при каких обстоятельствах не получит. Теперь скажите мне, на каком уровне пройдет грань, разделяющая чистых и нечистых?

Он улыбнулся, словно Пилат, спросивший, что есть истина, и так же, как он, удалился, не дожидаясь ответа.

Сегодня Кронберг вошел быстрый, шаг пружинистый, спортивный, сейчас даже я засомневался, что ему за девяносто лет.

— Сингулярность ближе, — сказал он сдержанно, но мы все услышали в его ровном голосе ликование, — ближе, чем предполагали!.. Высокие технологии выжимают все мощности… Скорее бы. Когда произойдет скачок, нам уже не страшна будет атомная бомба Кореи или Ирана! Даже если они развяжут такую войну. Во-первых, сингуляры легко смогут передвигаться в космосе, хоть внутри Солнечной системы, хоть во всей вселенной. Во-вторых, любой сингуляр легко остановит любую атомную войну…

Он уперся обеими руками в столешницу, глаза горят внутренним светом.

— Я поздравляю вас, — сказал он, — с новым технологическим прорывом. К счастью для нас, все новые технологии — чудовищно дорогая штука. Они не по карману ни Корее, ни Ирану, ни любой другой стране, где все еще живут старыми взглядами. К счастью, судьба всего человечества решится в течение пары часов… я не знаю способа, чтобы за это время сделать высокие технологии доступными для стран всего мира. В смысле достаточно дешевыми.

Я слушал, привычно кивал, сохраняя на лице выражение крайнего почтения и заинтересованности. Притворяться не приходилось, я только сейчас начал смутно соображать, что при таком сверхскачке, когда сегодня — сегодняшняя технология, а завтра… уже не завтрашняя, а опередившая на тысячу тысяч лет, и нет, даже не завтра, а сегодня к вечеру будет совсем другой мир…

Холод требовал зябко повести плечами, разгоняя застывшую от страха кровь, но я сидел неподвижно и преданно смотрел в глаза Кронберга. Он еще не сказал, но это я должен понять по дефолту: баланс сил изменится в мире мгновенно. И, понятно, не только это…

Холод все-таки тряхнул меня так, что я лязгнул зубами. Неужели все на самом деле так близко? Примерно такой же страх и обреченность я чувствовал при потере работы в академии. А сейчас впереди не просто потеря работы, но даже тела…

Макгрегор поднялся и встал рядом с Кронбергом.

— Мы выходим на финишную прямую, — произнес он жестко. — Как уже сказано, сингулярность наступит даже раньше, чем пророчили наши специалисты. Тем более нужно поддерживать иллюзию, что все в будущем останется, как и сейчас, только богаче и лучше.

— А тем, кто все-таки поймет, что в сингулярность уйдем сами?

Макгрегор ответил еще жестче:

— У нас есть и своя армия пропагандистов, но еще больше на свете прекраснодушных идиотов, что сами тут же заплюют и затопчут этих чересчур прозорливых. Их сразу надо объявить фашистами, мизантропами, сволочами и патриотами…

Штейн спросил с неудовольствием:

— А патриотами… почему?

Макгрегор раздраженно отмахнулся.

— Да какая разница? Никто не обратит внимания. Слово уже ругательное, пользуйтесь смело. Побольше пафоса: мол, как вы могли такое сказать, что развитые интеллигентные люди…

— …это мы с вами? — уточнил Штейн.

— Это мы все здесь! — рыкнул Макгрегор, не принимая шутки. — Так вот, развитые интеллигентные люди не могут по определению быть такими человеконенавистниками! Мы свое отдадим, чтобы им можно бывать вволю на футбольных матчах и срать в подъездах… нет, про срать не говори, слишком, ну, а так вешайте лапши на уши простому человеку побольше, льстите ему, говорите о духовных ценностях… Да-да, только часть недоумков фанатеет от футбола, остальные тусуются на форумах куртуазной литературы, обсуждают стихи и вообще литературу, обгаживая все новинки точно так, как чуть раньше обгаживали стены подъездов. Для этих и формулировок не надо придумывать, а подхватывать их же и повторять погромче!

Только к утру я понимаю, что провкалывал день, как галерный раб. Потому что даже бабы не снятся, сплю без задних ног, а утром снова бросаюсь в работу, как изголодавшийся к шведскому столу.

Но сегодня, едва провалился в сон, меня понесло по дороге, странной и непонятной, а впереди вырисовывается Высокая Черная Стена, упершаяся вершиной в небо. Тревожно и одиноко, со стеной связано нечто ужасное, но я иду к ней… или она сама приближается, не пойму, сердце сжимается в жутком ощущении неизбежности, неотвратимости.

Стена ближе и ближе, я уже не перебираю ногами, остановился, но меня несет, несет к ней. Внезапно некий голос с небес, охватывающий собой Вселенную, говорит гулко, что это и есть сингулярность. Именно эта непроницаемая и непреодолимая стена — будущее, о котором никому не дано знать, даже богу…

Я застыл в ужасе, стена прямо передо мной, я ощутил, что сейчас произойдет нечто ужасное, меня расплющит, и в самом деле вжало в эту стену, я задержал дыхание, мое тело медленно исчезает, мясо сползло с костей, кости измельчились и растаяли, но я каким-то образом прошел через стену, и передо мной заблистал ослепительно радостный свет…

Сердце мое стучало, как у самого трусливого зайца, попавшего в руки охотника, я откинул одеяло и зажмурился от бьющего прямо в глаза солнца: вчера на ночь забыл прикрыть шторы.

Однако в теле холод пережитого страха и тягостное ощущение амебы, которую рассматривают под микроскопом, пронзило, как жестким излучением. А если вспомнить, что Вселенная, что родилась двенадцать миллиардов лет тому из одного комочка, размером с атом, а то и мельче, если вспомнить, что Вселенная растет, развивается, усложняется, в ней появляются новые тяжелые элементы, новые типы звезд, галактик, пространственных струн… что, если движение человечества к сингулярности — естественный процесс усложнения Вселенной и обретения ею разума?

Ведь, если честно, то разве у нас, человеков, разум? Это все инстинкты, только инстинкты. Все усложняющиеся, все более разветвленные, но то, что называем разумом, обслуживает лишь то, что требуют инстинкты. Инстинкты требуют жратвы в изобилии и совокупления при любой возможности, и вот наконец-то жратва у нас уже из ушей лезет, все это благодаря научно-техническому прогрессу и модифицированным семенам, а на пути к тотальному совокуплению всем и со всеми убраны последние преграды: совокупляйся и совокупляйся, запретов отныне нет, совокупляйся с противоположным полом, с таким же, совокупляйся с животными, предметами, мастурбируй, а восхочется чего-нить необычного — слетай на другую сторону планеты и посовокупляйся с неграми или дикобразами, которые в нашей северной полосе не водятся. Все это нам обеспечили усложненные инстинкты, которые мы гордо именуем разумом.

Но вот действительно мы в своем развитии подошли к… нет, это Вселенная, развиваясь и усложняясь, подошла к тому, что у нее начинает появляться разум. Только появляться. То есть так пугающая нас предстоящая сингулярность — только питекантропность Вселенной. Сингулярность человечества — первая искорка зарождающегося космического разума. Смешно было бы полагать, что у Вселенной разум мог быть, скажем, биологическим!.. Или пусть даже кремнийорганическим, что в тысячи тысяч раз мощнее и устойчивее нашего, но все равно мизерно слаб для Вселенной. А вот сингулярность — да, это прорыв, это обретение настоящего разума, пусть пока и слабенького…

Вернее, суперсингулярность. Одна Вселенная — один мозг.

Хотя, кто знает насчет мириад Вселенных…

Глава 12

Кабинет мой похож на компактный центр управления планетой Земля. На отдельных экранах цветные карты с зонами нестабильности в экономике, на других — этнические конфликты, на третьих — зоны неурожая, а есть четвертые, пятые и шестые, где вспыхивают свои красные огоньки и грозят разгореться в пламя, если не погасить немедленно.

Я все чаще чувствую себя не мыслителем, как тайно и горделиво позиционирую, а заурядным диспетчером, бросающим на тушение пожаров и конфликтов группы специалистов.

К концу дня на экране, что во всю стену, высветилось окошко, приглушив, но не отключив, все остальные. Кронберг смотрит все так же аристократично, но в его глазах я видел с тихой щенячьей радостью нечто иное. Уже не взгляд с недосягаемой высоты.

— Уже вечер, — произнес он, — заканчивайте работу, Юджин. Я понимаю вас, но теперь вы уже в высшей лиге! Если будете влезать по старой привычке в работу своих подшефных, рискуете проглядеть важные изменения в обществе.

В его негромком голосе я уловил предостережение. Холодок прокатился по спине, я ответил торопливо и с нужной дрожью в голосе:

— Это было бы недопустимо! С нашей-то мощью… Мы должны изменения не только видеть, но и предугадывать!

Он кисло улыбнулся.

— Жду вас.

Экран погас. Я некоторое время сидел с сильно бьющимся сердцем, перебирал свои грехи, старался предугадать, чем вызвано его приглашение в такой категорической форме.

Коридор выглядит залом, а дальше приемная, что кажется мне целиком перенесенной из фильма о далеком технологическом будущем. Я прошел по этому царству высоких цифровых и прочих чудес, удержал руку в момент, когда хотел робко постучать, и отворил дверь.

Кронберг заканчивает разговор, я вижу, как шевелятся губы, но слов не слышно, работает сверхчувствительная аппаратура, улавливая и преобразовывая колебания в гортани.

В этой области остался последний ожидаемый шажок, подумал я с трепетом. Сегодня еще надо шевелить губами, завтра будет достаточно четко думать, чтобы импульсы мозга преобразовывались в слова.

Пока он говорил, я рассматривал его украдкой. Когда он впервые позвонил мне, он уже был таким же престарелым аристократом: с седой головой, натянутой пергаментной кожей, с прямой спиной. Это было, если не ошибаюсь, пятнадцать лет тому. Он и сейчас выглядит молодо, если учитывать его преклонный, с моей колокольни, возраст. Хотя, конечно, пятнадцать лет — огромная разница для сорокалетнего, но когда тебе восемьдесят, то… гм… девяностолетний, по-моему, выглядит примерно так же.

К тому же молодое лицо Кронберга и даже тело могут быть заслугой ботоксов, глютаминовой кислоты, липосакции и всяких там подтяжек, потому я обычно обращаю внимание, как такой моложавый господин двигается: легко ли встает и садится, на сколько градусов поворачивает голову и на прочие характерные для возраста мелочи.

Кронберг не только быстр и точен в движениях, но он у нас чемпион и по главному признаку «нестарости» — работоспособности. Он в состоянии пахать с утра до вечера, и перед сном его мозг почти все так же свеж, как и утром. Это главное мерило молодости, а не детская кожа или даже спортивная фигура: мужчины тоже прибегают к ботоксам и вставляют грудные и прочие имплантаты.

Он кивнул, заканчивая с кем-то разговор, улыбнулся и повернулся ко мне.

— Юджин, присаживайтесь. Простите, срочные звонки всегда не вовремя. Привыкайте держаться более раскованно.

Он не отводил взгляда, пока я пересек кабинет и опустился по жесту его руки в кресло. Думаю, морда у меня сейчас совсем не голливудская: бессонная ночь и восемь чашек крепчайшего кофе за рабочий день — заметно даже для моего молодого организма.

— Плохо спалось? — поинтересовался он. — Работаете вы всегда каторжно…

— Плохо, — согласился я. — Вы мне дали новую информацию, я всю ночь провел в поисках…

— Так долго?

— …а потом старался осмыслить.

— И что помыслилось?

При строгом облике участие во взгляде, я с холодком понял, что я не все еще узнал. Впереди что-то пострашнее.

— Я плохо представляю, — признался я, — момент перехода в сингулярность. Точнее, совсем не представляю.

Он поинтересовался:

— Технически?

Я покачал головой.

— Техника меня не интересует. Но вот как это будет выглядеть, если одни уже получат бессмертие, а другим придется умирать…

— Умирают же сейчас, — ответил он непреклонно. — Это раз. И еще: сейчас тоже не у всех собственные яхты и личные самолеты. Но человечество с этим примирилось.

— Это просто вещи, — возразил я, — а вечная жизнь — другое.

Он чуть изогнул губы в усмешке.

— Мы везде наносим упреждающие удары. Наши специалисты всюду насаждают мысль, что жить вечно — плохо.

— А если сработает недостаточно? Социальная несправедливость проявится больше всего как раз в том, кому жить, кому умереть. И, боюсь, населению слаборазвитых стран придется ждать дольше, чем несколько недель или месяцев!

Он кивнул, не дрогнув лицом, выражение глаз не изменилось.

— Юджин, а вы хорошо себе представляете, как это будет выглядеть? Я имею в виду, сам Переход?

Я развел руками.

— Нет, — признался честно, — очень смутно.

— Опустите технические детали, — посоветовал он.

— Опускаю…

— И что?

Я развел руками еще беспомощнее.

— Я становлюсь вроде бы умнее. Ну, за счет того, что мозг не устает и работает намного быстрее. В инете ничего не ищу, а сразу все схватываю. Знаю все языки и все науки… Любое достижение науки, только что свершенное, сразу же становится мне известным и понятным…

Он слушал, как я перечисляю, все больше сбиваясь и запинаясь, кивал, поддакивал, подбадривал, наконец я договорился до того, что в железном теле уже почти перестану быть человеком, а уж в атомном вихре — тем более, особенно если всякую дрянь, доставшуюся людям от обезьян и прочих предков, выброшу, а создам совершенно новые свойства.

Я остановился, фантазия забуксовала. Он помолчал и сказал тихо:

— Юджин, вы все сказали сами.

— Что? Что я сказал?

Он опустил взгляд, голос прозвучал так же тихо:

— Проанализируйте все, что сказали. Там есть и ответ. Вы его просто не заметили вот так с ходу.

Я тяжело вздохнул, в голове и на душе сумбур, сказал с раскаянием:

— Простите, что вывалил на вас все свои сомнения.

Он кивнул, сказал просто:

— Но помните, вы один из нас.

Вошла Мария с подносом в руках, бокалы и шампанское, следом вдвинулся неразговорчивый и почти не покидающий свои Альпы Вильгельм Данциг, при взгляде на которого мне даже в самом мрачном состоянии духа хочется тихонько взвизгнуть от восторга и почтительно повилять хвостиком.

Данциг — автор ставшего знаменитым слогана: «Make love, no war». Он говорит, что придумал его в каком-то озарении, откликаясь на задание снизить накал страстей в молодежных движениях, но Кронберг как-то проговорился, что Данциг не одну неделю бился головой о стены, пробуя приспособить и религиозные доктрины, и увлечение спортом, и защиту животных, пока не сообразил, что для масс нужно что-то проще, намного проще, как можно проще…

— Вы тоже, — сказал он мне тогда с иронической усмешкой, — не спешите рассказывать, что в великих муках что-то придумали! Народ любит гениальные озарения. В них что-то от магии.

— Так то народ, — сказал я.

Он грустно улыбнулся:

— Увы, мы тоже народ.

Сейчас я смотрел, как Данциг протягивает мне руку, как равному, а в голове ошалело-восторженно-почтительная мысль, что Данциг действовал уже в шестидесятые годы прошлого века, способствовал появлению хиппи, именно он сумел остановить войну во Вьетнаме и сделал в самом деле невообразимо много, а я только раздуваюсь от гордости, как эзопова жаба перед быком.

Не успела Мария выйти, появился Макгрегор, довольно потер ладони, заприметив шампанское.

— Хорошо, — сказал он. — Ребята, наливайте, не жмитесь. Я знаю, какого года это вино, потому нужно успеть употребить до того, как Ноев ковчег отчалит.

Кронберг, посмеиваясь, по-хозяйски наполнил бокалы. Макгрегор сразу взял свой и отпил две трети, прижмуриваясь от удовольствия.

Кронберг воскликнул с укором:

— Это ж не пиво!

— Да, — согласился Макгрегор с явным сожалением в голосе, — но ничего, и шампанское сойдет.

— Хорошо, — сказал Кронберг ядовито, — что вы такой непривередливый.

Данциг спокойно отпил треть бокала, задумчиво смотрел на поднимающиеся пузырьки. Я держал бокал в ладони, вдруг да кто-то скажет тост, надо быть готовым, но, видимо, ситуация иная, сейчас все по-свойски, по-домашнему, Макгрегор вон вообще вылакал, как воду, налил еще и тут же отпил половину.

Данциг все еще с удовольствием и заинтересованно следил, подняв бокал на уровень глаз, как пузырьки серебристыми струйками поднимаются к поверхности.

— Христианство сделало нас духовными варварами, — заметил он медленно, — наука — интеллектуальными. Это значит, что мы в состоянии отбросить устаревшие ценности насчет политкорректности и равноправия. Нет и не может быть равноправия с теми, кто… ну не стоит перечислять, правда? Мы сами знаем, что одни отдают себя обществу, а другие захребетничают. Этих не берем в сингулярность… по определению.

Кронберг добавил со скукой в голосе, словно приходилось это повторять таким недоумкам, как я, сотни раз:

— Не возьмем и тех, кто работает из-под палки. Ну, чтобы прокормиться. И прокормить семью. Будь у таких с финансами в порядке — только развлекались бы, отдыхали и — по курортам… Вон даже Юджин понимает, таких абсолютное большинство. Ведь понимаете же, Юджин?

— Да-да, конечно, — сказал я торопливо.

— Их можно бы взять, — уточнил Кронберг, — но если учесть, что все работы автоматизированы, то зачем нам такие люди в сингулярности? Возьмем только тех, кто работает с удовольствием. В смысле возьмем ученых, конструкторов, исследователей… А без слесарей и грузчиков уж точно обойдемся. Как и без рядовых инженеров, что те же грузчики, только в костюмах и при галстуках.

Макгрегор сказал расслабленно:

— А там, если верить Муру, электронные мозги сравняются, а то и превзойдут…

Данциг недовольно фыркнул:

— Электронный мозг будет думать за нас точно так же, как электрический стул за нас сейчас умирает! Но стул делает то, для чего предназначен, так и электронный мозг даже неимоверной сложности будет делать то, для чего сконструирован.

Я сказал робко:

— А как насчет бунта?

Он отмахнулся.

— Бунтует только живое. Что выработало в процессе эволюции животные рефлексы. Электронному мозгу если не придавать этой животности, он так и останется мертвым. Так что бунты — невозможны.

Кронберг не пил, а смаковал шампанское, я чувствовал, что это в самом деле те редкие минуты, когда он отдыхает. Перехватив мой взгляд, он поинтересовался:

— Юджин, пороки отдельных людей называют грехами. Пороки целого народа называют национальным характером. А как назвать порок всего человечества?

Макгрегор усмехнулся, но сделал вид, что не услышал, а Данциг ответил хмуро:

— А тебе не все равно?

Он произнес это таким жутковатым голосом, что у меня мороз пробежал по коже, и я напомнил себе, что надо проверить по атласам звездного неба, не приближается ли к Земле какой астероид, что в ближайшие годы сметет всякую жизнь на планете, а то и вовсе столкнет ее в недра Солнца.

И с холодком подумал, что мнение об отдыхающем в далеких Альпах престарелом Данциге ошибочно. С чего бы он стал отдыхать, когда работать всегда интереснее?

Макгрегор наконец сказал равнодушно:

— Пороки, пороки… Хоть отдельных людей, хоть наций — это прерогатива церкви. У нас задачи поважнее.

Кромберг покачал головой.

— А если церковь не справляется?

— В целом, — заметил Данциг, — она пока свою задачу выполняет. Как может, конечно. Мы не так уж и много ей оставили прав и возможностей.

Кронберг улыбнулся мне, видя мой ошарашенный взгляд.

— Если бы церковь по-прежнему оставалась в силе, она бы, к примеру, никогда не допустила признания однополых браков. Однако не надо слез, юноша! Церковь умирает, успев сделать свое благороднейшее дело, без которого человек остался бы всего лишь мыслящим животным.

— В которое превращается снова, — вставил Кронберг раздраженно.

Данциг кивнул:

— Превращается, но не превратится.

Я спросил наивно, мне можно, новичок:

— Почему?

Он улыбнулся, как дед внуку.

— Не успеет.

Глава 13

Я перешагнул порог и плотно закрыл за собой дверь. Сумбур в мозгах превратился в хаос, я слабо улыбнулся Марии и потащился к выходу из офиса.

Уже в своем «Бугатти», выруливая на дорогу, я так и эдак поворачивал его слова, пока не сообразил, что Данциг имел в виду всего лишь сингулярность. Церковь довела через тьму веков упирающееся человечество до технологического расцвета и умирает на его пороге, но ее дело подхватывают те, кого породила в монастырях: ученые. И поведут это стадо дальше. А стадо, оно всегда стадо, даже если с высшим образованием и учеными степенями.

Череп потрескивает, как лед весной, в глазах лопаются сосудики, никогда я так еще не напрягал мозги. Фрагмент за фрагментом перебирал сказанное Данцигом, Кронбергом, Макгрегором и другими, услышанное в разговорах и прочитанное в инете. Куски мозаики никак не состыковываются, хотя сильнейшее чувство, что разгадка крутится рядом, заставляет сжимать челюсти до хруста зубов.

Сингулярность сперва будет доступна, так сказать, избранным, что вообще-то ожидаемо. Ожидаемо и то, что это вызовет куда большее возмущение, чем роскошные яхты и серьги в миллион долларов. Но Данцига и других высших, как я понимаю, такое почему-то не тревожит.

Почему? Уверены, что сумеют как-то убедить остальных подождать? Или же, используя свои супервозможности, постараются ускорить переход в сингулярность человеческой массы? Меня бросает в дрожь от одной мысли, что смогу мгновенно усваивать толстые научные монографии совершенно далеких от моей специальности наук, что работа мозга ускорится в миллионы раз… но если будет так, а я в это уже верю, то технари сумеют с новыми возможностями мозга найти пути, чтобы удешевить дорогу в сингулярность.

Внезапно я понял, почему в организации так подталкивали нас часто менять автомобили, делать всякие ботоксы и подтяжки. А также чтоб свободно переезжали из страны в страну, с континента на континент. Это тоже тест на пригодность к переходу в новый мир. И потому среди нас нет Глеба Модестовича, который никак со своим «Ниссаном» не мог расстаться и к подтяжкам лица относился скептически.

Среди нас, кандидатов в сингулярность и вчерне отобранных для подсадки чипов, нет ни одного, кто не менял бы автомобили, часы, квартиры, не проходил курсы инъекций стволовых клеток, не подсаживал гормоны, не спал с «намордником» и не баловался барокамерой. Даже без тестов могу сказать, что мы все устремлены в будущее. Мы как бы рождены для него, мы готовы в нем жить, в то время как даже в наше мало продвинутое время некоторые граждане стонут от излишней индустриализации и мечтают жить в старое доброе время, когда географию знали только извозчики.

Утром, едва припарковав машину, я выскочил и догнал на крыльце Макгрегора. Он выслушал внимательно, кустистые брови приподнялись в удивлении, но только чуть-чуть, проговорил спокойно, небрежно:

— Дорогой Юджин, вы ведь не ставите знак равенства между собой… человеком, который работает по шестнадцать часов в сутки, который с самого роскошнейшего и фешенебельного курорта удрал на седьмой день прямо из постели красивейшей актрисы Голливуда!.. и каким-нибудь вечно пьяным слесарем?

— Ну, — пробормотал я, — с другой стороны — все люди и все человеки…

Он сказал саркастически:

— Тогда уж, если по справедливости, надо и всех заключенных тоже… в сингулярность! Ну и что, если воры, убийцы, насильники?.. Если, скажем, на Джоне Джексоне шесть убитых школьниц, которых он изнасиловал и убил особо зверским способом, то разве это закрывает ему путь в сингулярность?

Я смолчал, вопрос вообще-то риторический. Не настолько я демократ, чтобы таких считать людьми со всеми правами. Честно говоря, я бы вообще закрутил гайки потуже, а расстреливал гораздо чаще, но, насколько понимаю, на самом деле речь идет не о заключенных в тюрьмах.

Он усмехнулся той кривой усмешкой, к которой я привыкал так долго.

— Вы прекрасно видите, что именно у нас абсолютно безразлично, кто вы по национальности, расе и какой цвет вашей кожи. У нас нет того унижающего белых и черных одновременно правила, когда белому принято в законодательном порядке давать черного напарника, когда во всех учреждениях и учебных заведениях оставляют места для чернокожих и мексиканцев… тем самым молча ставя их на уровень граждан второго сорта. У нас если и есть дискриминация, то лишь по интеллектуальному признаку, то есть дураков на работу не берем. Хоть белых, хоть черных, хоть желтых…

— Ну, это да…

Он усмехнулся каким-то воспоминаниям, сказал вполголоса:

— Теперь вы понимаете, почему я тогда остановил ваши усилия взять под полный контроль нелегальную, а также легальную миграцию в Европу?

— Да, — пробормотал я. — Да…

— Не успеют, — сообщил он буднично. — Просто не успеют. Сейчас всего лишь марокканские негры смешаются с французскими… пусть даже не французы и не знают, что они негры, но для нас они все негры. Без различия на расы!

— Ну да, — сказал я услужливо, — у нас только две расы: умные и… прочие.

— Вот-вот, — закончил он уже жестче, — но мест в нашем Ноевом ковчеге на всех не хватит.

Я смолчал. Насколько понимаю ситуацию, мест вообще бы хватило. Но хозяин нашего ковчега полагает, что в новый мир следует брать только «чистых».

Я вел переговоры с начальниками отделов в странах Восточной Европы, когда раздался звонок, вспыхнул центральный экран. Огромное лицо Кронберга выдвинулось и повисло в воздухе, четкое и реалистичное настолько, что можно потрогать и ощутить как упругость кожи, так и щетину на подбородке.

— Юджин, — сказал он коротко, — немедленно ко мне. Это срочно.

Я кивнул, а многочисленным лицам с двух десятков экранов сказал строго:

— Задание вам понятно? I’ll be back скоро, к тому моменту подготовьте варианты решения проблемы. Это тоже срочно.

И хотя по-английски правильнее «I’ll come back», но с легкой руки героя спонсируемого нашей организацией фильма крылатым стало именно это выражение.

К кабинету Кронберга с разных сторон сходились начальники отделов высшего эшелона. Лица встревоженные, у меня сердце тоже колотится, но заставил себя улыбаться.

За спиной Кронберга на экране сильно увеличенное устройство, я не силен в технике. Но рассмотреть не успел, он нетерпеливым жестом указал всем на кресла, я с сочувствием смотрел на его сильно осунувшееся и постаревшее лицо.

— Есть новость, — произнес он достаточно бодро, глаза оставались серьезными, а лицо так и вовсе кажется мрачным. — Получены пригодные для использования коммуникаторы седьмого поколения.

— Как это… пригодные? — переспросил Штейн с непониманием.

— А вот так.

— Но специалисты уверяли…

— Сейчас они уверяют иначе.

— Уверяют, что седьмого? — спросил Штейн. — Но ведь это еще невозможно! Даже на закрытом для всех предприятии идет пока только пятое…

Кронберг поморщился.

— Все это верно. В массовое производство пускать нельзя, это опытные образцы. Из тысячи один получается годным, так что он по цене авианосца. И пока неизвестно, каким способом уменьшить.

— Уперлись в потолок миниатюризации? — спросил Гадес понимающе.

Кронберг не удивился очевидному вопросу, Гадес вообще бывает на редкость тугодумным, кивнул.

— Современная технология уперлась в потолок. Чтобы двигаться дальше в миниатюризации, потребуется переход на иные носители и трехнанометровый процесс, но для этого нужно разработать принципиально новые технологические методы. Что мы имеем? Новый уровень рано или поздно будет достигнут. В сотнях институтов напряженно работают над переходом на иные подложки, разрабатывают новые методы записи… но это случится через три-четыре года. Может быть, через два-три. Вы готовы ждать?

Штейн буркнул:

— Я бы подождал.

Данциг покачал головой.

— У нас нет времени, к сожалению.

Гадес добавил с иронией:

— К тому же при переходе на новый технологический уровень эти чипы резко подешевеют. И станут доступны слишком многим…

Мне показалось, что при этих словах даже Штейн сразу сменил ориентацию и сказал бодро:

— Да-да, я тоже за немедленное испытание. Какого размера эти чипы, с грецкий орех?

— С виноградину, — ответил Кронберг. — Спелую.

— Дикую?

— Ну что вы, как можно! Лучших сортов.

Штейн горестно вздохнул, посмотрел на Кронберга с подозрением и добавил:

— Бьюсь о заклад, эта виноградина в грозди еще и самая крупная.

Кронберг сдвинул плечами.

— Что делать… Но вы можете подождать. Наши специалисты усиленно разрабатывают новые методы записи, и наш чип-коммуникатор будет уменьшен сразу до размеров макового зерна.

— Когда это произойдет?

— На промышленную основу поставим через три-пять лет, но для вас можем отобрать прямо из лаборатории годные образцы.

— Когда?

— Уже через год-два.

Штейн подумал, сказал великодушно:

— Нет уж, я тогда как и все.

Кронберг обвел всех взглядом, голос прозвучал напряженно:

— Как уже сказал, все ищут способ обойти предел, экспериментируют с новыми материалами, но из полученных по старой технологии два коммуникатора из каждой тысячи все-таки соответствуют нормам. Я велел доставить все годные ко мне в кабинет. Лично я готов испытать на себе…

Гадес спросил тревожно:

— А мы?

— По желанию, — буркнул Кронберг. Он поморщился, сказал раздраженно: — Успеха не обещаю. Самое худшее, что может быть, чип просто не сможет преобразовать электрические сигналы в понятные нам образы. Но если вдруг сможет, наша жизнь значительно облегчится.

Штейн поинтересовался осторожно:

— Хотя бы на мышах испытали?

— Даже на кроликах… — заверил Кронберг, — …собирались. Думаете, у нас есть время? Или мы готовы допустить толпы народу к сверхзасекреченным исследованиям? Вы знаете политику нашей организации. Такие опасные для общества вещи первыми должны получать мы. Так что все технологические процессы проходят под строжайшим нашим контролем, каждый чип учитывается, вынести за пределы завода немыслимо… а кроме того, невозможно воспользоваться даже там на месте. Все происходит в строжайшей тайне! Официально в концерне испытывают чипы пятого поколения, а на самом деле, как я уже сказал, мне сейчас готовы доставить экспериментальные образцы седьмого. Этим напоминаю вам, что и мои слова — строжайшая тайна и что приступаем к испытаниям лично. Не стоит общество волновать непроверенными слухами.

Я косился по сторонам, у всех строгие лица, в глазах понимание, преданность и верность. Организация умеет подбирать людей.

На другой день я понял суть слов Кронберга насчет полной добровольности. Откажись кто, никто не осудил бы: даже из отобранных годных чипов не каждый заработает, а операция оказалась такой мучительной, что я всхлипывал от жалости к самому себе.

На самом деле сперва все было просто класс: уложили в операционной, обрили голову, в вену вставили трубку и запустили наркоз, я благополучно вырубился, а очнулся лишь от встревоженного женского голоса:

— Юджин, проснитесь… Юджин, как себя чувствуете… Юджин, моргните…

Я рассмотрел, как сквозь матовое стекло, молодую медсестру с вот такими, это явно для взбадривания, смотрит участливо и с тревогой, а ее сочные сиськи колышутся прямо перед мордой.

— Э-э… — проскрипел я. — Уже не сплю…

— Вот и прекрасно, — обрадовалась она, тут же с боков появились люди в белых халатах. Меня одели и под белы руки перевели в комнату отдыха, та же медсестра быстро и ловко вкатила ампулу зеленой жидкости в руку, еще одну, только желтую, в ногу, а третью, с прозрачным раствором, прямо в шею.

— А вот эти капсулы, — объясняла она живо мягким грудным и очень сексуальным голосом, — будете пить при первых же признаках головной боли…

— У меня не болит голова, — заверил я заплетающимся языком.

— Будет, — успокоила она. — И сильно будет! Но вы не волнуйтесь, просто, если не поможет, увеличьте дозу. Если двойная не снимет боль, то вот для внутримышечных, а вот для внутривенных…

Я содрогнулся, не таким представлял себе вживление чипа. В мечтах одно, в реальности почему-то все жестче.

Таблетки и капсулы я начал глотать, не в силах терпеть боль, уже в тот же день, а ночью встал и начал отламывать верхушку ампулы. Тут же вбежала дежурящая в соседней комнате медсестра, отобрала и сама сделала быстрый и безболезненный укол.

Головная боль почти утихла, но через пару часов заболели зубы, все сразу, заныли кости, я взвыл, и на этот раз девушка вкатила мне двойную дозу прямо в вену.

Думаю, ей платят нехило, она осталась сидеть у кровати, держа меня за руку и постоянно щупая пульс. Проснувшись в очередной раз, я велел ей лечь рядом, кровать большая.

Еще два дня я держался только на обезболивающем в больших дозах, потом перешел на простые таблетки и начал появляться на службе.

Никаких изменений не замечал, да когда такая боль, вообще думал, что за дурак, почему решился, ведь сказали же, что из каждой тысячи чипов только два годных, но даже из набранных так двенадцати штук едва ли два-три приживутся и сумеют передать по нервам преобразованный сигнал.

Кстати, право испытания первых моделей всего-навсего имеют двенадцать членов Совета организации, но что-то я не увидел двенадцати человек. То ли по состоянию здоровья, то ли еще почему, но таких сумасшедших набралось только пятеро.

Через два года этот девайс будет размером с молекулу, тогда и они рискнут… если доживут, большинству членов Совета, как уже догадываюсь, за сто лет, а сейчас это чудовищно огромное сооружение из металла и пластика, что-то среднее между горошиной и грецким орехом, жуть, понятно же, почему голова раскалывается…

На службе я, оказывается, появился первым. Начальники отделов, которым я пообещал «явиться скоро», приготовили целый воз предложений, я отмахнулся и велел самим решать, как гасить конфликты, им на местах виднее.

Вторым появился Штейн, похудевший, осунувшийся, с темными кругами под глазами, даже щеки обвисли сильнее обычного.

— Как себя чувствуешь? — спросил я сочувствующе.

— Никак, — буркнул он. — Я тебя не сильно антеннами задеваю?

— А у меня рога не слишком видны?

— Нет, но я слышу какой-то треск…

— Это моя голова, — пояснил я.

— А-а-а… Нет, моя трещит сильнее. Черт, зачем мы это сделали?

— Дураки.

— Еще какие!

— Ты что-нибудь чувствуешь?

— Только головную боль. А ты?

— А у меня еще и уши заложило.

— Ерунда, у меня даже зубы ноют.

— Ну не идиоты мы?

Я осторожно провел ладонью по голове. Парик подобрали идеальный, не отличишь от прежней прически, виноградину чипа всобачили вовнутрь и даже зашили сверху кожу. Когда отрастут волосы, шрамика никто не увидит.

К ощущениям я прислушивался весь день на работе, вечером потащился усталый и с головной болью домой, принял таблетку, поужинал и лег спать.

Снилась какая-то хрень, но не думаю, что просыпался чип. Прошли еще сутки, головная боль исчезла, я продолжал прислушиваться к себе, снова лег спать малость разочарованный, как обычно приняв дозу мелатонина, сны обычные, даже бабы приснились, но обошлось, а утром, вынырнув в этом мире, я ощутил… нечто странное. Лежал и пытался сформулировать, что же чувствую, но этого чувства нет у меня и в то же время… есть!

Сердце застучало тревожнее, вот так сперва глюки, потом становятся пациентами Канатчиковой дачи. Мозг работает уже в турборежиме, все необъяснимое не люблю, а затем как щелкнуло: чип начинает получать сигналы!

Несмотря на запрет врачей двигать мышцами лица, а то нарушу хрупкую связь чипа с нейронами мозга, я на цыпочках пробрался в ванную и перед зеркалом начал потихоньку пробовать, как там насчет соединений нейронов с чипом, а мысленные усилия на первых порах всегда сопровождаются гримасами. Я старался держать лицо неподвижным, но уже через пару минут начал морщить лоб, двигать ушами, ноздри раздуваются, а взгляд становится бараньим.

Странное ощущение, когда я наконец-то сумел войти в блютузное пространство квартиры: увидел призрачно-ощутимые компоненты кухни, кабинета, гостиной… Это не цвет, не форма, не звук, а нечто совершенно новое, иное…

Ошалело рассматривал новые детали в моей привычной квартире, как вдруг мигнул и погас свет во всех комнатах, на кухне что-то страшно зажужжало.

Я на ощупь включил все лампы, ринулся на кухню. Пустая кофемолка гремит, трясется от жажды заполучить зерна. С неприятным дребезжанием включился миксер и запрыгал по плите. Снова погас свет, я повернулся к выключателю, но не успел протянуть руку, как все лампы вспыхнули и замигали.

С едва не выпрыгивающим сердцем я застыл, уговаривая себя успокоиться, а то пожар устрою, у меня вся квартира напичкана техникой.

Глава 14

Через два часа я припарковался у входа, охранники отдали честь, Мария заулыбалась, я бодро прошел в общий зал, там уже Штейн, Гадес и Кольвиц чешут языками. До начала рабочего времени еще минут двадцать, все плохо выспавшиеся, переговариваются возбужденно. Я поздоровался с порога, удивился, что не чувствую запаха кофе, отыскал взглядом кофемолку за спиной Марии и хулигански включил через блютуз.

Она подпрыгнула, как ужаленная, обернулась и посмотрела на работающее железное чудовище дикими глазами. Все разом посмотрели на кофемолку, на меня, снова на кофемолку.

Штейн покачал головой, кивнул на дверь кабинета Кронберга, я вошел, все вдвинулись за мной, кроме Кольвица, которому ничего о чипе знать не положено.

Кронберг поднял от стола голову, взгляд недовольный и настороженный.

— Что стряслось?

Штейн торопливо указал на меня.

— У Юджина, похоже, новости.

— Еще какие, — сказал Гадес завистливо и добавил осторожно: — Если, конечно, это не случайность.

Кронберг смотрел на меня с вопросом в глазах. Я развел руками, вот он час триумфа, ответил достаточно бодро:

— Да показалось, что кофейку не помешало бы с утра и здесь…

Кронберг покачал головой.

— Юджин… вы что, установили связь?

— Конечно, — ответил я с наигранным удивлением. — А что, у вас еще нет?..

— Еще нет, — ответил он сумрачно. — И как вы себя чувствуете?

— Странно, — признался я. — Правда, не чувствую пока, чтобы машинный разум брал надо мною верх. Но, похоже, вот-вот искусственный интеллект меня все-таки зверски поработит.

Он повторил недовольно:

— Как вам это удалось?

Я ответил вопросом на вопрос:

— А вы ушами шевелить пробовали?

— Нет, — ответил он, малость опешив.

— Такое же ощущение, — сказал я. — Попробуйте.

Он попробовал, да и другие, судя по их сосредоточенным лицам, усиленно пробуют. Штейн даже побагровел от титанических усилий, словно слона поднимает, Гадес и Кронберг задержали дыхание, Штейн наконец выпучил глаза и уставился в одну точку.

— Прислушивайтесь к себе, — важно сказал я, превращаясь в эксперта. — Нет, ушами шевелить не надо, это я к примеру.

Со второй половины дня выключился свет, мигнули экраны компов. Однажды вбежала расстроенная Мария и сообщила, что кофемолка уже трижды начинала жужжать, потом выключалась. Кронберг вышел из кабинета очень озабоченный, уставился бараньим взглядом на принтер. После долгой паузы послышался щелчок, принтер заработал и выдал распечатанную тестовую страницу.

— Получается, — выдохнул Кронберг. — Теперь другая проблема…

— Да? — спросил я.

— Нужно ввести защитные коды, — велел он. — Индивидуальные. Чтобы включать-выключать могли только свое личное. Или то, что в общем пользовании. А то у меня трижды комп перезагружался! Хорошо, если это я сам, но ведь каждый из вас может…

— Сделаем, — пообещал я, словно что-то понимаю в программировании. — А здорово, когда вот так одной мыслью, да?

Он кивнул, но голос прозвучал спокойно:

— Для работников верхнего эшелона мало что значит, однако для рядовых… Думаю, это будет значительный прирост в пользовании техническими средствами.

— Да, шеф, — сказал я почти подобострастно, — ваши желания секретари и без всяких мыслей угадывают!

Он улыбнулся краем рта.

— Не завидуй. Быть во главе — не всегда пряники.

— Да, конечно, — согласился я угодливо. — Богатые тоже плачут! Но лучше плакать в лимузине, чем в автобусе…

Он посмеивался, у всех у нас приподнятое настроение: то один, то другой вбегает в приемную и сообщает счастливо, что заработало! Уже начинает управлять. Ну, не совсем, но связь уже есть…

День прошел суматошно, вечером я даже не помню, ужинал ли, домой мчался на автомате, размышляя о растущих возможностях. Когда свернул с магистрали на свою улицу, почти сразу уловил, как дремлющий проц на кухне очнулся от дремы и послал сигнал по всей квартире: хозяин приближается!.. Через двадцать минут, судя по скорости его автомобиля и загруженности дорог, поднимется на второй этаж гаража, через две минуты войдет в лифт, а еще через минуту его рука коснется сенсорной ручки входной двери.

Кондишен включился первым, ему еще нужно успеть освежить воздух, увлажнить и охладить, пылесос дернулся, выполз из-под стола, но вскоре впал в спящий режим: грязи и пыли нет, зато на кухне включились сразу несколько агрегатов. Я даже чуточку сбросил скорость, чтобы вчувствоваться в то, что происходит там, в электронных мозгах. Странно и непривычно ощущать себя здесь, в автомобиле, и одновременно там, за несколько километров отсюда. Как будто мои руки незримо удлинились… нет, будто еще пара рук…

Я помотал головой, ощутив, что моя квартира тут же начала корректировать сроки приготовления ужина, чуть притопил педаль, и снова кухня приняла во внимание, что ужин нужно приготовить на две минуты раньше. Никакая не пара добавочных рук, это часть моей нервной системы, часть моего «я». Пусть грубая, бесчувственная, но и в моем теле есть места, где абсолютно бесчувствен: можно отрезать прядь моих волос, даже не услышу, да и ногти обрезаю, не морщусь…

Интересно, мелькнула мысль, а если поставить на кухне веб-камеру…

Эта идея потянула за собой другую: я дистанционно включил свой ноут в кабинете, а когда тот загрузился, первым делом посмотрел через веб-камеру. Ощущение настолько странное, что я прижал машину к правому краю, а потом и вовсе остановил. Странно и дико сидеть и машине и видеть дорогу, проносящиеся по ней автомобили и одновременно смотреть одним глазом на книжные полки, видеть часть дверного проема…

Сзади остановился полицейский автомобиль, офицер вышел вежливый и предупредительный, даже в самых что ни есть демократичнейших странах есть отличительные признаки, по которым узнают представителей правящего класса.

— Сэр, — сказал он почтительно и поднес два пальца к козырьку, — я могу чем-то помочь?

— Все в порядке, — ответил я.

— Вы уверены?

В его вежливом голосе в самом деле звучала тревога. Наверное, если на его территории откинет копыта чиновник такого высокого ранга, то его ждут неприятности.

— Да, — ответил я. — Сейчас поеду. Нужно было кое-что обдумать.

Он вернулся в машину, но та не сдвинулась с места. Я включил зажигание, начал выворачивать руль, однако картинка кабинета назойливо наползала на дорогу, очень яркая и детально проработанная, я попытался отключить ее мысленным усилием или усилием воли, но не получалось, наконец, намучившись, велел компьютеру выключиться вовсе. Изображение кабинета исчезло, и я погнал машину, превышая скорость, а то бедные кухонные приборы уже снова внесли изменения насчет сроков готовности ужина и вообще готовности.

Эту ночь я не спал, казалось кощунственно растрачивать драгоценное время на такую ерунду. Наглотался ноотропиков и лихорадочно работал с программируемой памятью. Все тело горит, как в огне, я исчесался, словно шелудивый, от возбуждения не находил себе места: снова и снова посылал нервный импульс дальше и дальше, уже через чип в неведомое хранилище прог и данных.

Перед глазами с невероятной четкостью появляется древо, я мысленно кликал по нужной директории, вот длиннющая цепочка папок, вот нужная… ага, искомый материал… и перед глазами открывается настолько полный текст с таблицами и графиками, какой немыслимо удержать в памяти человеку. И это без всякого усилия, без напряга. Могу отвести взгляд и посмотреть в окно, а потом снова на таблицы. Ни одна цифра не теряется в памяти, потому что память уже иного типа…

Ко всему прочему, получив возможность обращаться к оперативной памяти, я заговорил на всех языках мира: «Промт» запускается за долю секунды. Иностранная речь моментально трансформируется в текст, тот быстро переводится на русский или английский, обоими владею одинаково, и тут же могу мысленно ответить на русском, а вслух говорю уже по переведенному тексту. Все это происходит с такой скоростью, что отвечаю почти без задержек. Просто создается впечатление, что тщательно обдумываю ответ, серьезный такой молодой человек, не зря, дескать, несмотря на молодость, занимает такой высокий пост.

Еще три дня тому мозг ошалевал, принимая сигналы от кухонной плиты, а сознание лихорадочно пыталось встроить их в привычную систему восприятий. Сегодня я поймал себя на том, что еду в левом ряду, несколько превысив предельно допустимую скорость, одновременно просматриваю последние мировые новости по инету, а когда на съезде с магистрали разом включилась вся домашняя система и в мозг стали поступать всевозможные картинки и отчеты, я совершенно спокойно их воспринял какой-то частью сознания и продолжал следить за дорогой.

В конторе пока только двое справляются с возросшим информационным потоком успешно, остальные столкнулись с трудностями, а у троих коммуникаторы вообще не работают. Мозгоскопия показала, что соединение с нервными волокнами в полном порядке, так что, похоже, мозг сам заблокировал работу коммуникаторов.

После работы я впервые за несколько лет изменил маршруту «дом — офис — дом», проехался по городу, переходя из одной зоны вай-фая в другую, перехватывая обрывки фильмов, эсэмэсок, фотографий, самой разной информации, в том числе и самой что ни есть интимной.

Проголодавшись, отыскал небольшое старое кафе, взял кофе и пирожные, одновременно просматривая местную локальную сеть, повернулся к залу.

Свободных столиков много, я направился к одному, а из глубины зала взметнулась женская рука, веселый голос прокричал щебечуще:

— Юджин, привет!

Я оглянулся, за дальним столиком Мария сияет ослепительной улыбкой кинозвезды, рядом расположился парень в белой рубашке и при галстуке. Я поколебался, но Мария привстала и с энтузиазмом машет обеими руками так, что грудь кокетливо и задорно распрыгалась, на нее с улыбками начали посматривать мужчины.

Я направился к их столику, парень бросил на меня короткий оценивающий взгляд.

— С ума сойти! — проворковала она. — Не думала, что заходишь в такие простые места. Присоединяйся!

Парень рядом с нею мерно двигает по кругу ложечкой в чашке с кофе, прилично одет, хорошо смотрится, хотя взгляд настороженный.

— Я точно не помешаю? — спросил я.

— Мы рады тебя видеть, — заверила Мария и обратилась к парню: — Альберт, ты тоже рад? Вот видишь, Юджин, он тоже рад! Садись, расскажи, где пропадаешь после работы. Юджин, это Альберт, Альберт, это Юджин.

Альберт слабо улыбнулся и кивнул, я тоже улыбнулся, Мария сияет и посматривает победно. Альберт в самом деле хорош: высок и с атлетической фигурой, умное породистое лицо.

Я опустился в кресло напротив, Мария тут же сказала напористо:

— Где пропадал?.. Опять в Боливии?.. Или на Тибете?

Я отмахнулся.

— Если бы, а то в Нью-Йорке. Жара, асфальт плавится, мухи на лету дохнут, а мы всякой фигней занимаемся…

Альберт покровительственно усмехнулся, он явно занимается не фигней, Мария с блестящими глазами переводила взгляд с одного на другого, щеки раскраснелись, а подправленные гелем губы стали еще толще и пунцовее.

— Хорошая фигня, когда с одного конца земного шара на другой конец прыгаешь! Всякий бы хотел такой фигней заниматься! Правда, Альберт?

Альберт скромно улыбнулся.

— Это тебе все бы бежать-бежать-бежать, а я люблю сидеть на месте. И работать.

У него это прозвучало, что если человек не сидит на одном месте, то работы от таких не жди. Мария тоже ощутила, оттопырила обиженно губу.

— Что делать, — вздохнула тихонько, — люблю перемены… И хотела бы везде побывать.

Я отхлебнул кофе, с досадой заметил, что забыл добавить сахар, Мария чарующе улыбалась обоим, щечки раскраснелись. Я разрывал пакетики и направлял белую шелестящую струю в черную жидкость, чувствуя, что Альберт наблюдает за мной спокойно и изучающе.

— Очень быстро надоело бы, — сказал я предостерегающе. — Вон бери пример с Альберта.

Она наморщила носик.

— Я люблю перемены! А он домосед, — фыркнула она. — Его даже на дискотеку не вытащить!

— Меня тоже, — ответил я, — потому что дискотека — дело добровольное. А вот работа… Я тоже предпочел бы сидеть на месте, как Альберт. Вы тоже менеджер, Альберт?

Он неспешно откинулся на спинку стула, красиво очерченные брови приподнялись, а губы презрительно изогнулись. Глаза изучали меня, как некое крупное насекомое. Не опасное, не противное, а просто безмозглое, как та бабочка, что крылышками бяк-бяк-бяк.

— Я специализируюсь на звездных проблемах.

Я кивнул.

— Астроном?

Он усмехнулся с покровительственным пренебрежением.

— Если говорить в самых общих чертах. Вообще-то я ни разу не смотрел в телескоп… и даже не видел самих телескопов. Помню, дедушка мне подарил театральный бинокль, я в него рассматривал девчонок в доме напротив…

Наверное, он думал обескуражить меня таким заявлением, но я только кивнул.

— Понятно, работаете со снимками. Вы непостоянные постоянные как-то рассматриваете?

В его глазах мелькнуло удивление.

— Нет, в данное время я больше проблемой тетранейронов занимаюсь.

— А, хотите разобраться с противоречием принципу исключения Паули?

— Да, — заговорил он осторожно, — это некоторым образом связано с проблемой горизонта Вселенной.

— И что, — полюбопытствовал я, — цифру в десять-тридцать секунд не удалось раздвинуть хотя бы до годика?

— Это мало что дало бы, — ответил он все так же настороженно.

— Но указало бы путь, — заметил я светским тоном.

На его лице все больше проступало выражение неприятного удивления, а Мария с загоревшимися глазами смотрела то на одного, то на другого, это что-то вроде средневековой дуэли за женщину, я напомнил себе, что надо остановиться, это же нечестно, парень сражается всерьез, а у меня в суфлерах весь инет, но надо как-то завершить, я сказал:

— Возможно, предел Грейзена-Зацепина-Кузьмина не совсем корректен.

Он буркнул угрюмо:

— Когда нет других объяснений, то нужно оперировать этим, пока не придумаем что-то более точное.

Я вздохнул лицемерно:

— Но когда ультрасильное космическое излучение есть, а объяснения ему — нет… надо искать где угодно! Даже в квантовом мире.

— Квантового мира нет, — возразил он автоматически. — Мало ли что придумают газетчики! Есть только теоретически доказанное, но абсолютно не проверенное…

Мария поворачивала голову то к одному, то к другому, глаза как блюдца, слушает ошалело и в то же время радостно, инстинктом понимает, что самцы бьются за нее, а я быстро ввел в поиск нужные слова, за две секунды отыскал материалы, все это время задумчиво морщил лоб и так же задумчиво произнес:

— Это здорово… но разве Сэмюэль Бронштейн со своим коллегой, как его… ах да, Аруном Пати из Физического института в Бхубанешваре, не доказали, что квантовая информация принципиально не может быть «скрыта» теми методами, которыми удается «скрыть» информацию в нашем макромире…

Он вздрогнул, посмотрел обалдело, затем глаза чуть сузились.

— Не знаю, где вы услышали их имена… но я не думаю, что они именно доказали…

— Ну как же, — удивился я, продолжая торопливо считывать со страницы, — сам Бронштейн заявил, что квантовая информация может ускользать, но не может скрываться.

Он подтвердил натянуто:

— Да, это его слова… Он произнес их три дня тому на семинаре… Если вы как-то знаете о ключе для одноразового блокнота…

Я отмахнулся.

— Да кто не знает one-time pad? Или вы так шутите? Помните, в статье, опубликованной в последнем выпуске Physical Review Letters и названной «Quantum information cannot be completely hidden in correlations: implications for the black-hole information paradox»…

Мария спросила ошалело:

— Вы о чем говорите? Какого цвета мои трусики?

— «Квантовая информация, — перевел я, — не может быть полностью скрыта в корреляциях: последствия для информационного парадокса черной дыры». Это их собственная теорема для анализа поведения «эйнштейновой» черной дыры. А какого цвета у тебя трусики?

Альберт говорил так же настороженно:

— Этот вопрос не решен до сих пор. Информационный парадокс черной дыры, если вы о нем слышали.

Мария произнесла с достоинством:

— Что я, дура, носить трусики?

Я бросил быстрый взгляд на Альберта, у него на скулах проступили красные пятна, не дает сбить себя на фривольную волну, смотрит в упор, и я сказал небрежно:

— Ну кто не слышал о black hole information paradox? Но Хокинг признал свое поражение в научном диспуте!

Он кисло скривился.

— Да, и подарил «Энциклопедию бейсбола» как проигравший, это я все знаю. Но сам победитель, Джон Прескилл, там же сказал, что так и не понял, почему Хокинг отказался от своих аргументов. И все специалисты там же на дублинском форуме заявили, что не поняли Хокинга.

Я пожал плечами.

— Скоро Хокинг представит свои выводы в статье. Ее с нетерпением ждут все специалисты. Вам многое станет понятнее.

Он уловил насмешку, бросил быстрый взгляд в сторону Марии, она ничего не поняла, но женским чутьем улавливает, кто побеждает, я скромно прихлебывал кофе и аккуратно ложечкой отделял ровные порции мороженого.

Альберт заговорил с независимым видом:

— Впрочем, теория черных дыр уже заезжена до… простите за каламбур, до дыр. Мне гораздо интереснее новая область эволюции Вселенной.

Я спросил невинно:

— А что, было что-то новое после теории Лориса Баума и Поля Фрэмптона? Ну, что никакого Большого взрыва не было, а Вселенная расширяется, расползается на лохмотья, а те время от времени взрываются, образовывая новые Вселенные?

Он бросил на Марию короткий взгляд, я видел, как заиграли желваки, но ответил честно:

— Нет, спутник, что проверит эту теорию, еще не выведен на орбиту. Но пока что я больше занимаюсь движением нашей Галактики…

Он взглянул на меня настороженно, я промолчал, он бледно улыбнулся, наконец-то отыскав область, где я не силен и вообще не рублю, а я сказал уважительно:

— Как интересно!

Он улыбнулся шире, сказал уже громче, обращаясь к Марии:

— Это интересная проблема. Наша Галактика несется с жуткой скоростью, но вовсе не потому, что Вселенная расширяется! Вернее, не только потому. Ее и еще несколько тысяч галактик, как магнитом, притягивает нечто таинственное…

Мария ахнула:

— И мы все разобьемся? Как на автомобиле?

Альберт важно кивнул, а я сказал ему дружески:

— Не пугай девушку. Никто не знает, что такое Великий Аттрактор. Может быть, мы на скорости пятьсот километров в секунду влетим в рай.

Улыбка его поблекла, я правильно назвал то, по направлению к чему несется наша группа галактик, но оставался шанс, что я просто повторил, как попугай, запомнившееся слово, и он возразил несколько нервно:

— Вряд ли. Они несутся на встречу с самым массивным объектом в окружающей части Вселенной. Это сверхскопление Шепли в созвездии Центавра!

Я невольно чувствовал, как растет мое уважение. Парень знает удивительно много и прекрасно справляется со всем массивом информации в чужом поле, умело оперируя фактами, выстраивая и перекидывая логические цепочки через не проясненные пока места, удерживает в памяти пирамиду разрозненных цифр, цитат, высказываний, вряд ли встречал равных себе, потому и смотрит сейчас почти с ужасом.

Я повторил весело:

— Не пугай девушку! Она уже вся дрожит. А так как трусики не носит… Великий Аттрактор — это реальное самостоятельное сверхскопление, все верно, но никак не связанное со сверхскоплением Шепли. Жаль, что из-за рукава Млечного Пути его не разглядеть… гад закрыл видимость. Вообще вся группа галактик двигается каким-то зигзугом. Скорее всего, влияние оказывают невидимые скопления темной материи, центр тяжести которых не совпадает с центром тяжести местного сверхскопления… Эх, хороший кофе здесь варят! А мороженое так вообще… и не заметил, как проглотил.

Мария сказала живо:

— Хочешь еще? Я принесу!

— Нет, — ответил я. — Надо идти.

— Ой, а мне так понравилось!

— Что?

Она кокетливо похлопала длинными ресницами.

— Вы так умно говорили! И так красиво… Только почему телеграммы приходят через океан не мокрые, все равно не понимаю…

Альберт спросил:

— Вы занимаетесь гравитацией темной материи?

Я покачал головой.

— Если бы! Я просто управленец. Сегодня, к примеру, создавал новый научно-исследовательский институт по биоинженерии. Вернее, начинал создавать… До этого внедрял новый вид пшеницы в Индии. Чувствуете, какой разброс? Это значит, что ни в чем я ничего толком не понимаю. А вот у вас прекрасная работа, которой я очень завидую. Рад был познакомиться!

Я пожал ему руку, подмигнул Марии, она подставила щеку, я поцеловал, хотя всегда в таких случаях чувствую себя неловко. Альберт тоже увидел, что мне неловко, мы все, мужчины, не любители этих телячьих нежностей и демонстрации на публике дружеских чувств.

Уже выруливая с парковки, я увидел через огромное стекло витрины, как они сблизили головы и оживленно переговариваются. Укол совести ощутился острый, но… не болезненный. Инстинкт соперничества инстинктом, но все же неловко так явно пользоваться преимуществом. И в то же время трудно утерпеть и не воспользоваться полученными преимуществами.

Вспыхнул красный свет, я остановил машину. Впрочем, на то и расширенные возможности, чтобы пользоваться. Не думаю, что кто-то бы придержал их. Скорее напротив. Это я еще деликатничаю, а простой нормальный человек…

Пройдет еще пара лет, чипы уменьшатся до размеров молекулы, удешевятся в пару сот раз, а медики научатся вживлять без таких мук для пациентов. И тогда этот Альберт тоже сможет приобрести такой же чип… если, конечно, стоимость самого чипа и операции упадет достаточно низко.

Загорелся зеленый, я врубил газ и пошел набирать скорость.

Глава 15

На другой день, едва я появился в офисе, Мария проверещала счастливо:

— Юджин, вы просто гений! Да куда там гениям до вас! Вы его просто убили!.. Он никак не думал, что у нас такие головастые сотрудники!.. Весь вечер испортил, все допытывался, не пошутили ли вы насчет управленца. Он уверяет, что так говорить может только человек, который с детства фанатично занимается звездной астрономией.

— Ты его разубедила?

— Его разубедишь! Он теперь и меня зауважал. Еще бы, в таком месте работаю, с такими людьми общаюсь. А то раньше только как резиновую куклу пользовал. Вы в самом деле так астрономию знаете?

Я ответил честно:

— Не больше, чем колорадских жуков. Или тензорные напряжения земной коры при дрейфе по магме… Всего понемножку, Мария. Я же не специалист! А управленец должен знать все то, над чем работают специалисты… И даже немножко больше, чтобы понимать, в ту ли сторону работают.

Я улыбнулся ей хитро и прошел к своему кабинету. Глаз у меня на затылке нет, но просто чувствую ее вытаращенные глаза и широко раскрытый рот.

Какое же это счастье, когда вот, привычно работая в инете и выбирая оттуда нужное, я одним движением мысли копирую в буфер и перебрасываю на хард, свой хард! Для этого пришлось сперва купить так называемый внешний накопитель, что та же флешка, только на десять терабайтов, и таскаю в нагрудном кармане, в конце концов от жадности купил еще пару накопителей и распихал по карманам. Теперь копирую даже фильмы в высшем разрешении, а не только графики, выкладки и статистические таблицы. И всегда могу «вспомнить», как говорится, воочию просмотреть все «в уме» и сделать свои выводы, опираясь на точные цифры.

Это же какое счастье: абсолютно точно «запоминать» все, что необходимо, и в то же время так мощно разгрузить память!

Сегодня, когда я, малость ошалев от наплыва информации, выбрался в коридор, чтобы заглянуть в наш элитный буфет для вип-сотрудников, наткнулся на Гадеса.

Он держал Штейна за пуговицу, не давая тому удрать, и говорил медленно, словно втолковывал простейшие истины бестолковому ученику:

— Проблема в том, что человек — это существо, получающее удовольствие. Это цель и смысл его жизни. Не так ли? Так, это бесспорно, хотя об этом как-то говорить еще не принято. Не секрет, что хотя все люди получают удовольствие от вкусной еды, хорошего секса и зрелища чемпионата мира по боксу в сверхтяжелом весе… однако почти все люди получают удовольствие только от еды, секса и зрелищ. Лишь немногие в состоянии получать удовольствие от, скажем, творчества. Или разгадывания тайн природы. Или от разработки новых чипов. Словом, абсолютное большинство получает удовольствие только от животных радостей, а любая работа для них — принуждение. Вопрос: нужны ли там люди, которые просто бесполезны?

Штейн сказал предостерегающе:

— Но таких людей абсолютное большинство, вы сами это только что сказали!

— И что? — спросил Гадес.

— Сами знаете, — огрызнулся Штейн. — Нельзя же оставить за бортом ковчега абсолютное большинство населения только потому, что они не соответствуют нашим критериям!

Гадес пожал плечами.

— А почему?

Штейн выглядел шокированным.

— Как… почему? Потому что это бесчеловечно!

— Ну и что? — снова спросил Гадес. — Пусть даже бесчеловечно. Меня лично не пугает этот ярлык. Сейчас под термином «человечность» столько дряни, что давно пора чистить. И ярлык, и человечность. В смысле человечество. Да все стесняются, стесняются! Страшатся, что в фашисты или еще куда запишут. А я вот не стесняюсь и говорю то, о чем вы иногда и сами думаете, выключив свет и накрывшись с головой одеялом.

Вообще-то прав, мелькнуло у меня. Я тоже думаю так, а вот вслух, пожалуй, не скажу. То ли трус, то ли у меня какая-то блокировка в мозгах.

Когда я вернулся из туалета, они все еще топтались на том же месте, Штейну все не удавалось высвободить пуговицу из цепких пальцев Гадеса, а с ними еще и Макгрегор, что внимательно слушает Гадеса.

— Птица, — вещал тот, — при виде лисы или охотника делает вид, что у нее перебито крыло. Она начинает подпрыгивать и убегать между кустами, уводя погоню. А потом, когда заведет достаточно далеко, взлетает и, сделав круг, возвращается к своим затаившимся птенцам. Они все это время сидели тихо, не шевелясь, так мама сказала. Не впали в панику, что остались одни, верят: мама не бросит. Некая морально-этическая установка на уровне инстинкта.

Штейн буркнул подозрительно:

— Это ты к чему?

— А не являются ли и наши нравственные заповеди инстинктом?

Штейн запротестовал:

— Ну ты скажешь!.. Инстинкт — это врожденное!

Макгрегор подсказал педантично со стороны:

— Есть инстинкты, приобретаемые в процессе жизни.

— Это называется обучением!

— Которое путем долгих повторений закрепляется на уровне инстинкта. Не спорь, почитай школьный учебник по биологии.

Гадес сказал замученно:

— Когда читать? Скорее бы стать сингуляром. Сразу все знания в башку — фьють! И все мои. Все знаю, все умею.

— А я бы не стал, — заметил Штейн. Видя недоумевающие взгляды, пояснил: — Люблю учиться. Все сперва пропустил бы через себя, все-таки процесс обучения тоже ускорится в тысячи раз. А на автомате я закачаю в башку разве что все энциклопедии, справочники, атласы… Насчет инстинкта можно и мне копеечку? А как же насчет того, что появлялся некий мудрец и добавлял некую заповедь? К примеру, Ной создал три или четыре заповеди, не помню, Моисей лет через тысячу добавил еще семь или десять…

— Иисус еще что-то добавил, — сказал Гадес обрадованно, тут же поправил сам себя: — Только его заповеди не работают вроде. Или я не помню ничего, кроме подставь левую щеку или возлюби врага своего…

Штейн кивнул, произнес голосом телеведущего:

— Хороший вопрос. А почему появление Моисея не рассматривать как появление у человечества нового инстинкта? Человечество растет, мужает, развивается — пришла пора усложнить нервную систему.

Макгрегор слушал хмуро, склонив голову, наконец прервал их интеллектуальную игру неприятным голосом:

— Я все понимаю, повыпендриваться хочется, но какое отношение этот ваш Моше имеет к сингулярности?

Все на минутку умолкли, в самом деле, какое, Гадес нашелся первым:

— Переходя в сингулярность: брать или не брать с собой инстинкты? Как ни крути, но инстинктам мы обязаны всем. Даже наш разум, благодаря которому подходим к сингулярности, — это всего лишь усложнившийся инстинкт!

— Брать, — сказал Макгрегор, не раздумывая.

— Ни за что, — возразил Штейн так же решительно.

Они посмотрели на меня, я пискнул неуверенно:

— Может быть… придумать свои инстинкты?

— Как это?

— Ну, раз уж сможем одни черты личности усиливать, другие убирать вовсе… то, может быть, инстинкты тоже не выбрасывать, а переписать заново?

Макгрегор вздохнул:

— Снова на полной скорости врываемся в неизведанное…

Я ощутил, что с чипом-коммуникатором посматриваю по сторонам, словно корабль пустыни, величаво плывущий между барханами, а внизу суетится всякая мелочь вроде ящериц и кузнечиков. Всего-то на постоянной связи с инетом, а какое преимущество над теми, кому сперва нужно приехать домой или в офис, включить комп, войти в браузер, затем в поисковик!

Слабая аналогия, когда человек с мобильником в кармане чувствует преимущество над теми, у кого его нет. Это не мания величия, что я, мол, сверхчеловек, а все остальные — дураки набитые. Я в самом деле сверхчеловек!

Волосы поднимаются дыбом, когда пытаюсь вообразить себе, что такое сингулярность, если даже простейший чип, всего лишь позволяющий по беспроводному подсоединяться к компу, уже невероятно изменил мою жизнь!

По слухам, наконец-то нечеловеческими усилиями сумел заставить проснуться чип и Данциг. Теперь он отбыл в свою загородную резиденцию, наслаждаясь новоприобретенным могуществом и ожидая следующего технологического шажка.

Кронберг, явно наслаждаясь возможностью включать и выключать комп мысленным импульсом, встретил после обеда меня в большом зале.

— Ну как вам?

— В диком восторге, — заверил я.

В сторонке остановился Макгрегор, взгляд несколько отрешенный, явно мысленно отдает приказы своим подчиненным, потом просветлел лицом и подошел к нам.

— Ну что, — сказал он с веселым торжеством, — принимаем нашего Юджина в узкий круг сингомэйкеров?

Кронберг кивнул, холодные глаза потеплели.

— Он уже в нем. По самые уши.

Мозг мой работает с бешеной скоростью, как колеса гоночного авто Шумахера на финишной прямой, но ничего не пришло в голову, только промямлил:

— Название красивое… А что это?

Кронберг усмехнулся.

— Вы как будто не знаете о сингулярности.

Я сказал осторожно:

— Знаю, но стараюсь не думать о таких ужасах. Скорость научно-технического прогресса станет настолько стремительной, что человек не будет понимать, что происходит. Во всяком случае, именно так я понял то немногое, что когда-то попалось на глаза.

Макгрегор усмехнулся, а Кронберг сказал неожиданно мягко:

— Все равно, несмотря на ваше демонстративное невежество, мне нравится ваша реакция.

— Чем?

— Вас ужасает именно то, что человек не будет понимать, что происходит. Для ученого это невыносимо, верно?

Я пожал плечами.

— Можно сказать и так. Но я понял, понял. Сегодня же соберу все материалы, что найду, прочту. Постараюсь понять.

— Только не вводите в поиск слово «сингомэйкеры», — предупредил Макгрегор.

— Почему?

— Это словцо из нашего узкого круга. И не хотелось бы, чтобы вышло за пределы.

Кронберг кивнул:

— Подтверждаю. Ничего страшного, конечно, не произойдет, но… лучше пусть это останется словцом нашей организации.

— Понял, — ответил я. — Пошел читать про сингулярность.

Узкий специалист подобен флюсу, сказал в свое время Прутков. Это во времена Ломоносова или да Винчи один человек мог объять все науки, да еще заниматься литературным творчеством и писать картины. Я читал про сингулярность и краснел, вспоминая, каким дураком выглядел перед Кронбергом и его компаньонами.

За то время, как я поступил в вуз и перестал бесцельно шарить по инету, собирая все интересное, в науку вломились такие понятия, как нанотехнологии и биоинжиниринг, с ними связаны основные надежды человечества. Теперь понимаю, почему организация так стремится поскорее подвести человечество к сингулярности! Будут решены все основные задачи: люди получат все-все, что желают, а еще биотехнологии обещают не только вылечить от всех болезней, но вообще сделать вечно молодыми и даже… бессмертными!

Я читал и читал, голова кружилась от перспектив. Все бунты и протесты от чувства неудовлетворенности, однако нанотехнологии обещают удовлетворить абсолютно все пожелания. Человек наконец-то сможет быть счастлив, наконец-то полностью освободится от работы, от любой работы, и сможет всю жизнь проводить в развлечениях и поисках все новых удовольствий!

Правда, пару раз всплыло тревожное чувство, что я нечто важное упустил, но ликующая радость накрыла мощной волной и затопила слабые искорки: я тоже приближаю человечество к этой сингулярности!.. Если бы не наша организация, человечество еще оставалось бы в Средневековье, а если бы не мои усилия, мы пришли бы к сингулярности на пару лет позже. Ну ладно, пусть даже на пару дней, для кого-то и часы важны: каждый день умирают такие люди, о смерти которых жалеешь и кого точно хотел бы оставить в числе вечно живых.

Для абсолютного большинства людей будущее выглядит таким же, как настоящее, ну разве что машины лучше, а морды шырше.

Выше рангом люди, которые понимают, что придет виртуальная реальность, жизнь продлится до видового предела, а это вроде бы сто двадцать лет, автомобили перейдут на водородное топливо, компьютеры будут везде и всюду — крохотные, но сверхмощные, стволовыми клетками будут лечить все и вся. Это уровень современных футурологов, специалистов по прогнозам, хороших программистов и любителей следить за новостями науки и техники.

Конечно, космос тоже будет осваиваться. Так же, как сейчас осваиваются Луна и Марс, так же будут осваивать Юпитер, Сатурн и более отдаленные планеты.

Очень немногие могут спокойно говорить и думать о третьем уровне, где бессмертие, искусственный интеллект, сеттлеретика, киборгизация человеческого тела, космические путешествия уже не между планетами, а прыжки между звездами, перестройка Галактики.

Но есть и четвертый уровень, о нем с содроганием, но все же говорят единицы то ли очень продвинутых, то ли в самом деле готовых к таким потрясениям, когда, по сути, на планете уже не останется человека, а будет нечто иное, что уклончиво называют постчеловеком.

Изменения будут идти даже не по экспоненте, а по «ускоряющемуся ускорению», из технологий главной будет сингулярность, сознание бывшего человека будет перестроено полностью, так что человеческого не останется абсолютно ничего, отдельные разумы сольются в Единый разум…

Я чувствовал дрожь в теле, голова начала кружиться, поспешно встал и пошел по комнате, топая и прислушиваясь к ощущениям под подошвами. Не помогло, с силой ударил кулаком в стену, рассадив кожу на костяшках. Боль отрезвила, переключила внимание, я пососал рассеченное место, как зализывающая рану собака, оглянулся на экран.

По игривому голубому полотну прыгают смайлики. Когда-то я принял их появление с восторгом, а сейчас с тревогой понимаю, что эта веселая херня на самом деле грозный предвестник полного отказа от букв и перехода на импы. Уже сейчас пацаны, отправляя эсэмэски, пользуются смайликами и разными значками чаще, чем словами.

Я вспоминал слова Гадеса, он собирался голосовать против сокращения численности человечества, но сейчас я с ужасом понимаю, что гуманностью здесь и не пахнет. Просто, по его скрупулезным подсчетам, человечество успеет приблизиться к сингулярности в приемлемые сроки с грузом в сто миллионов безнадежно больных, триста миллионов наркоманов, четыреста миллионов откровенных бездельников, несмотря на забастовки, демонстрации протеста, мелкие конфликты на почве религиозной, расовой, национальной или принадлежности к другим футбольным клубам.

А там с ними пусть разбирается то здоровое, но тупое быдло, что не удостоилось счастья быть взятыми на борт Ноева ковчега.

Кронберг поднял голову, недовольный взгляд смягчился, сказал почти ласково:

— Садитесь, Юджин. Я вижу, вас что-то тревожит?

— Честно говоря, — ответил я осторожно, — осталась одна заноза.

— Выкладывайте. Возможно, совместными усилиями выдернем быстрее.

Я вздохнул.

— Вы как-то говорили, что с последним апом я узнаю все тайны. Я в самом деле узнал невероятно много. Это просто потрясающе. Но осталась…

— Заноза, вы сказали.

— Да-да, простите, что-то меня колбасит! Сам не понимаю, что я сейчас чувствую и на какой я стороне забора. Чаще я готов попросту уничтожить всю эту тупую массу, что только жрет и срет, но иногда чувствую, что это как-то вроде бы и в чем-то нехорошо… словно общечеловек какой сраный!

Он слушал серьезно, хотя я натужно старался то схохмить, то ерничать, показывая, что все это вроде бы и не совсем серьезно, это я так, дурью маюсь, сам понимаю…

— Это хорошие сомнения, — произнес он сочувствующе. — Я удивился бы, если бы вы повели себя не так… ну, не по-человечески! При всем своем гневе на дураков и лодырей у кого из нас рука поднимется причинить им зло? Мало ли что говорим со зла… И вообще, почему вы решили, что мы старое человечество именно уничтожим? Не забывайте, еще за три шага до сингулярности люди будут избавлены от болезней! Все люди, заметьте. И от всех болезней. Ну разве что некие религиозные секты откажутся. За два шага — дадим всем возможность менять в известных пределах форму тела. Пусть мальчишки становятся Шварценеггерами или Тони Бэнгами, а девочки — Анями Межелайтис. За шаг до сингулярности все желающие обретут бессмертие… правда, в тех телах, которые у них есть, но вы же понимаете, что простые люди другого и не захотят!

Я слушал, кивал, но когда он умолк, выложив такие козыри, я сказал жалким голосом:

— Я все понимаю. И со всем согласен! Человечество иного не заслуживает, и так ему даем очень много.

— Так в чем же проблема?

Мой голос дрогнул:

— У меня есть люди, которые не относятся к человечеству. Это моя мама, моя бабушка, пара друзей… Несколько девушек. И хотя я такой хреновый сын, что даже с любимой бабушкой почти не вижусь, а с родителями так вообще расстался однажды, после… словом, предпочитаем не видеться, но все же я хочу, чтобы у них было все хорошо…

Я сбился и умолк, сейчас сам увидел, что выгляжу глупо. Мои родители, моя любимая бабушка — обретут бессмертие, а бабушка наверняка захочет вернуть себе молодость, она была очень красивой и грациозной, танцевала в пермском балете. Все люди и так будут счастливы с такими подарками…

Кронберг смотрел так, словно видит насквозь, голос его стал удивительно мягким.

— Юджин, я вас прекрасно понимаю. Думаете, у меня нет родителей? Правда, они умерли, хотя я делал все, чтобы продлить им жизнь, но они есть, потому что я крионировал обоих. Да-да, в ожидании сингулярности, когда смогу возродить. Увы, взять с собой в сингулярность не могу, слишком консервативны и не примут тот мир, но обеспечу счастливую жизнь в этом, где останутся все.

Я пробормотал ошалело:

— Простите, я не догадывался… о таком повороте.

Он кивнул.

— Поверьте, у всех у нас есть близкие, которые «не относятся к человечеству». И для которых мы приготовим что-то особенное. Все они для нас дороги, и всем им жаждем что-то дать свыше того, что получат… остальные. Я еще не знаю, что для них сделаем… Возможно, скопируем по атому всю планету и запустим на эту же орбиту с той стороны Солнца, а всех наших сделаем королями, императорами, султанами… Для сингуляров такое сделать — раз плюнуть. Нас самих такие игрушки не заинтересуют, мы ринемся в невероятный и жуткий мир и… боюсь, даже не станем возвращаться, чтобы посмотреть, как тут наши близкие. Потому в наших планах сразу же дать им все-все и побольше. Это на случай, если в нас не останется ничего человеческого. Даже любви.

Я прошептал:

— Надеюсь, любовь останется.

Он ответил серьезно и несколько печально:

— Гусеница тоже надеется стать большой, как дерево, и толстой, как гора. Но между нею и бабочкой намного больше общего, чем между человеком и сингуляром.

— Н-ну, да…

— Для вас, Юджин, будет большим сюрпризом узнать, что Макгрегор, помимо всего прочего, лично занимается проблемой оживления наших предков. Нет-нет, само оживление не будет проблемой, но трудности ожидаются с адаптацией… Не хотелось бы, чтобы, скажем, Декарт испытал психологический шок, оказавшись в двадцать первом веке! Тем более Архимед или Аристотель. Вот Макгрегор и прорабатывает разные сценарии. Мы ведь сможем, как вы понимаете, для каждого создать свой мир. К примеру, собрать по атому всю Землю времен войны Рима с Сиракузами, наделить Архимеда бессмертием и… пусть он идет по векам, пока не доберется до двадцать первого!

— А потом? — спросил я осторожно.

Он ухмыльнулся.

— Почему-то мне кажется, что у Архимеда, Ньютона или Паскаля больше шансов войти в сингулярность, чем у нынешних фанатов футбола.

Я сказал ошеломленно:

— Господи, я о таких дальних перспективах даже не думал!

Он сказал невесело:

— Дорогой Юджин, сил у вас на целый полк, но и они, увы, исчерпаемы. И мозг у вас великолепный, однако… как бы вам это сказать помягче… у нас собраны лучшие умы планеты, так вот все чаще эти умы жалуются на сверхсложность задач. Такую сложность, перед которой мозг пасует. Все интенсивные и экстенсивные методы практически исчерпаны.

Он замолчал, я ответил осторожно:

— Да, я об этом слышал.

— Так вот, а расширение возможностей как раз и позволит решать эти сверхсложные так же просто, как будто это дважды два. Многое можно будет сделать легче и проще, если наш мозг начнет работать хотя бы в сотню раз быстрее, а специалисты обещают убыстрение в миллиарды раз! Потому наша цель — достичь сингулярности. Просто достичь.

Я помолчал, обдумывая, случайно ли он сказал, «наша цель — достичь сингулярности», а не «…довести человечество до сингулярности», но обругал себя за постоянную подозрительность, это уже патология, все мы, говоря «мы», обычно имеем в виду человечество.

Глава 16

Казалось бы, в мозг вживлен всего лишь простейший коммуникатор, улавливает радиоволны и перекодирует для восприятия сознанием, но как упростилась жизнь и усилилась работоспособность!

А сейчас идет изнурительная гонка за уменьшение размеров универсальных чипов. Совсем недавно персональный компьютер занимал несколько этажей просторного и хорошо охраняемого здания, потом удалось этот комп уменьшить настолько, что стал занимать всего лишь один зал, затем очередная победа: компьютер при той же вычислительной мощности поместился в одном-единственном шкафу. Сейчас любой чайник, кофеварка или кухонная плита, не говоря уже о мобильниках или фотоаппаратах, снабжены чипами в миллион раз мощнее. Я помню ликование, когда технология с микронного перешла на миллимикронный, а затем и к нанопроцессам, и хотя еще правильнее было бы писать о миллимикронном, но уже гордо писали: «Сделано по 160-нанотехнологии».

Затем шел довольно быстрый, если со стороны, переход на 140, 120, 100, на 90, на 80… Все это давалось с невероятным трудом и чудовищными усилиями ученых всего мира, работающих в тесной связке с самыми блестящими изобретателями и конструкторами.

Сейчас у нас в домах компьютеры, созданные по 30-му нанопроцессу, в недрах компании разрабатывают для массового выпуска чипы, созданные по 20-му, в лабораториях тех же компаний создают первые образцы по 10-му, а в научно-исследовательских институтах ищут решения, как построить архитектуру 5-го, а то и 3-го…

Ученые-теоретики заверяют, что, несмотря на невероятные технические сложности, вскоре удастся создать прототип чипа по 1-му процессу. А это уже тот уровень, когда можно вживлять человеку, не опасаясь капсулирования или отторжения. И хотя на пути к достижению лежат пока непреодолимые технические трудности, но можно предположить, что все же будут созданы в обозримом будущем…

Месяц назад Макгрегор сообщил, что первые образцы чипов энтузиасты уже пробовали имплантировать под кожу и даже в мозг, но пока результаты нулевые. Даже 10-е не получится соединить с нитями нервов: слишком грубы и несовершенны. Есть шанс у 8-х, но только шанс, да и то размеры будут великоваты, а пропускная мощь ненамного выше той, что у нервной ткани. Их можно будет имплантировать парализованным в результате инсульта. В этом случае чипы возьмут на себя функции связи между уцелевшими отделами мозга, так что парализованные снова могут вернуть себе контроль над телом.

Кронберг кивал, но лицо оставалось нерадостным.

— Да хрен с ними, паралитиками, — сказал он раздраженно. — Меня интересуют чипы, начиная с 5-го!

Штейн наклонился ко мне и тихонько шепнул, просвещая невежду:

— Пропускная мощь тех чипов обещана в миллиард раз выше, чем у наших нервов.

Я спросил тихонько:

— А что это значит?

— Это значит, что мыслить будете в миллиард раз быстрее, — шепнул он еще тише. — Умнее, конечно, не станете, это фигушки, но все-таки решать задачи сможете в миллиард раз быстрее.

— Ого, — вырвалось у меня. — Это же такой рывок, что даже не знаю, с чем сравнить…

В это время Кронберг, заметив, как мы переговариваемся, повысил голос:

— Макгрегор, эти чипы все еще опасны. Я имею в виду, десятые. Слишком велик риск отторжения, кровоизлияния, механических поломок. Не спеши и не пренебрегай диетой.

Макгрегор умолк, я видел, как помрачнели Штейн и Гадес. По слухам, у них тоже нелады с онкологией. Медицинская мудрость гласит, что все люди на земле умерли бы от рака, если бы не умирали раньше от других болезней или от старости. Рак был малозаметен в прошлые века с продолжительностью жизни людей в тридцать лет, а сейчас он выходит на первые места.

— Да, — пробормотал Штейн, — вообще-то дело даже не в размерах… Главная беда, мозг и чип друг друга в упор не видят! А так можно бы и в рюкзаке за спиной носить.

Гадес замотал головой.

— Ну уж нет! Я хочу, чтобы все и сразу.

— Мало ли что ты хочешь, — отрезал Штейн хмуро. — Для нас главное, чтобы первыми были мы. Ты знаешь почему.

Я, как еще несколько человек, имен не знаю, как и сколько их, считаюсь кандидатом в члены Высшего Совета. Высший Совет, насколько улавливаю по слухам, — это двенадцать человек с равными правами и возможностями. Уж не знаю, как принимают решения в спорных случаях, но, видимо, очень опасно ставить во главе Совета одного человека даже с минимальным преимуществом во власти.

Сегодня Кронберг пришел, сильно прихрамывая, перенес какую-то операцию на позвонках, а это отразилось на правой ноге, но глаза лихорадочно блестят, на щеках болезненный румянец, такое я нередко видел у многих членов Высшего Совета, когда перебирают с допингами.

— Юджин, — велел он, — загляните ко мне.

— Слушаюсь, шеф!

Через пять минут я входил в его кабинет. Кронберг кивнул в сторону экрана, я сразу же открыл нужный файл и раскрыл его на всю стену. Вообще-то можно перебрасывать файлы, как и переговариваться, не выходя из кабинетов, блютуз позволяет общаться «мысленно», хотя это не совсем передача мысли в строгом понимании слова, но все мы предпочитаем еще и визуальный контакт с говорящим.

Да и не стоит пока раскрываться перед служащими низшего звена. То, чем мы владеем, является мощным оружием, и нельзя его выпускать в мир, не придумав защиты. А мы еще не придумали.

Кронберг внимательно следил за раскрывающимися данными, я давал пояснения как в диапазоне радиосигналов, именно это простой народ будет называть передачей мысли, так и вербально. И даже поводил передними конечностями, что вроде того, как читающий шевелит губами.

— Быстро, — сказал он наконец с облегчением, — а то уж слишком серьезный там созрел нарыв…

— Восток — дело тонкое, — ответил я скромно. — Но, к счастью, там уважают силу. Так что никаких протестов, заметили?

— Заметил, — сказал он. — Главное, не так уж много и погибло. Зато какой результат! Отличная работа, Юджин. Правду говорили, что вы при всей гуманитарности умеете действовать быстро и жестко, если того требует обстановка.

— Был выбор, — пояснил я, — погубить эти три с половиной тысячи сейчас или же три с половиной миллиона через две недели!..

Он недобро усмехнулся.

— Другой бы долго жевал сопли и рассуждал о неприкосновенности человеческой жизни, а в результате промедления погибли бы и три с половиной тысячи, и три миллиона!.. Вы молодец, это не комплимент. Вы становитесь настоящим сингомэйкером.

— Спасибо, — ответил я польщенно. — Знаете, я долго думал над этой проблемой, вспоминая ваш со мной разговор…

— И что интересного надумали?

Я развел руками.

— Разве сейчас тот, кто упорно и настойчиво учится, а потом много работает, постоянно повышая квалификацию, не зарабатывает больше бездельника, что в школе прогуливал уроки, потом был активным футбольным фанатом, а все свободное время просиживает перед телевизором с банкой пива в руке? Что-то бездельнику и сейчас не дают неограниченный кредит в банке, не открывают перед ним двери в элитные клубы, не приглашают на презентацию нового авиашоу, открытие газопровода или встречу английской королевы!

Кронберг усмехнулся, произнес поощрительно:

— Так-так…

— Глупо и безнравственно, — продолжал я приободренно, — рассчитывать, что при достижении сингулярности это нормальное положение вещей, сложившееся в любом обществе совсем не зря, вдруг изменится! Здесь нет никакой дискриминации или ущемления чьих-то прав. Все правильно: первыми вступаем в сингулярность мы, члены организации, а уже потом будем смотреть, кому приоткрыть дверцу, а кого и оставить в прежнем и, надо сказать честно, довольно уютном мире.

Кронберг внимательно слушал, я все время чувствовал на себе его острый взгляд, высвечивающий во мне все закоулочки.

Когда я умолк и застыл в ожидании приговора, он еще помолчал, со вздохом нажал кнопку на столе. Я услышал, как по-военному четко прозвучал голос:

— Слушаю, шеф.

— Изменение в заказе, — произнес Кронберг.

— Слушаю!

— Набирайте не шесть годных, — сказал он, — а семь.

Ответ прозвучал несколько озадаченный:

— Да, шеф, но… это задержит еще на месяц! Даже лабораторные образцы почти все идут в брак.

— И все же, — повторил Кронберг, — доставите сюда, когда наберете годных семь. Даже если на это уйдет еще пять миллиардов долларов.

— Слушаюсь, шеф!

Кронберг снова нажал кнопку, я ее не видел, но по характерному движению руки понять можно многое, я застыл чуть ли не по стойке «смирно», сердце колотится, то ли сейчас тайком расстреляют и закопают, то ли похлопают по плечу и скажут: иди в подвал, работай. Но теперь оттуда не выпустят, раз уж все тайны узнал…

А насчет седьмого чипа страшусь даже строить догадки.

Этот день никогда не забуду: я докладывал Кронбергу о мерах по сдерживанию инфляции в странах Европы, когда у него на запястье звякнул мобильник. Поморщившись, он поднес руку к уху. Я видел, как меняется его лицо, буквально начинает светиться изнутри радостью.

— Прибыли?.. Сколько годных?

Я уловил в его обычно бесстрастном голосе сильнейшее напряжение. Выслушав, он непроизвольно кивнул, словно собеседник его видит, а может, и видит, сказал чуть теплее:

— Хорошо, хорошо… а Данциг?

Я сидел смирно, даже не шевелился, чтобы не отвлекать, а Кронберг, дослушав, опустил руку и сказал взволнованно:

— Юджин, пойдемте. Ради этого момента я жил…

Перед входом в здание стоит очень непростой автомобиль, на таких инкассаторы возят мешки с деньгами, из распахнутых настежь дверей трое мужчин вытаскивают ящики. Я с изумлением узнал Макгрегора, Штейна и Гадеса, а помогал им охранник. Лицо его оставалось бесстрастным, но в глазах я увидел сильнейшее удивление.

Из кабины медленно вылез очень старый человек, лицо показалось знакомым, но сколько я ни перебирал мысленно портреты великих ученых, не признал. Он перевел дыхание, охранник по кивку Кронберга подбежал к нему и, почтительно поддерживая под руку, повел в здание.

Ящики занесли, машина развернулась и ушла, я послушно шел за Кронбергом. Он потер руки.

— Сейчас Гордон переведет дух и… приступим!

— К чему? — вякнул я осторожно.

— В ящиках — «багровые».

— Ага, — сказал я, — ну так бы и сказали…

Он нервно дернул щекой.

— Не сердитесь, я тоже на взводе. Это сверхзасекреченные чипы по двухнанометровой технологии. Да-да, те самые…

Я не поверил:

— И все годные?

Он поморщился.

— Из первой партии, там была тысяча, отобрали семь. Вообще-то годных было вроде бы восемь, но один я велел уничтожить.

— Из суеверия? — сострил я.

Он дернул щекой.

— Во избежание. Нас все-таки семеро.

Голос его дрожал, он все время то поводил плечами, то потирал ладони.

Через полчаса в его кабинете собрались члены Высшего Совета. Не все, конечно, а то ли рискнувшие принять участие в эксперименте, то ли вообще способные передвигаться.

Трое пришли с палочками, одного вообще ввели под руки двое помощников. На меня посматривали с интересом, я чувствовал, что переговариваются мысленно, перемывают мне кости. Не все, конечно, таких пятеро, семерым так и не удалось заставить работать коммуникаторы.

Кронберг сказал коротко:

— Представляю вам, господа, самого молодого члена из числа допущенных к классу А-нуль. Как вы уже знаете, он в последний момент сумел преодолеть… последний барьер, простите за тавтологию. Потому он здесь. Теперь еще раз о чипе. Создатели уверяют, что он способен ускорить мышление в миллиард раз… Насколько это соответствует действительности, мы и проверим сегодня. Вы все понимаете, человек с таким чипом сразу же приобретет неслыханные преимущества. Скажем, при желании легко станет властелином мира…

Один из старейших сказал с упреком:

— Эдуард!

Кронберг горько усмехнулся.

— Мы все проверенные и перепроверенные, верно. Но кто знает, что случится в психике, когда ощутишь всемогущество… Потому у этого чипа есть дополнительная особенность.

Он замолчал, на меня повеяло холодом, но я, как и все, не мигая смотрел жадно и ловил каждое слово. Кронберг вздохнул и сказал буднично:

— Ничего, собственно, нового, вы и так живете под постоянным наблюдением. Привыкли же?

Старец проскрипел желчным голосом:

— Эдуард, а кто за нами сможет уследить? Если у нас скорость мышления возрастет в миллиард раз?

— Мы сами и уследим, — сообщил Кронберг. — При всей индивидуальности каждого мысли и чувства будут доступны остальным. И отключить такое невозможно. Потому, если кто-то захочет стать властелином мира, остальные узнают об этом в ту же секунду. Точнее, в ту же миллиардную долю секунды.

Все ежились, переглядывались. Я тоже на миг ощутил неприятное чувство, но быстро отогнал как атавистическое. Мы и так знаем, что Штейн — гей, Гадес предпочитает трахать животных, а Кронберг — кататься на коньках. Еще Макгрегор собирает марки, деяние, на мой взгляд, куда более порицаемое, чем трахать животных или предлагать им для траханья себя. Кто-то из членов Совета так и вообще коллекционирует книги или подглядывает в подзорную трубу за соседями в доме напротив. Все наши тайны — ерунда, а идеями и мыслями и так делимся. Потому ничего страшного, хотя на первых порах будет несколько неуютно. Это еще не общий мозг, но слишком близко.

Один из отцов организации поинтересовался:

— А если в самом чипе сбой? Скажем, оборвется связь?

— Все предусмотрено, — ответил Кронберг. — Такой человек в ту же миллиардную долю секунды лишается доступа не только в инет, но и к любым источникам информации, силовым установкам, передающим станциям, спутникам и так далее, и так далее. И обязан оставаться на месте, пока не прибудет бригада специалистов.

— А где она будет?

— За соседней дверью.

Данциг поинтересовался:

— Врачи… они в какой мере посвящены?

— Частично, — объяснил Кронберг. — Они должны хорошо сделать свое дело. Соединить чип с мозгом.

Данциг покачал головой.

— Я не о том. Предусмотрены гарантии, что врачи поставят чипы именно нам, а не себе?

Кронберг усмехнулся.

— Разумеется. За их руками будут следить с установленных камер очень внимательно. Еще вопросы есть?

Данциг вздохнул.

— Много. Но все они… чтоб оттянуть неприятный момент.

Кронберг посмотрел на остальных, старцы медленно кивали, а Данциг слабо улыбнулся.

— Ладно, не тяни… Кто знает, сколько мне осталось.

Кресла показались странноватыми: смесь супернавороченных электроник и стальные захваты по бокам, словно это кресла для пыток.

Кронберг сказал с извиняющейся улыбкой:

— Пуганая ворона куста боится… Потом посмеемся нашим дурацким страхам, но сейчас на всякий случай лучше сто раз перестраховаться. Как вы догадываетесь, всем чипы имплантируют одновременно. Сперва мы все должны установить общую связь и убедиться, что все работает. И что ни на кого не подействовало… гм… в нехорошую сторону.

Данциг сказал с укором:

— Эдуард, ты уж слишком. Как будто не знаешь всех нас как облупленных. И мы все друг друга знаем не первый год.

Кронберг развел руками.

— Я ж говорю, лучше потом посмеемся над нашими страхами. Но сейчас ни один не сможет подняться из кресла, если на то не будет воли всех остальных членов команды. Да-да, все семеро должны сперва убедиться, что все в порядке, связь работает, и только тогда одновременно можем разомкнуть захваты.

Данциг нахмурился.

— Погоди-погоди. А если что-то пойдет не так… Ну, если осуществится твоя вечная паранойя насчет идиота, что возжелает захватить мир, то… какие меры ты предусмотрел, гад?

Кронберг слегка помрачнел.

— Не хотелось бы об этом даже говорить…

— Да говори, здесь все свои. Если что не так, мы тебя тут и задушим.

Кронберг ответил серьезно:

— Если заподозрим, что кто-то повел себя неадекватно, такой человек погибнет мгновенно. Все предусмотрено. Игла с ядом, электричество и прочие штуки. Это в самом деле кресло смерти! На карте слишком многое, рисковать не имеем права.

Старец, что сидел рядом с Данцигом и слушал молча, махнул рукой.

— Давайте начинать. Эдуард верно сказал, лучше потом посмеемся над своими страхами, чем сейчас не примем меры.

Операционная напомнила мне «карусельку» или «ромашку», когда на подобные листки укладывают пациентов, всем одновременно вводят наркоз, а затем поворачивают ее, чтобы не хирург подходил к оперируемому, а того подвозило к его рабочему месту.

Так делают, когда операция разбита на десяток составляющих, и каждый из специалистов быстро делает свое, после чего «каруселька» переносит пациентов к следующему аппарату. Так массово исправляют зрение, пропуская за рабочую смену по двести-триста человек, оперируют что-то на позвоночнике и даже вставляют и меняют силиконовые имплантаты.

Меня зачем-то переодели, голову снова выбрили. На ложе велели лечь боком, чип имплантируют с левой стороны над ухом, снова придется удалить кусочек кости, но не волнуйтесь, все под наркозом, безболезненно…

Ага, подумал я мрачно, знаю ваше «безболезненно», и… отключился. Только и успел ощутить, что руки и ноги мои, как и голову, захватывают безжалостные стальные клещи.

Мне казалось, что прошла одна секунда небытия, я уже ощущал, что я жив и мыслю, а перед глазами… нет, это не перед глазами, но я смутно полуувидел-полуощутил странную волнообразную структуру, скорее угадал, чем узнал расположение файлов на моем харде. Странно, я привык к древовидной структуре, а здесь как будто в трехмерной проекции…

Вот еще три, это флешки, я их ношу по карманам, как в старину носили портсигары, футляры с очками и авторучки. А вот еще и еще, странные, пульсирующие, с быстро меняющимися параметрами… Не может быть, это же «багровые чипы», что вмонтированы в черепа моих коллег! Значит, я уже установил с ними связь, чипы работают, но их хозяева еще не очнулись от наркоза.

Замерев, я всматривался, вчувствовался, и через несколько долгих минут из тьмы начала проступать странная картина операционного зала. «Ромашка», на которой семь распростертых фигур, застывшие люди в синих хирургических халатах. Всех почему-то вижу с разных сторон, это просто дико. Возле моего беспомощного тела человек с профессорской бородкой замер в странной позе: с вытянутой в сторону стола рукой, а в трех сантиметрах от руки в воздухе висит прозрачная капля раствора.

Я попытался повернуться на ложе, не сумел, даже глазные яблоки не могу повернуть, странное чувство, в то время как мозг работает быстро и четко. Прозрачная капля все еще в воздухе, на том же месте, но это значит…

…это значит, мозг в самом деле заработал со скоростью в миллиард раз быстрее, чем раньше! Глазные яблоки мои повернутся через миллиард моих нынешних секунд, а это значит, через три с лишним года я смогу чуть скосить глаза, а капля раствора шлепнется на стол.

Все эти три с лишним года мне не потребуется ни пить, ни есть. Даже дышать не обязательно, много ли за секунду надышишь, зато мыслить могу не только в ускоренном режиме, но, как сейчас понимаю, и в усиленном.

Вижу все так странно потому, что глаза мои все еще закрыты, видеонаблюдение работает, могу разом видеть всех-всех в гигантском здании, могу…

Почти бездумно я подключился по беспроводке к инету, через две секунды — свои секунды! — вошел в хранилища данных. Странное ощущение, когда вижу, как происходит соединение, как совершается поиск, как срабатывают алгоритмы, в которых теперь видно, где нужно внести изменения… Господи, как много мусора, как много лишних операций, что за дикость, какой дикарь писал эти программы! Впрочем, писали люди, а я теперь уже не совсем человек…

Нужные мне материалы я искал, перелопачивая массивы данных, одновременно подправлял проги. Сперва просто почистил, укоротил связи, убрал лишние и просто дублирующие цепи, все это время растет ошеломляющая радость, дикое ликование, что вижу, воочию вижу, как все это работает! Никто в мире не может сказать, что такое электричество, а я могу! Самое главное — понимаю все даже не через знание, а просто вижу, как человек эпохи Древнего Рима понял бы работу механических часов любой сложности, просто наблюдая, как под воздействием туго накрученной пружины раскручиваются колесики, толкают другие, те третьи, а третьи поворачивают стрелки…

И, видя все это, я немедленно убрал лишнее, проложил новые линии и создал самое правильное программное обеспечение, затратив на это не больше двух своих минут.

Медленно-медленно, прилагая титанические усилия, но все равно расходуя на это часы и даже дни своей новой жизни, я разбирался в устройстве «багровых чипов», очень хитрая и сложная защита, но я смотрю не со стороны, а изнутри, потому снять заслоны и переподчинить их удалось сравнительно просто, хотя я и гуманитарий, который, по общему мнению, боится сложной техники.

Кронберг уже начал было приходить в себя, но я успел перехватить управление и через его «багровый чип» велел ему пока оставаться под наркозом.

Капля раствора наконец коснулась вытянутым краешком стола, а всей поверхностью ляжет на столешницу еще через полгода. Потом еще через три месяца моей нынешней жизни от нее вверх и в стороны начнут подниматься мелкие серебристые шарики.

Я подал мысленную команду, стальные захваты на моем теле получили команду и начали долгий процесс размыкания. Я поднимусь уже не член команды, кем был сто миллионов секунд тому, и даже не глава организации, кем стал только что. Кронберг слишком оптимистичен, полагая, что организация и дальше сможет управлять человеческим обществом на пути в сингулярный мир. С ростом технической мощи это делать все труднее. Сейчас я понимаю, что если управление будет в одних руках — выиграют все.

Через три секунды жизни «простых» стальные капканы щелкнули и раздвинулись. Я поднялся, за это бесконечно долгое время переподчинив себе все атомные станции всех стран и народов, ракетные установки, космические спутники, субмарины, заводы, банковскую деятельность, всю торговлю и все передвижения любых устройств, использующих электроэнергию хотя бы в качестве зажигания.

Еще через неделю своей жизни я сумел установить контроль над отдаленными курдскими племенами, а также над прочими, которые в джунглях пока что не знакомы даже с инетом, ну и что, под свой контроль ставить можно и без высоких технологий. Особенно если высокие технологии у одной из сторон все-таки есть.

Еще через пару дней я внезапно понял, почему бог одинок.

Через месяц своей новой жизни, что в прежней заняла бы доли секунды, я понял, как передвигаться по Вселенной быстрее света в миллиарды раз. Через два — сообразил, как остановить разбегание галактик, но еще не понял, нужно ли это мне.

Кронберг и все члены организации будут послушно выполнять мою волю, это на благо человечества. Сейчас мне, видимо, стоит также установить полный контроль над всем живым на планете, начиная от людей и заканчивая бактериями. Никто не будет знать, что всего лишь выполняет мою волю. И все будут счастливы и будут полагать, что у них полная свобода.

Дорога к сингулярности резко сократится. Я войду в нее первым. И… подумаю над тем, кого брать.

И вообще, брать ли кого-то еще.

Разве что нудистку. Хотя… зачем?

Content

Юрий Никитин
Сингомэйкеры

Предисловие

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть III

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16